Неправильный диверсант Забабашкин

Глава 1

Другого варианта нет

Первая книга тут: https://author.today/reader/329362/3009433

— Что скажете, товарищ лейтенант, — прошептал я на ухо лётчику, смотрящему в бинокль, — сумеете управлять самолётом этого типа?

— Думаю, да, — также шёпотом ответил тот.

— Хорошо, тогда уходим.

Я мотнул головой в сторону, приглашая членов разведгруппы ползти за мной, и первым направился вглубь леса. На этом разведка столь необходимого нам аэродрома была закончена.

Несколькими часами ранее, под непрерывной бомбёжкой и артиллерийским обстрелом, отступая из города Новска, который уже долгое время находился в полном окружении, наш сводный отряд понёс серьезные потери. Сумев укрыться от полного разгрома в лесу и имея в своих рядах большое количество раненых и контуженых бойцов, командиры отряда во главе с подполковником Селивановым приняли решение пробираться на восток, чтобы там найти удобное время и место и перейти линию фронта.

Однако мне удалось убедить командование, что на востоке нас будет ждать множество засад, которые немцы, без сомнения, уже организовали или организуют в самое ближайшее время. Мои доводы основывались на том, что Вермахт осуществлял очередное нападение на обороняемый нами город, словно бы обезумев от ярости. На триста обороняющих Новск красноармейцев немцы кинули не только воздушный флот с каким-то запредельным числом самолётов, но и не менее четырёх дивизий, а это под шестьдесят, семьдесят тысяч человек — считай, целая армия. И у этой бесчисленной банды грабителей и убийц приказ был однозначный — полностью уничтожить и город, и всех тех бойцов, что его удерживают.

И вызвано это безумное, неадекватное по численности и средствам огневого поражения наступление тем, что предыдущие попытки взять город оказались у противника неудачными. И, как следствие, фрицы в конечном итоге отправили на уничтожение города и гарнизона всё, что смогли, развернув часть войск от Ленинграда, тем самым остановив наступление на том участке фронта. Силы были настолько неравны, что исход битвы был предрешён безапелляционно. Новск вражеским железом был буквально стёрт с лица земли, но горстке красноармейцев всё же удалось уцелеть. Отступая в глубину леса вместе с выжившими защитниками, я случайно узнал о находящемся неподалёку аэродроме, после чего предложил не пробираться на восток, где, скорее всего, нас поджидала смерть, а захватить самолёт или даже самолёты и уже на них перелететь линию фронта.

Разумеется, моё предложение вызвало споры, потому что казалось безумием и авантюрой в чистом виде. Однако после обсуждения и размышлений пришли к выводу, что, вполне возможно, именно это и есть тот самый шанс, который нередко выпадает всего один раз в жизни.

И мой план был условно принят. Условно, потому что для окончательного решения по нему была необходима тщательная разведка. Для этого в срочном порядке была сформирована разведывательная группа, её командиром был назначен лейтенант государственной безопасности Воронцов. Кроме него в состав группы вошли два разведчика из разведроты Лосева, собственно я и красноармеец Садовский. Также в этот рейд с нами должен был идти лётчик — старший лейтенант Тамбов. Состав группы получился разношёрстный, но это неспроста. У каждого была своя заранее назначенная роль, как и положено в серьёзных ДРГ, ну так и положение у нас было серьёзнее некуда.

Так как основной ударной силой по уничтожению всего живого, что обитало на аэродроме, должен был быть я, ибо был снайпером, то моё однозначное участие в вылазке даже не обсуждалось. Моим помощником, заряжающим, носильщиком, телохранителем и ординарцем в одном лице был красноармеец Михаил Садовский. Значит, и его участие было утверждено автоматически.

Лейтенант госбезопасности Григорий Афанасьевич Воронцов давно уже стал моим куратором. С ним мы, можно сказать, сработались. К тому же он, участвуя в битвах плечом к плечу со мной, нередко помогал в роли заряжающего, когда из-за большого количества противников Садовский не справлялся с перезарядкой нескольких винтовок. Одним словом, чекист не просто был хорошим командиром, но и настоящим бойцом и соратником. Он и взял руководство группой на себя, тем более что командир разведки майор Лосев, который было порывался идти с нами, имел тяжёлое ранение. Майор, кстати, уже почти было умудрился продавить боевым опытом и авторитетом своё участие в мероприятии, но мгновенно сдулся под свинцово-тяжёлым взглядом Анны Ивановны Предигер. Суровый начмед лишь ткнула пальцем в наскоро собранную из лапника лежанку, и Лосев понуро побрёл соблюдать постельный режим.

Также в группу вошли два разведчика из группы Лосева. Эти отважные мужики уже не раз и не два доказали свой профессионализм, вскрывая вражеские позиции под Новском и Троекуровском. Они неоднократно прикрывали нашу снайперскую позицию, а, когда это было нужно, имитируя атаку по какому-нибудь направлению, отвлекали внимание противника на себя. В общем, эти ребята были закалёнными бойцами, и в их обязанности входило довести нас до места, помогая при надобности обеспечить сбор информации, прикрыть пути отхода и, разумеется, вывести нас обратно к основному отряду, когда разведывательная миссия будет закончена.

Последним членом команды с нами шёл бывший военнопленный лётчик. В плен он попал, когда его Ил-2 был сбит при штурмовке наступающих на Новгород немецких механизированных колонн. Прикрывающий колонну немецкий истребитель подобрался в хвост одной из первых моделей «бетонного самолёта», на то время бороздящих небо без хвостового пулемётчика, безнаказанно обгрыз машину из пушек и вынудил пилота выпрыгнуть с парашютом.

Собираясь на задание, мы, естественно, не знали, какие именно разведданные сумеем добыть, но мы точно знали одно — для того, чтобы улететь отсюда к своим, нам нужен самолёт. И не просто самолёт, а вместительный самолет, который смог бы принять на борт всех оставшихся в живых бойцов дивизии и медперсонал. И соответственно, чтобы этот самолёт (если мы его, конечно, сумеем захватить) смог подняться в небо, то нам необходим для этого пилот, умеющий такой машиной управлять. Среди военнопленных, которых мы освободили из строящегося неподалеку от Троекуровска лагеря, оказалось несколько лётчиков. К сожалению, при отступлении часть из них погибла. Сейчас в нашем отряде осталось только трое пилотов, из этих троих старший лейтенант Георгий Тамбов оказался тем, кому довелось летать на различных типах самолётов. Двое других в основном летали на истребителях. У Тамбова же был более богатый опыт. Как оказалось, ещё до войны старлей работал лётчиком-испытателем и за свою недолгую, но насыщенную карьеру успел полетать на различных моделях самолётов, в том числе на американских, французских, немецких и даже японских.

Так как сотрудник он был ценный и с богатым опытом, то на фронт его отпускать не хотели, однако Георгий был человек настойчивый и сумел добиться своего, однако война показала свои зубы очень скоро. Воевать приходилось в меньшинстве и при значительном перевесе противника в огневой мощи, и даже несмотря на это, ряд успешных вылетов за плечами Тамбова уже был. Когда был нами освобожден, воспринял это как второй шанс для того, чтобы отомстить за погибших товарищей. Он отлично зарекомендовал себя в боях по захвату Троекуровска и, не чураясь никакой работы, в том числе и копки окопов, грамотно командовал действиями по обустройству позиций для обороны Новска. Одним словом, человек был умный, отважный, и мы знали, что он, являясь важной частью нашего плана, не подведёт.

В любой другой ситуации, его, конечно же, следовало бы беречь как зеницу ока, а не в разведку посылать, но выбора мы не имели. Нам не нужен был всякий, первый попавшийся, абы какой, самолёт, пусть даже и вместительный. Нам нужен был тот, которым сможет управлять наш пилот. Следовательно, именно он и должен был указать нам объект для захвата, вот и пришлось включать в разведгруппу ещё и Георгия. Да, риск потери пилота был, но была ли у нас возможность действовать по-другому? Думаю, что нет. Даже не думаю, знаю. Время неумолимо поджимало.

Одним словом, группа была сформирована, и мы приступили к выполнению поставленной задачи.

Двигаясь через лес с максимальной осторожностью, до аэродрома добрались за два часа. Расположились у кромки леса, что соседствовал с поросшим травой полем. Где-то в километре от нас начинался аэродром и первая из двух взлётно-посадочных полос. Почти в центре аэродрома стояло два здания — двухэтажное кирпичное и деревянное без окон, то ли склад, то ли ангар. По периметру располагались четыре точки ПВО. На каждой из них размещалось одно 88-миллиметровое противовоздушное орудие, судя по силуэтам — те самые знаменитые «ахт-ахт», надёжные и зарекомендовавшие себя.

В течение следующих двух часов мы вели наблюдение. Погода была практически нелётная и, хотя дождя не было, тем не менее, низкие серые тучи и небольшая туманная дымка не способствовали полёту авиации.

Несмотря на это, самолёты всё же садились и взлетали. Если быть точнее, то три бомбардировщика село, а один взлетел.

Пока наблюдали, установили точное количество находящихся на аэродроме самолётов. В основном это были «Heinkel He 111» — средний бомбардировщик. Однако рядом с почти не разрушенным двухэтажным зданием на стоянке стояло два «Junkers Ju 52». «Юнкерсы» этой модели немцы иногда использовали как бомбардировщики, но те, что стояли, были пассажирскими или военно-транспортными.

Каждый из этих самолётов, кроме членов экипажа, был способен нести восемнадцать человек. Вроде бы мало, но я не сомневался, что, если, выкинуть из корпуса всё лишнее, каждый из них сумеет вместить в себя намного больше. Конечно, более точно можно будет определиться только тогда, когда мы попробуем осуществить загрузку на практике, но, во всяком случае, это уже было то, что можно рассматривать как средство спасения. Именно эти два самолёта я и стал рассматривать, как те, что могут быть использованы нами для эвакуации.

Разумеется, не всё было так просто. Сейчас я не мог точно сказать, находятся ли присмотренные мной воздушные транспортные средства в рабочем состоянии или они, быть может, не на ходу? Во всяком случае, за два часа наблюдения никто к этим «птицам» не подходил и завести их не пытался. Конечно, это могло означать всё что угодно. Совершенно необязательным было то, что самолёты сломаны. Никаких сопутствующих ремонту валяющихся неподалёку железяк, стремянок, лестниц, или строительных лесов рядом с ними я не обнаружил. Так-то была вероятность, что немцам пока эти «Юнкерсы» просто не нужны. А вот нам, наоборот, они были нужны, да ещё как.

При беглом осмотре самолёты выглядели вполне себе нормально. Колёса на месте, винты есть, окна не битые. И даже вмятин, сколов краски и следов повреждений на фюзеляже мной обнаружено не было. Из этого, кстати говоря, можно было сделать вывод, что либо эти самолеты прибыли сюда совсем недавно, либо их, скорее всего, как бомбардировщики не используют. В ином случае хоть какие-то следы от пуль и снарядов, которые пускают по врагу с земли все кому не лень, на корпусе, очень вероятно, присутствовали бы.

«Эх, хорошо бы, если бы эти машины были в строю. Как раз все поместиться в них сможем, — размышлял я. — В противном случае придётся улетать на обычных бомбардировщиках, а вот тут будет проблема. У нас есть три лётчика. И если допустить, что они смогут летать на „Heinkel He 111“, то встаёт вопрос, сколько человек влезет в бомбовый отсек каждого? Нас шестьдесят, значит, в каждый придётся впихивать по двадцать бойцов. Получится или нет? Вот вопрос».

Стал прикидывать. Вспомнил что каждый «Хенкель» мог нести до двадцати пятидесятикилограммовых бомб.

«А это означает, что грузоподъёмность у самолёта составляет тысячу килограмм. Следовательно, три самолёта могли нести груз в три тонны. Если учесть, что в среднем человек весит восемьдесят килограмм, то три машины могли увезти не более сорока — сорока пяти человек — по пятнадцать на каждую машину. Нас же шестьдесят! Получается, что если „Юнкерсы“ на ремонте, придётся лететь на относительно небольших бомбардировщиках, а четверти отряда вообще придётся остаться здесь».

Размышляя над всем этим, я, разумеется, не учитывал и ещё один небольшой момент — я не знал, возможно ли вообще в бомболюк вместить пятнадцать человек или нет? И, скорее всего, этого никто не знал, поэтому решение данного вопроса решил оставить на потом. Хотя уже сейчас было ясно, что если «Юнкерсы» не взлетят, то придётся экспериментировать с бомболюками «Хенкелей».

Однако до практических «экспериментов» с погрузкой нужно было найти решение для другой проблемы. Ведь даже если выбранные нами самолёты исправны, и все мы туда сумеем поместиться, то их нужно будет ещё заправить и завести, запустив двигатели.

«А значит, нужны будут техники. И когда я займусь зачисткой, придётся оставить некоторое количество персонала в живых».

Получив достаточное количество информации, мы приняли решение заканчивать проведение разведки и отходить.

Но в этот момент, абсолютно неожиданно, произошло самое настоящее чудо. Когда мы уже начали отползать со своих наблюдательных точек, в небе раздался гул мотора и на взлётно-посадочную полосу, через минуту, стал приземляться довольно внушительный по размерам самолёт. Это был «Савойя-Маркетти СМ.75 „Сумчатый“» (итал. Savoia-Marchetti SM.75 «Marsupiale») — итальянский военно-транспортный самолёт, который также эксплуатируется и германскими люфтваффе. По сравнению с теми, что были на аэродроме, заходящий на посадку самолёт был заметно массивнее. Его фюзеляж явно покрупнее и, по сравнению с «Юнкерсами», с очень большой вероятностью, должен был бы вместить всех наших людей.

«Ну, а кто не влезет, тот полетит либо на том же „Юнкерсе“, либо в бомболюке „Хенкеля“. Всё равно другого варианта у нас нет. Придётся лететь на том, что есть», — анализировал я, наблюдая за тем, как после посадки самолёта на аэродроме начинается суета.

«Итальянец» ещё остановиться не успел, а к нему уже подбежало несколько техников. Дверь транспортника открылась, оттуда вышел пилот и о чём-то переговорил с суетящимся техническим персоналом. Вскоре к самолёту подъехал заправщик. Техники, не теряя времени, шустро размотали рукава шлангов и, подведя к крыльям, начали заправлять летающую машину.

«Это то, что надо!» — понял я, что фортуна нам вновь улыбнулась.

Теперь всё было в наших руках, и мы не имели права упускать такую возможность.

Однако, справедливости ради, нужно сказать, что даже если бы этот самолёт не прилетел, то, по большому счёту, планы у нас не поменялись бы. Просто бы нам пришлось захватывать не один самолёт, а несколько. Другого выхода у нас всё равно бы не нашлось, единственный путь к спасению у нас пролегал через небо.

Ранее на экстренном совещании по моему предложению по захвату аэродрома высказывались разные идеи относительно нашего будущего. Был, что называется, самый настоящий мозговой штурм. И на нём, среди прочего, даже высказывалась идея об отказе прорыва через фронт и о создании партизанского отряда. Но эту идею, которую в качестве альтернативы предложил Лосев, он сам же через секунду и отмёл, махнув перевязанной в двух местах бинтами рукой, понимая, что в сложившихся наитруднейших условиях никакой нормальный партизанский отряд создать не удастся. У нас не было ни оружия, ни боезапаса, ни провианта, ни налаженной связи с местным подпольем и населением, что является необходимым условием для успешной деятельности в тылу противника. Подпольщик Фёдор Лукич Твердев, что воевал в составе нашей дивизии, судя по всему, погиб при отступлении. Во всяком случае, его после отступления из города никто больше не видел, так что наладить связь с подпольем не представлялось возможным. Во всяком случае, так быстро, как хотелось бы. А ведь подполье — это, как правило, связь с «большой землей», ведь именно «Центр» координирует работу партизанского отряда. У нас же не имелось даже рации.

Однако всё это были мелочи по сравнению с тем, что у нас не было медикаментов, а более семидесяти процентов численности отряда были ранены, причём многие имели множественные и тяжёлые ранения. Всё это говорило о том, что ни о какой партизанщине речи идти не может. Мы и без неё, даже не вступая в бой, в самое ближайшее время без оказания раненым медицинской помощи начнём терять людей. Врачи-то у нас в отряде были, только вот не было у них всего спектра необходимых для эффективного лечения лекарств, как не было и оборудования для проведения операций. Какая уж тут партизанская борьба…

Поэтому я сумел убедить командиров выбрать самый эффективный способ преодоления линии фронта — улететь. И сейчас у нас появился на это шанс.

Увидев, что подходящий самолёт сам прилетел нам в руки, необходимо было срочно начинать действовать.

Отползли метров на сто от края леса, поднялись на ноги и, пригнувшись, ушли ещё метров на триста вглубь.

Когда удалились на достаточное расстояние, чтобы поговорить, я остановился и обратился к лейтенанту государственной безопасности:

— Товарищ командир, наш лётчик утверждает, что данный самолёт он в небо поднять сможет. Поэтому нужно немедленно действовать.

Воронцов вопросительно посмотрел на бывшего военнопленного.

— Смогу, — подтвердил тот. — И лейтенант Николай Смирнов, тоже, думаю, сможет.

Чекист кивнул и обратился ко мне:

— Ты что предлагаешь? Хочешь захватить самолёт прямо сейчас?

— Именно так! Его заправляют, значит, собрались куда-то лететь, — сказал я и на всякий случай поинтересовался у лётчика: — Товарищ старший лейтенант, этот самолет сколько человек в себя вместить сможет? Нам его будет достаточно, чтобы в него вместились все шестьдесят бойцов, или придётся захватывать ещё один какой-нибудь?

Лётчик наморщил лоб.

— Насколько я помню, считается, что пассажирский или десантный вариант этой модели способен вместить в себя тридцать человек. Но это имеется в виду, если пассажиры разместятся с комфортом. Ну а так, фюзеляж широкий, должны влезть.

— А грузоподъёмность позволит?

— Думаю, да. Единственный вопрос в том, что у нас много лежачих. Сумеем ли их нормально разместить?

— Придётся потесниться, — вздохнул чекист и покосился на меня. — Только вот теперь главный вопрос: сможем ли мы его захватить? Да ещё в целости и сохранности. А то делим шкуру неубитого медведя, ведь времени-то почти что и нет. Раз его так срочно заправляют, то, вероятно, вскоре будет отлёт. Неспроста же у них эта спешка, — он посмотрел в ту сторону, где ожидала нас основная часть отряда и задумчиво произнёс: — Вообще, по-хорошему, с комдивом бы посоветоваться нужно.

— Некогда нам советов ждать, товарищ командир, — немного резко сказал я. — Сами же видите, речь идёт о минутах.

— Так-то — да, — согласился со мной чекист, но напомнил: — Там, на аэродроме у здания и у пушек, солдаты есть. Забабашкин, ты их видел?

— Конечно.

— Я в бинокль насчитал тридцать человек. А нас шестеро.

— Вообще-то их больше. Я насчитал сорок три противника. Но в зданиях могут быть ещё.

— Вот я и говорю, что для страховки неплохо бы нам с десяток бойцов подтянуть. Вдруг, как только ты начнёшь стрельбу, многие гитлеровцы попрячутся. Тогда их тяжело будет всех перебить. Придётся идти на штурм по открытому полю, а это неминуемо вызовет потери с нашей стороны.

— Не вызовет. У меня уже составлен план по отстрелу. Пока одни будут умирать, другие не будут видеть, как это происходит. Так что справимся своими силами, — заверил я.

— Ладно, пусть будет так, — кивнул Воронцов и приказал: — Бойцы: Тамбов, Садовский и Забабашкин, остаётесь здесь со мной. А Петров и Артёмов, — чекист показал на двух разведчиков, что были приданы нам, — мухой мчитесь к нашим. Докладываете комдиву Селиванову о результате разведки и говорите, чтобы они немедленно снимались и направлялись сюда. — Он махнул рукой на растущее в семидесяти метрах справа от нас дерево. — Выйти из леса вы должны вот там. Видите ту высокую сосну? Вот туда людей и ведите. Подойдёте к кромке, посмотрите в бинокль на самолёт. Если увидите там кого-то из нас, то, значит, всё в порядке, и в аэропорту объявлена посадка на рейс. Ну а если нет, то действуйте по обстановке. Ясно?

— А вы останетесь тут? — уточнил Петров, поправляя капюшон плаща.

— Да. И, по всей видимости, пока вы будете бегать там, мы будем бегать здесь и брать аэродром, — покосился на меня и поправился: — Точнее, Забабашкин будет его брать, а мы на подхвате. Так, Алексей?

Я согласно кивнул.

Разведчики без лишних слов развернулись и отправились выполнять приказ, призраками растаяв среди зарослей, а наша небольшая группа, развернувшись, направилась вновь к опушке леса.

Атаковать находящегося на территории аэродрома противника я собирался, оборудовав снайперскую позицию на верхушке одного из высоких деревьев. Эту схему я уже не раз опробовал в этом времени, и она всегда давала положительный результат, вновь и вновь доказывая свою эффективность. Ведя огонь с дальнего расстояния, я в итоге добивался того, что враг умирал, мало того, что, так и не увидев, откуда по нему ведётся прицельный огонь, но даже и звуков выстрелов не слыша.

Когда деревья в лесу начали редеть, и сквозь просветы стало возможным разглядеть аэродром, я присмотрел подходящее дерево, и мы направились к нему. Как только приблизились к массивному дубу, Садовский снял рюкзак с патронами и, достав оттуда несколько пачек, протянул их мне.

Рассовывая по карманам и за пазуху боезапас, обсудил с Воронцовым их места лёжек для прикрытия моей огневой позиции. Кроме этого я предложил придумать систему условных сигналов.

— Да какие там сигналы, — отмахнулся чекист. — Будем на тебя посматривать, а как перестанешь стрелять, так и пойдём с Садовским, гм, в атаку.

— А я? — поинтересовался лётчик.

— А вы, товарищ старший лейтенант, оборудуйте свою позицию под этим дубом и от Забабашкина ни ногой. Вы слишком ценны, чтобы вашей жизнью рисковать. Зачистку, — тут Воронцов, сам не зная того, козырнул словом из светлого будущего, нахватавшись у меня, — после того, как Лёша всех положит, мы проведем вдвоём с Садовским. Вы прикрываете. Всё!

На том и порешили. Моя группа поддержки разбрелась по намеченным позициям, а я полез на дерево.

Через минуту, удобно расположившись на ветке, стал более детально изучать будущий театр военных действий. Целей на аэродроме заметно прибавилось, и связано это было в первую очередь с приземлением большого самолёта. Обводя взглядом местность, старался сразу же запомнить и посчитать всех вражеских солдат, офицеров, техников и лётчиков, которых мне предстояло в самое ближайшее время отправить восвояси — в ад.

Кроме подсчётов, прикидывал, как именно лучше начать, продолжить и завершить бой. Исходя из того, что сумел увидеть, очерёдность ликвидации должна была быть следующей: первыми, согласно моему новому плану, должны будут умереть все те противники, которые находятся ближе ко мне. После этого я собирался перевести огонь вглубь аэродрома и обезопасить всю местность вокруг самолёта. Затем собирался ликвидировать три секрета, что были мной выявлены и располагались на севере, востоке и юге в лесных массивах. Ну, а дальше уже два КПП — один на севере, другой на юге, сидящих под навесами возле здания солдат и техников, а потом всех тех, кто будет выбегать из здания.

Колючий порыв ветра принёс откуда-то здоровущий мокрый кленовый лист и с размаху залепил им мне оба окуляра трофейных мотоциклетных очков. Чертыхнулся, стряхнул неожиданную помеху и пару секунд размышлял о том, какая мелочь может решить судьбу операции, сражения, а то и всей войны. Выдохнул и продолжил рекогносцировку. Кроме КПП, мне предстояло уничтожить четыре расчёта ПВО по семь-десять человек в каждом. Эти точки противовоздушной обороны тоже находились в разных частях аэродрома на довольно существенном расстоянии друг от друга, поэтому с их ликвидацией проблем возникнуть было не должно.

Сначала я собрался уделить им внимание ближе к концу операции, но сейчас решил переиграть и заняться ПВО в первую очередь. И всё потому, что, проанализировав обстановку немного тщательнее, пришёл к выводу, что пушки способны нам много ненужных проблем создать. Они ведь не только способны сбивать летящие цели, но и, переведя стволы на прямую наводку, наземные. И существует ненулевая вероятность, что после начала операции, поняв наш замысел по захвату самолёта, противник решит помешать нам и уничтожит его. Немец далеко не глуп, да и боевой опыт имеет, а вместе с орудием, которое в не таком уж и далёком будущем станет прототипом для пушки танка «Тигр», может запросто обрушить все наши планы за пару выстрелов.

Конечно же, такое развитие событий мгновенно смешает нам все карты и усложнит выполнение задуманного вплоть до невозможности. Вот влупит Ганс из «восемь-восемь» по аэродромному складу ГСМ — и тут сразу будет непроходимое пекло. Следовательно, я должен был работать на опережение и в целях недопущения срыва основной задачи ликвидировать весь личный состав противовоздушной обороны до того, как они решатся на уничтожение самолёта.

«Что ж, пора приступать», — решил я, вздохнув.

Однако перед тем, как нажать на спусковой крючок и приступить к ликвидации первого фрица, обратил внимание, что из здания в сторону «итальянца» направилось двое офицеров — майор и лейтенант. Их сопровождало трое техников, которые о чём-то говорили, при этом бурно жестикулируя руками.

Вскоре их компания ускорила шаг.

«Они, что, улететь хотят на моём средстве спасения?» — напрягся я, собираясь немедленно начать отстрел именно с них, оставив противовоздушную оборону на потом, но в этот момент лейтенант показал майору рукой, и тот ещё сильнее прибавил шаг, перейдя чуть ли не на бег.

Я перевёл взгляд вместе со стволом винтовки на то направление, куда показывал немец и увидел, что с той стороны аэродрома к самолёту едут два легковых автомобиля марки «Horch-901».

Сфокусировал зрение.

В первой машине, кроме водителя, на переднем пассажирском сиденье сидел майор, а позади трое немецких солдат. Во второй машине были водитель, на переднем пассажирском — лейтенант, а вот на заднем расположились генерал и полковник.

«Ага, значит, вот за кем прилетел этот самолёт», — хмыкнул я, на ходу корректируя намеченную операцию.

А подкорректировать было что. Теперь вместе с теми, кто был в машинах, на аэродроме в моей прямой видимости находилось около восьмидесяти целей. Но их, скорее всего, было больше. Точную цифру я назвать не мог, потому что не знал, сколько человек может отдыхать в укрытиях на точках ПВО и понятия не имел, какое именно количество немцев находится внутри двухэтажного здания и деревянного барака.

Вспомнив, что в запасе у меня всего шестьдесят патронов, посмотрел на Садовского, что лежал метрах в тридцати от моей позиции, и призывно махнул ему рукой.

Когда тот приблизился, я негромко ему сказал:

— Михаил, давай, снимай свой вещмешок и лезь сюда, расположись на ветке ниже. Немцев оказалось малость многовато. Поэтому будешь мне патроны подавать.

Садовский помощником был опытным. С ним, с Воронцовым и с Апраксиным, который сейчас в тяжелом состоянии находился в числе выживших, мы буквально прошли огонь и воду, так что два раза повторять мне не пришлось. Он полез на дерево, а я занялся тем, по чему уже руки давно чесались — отстрелом адских сущностей в человеческом облике.

Данное мероприятие я традиционно собирался провести по методике, разработанной в 1946 году участником Великой Отечественной Войны старшим сержантом Немцевым. Метод позволял вести стрельбу из винтовки системы Мосина с невероятной скоростью, и это была не фантастика. Метод работал и в моей прошлой истории был опробован на практике. Так на полигоне Рязанского пехотного училища старший сержант сумел за одну минуту произвести пятьдесят три выстрела и на расстоянии ста метров поразить грудную мишень пятьдесят два раза. Поразительная скорострельность и поразительная меткость!

Пользуясь послезнанием, я постоянно применял данный метод в реальном бою, и всегда результат превосходил все ожидания, особенно если учесть, что я без промаха поражал цели на расстоянии двух километров и более.

И сейчас, больше не теряя времени, я сделал глубокий вдох, сфокусировал зрение, прицелился и приступил к зачистке Родины от топчущей нашу землю нечисти.

Глава 2

Нет времени ждать

Как было намечено ранее, вначале я ликвидировал тот секрет, что находился ко мне ближе всех. Затем те, что были расположены в других частях аэродрома, а следом подавил все точки противовоздушной обороны. Как только с этими вопросами было покончено, исходя из складывающейся обстановки, перевёл своё внимание на кортеж. К этому моменту у меня уже не было никаких сомнений в том, что именно этого генерала поджидал самолёт. Закономерно возник небольшой конфликт интересов, ведь генерал претендовал именно на то, что было очень нужно и нашему отряду. Следовательно, судьба генерала и его свиты была решена и незавидна.

Чтобы не создавать себе в дальнейшем лишних проблем с возможной паникой в стане врага, не стал дожидаться, пока они, вновь прибывшие, выйдут из своих автомобилей. И как только кортеж остановился, тут же открыл огонь, первой серией выстрелов из пяти патронов уничтожив всех, кто находился в машине охраны — благо их там было ровно пять.

Атака произошла быстро, и вышедший из машины поправляющий китель генерал не сразу смог понять, что за пару-тройку прошедших секунд охраны у него несколько поубавилось. Однако вскоре до него дошло, что обстановка вокруг не статична и постоянно изменяется. Оно и понятно, ведь раз в полсекунды кто-нибудь из стоящих рядом или неподалёку солдат и офицеров совершал последнее в своей никчемной жизни падение на землю или в лужи, что оставил недавний дождь, а кто-то даже ухитрялся украсить свою смерть потоками крови. Генерал и оглянуться не успел, а почти все его сопровождающие уже валялись на взлётно-посадочной полосе и окрест неё в странноватых позах, умерев от передозировки свинца.

Что же касается его самого, то ликвидировать генерала я пока не собирался. Ввиду того, что этот высокий армейский чин мог знать что-то важное и представлять собой бесценный кладезь информации, крайне необходимой для нашей разведки, его и находившегося с ним в свите полковника ждала другая судьба. Я решил на время вывести их из игры и максимально обездвижить. Как только решение было принято, каждый из немецких офицеров тут же получил по ранению в ступню и тем самым на время был лишён возможности активно передвигаться.

Неожиданно в двери фюзеляжа самолёта возникла фигура в шлеме и кожаной куртке. Это явно был кто-то из членов экипажа — в момент уничтожения кортежа он находился внутри и, вероятно, услышав доносящиеся с улицы звуки и крики, решил посмотреть воочию, что происходит. Выглянул. И, думаю, вряд ли обрадовался увиденной картине. Но для меня это было неважно, ведь тех мгновений, пока он находился в ступоре, мне вполне хватило на то, чтобы пустить ему пулю в голову.

Нажал на спусковой крючок, и когда пуля уже покинула ствол винтовки, задумался:

«А вдруг наш лётчик не сможет поднять самолёт в небо? Зачем я уничтожаю пилота, которого можно заставить сесть за штурвал?»

Но тут же выкинул эту мысль из головы.

«Старший лейтенант Тамбов сказал, что умеет на этой модели самолёта летать, значит, сможет».

Да и дело было сделано. Пуля уже нашла свою цель и уничтожила её.

Вообще стоит отметить, что в горячке боя я не всегда успевал сообразить перед выстрелом. Мало того, что скорость стрельбы была бешеная, так ещё и голова всегда была забита очерёдностью целей и местами их дислокации. По факту, каждые полсекунды ствол мосинки изрыгал из себя очередную порцию смертельного для врага свинца. Попросту не было времени на то, чтобы остановиться и хорошенько всё обдумать. Обдумать: нужно ли уничтожать ту или иную цель, или нет? Пригодится она нам сейчас или в дальнейшем, или жизнь её бесполезна? А потому нередко получалось так, что вначале стрелял, а уже потом в голову закрадывалось сомнение.

Бешеный темп, который я себе задал, не всегда давал возможность успеть проанализировать происходящее вокруг. В данном случае именно действие зачастую опережало мысль. Конвейер смерти работал на всю катушку, и в нём не было ни пауз, ни места для раздумий. А вот если бы вернуть мгновение назад, то вполне возможно, что имело бы смысл этого пилота просто ранить, а не уничтожать. Как говорится, на всякий случай, ну и оставил бы его в живых. Но, увы, что имеем, то имеем.

«Да и не один он в этом самолёте. Там ещё немецкие лётчики должны быть», — резонно подумал я.

Сколько точно человек в экипаже такой махины я не помнил, но не сомневался, что не менее двух-трёх.

В голову закралась мысль чуть снизить скорость, чтобы было время на обдумывание, но я от неё сразу же отказался.

«Нельзя давать возможности противнику очухаться, оценить обстановку и поднять тревогу. Если враги поймут, что по ним работает снайпер, то они попрячутся, как крысы, и тогда, чтобы их выкурить, придётся потратить много сил, крови и времени, которых у нас нет».

Да и не мог я рисковать самолётом и давать хоть малейший шанс лётчикам увести у меня из-под носа столь ценный приз, как «Сумчатый». Поэтому, не переставая следить за кабиной пилотов, вёл огонь на полное и окончательное поражение всего, что движется.

Пока потенциальные пленники в виде высших офицеров вермахта корчились у подъездной дороги, я ликвидировал майора и лейтенанта, что до этого вышли из здания и направлялись для встречи высокого гостя. Когда начался массовый падёж их камрадов, они довольно быстро сообразили, что к чему и, развернувшись, побежали восвояси — откуда пришли. Добежать я им не позволил, подстрелив гансов где-то на середине дистанции между самолётом и постройками. К тому времени Садовский как раз успел передать мне свою уже заряженную винтовку, так что шансов на спасение у аэродромного начальства совершенно не было.

Они умерли, но своей смертью чуть спутали мне карты. Дело в том, что их картинное падение с парой кувырков по земле из положения «на бегу» не осталось незамеченным. С десяток солдат и техников, что находились под навесами возле здания, были свидетелями смерти своих командиров, и, в недоумении глядя на распростёртые на лётном поле тела, собрались было начинать панику. Однако и тут я с моей винтовкой постарались не допустить абсолютно не нужного кипиша, и быстренько расставили все точки над «i». На всё про всё ушло не более семи секунд.

Выстрел — готов. Выстрел — готов. Ни одного промаха! Весь свинец только по адресату, только в намеченную цель! — это стало моим девизом на данном этапе извилистого жизненного пути.

По окончании зачистки у навеса вновь переключил своё внимание на кабину пилотов и на генерала с полковником. Там картина осталась без изменений. К штурвалу никто подойти не спешил, а подстреленные немецкие офицеры, как и прежде, продолжали ползать в неглубоких лужах возле взлётно-посадочной полосы, при этом морщась и открывая рты. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они ругаются, о чём-то переговариваются, клянут судьбу, а полковник даже достал из кобуры пистолет, очевидно, собираясь отстреливаться от невидимого противника.

Чтобы тот даже не думал делать глупости, вполне гуманно в данной непростой ситуации выстрелил ему в кисть. От такого воздействия немецкий офицер, разумеется, позабыл о намерении сопротивляться и занялся собой, ласково и бережно поглаживая раненую руку при этом в ярости открывая рот и, очевидно, ещё громче что-то вопя. До меня эти крики не долетали, а даже если долетали — за шумом листвы и выстрелами слышно не было, да и бухание мосинки на некоторое время оставляло меня с лёгкой глухотой.

— А нечего за оружие хвататься, коль мы тебя в плен решили брать, — буркнул я и быстро пробежал взглядом по ранее подавленным точкам.

Что в секретах, что на позициях ПВО никакого движения не обнаружил. Лишь тишина и покой, причём полный покой.

Удовлетворившись увиденным, вновь вернул своё внимание к офицерам. А точнее, к личному оружию, что лежало рядом с полковником. Выстрел и повреждённый пистолет отлетел от болезного под дно машины.

«Так-то лучше! А то мало ли… У тебя ведь ещё одна целая рука есть. Вдруг соберёшься в неё оружие взять, а без него у тебя и соблазна сопротивляться не будет», — подумал я и продолжил зачистку.

Теперь в поле нашего с винтовкой интереса попали все те, кто по той или иной причине оставался на аэродроме в живом состоянии. Вначале умер экипаж «Ханомага», что был мной обнаружен возле кустов на противоположной стороне аэродрома. Затем солдаты на восточном контрольно-пропускном пункте. Затем на западном. После этого обратил пристальное внимание на техников, что суетились возле бомбардировщиков, их коллег, что вышли из дверей здания, трёх солдат, которые, не поняв, что случилось с камрадами, высунулись из окон, чтобы посмотреть, и… и совершил ошибку.

Точнее не ошибку, а, можно сказать, неточность. Нет, ну так точность-то была, вот только точность эта оказалась чрезмерно высокой. Немного не рассчитал я убойную силу патрона. И когда моя пуля, вылетев из груди очередного немецкого техника, абсолютно не запланировано оказавшись бронебойно-зажигательной, пробила бочку с чем-то горючим, возле которой тот стоял, а затем, воспламенив ее, спровоцировала взрыв не только собственно бочки, но и ещё нескольких находящихся рядом цистерн и резервуаров, я немного расстроился.

«Бабах!» — разнеслось на всю округу.

Члены разведывательной группы, располагающиеся на земле, тут же вытянули свои шеи, чтобы увидеть, как в небо поднимается здоровенный чёрный столб дыма, который сразу же начал превращаться в огромный гриб. А он действительно был огромный и всё поднимался и поднимался ввысь, стараясь достать до облаков.

Пытаясь осознать все последствия данного, гм… казуса, почувствовал взгляды своих боевых товарищей, которыми они меня словно бы сверлили со своих позиций.

Сказать мне было нечего, поэтому я, оторвавшись от прицела, лишь пожал плечами и виновато произнёс стандартное:

— Упс…

Не знаю, услышали ли меня бойцы и командир или нет, но, судя по задумчивому взгляду Воронцова, становилось понятно, что он полностью разделяет мою озабоченность.

И она, эта самая озабоченность, была вполне оправданной.

По нашему плану, вся операция должна была проходить с максимальной быстротой и с максимальной маскировкой. Предполагалось, что я сумею уничтожить находящихся на аэродроме противников так быстро, что никто из немцев не успеет поднять тревогу. Во всяком случае, в первое время. Сейчас же, после столь мощного взрыва, можно было с уверенностью заявить, что больше ни о какой секретности речи идти не может. Теперь вся округа знает, что на аэродроме произошло ЧП, и, возможно, это последствия либо диверсии, либо там идёт бой.

Нет, конечно, можно предположить, что данный взрыв кто-то сочтёт за несчастный случай, которые, конечно же, иногда случаются в реальной жизни, вот только делать такое предположение в данной ситуации будет чрезмерно оптимистично с нашей стороны. Не нужно забывать, что идёт война, и любой мало-мальски понимающий противник после столь выразительного столба чёрного дыма у себя в тылу заподозрит что-то неладное. Тем более что это всё происходит не где-нибудь, а на важном объекте, коим во все времена являлся и является военный аэродром.

А значит, теперь мы можем небезосновательно предположить, что противник попытается узнать о происходящем здесь. Связь штаба с аэродромом у него, без сомнения, есть. И связь эта в виде рации и радиста, скорее всего, располагается в том самом двухэтажном здании. Следовательно, из радиоузла уже сообщают в штаб о нездоровой окружающей обстановке, что сложилась на стратегически ценном транспортном узле.

Аэродром немцами захвачен был совсем недавно, и они только-только начали приводить его в порядок. Но нет сомнения в том, что он им нужен в целости и сохранности, ведь в том числе и отсюда совершаются налёты на наши войска сейчас и будут совершаться в дальнейшем. А это, в свою очередь, означает, что с минуту на минуту враг направит сюда свои войска.

С той позиции, на которой я сейчас находился, открывался хороший обзор всего лётного поля.

«Получается, мне нужно оставаться здесь и помогать отсюда, если вдруг какой-либо противник появится и решит помешать нашим планам», — пришёл я к выводу.

Махнул Воронцову рукой. Тот этого ждал и сразу же подошёл.

Я доложил ему обстановку, закончив доклад словами:

— В окнах здания никто не мелькает. Но исключать, что противник там есть, мы не можем. Скорее всего, вспомнив про снайперов, они там попрятались. Так что вы к зданиям не приближайтесь, нам их зачищать ни к чему. Я буду контролировать окна, а вы аккуратно идите к машинам и захватывайте самолёт, только помните, что там внутри ещё минимум два немецких лётчика, а то и ещё кто-то.

Чекист задумчиво почесал щетинистый подбородок, подозвал к себе Тамбова, сказал тому, чтобы он ждал условного сигнала, а сам развернулся и, поудобней перехватив в руках ППШ, направился было в сторону аэродрома, явно собираясь штурмовать цель в одиночку.

— Вы куда? — остановил его я, широко распахнув глаза.

— Пойду пленных свяжу и перевяжу, раз ты говоришь, что там генерал валяется. А то помрёт ещё. Ведь генерал всё же — это тебе не хухры-мухры. Да и лётчиков немецких выкурю.

— Может быть, я с вами, товарищ лейтенант госбезопасности? — предложил Тамбов.

— Отставить, — помотал головой тот. — Я уже вам говорил: вы слишком ценны.

— Тогда меня возьми, товарищ командир, — крикнул сидящий на дереве Садовский. Потом посмотрел на обалдевшего меня и спросил: — Лёшка, я тебе вроде бы пока не нужен? Ты ж вроде бы почти всех пострелял? Так я схожу тогда? А? А то одного его отпускать никак нельзя. Мало ли чего. Давай я с ним пойду?

— Конечно, иди, Михаил. Не одному же товарищу лейтенанту государственной безопасности атаковать всю воздушную гавань, — наконец придя в себя от шока, сказал я, а потом негромко добавил: — А вот вдвоём — другое дело.

Воронцов дождался, пока Садовский слезет, поправил каску, чуть пригнулся и, взяв ППШ наизготовку, пошёл на зачистку. Садовский двинулся за ним.

«Вот люди из чистой стали. Вдвоём аэродром штурмуют, и никто даже о безрассудности самой поставленной задачи не то что не поспорил, но даже и не задумался!» — пришла в голову ошеломительная по своей грандиозности мысль.

Старший лейтенант посмотрел вслед уходящим, перевёл взгляд на меня и спросил:

— А мне когда? Ведь чем скорее, тем лучше. Самолёт глянуть нужно.

— Глянете, но чуть позже. Сейчас мужики до цели доберутся, и если всё нормально, то вы пойдёте к ним, — пообещал я.

— Хорошо, — ответил тот и, поднеся к глазам бинокль, стал осматривать аэродром.

Я тоже вернулся к прямым обязанностям и принялся искать возможные цели на лётном поле, не забывая при этом краем глаза контролировать постройки. Когда понял, что все отработанные точки в контрольной зачистке не нуждаются, сфокусировал основное внимание на зданиях, как на потенциальных местах, в которых могли находиться враги.

А тем временем мои штурмовики, чуть пригнувшись, быстрым шагом приближались к машинам, стоящим у самолёта. Пока они наступали, я успел подстрелить двух любопытных солдат вермахта, которые решили высунуться из окон контролируемого мной объекта и посмотреть, что на белом свете делается. Посмотрели и от увиденного тут же умерли, получив по пуле в голову.

Штурмовики тем временем дошли до кортежа и что-то прокричали лежащим у взлётно-посадочной полосы офицерам. Те ответили, и Садовский направился к ним, обходя стоящий автомобиль с одной стороны, а Воронцов — с другой.

Не прошло и минуты, как оба офицера были обысканы, разоружены и связаны по рукам и ногам. Наручников, разумеется, в наличии не было, как и верёвок, поэтому путы пришлось сделать из всё тех же солдатских ремней, снятых в качестве трофеев с бывших охранников генерала.

После того как работа была сделана, Садовский что-то крикнул в дверь самолёта. Потом взял оружие наизготовку и собрался было подняться по лестнице, но в этот момент Воронцов его остановил и тоже что-то прокричал. Затем приблизился к генералу, резким движением поднял того и показал рукой на самолётную дверь.

Генерал поморщился и стал кричать. То, что он именно кричит, стало понятно по его широко открывающемуся рту, и в этот момент я более детально рассмотрел его лицо, которое мне показалось знакомым.

«Где-то эту отвратительную рожу я видел», — пронеслась мысль в голове.

И, собственно, было очевидно, что видел я её либо в исторической литературе, когда жил в своём времени, либо в документальных фильмах. Вот только что именно за рыба попала к нам в сети, я сейчас вспомнить, как ни старался, не мог. Было ясно, что рыба немаленькая, но вот ни имени, ни фамилии вытащить из глубин памяти пока не получалось.

«Ну да и ладно, хрен с ним. Это сейчас абсолютно не важно. Довезём до большой земли, а уж там наша контрразведка с ним поработает и обязательно выяснит, кого мы тут поймали».

Не успел подумать, как увидел, что из дверей самолёта показался и спустился по лестнице вначале один лётчик, затем второй.

— Получается, что в экипаже самолёта три человека, — хмыкнул я, продолжая плавно водить винтовку по маршруту двухэтажное здание — барак — самолёт.

Лётчиков ждала та же судьба, что и генерала.

Садовский быстро добыл ещё несколько ремней, всех захомутал и разложил в ряд мордами вниз. Вроде бы всё шло по плану, не считая, разумеется, дымового столба.

Воронцов вновь заставил генерала покричать в дверь, но после нескольких обращений никто из самолёта больше не появился.

И тут неожиданно Воронцов и Садовский, как по команде, повернулись к зданиям, а затем сразу же упали к колёсам самолёта, направив в ту сторону оружие.

От места, где находились самолет и мои товарищи, до построек было около пятисот метров, но, тем не менее, при желании и определённом везении на такой дистанции, даже не обладая зрением, как у меня, вполне можно вести бой и попадать в противника.

Я мгновенно сосредоточился на том направлении. Все окна и двери двухэтажки я давно контролировал, в них ни сейчас, ни до этого не маячил ни один силуэт врага, поэтому тот факт, что мои товарищи обратили на здание внимание, удивил и напряг.

Не понимая, что происходит, сфокусировал зрение на Воронцове и заметил, что тот что-то кричит, а затем поворачивается и даёт команду Садовскому.

Тот приподнялся, встав на одно колено, и, приложившись к прикладу, приготовился к стрельбе.

Я вновь посмотрел на чекиста. Тот, очевидно, знал, что я буду наблюдать за всем происходящим, и показывал мне, помахав рукой и головой, чтобы я не стрелял.

Тут двери здания открылись, и оттуда вышло десять человек. Судя по комбинезонам, трое из них были техники, а остальные солдаты.

Чекист призывно махнул им, чтобы те шли к нему. Сдавшиеся немцы, оказавшись вне здания, посмотрели по сторонам и в нерешительности переглянулись. Было очевидно, что они, не увидев Красную армию в полном составе, а всего лишь двух человек, уже не так рьяно стали гореть желанием сдаться в плен.

Лейтенант госбезопасности тоже это понял. И показал рукой немцам в мою сторону. Вероятно, он намекал, что все их передвижения под контролем снайпера. И чтобы в этом они ни капли не сомневались, я стрельнул пару раз, сбив одним выстрелом с одного из солдат каску, а с другого кепи.

Фрицы тут же всё осознали, присев на корточки и подняв руки вверх. Некоторые залегли. Все они были без оружия, поэтому сейчас для моих товарищей особой опасности не представляли. Но, несмотря на это, я не переставал за ними пристально следить, ведь пистолет или граната запросто могли быть у кого-нибудь из них спрятаны в кармане или за пазухой.

Тем временем Воронцов вновь дал им какой-то приказ, и те, постоянно с опаской поглядывая в сторону леса, то есть, в мою сторону, не опуская рук, двинулись к сотруднику госбезопасности.

Подпустив их где-то до десяти метров, чекист криком и жестами дал им команду лечь. Новые пленные подчинились, а после этого к ним направился Садовский. Он уже привычными движениями снимал с каждого из немцев его ремень и завязывал им руки за спиной. Однако сделать это он успел только троим, потому что в тот момент, когда стал вязать четвёртого из десяти, ещё не связанные немцы неожиданно вскочили на ноги и напали на красноармейца, стараясь снять с него перекинутую за спину винтовку.

По общепринятым правилам ведения войны пленный не имел права обманывать своего пленителя, потому что тот как бы проявляет милость и не убивает своего противника. Однако всё это действует лишь до тех пор, пока пленный подчинялся вышеизложенным правилам. Когда же пленный выходит за рамки, это автоматически полностью уничтожает договорённость и больше ни на какую пощаду он рассчитывать не может.

Не знаю, почему и зачем пленные решили выйти из общепринятой морали, как и то, на что именно они рассчитывали при этом. Вероятно, думали, что, схватив моих товарищей, будут ими закрываться от неведомого русского снайпера как живыми щитами. Может быть. Также, вполне возможно, что они своими действиями рассчитывали получить в дальнейшем немалую благодарность спасённого начальства, ведь получись у них мятеж, они стали бы спасителями не кого-нибудь, а генерала, а это во все времена дорогого стоило.

Резон в их мыслях, конечно, был. Но только не в моём случае, ведь я был не обычным снайпером, а снайпером, пули которого, невзирая на расстояние, всегда находили нужную цель. А если учесть, что к их нахождению на советской земле красноармеец Забабашкин в моём лице, относился крайне негативно, то на второе пленение и соблюдение международных конвенций о правилах ведения войны у них шанса не было.

Все шестеро бунтовщиков умерли один за одним менее чем за восемь секунд. Они даже толком Садовскому ничего причинить не успели. Только повалили его на землю, ударили пару-тройку раз кулаками и всё.

Нужно сказать, что двоих записал на свой счёт Воронцов. Пока четверо возились с Садовским, на чекиста ринулись двое, вероятно, самых отмороженных. И получили своё. А по-другому и быть не могло, ведь только сумасшедшие могли бежать безоружными на человека, державшего в руках пистолет-пулемёт.

Одним словом, чекист не подвёл. Всадил как минимум половину рожка в нападавших, после чего перевёл оружие на кучу, что боролась с Садовским. Но выстрелить не успел, потому что они поочерёдно уже покинули наш мир, получив каждый по пуле от меня.

На этом бессмысленный и беспощадный бунт был подавлен. Садовский с Воронцовым ещё раз что-то покричали всем немцам, явно их припугнув, помахали мне руками, мол, всё в порядке, и занялись делом.

Четверых выживших новоиспечённых пленных, которые не принимали участия в бунте, подтащили к ранее пленённым, и чекист стал оказывать генералу первую медицинскую помощь, разрезав сапог и замотав бинтом ступню.

Всё это время я наблюдал за постройками, но с той стороны больше никакого движения не наблюдалось.

Прошло ещё минут десять тягостного ожидания. Всё было спокойно.

Старший лейтенант Тамбов, наконец, оторвался от бинокля и нетерпеливо спросил:

— Что скажете, Забабашкин, могу я идти к самолёту?

Я хотел было его попросить ещё немного подождать, но тут услышал шум в лесу, что исходил левее нашей позиции.

Тут же перевёл в ту сторону винтовку.

«Неужели немцы обошли⁈» — напрягся я.

Но, к счастью, всё оказалось не так. Всмотревшись сквозь листву и деревья, в просветах сумел разглядеть лошадей, телеги и продвигающихся красноармейцев нашего отряда. Крикнул два раза совой, тем самым подав условный знак. Через пару минут из осторожно пробираясь сквозь кустарник появились разведчики.

В двух словах описал им текущую обстановку и дав добро на движение к самолёту, попросил забрать с собой и лётчика.

— А вы? — спросил меня тот.

— А я, товарищ старший лейтенант, к вам присоединюсь тогда, когда вы погрузите в самолёт всех раненых и приготовитесь к взлёту. Пока же моя позиция находится тут, и я вас должен прикрывать.

Глава 3

Единственный шанс

Когда разведчики, забрав с собой летчика, ушли, продолжил внимательно осматривать аэродром на предмет сюрпризов. Но они, к нашему всеобщему счастью, отсутствовали. Всё мёртвое было мёртвым, и лишних живых видно не было.

Тем временем, вначале на поле развернулся разведотряд, а за ним вышли и были доставлены раненые, но всё ещё готовые к бою красноармейцы. В колонну по двое в ускоренном темпе бойцы направлялись к самолёту. Не прошло и пятнадцати минут, а внутрь фюзеляжа уже был перенесён первый раненый. Не переставая прикрывать погрузку, я наблюдал, как Воронцов докладывает об обстановке Селиванову, и как после этого двое бойцов помогают раненому комдиву подняться по лестнице в самолёт.

Лётчики к этому времени завели двигатели самолёта и сейчас прогревали их. Я заметил, что сидящий на месте пилота Тамбов постоянно поглядывает в бинокль в мою сторону и машет рукой.

«Ясно, всё готово. А что с тяжёлыми?» — спросил я себя и посмотрел на погрузку.

Тяжелораненых на повозках и рядом с самолётом видно не было, значит, они уже находились внутри. После них стали загружаться остальные красноармейцы.

Глядя на очередь людей к лестнице, невольно поймал себя на мысли «А влезут ли все бойцы, или нам придётся ещё какой-то самолёт взять в „аренду“? И, кстати, ведь у нас же ещё и пленные есть. Надо с ними тоже будет что-то решать».

Нужно сказать, сейчас жизнь пленных напрямую зависела от вместительности самолёта. Я не сомневался, что для генерала и полковника места найдутся, а вот для рядового состава — солдат и техников — пока неясно.

Так оно и вышло. Наши бойцы завели в самолёт немецких офицеров, а затем зашли сами, набившись внутрь корпуса, как в автобус в час пик. При этом пленный рядовой состав остался лежать на взлётке.

Заметил, как Воронцов начал мне призывно махать руками.

«Ага, вас понял! Слезаю», — сказал я себе и ещё раз, что называется, на посошок, пробежал взглядом территорию контролируемого объекта.

Потенциальная живность на ранее зачищенных точках не подавала признаков жизни.

— Вот и хорошо! — прошептал я и опустил голову вниз, чтобы посмотреть, куда нужно будет поставить ногу для начала спуска.

И тут же завис, потому что в голове словно бы застыла картинка, которую я случайно увидел боковым зрением. На восточной окраине аэродрома было движение. Немедленно сфокусировал зрение в том направлении. И увидел то, что видеть совершенно не хотел, и до последнего момента рассчитывал, что этого нам удастся избежать.

Мчащаяся на большой скорости немецкая бронетанковая колонна двигалась к аэродрому со стороны Троекуровска, и это недвусмысленно говорило, что нашу эвакуацию пытаются сорвать.

— Ёлки-палки! — выругался я, хотя где-то в душе знал, что по закону подлости нечто подобное просто обязано было случиться.

С другой стороны, стоит признать, что этого и не могло не произойти. Столб чёрного дыма был виден за десятки километров вокруг, его просто не могли не заметить. А если учесть, что, скорее всего, незамеченный мной немецкий радист доложил наверх о происходящем бое на аэродроме, то всё происходящее было закономерно — немцы обязательно послали бы сюда войска. Просто где-то в глубине сознания, в душе, я хоть и прекрасно понимал обстановку, но надеялся и верил, что мы всё же успеем спастись, прежде чем противник сообразит, что конкретно тут происходит.

Но враг успел организоваться и собирался не дать нам исполнить задуманное. Стало очевидным, что если я прямо сейчас побегу к самолёту, то времени всё равно не хватит, я же не умею телепортироваться. Очевидно, что за то время, пока я буду бежать, немцы приблизятся на дистанцию выстрела, и дождавшийся меня самолёт не сможет взлететь. Во всяком случае с нами на борту. Танки врага попросту преградят нам путь, перекрыв взлётно-посадочную полосу, или, что тоже вероятно, расстреляют прямой наводкой.

«Так что же делать?»

Глянув на приближающуюся колонну, стиснул зубы — остановить её я не мог. И это было не только потому, что в её составе были исключительно бронированные машины и танки, а потому, что двигались они относительно меня строго боковой проекцией. А если учесть, что все люки были задраены и ни одной живой души на броне видно не было, то даже механикам-водителям и их командирам я не мог заслать порции свинца в смотровые щели. И из всего этого следовало только одно — нужно было немедленно взлетать! Немедленно!

Осознав, в какой капкан я угодил, предстояло принять непростое решение. Получалось так, что на одной чаше весов были моя жизнь и моя судьба, а на другой — жизнь измученных и израненных бойцов, судьба отряда. И, разумеется, в данной ситуации, я принял единственное верное решение. Убедившись, что наш лётчик из кабины смотрит на меня в бинокль, начал одной рукой показывать в сторону приближающихся немцев, а другой сигнализировать, чтобы они улетали.

Старший лейтенант Тамбов вначале не понимал, что я показываю, и в ответ на мои взмахи сам призывно махал мне рукой, мол, беги сюда, что ты там расселся, — но потом, наконец, всё понял, оглянулся и убежал докладывать. Уже через десять секунд он был у двери, в которой стоял Воронцов. Чекист выслушал старшего лейтенанта, поднёс к глазам бинокль и посмотрел в ту сторону откуда приближались немцы. Очевидно, увидев их, сразу же отдал какие-то команды Тамбову и посмотрел в бинокль на меня.

Я вновь показал, чтобы они взлетали.

Лётчик убежал, вернувшись на место пилота, а из самолёта держась за грудь и морщась от боли, выпрыгнул Апраксин. Еле-еле передвигая ногами, он подбежал к машине немецкого генерала и сел за руль. Я и понять ничего не успел, а Садовский и Воронцов уже запрыгнули на пассажирские сидения. Секунда и машина рванула с места, направляясь ко мне.

— Дорогие вы мои! Что вы делаете⁈ Мы же с вами и на ней не успеем!– сквозь зубы и застилающие глаза слёзы, прорычал я, как будто они могли меня услышать.

Вытер глаза рукой и тут заметил, что очков у меня на голове нет, а при этом я довольно сносно вижу.

Удивлению не было предела.

«Неужели зрение вернулось? С другой стороны, врачи же мне говорили, что через пару недель всё восстановится. Так значит, они были правы, и я, наконец, смогу видеть нормально, — пронеслись в голове мысли, но я от них тут же отмахнулся. — Потом буду с этим разбираться. Сейчас нам главное отсюда свалить!»

Посмотрев на неумолимо приближающиеся танки, стал прикидывать по времени. Успеем мы вернуться, запрыгнуть в самолёт и улететь, или нет? Сравнивая скорость немецкой колонны, расстояние до аэродрома и скорость мчащегося ко мне автомобиля, становилось очевидным, что шансов у нас очень мало. Да что там мало, их практически нет.

Однако отказываться от спасения не собирался. Шанс выбраться ещё оставался, и я должен был им воспользоваться.

Пока мои товарищи направлялись ко мне, я решил не сидеть сложа руки и ждать, а прицелился и открыл огонь по первым, рвущимся к КПП бронированным машинам неприятеля. Не имея возможности поразить водителей, стрелял по бензобакам и тем навесным бакам, что были закреплены на бортах и на крышах — любой танк очень прожорлив и часто просит добавки.

Ведя огонь, я прекрасно видел, что пули поражали бензобаки бронемашин, но, увы, здесь и сейчас к такому бою я готов не был и, соответственно, не имел нужного вида патронов. Бронебойно-зажигательные патроны, скорее всего, в небольшом количестве в наличии у меня имелись, но проблема была в том, что они все были вперемешку с другими видами боезапаса распиханы по всем карманам, поэтому найти их сейчас можно было только случайно.

Последним выстрелом четвёртой обоймы, мне, наконец, удалось поразить следующий третьим в голове колонны бронетранспортёр. Пуля воспламенила жидкость, находящуюся в бензобаке, он вспыхнул и задымился, однако на продвижении остальной техники это практически не сказалось. Остановившийся бронетранспортёр просто объехали по обочине и продолжили дальнейшее движение. Когда следующие позади танки объезжали подбитый броневик, я прицелился и хотел было поразить в смотровую щель механика-водителя, но в этот момент пришлось отвлечься на перезарядку и мгновение, в которое моя пуля теоретически смогла бы достать врага, было упущено. Остальные мои выстрелы и вообще не достигали желаемого результата — топливо из пробитых баков бронированной техники хлестало ручьями, но это никак не могло остановить приближение смертельного врага.

Тем временем, легковушка с моими боевыми товарищами уже миновала облагороженную часть аэродрома, и когда закончилась дорога, сидевший за рулём Апраксин не сбавил скорости и управляемый им автомобиль вылетел на поле, по которому шла дорога к аэродрому. Едва из-под бампера «Хорьха» вверх взлетели клочья земли, я понял, что сейчас что-то произойдёт. Так оно и случилось. Тяжёлая машина промчалась по траве ещё около пятидесяти метров и, закопавшись в грунт, встала, забуксовав. И это было неудивительно, ведь дожди шли уже не один день, и почва за это время, изрядно насытившись влагой, превратилась в топь. Как Апраксин ни выворачивал руль, как ни прибавлял обороты двигателя, но автомобиль с места сдвинуться больше не мог. Колёса машины с каждой секундой зарывались всё глубже и глубже в землю, а все мы с этими уходящими мгновениями начинали понимать, что с рёвом мотора закапываются и наши мечты о выходе из окружения.

Мои верные боевые товарищи не бросили меня. Они поспешили мне на помощь. И теперь из-за меня они будут вынуждены дальше терпеть боль, страдания, а быть может, и скорую гибель.

Воронцов и Садовский, выскочив из дверей, безуспешно попытались вытолкнуть автомобиль, но тот зарылся слишком глубоко. К тому же легковые машины этого времени были не чета тем, что будут производиться в светлом будущем и весили более двух тонн. Становилось очевидным, что и моя помощь в освобождении «Horch-901» вряд ли хоть как-то изменит ситуацию. К тому же, Апраксин, вероятно, к этому времени перегрел двигатель или вовсе сжёг сцепление, потому что машина стала реветь ещё громче, а из-под капота повалили клубы белого пара.

Я перевёл взгляд на самолёт, с него на неуклонно приближающиеся танки, и понял, что для использования последнего шанса на спасение жизни отряда остались считанные секунды.

«Не взлетят сейчас, не взлетят никогда!»

Кажется, это понял и Воронцов. Он также повернулся к самолёту и стал жестикулировать руками, показывая, чтобы Тамбов немедленно взлетал. Садовский к нему присоединился. Апраксин же вышел из машины и, подойдя к капоту, схватился за голову, вероятно, осознав наше теперешнее безвыходное положение.

С болью в сердце я вновь сфокусировал зрение на нашем пилоте. И увидел, как тот посмотрел в бинокль на Воронцова, затем на меня (к этому времени я тоже стал жестами показывать, чтобы самолёт улетал), кивнул нам, передал бинокль и что-то крикнул себе за спину, в салон. Вскоре дверь самолёта была закрыта, и летающая машина медленно двинулась по взлётно-посадочной полосе. С каждым мгновением железная птица набирала скорость, и уже через минуту я смотрел ей вслед и видел, как она, прячась за серыми облаками, уходит на восток, в сторону фронта.

«Что ж, хоть кому-то удастся уцелеть», — философски заметил я, отмечая тот факт, что немцы по самолёту не стреляли.

Конечно, расстояние между ними было достаточно большим, но, думаю, причина там была в другом. Очень вероятно, что в колонне не знали, что конкретно происходило на аэродроме. Вполне возможно, они не подозревали о захвате нами «итальянца». Также, скорее всего, не знали они и о судьбе генерала, и это сыграло нашим на руку — они беспрепятственно взлетели. И теперь оставалось только надеяться, что и в дальнейшем им улыбнётся удача, и угнанный самолёт без приключений достигнет нашего аэродрома.

Теперь нужно было решить, как выжить в сложившийся обстановке тем, кто остался. Но я не хотел впадать в уныние, а, наоборот, старался найти в себе силы для оптимизма.

«Ранее разработанный нами план по захвату аэродрома сработал? Сработал. Так значит, планировать и исполнять задуманное мы вполне себе можем. Мы остались одни? Ну и ладно. Ведь мы живы, а, значит, у нас вновь есть шанс на спасение. Мы и не из таких передряг выбирались. Главное, наши люди спасены. Клубничка спасена. Раненые выживут и, встав на ноги, сумеют отомстить за нашу гибель. Впрочем, зачем себя заранее хоронить? Раз мы живы, то можем сражаться! А, стало быть, будем бить врага и дальше!» — смотря на серое небо, обещал я не то Мирозданию, не то самому себе.

Из размышлений меня вывел голос Воронцова.

— Забабашка, ты чего там сидишь? Слезть, что ль, не можешь? Давай скорее! Пора отсюда уходить!

Я посмотрел вниз.

Два красноармейца и красный командир усталыми глазами смотрели на меня.

— Слезаю, — произнёс я и на прощание глянул на колонну.

Бронетехника противника к этому времени приблизилась к строениям и остановилась. Из следовавшего в колонне вторым бронетранспортёра выбежали несколько автоматчиков и забежали в двухэтажное здание.

— Ах ты гад! — неожиданно для себя прорычал я и нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел.

— Лёшка! Ты что творишь⁈ — тут же крикнул Воронцов. — Они же нас засекут!

— И так увидят, по машине, — заметил Садовский.

— Не везёт, так не везёт, — вздохнул Апраксин, держась за рану на груди.

— Слезай давай! Валим отсюда! — вновь крикнул чекист.

Я кивнул, закинул ружьё за спину и стал спускаться, пытаясь понять, почему выстрелил. Но в голове был сумбур, и навести в мыслях порядок было совсем не просто. Не мог понять, почему именно я произвел, по сути, ненужный, более того — вредный, демаскирующий нас выстрел, поэтому сейчас мне очень хотелось разобраться в себе.

И когда я спрыгнул на траву, ко мне пришло осознание, что, а точнее — кого, только что увидел.

— Так почему ты стрелял? — переспросил Воронцов.

— Потому что, товарищи, там, среди машин, в немецкой офицерской форме ходил гад, предатель и сволочь по фамилии Зорькин!

— Неужель взаправду он? — удивился Садовский.

— Да, — подтвердил я.

— Значит, жив курилка⁈ — расстроенно проскрежетал Апраксин.

— Об этом после поговорим. А сейчас уходим! — скомандовал Воронцов, не дав дискуссии разгореться.

Никто с этим спорить не собирался. Немцы в любой момент могли нас заметить, так что мы быстрым шагом направились вглубь леса.

Действительно, сейчас был не самый подходящий момент, чтобы обсуждать все перипетии, связанные с тем предателем и шпионом. У нас была более важная и сложная задача. Нам вчетвером предстояло выжить, без еды и без медикаментов. А если ко всему прочему добавить тот факт, что вооружены были только трое из нас, ибо ко мне на выручку тяжело раненый Апраксин ринулся, даже не взяв с собой оружия, то ситуация была аховая.

— Садовский, ты идёшь первым. За тобой Апраксин, потом Забабашкин и последним иду я, — определил наш походный порядок чекист.

— Может быть, я всё же пойду последним? Прикрывать вас буду, — предложил Апраксин.

Его предложение было не совсем адекватным. Особенно учитывая то, что у него даже оружия не было. Поэтому даже рассматривать его заявление не стали. Приказ получен, вот и пошли.

Идти было тяжело. Люди в группе были уставшие, вымотанные и почти все имели множественные ранения. Апраксин так тот вообще был еле-еле живой, поэтому не было ничего удивительно в том, что он первым начал просить устроить небольшой привал. К тому же он очень переживал, что у него в руках кроме палки нет ничего, и всякий раз напоминал об этом.

— Мужики, ну дайте вы мне кто-нибудь оружие. Я старый красноармеец, как мне без оружия быть?

Однако никто менять свой арсенал на палку не спешил. Тем более, что Апраксин был тяжелораненый и в случае опасности вряд ли мог полноценно, на все сто процентов, участвовать в бою.

Мы шли на север, стараясь как можно дальше уйти от аэродрома, но сделать это было совсем нелегко. Апраксин серьёзно замедлял группу, и в какой-то момент у нас даже возникла мысль сделать носилки и нести его. Но старый боец отмёл эту идею, сказав, что пока может идти сам — будет идти.

До вечера углубились в лес километров на десять, зайдя в болотистую местность. Вероятно, из-за дождей вся территория была подтоплена и нам приходилось искать путь и пробираться по возвышающимся над водой холмикам и полоскам суши.

В лесу всегда темнеет очень быстро, и вскоре стали спускаться сумерки. После небольшого совещания решили сделать привал. Конечно, благодаря мне, а точнее, моему необычному умению видеть в темноте как днём, мы могли бы продолжать идти и вечером, и ночью. Но тут дело было в том, что группе идти по болоту в тёмное время суток гораздо опаснее, чем в светлое. Мои товарищи такого зрения, как я, не имели и запросто могли оступиться, споткнуться и при падении повредить ногу и ещё что-нибудь. К тому же за столь долгий и тяжёлый день все мы неимоверно устали, и нам действительно требовался отдых.

Нашли более-менее удобный клочок земли, на котором лежало поваленное дерево, и валялась пара пней, и расположились на ночлег.

По той же причине — умению видеть ночью как днём, первым дежурить вызвался я.

— Всё одно, сейчас не засну.

— Хорошо. Тогда через два часа буди меня. Потом Садовский будет караулить, а потом уже видно будет. Если успеем отдохнуть, то под утро пойдём дальше, а если нет, вновь по два часа подежурим.

— А я? — закашлялся Апраксин. — Вы что меня-то со счетов сбрасываете? Думаете, я не смогу?

— Верю, сможешь, Роман Петрович, но тебе лучше отдохнуть и набраться сил, — как можно более деликатно объяснил чекист.

— Есть у меня силы, товарищ лейтенант госбезопасности. Есть. И совесть есть! А потому говорю: давайте я первый подежурю. Хотя бы час. Поверьте — не подведу! А уж потом меня Лёшка сменит, — предложил он. Чекист хотел было что-то возразить, но тот его прервал: — Товарищ Воронцов, да не позорь ты меня ещё больше. А то мне от стыда, что оружие забыл, не перед вами даже стыдно, а перед собой. Ведь я бывалый боец и много что повидал. А вон оно как вышло, вон как с оружием-то я опростоволосился. Так что дайте мне совесть свою унять! Видите же — могу подежурить. Могу! А вы отдыхайте.

Командир поморщился, а затем, устало махнув рукой, сказал:

— А-а, дежурь. Садовский, дай винтовку красноармейцу Апраксину. Пусть нас охраняет, коль хочет. Я подстрахую. И раз так вышло, то поменяем очерёдность. После него дежурю я, потом ты, Алексей, а потом уже Садовский.

Получив приказ, все выбрали себе удобные места, вдоль лежащего на земле ствола дерева, и стали устраиваться на ночлег.

Апраксин взял винтовку и уселся на пень.

Перед тем, как приступить к отдыху, я сфокусировал зрение и огляделся на триста шестьдесят градусов вокруг себя и на сто восемьдесят вверх. Вокруг не наблюдалось ни одной живой души. Вечерний лес был тих и спокоен. Единственными окружающими нас звуками были шорох листьев, поскрипывание деревьев и «чавканье» на болоте.

Хотел было сразу заснуть, но меня отвлёк от этого дела голос Садовского.

— Так что же мы теперича будем делать? Как линию фронта будем переходить, если, конечно, до неё дойдём, — негромко произнёс боец, вероятно, обращая свои вопросы к командиру.

— Пока не знаю, — вздохнул Воронцов и тут же пригрозил: — Но если кто-то, — он покосился на меня и потряс кулаком, — предложит мне штурмовать Новск, то я могу очень рассердиться!

Его слова, всех ввели в ступор, но потом, буквально через секунду, когда до людей дошло, что именно он сказал, заставили прослезиться.

Все мы понимали, что находимся в тылу врага. Все знали о нависшей над нами опасности. Все мы находились в трудном положении: раненые, холодные и голодные. И всем нам было очень, очень тяжело сдержать смех, который на всех нас напал.

Мы не могли, не имели права смеяться во всё горло. Смеяться от души. Смеяться так, чтобы потом заболели челюсть, живот и даже голова.

И из-за этого нам приходилось ещё тяжелее.

Хрюканье и постанывания, вытирание слёз с лица и гримасы боли от отзывающихся в теле ран, катание по сырой и грязной земле с одновременным зажиманием себе рта — вот был удел того неудержимого веселья, которое сейчас на нас напало.

Это был воистину смех сквозь слезы. И даже тяжелораненый Апраксин, что-то копающийся с затвором винтовки, чуть не выронил её из рук, еле-еле сумев удержать в последний момент.

Вероятно, такие секунды радости человеку нужны даже в самые сложные и тяжёлые времена. И он — человек, даже попав в, казалось бы, безнадёжную, безвыходную ситуацию, находясь в бездне отчаянья, всё же сумеет найти в себе силы и обнаружить хоть капельку позитива. Вот и мы, через эту не очень-то и смешную, но сейчас крайне уместную шутку получили мощный заряд энергии и тем самым в одно мгновение на порядок улучшили своё моральное состояние. Мы поняли, что положение наше серьёзное, но не такое уж и безнадёжное. Раньше у нас тоже были сложности и ничего, мы выжили. Выживем и сейчас.

Всеобщее настроение озвучил качающий головой и морщившийся то ли от боли, то ли от смеха Апраксин.

— Эх, Григорий Афанасьевич, умеешь ты словцом ударить. Молодец! — похвалил он чекиста. А потом неожиданно обратился к Садовскому. — Мишка, у тебя патронов в винтовке нету.

— Да ну⁈ — удивился тот.

— Вот тебе и ну, — сказал наш часовой и пощёлкал затвором.

— У меня вещмешок с патронами остался в самолёте, — расстроился Садовский.

— Не в самолёте, а у меня под деревом. Ты ж мне его оставил, когда на зачистку шёл, — напомнил я.

— И вы его в спешке забыли взять, — констатировал Воронцов. — Разгильдяи!

Он был прав целиком и полностью. Мы действительно про патроны забыли, и в первую очередь вина лежала на мне, ведь этот вещмешок был оставлен для моих нужд.

Но за меня заступился Апраксин.

— Некогда нам было те патроны искать, товарищ лейтенант госбезопасности. Нам отступать надо было. Да и весть о Зорькине нас там выбила из колеи, — Апраксин посмотрел в мою сторону и, проскрежетав зубами, с сожалением в голосе произнёс: — Эх, жалко только, что ты не кончил гада этого ползучего. А ведь как хорошо его вычислили по сапогам.

— Это да! Лёшка молодец, — зевнул Садовский и обратился ко мне: — И как это ты такое придумал? Почему на это обратил внимание?

— Да так, — пожал я плечами, хотя знал, что в полутьме никто этого не заметит. — Просто пришло в голову про гвозди в сапогах.

— А если б не пришло? То что, он бы средь нас сейчас был?

— Может, был бы, а может быть, и нет, — зевнул я. — По-другому бы вычислили.

— Да спите вы! Что же касается патронов, то Забабашкин, дай свою винтовку Апраксину и давайте спать, — произнёс командир.

— У меня есть несколько патронов в карманах, — сказал я и, присев, стал доставать остатки.

Подошедший Апраксин присел рядом, но насколько я понял, именно сейчас ему было не до патронов. Он явно «закусил удила» и решил выяснить ещё какой-нибудь хитрый способ по поимке шпионов.

— Лёшка, ну скажи, как ещё можно выяснить: шпиён перед тобой или нет? Вдруг бы Зорькин без сапог был, как бы мы его споймали? — спросил он.

— Не знаю. Подумать надо, — зевнул я и, чтобы закончить допрос, вспомнив из прошлой истории то ли миф, то ли правду, сказал: — Я где-то слышал, что по скрепкам на служебной книжке красноармейца можно.

Воронцов буркнул:

— Я сказал: хватит болтать! Приказал отдыхать!

— Товарищ лейтенант государственной безопасности, мы тихо, — пообещал Апраксин и подался ещё ближе ко мне. — Это как, по скрепкам-то?

— Да очень просто. У нас в СССР скрепки делают из простого железа, поэтому они со временем ржавеют. И бумагу вокруг себя тоже ржавчиной покрывают. А немцы, не зная этого, скрепки из нержавейки делают, аккуратные они, педантичные. Ну и, соответственно, служебная книжка красноармейца в местах скрепления никаких следов ржавчины не имеет, — рассказал я, нашёл пяток патронов и протянул их бойцу. — Возьми.

— Ничего себе… — удивился старый красноармеец. — Неужели и вправду так можно?

Я не ответил. Апраксин хмыкнул, зарядил винтовку и залез к себе в карман гимнастерки. Достал оттуда свою книжку красноармейца и стал её внимательно изучать. Уж не знаю, что он там, в полутьме увидеть смог, но после увиденного он удовлетворённо хмыкнул и убрал его обратно. Потом тяжело вздохнул, покачав головой, поднялся, подошёл к лежащему Михаилу и, неожиданно наведя на него ствол мосинки, заскрежетав зубами, проговорил:

— Вот ты и вскрылся, сволочь фашистская! — И выстрелил Садовскому в голову.

Глава 4

Враг

Выстрел в лесу прозвучал как гром среди ясного неба. Воронцов резко обернулся и собрался было начать вставать, но Апраксин навёл на него оружие.

— Сиди тихо, вражина! — Оскалился он на чекиста.

— Апраксин, немедленно отдай мне винтовку, — ледяным тоном произнёс Воронцов.

— Шиш тебе с маслом, — усмехнулся тот и сказал мне: — Вот, Лёшка, гляди, именно так выглядит немецкий диверсант.

— Что⁈ — всё ещё находясь в прострации, не понял я, переводя взгляд с Воронцова на Апраксина. — Ты что творишь, Роман Петрович⁈ Прекрати! Это же свой.

— Никакой он не свой. Это вражеский шпиён, Ляксей. А этот, — он кивнул на лежащего замертво Садовского, — его подручный. — Сказав это, он сделал шаг назад, встав таким образом, чтобы я тоже был в его поле зрения, и покачал головой: — Не шали!

Я остановил руку на полпути, так и не взяв мосинку, одновременно с этим всё ещё пытаясь понять, что происходит. Ситуация была совершенно нетривиальной и требовала срочного прояснения.

Пристально посмотрев на Апраксина, я как можно спокойнее, но в то же время, возможно, несколько прямолинейно спросил:

— Ты, что, дядя Рома, с ума сошёл?

— Не сошёл, Лёшка. Я этих гадов давно вычислил. И ты не рыпайся. Тем более я твоей книжке красноармейца тоже не видел. Может он, как и у них документы, поддельный.

— У меня удостоверение настоящее! — отчеканил лейтенант госбезопасности.

— Знаем мы, какое оно настоящее, — язвительно произнёс Апраксин и припечатал: — Гитлеровская сволочь! — Затем покосился на меня и, чуть прищурив глаза, произнёс: — Ты слышал, что я попросил? А ну, покажь свою книжку!

Я пожал плечами:

— Не могу.

— Это почему?

— А нет его у меня.

— Как это нет⁉

— Давно уже потерялся.

— Ага. А с окружения ты, значит, с этим выходил? Помнится, ты так рассказывал, — презрительно прищурился он, мотнув винтовкой в сторону чекиста.

— С этим, — подтвердил я.

Боец смерил меня взглядом с ног до головы и, чуть поморщившись, буркнул:

— Ладно, не боись, паря, я тебя за шпиёна не принимаю. Ты немца хорошо бил — ты свой. А вот этот, — он кивнул на явно растерянного бывшего командира, — без сомнения враг.

И эти слова, вероятно, задели какие-то струны в том, кто называл себя Воронцовым. Он словно бы пришёл в себя и зарычал:

— Красноармеец Апраксин! Я тебе приказываю немедленно опустить оружие! Ты слышишь меня? Приказываю!

— В неметчине своей будешь приказывать, фашистский выродок, — прорычал в ответ боец и угрожающе махнул на Воронцова прикладом: — Как дам между зубов, сразу приказы свои в одно место себе засунешь!

Я покосился на чекиста.

«Что за фигня? Неужели Воронцов вовсе не Воронцов? Неужели это действительно враг? Вот так, неожиданно? Но почему так стал считать Апраксин? А как быть с убитым Садовским? Он тоже враг? Не может быть! Он же всё время со мной рядом был, помогал изо всех сил. Так неужели всё это время вокруг меня находились враги⁈»

Мысли в голове путались, но вопрос я задать не успел, потому что Воронцов начал тянуться к висевшей на поясе кобуре и это не ускользнуло от цепкого взгляда бойца.

— Руку убрал! Не шути со мной! — прокричал он. — Покажи руки! Обе, чтобы я видел! –якобы чекист зло глянул на него, но движение прекратил. — Спиной повернулся! Быстро! Руки поднял!

Воронцов покривился, но, в конце концов, повернулся к Апраксину спиной и поднял руки.

— То-то, — сказал Апраксин и, быстро подойдя к чекисту, вытащил из его кобуры пистолет и положил оружие к себе в карман. — Вот так-то оно лучше будет.

— Предатель! — с вызовом произнёс лейтенант госбезопасности.

— Я предатель? — удивился державший его на прицеле боец. — Да это ты со своим халдеем Садовским предатели. Я это ещё с госпиталя заподозрил.

— Что заподозрил? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

Я всё ещё не верил в реальность происходящего. Рассыпавшаяся на мелкие осколки картина мира никак не могла обрести целостность.

Апраксин удивлённо посмотрел на меня и напомнил:

— А то, как он подставил Зорькина, с сапогами.

— С сапогами?

— Да! С набойками и гвоздями теми! Помнишь, в больнице? Вот и я вспомнил!

— Никого я не подставлял, — замотал головой тот, кто называл себя Воронцовым. — Зорькин был враг. И мы его разоблачили.

— Да, был, — согласно закивал Апраксин. — Только вот сапоги ты ему сам специально подсунул. Да так мастерски сделал, чтобы набойки с гвоздями всем были видны.

— Ничего я не подсовывал!

— В НКВД ты это расскажешь! — зло засмеялся Апраксин и кивнул мне: — Лёшка, не веришь мне?

— Уже не знаю, — обомлел я, косясь на когда-то бывшего друга и командира.

История с сапогами действительно была странная. Но также я помнил и о том, что именно я увидел те злосчастные сапоги, что были на предателе Зорькине.

«Увидел, и сам рассказал об этом чекисту. Сейчас же из слов Апраксина получается так, что Воронцов с умыслом надел эти сапоги на одного из своей группы предателей и показал их мне. А зачем? Хотел сойти за своего? Чтобы я ему больше доверять стал? Чушь! Я кто? Генерал? Маршал какой-нибудь? Зачем ему это? Какой профит он с этого мог бы получить? Да никакого! Поэтому всё сказанное — это подгонка фактов и явно какая-то ошибка!»

Так как версия была крайне слабая, решил о мотивах того разоблачения поинтересоваться у Апраксина.

— И нахрена ему это было нужно? Какую цель он тем разоблачением преследовал?

— Так чтобы втереться в доверие! — пояснил боец.

— К кому? К нам?

— К нам. В смысле не к тебе или ко мне лично, а ко всем нам: комдиву, к его заместителю и штабу.

Скрывающийся за личиной Воронцова презрительно фыркнул и процедил:

— И что же я хотел, по-твоему, сделать?

— Откуда мне знать? Вероятно, собирался в наши ряды дальше внедряться.

— Бред! У тебя нет никаких доказательств. Одни предположения.

— Это ты прогадал, товарищ лейтенант госбезопасности, или кто ты там по их званию? Как тебя звать-величать? Штурмбанфюрер какой-нибудь? Или не дослужился ещё?

— Это бред, я не враг! Лёшка, не слушай его. Он нас на мушке держит, а не я. Значит, он предатель и есть. Либо предатель, либо сумасшедший! Мы же с тобой ещё с Троекуровска знакомы. Вместе же из больницы выходили. Помнишь, как грузовик угнали?

— Помню, — кивнул я и посмотрел на Апраксина. — И немцев мы ещё при этом уничтожили и захватили.

— А ты, Лёшка, его не слушай. Он всё складно поёт. Знаю я как вы оттуда выходили, ты же нам сам рассказывал. Но там всё было шито белыми нитками! Напомнить? — Горячо заговорил боец и, не дожидаясь моего согласия, продолжил: — Ты без сознания в больнице Троекуровска был. Так?

— Да. Там я его впервые увидел. Хотя он…

— Вот именно! Вспомни, как ты о нём вообще узнал. Помнишь? А я тебе напомню твои же слова. Ты его не узнал, а увидел в больнице первый раз. Это он тебя убедил, что вы с ним и ранее были знакомы. Я помню, как ты рассказывал эту историю. Он говорил тебе, мол, это он тебя с линии фронта возвращает домой. Что, мол, вёз он тебя на вокзал, и вы под бомбёжку попали. А после этого, мол, в госпитале оказались и случайно в подвал провалились. Так?

— Так оно и было. Что ты тут сочинить пытаешься⁈ — прорычал чекист, который, очень вероятно, никаким чекистом не являлся.

— Да замолчи ты! — оборвал его Апраксин и продолжил пояснение: — Так вот, наврал он тебе тогда, Ляксей. Узнал, что ты ничего не помнишь, и решил этим воспользоваться. Ты ему нужен был. Понимаешь? Нужен!

— Зачем? — спросил я.

— Для алиби.

— Гм, алиби?

Я покосился на Воронцова.

Тот ожидаемо ответил:

— Говорю тебе, он всё врёт. Я был контужен и ранен, как и ты. Мы же вместе ранение получили. Вместе проходили лечение. Не верь ему, Забабашкин.

Апраксин на это только усмехнулся.

— Видал, как заливает? Со смеху умереть можно, вражина гадская! — И вновь замахнулся на немецкого диверсанта прикладом.

Это мне и было нужно. Я мгновенно прыгнул вперёд, сокращая дистанцию, и с размаху локтем ударил Апраксина в нос.

От боли тот выронил винтовку, но я успел её перехватить, сделал кувырок через голову и, развернувшись, направил оружие на подозреваемого в предательстве чекиста, который в это время уже вскочил на ноги, сказал:

— Не двигаться!

— Забабашкин, ты что⁈ Тоже с ума сошёл? Это ж я! — немедленно заговорил псевдо-Воронцов.

— Разберёмся! А пока сядь на место, — казённым тоном приказал я, перевёл ствол мосинки на Апраксина, и сказал: — И ты тоже, Роман Петрович, присаживайся, на чём стоишь.

Боец, зажимая нос, из которого шла кровь, исподлобья набыченным взглядом посмотрел на меня, сплюнул на траву и сел на поваленный ствол дерева. Метрах в трёх от него на том же дереве расположился наш бывший командир.

— А теперь, граждане, давайте спокойно поговорим и наконец выясним, кто из вас двоих шпион и кто сумасшедший, — стараясь говорить как можно жёстче, произнёс я, при этом, на всякий случай, отойдя на пару шагов назад.

— А тут и говорить нечего– Апраксин враг! — моментально сказал псевдочекист.

— Я⁈ — возмутился боец. — Да ты совсем, что ль, умом тронулся⁈ Я раненый в бою!

— Я тоже! — тот, кто был чекистом, показал на своё плечо.

Апраксин натужно засмеялся.

— Это разве ранение? Тебя Якименко при переправе через реку специально так аккуратно ранил, чтобы ни один важный орган не был задет.

— Специально⁈ А у тебя что, задеты органы? Ты тоже ранение в грудь получил.

— Не задеты! Но меня снайпер немецкий подстрелил, а тебя твой дружок-камрад аккуратненько так подрезал. Есть разница!

Эти два гражданина стали разговаривать так громко, что не было сомнений в том, что в тихом лесу мы слышны за многие десятки, а то и сотни метров.

Решил ругань пресечь.

— Граждане, своими возгласами вы привлекаете внимание врага. И нет сомнения в том, что тот, кто вопит громче всех, тот с большой вероятностью и является немецким диверсантом, ибо делает всё для того, чтобы быть услышанным поисковыми группами противника, кои, без сомнения, шастают сейчас по округе! А потому, кто ещё раз громче всех крикнет, тот будет автоматически признан немецким диверсантом и получит от меня подарок в виде пули. Сами знаете, я стреляю неплохо, а уж с такого расстояния вообще вряд ли промахнусь. Так что, прежде чем впредь заорать, настоятельно советую перед этим всё ещё раз хорошенько обдумать.

Вероятно, тон мой был в должной мере зловещим, и оба сидевших передо мной человека поняли, что я не шучу. Поэтому тут же замолчали, синхронно кивнули и тем самым дали мне понять, что с условием договора согласны и шуметь не будут. И это было именно то, что нужно, чтобы максимально корректно разобраться в сложившейся ситуации.

Решил вернуться к прерванной из-за экспроприации винтовки теме.

— Так что ты там, Роман Петрович, говорил про машину, на которой я с Воронцовым выбирался из больницы Троекуровска?

— А то и говорил, что враньё всё это, — насуплено произнёс тот, поглаживая разбитый нос.

— Конкретней!

— Да куда конкретней-то⁈ Неужели непонятно, что вам специально подогнали к больнице грузовик, чтобы было на чём уходить из города?

— И подставили под нож своего солдата? Водителя-то нам пришлось ликвидировать, чтобы завладеть транспортным средством.

— Да что для них обычный солдат вермахта? Тьфу и растереть. Им главное было хорошую легенду создать — железное алиби должно было получиться! Вот и оставили вам и солдата и пленённого вами потом майора. — Апраксин вздохнул и стал мне втолковывать мягким тоном, как будто бы объяснял несмышлёному ребёнку. — Сам-то ты подумай, Алёшенька, ну спрашивается, с чего бы это в прифронтовой полосе машина с офицером и без охраны ездить стала? Помнишь, как вы её грузовиком протаранили? А откуда та машина там взялась? Ты себе этот вопрос не задавал? А напрасно. Если бы задал, то уже давно бы ответ получил — всё это спектакль был.

Я попытался напрячь память, вспоминая те действительно странные и драматические события. Ночь, дождь, машина и…

— Там же ещё охрана была — мотоцикл с экипажем, — словно прочитал мои мысли диверсант, носящий чужую фамилию Воронцов. — Так что машина была не одна.

Но Роман Петрович легко парировал этот аргумент.

— Разве это охрана — два человека? Да такого в прифронтовой зоне быть не может!

По всему получалось, что Апраксин говорит вполне логично. Воронцов действительно в те дни убедил меня в том, что мы знаем друг друга. Вот только…

— А как же поле, по которому мы пробирались? Мы при этом подвергались нешуточной опасности. Там же немцы по нам стреляли. Легко могли попасть и убить, — напомнил я о логической нестыковке.

— Ага. Стреляли, — согласно закивал Апраксин и хохотнул. — Только стреляли они не в ту сторону, где были вы. А совсем в другую. Сам вспомни.

И вновь пришлось вспоминать мой бой с бронетранспортёром. Ночь, грязное поле и ползущие по этому полю выходящие из окружения красноармейцы. А по ним раз в полчаса работает пулемёт. И что интересно, он ведь действительно не стрелял в ту сторону, где впоследствии пробирались мы. Получается, он давал возможность немецким диверсионным группам беспрепятственно преодолеть расстояние от леса до реки, чтобы, используя всеобщий хаос и панику, дать им возможность успешно внедриться в ряды отступающих войск Красной армии. При сопоставлении всех этих фактов получалась единая логическая цепь. Вот только всё равно где-то в душе мне совершенно не хотелось верить в то, что Воронцов и Садовский враги.

Не переставая следить за сидящими на бревне, спросил Апраксина:

— А как же быть с теми боями и сражениями, в которых мы участвовали плечом к плечу? Ведь все рисковали собой. И те, кого ты обвиняешь, тоже. И умереть они могли в любой момент, как и мы с тобой. Разве это похоже на действие немецких шпионов?

— А куда им было деваться-то? Работа у них такая — жизнью своей рисковать. Но выжить они, конечно же, тоже хотели. Вот и использовали нас с тобой в своих интересах, как могли. А уж когда узнали, что ты так лихо управляешься с винтовкой, то вообще посчитали, что им с тобой повезло, потому как шансы на выживание у них резко повысились.

Воронцов поморщился.

— Что за бред ты несёшь, Роман⁈ Мы же немцев вместе убивали, причём не одного-двух, а в больших количествах. Зачем нам, по-твоему, самолёты и танки немецкие нужно было уничтожать, раз они нам свои?

— От вашего брата всего можно ожидать! — поморщился Апраксин, и, чуть подавшись вперёд, доверительно сказал: — Говорю тебе, Ляксей: это они алиби себе выстраивали. А заодно просто со смертью играли. Острых ощущений им захотелось. По всей видимости, авантюристы — любят нервы себе пощекотать, — он безнадёжно махнул рукой. — Вишь, какие хитрые диверсанты нам с тобой попались, — кивнул на винтовку у меня в руках и спросил: — Ну что ты в меня-то целишься? В него целься. Он враг.

— Красноармеец Апраксин, перестаньте говорить бред! — в сотый уже раз зарычал Воронцов и попытался встать. — Пора заканчивать эту комедию!

— Сиди, товарищ лейтенант госбезопасности, — тут же я махнул в его сторону винтовкой. — Я ещё ничего не решил.

— А что там ты с ним решать-то собрался, Ляксей? Он враг! Его застрелить надо и вся недолга! — злобно проговорил Апраксин. — Не застрелишь, так он застрелит и тебя, и меня.

— Не слушай его, Лёшка! Он с ума сошёл или сам вражеский шпион! — озвучил свою линию бывший Воронцов. И, показав рукой на бездыханное тело четвёртого члена группы, сказал: — Видишь, чего он натворил? Он же нашего товарища убил! Бездоказательно!

— Что, своего камрада пожалел? — тут же принял вызов Апраксин. И вновь обратился ко мне. — Ляксей, ты меня слушай. Я правду говорю. У меня доказательства есть.

— Нет у тебя никаких доказательств. Нет и не может их быть! Алексей, он всё врёт! — тут же вступил в перепалку Воронцов.

В голове у меня продолжался хаос, который эти двое очень усугубляли своими воплями.

Пришлось рыкнуть.

— А ну, тихо! А то сейчас в обоих стрельну! Я, кстати, вас уже предупреждал, что тот, кто больше всех орёт, тот, очень вероятно, и получит пулю между глаз, — те сразу замолчали, и я обратился к Апраксину: — Про какое доказательство ты говоришь?

— Так ясно про какое, про его удостоверение. Ты у этого, — он мотнул головой в сторону Воронцова, — его видел? Нет? А я видел! Там тоже скрепки без ржавчины.

— Откуда ты это знаешь? Он что, тебе его показывал?

— Нет, конечно. Он же командир, чего ему им передо мной светить? Но я всё же сумел его увидеть.

— Где? Когда?

— Случайно, в госпитале. Когда он своё удостоверение развернул. Я сразу и заметил.

— Что ты заметил, Апраксин? Что ты мелешь? На удостоверении нет никаких скрепок, — взорвался играющий роль чекиста.

— А вот он и прокололся! Есть там скрепки! Есть! И скрепки там нержавеющие, — радостно проговорил тот. — Я всё ещё диву давался, почему это у товарища лейтенанта государственной безопасности документ в таком хорошем состоянии, и даже скрепки как новенькие, а ведь он уже не первый год на службе! И вот, когда ты, Ляксей, про скрепки сейчас сказал, у меня в голове словно бы что-то щёлкнуло, пасьянс сложился, и все события моментально представились в единый логический ряд, — он посмотрел на Воронцова: — Так что оплошали вы со своим адмиралом Канарисом или кто там у тебя твой фашистский командир в Абвере?

— Врёшь ты всё! Если и есть там скрепка, то она нормальная у меня– ржавая!

— А что значит «если есть»? — удивился я.

Воронцов нахмурился.

— Что-то задурили вы мне голову! Нет её там. И никогда не было, это же не служебная книжка красноармейца, а удостоверение сотрудника. Так что, нет там никакой скрепки, ни ржавой, никакой… вроде бы.

Последние слова он произнёс неуверенно. И этим незамедлительно воспользовался Апраксин.

— А вот и есть! — воскликнул он. — Но она не ржавая. А та самая — из нержавейки — вражеская! И вкупе с предыдущими подозрениями всё складывается в совершенно понятную картину — Воронцов и Садовский — два немецких шпиона-диверсанта! Они враги! Стреляй в него, Ляксей!

— Скрепка в удостоверении? — словно эхом повторил я.

Я не знал, есть ли скрепки в удостоверениях в этом времени. В моём-то в подобных документах уже давно скрепки не использовались. Удостоверения просто склеивались.

«Но тут другая жизнь и мало ли что тут есть, чего уже давно нет в будущем», — пришёл я к мысли.

Впрочем, сейчас это было всё легко проверить.

Перевёл взгляд вместе с винтовкой на Воронцова и приказал:

— А ну, Григорий Афанасьевич, покажи-ка своё удостоверение.

Воронцов потянулся рукой к карману гимнастерки и тут Апраксин громко крикнул:

— Лёшка, берегись! Не разрешай ему в карман лезть! У него там нож!

Я сразу же скомандовал:

— Отставить! Не двигаться! И хватит уже орать! — зло прошипел я в сторону Апраксина.

Псевдо-Воронцов остановился на полпути, а затем развёл руки в стороны, тем самым показывая, что не намерен что-либо предпринимать.

И, нужно сказать, его движение мне очень не понравилось. Было очевидным, что если я приближусь и буду держать винтовку одной рукой, то могу стать очень лёгкой добычей. Особенно для профессионала, который, наверняка, хорошо знает рукопашный бой.

Не доходя двух метров до диверсанта и не сводя с него мосинку, на секунду задумался, как бы мне лучше его досмотреть?

А в это время Апраксин не переставал меня предостерегать:

— Лёшка, поберегись! Это такой фрукт, что напасть может в любую минуту. Он тренированный в Абвере своём! Подготовку проходил и приёмы всякие знает. Дай мне оружие, я прикрою!

— Сиди на месте. Я сам! — кинул через плечо, не переставая пристально следить за всеми даже малейшими движениями чекиста.

— Ты скажи ему, чтобы он отвернулся, и руки за голову положил, — более спокойным голосом дал дельный совет Апраксин.

И действительно, эта идея показалась мне вполне разумной. Сразу же вспомнились кадры с мест боевых действий в моём времени.

«Правда, там вроде бы ещё и на колени предполагалось поставить пленника. Так, может быть, мне тоже стоит, для обеспечения своей безопасности, отдать подобный приказ подозреваемому в предательстве?»

Раздумывая над этим вопросом, приблизился ещё на шаг и не заметил, как Апраксин, пользуясь тем, что я немного отвернул голову, переместился левее. А когда заметил, то уже не успел среагировать.

— Да что ты ждёшь⁈ — закричал тот и, схватив с земли мою старую винтовку, выстрелил в так и стоящего с распростёртыми в сторону руками Воронцова.

Я тут же отпрыгнул в сторону и навёл на Апраксина оружие, краем глаза наблюдая, как Воронцов, так и держа распростёртые в стороны руки, падает спиной на сырую землю.

Старый боец посмотрел на меня, улыбнулся, облегчённо вздохнул, повесил винтовку себе на плечо и усталым голосом сказал:

— Всё, Лёшка, кончились шпиёны.

Его уверенное поведение вывело меня из шока и чуть сбило желание немедленно нажать на спусковой крючок.

«Неужели и вправду Воронцов и Садовский оказались врагами⁈ — бешено крутились у меня мысли в голове. — Неужели я этого всего не видел, а Апраксину удалось их разоблачить⁈»

— Ты зачем это сделал? — наконец чуть прейдя в себя, спросил я срывающимся голосом. — Мы же не разобрались ещё!

— Да что там разбираться-то? Вон, смотри, у него удостоверение из кармана вывалилось. И скрепка в нём аж блестит! Как я тебе и говорил, — Апраксин показал рукой на тело чекиста. — Даже отсюда вижу, что не ржавая. Значит, я был прав.

Я перевёл взгляд на тело Воронцова и, сфокусировав зрение, постарался увидеть поддельный документ с пресловутой скрепкой. Но как ни всматривался, обнаружить удостоверение мне не удалось.

— Где оно?– спросил я.

И тут же вместо ответа получил сильнейший удар в голову.

Глава 5

На грани и за гранью

Не знаю, сколько секунд я был без чувств, но, когда пришёл в себя, понял, что руки мои находятся за спиной, и их связывают.

«Вот же сволочь проклятая!»

Хотел было озвучить сошедшему с ума бойцу вслух пару ласковых, но не смог. Во рту был кляп из ткани, а потому у меня получилось лишь что-то нечленораздельно промычать.

Лежать на животе, уткнувшись лицом в вездесущую грязь, было очень неприятно. Но мало того, сейчас мне даже пошевелиться было трудно из-за наступившего мне коленкой на спину Апраксина, который связывал мои руки моим же ремнём.

Закончив с этим и стянув кисти так, что они почти сразу онемели, псих перевернул меня на бок и, взяв за подбородок, просипел:

— Ну что, Забабашкин, очнулся? Вот и хорошо. А то я уж бояться начал, что сильно тебя приложил.

Я вновь промычал. На этот раз не столько из-за злости и боли в голове от полученного удара, сколько из-за того, что от тряпки во рту свело челюсть.

Апраксин поморщился и спросил:

— Что, Лёшка, сказать, что ль, чего хочешь?

Я кивнул.

Тот почесал себе затылок, покосился на неподвижно лежавшие тела Воронцова и Садовского и с сомнением в голосе спросил:

— А если кляп вытащу, шуметь не будешь? Ты имей в виду, мне пока лишний шум ни к чему. Мне тишина нужна, чтобы хорошенько подумать, что с тобой делать. Так как, клянешься, что кричать не будешь?

Давать клятву сумасшедшему — это само по себе было на грани безумия. Равно, как и выполнять данное обещание. Только вот был ли Апраксин сумасшедшим? Я в этом уже начал сомневаться. Уж больно хладнокровно и цинично он действовал. Не было в его резких и чётких движениях ни нервозности, ни хоть какой-то капли сомнения, выглядело всё настолько привычным для него, словно он выполнял свою работу, что в моём сознании никак не увязывалось с привычным образом простого деревенского мужика. Однако уже сейчас можно было с уверенностью констатировать одно — Апраксин никак не походил на поехавшего крышей человека, но кем бы ни был Апраксин, он явно перешёл все возможные грани. И никакие данные ему обещания я, разумеется, выполнять не собирался, но знать об этом ему было совершенно необязательно. А вот избавиться от кляпа и выяснить, что происходит, дабы определиться с дальнейшими своими действиями, было просто необходимо.

И я покивал, тем самым показывая, что буду вести себя смирно и никого звать на помощь не буду. Тем более что и звать кого-либо смысла никакого не было.

«Все, кто выжил в мясорубке под Новском, улетели на самолёте. В лесах остались лишь поисковые группы немцев. Смысл мне их звать? Мне тут и одного гада в лице сумасшедшего бойца достаточно».

Апраксин прищурился, посадил меня на землю и, вытащив изо рта тряпку, сказал:

— Ну, Лёшка, так что ты спросить-то хочешь?

Я сделал ртом пару глубоких вдохов и сказал:

— Роман Петрович, ты с ума сошёл? Ты осознаешь реальность? Понимаешь, что происходит вокруг? Понимаешь, что сделал?

Тот улыбнулся, отечески потрепал меня по волосам и наигранно дружелюбно произнёс:

— Я не Апраксин. Меня зовут не Роман. И уж тем более я никакой не Петрович.

— Гм, а кто?

— Я майор Михаэль Штернберг. Старший инструктор разведшколы разведки Абвер. Знаешь такую структуру в Рейхе?

— Э-э, да ладно⁈ — не поверил я.

— Вот тебе и ладно, «Забабашка» — гроза немецких оккупантов. Ха-ха, — сказал тот, всё так же мило улыбаясь. — Можешь не верить, но это правда мои имя и фамилия.

Его улыбка мне очень не нравилась. Я абсолютно не разделял радости самого настоящего врага, а потому очень хотелось выбить ему все зубы. Но так как в моём случае это было не так просто сделать, решил попробовать узнать ещё что-нибудь о сидящей напротив меня сволочи.

— И как же ты с таким званием оказался обычным бойцом? Что, посерьёзней документов смастерить не сумели? Не верю! У вас там целые отделы над подделками трудиться должны. Так что не сходятся у тебя концы с концами.

Тот вновь потрепал меня по голове.

— Вот сколько тебя, Забабашкин, знаю, не перестаю удивляться. Такие аналитические способности в столь юном возрасте показываешь, что только диву даёшься. Не зря я сделал на тебя ставку и решил захватить, не зря. Я уверен, что ты нам очень пригодишься.

— Ты не ответил на вопрос.

— Какой? Почему я обычным красноармейцем был, а, например, не какой-нибудь красный командир в звании подполковника или комиссар? Да всё очень просто. Машина с документами, которые мне везли, подорвалась на мине. Документы сгорели, пришлось срочно делать новые. Ваши войска стали отходить из Новгорода, и моя группа должна была отойти вместе с ними. Пришлось менять планы на ходу и становиться деревенским мужиком.

— А где настоящий Апраксин, наверное, смысла спрашивать нет? — задал я вопрос, прекрасно зная на него ответ.

Немцы с нашими бойцами не церемонились. Однако задавал я его не только с целью прояснить судьбу настоящего Апраксина, но и с целью потянуть время. Именно время сейчас было мне крайне необходимо для того, чтобы найти выход из столь сложной ситуации.

Попадать в плен к немцам я совершенно не хотел. Вражеский диверсант знал, что я вижу ночью, знал о феноменальной меткости, а, значит, своим хозяевам он обязательно представит полный расклад по моей персоне. Нет сомнения в том, что мои аномальные для обычного человека способности заинтересуют немцев. Меня будут изучать всеми доступными способами. Какие именно это будут способы лучше даже и не представлять. Нет ни капли сомнения, что они не будут ни мягкие, ни гуманные, и никто со мной миндальничать и упрашивать не будет. Достаточно вспомнить кадры кинохроники, на коих показаны тела узников концентрационных лагерей, над которыми нелюди в человеческом обличии в белых халатах ставили многочисленные опыты и эксперименты.

«И скорее всего, если этому подонку удастся меня доставить к своим, то ждать меня будет что-то подобное. Вот курьёз так курьёз. Я боялся попасть на изучение к нашим, а теперь, вероятней всего, попаду в лапы к врагу. И выдержать те семь кругов ада, которые мне суждено будет пройти в различных лабораториях, будет очень непросто, если вообще возможно. Легко, сидя на диване, в тепле и безопасности рассуждать о стойкости и хладнокровии. И совсем другое дело — держать язык за зубами, когда ты находишься в руках кровавого палача. И тот, кто меня к этому палачу доставит, сейчас сидит прямо передо мной».

Тем временем диверсант с безразличным взглядом махнул рукой и ответил на мой вопрос:

— Какая разница, где тот Апраксин? Нет его. Теперича я на его место встал. И это, нужно сказать, немного изменило наши планы, потому что из-за потери документов пришлось координировать свои группы с самого низа военной иерархии.

— А Зорькин — твой?

— Чей же ещё? И, кстати, не Зорькин он, а мой помощник лейтенант Клаус Фишер. Тоже инструктор.

— И много вас в дивизии было?

— Достаточно, — усмехнулся тот.

Я напряг память и, кое-что вспомнив, покачал головой.

— Не сходится.

— Это почему?

— Как ты в госпитале оказался, если твои шпионы, включая Якименко и Зорькина, с нами по полю пробирались? Они были диверсантами — это понятно. Но ты-то не с ними был. Мы тебя в палате только встретили.

— Ха, — вновь хохотнул бывший Апраксин. — Ты что, думаешь, у нас всего одна группа была, и в ней только трое было?

— А что, больше?

— Намного больше. Сейчас уже об этом можно говорить, поэтому скажу: нас было очень много, но часть людей я потерял. Кто-то был убит в Новске, кто-то при отходе, а кто-то выжил. И не просто выжил, но и на большую землю на самолёте, организованном тобой, улетел, — поделился враг информацией. — И не смотри на меня так, ты же сам хотел вывезти бойцов в тыл. Вот и вывез.

Буквально опешив от таких слов, я, жадно глотая воздух, всё же сумел выдавить из себя:

— Я наших хотел вывести, а не шпионские группы в тыл Красной армии засылать!

— Получилось, как получилось. В своё оправдание можешь смело говорить себе, что ты не знал. Да и, по правде говоря, ты ж действительно не знал. Откуда тебе было знать, что почти весь госпиталь к тому времени — это были наши люди?

После его слов я обалдел ещё больше. Получалось, что отправленный самолёт буквально кишит врагами. И если им всё же удастся пересечь линию фронта, то к нам в тыл попадёт немалое число вредителей. Оставалась, конечно, надежда на то, что все они будут проходить фильтрацию и наши контрразведчики сумеют вычислить вражеский контингент. Однако если слова визави окажутся правдой, то существует немалая вероятность, что кое-кто всё же не будет изобличён и дальше продолжит свою враждебную деятельность. И это было очень печально.

«По-хорошему, сейчас бы связаться с большой землёй, предупредить», — думал я, незаметными движениями пытаясь освободить кисти рук от пут.

Однако как ни старался, как ни напрягался, после множества попыток понял, что усилия мои не приносят никакого результата — свободнее руки не стали ни на миллиметр. Тот, кто когда-то называл себя Апраксиным, явно был профессионалом и связывать умел, так что мои попытки были обречены на неудачу.

Немецкий диверсант огляделся, устало зевнул и, буркнув себе под нос: — Ой, как спать охота! — Резким движением поднял меня на ноги, после чего поднёс тряпку ко рту.

— Ладно, Лёшка, потом мы с тобой поговорим. А сейчас, пока ещё полностью не стемнело, давай-ка выбираться будем к аэродрому. А там уже придумаем, как нам быть.

— Погоди, — остановил его я. — Есть ещё пара вопросов.

Тот слегка поморщился, но все же соизволил разрешить:

— Спрашивай.

— Почему ты боишься, что я позову на помощь? В округе наших нет, одни ваши.

— У меня свой резон. Знаешь, что такое конкурентная борьба между ведомствами? Хотя откуда тебе, ты молодой, хоть и ранний. Так вот, у меня есть основное начальство и ещё кое-какое начальство. И мне нужно подумать, какой структуре мне будет выгодней тебя сдать. Теперь понятно?

— Да. И ещё один вопрос.

— Давай, только быстро. Я дорогу назад, конечно, помню, но в темноте так же хорошо, как ты, не вижу и заплутать могу. А это, как ты понимаешь, мне совершенно не нужно. Да и опасно. Ведь…

Но я не стал вслушиваться в его проблемы, а, перебив, спросил:

— Скажи, почему ты не улетел вместе со всеми? Зачем остался здесь? Зачем сел за руль и бросился меня спасать?

— Так тебе разве неясно? — удивился тот.

— Нет.

— Так в тебе дело, Лёшка. Ты мой счастливый билет.

— В смысле? — продолжил не понимать я.

— Ой, Забабашкин, вот воистину, диву иногда даёшься, как быстро ты соображаешь. А иногда, словно маленький, совсем ничего не понимаешь, — сморщился Штернберг. — Ты же особенный. Я это знаю. И ты это знаешь. И мои командиры это знают. Ты ж от пленных слышал про снайперскую школу, которой тут нет? Слышал. А это значит, что силы Вермахта и разведчики Абвера сейчас занимаются её поисками. Нет сомнения, что им поставлена задача найти и школу эту, и снайперов, что сумели так потрепать наши доблестные войска. Моё командование же не знает, что никакой школы тут нет и не было никогда в помине. Не знают мои командиры, что вместо этой треклятой школы есть только один парнишка семнадцати лет отроду, который стреляет без промаха и уничтожает самолёты и танки на внушительном расстоянии. И вот когда я тебя им предъявлю, как думаешь, будет мне награда за это или нет?

Прекрасно понимая что, скорее всего, в своих умозаключениях диверсант полностью прав, не стал отвечать на и так понятный вопрос, а лишь, презрительно фыркнув, процедил:

— Ну и сволочь же ты, Михаэль Штернберг, или как там тебя… Гад ты!

— Для тебя и таких как ты — да, — легко согласился тот. — Однако для победоносной германской армии это далеко не так. Поэтому прими свою судьбу, как есть, и не вздумай ерепениться — хуже будет. А вот если за ум возьмёшься и добровольно будешь сотрудничать, то, поверь, мы можем быть благодарны. Ты мало того, что останешься живой и невредимый, так ещё будешь сыт, в тепле и в безопасности. Никто тебя на фронт больше не погонит. Будешь в тылу наших снайперов обучать, есть от пуза и бед не знать. Ферштейн?

— Суть ясна, — кивнул я и напомнил прописную истину, — вот только бесплатный сыр в этом мире находится, как правило, только в мышеловке.

Немец крякнул.

— Всё же пессимисты вы, русские, и даже более того — фаталисты. Во всём вы ищете второе дно. Везде вам подвох мерещится, которого нет. Воистину вы варвары, и цивилизованному человеку с вами трудно общаться. Вы просто не понимаете, не верите в искренность и честность цивилизованного европейского общества.

Помня все обещания Запада по отношению к моей стране в прошлом и будущем, я закономерно усомнился в адекватности слов визави. Впрочем, развивать дискуссию в этом отношении, чтобы выиграть ещё немного времени и, быть может, суметь освободить руки, я больше не стал. Всё равно руки развязать не мог, а потому толку от минуты-другой уже не было.

«Только усталости себе добавлю, а пользы не будет», — решил я больше гада ни о чём не спрашивать.

И он, словно бы прочитав мои мысли, сам решил сворачивать диспут:

— Всё, хватит лясы точить, пора идти. Сегодня в тепле и относительной сухости переночуем.

С этими словами он свернул тряпку, одной рукой взял меня за голову, а другой стал подносить кляп ко рту.

Я предчувствовал, что будет что-то подобное, а потому в последнюю секунду решил действовать.

Когда бывший Апраксин чуть подался вперёд, ожидая сопротивление моего затылка, я крутанул головой, освободившись от захвата, откинул её назад и, сразу же сделав шаг навстречу, с силой боднул противника, целясь своим лбом ему в нос.

Я надеялся, что силы удара хватит для того, чтобы враг от боли потерял сознание, или вообще умер, тем более что несколькими минутами ранее я ему этот нос локтем вроде бы сломал, но, к моему сожалению, хотя немец и был застигнут врасплох, в последний момент он сумел чуть уйти в сторону и мой удар пришёлся ему в щёку, задев нос лишь по касательной. Однако сила инерции всё же сыграла свою роль, и диверсант, взвизгнув от боли, сделал шаг назад.

Мои руки по-прежнему оставались связаны за спиной, поэтому ими я работать не мог. Но, как хорошо всем известно, кроме рук у человека ещё есть и ноги. Вот я и ударил врага коленкой в пах, дабы если эта сволочь и выживет, то не смогла бы больше размножаться. Да, я прекрасно понимал, что приём, мягко говоря, нечестный, и в обычной драке я бы его никогда не применил. Но сейчас ни о каком честном поединке речи не шло — передо мной был самый настоящий враг, который ранее убил двоих моих боевых товарищей, и сейчас собирался пленить меня, тем самым обрекая на боль и страдания. Следовательно, в данный момент времени на повестке дня был всего один вопрос: либо я, либо он. Так что мне уже было не до рыцарской схватки, я должен был победить противника, и мне уже было совершенно неважно, как именно это сделаю.

Вот только шансы у нас были далеко не равны. Псевдо-Апраксин был мало того, что здоровей семнадцатилетнего подростка Алексея Забабашкина, так ещё и руки у него были свободны от пут. К тому же он был самым настоящим диверсантом и знал рукопашный бой, в отличие от меня прежнего и настоящего, который был снайпером, а не каратистом, причём снайпером-самоучкой.

И он спокойно ушёл от моего удара, подставив руку и тут же, присев, провёл подсечку.

Удар по ногам был настолько молниеносный и сильный, что я не то что подпрыгнуть не успел, но и даже сообразить, что произошло. Просто боль, и вот я уже лежу на мокрой траве, а надо мной нависает враг.

— Ах ты, щенок! Schwein! — зарычал бывший Апраксин и нанёс мне сильный удар кулаком куда-то в область уха. — Шутить со мной вздумал, сопляк?

Ещё удар. И ещё….

Голова гудела и кружилась. При каждом замахе я пытался увернуться, но понимал, что со связанными руками и лёжа на земле ничего противопоставить здоровенному диверсанту я не могу.

Стараясь не потерять сознание от получаемых ударов, с пугающей ясностью осознал, что мой возможный побег откладывается на неопределенное время. Если, конечно, в дальнейшем его вообще удастся осуществить, ведь для того, чтобы откуда-то сбежать, вначале нужно до этого не быть забитым до смерти.

Отоварив меня ещё парой сильных ударов по голове, бывший Апраксин наконец-то успокоился и, сидя на распластанном на земле мне, устало прошипел:

— Вот так вот, Забабашкин. Вот так! Это тебе уроком будет. Никогда не смей идти против высшей расы. Вы, варвары, пока этого не понимаете. Но ничего, мы заставим вас принять новый мировой поря…

В этот момент он неожиданно захрипел, забулькал и, теряя бьющую фонтаном кровь из пробитой артерии, так и не сумев непослушными руками вытащить пехотную лопатку из своей прорубленной шеи, упал на меня.

И сквозь эту кровавую пелену и полумрак нависшей боли и усталости я увидел возвышающегося над нами и держащегося рукой за пробитую пулей грудь лейтенанта госбезопасности Григория Афанасьевича Воронцова.

Глава 6

Одни

Тяжело ли мне было тащить не имеющего сил стоять на ногах Воронцова? Тяжело. Очень тяжело. Тем более что весил он как минимум на четверть больше, чем я. Но другого выбора у меня не было. Нам безостановочно нужно было идти вперёд, а бросать раненого товарища, с которым мы вместе воевали с врагом, я, разумеется, не собирался.

Тварь по имени Михаэль Штернберг своим выстрелом, к счастью, лейтенанта госбезопасности не убил, а только ранил. Причём, что удивительно, выпущенная из винтовки пуля попала точь-в-точь в то место, в которое ранее при переправе через реку чекист получил ножевое ранение. Тогда его ударил Якименков, который оказался предателем. А вот теперь почти в то же самое место нанёс новое ранение другой враг, которого мы считали нашим другом. У Воронцова предыдущая рана ещё не зажила и пуля, легко преодолев не сросшиеся ткани, прошила чекиста насквозь. Никакие важные органы при этом задеты не были, однако от полученной боли Воронцов в тот момент потерял сознание, потому и немец, и я приняли его за убитого. А он, к моей удаче, выжил, и, когда оклемался, разобрался в ситуации и, превозмогая боль, практически из последних сил нанёс смертельный удар подручными средствами, тем самым ликвидировав матёрого фашистского диверсанта.

Вероятно, звёзды в тот момент на небе сошлись нужным образом и были полностью на нашей стороне. После уничтожения противника чекист от потери крови сознание не потерял, а сумел найти и вытащить из сапога Садовского нож и разрезать им ремень, что стягивал мне запястья за спиной. На то, чтобы развязать путы, у него попросту не хватало сил.

Ну а далее, как только я был освобождён, то поспешил проверить, жив ли псевдо-Апраксин или нет. Я помнил, что врага нужно всегда добивать, иначе в самый неподходящий момент это может сыграть, и обязательно сыграет злую шутку.

Кстати говоря, с этим диверсантом, как раз именно такая злая шутка и произошла. Он не проконтролировал ликвидацию Воронцова, и вот итог. Мы живы, а он уже варится в адском котле.

Да и со мной этот гад непонятно зачем начал беседу вести. Если бы он, быстро меня захомутав, сразу же потащил трофейного Забабашкина к своим, то у чекиста в его состоянии вряд ли бы была возможность нас догнать и освободить меня из плена. А так псевдо-Апраксин решил выпендриться передо мной своими откровениями и подверг свою жизнь опасности. Причём несколько раз. Вначале я его чуть не разоблачил, отобрав винтовку. Однако тогда мне не повезло, и судьба-злодейка дала гаду ещё один шанс на существование на нашей бренной Земле. Но он и им воспользовался крайне неэффективно, вступив со мной в ненужный спор, а затем, занимаясь моим «воспитанием», а, по сути, избиением, так увлёкся, что даже не заметил, как полуживой Воронцов сумел подняться на ноги, снять с ремня Садовского сапёрную лопатку, приблизиться и уничтожить немца одним ударом.

Теперь враг был повержен, а мы — живы. Вот только вставал новый вопрос: надолго ли, ведь сил у нас практически не было. Я был усталый и избитый. Старые раны болели, а голова не только болела, но ещё и кружилась. И хотя фашист наносил мне удары не в лицо, я подозревал, что как минимум лёгкое сотрясение у меня есть.

Что же касаемо командира, то у него дела были ещё хуже. Я-то хоть как-то мог стоять на ногах, а Воронцов и на это был не способен, сразу валился на землю.

Я разорвал ему гимнастёрку и перевязал рану старыми бинтами, которые пришлось снять с обмотанной руки, но больше никакой помощи я оказать не мог. У нас не было ни медикаментов, ни хотя бы даже спирта, чтобы промыть полученную рану, поэтому пришлось просто наложить повязку и надеяться, что и в этот раз судьба от нас не отвернётся и нам поможет.

Так как чекист полностью ослаб, нужно было придумать, как мне его транспортировать. Мы не так далеко ушли от аэродрома, поэтому нам необходимо было всегда идти, стараясь отдалиться как можно быстрее и как можно дальше. Не было сомнений в том, что нас ищут, а потому останавливаться было нельзя.

После раздумий и разнообразных попыток, понял, что на спине я командира долго не пронесу. Уж слишком ощутимая у нас была разница в весе. Пришлось делать нечто наподобие носилок для одного.

Лопатой срубил и очистил от веток два небольших молодых деревца и с помощью разрезанных найденным у диверсанта ножом на полоски гимнастёрок и ремней сделал волокушу. Предполагалось, что тащить эти импровизированные носилки я буду за две ручки, в то время как два других конца будут волочиться по земле.

Для того чтобы тащить было удобнее и легче, из ремня одной из винтовок и портупеи Воронцова, сделал для себя «упряжь» и прикрепил её к передним крестовинам с поперечной жердью. Это поможет немного снять тяжесть от груза с рук, и я посчитал, что так мне будет передвигаться значительно легче.

Тем временем стало совсем темно, и я стал обдумывать наше положение.

«Немцы, возможно, слышали выстрелы и направление, откуда они звучали, очень вероятно, смогут определить. Но в ночи гулять по заболоченной местности побоятся. А я, благодаря своему зрению, сумею потихоньку идти и, таща за собой чекиста, пройдя ещё немного на север, резко сменю курс и поверну на восток».

Перед тем, как уходить из лагеря, вначале собрал всё оружие, полезные нам вещи и предметы, забрав их у убитых. А затем сделал то, что нужно было сделать.

Из-за своей физической усталости глубокую яму я вырыть не мог, на это попросту не было сил, но все же она была вполне достаточной, чтобы положить туда тело нашего друга и товарища Михаила Садовского. На небольшом холмике из веток ивы я выложил небольшую звезду, а затем, под усталым взглядом командира сорвав две ветки, оборвал с них листья и, связав между собой, поставил крест.

Лежавший неподалеку Воронцов не стал ничего по этому поводу говорить, а лишь тяжело вздохнул и произнёс:

— Спи спокойно, красноармеец Садовский. Ты до конца выполнил свой долг. Вечная тебе слава!

Выкинув тело псевдо-Апраксина в болотную жижу, взялся за ручки волокуши, на которой лежал Воронцов, впрягся в портупеи, затянул посильнее ремни, распрямился, чувствуя боль в спине, и, напрягшись, потащил волокушу вперёд. Я намеревался пройти по кромке воды, чтобы след волочения по земле, который оставляли две жерди, немцы не так сразу сумели бы обнаружить, если, конечно, они вообще найдут это место.

Разумеется, в данной ситуации в таких мерах предосторожности, по сути, не было большого смысла. Возможности качественно скрыть следы своего пребывания в лагере и пути дальнейшего нашего продвижения мы сейчас не имели. Я и так еле-еле передвигал ноги, а когда ещё начинал представлять, сколько мне на себе тащить товарища чекиста, то вообще вся эта затея казалась абсолютно невыполнимой.

А пройти нам предстояло немало. Из-за отсутствия карты местности точно я сказать не мог, но помнилось, что фронт совсем недавно пролегал на расстоянии километрах в сорока-пятидесяти от города Новск. И до того места нам предстояло пробираться пешком по лесам да по болотам.

Чтобы не идти через самую топь, где мало того, что опасно, так ещё и практически голая местность с редко растущими деревьями, вновь углубился в лес. Стараясь выбирать путь таким образом, чтобы не наступать в трясину, сжав волю в кулак, прикидывал будущие перспективы, и даже при первом приближении они совершенно не вселяли оптимизма. Сейчас, конечно, точно подсчитать было сложно, но при условии, что расстояние нашего пути не увеличится, и всё время нашего путешествия будет составлять те самые, условные, сорок километров, а наша скорость передвижения будет два-три километра в день, то идти до фронта мы будем как минимум три недели. Над вопросом, чем мы всё это время будем питаться, я сейчас даже задумываться не хотел. С водой-то ладно, дожди идут и это хорошо. Кроме этого, есть ручьи, да и вообще местность пока болотистая. Конечно, по-хорошему нужно пить проточную воду, а ещё лучше перед этим её прокипятить, но в данный момент выбора у нас не было никакого… Одним словом, с водой всё было более-менее ясно. А вот с фронтом — нет. И тут всё дело было в том, что нужно помнить, какое на дворе время. А ведь сейчас осень 1941-го года, и противник наступает по всем направлениям, как сумасшедший. Нам, конечно, под Новском его удалось задержать на несколько дней, но теперь наша оборона смята, и немецким дивизиям никто больше не помешает с новой силой начать наступление на северо-западном участке. А это, в свою очередь, означает, что фронт начнёт двигаться и катиться дальше на восток. То есть не к нам навстречу, а в противоположную от нас сторону.

И это было не просто плохо, а очень плохо. Ведь даже если мы сможем ускориться и проходить не два, а целых три или даже пять километров в день, то, судя по тому, как это было в прошлой истории, увидеть линию фронта мы сможем очень нескоро. Ведь пока Вермахт находится на пике своей мощи, он неумолимо будет переть вперёд.

Следовательно, придётся нам пройти немало. И если, в конце концов, мы выживем и таки сумеем дойти до линии соприкосновения, то, сможем ли мы в нашем состоянии её преодолеть — это тоже большой вопрос. Там ведь не только немецкие позиции придётся преодолевать, но и наши передовые заслоны и окопы. А в них красноармейцы, которые после долгого осеннего отступления будут очень-преочень злыми и непременно станут палить во все, что движется в их сторону.

Впрочем, это я уже слишком далеко смотреть начал. Линию фронта надо ещё догнать, так что об этом можно пока и не думать. А думать нужно о том, что идти нам очень долго. И если учесть, что мы с командиром еле-еле живые и без медицинской помощи долго не протянем, то положение у нас вообще получается не очень, причём даже очень не очень.

Из нерадостных мыслей меня вывел голос Воронцова.

— Забабашкин, скажи, а ты что, правда поверил, что я немецкий шпион?

Я чуть замялся.

— Ну, не то, чтобы поверил. Просто, гм…

— Что просто, Забабашкин⁈ Мы ж с тобой воевали плечом к плечу! — с негодованием напомнил командир, потом чуть помолчал и не совсем логично добавил: — Правда, этот немецкий диверсант, представлявшийся Апраксиным, тоже с нами рядом воевал…

— Вот именно.

— И никакое не вот именно! Это другое! Он воевал, чтобы шкуру свою поганую спасти, а мы за правое дело. Разницу понимать надо!

— Согласен, — вздохнул я. — Но это внутри, а снаружи-то картина была совсем другой! Там просто так он всё завернул, что я действительно начал сомневаться. Особенно когда он так хладнокровно убил бедного Садовского. А меня не тронул. И на тебя все баллоны стал катить. Вот и ввёл меня в заблуждение, сволочь!

— Баллоны катить… и откуда только ты такое выражение взял? — зацепился чекист.

— Сам придумал…

— Сам придумал, — передразнил тот меня и выдал: — Знаешь, если кого и подозревать в шпионстве, так это тебя.

— С чего бы это?

— А ты вечно непонятные слова говоришь. Так что ты первый подозреваемый.

— Ну подозревай, раз хочется, — хмыкнул я, в очередной раз напомнив себе более тщательно следить за тем, что говорю.

— Да не хочу я тебя подозревать. Просто очень жаль, что ты меня шпионом считал.

Мне на это сказать было нечего, поэтому я просто произнёс:

— Извини.

Воронцов вновь помолчал, а потом вздохнул и прошептал:

— Вот так, Лёшка, жизнь сложилась. По всей видимости, мне конец.

— Что значит конец? Ещё потрепыхаешься, — решил я не давать командиру впадать в меланхолию. — Найдём врача. Он тебя осмотрит и починит. Будешь как новенький.

— Нет, Лёшка. Всё. Я отвоевался. Дальше уж ты сам, — не согласился со мной чекист и устало заявил: — Оставь меня здесь, а сам уходи.

Я хотел было остановиться и начать его успокаивать, но подумал, что на это уйдёт время, да и нервы, а потому просто не стал ничего отвечать, а, напрягаясь изо всех сил, продолжил путь.

«Хочет человек поговорить — пусть поговорит. Глядишь, легче станет», — думал я, стараясь не обращать внимания на деморализующие речи спутника.

А тот и рад был стараться. Давай вспоминать про детство, про юность, про первую любовь. Вспомнил родителей, родной дом. А затем как-то сразу перескочил на войну, на нашу с ним встречу и все события, которые после неё с нами происходили.

Я слушал и молча передвигал ноги, полностью стараясь отрешиться от реальности, лишь сосредоточившись на движении вперёд, но речи Воронцова всё же долетали до моих ушей, и я уже с десяток раз очень жалел, что попал в этот мир без плеера и наушников. А как было бы хорошо включить сейчас что-нибудь весёлое, жизнерадостное и жизнеутверждающее и, не обращая ни на что внимания, переть и переть вперёд, как танк.

Но, увы, это мне было недоступно, а потому приходилось стараться отвлечь мозг и слух разными считалочками, песнями и напевами, которые только я сумел вспомнить.

Когда же Воронцов, в который уже раз грустным, монотонным голосом проскрипел:

— А помнишь, Лёшка, как мы…

Я не выдержал, остановился, опустился вместе с поклажей на траву и вспылил:

— Да замучил ты уже ныть, командир! Ты командир или кто? Если помрёшь, то на кого личный состав в моём лице оставишь? Ведь партия и правительство тебя поставили на столь высокий пост не просто так, а чтобы ты порученных тебе людей берёг и не бросал среди болот, сам отправляясь в райские кущи. Так что, давай, заканчивай с помиранием. Умрёшь, тогда и поговорим. Распишешь потом все свои мемуары и разъяснишь мне всё. А пока живи и молча набирайся сил, молча, ты слышишь! Дыхалку береги, она у тебя дважды продырявлена!

Тот на мои, по сути, обидные слова никак не отреагировал. А вновь завёл свою «шарманку»:

— Забабашкин, как ты не понимаешь? Считай, что меня уже нет! А ты есть, и тебе жить надо. Так что, слушай, что я тебе говорю. Я старше, и ты обязан меня слушать хотя бы из-за этого. К тому же, не забывай, что я твой командир. И ты обязан выполнять мои приказы! И я такой приказ тебе отдаю: красноармеец Забабашкин, брось меня и уходи. Вдвоём мы пропадём. Я приказываю! Ты знаешь, что за невыполнение приказа — трибунал? Вот и выполняй! Бросай прямо здесь!

Я тяжело вздохнул:

«Ну и какой смысл с ним спорить? Упёрся, как баран. Ничего слушать не хочет».

Посидел, стараясь передохнуть, и, окончательно решив больше на эту тему не разговаривать и нервы свои не тратить, вновь взялся за ручки волокуши, поднялся и буркнул:

— Извини, Григорий Афанасьевич, приказ твой выполнять не буду. Ты же знаешь: русские своих не бросают! А потому судьба в этом походе у нас с тобой общая, — напрягся и попёр, добавив: — Под трибунал отдашь, когда до наших доберёмся.

Тот недовольно забурчал, но мне в данный момент уже было всё равно. Я поставил перед собой задачу идти и шёл, а чтобы отвлечь раненого от горестных мыслей, решил его озадачить:

— Слушай, командир, а ведь если бы мы не были в такой запарке по обороне Новска, то, скорее всего, Апраксина, который в конечном итоге оказался и не Апраксин вовсе, вычислить бы могли уже давно.

Воронцов ответил не сразу. Он покряхтел и, очевидно, превозмогая боль, сквозь зубы спросил:

— И как же, по-твоему, мы бы сумели его разоблачить? Служебная книжка красноармейца у него оказался же со ржавой скрепкой. Нормальный, как у всех. И ботинки с обмотками он новые на складе получал, так что по гвоздям и набойкам тоже бы не вычислили. Тогда как?

— Достаточно легко. Просто мы были с тобой невнимательны, — признал я очевидное.

— Говори, не тяни, — поторопил Воронцов. — А то умру, и так и не услышу, что ты там удумал.

— Вот ты недавно про мою речь говорил, а ведь и с тем диверсантом не так всё просто было. И если ты чуточку напряжёшь память, то сам поймёшь, что этот Михаэль достаточно большое количество раз был на грани провала. И я говорю не о пресловутой скрепке или гвоздях с набойками на сапогах. В первую очередь я имею в виду его речь.

— Ты думаешь, с ней было что-то не так?

— Да всё. Ведь если вспомнить, то он на ней постоянно сыпался. По легенде он кто? Деревенский мужик? А разве он всегда говорил так, как говорят в деревне? Отнюдь! Зачастую его речь была довольно правильной, как речь любого городского и, в общем-то, достаточно образованного человека. Помнишь, какие слова он употреблял: алиби, логическая цепь? Про Канариса знал, про Абвер. А потом бах, и он опять переходил на откровенно сельский диалект. Взять хотя бы его неоднократное коверкание моего имени. Ты помнишь, как он меня называл?

Командир задумался, вновь крякнул и произнёс:

— Ляксей…

— Вот именно! — выдохнул я, поправляя хват. — А ведь так говорят совсем уж в какой-то глухой глубинке, да и то древние старики, которые ещё нашествие Наполеона помнят. А тут вполне нормальный мужик, который, с его слов, во многих городах нашей страны бывал, и такое коверкание вполне обычного имени. — На секунду остановился, вновь перехватил поудобней жерди и, продолжив движение, добавил: — Да и явно имел он знания. Взять хотя бы ту же игру в города, которая у нас непроизвольно возникла совсем недавно. Апраксин, — тут я запнулся, — в смысле Михаэль этот, гад ползучий, показал себя как интеллектуально подкованный человек. А разве человек, обладающий столь широким кругозором, может быть так необразован, что будет коверкать имя? Скорее всего, нет. В смысле, конечно, можно предположить, что это он так просто прикалывался — для себя, — тут я на секунду запнулся, вспомнив, что нахожусь не в своём времени и перефразировал последнюю мысль: — Имею в виду, что он мог надо мной, таким образом, просто шутить — подтрунивать. Но ведь, если вспомнить, что он не только искажал имя, но и другая его речь тоже иногда не блистала правильностью, то всё встанет на свои места. Я, конечно, не филолог, и могу иногда так предложение завернуть, что потом сам диву даюсь, но у него нередко прямо-таки совсем уж неотёсанная речь всплывала. Явно переигрывал, пытаясь вжиться в роль. А вот мы этого не замечали. Привыкли к нему и не обращали внимания. Или я не прав?

Воронцов чуть помолчал и прошептал:

— Прав, конечно. Дали мы с тобой маху. И в первую очередь это я оплошал. Ты правильно всё подметил. Я вот сейчас вспоминаю, а ведь он, действительно, постоянно с деревенского говора на городской перескакивал. И так это привычно было, что даже я ничего не заподозрил. Хотя мог бы и насторожиться.

В этот момент я понял, что теперь командир начинает корить себя ещё и за этот прокол. Ведь, по сути, именно он, сотрудник органов безопасности, в первую очередь и должен был бы раскрыть шпиона, но, к сожалению, не сумел. И враг убил нашего товарища — красноармейца Садовского. Да и вообще, этот псевдо-Апраксин, даже несмотря на то, что помогал нам воевать, в конечном итоге доставил немало хлопот.

Но давать Воронцову загоняться в свои горестные мысли было никак нельзя. Он и так, можно сказать, находился сейчас между жизнью и смертью. А если ещё и чувство вины начнёт преобладать, то цепляться за жизнь ему будет гораздо сложнее с психологической точки зрения.

Поэтому решил его чуть успокоить:

— Ты, Григорий Афанасьевич, на себя лишнего-то не бери. Не было ни у тебя, ни у кого-либо другого из компетентных органов, времени для более тщательной проверки. Общую проверку Апраксин, как и все остальные, прошёл. Легенда у него оказалась крепкая, так что не было у нас шанса так быстро, не имея в своём наличии ни связи с выходящими из окружения частями, ни личных дел красноармейцев, выявить всех диверсантов. Поэтому выкинь из головы и забудь. Всё, что случилось, то случилось, и этого уже назад не вернуть.

Воронцов помолчал, а потом всё же с грустью сказал:

— Мишку жалко. Хороший был мужик.

В этом я с командиром был полностью согласен. Садовский действительно был хорошим человеком, прекрасным помощником и верным товарищем. Он не раз оказывался рядом и помогал мне бить врага. Если бы не он, то моя результативность по уничтожению противника была бы гораздо ниже.

Однако зацикливаться на его смерти и раскисать нам было категорически нельзя. Да, наш товарищ погиб. Погиб как герой. А мы остались живы, и у нас было очень много дел.

— Своей гибелью он дал нам время на то, чтобы мы смогли провести перегруппировку, отдохнуть и, вернувшись на поле боя с новыми силами, с ещё большей эффективностью и остервенением уничтожать врага, — завернул я полуфилософскую фразу и, остановившись, добавил горькой правды: — Предлагаю немедленно сделать привал, иначе я тоже сейчас упаду и умру.

Командир ничего не ответил, да этого было и не нужно. Я всё равно дальше идти уже не мог. Я так устал, что, перебирая ногами, поймал себя на мысли, что мы топчемся на одном месте. Мне был срочно необходим отдых.

Пока присматривал место для стоянки, Воронцов вернулся к своей теме:

— Лёшка, пойми, я теряю силы и кровь. С каждой секундой я всё слабею и слабею. Чуда не произойдёт. Я не смогу сам идти, а вскоре даже двигаться. Рана слишком серьёзная, и кровотечение не останавливается. В ближайшее время всё будет кончено. Но произойдёт это не в одночасье, а за какое-то время. И всё это время ты будешь копаться со мной и сам потеряешь много сил. Поэтому не глупи, послушайся старшего и по званию, и по возрасту: уходи и оставь меня здесь.

На это было можно много что сказать и ответить. Но я, помня зарок, что дал себе, в диспуты на эту тему с командиром вступать совершенно не собирался. Я слишком был усталым для этого.

Без слов подтащил волокушу под растущий куст, чтобы он хоть как-то закрывал от дождя, если тот пойдёт, и на четвереньках отполз к растущему дереву. Облокотившись на него спиной, посмотрел в небо. А потом зевнул и тут же уснул.

Моя беспечность была обусловлена двумя фактами. Во-первых, я продолжал небезосновательно предполагать, что немцы по ночам шастать по лесу и по болоту не будут из-за боязни заблудиться и, попав в трясину, утонуть. А во-вторых, выбора у меня не было. Этот долгий-долгий день меня полностью выжал до дна. Событий было так много, что я уже не знал, когда именно они происходили, то ли час назад, то ли день, а быть может, с того времени уже прошла неделя или даже две. Что-то казалось очень смутным и далёким, а что-то, наоборот, ярким и запоминающимся. Эти воспоминания будоражили сознание, в котором уже давно всё перемешалось.

Нет сомнения в том, что именно из-за нервной, психологической и телесной усталости я вырубился практически мгновенно. Мне нужно было отдохнуть.

И оттого, наверное, сложно представить мой шок, когда во сне я увидел сидящего рядом со мной на пне Воронцова, который, качая головой, произнёс:

— Эх, Лёха, Лёха, славно мы с тобой воевали. Оставь меня и уходи, — после этого лейтенант госбезопасности посмотрел в пасмурное небо, грустно улыбнулся и затянул свою песню: — А помнишь, как мы с тобой…

Естественно, что после такого поворота, я сразу же проснулся.

«Охренеть можно, даже во сне достал. Вот что значит чекистская хватка», — ошарашенно подумал я, протирая спросонья глаза.

А вслух произнёс:

— Ты представляешь, Григорий Афанасьевич, я и во сне слышал, как ты меня грузишь.

Сказать-то сказал, но вот только, как выяснилось, говорил я сам себе. Воронцова на его месте под кустом не оказалось.

А между тем уже рассвело.

«Неужели настолько крепко заснул, что проспал так долго⁈» — запаниковал я, вскочив на ноги вместе с винтовкой, которую сжимал в руках весь период отдыха.

Быстро огляделся. Никого не увидел. Сфокусировал зрение и вновь обвёл взором окружающую местность. И опять никого не обнаружил, в том числе и Воронцова.

— Ёлки-палки! Куда же ты уполз, командир⁈ — коря себя за то, что недоглядел, расстроенно прошептал я.

Звать и голосить на всю округу, мне, естественно, было нельзя, поэтому негромко твердя, как заведённый, одно и то же: «Товарищ Воронцов, ты где?», я направился на поиски.

Как и прежде, бросать своего командира я не хотел и не собирался. А это означало, что мне придётся поднапрячься и, потратив и без того скудные силы, найти того, кто так хочет расстаться с жизнью.

Однако искать человека, пропавшего на болоте — то ещё занятие. Из-за грязи, стоящей вокруг воды и мокрой травы, понять, в какую именно сторону пополз мой командир, было нельзя. А тут ещё, как назло, спустился туман, и начал моросить небольшой дождь.

Понимая, что без меня Воронцов со стопроцентной вероятностью пропадет, стал наматывать круги вокруг места нашей стоянки, с каждым разом увеличивая радиус на десять-пятнадцать шагов. При этом я не переставал негромко звать потерявшегося товарища, прося того откликнуться, однако все мои попытки были тщетны. Не знаю, сколько по времени я его искал, но устал до такой степени, что, почти потеряв надежду, решил вернуться на место ночёвки и отдохнуть.

Однако, когда уже собрался отложить поиск, удача улыбнулась мне. Возле нескольких поваленных елей заметил движение возле травы и сразу же направился туда.

— Ну и нафига ты это сделал, командир? — устало прошептал я, подходя. — Ведь и так еле-еле ноги передвигаю, а ещё все силы на твои поиски истратил. Давай, заканчивай с этим! — приблизился и раздвинул засохшие ветки: — Хватит хандрить. Пора немного отдохнуть и собираться в путь.

И в этот момент с земли вскочило несколько фигур, одетых в камуфляж. Мощный удар в живот, а затем два удара в голову не оставили мне шанса к сопротивлению. Подсечка. Я упал на землю и тут же получил ещё один удар в лицо.

— Это он. Аккуратней! — произнёс знакомый голос, который отдавал приказы на немецком.

— Вы уверены, герр лейтенант? — спросил другой голос.

— Абсолютно! Это и есть тот самый Алексей Забабашкин, — ответил первый голос. И чья-то фигура склонилась надо мной.

Но, прежде чем провалиться в небытие, я, находясь на грани сна и реальности, собрал волю в кулак и разбитыми в кровь губами прошептал в ненавистную морду предателя и диверсанта Зорькина:

— Я не Алексей. Я Але…

Глава 7

Повороты судьбы

О том, что я нахожусь в самых настоящих застенках, понял сразу, как только пришёл в себя. Но это были не застенки Гестапо, которое, я помнил, работало только на территории Германии, а совершенно обычное серое помещение, в которое меня заточили те, кто производил захват.

Их группа была численностью не менее двенадцати человек. Работали они чётко, слаженно, и по их специфической форме можно было понять, что это далеко не обычные пехотинцы. Скорее всего, это подразделение было чем-то вроде спецназа. Собственно, хоть и косвенно, это подтвердил и сам Зорькин, который руководил операцией по моему поиску.

— Видишь, Забабашка, какие силы пришлось привлечь, чтобы тебя поймать? Элита! Так что цени, — сказал он после захвата, прежде чем в очередной раз ударить мне по голове, отвесив подзатыльник, тем самым подгоняя.

Я никуда не спешил, поэтому удары получал часто. А когда мне это надоело, то послал всех в известном направлении и, упав на траву, отказался дальше идти.

Уговоры, запугивания и избиение не помогли, поэтому захватчикам пришлось взять меня под руки и тащить. Я понимал, что сопротивляться особого смысла нет, их больше, и они сильнее, но облегчать гадам выполнение задания не собирался. Наоборот, препятствовал этому, как можно шире расставляя ноги и стараясь цепляться ими за деревья и кустарник. Нёсшие меня пехотинцы нервничали, и я вновь и вновь получал тычки и удары. И этих побоев было так много, что, в конце концов, они добились своего — после очередного такого удара я потерял сознание. Не сказать, конечно, что я полностью был в кристально ясном сознании после дикого выматывающего силы марафона действий против немцев и того числа ушибов, контузий, взрывных волн и хлёстких выстрелов родной мосинки, которое перенёс за последние дни, но именно вот этот меня окончательно вырубил.

Пока меня тащили на руках по лесу, пока везли на грузовике, я несколько раз на пару мгновений приходил в себя и вроде бы слышал, что везут меня в Новгород. Со всех сторон адекватно оценить складывающуюся обстановку, я, естественно, не мог, но считал, что это очень плохо. И тут дело было в том, что город уже более трёх недель находился в оккупации, и вся карательная, «тюремная» инфраструктура за это время, наверняка, уже была более-менее налажена. А это значило, что если меня возьмут в серьёзный оборот, то сбежать оттуда будет очень сложно.

По приезду к месту заключения я всё ещё находился между сном и реальностью. Помнил какие-то обрывки, но чёткой картины мира сложить всё ещё не мог. Единственная мысль, которая засела в голове, была крайне неприятна.

Я вновь и вновь задавал себе вопрос:

«На какой хрен я сопротивлялся и, доводя врагов до истерики, тем самым сам способствовал тому, чтобы меня били? Какой был в этом прок?»

И ответа на это у меня не было. Просто потерял здоровье на ровном месте и толком ничего не добился. Более того, усугубил ещё больше ситуацию. Всем хорошо известно, что побег из-под стражи имеет больше шансов на успех лишь в первые дни задержания, ведь для него нужны силы. И пока они у узника есть, он может рассчитывать на успех с большей вероятностью, а я все свои силы израсходовал, получая совершенно ненужные в данном случае побои. И теперь мои вероятные шансы на побег значительно меньше, чем могли бы быть.

«Н-да, дурака ты свалял, Лёшка», — сказал я себе, понимая всю глупость, которую совершил.

Находясь в полузабытье, пытался вспомнить, как и куда я попал. Но память и болевшая голова подводили, а мысли были очень запутаны. Вспоминалось, что после того, как машина остановилась, меня вытащили из кузова, занесли в какое-то здание, потом пронесли по коридору и закрыли в этом тёмном помещении, напоминающем тюремную камеру. Серые каменные стены, холодные и влажные, будто впитали в себя всю безысходность этого места. Единственный источник света — узкая щель под дверью, через которую пробивались из коридора слабые лучики, едва разгоняющие сумраку пола в камере. Воздух давил затхлостью, был тяжёлым, насыщенным запахом плесени и сырости.

Попытался встать, но сразу же понял, что это невозможно. Руки были закованы в наручники. Более того, вероятно, для того, чтобы я точно никуда не сбежал, меня ещё и привязали верёвками к стулу. Да так, что даже пошевелиться лишний раз не мог.

Осмотрелся, надеясь найти хоть что-то, что могло бы помочь мне освободиться и выбраться из этой западни, но вокруг была лишь пустота. Ни мебели, ни окон, ни дверей. Только эти безжизненные стены, которые, казалось, сжимались с каждой минутой.

«Отставить паниковать, красноармеец Забабашкин! — приказал я себе. — Да, попал я крепко, но опускать руки ни в коем случае нельзя! Как только для себя пойму, что мне выхода больше нет, это и будет смертью! Но я умирать не собираюсь, а значит, нужно успокоиться и искать выход из этой ситуации. И не из таких проблем выкручивались!».

Когда неожиданно нахлынувшая безысходность более-менее отпустила, понял, что в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, оказывать какое-либо осмысленное сопротивление противнику не смогу. А потому решил выбрать единственно правильную в данном случае тактику — закрыть глаза, поспать и постараться набраться сил.

План мой был прост и в своём роде гениален. Но дело в том, что у пленивших меня гадов на этот счёт были другие мысли. И спокойно поспать мне никто не дал. Не успел я сомкнуть веки, как услышал шаги. Глухие, отдалённые, но явно приближающиеся. Сердце непроизвольно заколотилось, а дыхание участилось. Кто-то шёл сюда. Шаги становились всё громче, и вскоре со скрипом металла открылась дверь, и этот кто-то, щёлкнув выключателем, зажёг лампочку, висевшую под потолком. Переход с темноты на свет был резкий, а зрение моё всё ещё было слабое и не совсем восстановленное, поэтому глаза сразу же заслезились. Я на секунду зажмурился, пытаясь привыкнуть к внезапной яркости, а когда открыл глаза, увидел, что в помещение вошли двое. В одном из них, несмотря на расплывающиеся силуэты, узнал предателя Зорькина. На этот раз он был в офицерской форме Вермахта и, судя по погону, имел звание лейтенанта. Вторым был фельдфебель. Его я не знал и видел впервые в жизни, но рожа у него была тоже неприятная и явно просила своей порции свинца. Или хотя бы хорошего такого кулачища.

— Ну что, Забабашкин, вот мы снова с тобой и свиделись, — сказал Зорькин и, неожиданно подпрыгнув, схватил меня за подбородок и зашипел разозлённой гадюкой. — Не ждал, не гадал, гадёныш, что мы тебя найдём и схватим? Улизнуть хотел, да не получилось? Отход своих прикрывал? А? А они тебя бросили! И теперь ты тут!

Я не стал отвечать. Во-первых, смысла не было. А во-вторых, разговаривать с гадом совершенно не хотелось.

Однако тому, очевидно, желалось совершенно другого. Он натужно улыбнулся, убрал руку и через плечо крикнул:

— Я хочу присесть!

Фельдфебель тут же вышел в коридор и через пару секунд вернулся, принеся стул.

Зорькин пододвинул его ближе и, присев напротив меня, добродушно сказал:

— Не бойся. Будешь себя хорошо вести, ничего с тобой не случится. Ты, главное, пойми, что положение твоё безвыходное. Так что не строй иллюзий и не тешь себя надеждой, что тебе удастся сбежать. Не удастся! Я с тебя глаз не спущу!

С этими словами он перекинул ногу на ногу и стал молча разглядывать меня. Второй немец, не вступая в разговор, просто стоял в углу.

Разумеется, я тоже с ними общаться не собирался, хотя признаюсь, три важных вопроса у меня к нему, к ним, всё-таки были. Первый: сумел ли перелететь линию фронта угнанный нами самолёт, или им удалось его перехватить? Второй: нашли ли немцы лейтенанта госбезопасности и моего друга Воронцова? И третий, не менее, а, быть может, более важный: когда они, твари поганые, сдохнут в адских муках?

Но как бы любопытство меня ни распирало, ни о чём спрашивать врага я не стал. Про самолёт тот легко мог соврать. Что касаемо Воронцова, то, если поисковые группы его сразу там не нашли, а он всё ещё был жив, отнимать шанс на спасение у своего боевого товарища я не собирался.

Что же касается третьего вопроса, то я прекрасно понимал, что ответ на него в прямом и переносном смысле находится у меня в руках.

«Мне бы только до родимой мосинки хотя бы на секунду дотянуться, и сразу же этот вопрос будет раз и навсегда закрыт», — лелеял я надежду.

Игра в молчанку продлилась около трёх минут. Вероятно, тот факт, что за всё это время я не проронил ни слова, несколько напряг того, кто когда-то был Зорькиным, и он, подавшись вперёд, процедил:

— Слушаю тебя. Говори!

— Чего тебе говорить-то? — нехотя произнёс я.

И тут же получил удар под дых. Закашлялся.

А гад в это время схватил меня за волосы и, подняв голову, рявкнул:

— Не играй со мной, Забабашкин! Говори, кто ты такой⁈ Да не ври мне! Нам про тебя хорошо известно!

Слова его были сказаны хоть и по-русски, но смысловой нагрузки почти не несли. И напомнил дураку об этом:

— Если вы всё про меня знаете, то на какой хрен мне вам что-то говорить? Что изменится-то от этого⁈

Зорькин вначале замахнулся, чтобы ударить, но потом несильно хлопнул мне ладонью по лбу и откинулся на спинку стула.

— Знаем, не сомневайся! Ты Забабашкин, который является снайпером по кличке Забабаха. Но не знаем, откуда ты тут взялся! И не знаем, в какой снайперской школе ты учился. Вот на этот вопрос ты мне сейчас и ответишь! Понял? Все жилы из тебя вытащу, но ответ получу! Пытать буду до смерти!

Он ощерился, отчего его неприятная морда стала ещё противней.

Прекрасно понимая, что с явным психопатом шутить не стоит, решил подыграть ему.

— Не надо меня пытать, и так всё расскажу, добровольно, — устало произнёс я, всем видом показывая, что сломлен и готов к сотрудничеству, опустив голову вниз, уточнил: — Вы спросили насчёт снайперской школы? Так вот, ничего подобного я не заканчивал. Я самоучка.

— Это как такое может быть? Где же ты так научился стрелять?

— В тире. Я отличник по боевой подготовке был.

Зорькин переглянулся с фельдфебелем, в задумчивости почесал себе уголок губы, прищурился и неожиданно рявкнул:

— Врёшь? — а потом тут же стал запугивать: — Если соврал, то на куски порву! Слышишь меня⁈ На куски!

— Ничего я не соврал. Сказал всё как есть. Если не верите, то тут, в Троекуровске, в старом госпитале где-то должно моё личное дело валяться. Его наши не успели вывезти при отступлении. Поищите, и всё там сами прочитаете.

— Откуда ты это знаешь?

— Воронцов о нём упоминал.

— Лейтенант госбезопасности Воронцов, — кивнул сам себе Зорькин. — Где он, кстати? Мы его труп не нашли.

— А я откуда знаю? — сказал я, на автомате напрягая пресс.

И не прогадал. Потому что, как только я ответил, Зорькин резко подался вперёд и ударил меня в живот.

— Забабашкин, я же тебя предупреждал — со мной шутки плохи! Я видел, что вы вчетвером уходили в лес. В бинокль вас всех видел. Трупы Садовского и майора Штернберга мы нашли, а вот Воронцова обнаружить не удалось. Где он⁈

— В болоте сгинул, кхе-кхе-кхе, — закашлялся я.

— Опять меня обманываешь?

— Нет!

— А я говорю, это ложь! — прорычал тот и погрозил перед лицом кулаком. — Говори правду, щенок!

— Да правда это! — решил я включить ребёнка и заплакал: — Сам посуди, если бы он был жив, то разве бы я был один? Вы его нашли? Нет! И не могли найти! Он утонул!

Тот прищурился, постучал пальцами руки себе по коленке и более спокойным тоном сказал:

— Хорошо, допустим. Тогда следующий вопрос: кто убил Михаэля?

— Э-э, кого?

— Михаэля Штернберга! Говори, кто его убил⁈

— А кто это?

— Ты что, опять со мной шутить вздумал?

— Нет. Я просто не знаю такого.

— Это Апраксин! Такого знаешь?

— Да. А он что, Штельман?

— Майор Штернберг он, а не Штельман! Понял⁈

— Д-да, — послушно закивал я, делая вид, что для меня это новость.

— Так кто его убил? — продолжил настаивать враг.

Вначале я хотел было сказать, что псевдо-Апраксин подрался с Садовским, чтобы постараться вообще не упоминать в рассказе чекиста, надеясь, что о нём забудут. Но в последний момент передумал. И все потому, что версия получалась уж слишком неправдоподобной. По ней Садовский заподозрил в Апраксине шпиона, и нанёс тому пехотной лопаткой смертельный удар. Но Апраксин сразу не умер, а из последних сил выстрелил в Садовского и убил.

Однако такая драматическая развязка, которая очень хорошо бы смотрелась в кино и на страницах книг, в реальности бы считалась маловероятной. Вопросов наводящих последовало бы море. И на каком-нибудь я бы обязательно завалился. К тому же, сразу же возникал вопрос, если Садовский с Апраксиным поубивали друг друга, то, что с Воронцовым, и где он?

Потому решил рассказать всё, как было на самом деле, добавив лишь небольшое дополнение и кое-что утаив.

Из моего слегка обработанного рассказа следовало, что в разговоре с Садовским псевдо-Апраксин допустил ряд филологических выражений, чем и выдал себя с головой.

— Садовский сразу же насторожился и обвинил Апраксина. Тот не выдержал и застрелил бойца. А потом на него напал Воронцов. Завязалась драка. Я хотел их разнять, но от кого-то в суматохе получил удар, потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что Апраксин мёртв, а чекист издаёт последний вздох в болоте и тонет. Я побоялся к нему приближаться, потому что сам боялся утонуть, да и не успел бы. Тот взмахнул пару раз руками и трясина его засосала. Так я остался один.

Такая версия никак не могла навредить никому из наших. Ни тем, кто улетел на самолёте, ни тем кто, возможно, выжил и сейчас бродит в лесах под Новском. Кроме этого, я специально утаил упоминание о ржавой скрепке в служебной книжке красноармейца. Ведь помнил, что наши контрразведчики в самое ближайшее время сами додумаются и будут использовать этот приём. Тема со скрепкой будет исправно работать долгое время и поможет поймать немалое количество немецкой агентуры, которая до последнего не будет понимать, что прокололась она не на чём-нибудь, а исключительно на обычной ржавчине.

Зорькина, судя по всему, мой рассказ вполне устроил, но он всё же задал несколько наводящих вопросов о драке.

Однако я сослался на то, что всё произошло слишком быстро, был без сознания, и просто не успел ничего понять.

— Говорю же: завязался махач. Подбежал их разнять. Но чья-то нога попала мне прямо в челюсть. Я ощутил резкую боль, упал и потерял сознание.

— Что, сразу в нокдаун? — прищурился гад, пытаясь найти несоответствие.

— Ага, — просто и незатейливо ответил я, пояснив: — Они же мужики все здоровые. Каждый из них весит раза в два больше, чем я. Вот мне и хватило одного удара. Тем более сапожищем. Ка-ак дали. Так я сразу и вырубился.

Зорькин согласно кивнул, а затем вновь начал расспрашивать о снайперском деле. Он никак не мог поверить в то, что я без специальных секретных снайперских занятий мог поражать на таком расстоянии не только танки и бронетранспортёры, но и самолёты.

Но я, невзирая на прилетающие то в живот, то по голове удары, стоял на своём: нигде не учился, никакой снайперской школы нет, а просто самородок.

В конце концов садисту, вероятно, надоело спрашивать одно и то же, он, ещё раз ударив меня в живот, произнёс:

— Ладно, будем считать тебя пока тем самым самородком. Но хочу сказать, что это для тебя даже хуже, чем если бы ты был обычным снайпером. И знаешь почему? — я не ответил, ибо душащий кашель не давал мне это сделать. Но мой мучитель особо ответа и не ждал, и задавал этот вопрос скорее в риторическом ключе. Поэтому сразу же пояснил свою мысль: — Всё дело в том, Забабашкин, что если у тебя это действительно природное, то врачи твою голову будут изучать и, очень вероятно, потрошить.

Перспектива, безусловно, была ужасная. Однако сомневался я, что, даже если это и произойдёт, те самые потрошители, сделав своё грязное дело, сумеют найти в ней что-то новое. Вряд ли при переносе сознания из моего времени в это тело подверглось хоть какому-то изменению. Во всяком случае я ничего такого, что отличало бы мою теперешнюю физиологию от других людей, заметить не смог. Разумеется, объяснять всё это я не собирался, а чтобы лишний раз не злить психически нездорового психопата, просто промолчал.

Зорькин потёр левой рукой костяшки своего правого кулака и спросил:

— Куда ты направлялся, когда мы тебя поймали?

Скрывать тут тоже было нечего, поэтому я, отдышавшись и вытерев давно уже не показные слёзы о плечо, ответил практически так, как было:

— Шёл куда глаза глядят. Думал выйти из леса, а там уже подумать: где я? Что делать? И как к нашим пробираться?

— Через болото хотел идти?

— Нет. Там страшно. Я утонуть боялся. Конечно, деревьев там растёт меньше, и видно дальше, но там же настоящая трясина. И оглянуться не успеешь, как засосёт. Поэтому я шёл вдоль основного болота, по лесу.

— К линии фронта? — уточнил фашист.

— Наверное. Я не могу сказать. Я потерял ориентиры.

— Врёшь! Ты ночью не мог потеряться! — поняв по-своему, зашипел тот, и я получил очередной удар в живот. — Я прекрасно помню, как ты телегу с лошадью возил в полной темноте. Ты ночью видишь!

Я откашлялся и устало прошептал:

— Так я и не скрываю это. Кхе-кхе-кхе… А говорю, что не мог сообразить в какой стороне фронт.

— Дальше.

— А что дальше? Просто шёл себе и шёл, надеясь, что когда-нибудь куда-нибудь дойду.

— А говорил ты при этом что? Кого звал? И не ври! Мы слышали твой голос!

— Да просто разговаривал сам с собой, — ответил я, понимая, что немец имеет в виду мои поиски Воронцова и изобразил праведный гнев. — Я помню, что ли? У меня уже тогда в голове кузнечный цех работал, тебя бы так сапогом приложило в челюсть!

«Интересно, жив чекист или действительно сгинул? Хорошо бы, если бы выжил!»

А Зорькина, тем временем, мой не совсем полный и злой ответ не устроил, и я получил очередной удар. На этот раз в ухо. Сам удар был не особо сильный, однако если учесть, что вся голова у меня болела ещё после знакомства с кулаками другого гада, который называл себя Апраксиным, то боль была чувствительной.

— А теперь говори, как вы аэродром сумели захватить такими малыми силами? Опять ты всех перестрелял?

Тут тоже скрывать было нечего. Сидевший напротив меня противник был прекрасно осведомлён о моих уникальных умениях.

И я ответил чистую правду:

— Ну да. А кто ж ещё?

— Вот и я хочу знать: кто еще так, как ты, умеет? Мы не верим, что всё это делал ты один!

Я закрыл на секунду глаза и устало как можно вкрадчивей пояснил:

— Но ты же сам видел, что я и один так могу. Мы же с тобой вместе воевали и лесопосадку держали, пока ты не сбежал.

Зорькин покивал.

— Помню этот момент. Помню и как на том пригорке тебя одного бросил. Надеялся, что ты там и останешься навсегда. А ты выжил, — он проскрежетал зубами. — И моих камрадов изрядно убил! — я промолчал, и тот продолжил: — Но всё равно, дальнейшие подвиги русских снайперов слишком велики, чтобы это всё мог осуществить один человек. Наступление на Ленинград было отложено более, чем на неделю. Говорят, сам фюрер негодует, и уже полетели головы генералов, что отвечали за это направление. И ты мне хочешь сказать, что всё это сделал всего лишь один юнец?

— Да, — скромно ответил я.

Глаза Зорькина вспыхнули неистовой яростью. Он схватил меня за горло и закричал:

— А я тебе не верю! Должны быть ещё снайперы! Должны! И они есть! И ты мне их назовёшь! Говори, красная свинья!

Он замахнулся для очередного удара. Но бить не стал, потому что дверь в помещение открылась, и на пороге возник какой-то солдат.

— Вас срочно требуют к телефону, господин лейтенант, — сказал тот.

Зорькин проскрежетал зубами, зло на меня зыркнул и, сказав: — Я скоро, никуда пока не уходи, — и поправив фуражку на голове, вышел в коридор.

В помещении остался только я и фельдфебель, который всё так же безразличным взглядом смотрел на меня.

«Явно бездушная тварь. При нём ребёнка бьют, а он безэмоционально за этим наблюдает. Мразь или садист такой же, как и этот псевдо-Зорькин», — пронеслась мысль в голове.

Однако сейчас мне было не до неё. Даже по этому, по сути, небольшому первичному допросу, стало очевидно, что дела мои совсем плохи. Нужно было срочно что-то предпринимать, ибо не было сомнений, что дальше будет только хуже. Прекрасно понимая это, стал напрягать мысли, стараясь придумать хотя бы приблизительный план, при успехе которого я бы смог выбраться из этого негостеприимного места. Но, к моему сожалению, в голову совершенно ничего не приходило. То ли от того, что у меня она была буквально отбита и очень сильно болела, то ли от усталости, что камнем навалилась на всё тело, а, может быть, от безвыходности положения, в которое я попал.

Одним словом, как ни пытался хоть что-то придумать, ничего у меня не получалось. Я был избит, изранен, обессилен, да к тому же в наручниках и без оружия. Ну что можно было сделать в таком состоянии? Понимая, что ничего, решил придерживаться предыдущего плана — отдыхать и набираться сил.

Закрыл глаза, но даже покемарить толком не успел, потому что в помещение буквально ворвались немецкие солдаты, которые, ничего не говоря, отвязали меня от стула, и так же молча, схватив под руки, потащили на выход. Подняли по лестнице, провели через тамбур и вывели на улицу. Здесь я сориентировался и понял, что нахожусь в здании школы Троекуровска, в которой ранее освобождал заложников.

Во дворе обнаружился легковой автомобиль марки «Stoewer R180» и стоящий за ним грузовик, в кузове которого сидело с десяток гитлеровцев.

Меня посадили в легковушку на заднее сиденье. Два охранника сели по бокам. Кроме нас в машине был водитель, а на переднем пассажирском сидении обнаружился Зорькин, которого, в общем-то, давно нужно было перестать так называть. Ведь, как сообщил покойный псевдо-Апраксин, имя Зорькина носил немец по имени Клаус Фишер.

Как только двери машины захлопнулись, этот Фишер дал команду водителю начать движение, а сам повернулся ко мне и, зло ощерившись, спросил:

— Слышь, Забабашкин, ты на самолёте когда-нибудь летал?

Глава 8

Полет

Многие считают, что исторический процесс развития человеческой цивилизации развивается даже не по спирали, а фактически зациклен во временной петле. Меняются лишь эпохи, происходящие же в них события практически неизменны. И получается, что хотя мы и видим происходящий вокруг прогресс, по факту в жизни человечества ничего не изменяется — всё те же войны, те же катаклизмы, те же проблемы жизни и здоровья. Одним словом, можно предположить, что мы ходим по кругу.

Вот и со мной судьба-злодейка опять играла, как хотела. И суток не прошло, а я вновь был на том же самом военном аэродроме, который совсем недавно зачищал. Правда, на этот раз я был не в роли охотника за бестолковыми головами, что по недоразумению забрели на нашу землю, а в роли пленника. Но, тем не менее, я вновь был здесь, где по большому счёту, вообще быть не должен. Ну, разве это не те самые пресловутые рок, судьба, фатум?

Машина, в которой я находился, остановилась возле приготовленного к взлёту самолёта. К моему удивлению, воздушным транспортным средством оказался один из тех «Junkers Ju 52», что при прошлом моём посещении этих мест стояли возле здания, и я предполагал, что, возможно, они неисправны. Однако сейчас, когда одна из этих железных птиц стояла передо мной, получалось, что в своих предположениях я был не прав.

Запоздало пришло сожаление, что не могу изменить прошлое.

«Эх, знать бы заранее, как дело сложится, можно было бы не пожалеть с десяток-другой секунд и патронов, да и расфигачить всю авиацию, что тут стояла на приколе. Из-за цейтнота же, что возник прямо перед эвакуацией отряда, пришлось заниматься совершенно другим — тогда было важно остановить танки и бронетранспортёры, а не заниматься самолётами. И очень жаль. Ведь если бы я вывел данный авиапарк из строя, то всё было бы иначе, и сейчас меня сюда бы не привезли».

Но, увы, что случилось, то случилось. И теперь становилось очевидным, что раз самолёт уже подготовлен к взлёту, меня собираются куда-то перевозить.

'Кстати, куда? — промелькнула очередная мысль, и я решил поинтересоваться у вытаскивающего меня из машины Фишера:

— Куда лететь собрались, хоть скажете?

— Не твоего ума дела! Как прибудем, узнаешь, — буркнул тот и, взяв меня за шкирку, повёл к небольшой лестнице, прислонённой к фюзеляжу самолёта.

— Что, тебе сказать, что ль, влом? Или это секретная информация? Так я никому не расскажу.

— Молчи! И двигай ногами вперёд!

Рядом с импровизированным трапом стояли двое, судя по форме — какой-то полковник Вермахта, вероятно, со своим адъютантом.

Немецкий диверсант отдал ему приветствие и доложил о прибытии.

Полковник кивнул, удивлённо посмотрел на меня, а потом переспросил моего сопровождающего-тюремщика:

— Это и есть русский снайпер? Клаус, вы ничего не перепутали?

— Никак нет, господин полковник. Это тот самый Забабаха, — ответил Фишер.

Старший офицер вновь с сомнением посмотрел на меня.

— Дядя, вы правы, он слишком молод для того зверя, о котором ходит так много неправдоподобных слухов и легенд, — вступил в разговор молодой офицер, которого я принял за адъютанта. — Если это ошибка, то у вас будут неприятности.

«Дядя? Ясно. Тут, значит, тоже коррупция и кумовство процветают. Устроил племянника на тёплое место, — отметил я, но потом увидел, что у этого родственника повязка на плече, которую скрывал плащ. — Ага, значит, в штабе или где он там служит, не так уж и безопасно. Кто-то из наших всё-таки сумел пощипать его пёрышки. Жаль только, что тот после той „процедуры“ в живых остался».

А тем временем полковник в задумчивости провёл ладонью по небольшим усикам и нахмурился.

— Они и так будут, Эрих. Но, по всем показаниям свидетелей, тот самый убийца выглядит именно так — молодой, дерзкий и наглый, как все русские варвары, — он подошёл ко мне, сморщил нос и, коверкая доставшуюся мне фамилию, по слогам с акцентом произнёс: — За-ба-ба-шка?

Я ничего не ответил, хотя, признаюсь, очень хотелось послать этого немчика куда подальше. Откровенничать с ним я не собирался. Но и грубить было ни к чему, ведь никакой практической пользы, кроме морального удовлетворения, и то крайне недолгого, я своими словами не достигну. Так что, помня про кулаки стоящих рядом солдат, решил на рожон в этот раз не лезть, а просто промолчать.

Фишер, увидев, что я отвернул голову, тут же занёс руку для удара.

— Не надо, лейтенант, — остановил его дядя. — Я смотрю, вы и так с ним изрядно поработали. Почему у него такой непрезентабельный вид? Почему он весь в лохмотьях и явно избит?

— Господин полковник,– тут же стал оправдываться мой тюремщик, — что касается его одежды, то она и не может быть другой. Их части с непрерывными боями отступают уже не один день. Да и нашли мы его в грязи, в болоте.

— Хорошо, с одеждой понятно. А избит он почему?

— Господин полковник, этот варвар оказывал яростное сопротивление!

— Перестаньте нести чушь, Клаус. Передо мной безусый юнец. Какое сопротивление он мог оказать вашим головорезам⁈ Или вы хотите сказать, что ваши люди, находясь в большинстве, еле-еле смогли управиться с мальчишкой?

Сказав это, он подошёл ко мне ещё ближе и спросил:

— Ты снайпер?

— Нихт ферштейн, — ответил я, раздумывая над вновь вставшим очень важным вопросом: «Плюнуть ему в его псевдоарийскую рожу, или всё же поберечь последние остатки здоровья?»

— Да он это, господин полковник. Я ручаюсь, — влез в разговор Фишер и, схватив меня за шею, потряс: — Отвечай господину полковнику, а то хуже будет! Я знаю, что ты владеешь немецким языком!

— Нихт ферштейн, — вновь повторил я, ожидая удара.

Но, к моему удивлению, его не последовало. Вероятно, диверсант опасался показывать перед начальством всю свою звериную сущность. Поэтому вновь потряс меня, но бить не стал.

Полковник же отошёл к своему племяннику и покачал головой.

— Такой молодой и столько бед нам принёс!

— Надеюсь, он за всё это должным образом ответит, — произнёс племянник.

— Без сомнения! Что ж, не будем терять время, нас ждут. Эрих, пойдём в самолёт. Ты бледен. Кажется, у тебя вновь начинается жар.

— Благодарю вас, дядя, — кивнул тот. — Я действительно себя плохо чувствую. Рана вновь начала беспокоить.

— Ничего, мой мальчик. В госпитале тебя подлечат. Пошли.

И они, поднявшись по лестнице, вошли внутрь корпуса металлической птицы.

Фишер обернулся и крикнул охранникам:

— Майер и Гюнтер, ко мне. Остальные возвращайтесь в расположение.

Двое самых здоровых солдат направились к нам, а экс-Зорькин, схватив рукой меня за шею, придал направление в самолёт.

— Давай, Забабашкин, пошевеливайся! И без глупостей.

Я, разумеется, не подчинился. Лететь я никуда не хотел. И, хотя выбора у меня не было, всё же решил показать свой характер, рассчитывая, что прямо здесь и сейчас меня избивать не будут.

Я понимал, что мои действия опрометчивы и нецелесообразны и корил себя за эту ненужную упёртость, но ничего не мог с собой поделать. У меня буквально было раздвоение личности. Одна, разумная, половина кричала, что надо быть покладистым и ждать момента для побега. А другая — буквально рвала и метала, вопя во весь голос, что надо посылать всех гадов налево и направо и всегда идти им наперекор.

И, нужно признаться, что мне было очень тяжело совладать с собой и обуздать ту праведную ярость, с которой я ненавидел врага. Солдаты привычными движениями схватили меня за руки и затащили внутрь «Юнкерса».

Самолёт оказался транспортником, никаких комфортных кресел там не было — обстановка была довольно примитивная и без излишеств. Чем-то данный самолёт по своему убранству напоминал кузов военного грузовика, что перевозит личный состав. По краям такие же деревянные доски, служащие лавками, а посередине пустота. В передней части самолёта была кабина пилотов, отделённая от «салона» брезентовой шторкой, а в хвосте находилась перегородка с дверью.

«Вероятно, там находится туалет», — предположил я.

Меня посадили посреди корпуса на одну из лавок, по краям сели два моих дюжих охранника. Напротив же уселся Фишер. Полковник с адъютантом расположились вдали от нас, ближе к кабине пилотов.

Пилот, стоявший у двери, убрал внутрь фюзеляжа лестницу, закрыл дверь, подойдя к полковнику, получил очередной приказ и скрылся за шторкой пилотской кабины. Через полминуты двигатели «Юнкерса» заработали громче, самолет дрогнул, тронувшись с места, и начал разбег, с каждым мгновением набирая всё большую и большую скорость, судя по придавливающей меня к лавке перегрузке, а уже через несколько секунд железная машина оторвалась от земли.

С момента моего попадания в это время я не имел возможности полетать на самолёте, поэтому сейчас можно было с уверенностью сказать, что это был мой первый полёт. Однако никаких интересных впечатлений я, разумеется, получить не мог.Всё тело болело, раны ныли, голова буквально раскалывалась, и очень хотелось спать. В данной ситуации, когда сил у меня не было, я был скован наручниками за спиной, а противник был настороже, ни о каком побеге речи идти не могло. А потому, исходя из сложившейся обстановки, я принял единственно верное решение — забыться сном. Закрыл глаза и мгновенно вырубился.

Через какое-то время проснулся от ощущения, что мы взлетаем. Открыл глаза и недоумённо посмотрел по сторонам.

«Ничего себе! Это что, меня глючить, что ль, стало⁈ А что случилось-то? Мы ж уже взлетали?», — напрягся я.

Но, посмотрев на спокойно сидящих по бокам охранников и остальных находящихся на борту фашистов, понял, что они к этому относятся вполне спокойно. Все сидели с закрытыми глазами и, вероятно, тоже дремали. Я хотел было постараться проанализировать случившееся, но не смог это сделать, потому что навалившаяся свинцовая усталость вновь увела меня в мир сновидений без снов.

Проснулся от того, что самолёт довольно существенно тряхнуло. На этот раз никто никуда не взлетал, вероятно, мы просто попали в турбулентность. Сидевший напротив меня Фишер никак не отреагировал на это происшествие, продолжив отдыхать с закрытыми глазами. Охранники же, что находились рядом, не спали. И как только заметили, что я проснулся, тут же повернулись ко мне.

— Не прилетели ещё? — Поинтересовался я, перейдя на немецкий, и, от души зевнув, вновь закрыл глаза, тем самым показывая им, что продолжаю дремать.

Но на этот раз я спать не собирался, а через чуть прикрытые веки стал наблюдать за окружающей нас обстановкой. С охранниками было ясно — они бдели, а вот дядя со своим племянником о чём-то негромко разговаривали. Причём полковник отчего-то ёрзал на месте, постоянно посматривая на часы.

Через какое-то время он поднялся и направился через весь корпус, пройдя мимо нас, в сторону хвоста.

Я сразу же понял, что это мой шанс.

Как только дверь за немецким офицером закрылась, я охнул, поморщился и вскрикнул, сгибаясь:

— А! Живот скрутило. Ведите в туалет! Быстрее!

Сидящий напротив Клаус Фишер приоткрыл один глаз и посмотрел на охрану.

— Там господин полковник, — отрапортовал тот, что сидел справа от меня.

Я же продолжил игру:

— Ведите в туалет, говорю! Да быстрее вы, олухи! Шевелитесь! Шнель! А то сейчас плохо дело кончится!

— Там занято! Терпи, — буркнул тот, который когда-то носил фамилию Зорькин.

— Да не могу я терпеть! Как ты не понимаешь⁈ Мне срочно надо!

Я вновь согнулся, показывая, что мне очень плохо.

— Может, пусть в ведро сходит, раз так надо? — предложил охранник, что был слева.

— Или пусть в штаны наложит, — хохотнул тот, что справа.

Их командир покачал головой.

— Нет. Вонять же будет. Нас на аэродроме командование встречать приедет. Как мы такого несвежего пленника представим⁈ Всё испортим! — он замахнулся в мою сторону. — Вечно всё с тобой, Забабашкин, не так, как у нормальных людей. Неправильный ты какой-то!

На это я внимания обращать не собирался, а продолжил играть спектакль, стараясь накалить обстановку:

— Ой, мамочки! Давайте решайте быстрее! Иначе всё! Alarm! Alarm!

Фишер вскочил, подошёл к кабине пилота и скрылся за шторкой. Однако через пару секунд он вышел оттуда с ведром в руках.

Кинул его мне и сказал:

— На! Только в штаны не наделай.

Ведро укатилось под лавку. Я, не переставая корчиться, встал, но по понятным причинам, из-за того, что руки были за спиной, поднять ведро не мог.

Продолжил спектакль.

— Ставьте ведро! И штаны снимите! Да «шнеля» же, вам говорят!

Немцы недовольно переглянулись. Нельзя было давать им возможность соображать, а потому продолжил, морщась, орать.

— На колени и мне штаны снимайте, говорю! А пока я дело буду делать, бумагу ищите. Вам потом ещё меня вытирать придётся.

Немцы, как по команде, поморщились.

— Пусть сам снимает, — предложил один из охранников.

— Я тоже не хочу ему зад подтирать, — согласился с ним второй.

Решение было за Фишером. Он задумался.

Я вновь хотел было продолжить орать, но мне на помощь пришёл один из охранников, сказав:

— Да куда он тут от нас сбежать-то сможет, герр лейтенант⁈ Мы же в воздухе!

И это решило дело.

Фашистский диверсант подошёл ко мне, расстегнул наручники и предупредил:

— Без глупостей, Забабашкин. Если что, мы стреляем.

Он кивнул охранникам и один из них поправил висевший на груди МП-40.

— Да какие там глупости, — крикнул я, схватил ведро и тут же сел на него.

— Штаны сними! — хором закричали мне все трое, засмеявшись.

— Ах да! — воскликнул я, играя дурачка.

Вскочил на ноги, но штаны снимать не стал. А вместо этого, схватив ведро, побежал к хвосту самолёта.

Те опешили и не сразу поняли, что происходит. А когда я ударом ноги выбил дверь в туалет, кажется, поняли, но было уже поздно.

— Куда⁈ Стоять! Стрелять буду! — закричали они, бросившись за мной.

А я в это время уже вырубил полковника, что стоял в туалете у зеркала, ударом ведра по голове. Полковник, ведро, и я тут же упали на пол.

Фишер, приблизившись, стал отдавать на русском языке две противоположные по смыслу команды: «Убью гада!» и «Не стрелять, живым брать!», но на тот момент я уже давно вытащил из кобуры валяющегося под ногами немецкого офицера его пистолет.

«Вальтер» лёг в руку, как родной, и зачистка транспортного средства от всякой нечисти незамедлительно началась.

Началась и практически сразу же закончилась.

Два охранника и псевдо-Зорькин, получив каждый по пуле в глазницы, уже мёртвыми рухнули на пол. А через мгновение к ним присоединился племянник-адъютант полковника, что сидел в противоположной части корпуса возле кабины пилотов.

Отстрелявшись, вышел из туалета и, развернулся и два раза выстрелил в ведро, в котором к этому времени находилась голова полковника. Не знаю, как и когда он туда залез, но, собственно, это было и неважно.

Конечно, полковник мог бы мне, наверное, пригодиться, хотя бы для того же допроса, но сейчас было не до него. Да и вообще, в данный конкретный момент любые возможные пленные были бы мне обузой, ведь за ними надо было бы следить в оба.

«Да что там далеко ходить. Вот фрицы взяли пленного в моём лице и получили совершенно ненужную и, даже можно сказать, смертельную проблему на свои бестолковые головы», — размышлял я, проводя контрольные выстрелы всем участникам данной драматической развязки. Жизнь на войне очень быстро учит быть жёстким и циничным и всегда перестраховываться, тут никакой навык в обращении с оружием не был панацеей против роковой случайности. Пуля, как говорил Александр Васильевич Суворов, интеллектом не блещет, даже направленная столь верной рукой, как моя.

Забрал дополнительные обоймы у так и не ставшего мне известным полковника, пистолет у Фишера, рассовал это добро по карманам, а затем, подняв МП-40 одного из охранников, выставил оружие вперёд и направился к пилотам.

Не дойдя пяти метров до кабины, столкнулся с выбежавшим мне навстречу вооружённым лётчиком.

Всё произошло очень быстро: распахнулась шторка, и показался силуэт с пистолетом в руке. А потому и реакция у меня получилась несколько неправильная: вначале выстрел, затем предсмертный хрип пилота, а после этого мой крик: «Ой!»

И действительно — ой! В самолёте стрелять вообще нельзя, это может быть очень опасно. Мало того, что пуля способна нарушить герметизацию корпуса, так ещё и может повредить что-то важное для полёта. Что-то такое, из-за чего железная птица в одночасье утратит возможность лететь и попросту рухнет вниз. Например, выстрелом можно перебить электропроводку, топливные шланги, насосы, важные приборы — а в самолёте все приборы важные — и тому подобное.

В моём же случае я вообще стрелял из пистолета-пулемёта пусть и небольшой, всего в три выстрела, но очередью. Хорошо, что хоть было расстояние довольно небольшое, поэтому и разброс пуль практически отсутствовал. К тому же само оружие — МР-40, имело относительно небольшую пробиваемость, потому что разработано было для ведения огня пистолетными пулями. Одним словом, мне повезло, и ни одна пуля мимо цели не ушла, а все вошли ровненько в область сердца.

Вот только после этого из кабины пилота раздался какой-то хрип.

Самолёт неожиданно вздрогнул и, издавая визжащий рев, стал снижаться, скорее всего, входя в пике.

Я выхватил из кармана пистолет и, держа его наготове, рывком отодвинул шторку в сторону. И сразу же перед моими глазами открылась удивительная картина.

Одно место пилота было свободно. Очевидно, ранее оно принадлежало тому, в кого я всадил только что три пули. А вот на других местах сидели ещё двое. Один из них был, очевидно, мёртв, так как в голове имел дыру, из которой сочилась кровь, а второй пока вроде бы был жив.

Я говорю — пока, имея в виду не то, что я его прямо сейчас собирался отправить в Вальхаллу, а потому, что он, скорчившись в кресле, держал руки у груди, в то время как у него вся спина была в крови и имела несколько пулевых отверстий.

— Это что у вас за хрень тут происходит⁈ — не понял я, глядя в лобовое стекло кабины, за которым земля стала приближаться к нам с угрожающей скоростью.

К большому сожалению, я ни в той жизни, ни в этой, управлять самолётом не умел. Но видя, что мы в самое ближайшее время, скорее всего, разобьёмся, прекрасно понимал, что прямо сейчас необходимо принимать какие-то срочные меры.

Что именно, я не знал, но предположить смог. А потому приставил пистолет к голове раненого пилота, а свободной рукой потянул штурвал на себя. Немецкий летчик, морщась от боли, помог мне, и вскоре машина, перестав падать, выровнялась.

— К-кто в нас стрелял? — повернув ко мне голову и чуть заикаясь, спросил пилот.

— А я откуда знаю? — честно ответил я, перейдя на немецкий. — В тебя и вот в этого, — показал на сидящий с дырой в голове труп, — я точно не стрелял.

— А кто же т-тогда? Что в салоне происходит? Откуда ты взялся?

Я не ответил, а лишь посмотрел на позы умерших пилотов, прикинул траекторию полёта пуль и пришёл к выводу, что этого выжившего фрица немного обманул. На самом деле, свинцом нашпиговал всех их я.

Тот, что умер в кресле пилота, вероятней всего, получил пулю после адъютанта. Та прошла тело насквозь и на излёте попала третьему лётчику прямо в темечко.

А вот тот, кто был на тот момент жив, получил пули от МП-40, которые, к его несчастью, пробили грудь вышедшего мне навстречу лётчика и влетели в него.

Да что же всё не так?!. Вот уж воистину пуля-дура! Вот почему в самом деле стреляющий в самолёте в первую очередь враг сам себе! Вот из-за чего…

Из хаотичных раздумий меня вывел голос пилота.

Он захрипел и, показав рукой назад, спросил:

— Там всё н-нормально?

Я его не стал расстраивать, потому что ему ещё предстояло каким-то образом управлять «Юнкерсом», а потому ответил довольно уклончиво:

— Там всё тихо. Никто не шумит.

Единственный выживший пилот кивнул, вновь покашлял, а потом поинтересовался:

— А т-ты тот… тот кого везли?

— Нет — другой…

— А к-кто?

— Пассажир, — отмахнулся я. И, видя, что в данный момент, с пулями в теле бледнеющему визави соображать очень проблематично, перешёл к главному: — Надо сажать самолёт. Тут поблизости есть какой-нибудь подходящий аэродром?

— Есть. Но нам не-нельзя садиться на какой-либо другой. У нас м-миссия!

— Что за миссия?

— Это секрет. Но она в-важна!

— Тогда слушай меня: миссия откладывается, — покачал я головой. — Поэтому, давай, ищи подходящий аэродром и сажай эту консервную банку, пока мы с тобой не разбились!

— Н-нельзя! — упёрся пилот и, чуть заикаясь, прохрипел: — У нас п-приказ!

— А я тебе даю другой приказ!

— Н-не имею права, — продолжил упираться тот. — Нас ждут именно н-на аэродроме Ольденбурга.

— Что за Ольденбург? Это что, Польша? Что-то я не припоминаю такого города. В СССР такого точно нет!– обалдел я, начав паниковать. — Вы чего, совсем, что ль, обалдели? Куда вы, нахрен, меня везёте⁈

— Ольденбург находится з-западнее Бремена, — ответил лётчик, не став обращать внимания, как мои глаза стали широко открываться в изумлении.

А широко открыться им было отчего. Получалось, что летим мы сейчас не куда-нибудь, а в самую настоящую фашистскую Германию.

Глава 9

Прилет

Посмотрел в окно, за которым проносились леса, поля и какие-то деревни, а затем сфокусировал зрение и сразу же понял, что постройки совсем не наши. Все дома выглядели иначе, чем те, что в этом времени находятся на территориях Советского Союза.

Решил ещё раз уточнить:

— Мы летим в Германию?

— Да, — ответил тот и повторил место назначения: — На военный аэродром Ольденбурга. Был приказ именно туда срочно доставить ценного п-пленника — вас.

— Понятно, — вздохнул я и, положив руку на пистолет-пулемёт, вполне дружелюбно поинтересовался: — А почему именно туда, а не куда-либо в другое место? Что там меня должно было ждать?

— Я-я не знаю, — ответил тот.

— Врёшь! А ну, говори правду! — рявкнул я, вспомнив, что совсем недавно меня тоже подозревали в обмане.

— Н-не вру! Действительно не знаю.

В это, конечно, поверить было можно. Нет сомнения, что каждому лётчику Люфтваффе никто докладывать, зачем он летит в ту или иную точку, не будет.

Однако я всё же решил удостовериться в искренности слов визави и надавить:

— Пойми, я тебя не хочу убивать. Но мне придётся это сделать, если ты не будешь со мной откровенен. Поэтому советую сказать всю правду. Если не скажешь, узнаешь, что такое полевой допрос.

Вновь покрутил у его лица стволом МР-40.

— Э-это возмутительно! Я же единственный пилот. Если вы меня у-убьёте, то мы разобьёмся! — прохрипел тот.

— Обязательно разобьёмся! Но мне, как ты понимаешь, особо терять нечего. Меня и так везли на смерть. Так что лучше скажи всё, как есть, и мы оба будем жить.

Пилот что-то нечленораздельное прошипел и, опустив голову, ведя самолёт, исподлобья произнёс:

— Я и в-вправду не знаю всего. Я же обычный пилот. З-знаю только, что ценного русского пленного нужно доставить как можно скорее, и всё. Срочность в-высшей категории, поэтому мы даже при дозаправке под Кёнигсбергом из с-самолёта не выходили. Сразу з-заправились и взлетели.

«Ага, значит, путь наш пролегал через город, который впоследствии станет нашим Калининградом. Вот и нашлась загадка „повторного“ взлёта, что мне привиделся. Значит, не привиделся. Мы и вправду садились, а затем вновь взлетали, просто я в этот момент крепко спал», — понял я и пристально посмотрел на лётчика.

По большому счёту, узнать, говорит ли мне тот правду или беззастенчиво врёт, в данный момент времени я не мог.

«Не пытать же его прямо за штурвалом⁈».

Тем более что я был категорическим противником подобных методов дознания, ибо под пытками человек может признаться во всём, в том числе и в том, чего даже гипотетически никогда бы не смог совершить.

А значит, приходилось довольствоваться той информацией, что я уже получил. И нужно признаться, была она просто ошеломляющей, ведь исходя из неё, получалось, что везут меня за тридевять земель от ставшего уже родным Новска, от линии фронта и вообще от СССР чуть ли не в самый центр логова зла.

И это было удивительно и одновременно ужасно! Удивительно потому, что я никогда в жизни не мог представить, что подобное со мной случится, и окажусь в Германии 1941-го года.

А ужасно потому, что знал: если я прилечу туда, где меня ждут с распростёртыми объятиями, то выбраться оттуда живым, скорее всего, уже не смогу. Следовательно, и лететь мы должны были куда угодно, только не в этот Ольденбург.

Вернулся к общению с немчурой.

— Слушай, не знаю, как тебя зовут, да это и неважно. Ты, будь любезен, ответь ещё на один вопрос: ты жить хочешь?

— Н-напоминаю, — ледяным тоном проговорил пилот, вцепившись в штурвал. — Если вы меня убьёте, то сами п-погибните. Я же вижу, в-вы не пилот. А значит, самолёт в-вести не сможете.

— А если смогу?

Тот покачал головой.

— Не думайте, ч-что это так просто. «Юнкерс» хоть и л-лёгок в управлении, всё равно м-машина сложная. Так что, советую в-вам с-сто раз подумать и п-понять, что я вам нужен.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Ты нужен мне, а я тебе. Значит, нам нужно работать вместе. Так что не волнуйся, твою работу я за тебя делать не собираюсь. Пилот у нас ты, им и останешься до самого конца. Я тебя про другое спрашиваю: ты жить хочешь?

— Хочу, — кивнул тот и, вероятно, вновь поняв по-своему, запричитал: — п-поймите, у меня дети и жена Марта, б-больная. Они б-без меня не могут. А ещё мама с-старенькая, парализованная.

Услышав это причитание, я еле сдержал неожиданно нахлынувший гнев. Всегда и во все времена поголовно все убийцы, бандиты и гады всех мастей, грабят и убивают без зазрения совести направо и налево. А как их поймаешь да к стенке прижмёшь, то у тех сразу же появляются проблемы со здоровьем, инвалидности, мамы больные и дети на иждивении. Всегда хотел спросить вот таких индивидов: а когда вы грабили, воровали и убивали, вы о чужих детях и матерях помнили? Думали о них? Или для вас, в то время, когда вы были на коне, весь остальной мир не имел никакого значения? Думали, всегда будете на вершине и будете творить всё, что только вашему воспалённому извращённому шизофреническому воображению угодно? И всё потому, что подобные существа всегда думают только о сиюминутном моменте, о своей выгоде, абсолютно чихая на жизни и чаяния других людей. А ведь они, твари, чужие судьбы ломали через колено, и когда-никогда, а ответ держать за свои мерзкие дела и поступки придётся!

Вот и сейчас, слушая это нытьё про детей и больную жену с мамой, мне очень хотелось опустошить рожок в эту тупую и наглую морду, а потом выкинуть его тело за борт.

Но я себя сдержал.

В чём-чём, а в одном это мерзкое существо было право — он действительно единственный пилот в этом мчащемся на всех парах самолёте.

Поэтому не стал слушать про несчастную семью, а подвёл итог:

— Одним словом, раз ты такой порядочный семьянин, и дети у тебя есть, то жить ты хочешь. Я правильно понял?

— Да-да, — ответил тот и потом, вероятно, наконец осознав своё положение, с готовностью добавил: — Что я должен с-сделать?

— А разве неясно?

— Э-э, н-нет. Не очень.

— Тогда поясню. Давай-ка, фриц, разворачивай эту колымагу, и летим-ка мы назад в сторону Новска. Оттуда до линии фронта рукой подать. Перелетим её по-быстрому и попадём к нашим.

На том моменте, что для немца наши будут не совсем его, я акцентировать внимание, разумеется, не стал.

«Долетим да и ладно. Во всяком случае, для пилота, плен наверняка будет лучше той участи, что его ждёт, если он откажется от сотрудничества», — подумал я и, в ожидании резкого поворота, крепче вцепился свободной от оружия рукой в спинку кресла второго пилота.

Однако меня ждал жестокий облом.

— Господин, у нас не хватит т-топлива, чтобы вернуться. Б-более того, у нас его совсем в обрез — т-только чтобы до аэродрома Ольденбурга дотянуть.

Меня его слова очень расстроили. Триумфальное возвращение на Родину, на которое я рассчитывал, откладывалось на неопределённый срок.

Однако, заподозрив, что немец мне может попросту лгать, решил этот момент прояснить.

— А почему вы с собой так мало этого топлива взяли? Ведь ты ж мне рассказал про дозаправку. Почему по полной не заправились?

— Взяли столько, с-сколько нужно, — с готовностью ответил тот. — И даже чуть больше. Это обычная п-практика. Нельзя садиться, имея в баках топливо. Ведь если произойдёт чрезвычайная ситуация, то ч-чем меньше горючего на б-борту, тем больше шансов выжить.

— А разве у вас нет такой системы, чтобы нажать на кнопку и, открыв баки, слить лишнее?

— Есть. Но в этом самолёте, данный механизм сломан, не работает, — огорошил меня пилот и объяснил: — Самолёт стоял на ремонте.

— Безобразие, — выдохнул я, посмотрел на проносящиеся под нами луга, поля, заводы и фабрики, после чего поинтересовался: — Слушай, гражданин лётчик, а у нас, случайно, на борту бомб нет?

— Э-э, г-где? — ошарашенно произнёс тот.

— Ну, не знаю, на крыльях, например, или внутри корпуса скрыты.

— Эм-м… Нет.

— Жаль, — расстроенно вздохнул я, прикидывая, какой мог бы быть сюрприз местным бюргерам, что трудятся на благо своего фюрера. Затем посмотрел в боковые обзорные окна и приказал: — Раз бомбометание отменяется, раз вернуться назад мы не можем, то давай-ка искать для посадки что-то подходящее. Кстати, сколько до этого твоего аэродрома осталось?

— Семьдесят километров, г-господин, — ответил тот, скорчившись от боли.

— Так мало? Так что ж ты тут со мной болтаешь ни о чём⁈ А ну давай быстрее ищи подходящее под посадку поле. На него будем садиться.

— А Ольденбург?

— А Ольденбург твой подождёт. Не до него пока. Но ты не волнуйся, туда я чуть позже обязательно загляну. Однако именно сейчас, когда нас там ожидают, направляться туда мы не будем. Лучше приземлимся где-нибудь в сторонке. Чтобы лишних вопросов не было. Ферштейн?

— Да. Но это опасно!

Я оценил его бледный вид и спросил:

— Ты разбиться при посадке, что ль, боишься? Ты на себя бы в зеркало посмотрел — в любой момент помереть можешь. Тебе помощь врачей нужна как можно скорее, а ты про «разбиться» думаешь.

— Да, боюсь р-разбиться, — прокашлял фриц. — П-поймите, этот самолёт не предназначен д-для посадки на обычное фермерское п-поле. При касании с землёй шасси может н-не выдержать и оторваться, повредив обшивку и топливные б-баки. М-мы можем вспыхнуть, как свеча!

— А ты эти шасси убери и сядем на пузо.

— Оно в данной модели самолёта н-не убираемое!

— Ну, ничего. Может, обойдётся, — успокоил его я. — Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест. Ты о себе лучше думай. И о врачах, которые тебе помогут. О жене своей думай и о маме. Помни, что у тебя ранение, и оно очень серьёзное, а это значит, что чем быстрее тебе окажут квалифицированную медицинскую помощь, тем больше шансов у тебя выкарабкаться. Вот это не забывай. И старайся сделать все, чтобы сесть нормально.

И, нужно сказать, я его не обманывал. Ему действительно срочно нужен был медик, уж вид у него был, что называется, краше в гроб кладут. Скорее всего, вошедшие в его тело пули наделали делов и вызвали множественные кровотечения.

Впрочем, стоит отметить, что судьба противника сейчас меня волновала в последнюю очередь. А вот в первую очередь, как это ни удивительно, меня волновала моя судьба. И дело тут было в том, что сейчас, в данный момент времени и жизни, я очень, очень-преочень боялся умереть. Нет, не в том смысле, что боялся смерти. Смерть мне была абсолютно побоку, я боялся умереть именно сейчас, когда я ещё не увидел ни Гамбурга, ни Берлина, ни даже того же Ольденбурга, как и других немецких городов. Ведь теперь, когда понял, где нахожусь, я очень захотел посетить все города и веси данной территории, чтобы воздать им полагающиеся в нашем случае почести, то есть заняться самой настоящей зачисткой скверны.

И умереть до того момента, как осуществлю задуманное, действительно сейчас очень боялся. Это было бы непростительно.

— Хочу н-напомнить, что топливо у нас всё ещё имеется, и п-приземляться опасно, — посмотрев на приборную панель, сказал пилот.

— ОМeinGott!! — воскликнул я на иноземном.

Нужно было срочно что-то решать. Немецкий город, в который меня решили заточить, с каждой секундой неумолимо приближался. И чем ближе мы к нему были, тем меньше шансов у меня оставалось выбраться из этой передряги живым.

Через секунду в голову пришла вполне здравая мысль, и я, покрутив пальцем перед лицом пилота, сказал ему:

— Уходи в сторону, и лети туда.

— На север?

Я вновь покрутил пальцем.

— На юг? — по-своему понял пилот.

— Да хрен его знает, — взорвался я. — Лети куда угодно, лишь бы не туда, куда мы летим сейчас. Гамбург на западе?

— Да.

— Тогда разворачивайся ровно на сто восемьдесят градусов и лети на восток. А как топливо будет кончаться, будем искать подходящее для посадки место и там приземлимся. Понял? Исполняй!

Пилот не стал перечить, а повернул штурвал и вышел на новый курс.

Неожиданно заработала рация. Оказалось наш борт вызывают.

— Ответить? — морщась от боли, поинтересовался фриц.

— Нет, конечно, — категорически заявил я.

Вступать в радиоигру с противником у меня не было никакого желания. Во-первых, я опасался, что меня вычислят и начнут нервничать. А во-вторых, боялся, что, нервничая, они пошлют на поиски этого самолёта другие свои самолёты. Возможно, даже, истребители, которые без лишних слов собьют такую опасную для немца чуму под названием «Забабаха» к чёртовой бабушке. То, что мне сейчас удалось переиграть фрицев из-за их разгильдяйства, вовсе не означало, что в штабе местной авиации не сидит какой-нибудь профессиональный аналитик, который очень быстро сложит два и два.

«Лучше будем играть в молчанку, — решил я, задумываясь над своим будущим. — Вот же ж судьба-злодейка. Взяла да и закинула меня туда, куда я рассчитывал попасть только в 1945-м. Удивительно! Но раз так вышло, то нужно понять, что мне теперь делать, если, конечно, я при будущей посадке выживу. Впрочем, будем оптимистами и посчитаем, что выживу. Так имеет ли мне смысл после этого возвращаться на территорию СССР и продолжать вести войну на фронте? Или же, раз так вышло, имеет смысл организовать свой индивидуальный фронт здесь, в центре фашистской Германии?»

Вторая идея была очень заманчивой. Конечно, она, в свою очередь, создавала огромное количество проблем, которые мне предстояло бы решить. И одной из ключевых была бы проблема легализации в стране противника. Как мне к этому подойти, я пока даже не знал. Вопрос был сложный, и без вдумчивого анализа решить его было невозможно. Да и сама ситуация тоже требовала расширенного всестороннего анализа.

«А вообще, с ума сойти можно, — размышлял я, бесцельно глядя за стекло. — Меньше суток назад я воевал с гитлеровцами под Новском и Троекуровском, беспощадно их уничтожая, а сейчас лечу к ним в „гости“. Правда, лечу не по доброй воле, и дальнейшая моя судьба, скорее всего, будет незавидная. Наверняка меня ждут арест, пытки, боль и страдания. Но всё же, пока я жив, то шанс на спасение, вполне возможно, сумею найти. Главное, вовремя понять, что это именно он — тот самый шанс. И, поняв, уже не упустить его».

А между тем, минут через пятнадцать-двадцать приборы показали, что топливо почти на нуле.

— Всё, садимся, — приказал я, выйдя из раздумий о превратностях судьбы.

И в ответ услышал неожиданное:

— Я не могу сейчас садиться. Под нами город.

— Что⁈ Какой ещё нахрен город⁈ — мешая русские слова с немецкими, выругался я и тут же зашипел на пилота: — Ты зачем над городом летишь, дурья твоя башка, если видишь, что у нас бензина нет, или на чём вы тут летаете⁈

— Господин в-вы приказали развернуться строго на с-сто восемьдесят градусов, и я это с-сделал, — вжал голову в плечи тот.

— А почему раньше не сказал, что топлива уже нет?

— Я г-говорил. Н-не раз говорил. Но в-вы молчали. И я продолжил л-лететь тем курсом, который вы мне ранее задали.

«Ёлки-палки, неужели я сейчас спал? Да ещё и стоя⁈ Ужас какой», — пронеслась мысль в голове, а вслух закричал, показывая рукой:

— Сворачивай нахрен вон туда!

Не знаю, сумел ли понять пилот весь смысл моего пронзительного спича, но кое-что уловил и ответил на все высказанные претензии очень просто.

— Поворачиваю!

И в это время правый двигатель стал как-то нехорошо чихать.

— Выкручивай штурвал ещё сильнее! — продолжил я руководить полётом, понимая, что наша небесная птица в самое ближайшее время может стать обычной железякой и рухнуть на землю.

Особенно хорошо это стало понятно, когда одновременно заглохли левый и правый двигатели.

— Жми!

Однако крик мой был напрасен, потому что было видно, что пилот делает всё, что возможно. Самолёт накренился, и с рёвом устремился к земле.

В момент отказа третьего двигателя мы уже были за территорией города.

О том, что я не сел в кресло пилота, пожалел почти сразу, как только крылатая машина, коснувшись поля, стал проваливаться в грунт, таща вместе с собой тонны земли. А потому не было ничего удивительного в том, что меня почти сразу же кинуло вперёд и я впечатался во фронтальное стекло кабины.

От сильного удара МП-40 вылетел из рук, чем незамедлительно воспользовался фриц. Вероятно, он рассчитывал, что при жёсткой посадке, когда «Тётушка Ю» начнёт перепахивать землю, я обязательно потеряю равновесия и упаду. Правильно рассчитывал и в своих ожиданиях не ошибся, я действительно от удара рухнул на пол.

И когда самолёт с рёвом начал терять скорость и останавливаться, пилот прыгнул к пистолету-пулемёту и, схватив его, со злобной улыбкой повернулся ко мне.

В общем-то, фриц действовал вполне разумно. Скорее всего, понимал, что после приземления с большой долей вероятности он станет мне не нужен, и я его ликвидирую, поэтому и попытался в полной мере воспользоваться появившейся возможностью на спасение.

Признаюсь, до этого момента насчёт его дальнейшей судьбы я ничего не решил. С одной стороны он мне помогал, и, по большому счёту, я был ему обязан за спасение. Но, с другой стороны, делал он это не по своей воле, а под принуждением и был врагом. Одним словом, получалась непростая психологическая дилемма.

Однако лётчик своими последними действиями сам помог мне её разрешить. Схватив оружие, он совершил бунт, и все сдерживающие возможную ликвидацию факторы в мгновение ока исчезли. Поэтому в тот момент, когда он только начал поворачиваться, я уже выстрелил в него из трофейного пистолета, пустив пулю точно в лоб.

Пилот, так ничего и не поняв, замертво упал, по инерции развернувшись, а самолет, наконец, перестав трястись полностью затормозил.

Видя, что никакого возгорания при посадке не произошло, нарушая все возможные инструкции по спасению, в которых предписывается немедленно покинуть аварийное воздушное судно, я присел в кресло пилота, чтобы всего лишь на пару секунд перевести дух, собраться с мыслями и найти ответ на извечный вопрос: что мне теперь делать?

Глава 10

Ну здравствуйте!

Отдыхал недолго, всего несколько мгновений, но они мне были просто необходимы, чтобы привести свои мысли в порядок. Приходилось принять тот факт, что нахожусь я на территории не не вероятного противника, а самого настоящего. Судя по тому, что успел увидеть в последние секунды полёта, проносящийся под нами населённый пункт был небольшим провинциальным городком. Но какое название он носит, я, к сожалению, не знал. И выяснить после приземления не успел. Уж слишком резво пилот полез на рожон. И вот итог: он умер, а я остался в неведение. Однако было очевидно одно — несмотря на то что мы приземлились вдали от места, где меня ждали, и до Ольденбурга не долетели, тут тоже была далеко не спокойная гавань, и вокруг находятся враги. Контрразведка, гестапо, полиция и тому подобные ведомства и организации с радостью схватят меня и передадут тем, кому я так нужен. Поэтому, если я собираюсь выжить во всём этом гадюшнике, необходимо действовать как можно более осмотрительно, быть незаметным для окружающих и максимально мимикрировать под общество, что живёт в этой местности. Только так и никак иначе! Следовательно, для начала необходимо раздобыть подходящие документы и одежду в которой я сойду за своего. Сейчас я был одет в форму красноармейца. Она была грязная, порванная, давно имела непрезентабельный вид и достаточно сильно отличалась от формы солдат немецкой армии, поэтому сойти в ней за своего я бы точно не смог, и путешествовать в таком костюме по тылам противника было бы весьма затруднительно — до первого патруля. Вступать же сразу в вооружённую борьбу со всем Третьим Рейхом, ещё толком не оглядевшись и даже не умывшись, было, по меньшей мере, неразумно. Получалось, что в первую очередь необходимо было сменить форму на что-то более подходящее, возможно, даже имело смысл попробовать найти и переодеться не в военную форму, а в гражданскую одежду. Затем, для того, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок, найти какое-нибудь тихое место, там всё хорошенько обдумать и наметить планы на будущее, да и хотя бы просто прийти в себя после побоев — ресурсы даже молодого тела далеко не безграничны. А уже после этого можно будет и на тропу войны выходить.

Но всё это должно будет случиться чуть позже. А пока, самое наипервейшее, что сейчас мне необходимо сделать, так это как можно быстрее и как можно дальше уйти от места падения самолёта.

Встал с кресла, выглянул в салон. Подошёл к одному из охранников и снял с него пехотный ранец. В нём оказались свитер, бутылка с пивом, тетрадь, пара книг, письма и какие-то фотографии.

«Подойдёт».

Свитер решил оставить, а остальное выкинул за ненадобностью. Читать чужие записи и рассматривать чужие фотографии я не собирался. А пиво мне было вообще не нужно, потому что с алкоголем я давно завязал, ибо это самый настоящий яд.

Освободив место, огляделся и занялся сбором трофеев. В результате экспроприации совсем скоро в ранце, кроме свитера, оказался пистолет с парой обойм, два портсигара, документы солдат и офицеров, три портмоне с деньгами, фляги с водой, медикаменты, пара пачек с галетами и ещё кое-что по мелочи. В шкафу, что стоял рядом с кабиной пилота, был найден небольшой сейф, который из ценного для меня имущества содержал лишь немного денег, а вот в углу оказался ещё один высокий продолговатый сейф. Тот оказался более полезен, потому что внутри него нашлись оружие и патроны.

«Да, нести на себе патроны будет тяжело, но раздобыть их в незнакомой стране будет гораздо тяжелее, чем то же оружие», — решил я, укладывая пачки в ранец.

После того как с этим было покончено встал вопрос: нужен мне хотя бы один МР-40 или нет?

С одной стороны, лишним пистолет-пулемёт точно не будет. У него в магазине много патронов, а в моей непростой ситуации каждый такой патрон на счету и, по факту, является шансом на спасение. Вот только не помнил я, имеют ли право солдаты и офицеры Вермахта разгуливать по городам и весям Германии с оружием наперевес, и не является ли это грубым нарушением, которое тут же привлечёт ко мне внимание?

Как ни ворошил свою память, ничего по этому поводу вспомнить не сумел. В конечном итоге решил посмотреть на этот вопрос через призму логики. Эта самая логика сразу же подсказала о том, что если бы все солдаты, что находятся в тылу на лечении или в увольнении, бродили бы по улицам с оружием, то ничем хорошим для местной системы правопорядка это бы точно не закончилось. А потому, как ни прискорбно было это делать, от МП-40 пришлось отказаться. В трофейный рюкзак он целиком не влезал.

После тяжелого решения — другого оружия, кроме пистолетов и патронов, не брать, перешёл к нерешённой проблеме — одежде. Если я не хотел ходить в форме красноармейца, распугивая своим видом всю живность вокруг, а гражданской одежды, за исключением свитера, у меня не было, то другого варианта, нежели как надеть на себя немецкую форму, у меня тоже не было.

Да — неприятно. Да — противно. И даже в какой-то степени омерзительно это себе даже представить. Но что делать, коль жизнь заставляет? Жизнь — она такая… Захочет и вмиг всё перевернёт с ног на голову. Поэтому хочешь не хочешь, а чтобы выжить, придётся подстраиваться.

Приняв для себя неизбежное, стал обдумывать решение следующего вопроса: «Какой именно мундир мне подойдёт, ведь благодаря моим предыдущим действиям кое-какой выбор у меня всё же имеется».

Чтобы не мелочится по пустякам, вначале было собрался стать сразу полковником. И тут я исходил в основном из практических соображений. Во-первых, полковник — это не просто солдат или офицерик. Это уже ого-го! И на хромой кобыле к нему не всякий патруль осмелится подъехать с целью проверки документов. Следовательно, передвигаться в данном чине будет проще и безопасней. А, во-вторых, хозяин формы, в которую я собрался облачиться, получил выстрелы именно в голову, а так как после аварии самолёт стоял немного накренённым к хвосту, то одежда полковника была не запачкана кровью, что было в моей ситуации немаловажным. По комплекции полковник был чуть обширней меня, но я всё же надеялся, что форма мне подойдёт.

Вот только не стал я её надевать, с сожалением отказавшись от крайне заманчивой идеи. И все потому, что в последний момент вспомнил о неподходящем под это высокое звание моём текущем возрасте. Ведь мне был не шестой десяток, как в той — прошлой жизни, а только недавно исполнилось семнадцать лет.

«Ну какой из меня полковник, когда у меня ещё даже усов толком нет? Засыплюсь на первой же проверке и даже ещё до неё», — сказал себе я и стал анализировать другие возможные варианты.

И нужно сказать, что при ближайшем рассмотрении, все они показались мне не такими подходящими, как представлялось это вначале.

После недолгого раздумья отказался от лейтенантских погон, что ранее носил Фишер. И не потому, что было противно надеть форму, которая ранее принадлежала поганой сволочи, всем представляющейся Зорькиным, а потому, что и для звания лейтенант я тоже слишком молодо выглядел. Это бы тоже очень бросалось в глаза и в конечном итоге могло привести к провалу.

После исключения из воображаемого списка пехотного офицерского состава оставалось не так много вариантов: либо переодеться в форму обычных солдат охраны, либо в форму лётчиков.

И тут тоже образовывалась проблема. Охранники были одеты в камуфлированную десантную форму. В ней передвигаться по улицам пока ещё относительно мирных городов глубокого германского тыла было сродни нарядиться в костюм новогодней елки и ходить в нём, весело помигивая яркими разноцветными гирляндами.

Любой прохожий, едва увидев столь необычного солдата, обязательно обратит своё внимание и задаст себе вполне закономерный вопрос: «А что тут делает этот странный человек?» Про первый попавшийся по дороге патруль можно вообще даже не упоминать. Они, как только увидят меня в таком обмундировании, сразу же потребуют документы. Не имеет смысла говорить, что хоть сколько-нибудь серьёзной проверки я не пройду. Никакой не пройду, по большому счёту, а это значит стрельба, погоня, розыск и тому подобная суета, и, в конечном итоге, провал.

Разумеется, мне этого было не нужно. Я собирался быть незаметным для окружающих, а не центром всеобщего внимания. К тому же ликвидированные охранники имели более массивное телосложение, чем у меня, и в их форме я бы не просто утонул, а смотрелся бы, как самое настоящее пугало.

С переодеванием в лётчиков тоже не складывалось. Все они умерли, получив изрядное количество пуль в свои тела, и по этим причинам одежда их требовала не только ремонта, но и стирки.

«Значит, вариантов нет, буду неправильным полковником», — сказал себе я, и тут, обратив внимание на последнее тело, добавил: — Или…'

Это был племянник полковника. Он сидел, опустив голову и облокотившись на шторку, разделяющую салон от кабины пилотов. И так как тот по телосложению был более-менее таким же, как и я, а умер, не запачкав мундир, то данный вариант я стал рассматривать как основной.

Однако как только решил примерять чужой мундир, тут же выявил всё ту же проблему — оказалось, что этот племянник тоже имел звание лейтенанта. Правда, не просто лейтенант, а обер-лейтенант.

Достал из ранца документы, и развернув их узнал, что его имя Эрих Хоффман. Затем посмотрел на предписание, по которому этот офицер направлялся на лечение в госпиталь в Берлин.

«Блин, а так неплохо его дядя суетнулся и в саму столицу Третьего Рейха сумел на лечение племянничка своего устроить. Только вот для меня это, пожалуй, что палево. Уж больно я юн для такого звания. Никак оно не подходит под возраст. Тогда что? Неужели придётся надевать одежду гада псевдо-Зорькина и становится обычным лейтенантом Фишером? — Я посмотрел на лежащий в крови возле туалета труп бывшего диверсанта и поморщился от неприязни. К этому времени вся его одежда уже была довольно сильно испачкана, и это в какой-то мере облегчало непростой выбор. — Да и хрен с ним! Где наша не пропадала — буду обер-лейтенантом, раз уж так звёзды на небе и на погонах легли! Если возникнут ко мне какие-то ненужные вопросы по этому поводу, прикинусь мажором и буду отмазываться, напирая на то, что с продвижением помог дядя. Пусть его вызывают на суд чести за открытое кумовство и привлекают к ответственности, если, конечно, сумеют выловить его из адского котла, в котором он уже давно варится. Кстати, кто у нас этот самый дядя?»

Посмотрел на ведро с полковником и вытащил из ранца соответствующий документ.

— Полковник разведки Абвер Мартин Хоффман, — зачитал я, тут же вновь начиная жалеть, что попал в это время не седым стариком, а юношей.

«Эх, каких бы я дел в таком звании мог бы тут наворотить», — мечтательно вздохнул я, убирая документы на место, и посмотрел на трофейные часы.

На земле Германии я уже находился чуть более пяти минут.

Итак, в самое ближайшее время я собирался стать обер-лейтенантом. Но прежде чем надеть немецкий мундир, необходимо было ещё кое-что сделать. Я прекрасно понимал, что нахожусь в цейтноте и сейчас каждая секунда на счету, но я был слегка запачкан после путешествия по лесам, степям и болотам, и просто обязан был хоть немного смыть с себя грязь.

«Какая бы подходящая форма на мне ни была, если вся моя физиономия будет чумазой, то никакой дядя ни с какими отмазками не поможет. Загребут в отдел полиции, и это будет начало конца», — решил я всё же потратить чуточку драгоценного времени, чтобы привести себя в божеский вид.

Нашёл канистры с водой, снял с себя все лохмотья, стряхнул старые бинты, благо они не сильно присохли к ранам и тут же отвалились после обильного увлажнения, быстренько умылся, вылил на себя все остатки воды, кое-как вытерся подвернувшимися под руку тряпками и надел форму. Поёжился, в салоне всё-таки было прохладно. После этого в целях дополнительной конспирации достал из аптечки бинт и обмотал им шею. На всякий случай вытряхнул содержимое аптечки в карман, накинул на плечи ранец, застегнул кобуру со штатным «Вальтером». В последний раз окинул салон взглядом, намереваясь найти хоть что-то вроде сухпайка или любой другой еды, будущее без крошки во рту не вдохновляло, но не преуспел. Видимо, мою доставку организовывали в такой спешке и на такой скорости, что обеспечить питанием экипаж не удосужились. Хотя странно — уж лётчиков-то должны были снабдить хоть шоколадкой-то?

Через семь минут двадцать пять секунд после «приземления» из люка совершившего аварийную посадку военно-транспортного самолёта появился новоиспечённый обер-лейтенант Эрих Хоффман, в миру Лёха Забабашка.

Всё, теперь я был готов покинуть транспортное средство, что доставило меня в эти дикие варварские земли. А какими ещё эти земли могли быть, если жители этих территорий прямо сейчас используют труд заключённых в концентрационные лагеря и уничтожают людей по личной прихоти? Варвары и есть. И с этими варварами мне теперь предстояло начать работать, дабы в конце пути привести этот заблудший народ к цивилизации. При условии, конечно, что после нашей совместной работы данный народ уцелеет, ибо ставить его на путь истины я собирался исключительно по заветам предков — огнём и мечом.

Столь воинственный настрой был обусловлен не только послезнанием о преступлениях врага, но и не перестающим бушевать внутри адреналином. Предательство, потеря друзей, плен, бой в самолёте, жёсткая посадка — все эти переживания окончательно расшатали мою нервную систему. Мне необходимо было найти место — безопасное убежище, и там хорошенько отдохнуть. Но чтобы это произошло, вначале я должен был живым и невредимым покинуть место катастрофы. Я не сомневался, что падение самолёта видели в городе, а это означало, что в самое ближайшее время сюда обязательно наведаются как зеваки, так и местные органы власти. Вступать с ними в объяснения и диспуты в мои планы совершенно не входило — в моём положении не было возможности лишний раз рисковать, поэтому нельзя больше было терять ни секунды. Я и так тут чрезмерно задержался, а ведь перед уходом, мне предстояло сделать ещё одну не очень приятную работу. А именно — уничтожить все улики и следы, которые могли бы даже теоретически вывести на меня. Ведь как ни хотелось бы думать иначе, а меня обязательно будут искать, неспроста же они целый самолёт ради меня гоняли. Следовательно, к выяснению всех обстоятельств произошедшей аварии подойдут серьёзно и подключат самых опытных следователей, а те, чтобы выслужиться перед высоким начальством, станут копать максимально глубоко.

Перед смертью пилот обмолвился, что нас очень ждут в Ольденбурге и будут встречать. Исходя из того, что в самолёт меня забрали сразу с допроса, можно сделать вывод, что такое решение было принято в срочном порядке и на самом верху. Чем именно обуславливалась такая спешка, я, разумеется, не знал, но мог предположить, что раз Фишер меня опознал и рассказал о моих подвигах, то какие-то высшие чины очень захотели познакомиться с тем, кто существенно проредил нечисть из наступающей немецкой группировки. А раз с нами в полёт был снаряжён аж полковник Абвера, то можно предположить, что разведывательный отдел именно этой организации и заинтересовался моей скромной персоной.

Одним словом, меня ждали и, вероятно, были очень удивлены, когда самолёт перестал отвечать на радиосообщения. Нет сомнения в том, что уже вскоре удивление сменилось чувством тревоги, и сейчас они начинают действовать, и эти их дальнейшие шаги вполне предсказуемы. Когда они поймут, что самолёт не прилетит, пошлют на поиски несколько своих самолётов, а в это время станут обзванивать администрации городов по маршруту следования потерянной машины, подключая свои отделы на местах. И раз уж мы, отвернув от заданного курса, развернулись на сто восемьдесят градусов и полетели назад, то место нахождения искомого самолёта будет очень быстро определено.

Размышляя над этими вопросами, вернулся в салон и стал искать тару, которая мне была необходима для осуществления последнего пункта плана отхода. Одно более-менее подходящее ведро обнаружилось почти сразу. Именно в нём находилась голова полковника перед его отправкой из нашего мира в геенну огненную. Ведро, конечно, имело два пулевых отверстия, но всё же для необходимой работы оно вполне было пригодно.

Я понимал, что часть авиационного топлива наверняка вытечет в эти пулевые отверстия, пока я его из баков перенесу внутрь корпуса, но как минимум полведра у меня останется, и этого вполне достаточно. Придётся, конечно, потрудиться, но за десяток-другой ходок я сумею облить всё что находится внутри корпуса легковоспламеняющейся жидкостью, чтобы будущий пожар уничтожил все следы произошедшего на борту воздушного судна.

Да, я решил сжечь самолёт и тем самым хоть как-то запутать будущее следствие. В том, что оно будет, не сомневался, как и в том, что ищейки-профессионалы, которые будут вести это расследование, через какое-то время обязательно докопаются до истины. Всевозможные экспертизы в конце концов покажут, что это была не совсем обычная авиационная катастрофа. Опознают все тела, что сумеют найти, проанализируют полученные результаты и, когда не обнаружат моей тушки, начнут более интенсивные поиски. Вот только из-за огня выяснят они, что меня среди останков нет, далеко не сразу. Пока потушат, пока установят личности и от чего они умерли… Всё это делается не так быстро. Даже если будут спешить, то, как минимум понадобятся сутки, а то и двое, а к этому времени я уже буду далеко от этих мест, и по горячим следам им меня взять не удастся.

Именно для того, чтобы этого самого времени на отход у меня было более чем достаточно, и чтобы обер-лейтенанта Хоффмана искать стали не сразу, мне и нужен был этот пожар.

Люк в баке для заправки топлива, что располагался в крыле, обнаружил почти сразу. Не до конца открутил крышку, и остатки горючего несколькими струями сами потекли вниз. Наполнил ведро и побежал в салон…

После седьмой ходки убедился, что всё необходимое уже достаточно пропитано горючей жидкостью. Выбрался из салона и полностью отвинтил крышки топливных баков на обоих крыльях. Резко пахнущая жидкость тугой струёй хлынула на землю и, собравшись в лужицу, тонким ручейком поползла под днище.

Оставил в ведре немного топлива, закинул туда свою старую нательную рубаху и хорошенько её смочил найденной на земле палкой. Теперь для уничтожения самолёта всё было готово, осталось сделать последний шаг. Достал из кармана трофейную зажигалку, изъятую ранее у полковника, вытер о траву руки… Вот только зажечь материю не успел, потому что обомлел, услышав позади себя: «П-р-р».

Это было так неожиданно, что я даже пистолет выхватить из кобуры забыл. Не чуя ног, обернулся и увидел карету, в которую была запряжена лошадь. Вьючное животное, стоящее в метре от меня, смотрело мне прямо в глаза, а я смотрел на него и не понимал, каким образом тут очутилась лошадь по имени Манька.

— Господин, вы живы? — спрыгивая со своего места, вскрикнул солдат, который был за кучера.

В этот момент открылись двери кареты и оттуда выскочили два немецких офицера — майор и лейтенант.

«Эх, везёт мне сегодня на лейтенантов», — ошарашенно подумал я, косясь на лошадь.

На самом деле, отойдя от шока, я уже прекрасно видел, что Манька эта не наша, а заграничная, и она существенно отличается от той, с которой мы скакали по полям и лесам. И грива более светлая, и пятно на боку. И копыто заднее левое с подковой. Было очевидно, что это если не ближняя, то дальняя родственница той нашей Маньки. Тоже лошадь. Тоже четыре копыта. Тоже два глаза, хвост и грива. Тоже говорит «ф-р-р», «п-р-р» и даже иногда «иго-го». И эти две лошади, будь у них такая возможность, обязательно бы нашли общий язык и не захотели бы убивать друг друга, ведь и овса, и речной воды в реке им бы вдоволь хватило на всё их лошадиное племя. А вот люди не такие. Им всего мало. И они для своих, зачастую вымышленных, целей убивают, убивают и убивают. Так является ли человек венцом эволюции, если лошадь намного умнее его? Вот и я в этом очень сомневаюсь…

Однако дальше продолжить размышления мне не дали подбежавшие ко мне офицеры.

— Господин обер-лейтенант, вы живы? Как вы? В самолёте есть ещё выжившие? — посыпались на меня вопросы.

Я же на них не отвечал, а лишь крутил головой, пытаясь понять, есть ли ещё немцы поблизости. А те всё продолжали спрашивать и трясти меня, интересуясь моим самочувствием.

— Мы были на пикнике и увидели, что самолёт падает. Сразу же вскочили в карету и погнали сюда, — произнёс лейтенант, в теле которого, судя по горящим глазам, бушевал адреналин.

— Так вам точно не нужна помощь? Вы в порядке? — вторил ему майор, явно тоже желавший немедленного действия: — Сейчас сюда прибудет подмога. А пока скажите: чем мы можем помочь? В самолёте есть живые пассажиры? Есть раненые? Есть ещё кто-нибудь?

Наконец я сумел взять себя в руки и, покачав головой, промямлил:

— Вроде бы нет, — а потом с облегчением вздохнул, увидев, что в округе пока, кроме этих троих, действительно никого вроде бы нет, добавил: — К счастью — нет.

И тут передо мной вновь встал непростой вопрос: что мне делать в этой ситуации с этой троицей? С одной стороны, это были враги. Не какие-то вымышленные и абстрактные, а самые что ни на есть настоящие гитлеровцы, причём в военной форме. Но, с другой стороны, были они не на фронте, не на оккупированной территории Советского Союза, а на своей земле. К тому же, увидев катастрофу, пришли мне на помощь.

В голове началась борьба между целесообразностью и порядочностью, и борьба эта мне очень не нравилась. Мысли метались из стороны в сторону, и я не мог принять правильного решения.

«Тогда что же делать? Ведь надо что-то срочно решать! — лихорадочно искал выход я. — Возможно, имеет смысл не убивать их, а только ранить. Отобрать оружие, связать и уйти? — Однако рациональность тут же подсказала: — Они будут знать, в какую форму я одет. Они будут знать, как я выгляжу. Они смогут описать меня, и нет сомнения в том, что будет составлен, нарисован и размножен мой портрет, предтеча того, что в будущем станет называться „фоторобот“. И раз я являюсь ценным пленником, то нет сомнения в том, что этими портретами с моей физиономией будет обвешан каждый столб, каждая остановка и каждая стена этой сошедшей с ума страны».

Я всё это прекрасно понимал, растерянно глядя на пришедших на помощь. Конечно, на помощь они пришли не мне, а тому, кого считали своим. Но всё же пришли.

«И даже подошли на столь близкое расстояние, подвергая свои жизни опасности. Ведь всякое бывает, и самолёт после такого падения вполне мог прямо сейчас воспламениться и взорваться. А эти не испугались и подъехали прямо к месту аварии».

И тут же в голове возник вполне закономерный вопрос: «А нужны ли нам в противниках такие вот отважные и бесстрашные? Быть может, имеет смысл всё-таки существенно сократить их поголовье, чтобы они никогда не попали на фронт, и нашим войскам было бы легче?»

С логикой было не поспорить, но всё же вот так, за здорово живёшь, не мог я атаковать хоть и явного врага, но, с другой стороны, пришедшего на помощь и рискующего собой человека.

После долгих полусекундных терзаний, в конечном счёте, чаша внутренних весов всё же стала склоняться к проявлению милосердия, человеколюбию и не полной ликвидации спасателей, а лишь частичной. Да, за то, что они пришли мне на выручку, я собирался оставить их в живых, но при этом немного обездвижить, прострелив руки и ноги, и тем самым лишив их возможности бежать за помощью.

Я прекрасно понимал, что из-за этого благородного поступка у меня могут возникнуть серьёзные проблемы. Понимал! Но по-другому я сейчас поступить не мог, ибо считал себя человеком.

А тем временем любопытный кучер залез внутрь салона и почти сразу же закричал:

— Господин майор, господин лейтенант, скорее сюда! Смотрите!

Те немедленно подбежали к двери и, увидев открывшуюся их глазам картину, с удивлением перевели взгляды на кучера.

— Тут всё авиационным бензином облито! Словно бы поджечь хотят! И вот, — сказал солдат, подняв с пола какие-то тряпки. — Вот, что нашёл!

Я сфокусировал взгляд, тоже присматриваясь, и увидел, что в руке у кучера моя старая красноармейская гимнастерка.

— Красный диверсант! — закричал майор.

И в это мгновение кучер, спрыгнув из самолёта на землю, побежал ко мне, а офицеры попытались вытащить из своих напоясных кобур оружие.

Чем, в общем-то, и облегчили мне моральный выбор между их жизнью и смертью.

«Бах!» «Бах!» «Бах!» — сказал «Вальтер» в моей руке и на этом существование данных граждан прекратилось.

Испытал ли я облегчение в этот момент? Пожалуй. Но не от того, что очистил землю от очередных приспешников австрийского художника, а от того, что сложный выбор теперь мне не нужно было делать, ибо сама судьба сделала его за меня.

Глава 11

Адаптация

— Но! Пошла! — подгонял я лошадь, ослабив удила.

С каждой секундой мы по просёлочной грунтовой дороге всё дальше и дальше уходили от неизвестного мне города. Позади остался пылающий костёр, уничтожающий все намёки на моё появление в стране главного врага. Отныне все ведущие ко мне следы будут стёрты, во всяком случае, я очень надеялся на это, как и на то, что смогу достаточно далеко уйти и полностью затеряться, прежде чем кто-то сумеет выяснить, что я выжил в той авиакатастрофе.

Лошадь с запряжённой каретой, конечно, не гоночный автомобиль, да и вообще не автомобиль и, по сути, на длинной дистанции является тихоходным средством передвижения.

«Но уж лучше так, чем бежать по пересечённой местности на своих двоих», — размышлял я, погоняя иностранную Маньку.

Вообще преследование в этом времени меня лошадьми было с одной стороны удивительным, но с другой вполне объяснимым и даже в какой-то мере рядовым явлением. Тут главное помнить, что на дворе сейчас только середина двадцатого века. Конечно, цивилизация, идущая в данный момент семимильными шагами по пути прогресса, уже плотно встала на рельсы механизации, почти миновав век пара и перейдя к двигателю внутреннего сгорания, но лошади всё ещё оставались важным средством передвижения и перевозки грузов. И всё потому, что за предыдущие века коневодство, в широком смысле этого слова, было достаточно развито, и имело всю необходимую инфраструктуру. Это и сенозаготовка, и кормопроизводство, и конюшни, и изготовление телег, и изготовление сельхозинвентаря, с помощью которого четвероногие животные столетиями помогали в обработке земли. Одним словом, в 1941 году из-за отсутствия достаточного количества механического транспорта труд лошади всё ещё был востребован, а иногда и незаменим, в том числе и на фронте.

Потому и не следует удивляться, что то тут, то там на моём пути нет-нет да попадались эти четвероногие помощники человека. Сейчас они всё ещё широко применяются не только в сельском хозяйстве, но и как транспорт и как кавалерия. Да-да, в данный момент времени в армиях всего мира всё ещё существует такой вид войск, как кавалерия.

В умах миллионов людей давно укоренилась незыблемая истина — генералы любой армии любой страны мира всегда готовятся не к будущей, а к прошлой войне. Именно поэтому в некоторых армиях, например, той же Европы, в военной доктрине прорыву обороны конницей отводится чуть ли не главная роль на поле боя. По их представлениям конные лавы должны были кардинально решать исход любого сражения. И таким подходом даже после первой мировой войны грешили если не все, то многие высшие армейские чины. Наблюдая за этим со стороны, здравомыслящий человек получал стойкое впечатление, что все эти стратеги совершенно забыли или не замечают те же танки, артиллерию, пулемёты и самолёты, которые, появившись относительно недавно, уже показали себя, как крайне эффективные виды вооружения. Конечно, многие государства это видели и, сделав соответствующие выводы, занялись индустриализацией своих стран. Однако дело это было небыстрое, и из-за нехватки техники и горючего к началу Второй Мировой войны труд лошади всё равно оставался очень востребован.

Вот и сейчас благодаря именно такой вот совершенно не механизированной животине я уносил ноги с места относительно удачной посадки. И очень при этом надеялся, что погони за мной не будет, и я, наконец, хотя бы на время сумею получить передышку, растворившись на просторах трижды проклятого Третьего рейха.

Изучая карту, что забрал из самолёта, и пытаясь определиться на местности, ехал до самого вечера. Ни в какие населённые пункты, что попадались мне по дороге, я, помня о маскировке, не заезжал. Когда наступила ночь, остановился у редкого леса. Настало время вновь замести следы.

Найдя удобное место, заехал чуть вглубь. Там распряг лошадь и отпустил её на все четыре стороны, на прощанье погладив по загривку. Та не сразу поняла, что происходит и с удивлением посмотрела на меня.

Я, в свою очередь, тоже удивился её поведению, ведь изначально предполагал, что она обрадуется, когда станет свободна, и сразу же куда-нибудь ускачет. Но, судя по всему, лошадь была привязана к людям, а потому пускаться в галоп совершенно не собиралась — просто отошла чуть в сторону и, немного пофыркивая, принялась щипать траву, не проявляя никаких эмоций по поводу отсутствия какого-либо контроля над собой. Впрочем, скорее всего, я просто ничего не понимаю в лошадях.

— Точно манькина дальняя родственница, — хмыкнул я, вспоминая, как Манька утаскивала вдаль новских полей пленного немецкого офицера.

«Н-да, кажется, что так давно это было, а ведь прошло всего ничего — меньше недели», — с тоской вздохнул я.

На душе стало грустно. Воспоминания о людях, что были рядом, о доблестных защитниках города, о Клубничке, об ужасающих потерях, боли и страданиях сотен человек разбередили душу. Однако я знал, что раскисать нельзя.

«Что было, то было, а впереди меня ждут дела. И за погибших я обязательно отомщу! И в этом у меня нет никаких сомнений!» — говорил себе я, поправляя ранец на спине.

Проверил, заряжен ли лежащий в кармане запасной пистолет, заряжен ли основной пистолет, что находился в кобуре, подтянул ремень и, пожелав себе удачи, вышел на дорогу. За ночь мне предстояло пройти около десяти километров в сторону северо-запада и, выйдя к небольшому городку, сев на поезд, направиться в сторону Берлина, который меня буквально манил.

Следуя по сельской дороге, что шла вдоль окраины леса, оказался у намеченной цели едва только начало рассветать. Однако в город входить не решился, сел передохнуть, прислонившись спиной к дереву.

Дождя не шёл, а погода была безветренная и тёплая, поэтому устроился я даже с некоторым комфортом. Вытащил из ранца незатейливую снедь в виде галет и приступил к раннему завтраку, не забывая посматривать на трофейные часы. Я точно не знал, переведены ли они на берлинское время или нет, но было похоже, что, скорее всего, бывший владелец уже позаботился об этом. Стрелки показывали, что сейчас пять часов тридцать минут, а небо понемногу разрисовывалось рассветными красками, и это, в общем-то, вполне соответствовало друг другу.

Однако вокруг всё ещё было темно, и именно поэтому я решил еще немного подождать. Да, у меня есть шикарный козырь в рукаве — темнота не помеха моему зрению. Я сам себе прибор ночного видения, могу разгуливать в любое время суток, но именно сейчас это могло сыграть против меня. Одинокий путник, идущий в ночи и заходящий в населённый пункт, во все времена автоматически становился потенциальной угрозой и опасностью. А, стало быть, объектом пристального внимания местных жителей, и не только их.

Иллюзий я не испытывал. Немецкая полиция, жандармерия, гестапо и другие спецслужбы не были дилетантами. У них в штате имеются такие ищейки, что при желании смогут перевернуть всё вверх дном, но выйти на нужный им след. Они были профессионалами, и шутки шутить с ними было очень опасно, следовательно, как можно более тщательное сокрытие своих следов и любых сведений о своём пути было наиважнейшей из моих задач. Если я сумею слиться с толпой, если буду неприметен словно тень, то это уже неплохой шанс избежать ареста.

Конечно, даже если мне сейчас удастся исчезнуть, то всё равно у меня будет как минимум одно уязвимое место — документы. Однако так быстро, скорее всего, эти документы в розыск подать у них не получится, значит, минимум несколько дней для того, чтобы адаптироваться и придумать, где раздобыть новый, более надёжный аусвайс, у меня есть. А пока алиби у меня было вполне крепким. Обер-лейтенант Эрих Хоффман ехал на лечение после тяжёлого ранения в плечо. Любая проверка, даже самая тщательная, не сможет разоблачить меня, обвинив в симуляции и непохожести ранений — у меня всё тело было в ранах. Как говорится, выбирай на вкус. Ни один медик, будь у него даже такое желание, никогда не сможет определить, какое именно ранение мне собирались подлечить в немецкой столице, так что в этом отношении моя легенда работала как надо. К тому же, замотав себе шею бинтом, я дополнительно убивал сразу ещё трёх зайцев. Скрывал свой не очень качественный немецкий, отбивал охоту со мной лишний раз говорить (ибо всегда мог сослаться на боль в горле), и показывал всем окружающим, что я действительно ранен.

С такими картами на руках уже можно было вести игру, и я надеялся, что смогу достойно доиграть эту партию до конца.

Судя по карте местности и моим наблюдениям, лежащий передо мной городок был небольшим и, вероятно, ориентированным на сельское хозяйство. Как известно, люди, занятые в этой отрасли, просыпаются рано, поэтому уже при приближении к первым домам мне стали встречаться идущих по своим делам местные жители. А когда я углубился в населённый пункт, и часы показали, что сейчас без пяти минут восемь, жизнь вокруг уже изрядно бурлила.

Кто-то нёс вёдра с водой, кто-то вёл за собой козу, кто-то шёл с корзинками, а кто-то ехал на велосипеде. Также мимо меня проехало две телеги, в первой стояли пузатые бидоны, а во второй ароматными стожками лежало сено. Другие горожане, одетые кто в цивильное, кто в полувоенную форму, тоже шли по своим делам кто с вилами, кто с косами, а кто с чемоданами в руках. Отметил, что хватает на улице и военных. Четверо немецких солдат направились в какой-то дом, а унтер-офицер и ефрейтор, стоя у киоска, продающего газеты, о чём-то спорили.

Радуясь, что со временем я не прогадал и в этом людском потоке вполне могу сойти за своего, направился искать железнодорожный вокзал.

Двигаясь среди двух-трёхэтажных домов по небольшим улочкам, замощённым камнем, непроизвольно отмечал, что городок мне нравится. Не очень шумный, но в то же время не такой уж и пустой. Для жизни — самое то. Если бы моя паранойя не кричала во всё горло, что мне нужно удирать от места падения самолёта как можно дальше и как можно быстрее, данный населённый пункт вполне уместно бы было рассмотреть, как место под штаб-квартиру. Тут можно было проживать, набираться сил и отдыхать до и после операций, которые я, разумеется, собирался проводить на территории противника.

Но, к сожалению, оставаясь здесь, я мог быть схвачен. Существовала немалая вероятность, что по пути моего следования повозку и меня видела не одна пара глаз, и вычислить моё текущее местонахождение будет не очень сложно. А значит, каким бы хорошим и спокойным ни был этот город, отсюда нужно уезжать в другое место.

Вот только куда? Сразу в Берлин? Или вначале лучше запутать возможный след ещё сильнее? Пожалуй, что уж лучше перестраховаться и напустить пыли в глаза врагу так, чтобы вообще исключить все возможные варианты провала. Поэтому нужна сильная многоходовая комбинация. Например, для начала, я мог бы свалить в какой-нибудь небольшой и такой же провинциальный городок. Там немного отсидеться, подождать, пока пыль уляжется, и только после этого начать проводить диверсионную работу. Сделать несколько добрых дел и уже потом начать думать, как мне возвращаться на Родину.

А ведь, к слову сказать, выбраться отсюда будет очень непросто. Сейчас я нахожусь на севере Германии. Если пробираться через восток, то мне вначале нужно будет выехать за территорию рейха и затем миновать всю оккупированную Польшу, оккупированные территории СССР и только после этого я смогудобраться до фронта. Другой вариант попасть к нам в страну –через Финляндию. Но там, скорее всего, пробираться будет ещё тяжелее, ведь финны уже мечтают о реванше, вступили с нами в войну и вот-вот начнут помогать немцам в блокаде Ленинграда. Одним словом, без хорошей легенды и документов через ту сторону пробраться будет практически невозможно. Конечно, кроме названых, теоретически есть и другие пути попасть к фронту с западного направления, но все они неблизкие и также сопряжены со множеством рисков. И как ни удивительно это звучит, получается, что единственный более-менее безопасный путь на восток — это движение на запад. Парадокс, но это так. Следуя данному пути, мне вначале нужно выехать за пределы Третьего рейха, в якобы нейтральную Швейцарию, оттуда каким-то образом перебраться, например, в Турцию или Иран, и уже оттуда попытаться пробраться к границам СССР. Сложно было даже представить, сколько времени может занять такой крюк. При этом нельзя было забывать, что каждый километр этого пути будет ещё и сопряжён с немалым риском для жизни — документов-то нормальных у меня нет. Одним словом, путь на Родину предстоял крайне долгий, трудозатратный и требовал серьёзного планирования.

С другой стороны, был прямо противоположный, но не менее безумный план. Не проводить несколько каких-то наспех придуманных акций, а затем рваться на фронт, а вообще пока заморозить идею возвращения в СССР, и, оставаясь здесь, открыть свой личный, Забабашкинский фронт. Если вдуматься, то любая серьёзная диверсия тут может быть очень полезна фронту там, вот только звучало это всё слишком оптимистично. Я прекрасно понимал, что диверсант из меня никакой. Если бы я обладал знаниями диверсионной работы, имел пути снабжения, вовремя получал необходимую информацию, то тогда, возможно, этот вариант имело бы смысл рассматривать… Вот только у меня ничего из этого не было. А значит, при попытке найти любой из вышеперечисленных элементов, меня, вполне возможно, ждал крах и, как следствие — смерть. Но дело в том, что помирать я совершенно не хотел и не собирался. А потому идея стать разведчиком-диверсантом-нелегалом мне показалась тоже не совсем адекватной и сопряженной с чрезмерными рисками.

Третьим вариантом, конечно, могло быть самоустранение от войны, эмиграция в какое-нибудь нейтральное государство, которое не хапнет горя, как моя многострадальная страна, но о таком позорном бегстве я даже думать не хотел, ибо я не трус и не крыса, и когда мой народ воюет, я воюю вместе с ним. Следовательно, реальными вариантами для обдумывания могли быть только два: остаться в Третьем рейхе и организовать борьбу тут или каким-то образом попытаться возвратиться в СССР.

Оба этих на первый взгляд реальных варианта при более тщательном рассмотрении становились практически невозможными в реализации, однако, невзирая на это, мне нужно было выбрать один из них.

В этих размышлениях дошёл до привокзальной площади и, увидев табличку с надписью «Железнодорожный вокзал города Glückstadt», поперхнувшись, задумался.

Н-да, звучало это по-русски несколько странно, но было реальностью. Впрочем, как известно, в мире много странностей происходит, и то, что на моём пути попался именно город с таким странным названием, ничего, по сути, не меняло. Открыл карту, нашёл ту точку, где нахожусь, и присвистнул, поминая недобрым словом хитрого покойного пилота.

«Ну, блин, лётчик-налётчик, — ругался я про себя, убирая карту. — Завёз, гад, хрен знает куда. Что это за город такой вообще со столь неадекватным названием? И как отсюда выбираться?»

Решив, что сошедший с ума мир именно сейчас, к адекватности привести мне не удастся, подошёл к кассе.

— Здравствуйте, господин офицер. Куда будете брать билет? — улыбнулась мне миловидная кассирша, когда я подошёл к окошечку.

«И что на это ответить? Сказать, что мне всё равно, лишь бы куда-нибудь подальше?», — подумал я. А вслух, поздоровавшись, спросил:

— А куда и когда пойдёт ближайший поезд?

— Ближайший следует в Гамбург, господин. Отправление в полдень.

— А следующий?

— В сторону Гамбурга?

— Да.

— В два часа пополудни. Он идёт через Гамбург, но следует до Бремена.

— А потом?

— Секунду, — она для уточнения посмотрела в расписание, что лежало у неё на столе, и сказала: — В шесть часов вечера, господин. Следует только до Хальстенбек.

Я вздохнул, пока для себя так ничего и не решив.

Кассирша увидела, что за мной начали выстраиваться люди и поторопила:

— Так на какое время господин офицер будет брать билет?

— Спасибо. Я позже вернусь. Подумаю. Извините, — в нерешительности ответил я и отошёл в сторону.

Стоящие позади обыватели стали покупать себе билеты, а я так и не знал, как правильней поступить. Я был на перепутье, ведь от моего следующего шага зависела дальнейшая судьба. Мысли в голове крутились в вихре и никак не могли успокоиться. Тело начала бить нервная дрожь.

«Что же мне желать? Стараться выбраться из фашистской Германии, или остаться тут? Остаться или пробираться на фронт?»

Присел на лавочку, но почти сразу понял, что находиться на одном месте не могу. Адреналин бушевал. Чтобы хоть как-то себя успокоить, решил пройтись по городу. Я надеялся, что неспешная прогулка плодотворно повлияет на организм, и я за четыре часа успею принять решение о том, как и где мне стоит продолжить свой жизненный путь в этом тяжёлом времени.

Но я ошибался. Прогулка не помогла. Голова была тяжела и набита разнообразными мыслями. Тогда я постарался не думать о будущем и вообще не думать ни о чём. Выкинуть всё из головы, просто гулять и всё.

С трудом, но это удалось сделать. Неспеша прошёлся по центральной улице от одной окраины до другой и, стараясь отвлечься, рассматривал благоустройство города. Насчитал три лавки, три магазина, две пивных, ресторан для офицеров, несколько ателье, банк, телефонный узел и даже музей. На южной окраине города обнаружился полицейский участок, а на северной — солдатский патруль. Двое солдат и унтер-офицер, стоя рядом с мотоциклом с коляской, лениво о чём-то спорили, постоянно зевали, и лишь иногда окидывали прилегающую вокруг территорию сонными взглядами.

Заметив меня, акцентировать внимание на моём появлении они не стали, а продолжили беседовать. Но я, на секунду сфокусировав зрение, заметил, что двое из трёх продолжают краем глаза за мной наблюдать.

Я насторожился. Было очевидно, что, скорее всего, им моя персона показалась подозрительной. Не знал, чем именно им не понравился. Возможно, тем, что форма на мне немного висела. А быть может, не по возрасту офицерский чин им показался подозрительным. Но очевидно было одно, они меня взяли на заметку, и, всячески делая вид, что не обращают на меня никакого внимания, продолжали за мной следить.

Рисковать я не хотел и в сторону патруля движение почти сразу прекратил. Включил просто любознательного человека, который здесь проездом. Посмотрел по сторонам, осмотрел рядом находящуюся витрину продуктового магазина, а затем, покачав головой, развернулся, и беззаботно насвистывая что-то незатейливое, пошёл в обратную сторону.

Глядя в стёкла витрин попадающихся по дороге магазинов, пытался рассмотреть, двинулась ли за мной та троица или нет. К счастью, мои опасения оказались напрасными, и никакого преследования не было.

Облегчённо выдохнул и, посмотрев на часы, понял, что гуляю менее часа. До отправления ближайшего поезда оставалась ещё уйма времени.

«Может быть, поесть?» — спросил я себя и сразу же почувствовал неимоверный голод — ну что такое для солдатского желудка початая пачка галет, чудом оказавшаяся в трофейном ранце? Да почти что ничего. На этом решил зайти в пивную, что находилась неподалёку, на первом этаже двухэтажного кирпичного дома.

Глава 12

Законы ведения войны

В помещении меня встретила довольно уютная атмосфера. Интерьер был оформлен вполне в традиционном стиле: деревянные столы и стулья, на стенах висела пара картин с изображением города. Заведение было небольшим — столиков на десять, и половина из которых была занята. Люди завтракали, а некоторые, вероятно, зашли сюда, чтобы продолжить непрекращающийся отдых ещё с ночи. Атмосфера была вполне благожелательная, и я решил остановиться и перекусить тут. Вообще такая вот простецкая, в чём-то даже примитивная обстановка обычного заведения мне всегда импонировала. В ней не было ничего пафосного и искусственного, а, наоборот, всё было душевное и для души. Нет сомнения в том, что если бы не война, и сейчас было невоенное время, а вокруг не обитали бы враги, то, наверняка, это место стало бы тем, в которое с удовольствием бы время от времени захаживал.

Но в данный момент я не мог в полной мере расслабиться и насладится окружающей атмосферой, ибо это для меня было смерти подобно. Вражеские осведомители в любой момент могли заметить тот или иной прокол в моём поведении и сообщить куда следует. Попадаться противнику я не собирался, а значит, должен был быть максимально собран.

Выбрал удобный свободный столик у окна, из которого была видна не слишком оживлённая улица, и направился к нему. Устроившись и поставив на пол ранец, осмотрелся, и непроизвольно барабаня пальцами по светлой скатерти, принялся ждать, не зная, как в таком заведении принято делать заказ.

За барной стойкой стоял усач в фартуке, который, несмотря на ранее утро, наливал посетителю в полувоенной форме кружку пенного напитка.

Посидел ещё с минуту и, подумав, что, вероятно, тут заказы нужно делать самому, хотел было направиться к бармену. Однако из двери, что, очевидно, вела на кухню, вышла молодая девушка в фартуке и с двумя подносами в руках. На них находилась еда и какие-то графины. Официантка подошла к столику, за которым сидело трое немецких матросов, что явно хорошенько так отдыхали уже более суток, отдала им их заказ, мило улыбнулась и направилась ко мне.

Мы поздоровались.

— Что будет заказывать господин офицер? — спросила она, чуть наклонив голову на бок и кокетливо улыбнувшись.

Девушка была симпатичная и в другой бы ситуации…

«Враги, кругом враги! — тут же остановил я себя, а потом, покраснев от стыда, добавил: — Тем более у меня вроде бы как отношения с Клубничкой. Правда, эти самые отношения не то чтобы романтические, а, скорее, платонические, но, тем не менее, они есть, и этого забывать не следует!»

В общем, всячески одёрнув и пожурив себя за мгновение слабости, сделал заказ. И уже через пять минут передо мной стояла тарелка с брецелями, жареная курица, квашеная капуста, хлеб и кувшин с морсом.

Всё выглядело так аппетитно, что во рту сразу же начала скапливаться слюна. Да по-другому и быть не могло, нормальную еду в спокойной обстановке, да еще, чтобы вокруг не летали пули, бомбы и снаряды, я, вероятно, ел в последний раз в больнице перед операцией, когда находился в своём времени. Попав же сюда, в жаркое лето 1941-го года, перебивался на бегу и перекусами. Разумеется, я не роптал. Как все, так и я, поэтому об изысках никто и не думал. Да, признаться, и некогда было о них думать. Главным для всех там являлось — во что бы это ни стало остановить немцев, а потом и разбить их в пух и прах. Какие уж там изыски… Однако здесь и сейчас, ощущая сильнейший голод, не наброситься на столь аппетитные продукты, при этом не съев себе язык, было очень трудно и практически на грани возможностей силы воли. Стараясь не захлебнуться слюной от витающих в воздухе ароматов, поблагодарил девушку и, когда та ушла, изо всех сил сдерживая себя, начал не спеша вкушать буржуинскую снедь.

Шастая по лесам и от окопа к окопу последние дни и даже недели, я уж и забыл, какой вкусной бывает еда. Каждый кусок хорошо обжаренной курочки был пропитан специями, а хрустящие брецели лишь увеличивали гастрономический восторг. Это было блаженство, которое длилось неимоверные две минуты. Разумеется, я мог бы съесть всё это изобилие ещё быстрее, но вот только боялся, что могу привлечь этим свои жором ненужное к своей скромной персоне внимание. Ведь для всех я не изголодавшийся, еле-еле живой красноармеец Забабашкин, а чуть подраненный немецкий офицер.

Когда принесённая еда закончилась, первым моим позывом было срочно, немедленно и безотлагательно позвать сюда официантку и заказать ещё три, нет — пять или даже семь кусков курицы и две, нет три и ещё три, а может быть четыре тарелки брецелей.

Но я сумел себя сдержать, наложив на это возможное, но вредное действие категорический запрет. И не потому, что не хотел съесть ещё много или даже очень много этой вкуснятины, а именно из-за того, что вряд ли мне было можно сразу употреблять пищу в столь больших количествах. Последние дни были тяжёлыми. Питался я очень нерегулярно, а иногда впроголодь. Вчера и сегодня вообще толком ничего не ел, так что нет сомнения в том, что чрезмерное количество, да ещё к тому же жирной пищи, да ещё так быстро проглоченное мне сейчас было строго противопоказано.

«Хватит, Лёша, поел немного. Отдохни», — сказал я себе.

С сожалением отодвинул тарелки в сторону, налил морса в стакан и, глядя в окно, выкинув из головы мысли о еде, стал думать о будущем, прихлёбывая терпкий кисло-сладкий напиток.

После столь плотного завтрака, никакие серьёзные проблемы решать совершенно не хотелось. А хотелось просто сидеть и смотреть, как мирные люди иногда проходят мимо.

«Мирные? — поймав себя на последней фразе, тут же задал я себе вопрос и проскрежетал зубами. — Эти мирные, с позволения сказать, люди идут сейчас к себе на работу, где работают в поте лица во благо чёртового Рейха! А ещё отцов своих, мужей и сыновей своих одели, обули, вооружили и направили на нас, где те прямо сейчас уничтожают советских граждан и будут уничтожать ещё долгие четыре года!»

Беззаботный образ мира и бескорыстной дружбы между народами мгновенно испарились, уступив место жестокой реальности. И в ней одни старались поработить других, чтобы, словно паразиты, жить за счёт последних. Чёрствая правда жизни вернула меня в настоящий, а не вымышленный мир, щедро добавив в него свои мрачные тона. Уже не радовало ни заведение, ни висевшие на стенах картины, ни даже возможность сделать ещё один заказ не такой уж и вкусной еды.

«Ладно, Лёша. Успокойся. Не нервничай. Нервные клетки не восстанавливаются и стимулируют развитие сопутствующих болезней. А болеть мне нельзя. У меня ещё очень много дел!» — сказал я себе.

Чтобы чуть остыть, глотнул морса и вернулся к размышлению над ранее заданным вопросом, который требовал срочного ответа: уезжать мне из Германии или нет?

Подумал и с одной стороны, и с другой, выпил ещё морса и, наконец, в конце концов, стал склоняться к мысли остаться.

«А почему бы и нет? Раз уж я здесь, то, возможно, имеет смысл воспользоваться случаем и навести шороху в Империи зла? — размышлял я. — Побуду недельку — другую и решу, продуктивно ли моё пребывание тут или нет. Ну, а если увижу, что моя эффективность стремится к нулю, и не смогу найти себя в деле уничтожения врага на этих территориях, то буду думать о маршруте выезда из Германии и попадания на фронт. Мне собраться — только подпоясаться».

Решив для себя первую важную задачу — остаюсь на две-три недели тут, сразу же начал искать ответы на другие вопросы. И для начала нужно было понять, зачем именно тут остаюсь? Что я буду здесь делать? И как?

Очевидно, что максимальную пользу я смогу принести, работая в роли снайпера. И чтобы все мои будущие акции были успешны, и для обеспечения своей собственной безопасности, расстояние до целей должно быть не менее полутора-двух километров. Объект не должен слышать выстрела и до самого последнего момента своей жизни не должен понимать, откуда по нему ведётся огонь. Только при этих условиях после стрельбы я не буду замечен и спокойно обеспечу себе отход. Разумеется, место, откуда я буду работать, должно быть максимально безлюдным. Звук выстрела слышен издалека, а необходимого для уменьшения шума глушителя у меня в наличии нет. Впрочем, подобные виды приспособлений для оружия в этом времени если и есть, то находятся пока лишь в зачаточном, экспериментальном состоянии.

«Так что ни на какие шумоподавители рассчитывать не стоит. А значит, место для ведения стрельбы нужно будет выбирать очень тщательно, подходя к этому со всей щепетильностью».

Сразу же возникал другой вопрос: «Какие именно цели я собираюсь ликвидировать?»

В голове тут же сам собой сформировался целый список, который кратко можно было сформулировать, как «валить всех, на ком есть военная форма».

И этот, в общем-то, простой ответ молниеносно породил в голове чрезмерное множество сомнений и противоречий. Неожиданно появилась мысль, которая стала буквально вопить о международном праве, о конвенциях и о правилах ведения войны.

Вспомнилось, что в одном из таких документов говорилось: «Запрещается предательски убивать или ранить лиц, принадлежащих к враждебной нации или армии…». Ну и ещё: «Запрещается неправомерно использовать белый флаг, национальный флаг или военные знаки различия и форму противника…».

И исходя из этого когда-то случайно запомнившегося текста, часть вышесказанного как раз была применима к моим условиям и размышлениям о гипотетических военных действиях, что я собрался вести: нельзя предательски убивать и нельзя использовать форму враждебной нации.

И это понимание мне очень не понравилось. Получалась какая-то фигня. Видя врага, правильно идентифицируя врага, зная, что он самый что ни на есть настоящий вражеский враг, я должен был просто оставаться сторонним наблюдателем, и ни в коем случае не наносить ему вреда.

Это было возмутительно, мерзко, отвратительно и вообще вне какой-либо логики! Это был какой-то нонсенс на грани безумия!

Но я ничего не мог с этим поделать. Где-то в глубине души я изначально не хотел быть на заранее неправой позиции. Всю свою прошлую жизнь я старался соблюдать правила общества, в котором жил. Конечно, как и у всех, у меня иногда были небольшие отступления и даже проступки. Но всё же злодеем вне закона я никогда не был. Не хотел становиться им и сейчас, когда знал, что путь массового, не выборочного уничтожения пусть даже и противника конкретно в моём случае будет вне закона.

Да, я прекрасно понимал, что это бред и какой-то нелепый фарс, в котором убийство фашистов и садистов — это преступление. Но не я писал эти правила, и сейчас, зная об их существовании, мне было очень тяжело пойти в разрез с общепринятой моралью.

Вот если бы я не знал о существовании этого документа, то без вопросов уничтожал бы всё, что хоть раз примерило гитлеровский мундир. И хотя незнание закона не освобождает от ответственности, то я бы просто слепо нёс свой крест и погибель врагам рода человеческого. И даже не заморачивался ни на секунду, ибо совесть моя была бы чиста. А вот сейчас, когда я точно знаю, что буду действовать вне правил, — это теперь становится для меня серьёзной внутренней проблемой.

Конечно, я мог бы забить большой болт на всю эту белиберду и заняться делом, не оглядываясь на всякие там писульки. Вот только я знал себя. Теперь волей или неволей нет-нет да буду возвращаться к этому вопросу. Буду помнить о нём! Он будет, словно червь, точить меня изнутри, и всякий раз, когда я буду вытаскивать его из глубин памяти, непременно будет вгонять разум в сомнения. Воистину, многие знания — многие печали.

«Эх, как хорошо было бы быть глухим, слепым и не уметь читать, пока жил в своём мире. Тогда бы я ничего не слышал про документ под названием 'Конвенция о законах и обычаях сухопутной войны». И мне, разумеется, было бы легче… Да, я знал, что Советский Союз официально не являлся участником Гаагской конференции 1907 года, где была подписана эта конвенция, но это ровным счётом ничего не меняло. Для себя я-то знал, что эти правила существуют, и на самом деле СССР их тоже по большому счёту всегда придерживался и придерживается. А в этих правилах есть в том числе и пункты, которые говорят, что вести войну может только комбатант — лицо, имеющее право принимать участие в боевых действиях в составе вооружённых сил одной из сторон конфликта.

И этот закон прямо сейчас делал из меня нонкомбатанта, который не имел право участвовать ни в каких боевых действиях, ибо уже автоматически перестал быть участником того самого конфликта. И в этом был ещё один совершенно неадекватный нонсенс. Я как бы являюсь нонкомбатантом, и как бы вне войны, но вот если меня поймает, скажем, то же гестапо, то вряд ли они будут учитывать этот факт, когда применят свои методы и пытки при общении с таким вот не участником боевых действий.

С другой стороны, они фашисты, что с них взять… Как говорится, горбатого могила исправит. Только вот опять закавыка получается. В эту самую могилу их должен буду загонять не я. Я ж нонкомбатант — закон запрещает. Закон хочет, чтобы отныне моя участь была только смотреть и, не вмешиваясь, охреневать от увиденных зверств.

«Тогда что же мне делать? Стоять в стороне, пока страна, истекая кровью, самоотверженно воюет — это не для меня. Значит, получается, что единственный способ вернуться к борьбе — это попасть на фронт!»

Придя к столь неутешительному выводу, стал прикидывать в уме, сколь много времени мне понадобится, чтобы добраться до своих.

«Месяц? Два? Три? Сколько воды и крови утечёт за это время⁈ Сколько фашистов будут жить из-за того, что я вне кровавой бойни и являюсь отвратительным нонкомбатантом, который в немецкой форме даже воевать не имеет права⁈»

И тут мысль неожиданно зацепилась за последнее предложение. Вновь попытался вспомнить тот пресловутый международный закон.

«Как там говорилось? Нельзя быть в форме противника? Так? Так! Ну хорошо, закон мы будем чтить. А раз так, то вопрос: а что если я при уничтожении противника не буду в немецкой форме, а буду в форме красноармейца? Так я смогу воевать с врагом? Так всё будет соответствовать различным конвенциям?»

Поняв, что, с большой долей вероятности, нашёл выход, я чуть не закричал от радости.

«Ура! Теперь я без угрызений совести и без нарушений смогу уничтожать врага!»

Мысли забурлили с новой силой.

Да, я понимал, что мягко говоря, натягиваю сову на глобус, пытаясь вывернуть правила под себя. Да, я понимал, что со стороны это может быть бредом сумасшедшего. Да, я понимал, что всё это сплошное дилетантство с примесью неадекватности, которая, вероятно, вызвана множеством контузий. Но точно знал, если буду действовать по правилам ведения войны, то буква закона будет соблюдена. А значит, совесть моя будет чиста, и я со спокойной душой займусь отправкой нечисти в преисподнюю.

Сказать по правде, я не был юристом, а потому не мог сказать точно, к правильным ли умозаключениям в своих размышлениях пришёл или нет. Вполне возможно, что я заблуждался, и даже наличие советской военной формы не давало мне права автономного участия в войне на территории противника, но лично для меня в данный момент времени этого было вполне достаточно. Я успокоил свою совесть, и теперь с не менее спокойной душой мог приступить к решению других задач.

«Если будет возможность после нашей Победы поговорить с юристом-международником — обязательно поговорю. А не будет, ну и хрен с ним», — сказал я себе, решив больше к этой теме не возвращаться, ибо решение принято — остаюсь и продолжаю свой бой.

И раз так, то теперь для того, чтобы начать осуществлять задуманное, мне необходимо раздобыть форму бойца РККА, а уже затем — оружие, потому что имеющимися в моём арсенале пистолетами особо не навоюешь. И если я хочу сделать всё правильно, всё согласно конвенции, то нужно добывать все эти необходимые для меня предметы именно в такой последовательности: вначале облачиться в форму, а потом, надев её, уже раздобыть и оружие.

Кстати говоря, в той же двадцать третьей статье говорится, что «нельзя уничтожать или захватывать имущество противника, если только такое уничтожение или захват не диктуются настоятельной необходимостью войны».

И эту статью я, естественно, своими будущими действиями нарушать ни в коей мере не собирался. В моём случае захват оружия будет вполне обусловлен крайней необходимостью, ибо без него уничтожать врага будет весьма сложно. Так что с этой стороны тоже всё должно было быть в порядке.

«Теперь остался последний лёгкий пункт. Нужно понять, какие именно цели и в какой последовательности мне нужно будет уничтожать, чтобы это было максимально на пользу дела».

На ум тут же пришла витающая на поверхности идея о немедленной, внеочередной ликвидации всей верхушки Третьего рейха.

«Всех их завалю, а там, глядишь, и войне конец», — обрадовался было я. Однако, став раздумывать над этим, понял, что не всё так просто.

Во-первых, у каждого из той самой пресловутой верхушки есть немалая охрана и тому подобное. Но это было полбеды. Главное, проблема была в другом. Чтобы атаковать добычу, нужно знать, где именно она пройдёт. А откуда я это мог знать? Да ниоткуда. Я помнил, что Гитлер всё время то ли прятался, то ли жил в каком-то «логове», что, в принципе, было логично, ведь где ж как не там жить исчадию ада? Но находилось это «логово» то ли в Польше, то ли в Венгрии, то ли чёрт знает где. Короче, не помнил я этого или даже не знал, а значит, и не мог устроить там засаду. Места же постоянного обитания других бонз мне тоже были совершенно не известны. Я, конечно, понимал, что они тоже живут в каких-то «логовах», как и все инфернальные отродья, но где конкретно они располагаются, мне было совершенно неведомо. Может быть, даже в жерле какого-нибудь извергающего лаву вулкана — не удивился бы. Однако бесспорно и очевидно было одно — из-за того, что Третий Рейх воюет сразу на два фронта, то вряд ли его руководители свободно разгуливают по улицам Берлина, да ещё и в одиночку.

«Значит, мне на этих фигурах пока сосредотачиваться рано. Для начала можно взять в разработку персоны рангом поменьше», — расстроенно вздохнул я, продолжив анализировать обстановку.

Но не прошло и пяти минут, а я уже понял, что весь мой анализ совершенно не эффективен. Всякий раз, когда в голове придумывалась какая-нибудь возможная цель, понимал, что не смогу её уничтожить, так как не имею о ней никакой информации.

Посидел, понапрягал свои извилины ещё с четверть часа, ничего интересного не выдумал и пришёл к выводу, что, возможно, я вообще изначально неправильно подхожу к идее вооружённой борьбы.

«Возможно, мне не одиночные цели нужно искать, что я априори найти не могу, а подыскивать какие-нибудь военные объекты, уничтожение которых послужит на благо Родины?»

Стал вспоминать и прикидывать, чтобы такого можно немцам разнести, на что у меня хватит сил, и что будет полезно для дела. И почти сразу меня ждал очередной облом, ибо ничего существенного о военно-промышленном комплексе фашистской Германии я не знал.

Атомного оружия у меня в наличии не было, а без него какой-либо точечный объект для уничтожения в голову совершенно не приходил.

Расстроился ещё больше и растерянно посмотрел по сторонам.

«Ёлки-палки! Желание воевать есть, а тех, с кем вести бой — нет! Ну что за жизнь такая⁈», — раздражённо негодовал я.

Остановив взгляд на уже изрядно захмелевших матросах, которые что-то горячо втолковывали друг другу, непроизвольно посочувствовал им, если их в таком непотребном виде застукает военный патруль, после чего, вздохнув, налил себе ещё морса.

«Ладно. Раз решил остаться в Германии, значит, для начала просто уеду из этого городка километров на сто. Там обоснуюсь и уже после этого начну искать подходящие цели. Ну не может мне не попасться что-нибудь подходящее».

Сделал глоток напитка и хотел было встать, чтобы расплатиться и пойти на вокзал за билетом, но тут до моего уха донёсся шёпот одного из матросов:

— Камрады, всё, хватит. Пошли на квартиру. Выспимся. Вы же помните, что вечером нам на карманный линкор.

«Э-э, что?» — удивился я.

Тут же сел на место и, стараясь не привлекать внимания, повернул голову, якобы размять больную шею. А сам сфокусировал зрение на лежащих на столе бескозырках. На всех трёх головных уборах было написано название корабля: «Кригсмарине».

А тем временем другой матрос поднимая кружку произнёс:

— Да ребята «Шеер», нас ждёт.

«Что⁈ Тяжёлый крейсер „Адмирал Шеер“? Один из трёх крейсеров проекта „Дойчланд“, которые называли карманными линкорами? Ну ничего себе! Ай да кораблик. Помню я про его „заслуги“, помню. Помню, что на нём творили эти самые настоящие преступники и убийцы на морских просторах».

Пока я скрежетал зубами, борясь с желанием незамедлительно выхватить из кобуры пистолет и ликвидировать всех трёх упырей, второй матрос отмахнулся от своего товарища.

— Не надо так торопиться. скоро. Ещё только утро. Целый день впереди!

— Нет, Альфред, Отто прав, нам действительно надо выспаться! — поддержал первого говорившего матроса третий приятель. — Нам же ещё отсюда до Брунсбюттель добираться. Поезд в шесть. Значит, на вокзале мы должны быть хотя бы за полчаса. Поэтому времени, чтобы поспать, не так уж и много! И так всю ночь кутили.

— Да успеем! Ещё уйма времени! Построение же в двадцать ноль-ноль, — не соглашался с обоими приятелями этот самый Альфред.

— Вот, — поднял палец вверх первый матрос по имени Отто. — Это меня и смущает. Зачем нас вчера оповестили о сегодняшнем построении? Да ещё и в восемь вечера? У нас же ещё целый завтрашний день увольнительной должен быть! Почему им приспичило нас пересчитать?

— Тебе непонятно?

— Нет.

— Тогда я тебе поясню. Это для того, чтобы проверить, все ли матросы находятся там, где заявляли в рапорте об увольнении, или ночуют в других местах и находятся в нетрезвом состоянии!

— И зачем это?

— По-моему, очевидно, — произнёс третий матрос. — Хотят узнать, кто придёт ещё не протрезвевший, и дать тем везунчикам трое суток ареста!

— Ты думаешь? А мне кажется, не за этим, — покачал головой Отто.

— А зачем же?

— А затем, дорогой ты мой, что, очень вероятно, мы уходим в море.

— С чего ты взял? Вечером?

— Именно вечером. И ночью будем идти, меняя курс. Сам знаешь, эти проклятые английские самолёты постоянно висят в воздухе и шпионят за каждым нашим шагом. Не знаю, что делают лётчики Геринга, но сбить все разведывательные самолёты и обеспечить секретность они не могут. Вот поэтому мы сами её должны обеспечивать себе ночью, чтобы о нашем выходе никто не знал.

— Гм, — задумался Альфред, — в уме тебе не откажешь. Ты всегда был голова. Тогда давайте ещё по кружечке и спать. Время отдохнуть у нас есть. Как раз успеем выспаться и не получить взыскание.

Слова матросов задели какие-то струны в душе и совершенно не хотели улетучиваться из памяти. Начал анализировать полученную информацию. И так её покрутил, и этак. Прикинул масштаб, очерёдность действий, затем подозвал официантку, расплатился трофейными купюрами, надел ранец и вышел, мысленно сказав, уже совсем окосевшим морякам: «До встречи!», а потом также мысленно добавив: «До скорой встречи!»

О том, что увидеть я их собираюсь не воочию, а через прицел, разумеется, пояснять не стал.

«Лишнее это. Сами поймут, когда мозгами пораскинут».

Глава 13

Интерлюдия. Абвер

Германия. Гамбург. Отдел военной разведки и контрразведки Абвер

Когда заместитель начальника отдела военной разведки Абвера генерал Ганс Пикенброк делал уже второй доклад за день о последствиях случившейся под городом Келлингхузен авиакатастрофы, начальник службы военной разведки и контрразведки адмирал Вильгельм Франц Канарис не мог поверить услышанному. Это известие буквально всё переворачивало с ног на голову. Заместитель говорил, но хозяин кабинета его уже давно не слушал, потому что перед его глазами стояла серая рябь безысходности.

А ведь начиналось всё совсем неплохо. В ведомстве адмирала знали о сложностях Вермахта, происходящих в зоне ответственности группы армий «Север». Полученная информация вначале казалось вымыслом или даже дезинформацией. Распространились слухи об оккультных ритуалах в большевистской школе снайперов. В солдатской среде прекративших наступление армий муссировались рассказы о гуляющей там смерти, что, своей костлявой рукой держа косу, собирает обильную кровавую жатву. Кроме этого бреда были ещё упоминания о ритуалах с сапогами и даже о жертвоприношениях. А если учесть, что множество опрошенных свидетелей тех событий все, как один, поголовно, твердили о поисках Грааля в забытом и засаженном деревьями кургане под до этого неведомым Новском, то вообще картина складывалась мистическая.

Как только эти слухи начали ползти, начальник немецкой разведки Абвер, зная искрению любовь Гитлера к оккультизму и мистицизму, сразу же предположил, что это дело рук Гиммлера и его людей, которые стараются придумать очередной миф и тем самым напомнить о себе. Именно Гиммлер занимался в Третьем рейхе в том числе и вопросами поисков утраченных знаний древних ариев. По представлению адмирала, рейхсфюрер СС и его служба могли на ровном месте создать тот или иной культ для поклонения. Он уже не раз видел, как это происходило, и фюреру, и народу Германии очередная легенда, которая в мгновение ока начинала считаться незыблемой истиной, как правило, очень нравилась, и они охотно и неистово начинали в это верить. Всё население Третьего Рейха с воодушевлением встречало любой миф, который, по их мнению, мог возвысить «древний» народ над другими. Особенно популярными среди населения и верхушки Третьего рейха были те легенды, в которых говорилось, что они наследники древней чистой расы, а значит, имеют право на всю Землю. Возникающие то тут, то там «новые знания» были очень востребованы обезумевшим обществом, что в одночасье стало считать себя сверхлюдьми. Их вели и направляли множество организаций, таких, как, например, Аненербе, что неустанно работали над упрочнением внедряемых ими же мифов. Были созданы десятки научных учреждений и институтов, которые всеми правдами и неправдами, порой буквально искажая и интерпретируя историю в своих интересах, стали создавать новую действительность. Их работа менее чем за десять лет дала поразительные результаты. Всё население Германии действительно уверовало в свою исключительность.

Канарис, как и многие другие бонзы, прекрасно видел всё, но противостоять этому не мог, да и не хотел. Его устраивал тот новый мировой порядок, что строится вокруг. Ровно как устраивала его и та роль и место, что он в этом новом обществе занимает и будет занимать.

Однако когда вся эта нагромождённая слоями вранья чушь начинала откровенно мешать работе, он становился нервным и раздражительным.

Не исключением стал и случай, происходящий между Новгородом и Чудово, под доселе неслыханном заштатным русским городком Новск.

И чего только разведка ни докладывала. Каких историй только ни плела. А оказалось всё довольно просто и даже прозаично. В рядах советов появился снайпер со странным позывным Забабаха, он-то и устроил весёлую жизнь наступающим войскам Вермахта. При более тщательной проверке было выяснено, что тот семнадцатилетний юноша ни в какой снайперской школе даже не учился, а просто от рождения являлся самородком. По словам агента, этот снайпер мог видеть на несколько километров вдаль и поражать даже движущиеся объекты, рассчитывая траекторию и скорость движения как пули, так и самого объекта.

Феноменально — да! Необычно — бесспорно! Но вот является ли такой дар хотя бы каким-то оккультным и мистическим элементом, которые так любят люди Гиммлера и даже сам фюрер? Очень сомнительно. Более того — неправдоподобно!

Дар, конечно, уникальный, тут не поспоришь, но ничего сверхнеобычного в этом нет. Истории известно немало фактов, когда, например, стрелки из лука попадали на дальних дистанциях точно в яблочко. Есть примеры точной стрельбы и из винтовок, особенно с оптическим прицелом. Так что совсем уж необычным и полностью исключённым из правил этот случай всё же не был.

«Просто у русского из-за милости природы получается вести стрельбу почти без промахов и на регулярной основе. Возможно, к нему благоволит Фортуна чуть больше, чем к кому бы то ни было. Это да. Но всем хорошо известно, что любовь этой самой Фортуны изменчива, — выстраивал логическую цепь адмирал, когда впервые узнал про этот любопытный случай и добавлял: — И эта закономерность верна для всех без исключения. В том числе и обласканного судьбой Забабахи. Да, он много неприятностей принёс доблестным войскам Вермахта. Да, он заставил их не раз перегруппировываться и вводить в бой резервы. Да, он замедлил как минимум на неделю наступление на Ленинград. Что уж говорить, для одного человека, прямо скажем, — достижения гигантские. И даже если учесть, что ему в его подвигах помогали разбитые части советской дивизии (коих, к слову сказать, по численности было совсем немного) то всё равно, сделанные им дела впечатляющие. И такое не каждому под силу. Однако, в конце концов, даже ему в какой-то момент Фортуна изменила, и итогом стало самое банальное пленение. У русских есть хорошая пословица: „один в поле не воин“. И эта пословица превосходно показывает, что её создатели не понаслышке знали, о чём говорят. Как ни крути, а не сможет одиночка противостоять целой армии. И немецкая поисковая группа, состоящая из разведчиков, это прекрасно доказала, схватив Забабашку, как заурядного красноармейца».

Когда были получены точные сведения о снайпере, нельзя было медлить. Канарис лично отдал распоряжение срочно, в режиме полной секретности доставить русского на запад Германии в небольшой городок Ольденбург, подальше от глаз людей Гиммлера, которые землю рыть готовы в поисках Грааля. Доверенный человек адмирала, полковник Мартин Хоффман, должен был лично сопровождать пленного и не дать людям из СС перехватить его. План Канариса был прост и гениален. Зная о том, что Гитлер очень переживал за остановку наступления на Ленинград, лично предоставить фюреру Забабаху, по чьей милости две армии топтались на месте, и тем самым утереть нос рейхсфюреру СС Генриху Луитпольду Гиммлеру.

Разумеется, перед тем, как показать виновника торжества, его нужно было привести в порядок и, пообещав жизнь в обмен на информацию, как следует допросить. У начальника военной разведки не было сомнений в том, что ничего интересного из допроса этого русского выудить не удастся, даже если применить пытки. Достоверно известно, что снайпер был обычным красноармейцем. И если это так, а судя по полученным докладам, это именно так, то, что он может знать? Да ничего! Если бы он обладал хоть какой-нибудь существенной информацией, должностью или властью, то у него обязательно было бы какое-то воинское звание. А так просто обычный, рядовой боец.

«Ну какую он может представлять ценность? Разве только как инструктор по снайперской стрельбе?»

Конечно, по полученному из Новгорода докладу проходил ещё некий лейтенант госбезопасности по фамилии Воронцов, что постоянно вертелся вокруг этого снайпера. Но Канарис, как только прочитал эту информацию, сразу же понял, почему так происходило.

«У того сотрудника работа такая. Он обнаружил необычного солдата и пытался с ним работать. Любой на его месте поступил бы точно так же, ведь предъяви он этого бойца своему начальству, как находку, которую лично нашёл и воспитал, то без наград бы точно не остался».

Дальнейшая судьба этого Воронцова, исходя из рапорта, доподлинно была неизвестна. Но предполагалось, что, скорее всего, он сгинул в болотах близ Троекуровска. Да и несущественно это было. Особого интереса тот командир не представлял, а вот его подопечный — другое дело. И, нужно сказать, вначале даже показалось, что ему повезло гораздо больше — он выжил и вскоре должен был предстать перед самим фюрером, если, разумеется, Гитлер захочет этого самого Забабаху увидеть.

Впрочем, теперь можно говорить о той встрече лишь в предположительном ключе: если бы захотел… Потому что та потенциальная встреча, которая с большой вероятностью могла бы состояться, больше не состоится. Всё пошло не по плану, и, казалось бы, надёжная ситуация полностью вышла из-под контроля.

Судя по первому докладу, который адмиралу озвучивал лично отвечавший за эту операцию его заместитель, самолёт с пленником на борту потерпел крушение, и все находящиеся в нём погибли. Такая весть была очень неприятной. После донесения о слухах Канарису очень хотелось и самому пообщаться с русским снайпером и впоследствии, предоставив пленника Гитлеру, лишний раз показать свою лояльность и расторопность.

«Фюрер бы обязательно оценил столь своевременный ход. Только что наши войска остановились из-за русского снайпера. А уже через короткий срок этот снайпер подан, как говорят русские, на тарелочке с голубой каёмочкой. Ну разве это не прекрасно?»

А теперь всё приходилось отменять. Из-за внештатного отказа двигателей самолёт разбился, а все пассажиры, пленник и лётчики сгорели. Более того, сгорели и приехавшие на помощь офицеры и солдат, что отдыхали неподалеку. Вероятно, их завалило горящими обломками при взрыве баков, что последовал после возникновения пожара.

Всё было плохо, но не настолько, чтобы очень сильно горевать. Не получилось, и ладно! Работаем дальше.

Однако сейчас, выслушивая второй доклад заместителя, адмирал Канарис покрывался испариной.

То, что он слышал, было невообразимо! Более того, это больше походило на злую шутку — смертельную шутку, а не на правду.

Когда Пикенброк, закончив докладывать, закрыл папку с бумагами, побледневший начальник разведки Абвера, не веря своим ушам, мгновенно потеряв голос, просипел:

— Ганс, вы отдаёте себе отчет, что вы мне доложили⁈

— Да, господин адмирал. Отдаю, — вытянулся по стойке смирно генерал.

— То есть, вы хотите сказать, что срочно вызванные эксперты сумели опознать все трупы?

— Да, господин адмирал.

— И после тщательной экспертизы, они неопознанного трупа ни в самолёте, ни рядом с ним не обнаружили?

— Не обнаружили, господин адмирал. Там всю местность в округе обыскали, больше никого найти не удалось.

— Из этого следует, что тело этого Забабашки не обнаружено⁈

— Увы, его тела нигде нет, — вздохнул генерал.

— Да вы с ума сошли! — взорвался всегда спокойный адмирал Канарис. — Вы! Вы! Вы!! Ввезли! Везли, мать его, в Третьийт Рейх снайпера, мать его, который, мать его, уничтожает, мать его, целые дивизии, словно орехи щёлкает! Вы понимаете, что вы говорите⁈ Это же самая настоящая диверсия, мать его⁈

На это ответить генералу было нечего. Как ни крути, а получалось, что именно он способствовал проникновению во вполне ещё безопасный тыл столь опасного хищника. По горячим следам найти снайпера не удалось, и теперь необходимо было решить, как сделать так, чтобы, не привлекая всеобщего внимания различных конкурентов, в том числе СС и СД, организовать поиски не только в районе падения самолёта, но и во всех ближайших городах и населённых пунктах. Именно этот скользкий момент и хотел со своим начальником обсудить генерал Пикенброк.

Но Канарис не спешил озвучивать свои мысли, а погрузился в раздумья.

Любой на месте адмирала, понимая, что его подчинённый очень сильно дал маху, устроил бы тому всеобъемлющий разнос с последующим понижением в звании и даже возможным переводом на другую должность или вообще в другой род войск. Но дело было столь щекотливое и секретное, что любая утечка информации по этому вопросу могла бы очень негативно сыграть на дальнейшей карьере главы Абвера, а, может быть, даже грозила и более серьёзными последствиями, вплоть до обвинения в предательстве.

А потому он приказал подчиненному срочно принести в его кабинет все документы, касающиеся Забабахи, и запретил болтать языком.

— Завтра новый день. Будут новые проблемы. И их нужно будет срочно решать. А потому вы мне нужны в бодром, боеспособном состоянии, мой верный заместитель, — пожал руку на прощание своему помощнику адмирал и, поблагодарив за службу, отпустил домой, отдыхать.

Пикенброк уехал к себе, а вечером в его доме неожиданно произошла трагедия. Оказалось, что его жена из-за психического срыва отравилась ядом, а сам генерал, не выдержав этой потери, повесился, перед этим сумев поджечь своё жилище.

А тем временем адмирал, помешивая кочергой уничтожаемые в камине бумаги с любым упоминанием о столь живучем Забабашке и его прилёте в Третий рейх, опираясь на ранее полученную информацию, постарался составить психологический портрет русского и проанализировать его будущие шаги. И то, что у него получалось, ему очень сильно не нравилось, ведь от бойца, который кидается с одной винтовкой в руках на танки и самолёты, ничего хорошего ожидать не приходилось. А это значило лишь одно — руководство Третьего рейха начинало играть с Забабашкой в «русскую рулетку», при этом совершенно не зная об этом.

И адмирал Канарис, уничтожая все улики, что связывали его с Забабашкой, прекрасно понимал, что если он расскажет о неудачной операции и о том, что русский находится в Германии, то автоматически станет виновником всего того, что может произойти и, скорее всего, произойдёт. Именно поэтому он никому ничего говорить не собирался, в душе надеясь, что снайпер или будет пойман, или решит возвратиться к себе за линию фронта.

Но на всякий случай начальник разведки Абвера Вильгельм Франц Канарис решил нанести упреждающий удар, создав себе алиби. Взял трубку телефона и сообщил своему адъютанту, чтобы тот срочно собирал необходимые в дорогу вещи.

— Сегодня же ночью мы летим с проверкой в Париж. Нужно посмотреть, как работает наша резидентура во Франции, — отдал приказ он и, повесив трубку, уже для себя негромко добавил: — Будем надеяться, пронесёт, и до туда Забабаха не дотянется.

Глава 14

Начало дел великих

Вышел из заведения на взводе, желая немедленно приступить к действиям.

«Значит, построение перед походом будет? — скрежетал зубами я. — Ну я устрою вам построение, гады проклятые!»

Тут нужно сказать, что моя злоба была хоть и спонтанной, но полностью объяснимой. Из истории Великой Отечественной войны я помнил, что творил этот поганый тяжёлый крейсер, который также называли карманным линкором.

На воду он был спущен первого апреля 1933-го года. А в конце 1934-го года введён в эксплуатацию. О технических характеристиках данного корабля можно говорить много, но суть вполне реально свести к нескольким фразам — это был большой бронированный военный крейсер с множеством пушек. Артиллерию главного калибра составляли шесть 283-мм орудий, размещённых в двух бронированных башнях — одна в носу, одна в корме. «Адмирал Шеер» был одним из самых новых и лучших кораблей того времени и мог вести равный бой с любым подобным ему противником на предельно дальних дистанциях, посылая в сторону оппонента трёхсоткилограммовые снаряды.

Свой так называемый «боевой путь» (в кавычках, разумеется) команда и сам крейсер начали, как и все истинные твари, с убийства мирных жителей. В 1937-м году в нарушение международного права корабль совместно с четырьмя немецкими торпедными катерами обстрелял испанский портовый город Альмерия.

Ну а дальше уже понеслось… Вначале расстрелы беззащитных или плохо защищённых трансатлантических конвоев с непременным уничтожением судов вместе с экипажами. Потом безжалостные действия в Арктике, нападения на гражданские суда, на остров Диксон, другие острова и многое другое.

Их преступлениям нет числа. Все они задокументированы и, при желании, находясь в светлом будущем, всегда можно эти архивные документы и воспоминания непосредственных участников тех событий и очевидцев прочитать. Конечно, многие СМИ давно подтёрли правдивые материалы, и уже не один год часть правды скрыта. Делается это, чтобы обелить деяния этого крейсера и представить его команду и капитана, как успешных моряков, которые просто выполняли свой воинский долг. Но это не так!

Неоспоримым, бесспорным фактом является одно — «сверхчеловеки» (тоже в кавычках), а на самом деле — нелюди, почувствовали вкус крови и уже не обращали внимания на то, что воюют не только с военными, но и безнаказанно убивают мирных жителей.

И одним из бесчисленных кровавых преступлений команды корабля было уничтожение практически безоружного ледокольного парохода «Александр Сибиряков» и нападение на советский остров Диксон.

При этом, чтобы максимально сблизиться и совершить расстрел «Сибирякова» с короткой дистанции, немецкий рейдер пытался выдать себя за американский крейсер, в который уже раз за свою историю полностью растоптав международное право.

И итог такого злодеяния был вполне закономерен: из ста четырёх человек, находящихся на борту ледокола, в живых осталось по разным данным от девятнадцати до двадцати двух.

Но гибель этих отважных людей и корабля не были напрасными. Капитан парохода Анатолий Алексеевич Качарава успел передать радиограмму и сообщить о том, что в глубоком советском тылу в Карском море действует немецкий рейдер.

Конечно, можно сказать, что, мол, война, и всё это было случайно. Что, мол, капитан карманного линкора капитан-цур-зее Вильгельм Меендзен-Болькен, назначенный вместо ушедшего на повышение Кранке, не хотел уничтожать корабль вместе со всеми пассажирами и экипажем, находящимися на борту. Но это не так! Никакой случайности не было. Немцы специально вели огонь по гражданским, и этому есть множество других доказательств.

Достаточно поминутно восстановить события, происходящие 27 августа 1942 года на острове Диксон и находящихся неподалёку островах, и сразу всё встанет на свои места. При нападении карманный линкор за девять минут выпустил двести двадцать шесть 105-мм снарядов по метеостанции на острове Медвежий. Затем обстрелял посёлок Новый Диксон, выпустив по нему семьдесят шесть 150-мм снарядов.

Далее шёл бой с ледокольным пароходом СКР-19 «Дежнёв», и считается, что именно его огонь совместно с береговой батарей разрушил планы капитана немецкого рейдера о высадке десанта на остров.

И когда к Меендзен-Болькену пришло осознание того, что его план окончательно рухнул, то что он сделал? Разумеется, то же самое, что делали всегда фашисты, гады и убийцы — стал отыгрываться на мирных людях.

И в 2 часа 48 минут «Адмирал Шеер» перенёс огонь на жилой посёлок острова Диксон. Жилой посёлок!

Я человек мирный. И всех нормальных людей на Земле уважаю и, если это нужно, жалею. Однако, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Поэтому этим фашистским матросам, младшему командному составу, высшему командному составу и капитану карманного линкора в первую очередь я собирался отомстить за наших. За Диксон! За «Сибирякова»! И за сотни других человеческих жизней, которых моральные отбросы, служившие на корабле «Адмирал Шеер», подло убили.

«Ждите, сволочи, я уже скоро к вам приду», — обещал я, в праведном гневе сжимая кулаки, и всеми силами старался не обращать внимания на парадокс.

А этот парадокс всё-таки существовал. Суть его была в том, что я собирался безоговорочно и безапелляционно приговорить команду корабля ещё до совершения ими преступлений. Сейчас был сентябрь 1941 года, а события возле Диксона произойдут лишь в конце августа 1942, то есть практически через год.

Но данную морально-этическую проблему после небольшого анализа я решил как оправдывающий команду корабля фактор не рассматривать. У меня было послезнание и, разумеется, я мог опираться на него. Не было сомнений в том, что если я не изменю историю, то и в этот раз те же самые сволочи будут расстреливать корабли, имущество и уничтожать наших людей.

Могу ли я остаться в стороне, зная, какое преступление будет вскоре совершено?

Конечно же, нет! Нет!! Нет!!! И ещё сто раз — НЕТ! Я собираюсь встать на пути истории, повернуть её вспять и, быть может, спасти тем самым если не тысячи, то хотя бы сотни советских граждан! Впрочем, и несоветских тоже, что уж тут скромничать. Этот карманный линкор отправит на дно немало судов вместе с экипажами множества других государств мира. А потому и дело моё праведное, и совершить я его должен во имя обычных людей.

Решив для себя, что «иду на вы», ибо жизнь коротка, а доброе дело сделать нужно во что бы то ни стало, отойдя от пивной и направляясь в сторону окраины города, набросал у себя в голове план боевых действий, который, разумеется, полностью основывался на международном праве.

Отложив решение вопроса с приобретением оружия на потом, небезосновательно предполагая, что после похищения этого самого оружия, очень вероятно, возникнет нешуточный переполох, решил сосредоточиться на главном на этот момент — обмундировании.

И тут сразу же возникла проблема: где в Третьем рейхе можно раздобыть форму бойца РККА?

В ателье пошить? Типа зайти и сказать:

«Уважаемые бюргеры, а не состряпаете ли вы мне на заказ форму красноармейца или даже красного комиссара?» А когда они, обалдев, спросят: «Зачем она тебе?» Я поясню, что это, мол, для реконструкции, и что, мол, им совершенно не нужно себе этим вопросом голову забивать.

Сказать-то всё это я, конечно, скажу, вот только что-то мне подсказывает, что на этом моменте они обалдеют ещё больше и сделают то, что, по их мнению, будет вполне логичным в данной необычной ситуации — на всякий случай позвонят в полицию или гестапо и сообщат о крайне странном заказе. И всё потому, что, во-первых, местные портные вряд ли знают, что такое реконструкция. А во-вторых, услышав столь экзотическое предложение, без сомнения сразу же покрутят пальцем у виска, ибо заказ будет совершенно неадекватным с любой точки зрения.

Таким образом, казалось бы, совершенно простое дело — пошив необходимой амуниции, становится делом мало того, что рисковым, так ещё и, честно говоря, вряд ли возможным. К тому же и времени было в обрез. А такая задача, как пошив целого комплекта, при этом без необходимых лекал, примерки и подгонки, быстро точно не решается.

Какого-либо блошиного рынка, на котором, как правило, во все времена и во всех странах можно купить всё что угодно, я в городке не заметил. Онлайн интернет-магазина, разумеется, не было. Давать же объявление в газету я также посчитал бесперспективным и крайне опасным делом. Получалось, как ни крути, а советскую форму достать мне попросту не под силу. Тем более за столь короткий срок.

Присел на лавочку и задумался. Ситуация была печальная. Но я точно знал одно — личный состав карманного линкора «Адмирал Шеер» ни в коем случае нельзя было упускать. Такие возможности в жизни выпадают всего один раз. Я спать не смогу, зная, сколько бед людям причинит корабль, которым будут управлять те безжалостные существа. Следовательно, невзирая ни на что, выполнить задуманную боевую задачу я был просто обязан. А это в свою очередь означало лишь одно — мне предстояло стать вне закона, нарушив то самое пресловутое международное право.

Сейчас я очень жалел, что при приземлении сразу не проанализировал условия и все аспекты нахождения в Германии. А ведь если бы я перед тем, как предать огню самолёт, вспомнил бы про ту самую конвенцию, то форму красноармейца бы сжигать, естественно, не стал бы, а приберёг на такой вот случай. Да, она была старая и грязная, разорванная и вся в крови, но все же она являлась формой, а значит, все формальности были бы соблюдены. Но, увы, она сгорела вместе с потерпевшим крушение «Юнкерсом» и сейчас мне предстояло стать преступником.

Я не хотел, очень не хотел быть не в ладах с общепринятыми правилами, но, к большому сожалению, непреодолимые обстоятельства не оставили мне выбора. Уничтожение кровавой команды корабля было выше одной человеческой жизни — моей жизни. И я решил во благо людей и своей страны запятнать себя клеймом преступника на всю оставшуюся жизнь.

С этими горестными мыслями поднялся с лавки и пошёл к полицейскому участку, переключаясь на вопрос получения оружия. Пистолеты у меня были при себе, патроны к ним и к винтовке тоже были, а вот самой винтовки не было. Тут дело было в том, что пистолет рассчитан на ближний бой. Убойная дальность пули из-за количества пороха в пистолетном патроне, длины ствола и веса самой пули не рассчитана на эффективное поражение целей на дальних дистанциях, поэтому для будущей операции мне нужна была именно винтовка. Причём либо винтовка с большим количеством патронов, либо винтовка, к которой подошли бы те патроны, что были у меня в ранце. И если задать вопрос, где можно было взять такую винтовку, то ответов будет не так уж и много: либо на воинском складе, о существовании которого я, разумеется, не знал и не мог знать, либо в военной части, где много солдат. А ещё её, пожалуй, можно будет найти в комендатуре, где солдат врага значительно меньше, нежели в той же воинской части, либо в месте, где этих солдат вообще нет — в полицейском участке.

«Сейчас время военное, там у них, наверняка, целый арсенал должен быть, — двигаясь по мостовой уверенным шагом, выстраивал я логическую цепочку. — Зайду, осмотрюсь, о чём-нибудь поинтересуюсь, а затем уйду и буду разрабатывать план нападения. А как придумаю, то сразу и действовать начну. Но уже понятно, что стрелять в городе опасно, могут услышать. Поэтому придётся полицаев брать на мушку и связывать. Мороки, конечно, много, но зато всё пройдёт тихо и незаметно для окружающих».

И тут моё внимание привлекла вывеска, висевшая на небольшом одноэтажном белокаменном здании. На ней красовалась надпись «Музей».

Вначале я просто пробежал глазами название, она не привлекла моего внимания. Но потом в голове что-то щёлкнуло.

«Музей⁈ Гм, а это может быть интересно! Возможно, там удастся найти что-то, что сможет мне помочь решить мой вопрос с формой?»

Больше ни секунды не раздумывая, открыл дверь и зашёл внутрь. И тут же расстроился, поняв, что ничего полезного для меня тут нет и быть не может. Это была картинная галерея, а не музей. Не знаю, что тут было ранее, но сейчас везде висели не то картины, не то агитационные плакаты. Никакой классики, только новые веянья в виде извращённого искусства. Даже всматриваться в эту бредятину не стал и, чтобы не терять времени даром, хотел было развернуться и сразу уйти. Однако на секунду задумался и перед уходом решил подойти к смотрительнице.

— Здравствуете, — поздоровался я. — Вы не скажете, а в городе есть музей или что-то подобное, где выставлены экспонаты современных войн?

— Нет, господин офицер, — покачала головой женщина преклонного возраста. — Для текущей войны экспозиции только начинают формироваться в умах и на фронтах.

Такая информация, разумеется, меня расстроила ещё больше. Но сдаваться я не стал, потому что мне пришла в голову новая мысль.

— Скажите, пожалуйста, фрау, возможно, где-то неподалёку есть музей, где представлены экспонаты прошлой войны?

— Прошлой? Гм, — та задумалась, а уже через пару мгновений закивала: — А вы знаете, пожалуй, что есть. Музей войны находится в восточной части города. Его временно переместили сюда год назад из Берлина. Но, как вы понимаете, нет ничего более постоянного, чем временное.

Я согласился с женщиной, узнал точный адрес, поблагодарил её за неоценимую помощь и в приподнятом настроении буквально выбежал на улицу.

И тут дело было в том, что в ходе беседы с работницей галереи я кое-что придумал.

«Раз нет формы той, которая соответствует этому времени, то пусть это будет форма не Второй, а Первой Мировой войны. Нет сомнения в том, что раз в музее есть экспозиция, посвящённая прошлой войне, то там просто не может не быть формы противников кайзеровской Германии. А среди тех противников были, в том числе, и русские солдаты. А это мне как раз и нужно», — радовался я, шагая по нешироким улочкам города.

Разумеется, я понимал, что если мне удастся добыть форму тех лет, то она с натяжкой будет являться формой красноармейца. Всё-таки и форма с тех времён немного поменялась, да и политический строй в нашей стране тоже другим стал. Однако я рассудил так: СССР является преемником Российской империи. Это неоспоримый факт. А раз так, то хоть и с небольшой условностью, но форма русского солдата — это и есть форма бойца рабоче-крестьянской Красной армии, ведь большинство воевавших со стороны России солдат были крестьянами и рабочими. И воевали они за свою землю, как я сейчас. Как мы все сейчас.

«Да, я прекрасно понимаю, что это, конечно же, очередная сова на очередной глобус. Но неоспоримым фактом является то, что это лучше, чем вообще без совы, без глобуса и без военной формы», — в конце концов убедил я себя в оправданности данного вида экипировки и открыл дверь в музей, который, к счастью, работал.

Внутри прохладного помещения оказалось совсем не многолюдно. Настолько немноголюдно, что, кроме меня, посетителей и других людей тут вообще не было. За исключением старика лет семидесяти с белой седой головой и пышными усами, который, судя по всему, был смотрителем этого музея.

Он сидел за столом и, видимо, дремал, потому что, когда я открыл дверь, он открыл глаза, потёр их, кашлянул, пригладил ладонью усы, кряхтя, поднялся и направился мне навстречу.

— Доброе утро, господин офицер. Очень рад, что вы решили заинтересоваться нашей экспозицией.

— Здравствуйте! Господин, э-э? — тут я намеренно сделал паузу.

— Ханс Крис, — чуть вытянувшись, представился тот. Обвёл рукой вокруг и добавил: — Смотритель музея.

— Теодор Линдеманн, — в ответ представился я первым попавшимся в памяти именем и слегка кивнул.

Покосился на окружающее меня убранство и одобрительно крякнул. На стенах висели картины, портреты полководцев, мозаики. На полу, на полках и стеллажах стояли экспонаты прошлых эпох.

— Вы тут проездом, господин офицер? Или отпуск проводите в нашем городе? — тем временем культурно поинтересовался смотритель.

— Да как вам сказать? Долго задерживаться не буду, но перед отъездом город осмотрю, мне он нравится. Думаю, после окончания войны сюда перебраться.

— Понимаю. Город наш действительно хороший, — одобрительно произнёс тот и поинтересовался: — А историей давно увлекаетесь?

— Относительно, — вздохнул я и, помня, что должен стараться не привлекать к себе внимание, и быть как все, продолжил неторопливое культурное общение: — Вот, господин Крис, решил скоротать время до поезда и, так сказать, окунуться в прошлое.

— О! Это превосходно, господин Линдеманн! Вы правильно сделали, что выбрали именно наш музей для посещения. Скажу вам честно, эпоха правления Наполеона Первого, как проректора Рейнского союза, была очень интересным временем!

Услышав странные слова, названия и фамилии, я тут же закашлялся, пытаясь ещё раз вспомнить, кто именно был на престоле в Германии в начале Первой Мировой воины. И, хотя точную информацию выудить из памяти не удалось, я твёрдо знал одно — никакого Наполеона первого в то время уже давно не было!

И тут ко мне пришло озарение, после чего я чуть в обморок не упал от его глубины.

«Другой мир! А быть может, другая реальность и другая история! Ничего себе! Вот это новость! А как может быть иначе? И подтверждение моей догадки находится прямо здесь — в историческом музее. На моей прошлой Земле Германией руководил один правитель, а на этой Земле в это же время совершенно другой. А это значит, что, скорее всего, есть и ещё какие-нибудь расхождения с той историей, что была в моём мире. Просто я, находясь в ограниченном пространстве на небольшом участке фронта, не мог нормально сравнить и выявить эти самые отличия этого мира от моего! И вот, случайно попав в Германию, в которую при другом стечении обстоятельств попасть в моём случае было попросту нереально, я открыл правду — этот мир не прошлое моей Земли, а другая планета с другой цивилизацией, или же альтернативная реальность! А это означает очень многое! Это фундаментальное открытие! Ведь это уже не просто путешествие во времени, но и перемещение между мирами, а может быть, и между галактиками или вообще вселенными! — От масштабности и глубины этих мыслей меня кинуло в жар. — Эх, брат Забабашкин, да тут не Нобелевской премией пахнет, тут, брат, такие премии за такое открытие светят, что их ещё даже не придумали, вот насколько они хороши!».

Но чтобы не привлекать внимания, вспыхнувший было неимоверный душевный порыв я всё же решил немцу не демонстрировать и, более того, постарался этот порыв немного унять. Не было тут людей, кто мог бы достойно оценить моё столь фундаментальное открытие. Никто не поверит семнадцатилетнему мальчишке, что он смог сделать столь величайший вклад в здание науки. Всегда найдутся недоброжелатели и завистники, которые подвергнут замечательное открытие сомнению и даже обструкции.

«Нобелевка! Нобелевка и никак не меньше!» — продолжали витать в голове радостные мысли. И как только война закончится нашей победой, я смогу подарить это знание людям и стать лауреатом!

— Вижу, эпоха Наполеона первого вам очень нравится. У вас заметно поднялось настроение, господин офицер, — всё же заметил, что я улыбаюсь, смотритель.

— Согласен с вами! Моё настроение можно назвать нобелевским настроением, господин Крис.

— Очень необычное название, — одобрительно покачал головой тот. Показал рукой в зал, словно бы приглашая пройти, и спросил: — Что вас интересует больше всего в войнах начала прошлого столетия?

— Э-э, чего? — остановился я как вкопанный, начав было движение за стариком.

— Я спрашиваю: в войне, которую вёл Наполеон против половины мира, вас больше всего что интересует?

Я всё ещё не мог понять, что мне говорит стоящий рядом человек. И когда, наконец, до мозга дошёл смысл, уже начав кое о чём догадываться, прошептал:

— А причём тут тот француз?

Смотритель удивлённо уставился на меня, а через секунду замешательства промолвил:

— То есть как? Музей же посвящён его завоевательным войнам.

— Кому? Каким войнам?

— Завоевательным, каким же ещё? Прям даже странно, — недоумённо повторил тот и назидательным тоном продолжил: — Как всем хорошо известно, именно Наполеон Бонапарт был первым среди европейцев, кто сумел собрать под своё крыло большинство стран Европы и двинуться на дремучую Россию.

— Гм, это понятно. Но при чём тут ваш музей? — продолжил не понимать я.

— То есть как это при чём? Музей и композиции в нём посвящены именно тому времени — завоевательным походам той великой эпохи.

— А при чём тут Наполеон Первый?

— Так я же вам говорил, господин офицер. Именно Наполеон Первый управлял конфедерацией суверенных немецких государств, что были объединены в Рейнский союз.

— Не может быть! — ошарашенно выдохнул я, понимая, что Нобелевка накрылась медным тазом.

— Уверяю вас, — произнёс хранитель музейных экспонатов.

Меня данное заверение не просто расстроило, а буквально полностью выбило из колеи. Героическое звание перового межмирового путешественника улетучивалось на глазах.

Но я, всё так же стараясь не показывать виду, сжал волю в кулак и на всякий случай уточнил:

— А в каком веке это было?

— В девятнадцатом, конечно, — ответил смотритель, вновь удивлённо посмотрев на меня. — А вы думали в каком?

Его слова окончательно вбили клин, разделивший меня с невероятным открытием. Они разрушили буквально все мои планы на будущее, в мгновение ока я остался у разбитого корыта. И речь здесь шла даже не о Нобелевской премии по уже практически готовой к представлению диссертации «О множестве миров и множестве цивилизаций, населяющих нашу галактику, а также параллельные оной». Данную потерю мировой известности я, хотя и с трудом, но всё-таки мог бы пережить, а вот следующее последствие самого настоящего облома пережить мне было намного сложнее. Ведь если этот музей не является нужным для меня музеем Первой Мировой войны, то, значит, я не смогу раздобыть так нужную мне форму русского солдата. И это в свою очередь ведёт к одному — я буду атаковать врага, не будучи комбатантом, тем самым становясь вне закона!

«Ёлки-палки-моталки, вот уж воистину облом! Всем обломам облом, я уж так рассчитывал, что тут будет всё мне необходимое. А теперь все надежды оказались напрасными, и как это я так опростоволосился и даже, хорошенько не удостоверившись, вот так сразу поверил той тётке из картинной галереи⁈ Наивный! Кстати, а зачем она мне соврала? — Постарался вспомнить её слова. И когда вспомнил, мысленно хлопнул себя по лбу. — Ну конечно, опять подвела меня моя невнимательность. Она же прямо не заявила, что музей посвящён именно Первой Мировой войне! Она просто сказала, что там, мол, находится музей войны. И, в общем-то, она не обманула, музей, и вправду, не мира, а войны. Только не той войны, что мне была нужна!»

Сказать, что я расстроился, это ничего не сказать. Я был просто раздавлен. Мир вновь перестал играть своими красками. Теперь надежды на форму рухнули, и я с минуты на минуту должен был стать преступником.

«Ну нет в этой глуши подходящей формы! Нет — и всё тут. Так что ж мне теперь, фашистов, что ль, не убивать?» — хотел я громко закричать на весь мир.

Разумеется, понимал, что этого делать нельзя. И, держась только на морально-волевых, развернулся и, буркнув: — До свидания, — направился к выходу.

Смотритель, увидел столь явный перепад моего настроения, и, скорее всего, обалдев от этого, следуя на почтительной дистанции, направился провожать меня к выходу.

— Господин Линдеманн, что случилось? Я вас чем-то обидел?

Свои вопросы он задал со всем почтением в голосе и даже осторожностью. Оно и понятно, ведь на его взгляд я секунду назад смеялся, а теперь, неожиданно поникнув головой, чуть не плачу. Нет сомнения, что он начал подозревать о не совсем нормальном психическом здоровье молодого раненого офицера.

И нужно сказать, что отчасти он был прав. Я действительно был нездоров, хотя и не был офицером. Но говорить сейчас мне об этом ни с кем не хотелось. Поэтому, просто ответил:

— Нет! Всё хорошо. Я, пожалуй, пойду.

— А экспозиция? — как мне показалось, с долей обиды произнёс седой немец. — Неужели вам неинтересно посмотреть на оружие и форму солдат, что воевали в той войне?

Я продолжал идти к выходу, весь погружённый в себя и свои горестные мысли. Однако последние услышанные слова, долетев до ушей, вначале заставили меня замедлиться, а потом и полностью остановиться.

Сразу не понял, что произошло. Ещё раз прокрутил в голове услышанное и на этот раз, осознав то, о чём именно идёт речь, резко повернулся, почти подбежал к смотрителю, радостно его обнял и едва ли не выкрикнул:

— Конечно! Давайте же скорее посмотрим то, о чём вы только что мне рассказали! Вы не представляете, как долго я об этом мечтал!

Глава 15

Подойдет или нет?

Мой внезапный восторг понять было можно. Сейчас я услышал важные для себя слова и сразу же воспарил духом, получив шанс на надежду. Надежда на войне — это далеко не последнее дело, терять её никогда нельзя. А потому, услышав, что есть вероятность после войны не быть судимым в каком-нибудь завалящим международном трибунале, прямо скажем, обрадовался.

Конечно, можно было предполагать, что все мои тревоги нелепы и неадекватны. Но так подобные рассуждения, сделанные в тепле и на диване, серьёзно воспринимать было нельзя. Для меня, как для бойца, знание о том, что действую в рамках закона, было очень важным. Я помнил из истории, что именно так отдавали сами себе приказы оставшиеся без командира бойцы — «огонь по врагу!». Руководствуясь соображениями о законности, действовали даже партизанские отряды в немецком тылу. Именно это удерживало наших солдат от мародёрства и насилия на немецких землях в сорок пятом. То есть, будет удерживать. Да тьфу. Всё-таки сложно быть путешественником во времени. И вообще мной быть сложно!

Мне это было необходимо не из-за боязни каких-то эфемерных последствий, а исключительно для внутреннего спокойствия, потому что совершенно не собирался сдаваться никакому трибуналу ни до войны, ни во время войны, ни тем более после неё. Я и без всяких конвенций был уверен в своей правоте, однако, если при всём при этом буду соблюдать пусть абстрактное и не всеми сторонами выполняющееся международное право, то это будет вообще превосходно!

И, разумеется, мой громогласный радостный возглас на весь музей, говорил именно об этом.

Однако смотритель не знал о моих серьёзных философских проблемах, а потому, видя, как вновь молниеносно и кардинально поменялось моё настроение, отпрыгнул от меня, как ошпаренный, на метр вбок и, втянув голову в плечи, прошептал:

— Что с вами, господин обер-лейтенант?

— Не беспокойтесь, господин Крис. Всё в порядке, — успокоил его, но увидев сомнение в его глазах, пояснил явно непонятный для него момент: — Просто я рассчитывал увидеть тут экспозиции Первой Мировой войны, а не нулевой.

— Вы сказали: нулевой? — удивился тот.

— Ну да. Если сейчас Вторая, при кайзере Вильгельме Втором была первая, то при Наполеоне Первом, получается нулевая. На мой взгляд, это вполне обосновано.

— Что вы имеете в виду?

— Разумеется, масштабы бойни, которую устроил Бонапарт. Она ведь была огромна. И, исходя из этого, по большому счёту, именно ту войну начала прошлого века надо было назвать Первой Мировой войной. И как следствие, тогда бы все другие, последующие за ней войны, имели бы сдвиг на одну единицу вправо по цифровой шкале. Поэтому сейчас мы бы были участниками и живыми свидетелями уже не Второй, а Третьей Мировой войны.

— А вы всё-таки считаете, что та война Наполеона была мировой?

— А вы разве так не считаете? Воевал же весь свет. Наполеон не только в Европе устроил бедлам, но и в Африку полез. А в это время в Китае свои войны были. Так что вполне уместно говорить, что та война была именно мировой, тем более что унесла она достаточно большое количество человеческих жизней.

— Вы знаете, — заметно, придя в себя, осмелел смотритель, распрямляясь, — мне кажется, в этом что-то есть. Но данная гипотеза требует более детального осмысления. Спасибо вам.

— Не за что, — сказал я и, решив больше не терять времени, перешёл к сути: — Так, где вы говорите, экспонаты с русскими солдатами стоят?

— Вам интересны русские? Я думал вначале показать вам форму наших предков — войск немецких государств.

Конечно, сначала для большей конспирации и избегания привлечения очень вредного для меня лишнего внимания следовало бы попросить словоохотливого работника музея рассказать именно про местные воинские формирования. После чего имело бы смысл поговорить о предпосылках к войне, о захвате и узурпации власти Наполеоном во Франции и только после этого перейти к интересующему меня вопросу — форме русского пехотинца. Разумнее, так сказать. Вот только у меня не было желания понапрасну болтать языком, слишком много дел я должен был успеть решить до начала торжественного построения команды вожделенного корабля. Это и оружие, и патроны, и доставка меня и оружия на место, и поиск снайперской позиции, откуда я смогу беспрепятственно вести огонь. А если учесть, что нужно было, кроме всего прочего, обдумать пути отхода после операции, то становилось очевидным, что полную историю той самой «Нулевой Мировой», мне слушать попросту некогда. Тем более что я её вполне себе неплохо знал как из учебников истории, так и из фильмов, книг и роликов в Интернете.

— Уважаемый господин Крис, — перешёл я к пояснению своих намерений, — дело в том, что хотя всё то, что происходило в прошлом, мне и интересно, но больше всего занимает меня именно русский вопрос. И тут дело в том, что вскоре я убываю на фронт. И чем больше сейчас узнаю о противнике, тем более успешно смогу с ним воевать. Вы меня понимаете?

— Конечно, — закивал тот. — Вы полностью правы, господин офицер. Пойдёмте же скорее к нужным вам экспонатам и посмотрим на тех, кто сумел разгромить непобедимую армию.

«Причём две», — отметил я для себя.

А ведь, к слову сказать, в те годы русские войска действительно две армии разгромили. Одну, которая зимовала в Москве и почти полностью была уничтожена при отступлении с территории России. А другую — это ту, которую Бонапарт сумел собрать в Европе уже после побега. Её, разумеется, тоже разгромили, правда, на этот раз в коалиции с другими государствами.

Но в данный момент меня интересовали не те события, а совершенно другое. Мне главное было увидеть форму и придумать, как её заполучить в своё личное и безраздельное пользование.

Собственно, решений там могло быть всего три. Первое — добровольное. При таком варианте смотритель получает от меня энную сумму марок и отдаёт мне экипировку. Второе — он получает проблему. Нет, штатского человека я, разумеется, ликвидировать не собирался, а вот оглушить и связать мне его всё же придётся, коль откажется отдавать форму по-хорошему. Ну а третьим вариантом было тупо эту форму украсть. Да, я знаю, что красть грешно, но тут этот грех будет нивелирован срочной военной необходимостью. И какой именно у нас со смотрителем будет вариант взаимоотношений, я пока не знал, но надеялся выяснить это в самое ближайшее время.

А пока мы прошли через небольшой холл и попали в зал, в котором и были выставлены основные экспонаты. Возле стен стояла пара пушек древних времён, в оружейных пирамидах красовались несколько мушкетов и ружей, шпаг и сабель. Также на стеллажах и столах было множество других предметов, соответствующих той эпохе. Картины, висевшие на стенах, рассказывали о той или иной баталии. В противоположном от двери углу я увидел несколько сделанных из мешковины и набитых соломой манекенов, на которые была надета военная форма армий Европы тех лет. И это было именно то, что мне нужно.

Стараясь не показывать своей радости, направился именно туда, аккуратно направляя музейного дедушку. А для того, чтобы мой интерес был вообще почти не заметен, принялся оглядываться по сторонам, хаотично тыкать пальцем в тот или иной экспонат и восхищаться всем, что было вокруг. Разумеется, не забывая благодарить господина смотрителя за сохранность и бережливость столь интересных исторических предметов в столь сложные и тяжёлые времена.

— Будущие поколения таким, как вы, уважаемый господин Крис, должны будут памятник поставить. И не смейте возражать! Кому как не людям, бережно хранящим нашу историю и культуру, эти самые памятники нужно ставить⁈

— Ну что вы, — стеснительно кряхтел тот. Однако было видно, что мои слова ему пришлись по душе.

Вот так за разговором мы подошли к нужным мне манекенам. Все они, судя по надписям, принадлежали различным родам войск и армиям разных стран, однако выглядели они очень похоже друг на друга, словно сшиты были по одному лекалу. Конечно, можно было сказать, что в те времена, мол, такая мода была, вот все армии мира и шили похожую форму, но сходство между экземплярами было просто поразительным. Отличались они между собой в основном какими-то незначительными мелочами и цветовой гаммой. Например, у тех же кирасир были металлические кирасы — нагрудники, а у гусар характерные куртки с красивыми эполетами. Это да, так они различались по родам войск. Но вот, к примеру, того же французского кирасира от прусского, польского или, скажем, русского кирасира отличить было весьма проблематично.

Нет, если, конечно, хорошенько присмотреться, то различия всё же присутствовали. Но в основном отличались формы только цветами. Сложно было себе даже представить, что происходило на поле боя, когда в пылу сражения солдаты армий каким-то образом пытались отличить свои войска от войск противника.

Впрочем, углубляться в это я не собирался.

«Как-то отличали, и ладно. Сейчас мне главное решить, каким образом я сумею забрать экспонат, что прямо сейчас находился передо мной».

А смотрел я на манекен, на котором висел солдатский мундир, штаны, сапоги и удивительно высокая шапка. Под манекеном была табличка с надписью на немецком: «Форма русского пехотинца измайловского полка».

И, нужно сказать, данная форма мне сразу понравилась. Мало того, что она была как новая, так ещё и, судя по всему, размер был подходящий.

Конечно, цвета были очень яркие и вполне могли демаскировать мою будущую снайперскую позицию, но я надеялся, что сумею сделать необходимые доработки, и боевая форма уже не будет так блистать.

«Я ведь не на парад собираюсь, а на войну!»

Определившись с тем, что мне нужно, стараясь особо не показывать своего вспыхнувшего интереса, нехотя, с ленцой в голосе поинтересовался у смотрителя:

— Это оригинальный мундир, или новодел, сшитый в ателье?

Слово «реплика» я, разумеется, употреблять не стал, ибо вряд ли оно в этом времени было известно.

— Копия, господин Линдеманн. Вы совершенно точно обратили на это внимание. В ателье и заказывали.

— Что ж, отлично, — кивнул я и, повернувшись к работнику исторического заведения, проникновенно заговорил. — Господин Крис, у меня к вам очень важное дело. И вы мне, как немец немцу, должны в нём непременно помочь!

— Я вас слушаю! Чем смогу! — понимая, что дело серьёзное, с готовностью закивал тот. — Что вам угодно?

— Вы помните, что я вам говорил о том, что вскоре уезжаю на русский фронт?

— Да! Конечно!

— Так вот. Направляюсь я туда, как вы понимаете, не один. Со мной едет и моя рота, и полк, в котором и служу. Как вы понимаете, едем мы туда не просто так, а воевать с русскими варварами. Думаю, вы слышали, что они сильны в бою?

Тот закивал.

— Конечно.

— Так вот, думаю, вы заметили, что я молод? Вижу, что заметили. И хочу вам сказать, что вся наша рота тоже набрана из молодых немцев. Понимаете, к чему я веду?

— Э-э, не совсем, — удивлённо покачал головой тот.

— Я веду к тому, что мы, основная часть солдат, новобранцы и справиться с русскими нам будет очень сложно. Теперь понимаете?

— Э-э, да.

— И что скажете?

— Э-э, о чём? — не понял тот, вероятно, запутавшись.

— А разве я вам не объяснил? — спросил я и, аккуратно стукнув себя ладонью по лбу, продолжил спектакль: — Простите, после ранения память немного шалит. — Тот сочувственно покивал головой, и вернулся к теме, сразу же ошарашив старика своим желанием. — Хочу купить эту форму.

— Э-э, что? Купить? — от удивления тот задрал брови. — Зачем?

— Неужели не понятно?

— Э-э, нет.

— Хорошо, поясню более детально. Вы помните, что я только что вам рассказывал о поездке на фронт?

— Э-э, да.

— Так вот, перед тем, как туда ехать, мне и моим товарищам нужна тренировка. Теперь вы меня понимаете?

— Э-э, да. Но не совсем.

Пришлось напрячься и рассказать визави о роте новобранцев, которые, не нюхав пороха, едут буквально на убой.

— И так как мои подчинённые солдаты, в отличие от меня, ещё в бою никогда не были и не знают противника, то есть опасения, что могут дрогнуть. Однако если же им противник будет известен, то они его не будут бояться и сумеют победить.

— Да, но наши же войска безудержно наступают и завоёвывают жизненно необходимое пространство. Геббельс по радио ежедневно говорит, что через месяц, максимум два уже будет взята Москва, и война советами будет проиграна. Так это значит, что наши войска могут бить красных и не бояться их, — напомнил мне смотритель, повторив звучащую из всех утюгов Третьего рейха пропаганду.

— Это почти правда. Но вы говорите о профессиональной армии. А я говорю о сборище новобранцев, что в моём полку, — парировал я. — Они будут бояться, и испуг их вполне объясним — враг есть враг, будь он русским варваром или трусливым французом. Пуля национальности не имеет, когда… — Тут я болезненно скривился и прикоснулся ладонью к забинтованной шее. — Понимаете, господин Крис? Именно поэтому мне и дана команда начальства по возможности найти форму русских и приготовить её к тренировкам.

— К каким?

— Очень простым. Мы изготовим манекен, наденем на него этот мундир и поставим пугало в казарме. Таким образом, новобранцы привыкнут, что русский всегда рядом и готов напасть, и не будут его бояться.

— Интересная методика, — одобрительно покивал головой тот и предложил: — А, может быть, лучше сделать из манекена мишень? И пусть ваши солдаты в него стреляют?

— Очень интересное предложение, — похвалил я «капитана очевидность». — Я обязательно доложу о нём своему командованию, вот только уладим вопрос с финансированием — сами понимаете, сколько мишеней потребуется даже новобранцам, одной точно не обойдёмся! Благодарю вас, герр Крис, за помощь Вермахту. — И, когда тот заулыбался, я тут же вернулся к насущной теме. — Ну так что, за сколько продадите эту столь нужную нам экипировку?

Смотритель сразу же потупил свой взор, тяжело вздохнул, вероятно, припомнив, что работает он не в торговой лавке, и с явным сожалением промолвил:

— Не могу, господин обер-лейтенант. При всём желании — не могу! Это, это же музей! Здесь экспонаты, которые не продаются. На них смотреть нужно, любоваться.

Я продолжил настаивать, усилив напор.

— Другого выхода нет. Только вы нам можете помочь. Командир не будет строго судить, если я вернусь ни с чем, но я сам… Я сам-то прекрасно понимаю, что сейчас на мне ответственность за подготовку наших бойцов — цвета нации! А время не ждёт! Скоро построение и отбытие! Или, быть может, вы знаете, где взять настоящую форму нашего противника?

— Нет, — замотал головой тот. — Поблизости точно нет. Знаю, что в Берлине есть композиция, посвященная временам Первой Мировой войны. Но сейчас, вполне возможно, что она так же, как и мы, куда-нибудь переехала.

— Вот видите! Вы последняя надежда. Если вы не пойдёте нам на уступки, и мы не научимся не бояться варваров, то судьба моя и моих камрадов будет печальна.

Я говорил смотрителю музея эту белиберду и, понимая, как это всё глупо звучит, с каждой секундой приходил к мысли, что всё это напрасно, пора заканчивать этот цирк и приступать либо к воровству, либо к грабежу.

Да, нехорошо. Да, тоже вне закона. Но что я мог поделать? Не хочет гражданин помогать «отправляющейся на фронт роте». Что я могу с этим поделать? Как говорится, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому!

И вот, когда я уже собрался, под предлогом, что мне надо идти, довести его до двери и там, закрыв эту дверь на замок, начать то самое пресловутое ограбление, смотритель неожиданно проникся моими речами и сказал, что готов пойти навстречу за скромное вознаграждение.

— Всегда рад помочь нашим доблестным воинам, — произнёс он.

Так как он, разумеется, имел в виду гитлеровскую сторону, то я едва подавил внезапный порыв выхватить пистолет и выстрелить ему в его безмозглую башку. Было видно, что смотритель говорит вполне откровенно, а это означает, что он пособник творимого на территории СССР зверства.

Однако я, в который уже раз за этот долгий день, переламывая себя, сдержался. Сейчас у меня была более высокая цель, поэтому этого бестолкового дурака я решил пощадить.

Торговаться не стал. Просто спросил сумму, из трофейных денег отсчитал необходимое количество купюр и попросил упаковать.

Смотритель ушёл, и вернулся через минуту с обычным чемоданом в руках.

— Он мой личный, — сказал новоиспечённый торгаш. — Как новенький. И замки все работают.

Намёк был понятен, и я отсчитал ещё несколько марок.

Раздевание манекена долгого времени не заняло. Как и укладка формы в купленный чемодан. А вот с упаковкой шапки возникла проблема. Дело в том, что данный головной убор был в форме высокого цилиндра, который держал при этом форму. И из-за того, что он был достаточно большого размера, при укладке его в столь небольшой чемоданчик, он бы непременно помялся.

В задумчивости почесал себе затылок, приходя к выводу, что, вероятно будущий бой придётся вести без данного головного убора, что, хоть и не сильно, но нарушит форму одежды, а это неприемлемо!

И тут на помощь пришёл смотритель. Он снял с соседнего манекена другую шапку, которая была почти идентична той, что купил я.

И сказал:

— Поменяйте вот на эту. Она тоже русского пехотинца, только её можно мять.

С этими словами он действительно помял продолговатый головной убор.

— Да? Спасибо, — поблагодарил я Криса, поменял местами шапки, упаковал и, с радостью закрыв крышку, защёлкнул чемодан на два замка.

Всё, теперь вопрос с военной формой был решён.

Чтобы не выходить из образа не совсем психически здорового человека (коим, к слову сказать, я, скорее всего, и был), сердечно поблагодарил смотрителя.

— Огромное вам спасибо, господин Крис. Вы не представляете, что для меня сделали. И не только для меня — возможно, даже, вы спасли десяток жизней наших парней и уж точно приблизили нашу победу! (Да-да, НАШУ победу, усмехнулся я про себя)

— Всегда рад помочь, господин Линдеманн, — радостно кивал седой служащий, провожая меня до дверей.

Когда мы были возле выхода, перед тем как уйти, решил задать вопрос, который всю беседу меня мучил. Он был, конечно, второстепенным, поэтому, по большому счёту, его можно было вовсе не задавать, но всё же моё любопытство требовало ответа на него, и я спросил:

— Скажите, пожалуйста, господин смотритель, а как так получилось, что в столь небольшом городке оказалось два музея — ваш и тот, в котором картины висят? Неужели живущие тут местные жители такие любители культурного отдыха?

Тот улыбнулся.

— Вообще-то, господин обер-лейтенант, в городе вместе с нашим находятся ещё не два, а три музея. Кроме вами озвученных есть ещё и музей античности, но он только недавно переехал и ещё не начал свою работу. Что же касаемо вашего вопроса, то ответ на него очень прост: всё дело в англичанах. Их бомбардировщики, иногда прорываясь через наши системы противовоздушной обороны, совершают налёты на Берлин и другие большие города. Вот и было принято решение некоторые музеи перевести в города с небольшим населением, ведь эти городки, во всяком случае пока, для англичан не представляют интереса.

— Ясно. До свидания, — сказал я, а про себя добавил: «Лучше бы конечно, тебе, сочувствующий гитлеровцам дядя, со мной больше не встречаться».

Выйдя на улицу, посмотрел в довольно чистое небо, по которому лишь лениво ползла пара кучерявых облачков, и облегчённо вздохнул. Всё, с этого момента можно было считать, что вопрос с формой решён и больше на повестке дня не стоит.

Конечно, необходимо было признать, что добытая форма была не совсем советская. И даже можно было с уверенностью сказать, что была она совсем не советская, вот только если строить логическую цепь преемственности от древней Руси Рюрика или даже раньше и до наших дней, то все формальности по поводу уже изрядно съевшего мой мозг международного права отныне и на века были полностью соблюдены. И с этой секунды я являюсь не кем-нибудь, а комбатантом! Причём, хотя пока и не особо вооружённым, но, тем не менее, очень, очень опасным комбатантом.

«Так что, трепещи, Третий и последний рейх! Забабаха снова в деле и уже совсем скоро всех вас обязательно забабашит!»

Глава 16

Пункты плана

Всё, форма есть, а это уже немало. Да, она не совсем такая, как хотелось бы, но, как известно, на безрыбье и рак рыба. Сойдёт и та, что сумел добыть. Во всяком случае, она мало того, что всё же является униформой, так ещё и отличимая от немецкой военной и цивильной одежды. Одним словом, закон будет доволен, и условности будут соблюдены.

«Теперь осталось решить ещё два вопроса: оружие и поиск места, откуда я буду вести огонь».

Отошёл в сторонку и достал из ранца карту. После внимательного изучения окрестностей города Брунсбюттель прикинул, где именно может стоять карманный линкор, и как лучше к нему подойти. Судя по всему, он должен будет быть виден с северо-востока. Карта показывала, что там лес примыкает прямо к реке, и это было очень неплохо. Такая отдалённость и расположение были именно тем, что нужно, и вполне подходили под мою задачу. Я, конечно же, не знал, можно ли было верить этой карте на сто процентов, но для себя решил, что начну поиск удобной для стрельбы позиции именно оттуда.

Перед тем, как отправиться на рекогносцировку, необходимо было решить вопрос с оружием. Точнее говоря, наметить место, откуда в нужный момент я сумею изъять необходимую для работы винтовку.

Как я уже прикидывал ранее, моему разграблению должен был подвергнуться участок германской полиции порядка. Другого варианта я не видел. Конечно, будь у меня больше времени — хотя бы сутки, то я бы, возможно, сумел поискать и изъять необходимую мне для работы винтовку в каком-нибудь другом месте, но вот только времени у меня не было совсем. Матросы говорили, что построение намечено на двадцать ноль-ноль, а это значит, что в половине восьмого вечера я должен был быть уже на позиции, которую, кстати говоря, пока даже не нашёл.

Итак, грабить и штурмовать я собрался расположение блюстителей правопорядка. Предельно важным было сделать это очень аккуратно и тихо, чтобы даже случайно не поднять никакого переполоха. Я понимал, что если сработаю нечётко, и поднимется тревога, вследствие чего последует бой, то весть о стрельбе в близлежащем городке очень быстро разлетится по всему Брунсбюттелю и по его морскому порту. А в связи с тем, что в этом времени уже давно есть телефония, произойдёт это чуть ли не через минуту после ЧП. Разумеется, ещё и какие-нибудь громкоговорители включат — по части оповещения населения немцы своё дело знают, поднимут всё вокруг.

И тут можно точно утверждать, что реакция всех специальных служб и военных будет однозначной. В мгновение ока все, кто имеет оружие, ощетинятся им, на улицах появятся патрули, облавы и проверки документов.

Нет сомнения и в том, что о тревоге узнают в штабе немецкого флота. И тогда, очень может быть, что построение личного состава будет отменено. Корабль снимется с якоря и уйдёт в поход, после чего все мои планы и приготовления будут напрасными. А если не уйдёт — это, всё-таки, крейсер, военный корабль, экипаж которого враз может усилить наземные патрули сотнями матросов и даже организовать свои заслоны в районе дислокации. Такое мне точно не нужно.

«Да фиг с ними — с приготовлениями. В конце концов, не так много времени и денег я на эти приготовления потратил. Главное другое — команда карманного линкора останется цела и невредима. А значит, есть немалый шанс того, что они будут поступать в этой истории точно так же, как и в прошлой — уничтожать наших людей и необходимые нам товары, что везут союзники».

Такой исход меня категорически не устраивал. Я не имел права упускать законный акт мести. Да-да, я помню, что мой акт мести по факту будет несколько раньше, чем произойдут преступления, но это уже вопрос диалектики и философии, поэтому обсуждать его сейчас просто нет времени, да и желания. Сейчас главное было дело сделать! И, по возможности, без шума и пыли.

Неожиданно закружилась голова. Стало тяжело дышать.

«Что-то я чрезмерно взбудоражился. Охотничий инстинкт проснулся? Надо бы успокоиться, а то так и до сердечного приступа недалеко. Получить инфаркт в семнадцать лет, вот уж это точно будет фиаско».

Отошёл в сторонку и, положив руки на стену дома, опустив голову начал глубоко вдыхать свежий воздух.

— Вам плохо, господин офицер? — неожиданно раздался голос женщины, что проходила рядом.

— Нет, спасибо. Всё в порядке, — ответил я.

— Но вы так бледны.

«Палюсь», — пронеслось в голове, а вслух сказал:

— Это старые раны. Ничего страшного. Спасибо.

Женщина кивнула и пошла по своим делам, а я, взяв себя в руки, направился в сторону немецкого полицейского участка. Нужно было попасть внутрь и увидеть будущее поле боя своими глазами.

Пока добирался до места, анализировал своё состояние. Получалось, что я, почуяв добычу, буквально «закусил удила». Мне хотелось немедленных действий. Не когда-нибудь, не завтра, и не через час, а прямо сейчас. Хотелось громить врага, не откладывая это дело в долгий ящик.

Но где-то в глубине сознания я всё же понимал, что так делать категорически нельзя! Пускаться во все тяжкие, когда по всему телу неистово бушует адреналин, было очень опасно. Нужно было сохранять хладнокровие и здравый рассудок.

Однако это легко сказать, да трудно сделать. Когда подошёл к участку, идущая по всему телу дрожь от предвкушения боя всё ещё не отпустила. То ли Забабашкин в силу своей юности так легко впадал в горячность, то ли контузий хватило, чтобы настолько завести человека, то ли реально я уж очень близко к сердцу принял происходящее, да и сами посудите, как не принять такое-то?

«Блин, не наломать бы дров в таком состоянии, — подумал я, остановившись у дверей. — Сейчас мне не хочется ни с кем разговаривать, а хочется быстрее завладеть оружием противника. Вот увижу, что там в это время дня не так много полицейских и устрою зачистку. А этого делать мне ну вот совсем-совсем нельзя — рано ещё, ведь я пока даже место проведения будущей акции не разведал».

Пересиливая себя, развернулся и, отойдя от дверей, подошёл к находящейся неподалёку витрине магазина. То, что было за ней, а именно рулоны ткани и какая-то бижутерия, меня не интересовало. Я всё ещё пытался унять беспокойство и напомнить себе о том, к чему это может привести. Ведь, только что, по сути, диверсант Забабашкин оказался на грани провала. Да, именно провала. Я собирался выдвинуться на рекогносцировку мало того что в неадекватном состоянии, так ещё даже вопрос, который должен буду задать немецким полицейским, забыл придумать.

«Вот зашёл бы я туда, и что говорить? Поздороваться? А когда они спросят, зачем я туда припёрся то, что на это мне нужно будет ответить? Сказать, что ошибся дверью? Что-то мне кажется, что уж больно неправдоподобно такое будет звучать. На улице светло, и табличка с названием висит прямо над дверью. Значит, данный вариант отпадает. Да и вообще, что отвечу, если спросят, что именно делаю в этом городе и что ищу? Библиотеку? Тоже глупость. По легенде, я же в госпиталь еду на лечение, какие нафиг ещё библиотеки. В общем, нужно более серьёзно подходить к планированию, а не надеяться на авось. Необходимо придумать что-то одновременно простое и в то же время не вызывающее подозрений. Чтобы у тех, кто спросит, после услышанного ответа ко мне никаких дополнительных вопросов не возникло. Ведь нельзя забывать, что, по факту, документы у меня липовые, и серьёзной проверки я могу не пройти, а это лишние хлопоты. Следовательно, мне необходимо придумать обыденный вопрос, задать его и сразу уйти. Но что именно это должен быть за вопрос, остаётся покамест вопросом».

Как ни думал, как ни гадал, ничего так сразу придумать не смог.

«Вот сейчас я попал бы так попал. Стоял бы там и мычал бы что-то нечленораздельное, не зная, что и как спросить», — журил я себя за дилетантство.

В голову пришла идея на время оставить разведку и, соответственно, поиск оружия.

«А почему бы и нет? Сейчас можно и нужно заняться другим. Вначале, так как поезда в ту сторону не ходят, направляюсь пешком в Брунсбюттель. На это уйдёт часа три. Там провожу рекогносцировку, это ещё час. Затем сажусь на поезд, возвращаюсь сюда. Далее наведаюсь к полицаям и, сделав всё что нужно, вновь пешком вернусь в Брунсбюттель. Да, погулять придётся немало, но по времени к началу построения я успеваю. И, в общем-то, переносить винтовки пешком по лесу, а не перевозить в транспорте будет гораздо безопаснее», — стал прикидывать варианты я.

Однако почти сразу после формирования этого подробного плана наткнулся на явное несоответствие. И всё дело было в том, что, исходя из моей идеи придерживаться международного права, атаковать полицейский участок я должен был именно в форме русского солдата.

Раз уж я вбил себе в голову, что закон буду чтить, то по-другому делать было нельзя.

Я подозревал, что моя эта паранойя до добра меня не доведёт. Скорее всего, она была вызвана неимоверным числом контузий, которые Забабашкин получил за последние несколько дней. Особенно вчера, когда я лежал под авиационными бомбами под Новском. Вчера ведь это было? Или позавчера? Да какая разница… Главное, что вот там одна из этих самых бомб, разорвавшись рядом, шандарахнула так, что, вполне возможно, именно тогда с головой у меня что-то и случилось. И даже не возможно, а точно что-то случилось. Нормальному диверсанту никогда бы в голову не пришла мысль о каком-то там международном праве. А мне вот пришла. Вероятно, я был неправильным диверсантом, но, увы, мне приходилось с этим мириться, и похоже, придётся и впредь.

Очень некстати из глубин памяти всплыло воспоминание о том солдате, которого «видел» только я при штурме больнице в Новске. Вслед за ними появились и неутешительные мысли о том, что с головой у меня точно не всё в порядке. В свою очередь мысли о, возможно, окончательно съехавшей крыше были грустными и навеяли ещё больше тоски, когда я вспомнил, как потерял якобы друзей, что оказались совсем не друзьями, а самыми настоящими врагами и предателями. Вспомнил о гибели Миши Садовского, который всегда приходил ко мне на помощь. О пропавшем и, скорее всего, умершим от ран в одиночестве лейтенанте госбезопасности Воронцове, что давно стал мне как старший брат и друг. И о милой Клубничке, которую, скорее всего, я больше никогда не увижу.

Хотелось лечь на кровать, свернуться калачиком и быть может даже запла…

«Отставить! — скомандовал я себе и непроизвольно подтянулся. — Боец Забабашкин! Напра-во! — продолжил командовать и подчиняться. — На рекогносцировку вражеской инфраструктуры шагом… Марш!»

Это было, конечно, не смешно и не могло быть смешным, ибо не до смеха сейчас было. Однако вот такое вот неожиданное дурачество всё-таки помогло мне немного прийти в себя. А, как известно, если глупость сработала — она не глупость.

Более того, почти сразу я придумал относительно неплохой вариант вопроса, который должен буду задать гитлеровским полицаям. И пока его не забыл, открыл дверь и вошёл внутрь учреждения, которое к моему удивлению оказалось совсем небольшим. Миниатюрный холл. Узкий длинный коридор и четыре двери, одна из которых не совсем дверь, а металлическая решётка. В вестибюле за столом сидел, словно бы на «ресепшене», немецкий полицейский и что-то писал. При виде меня он поднялся и поздоровался.

Я поздоровался в ответ и сразу же приступил к делу.

— Вы не подскажете, где находится справочная? — произнёс я и, чтобы не возникло вообще никаких ко мне вопросов, продолжил только что придуманную легенду: — Дело в том, что я направляюсь на лечение, а мой друг, оставшийся на фронте, просил разузнать о его невесте.

Немец понятливо кивнул, но всё же вопрос задал:

— А невеста в этом городе проживает, господин обер-лейтенант?

Но и на это у меня был ответ.

— Нет, она написала, что переехала в городок неподалёку от Гамбурга. А название города забыла упомянуть в письме. Вот я, пользуясь случаем, и узнаю, где она могла остановиться.

— Понятно, — кивнул полицай и, махнув на одну из стен, вероятно, указывая направление, сказал: — Справочная находится у вокзала, господин обер-лейтенант. Обратитесь туда. Надеюсь, вам сумеют помочь.

Я поблагодарил служивого, попрощался и, более не говоря ни слова, вышел. И, нужно сказать, вышел немного озадаченным. Участок оказался совсем не таким, как я предполагал — уж слишком мал он был. И с одной стороны, можно было подумать, что это мне на руку, ведь при налёте фашистских прислужников там будет немного, а значит, с ними мне справиться будет легче. Но вот с другой стороны именно из-за его небольшого размера данный объект для моих нужд мог не подойти.

Я размышлял так: «Решётка — это, вероятно, камера предварительного заключения. А ещё три двери, вероятно и скорее всего — кабинеты. Так может ли быть вместо одного из кабинетов арсенал?»

Это был серьёзный вопрос, и ответить на него можно только открыв все эти двери. А значит, только после штурма.

«А если там винтовок не будет?» — начала в голове вертеться закономерная мысль сомнения.

Посмотрел на стоящие вокруг здания, их крыши и чердаки. Прикинул пути отхода и, понимая, что могу не достигнуть своей цели, если необходимого оружия там не окажется, направился к выходу из города, решив обдумать все за и против по дороге.

Мой путь лежал к местечку Санкт-Маргаретен, до которого было около одиннадцати-двенадцати километров. Вначале, узнав о том, что поезда в ту сторону нет, хотел арендовать или даже купить в магазине велосипед. Ранее, гуляя по городу, я даже торгующий данным видом товара магазин заприметил, но потом, хорошенько обдумав данный вопрос, отказался от этой идеи. Велосипедист в форме, с ранцем за спиной и чемоданом, примотанным к рулю, багажнику или раме, катающийся по округе, это достаточно приметный объект. Я же, наоборот, стремился быть максимально незаметным и считал, что добиться этого будет проще, будучи обычным пешеходом.

Я помнил, что у северной окраины стоит военный патруль с мотоциклом, поэтому для того, чтобы лишний раз не подвергать свою персону опасности, решил его обойти и выйти из города с западной стороны.

Однако, как оказалось, за то время, пока занимался вопросами формы и оружия, троица патрульных поменяла своё место дислокации. И когда я, обогнув пару зданий, вышел на окраину города, то чуть ли не нос к носу столкнулся с солдатами.

Те, как и прежде, о чём-то между собой беседовали, однако, когда увидели меня, то прекратили говорить. Старшим у них был ефрейтор, который при моём появлении насторожился больше всех. Он сузил глаза и мне его подозрительный взгляд сразу не понравился.

Понимая, что влип, но при этом всячески стараясь избежать уже почти ставшей реальностью стрельбу, я решил идти ва-банк. Всем корпусом повернулся к ним, тем самым показывая, что прекрасно их вижу, и удивлённо поднял бровь.

Солдаты, вероятно, не ожидали именно такого развития событий. Поэтому на секунду замешкались, а затем спрыгнули с мотоцикла и отдали воинское приветствие. Ефрейтор, хотя приветствие тоже отдал, сделал он это с явной неохотой и даже каким-то пренебрежением. Я сразу понял, что пренебрежение это основано на вызванном подозрении. Отсалютовал им в ответ, понимая, что, скорее всего, сейчас меня ждёт проверка, которую я, конечно же, не пройду.

Осмотрелся по сторонам. Прохожих вокруг было не то, чтобы много, но они были. Какой-то усатый дедок вёл на верёвке, служащей поводком, собаку. Две молодые девчонки, явно школьницы, о чём-то весело галдя, шли по своим делам. Дородная женщина вешала бельё на верёвку. Продавец в мясной лавке выкладывал на витрину товар в виде здоровенной свиной рульки. Да и кроме них, скорее всего, были вокруг ещё лишние глаза и уши, так что начинать бой сейчас и здесь мне было очень невыгодно.

Разумеется, не будь у меня выбора, я бы, естественно, открыл огонь на поражение, невзирая ни на свидетелей, что были вокруг, ни на отсутствие формы противоборствующей стороны, не обращая внимания на последствия, прекрасно понимая, что после этого будет поднята всеобщая тревога.

На те липовые документы, что были при мне, я особо не надеялся, ведь, по факту, они являлись откровенной липой. Да, они как бы, с одной стороны, были, но, с другой стороны, с ними можно было получить ещё больше подозрений и проблем.

Ну не мой портрет красовался на фотографии того военного документа. Абсолютно другой непохожий тип лица, другая причёска, всё совершенно другое. А если учесть, что и возрастом тот покойный офицерик отличался от меня лет на пять-шесть, то не увидеть различия и не понять, что эти документы принадлежат другому человеку, мог лишь полностью слепой, да ещё и тупой вдобавок.

Надеяться на то, что в патруле мне попадутся именно такие экземпляры, было бы слишком наивно с моей стороны. Поэтому в душе уже был готов начать стрельбу в любой момент сдаваться и повторно попадать в плен я не собирался, а потому собирался продать свою жизнь как можно дороже.

Но патрульные, к моему удивлению, ничего больше не предпринимали. Просто стояли и молча смотрели на меня.

Повисшая между нами тишина и неясность ситуации начала превращаться в нелепость. Я буквально чувствовал, что сейчас, с секунды на секунду, они обратятся ко мне и попросят предъявить эти самые фальшивые документы. И я знал, что случится после этого. Знал и очень хотел этого избежать.

А потому решил действовать на опережение.

Резко повернулся к ним спиной, и, будучи готовым выхватить пистолет и открыть огонь в ту же секунду, как только они меня окликнут, покрываясь холодной испариной, на непослушных ногах направился в сторону дороги, что вела из города.

Делая шаг за шагом и с каждым мгновением удаляясь от патруля всё дальше и дальше, я буквально чувствовал, как они сверлят мою спину своими взглядами. Однако время шло, а меня никто не останавливал.

После выхода на дорогу идти стало значительно легче. И не только из-за того, что под ногами была хорошо укатанная поверхность, а ещё и потому, что пришло осознание — провала удалось избежать.

Когда удалился на достаточно большое расстояние, скрывшись от возможных взглядов патрульных солдат, свернул в лес и пошёл вдоль реки Эльбы, не приближаясь к ней.

Карту местности я хорошо запомнил, как и то, что идти мне нужно было строго на северо-запад.

Через три часа быстрого шага, я миновал местечко под названием Санкт-Маргаретен. Не заходя в этот населённый пункт и обогнув его по дуге, прошёл вдоль русла Эльбы и приблизился к городу Брунсбюттель.

Сменив направление и подойдя ближе к реке, сразу же увидел порт и стоящие в нём корабли. Даже без фокусировки зрения среди них выделялся стальной монстр — тяжёлый крейсер «Адмирал Шеер».

— Ну вот и свиделись, — облегчённо вздохнул, понимая, что очередная страница мировой истории начинает переписываться прямо сейчас и прямо при моём непосредственном участии.

Очередной пункт плана был закрыт — обнаружил выбранную цель. Теперь оставалось найти то место, с которого я и смогу по нему спокойно работать, и можно будет сказать, что жизнь удалась. Для достижения более эффективного результата по поражению противника мне нужна была такая позиция, с которой корабль бы был виден полностью. А значит, желательно было подняться чуть выше. В принципе растущие вокруг деревья были вполне пригодны для работы, ведь на фронте я уже не раз и не два использовал данный вид флоры для атаки на врага. Однако стоящий неподалёку на небольшом возвышении заброшенный то ли дом, то ли сарай, мне показался более интересным.

Уже через пару минут я был у этой постройки. Даже беглого осмотра хватило на то, чтобы понять, что данное строение не было домом для постоянного проживания, которое по какой-то причине было оставлено. На мой взгляд, это было именно строение для временного размещения, скорее всего — рыбаков. Во всяком случае, лежащие на стоящих у стен лавках обрывки плетеных сетей говорили именно об этом. Не знаю, насколько я был прав, но для себя этот небольшой дом окрестил «рыбацкой хижиной».

В конце концов, виденное когда-то ещё в прошлой жизни пособие по снайперскому делу предусматривало при организации работы на театре военных действий разметку территории и привязку к таким вот ориентирам — «большой камень», «кривой дуб», «рыбацкая хижина» или там какая-нибудь «часовня». Правда, это всё было верно для снайпера и его корректировщика, а тут мне приходилось совмещать обе эти должности, но всё равно я осуществил привязку к местности, чем ещё раз порадовал свою «неправильность» — прямо по учебнику сработал!

Когда с помощью одной из лавок забрался в лаз, что вёл на крышу и оказался на чердаке, то, пробравшись по соломе к маленькому окошку, первым делом посмотрел на порт. Как я и предполагал, отсюда место стоянки, сам корабль и пути подхода к нему становились открытыми как на ладони.

Сфокусировал зрение. Смотрящие вверх кормовые орудия главного калибра недвусмысленно говорили, что данный тяжёлый крейсер является опасным хищником, который запросто может растерзать любую добычу, попавшуюся ему на бескрайних просторах морей и океанов.

Глядя на этого безжалостного монстра, я испытывал восторг от осознания того, что очень скоро смогу выбить этой Сцилле зубы, уничтожив его экипаж, и тем самым на долгое время вывести корабль из строя. Сам тяжёлый крейсер мне, к сожалению, уничтожить не удастся, но выбить его команду — это дорогого стоит.

Да, в механизированной войне, что сейчас бушует в мире, побеждают те, у кого есть танки, самолеты и корабли. Но если все эти сложные механизмы не будут иметь профессиональные экипажи, что способны ими управлять, то станут абсолютно ненужными, малоэффективными и чрезвычайно уязвимыми в бою.

На этом рекогносцировку решил прекратить. Увиденное меня вполне устроило. Пришло понимание того, что с этой снайперской позиции мне будет вполне комфортно работать как по кораблю, так и по тем, кто будет находиться на пирсе.

Спустился с чердака, отряхнулся, надел на себя ранец, взял чемодан и, радуясь, что всё идёт хорошо, вышел на улицу. Теперь мне оставалось закрыть последний пункт предварительного плана — добыть оружие.

— Hände hoch! — неожиданно раздался громкий мужской голос, донёсшийся справа.

И я, повернув голову, увидел стоящего за углом хижины и целившегося в меня из винтовки немецкого солдата.

Глава 17

Незваные гости

Я был застигнут врасплох. Произошло то, чего я боялся и старался избежать — не внимательность, и вот я в ловушке. Первым порывом было немедленно выхватить пистолет и открыть огонь на поражение. Однако, несмотря на контузии и явно немного нездоровый рассудок, я всё же сумел побороть это вспыхнувшее желание.

И нужно сказать, что это спасло мне жизнь. Потому что с другого, противоположного конца хижины раздался ещё один мужской голос:

— Не двигаться!

И хотя команды были отданы диаметрально противоположные относительно друг друга, я сразу же понял, что противников двое. Один предлагал мне поднять руки вверх, другой приказывал не двигаться. И кому я должен был в такой ситуации подчиняться?

Вероятно, этот вопрос немецких солдат не интересовал, они целились в меня из винтовок, и ждали, пока я начну выполнять их требования.

— Что случилось? — стараясь выглядеть удивленным, поинтересовался я.

— Ваши документы! — оскалился ефрейтор, и в нём узнал главного в патруле. Этот тип со свиным рылом и хитрыми бегающими глазками ещё в городе на меня смотрел подозрительно. И, вероятно, чтобы проверить свои подозрения, а быть может, в пылу служебного рвения проследил за мной. И это было весьма удивительно, ведь я прошёл более пятнадцати километров.

«Впрочем, у этих солдат ведь был мотоцикл. Наверняка они, просчитав мой путь, проехали по дороге и стали ждать в засаде, пока я появлюсь. А как это произошло, стали следовать за мной, — понял я, как действовал противник и в который уже раз пожурил себя за невнимательность: — Балда! Расслабился на природе и потерял бдительность. И вот итог — враги в трёх метрах и уже держат тебя на мушке».

А тем временем мне нужно было что-то придумать, и, чуть подняв руки, решил сыграть в начальника:

— Я офицер вермахта! Что вы себе позволяете?

— Мы видим это, господин обер-лейтенант. И хотели узнать: что вы тут делаете, и кто вы такой⁈

— Я совершаю моцион! Мне это предписано врачом после ранения! Что ещё вам от меня нужно?

— Ваши документы, — прорычал ефрейтор и, кивнув своему подчиненному, отдал тому приказ: — Вернер, позови Михаэля, пусть едет сюда.

Солдат повернулся в сторону леса и призывно помахал обеими руками.

И этим незамедлительно воспользовался я. Молниеносно отпрыгнул назад, захлопнул за собой дверь и, пока те ничего не поняли, подпёр её стоящей у стены лавкой. Так как окна в доме не было, в дверь тут же забарабанили.

— А ну немедленно откройте и выходите!

Теперь я решил сыграть недалёкого контуженого офицера и крикнул им в ответ не совсем логичное для человека, который только что от них скрылся:

— Кто это?

— Военный патруль! Открывайте!

— Что вам нужно⁈

— Открывайте, иначе мы откроем огонь на поражение!

— Не стреляйте! Я сдаюсь! — прокричал я, собираясь дополнить эту фразу возгласом: «Нихт ферштейн».

Однако вовремя остановился. Объявление людям с оружием, которые меня явно подозревают в чём-то нехорошем, о том, что я, будучи одетым в форму немецкого офицера, не говорю на немецком языке, автоматически сделало бы из меня шпиона и диверсанта.

Сейчас они пока ещё полностью не идентифицировали меня. А потому, не определившись с моим статусом, они всё же, хотя бы немного, но допускали, что я настоящий обер-лейтенант вермахта, просто странно себя ведущий.

Если же я бы стал играть непонимающего их язык, то только бы сделал себе хуже. Подозрения и сомнения бы в моей лояльности мгновенно бы отпали, и патрульные, посчитав меня врагом и диверсантом, могли изрешетить всю хижину из своего оружия в мгновение ока. Стены постройки были сделаны из глины, и я не сомневался, что даже пуля, пущенная из пистолета, их пробьёт насквозь. Что уж говорить про винтовочную пулю, она и обе стенки, скорее всего, была способна пробить.

А тем временем из-за двери вновь прокричали:

— Приказываю немедленно выйти с поднятыми руками! Я начальник военного патруля!

— Подождите немного! — без особой надежды попросил я, пятясь назад и одновременно с этим вытаскивая второй пистолет, потому что первый давно уже был у меня в руке.

— Откройте дверь и выходите! Мы сейчас применим оружие!

— Не надо! Я выхожу!

— У вас десять секунд! Мы вынуждены будем стрелять!

Однако пока огонь не открыли, ограничившись лишь угрозами.

«И то хорошо».

— Да что случилось-то? Что вам от меня надо⁈ Уходите! — продолжил я играть святую наивность, встав на скамейку.

— Вы задержаны! — вновь повторили с той стороны двери.

— За что? Я раненый!

— Вам об этом объяснят в комендатуре. Выходите с поднятыми руками.

— Хорошо. Секунду. Я ногу подвернул при падении!

— Если вы не выйдете, мы подпалим этот сарай!

— Да выхожу, выхожу!

— Быстрее! Шнель! — торопили меня солдаты.

— Иду! Не стреляйте! — крикнул я уже вниз.

Почему вниз? Да потому что в это время я уже был на чердаке. Прополз на карачках к фронтону дома, что находился в противоположной стороне от вентиляционного окошка, в которое я несколькими минутами ранее смотрел на карманный линкор, и выглянул вниз в щель между досками, чтобы оценить обстановку.

А она, в общем-то, почти не изменилась. У двери, прямо подо мной, стояли два немецких патрульных и целились в дверь. Иногда ефрейтор делал шаг вперёд, дёргал за ручки и вновь начинал сыпать угрозами.

Одним словом, всё было так, как я и думал, за исключением одного момента. И момент этот заключался в том, что по дороге, идущей от леса, на подмогу к своим камрадам ехал немецкий солдат на мотоцикле.

Увидев это, я понял, что моя теория, объясняющая появление этих патрульных вдали от города, в котором они патрулировали, подтвердилась. Они банально приехали сюда на мотоцикле, кроме этого, мне сразу же стало понятно, как так произошло, что немцы застали меня врасплох. Они мотоциклиста оставили в леске, чтобы тот звуком мотора не вспугнул меня, а сами подкрались незаметно и устроили засаду.

«И, нужно сказать, мастерски подкрались. Совсем бесшумно, — отметил я. — Если бы были чуть порасторопней, то уже либо меня убили, либо захомутали. В любом случае они бы победили. А так…»

Сунул второй пистолет под ремень и резким движением левой руки оторвал доску, одновременно с этим выпустив три пули по, как говорится в подробных рапортах о проделанной работе, ранее выявленным целям.

Так как два пытающихся меня захватить патрульных полностью игнорировали правила техники безопасности и были не в касках, а в пилотках, пущенные сверху пули довольно легко вошли им в черепные коробки, тем самым прервав бесполезное существование носителей этих самых коробок. Единственным из троицы, который технику безопасности соблюдал, был мотоциклист. Но, хотя он, в отличие от своих камрадов, на голове имел каску, попавшей ему в глазницу пуле было всё равно. Последний из патрульных поник, а мотоцикл съехал с дороги и, въехав в небольшую рощицу, упёрся в лежащее на земле старое дерево и забуксовал.

Закончив с этими, сразу же, сфокусировав зрение, осмотрел местность на предмет потенциальных незваных гостей и, больше никого не увидев, вновь сосредоточился на лежащих на земле солдатах. Сюрпризы я не любил, поэтому сразу же ещё раз проконтролировал свою работу. Война ошибок не прощает, а я как раз ошибся. Впредь не должен!

«Н-да, чуть не попался. Что ж, на этот раз повезло. А вообще, дело, которым я занимаюсь, мало того, что сложное, так ещё и в высшей степени опасное. Что уж тут поделаешь? Идя на задание, приходится рисковать, тем более что действую я в одиночку. Ведь будь у меня даже не группа прикрытия, а просто хотя бы один помощник, такого бы провала не случилось. Пока я наблюдал за „Шеером“, напарник бы наблюдал за происходящим вокруг нашей позиции, как это было у меня на фронте. И как только бы обнаружил приближающихся немецких солдат, то дал бы условный сигнал, и я либо сумел бы собраться и ретироваться, либо, если уйти незаметно бы уже не получалось, успел бы подготовиться и принять бой. С моим умением поражать цели на дальних дистанциях у противника шансов бы не было, а, стало быть, они и приблизиться бы толком не смогли. Там бы в леске все и остались».

Но, увы, Забабашкин был один как перст, а потому приходилось рассчитывать только на себя. Я старался не терять бдительности, однако усталость, размышления о деталях важнейшей операции, заботы о поиске оружия да и порядком расшатанная нервная система не давали мне возможности быть максимально собранным и осторожным, я уж не говорю о прилетавших ранее в голову всяких немецких ударах или поражающих факторах авиационного бомбометания. Я видел, что постоянно совершаю огрехи, и, хоть пока их последствия мне обходились довольно легко и никакого вреда не нанесли, всё могло круто измениться в любую секунду. Мне катастрофически необходим был отдых, вот только пока он был невозможен. Я находился в сумасшедшем водовороте событий. Ещё вчера, и это не оборот речи, а именно вчера, в это же самое время я, оборудовав позицию на крыше одного из домов города Новска, вёл огонь по приближающимся самолётам и танкам противника. А уже сегодня я нахожусь в другой стране, в тысячах километрах от предыдущего поля боя и собираюсь атаковать карманный линкор. Ну о какой осторожности тут можно говорить? На неё просто не хватает ни времени, ни сил! Вот и получаются такие вот проколы, в которых жизнь, по сути, начинает висеть на волоске.

«Эх, имелись бы в загашнике хотя бы пара-тройка гранат. Можно было бы хотя бы растяжки установить, как это делают все нормальные снайперы в будущих войнах, и тем самым прикрыть подходы к снайперской позиции в период наблюдения и стрельбы», — расстроенный тем, что чуть не завалил важную миссию, думал я.

Но, к сожалению, ни гранат, ни мин мне пока на территории противника по пути моего следования не попадалось, поэтому приходилось лишь вздыхать и надеяться, что и дальше фортуна от меня не отвернётся.

Впрочем, несмотря на то, что я попал в засаду и чуть не потерял жизнь, особо расстраиваться не хотел, да и нельзя это было делать. Да, противник застал меня врасплох, да, чуть не попался им в лапы. Но в то же время всё закончилось относительно неплохо, и даже можно было констатировать, что закончилось всё очень хорошо, как странно бы это ни звучало. Получилось так, что немцы мне сами дали то, что мне очень было нужно. Причём даже с бесплатной и безвозмездной доставкой до нужного места!

— Вот что значит европейский сервис! Не успел заказ сделать, а уже всё на месте. Причём в трёх экземплярах, — удовлетворённо прошептал я, решив начать сбор трофеев.

Быстро спустившись с чердака, разблокировал дверь и, выйдя из хижины, первым делом побежал к мотоциклу, который продолжал надсадно тарахтеть, бессильно уткнувшись в разлапистые корни. Двигатель необходимо было заглушить, чтобы тот своим рёвом не привлекал лишнего внимания.

Постоянно посматривая по сторонам и отмечая, что данная перестрелка для мира, к счастью, осталась незаметной, начал было обыскивать тело мотоциклиста. Но уже через секунду задумался:

«Я сейчас на той точке, с которой решил вести атаку. Находиться тут планирую вплоть до конца операции. А это значит, что для недопущения демаскировки данной снайперской позиции необходимо убрать не только демаскирующие тела, но и сам мотоцикл».

Мысль была правильная. Сейчас меня никто не видел, и, в общем, казалось, что вокруг никого нет, однако само по себе наличие этого строения говорило о том, что, скорее всего, люди сюда нет-нет да заходят. К тому же всегда был шанс того, что какой-нибудь любитель погулять на природе или же путник, путешествующий пешком, может отклониться от центральной дороги, ведущей в город, заметить творящийся тут бардак и, добежав до ближайшего патруля, сообщить об этом.

В таком случае сюда сразу же для проверки сообщения будет направлен наряд, а то и не один.

«А оно мне надо? Думаю, что нет! Конечно, теперь я буду настороже и чаще стану посматривать по сторонам. А потому, скорее всего, приближающихся немецких полицейских и солдат сумею вовремя увидеть и нейтрализовать, особенно сейчас, когда в наличии у меня теперь имеются винтовки. Но после этого спокойной работы по карманному линкору уже не получится. Более того, сама операция будет под угрозой срыва».

Значит, не было у меня другого выбора, как спрятать ненужные ни мне, ни мирозданию тела врагов и что-то придумать с транспортным средством.

Управился минут за пять и, нужно сказать, даже немного устал. Немчура оказалось здоровой и тяжёлой, поэтому с затаскиванием их внутрь хижины и складыванием в углу пришлось повозиться.

Особенно с последним экземпляром. Когда глушил двигатель, я, не подумав, скинул убитого мной с мотоцикла и тут же пожалел. Патрульный весил, наверное, килограмм сто двадцать, на таком вообще без мотоцикла ездить можно вдвоём! В конце концов я его, конечно, допёр. Но когда допёр, обругал себя за то, что не додумался завести мотоцикл и, запихнув ганса в коляску, довезти его тело прямо до дверей. «Сытый, бритый, бережёный, дармовым добром кормлёный!» — вот как в воду глядел поэт Твардовский, высекая в мраморе бумажных листов эти строчки про злого немца. Отожрались, сволочи!

Сложив тела, вернулся за мотоциклом. Подогнал его к дому и, когда подъехал, подметил курьёзный момент.

Совсем недавно я размышлял о проблеме преследования меня лошадьми в этом времени. А ведь и мотоциклы с коляской тоже меня преследуют довольно регулярно. Популярный вид транспорта в вермахте. И удобный.

Как управился, зашёл в хижину, закрыл дверь, вновь подперев её лавкой, и в полной (разумеется, для постороннего наблюдателя, а не для меня) темноте приступил к обыску.

Вскоре в моём арсенале появился один МП-40 с тремя рожками. Пистолет «Вальтер» с запасной обоймой, и главное — две винтовки «Маузер» и шестьдесят патронов к ним. И это было прекрасно, ведь те патроны, что были у меня в походном ранце тоже подходили именно к винтовкам данной модели.

Расстроился из-за того, что мотоцикл не был предназначен для фронта, и на коляске не был установлен пулемёт с лентой патронов.

«Конечно, на полтора-два километра из него вряд ли бы точная и эффективная стрельба получилось, но для более близких дистанций он вполне бы сгодился. Впрочем, на нет и суда нет».

Закинув обновлённый арсенал на чердак, перезарядил пистолеты, рассовал их, который в карман, который за пазуху, а который и в кобуру, после чего аккуратно вышел из хибарки и подошёл к мотоциклу.

С ним нужно было что-то делать. Он был припаркован на видном месте, стало быть, у любого проходящего неподалёку зеваки могли бы при виде его появиться вполне законные вопросы: «А почему мотоцикл стоит у нежилого дома, и где его хозяин?»

Так как «Zündapp KS 750» был с коляской, загнать его внутрь хижины и спрятать никак бы не вышло. Конечно, был вариант с помощью инструмента отделить коляску от самого мотоцикла, но никаких гаечных ключей мне обнаружить не удалось. Даже несмотря на всю хвалёную немецкую педантичность и поиск в ремонтной сумке не удалось. Вместо этого в потёртой коже весело звякнули несколько стаканов и полупустая бутылка с чем-то мутным и воняющим сивухой, весело проводящие своё время в компании маленького шила и катушки с нитками.

Решил, что выхода нет, и, даже не заводя двигатель, изрядно напрягшись, сумел откатить мотоцикл за дом и поставить таким образом, чтобы он был виден только со стороны реки.

В коляске нашлась еда. Три банки тушёнки, хлеб и овощи. Вероятно, это был недоеденный завтрак или даже обед покойной троицы. Теперь, разумеется, она им была не нужна, а мне в самый раз. Конечно, эти блюда не были столь изысканными, как те, что я несколькими часами ранее вкушал в пивной, но, тем не менее, еда была питательная и должна была утолить голод. А это самое главное.

Пока ел, раздумывал над тем, что план у меня из-за появления патруля в корне поменялся. Теперь мне было уже не нужно возвращаться в Глюкштадт для штурма немецкого полицейского участка.

«Конечно, ещё большее количество патронов, взятых оттуда, мне бы не помешало. Но имело ли смысл мне рисковать, ведь все пункты плана по подготовке перед операцией, фактически, были выполнены».

В наличии у меня имелось оружие, патроны, форма и место, откуда я буду вести огонь, рисковать всем этим мне очень не хотелось. К тому же было опасно покидать это место до окончания операции. Внутрь хижины могли зайти случайные люди, и если бы так случилось, и они увидели бы небольшое открытое захоронение с солдатами вермахта, то вряд ли бы обрадовались этому и не побежали бы за помощью.

Таким образом, получалось, что эту позицию до окончания работы с карманным линкором мне покидать было ни в коем случае нельзя. До начала построения команды «Адмирала Шеера» было ещё семь часов. А раз так, решил провести это время с пользой.

Взял из мотоцикла ведро, сбегал к реке и, вернувшись, ополоснулся. Конечно, без мыла, без шампуня и даже без мочалки мытьё было так себе, но, тем не менее, я испытал большое облегчение, когда смыл с себя кровь, грязь и усталость этого сумасшедшего дня.

Глава 18

Строго по закону

Всё долгое время ожидания часа икс боялся только одного — закрыть глаза и вырубиться. Последние сутки я толком не спал, и усталость очень чувствовалась. Она постоянно давила на сознание, при этом шепча, что до момента начала операции ещё много времени и можно отдохнуть… Но всякий раз отмахивался от этих мыслей, опасаясь, что если я сейчас закрою глаза, то могу проспать несколько суток. Вот уж воистину это будет полным фиаско, когда проснусь после «небольшого» сна и в порту не обнаружу вожделенный объект, который, без сомнения, вечером снимется с якоря и уйдёт в море.

Это будет катастрофа, которую не имею право допустить. Конечно, у Германии ещё много военных кораблей, в том числе и огромных линкоров, чьи команды тоже неплохо было бы проредить. В первую очередь это, разумеется, касается команд линкоров «Тирпиц», «Бисмарк» и других тяжёлых крейсеров и военных кораблей большого водоизмещения. Все они представляют собой грозную силу на морских просторах и выпьют немало крови не только союзникам, но и нашим людям. Так что в данный момент, когда все эти тирпицы и иже с ними находятся в строю, экипажей кораблей, что требуют аннигиляции, хоть отбавляй.

Но пока судьба раздала карты так, как есть. И сейчас я получил возможность разобраться именно с командой «Адмирала Шеера», и упускать этот случай мне было нельзя. И чтобы это не произошло, чтобы всё предначертанное сбылось, мне во что бы то ни стало нужно было просто ни в коем случае не уснуть.

И я боролся со сном как мог. То пел про себя песенки, то пытался наметить будущие цели, а иногда слезал с чердака и, спустившись, умывался речной водой из ведра и лил её себе за шиворот и на голову. Сон ненадолго отступал, а я получал передышку в борьбе с собой.

Ровно в семь часов тридцать минут вечера, ещё раз проверив, достаточно ли забаррикадирована входная дверь, приступил к переодеванию в форму русского пехотинца Измайловского полка.

Разумеется, кто-то со стороны мог бы сказать, что это какая-то глупость и дуристика, но я относился к этому делу крайне серьёзно. Закон есть закон! Я, в отличие от противника, решил действовать и действовал строго по международным правилам и конвенциям, и именно поэтому мне пришлось идти на неудобства и напяливать на себя столь безумный наряд.

Когда, хоть и с трудом, сумел надеть мундир и штаны, которые оказались очень узкими, приступил к надеванию белых лент, что должны были висеть на туловище в виде косого креста. Живущий во мне скептик, вновь обозвав меня неадекватом, напомнил о том, что немецкий патруль я ликвидировал, не будучи в форме русского солдата, пусть даже и былых лет, а значит, де-юре нарушил закон!

Однако на этот достаточно весомый аргумент у меня был свой, который прямо говорил, что в той ситуации я имел право действовать так, как случилось. И там дело было в том, что конкретно в тот момент, не я нападал на солдат противника, а они на меня. А стало быть, ту ситуацию можно и нужно было трактовать как оборонительную. Любой человек в мире имеет право на самозащиту, ведь человек, по своей сути, не безропотное существо, и если его хотят убить, он имеет полное право защищаться всеми возможными методами. Меня в той ситуации враг, без сомнения, хотел убить, ибо направлял на меня оружие и сыпал угрозами. Я воспользовался тем самым правом на защиту и сам ликвидировал нападающих. И тут неважно, в какой форме я был или настроении — я защищался, а вот они нападали. Та ситуация была полностью правомерна и не требовала никаких дополнительных объяснений. Тем более что и объяснять-то уже было некому, ведь будет совершенным абсурдом рассказывать все эти юридические тонкости не совсем живым сущностям, тихо лежащим в уголке.

В общем, абсолютно не испытывая никаких угрызений совести за то, что в момент боя я якобы был нонкомбатантом, переоделся, надел на себя чёрную высокую шапку и, мысленно пожелав себе удачи в борьбе с врагами рода человеческого, полез на чердак. Всё — я, пусть и в образе солдата времён Наполеона и Кутузова, готов был, как и наши славные предки, с винтовкой в руках громить нечисть.

А нечисть тем временем начала строиться. Отряды немецких матросов под предводительством офицеров выставлялись в четыре шеренги лицом к кораблю. Первая шеренга находилась где-то в пятнадцати-двадцати метрах от правого борта, с которого на пирс было спущено три трапа: с носа, центра и кормы.

Судя по расположению экипажа, я предполагал, что их высшие командиры будут толкать речи, стоя к карманному линкору спиной. И получалось, что относительно моей позиции все находящиеся на пирсе военные моряки будут стоять боком.

«Что ж, меня их построение вполне устраивает. Да мне, собственно, и по фигу, в какую проекцию им стрелять», — отметил я, бережно распаковывая и расставляя перед собой пачки с патронами. Конечно, это можно было бы сделать и раньше, но Забабашкин теперь воробей стреляный и старается предусмотреть всё. Вдруг мне бы пришлось экстренно оставлять позицию, например, из-за появления ещё какого-нибудь патруля? Мало ли, кто-то из ликвидированных фрицев доложил о том, куда они отбывают, и там всполошились из-за их отсутствия!

А между тем, время потихонечку стало приближаться к восьми вечера, и в самое ближайшее время всё должно было торжественно начаться. Минута, другая, третья, и вот, какой-то морской офицер, находящийся на верхней палубе корабля ударил в рынду (или позвонил в колокол, как говорим мы, сухопутные) и на пирс из длинного здания, что стояло неподалёку, вышло восемь офицеров. Процессию возглавлял капитан тяжелого крейсера «Адмирал Шеер». Его мерзкое лицо я несколько раз мельком видел в Интернете, и сейчас, когда сфокусировал на нём зрение, то сразу его узнал.

Бесспорно, это был он — капитан-цур-зее Вильгельм Меендзен-Болькен. Именно это психически нездоровое существо вместе со своими помощниками будет отдавать преступные приказы, которые приведут к смертям наших людей. Корабль под его командованием будет расстреливать мирные посёлки в Арктике и уничтожать невоенные советские корабли и их экипажи. Всё это будет делать он!

А точнее сказать, уже не будет делать. Я никогда не любил пафоса, спектаклей и какого-либо оставления деликатесов на потом, и потому намеревался начать осуществление зачистки именно с этой особи.

— Он и так лишние секунды землю топчет, — прорычал я, глядя на такое огромное количество маньяков и убийц, собравшихся в одном месте.

В памяти всплыла цифра одна тысяча сто пятьдесят. Именно столько человек было в экипаже корабля и, вероятно, именно столько стояло на пирсе. Разумеется, точной цифры я назвать не мог, подсчёты отняли бы время и, несомненно, отвлекли бы от подготовки к атаке. Однако стоит отметить, что голов в бескозырках было очень много.

А тем временем, свысока посматривая на построившийся экипаж корабля, его командиры пафосно прошествовали вдоль шеренг и остановились ровно посредине строя. За ними возвышался стальной силуэт железного монстра, представляющий всему миру мощь и силу фашистской Германии. По трапу сбежал офицер, и что-то доложил капитану. Тот кивнул, повернулся к матросам и начал открывать рот, наверняка вещая что-то выверенное патриотически и верное идеологически.

Разумеется, отсюда я его не слышал, да и дальнейшее представление мне уже было неинтересно. Всё, что нужно, я уже увидел — командир корабля был на месте, его ближайшие помощники тоже, а остальные интересовали меня лишь с точки зрения уменьшения их численности.

Это суровое условие войны. Чем меньше в стане врага профессионалов, тем он слабей, и, значит, это нам только на руку.

«Что ж, пора ответить за всё», — вздохнул я и, больше не теряя времени, приступил к зачистке.

А для того, чтобы она при любом дальнейшем раскладе как минимум наполовину считалась бы успешной, первым же выстрелом отправил в котёл с кипящей смолой капитана корабля Вильгельма Меендзен-Болькена, выстрелив ему в висок. За ним последовали офицеры, сперва тот, который стоял справа от капитана, а потом тот, который отирался слева. К этому времени в обойме осталось два патрона, и их я израсходовал ещё на двух высших офицеров из корабельного командования. Так как стрелять я старался с предельной скоростью, то умерли они в течение двух секунд, так, вероятно, до последнего мгновения и не поняв, что произошло.

Когда пули достигли целей, я уже держал в руках вторую винтовку. Экипаж корабля, увидев, что их командиры неожиданно упали, пока ничего понять не мог. А я уже давно начал вести огонь, опустошая вторую обойму.

Начался падёж офицеров низшего звена. Вначале умерли те, кто стоял рядом с валяющимся на холодном бетоне пристани капитаном-цур-зее, а затем стали умирать те, кто стоял в длинных шеренгах рядом со своими матросами. Офицеров определял по погонам, которые прекрасно видел. И выделял их из толпы, и бил без промаха.

Когда опустошил вторую винтовку, то потерявшая весь высший и часть низшего офицерского состава команда, наконец, начала что-то понимать. А ведь прошло не более восьми секунд.

«Эх, жаль, нет моих помощников. Ни Садовского, ни Воронцова», — расстроенно думал я, начиная перезаряжать оба ствола.

Так как патроны не были снаряжены в обоймы, то зарядка занимала время, которое можно было бы потратить с большей эффективностью, но делать было нечего, и я, не сводя глаз с начинающейся на пирсе паники, зарядив обе винтовки, начал второй подход.

А там, действительно, начинало твориться что-то невообразимое. Кто-то уже что-то начинал понимать и, вертя головой, думал, куда бежать и где скрыться. А кто-то, не сумев быстро сообразить, всё ещё пытался разобраться, подойти поближе, выяснить, что происходит и рассмотреть лежащие трупы.

Понимая, что вот-вот вся эта кодла начнёт разбегаться в разные стороны, решил отсечь их от стоящего ближе к носу корабля длинного здания. Так как высшие немецкие морские офицеры уже давно закончились, во главе угла ставил уничтожение всех, кто носил хоть какие-то погоны.

В то время, когда я приступил к третьему заходу, то есть опустошению магазинов двух винтовок, на пирсе уже бушевала самая настоящая вакханалия. Немецкие матросы, глядя на валяющиеся тела своих командиров и камрадов, наконец, осознали, что что-то идёт не так, и вначале было устремились к этому самому зданию. Но когда те, кто бежал туда первыми, стали замертво падать, толпа, впав в самое настоящее безумие, резко развернулась и рванула на корабль.

Человек — разумное существо, по крайней мере, иногда, а вот толпа из людей — уже гораздо более глупое, бестолковое, склонное к панике и безрассудным действиям. Так как трапов с пирса на крейсер было установлено всего три, и были они достаточно узкими, то ополоумевшая нечисть, стараясь всеми силами выжить, стала толкать и пихать локтями друг друга, создавая неимоверную давку. Разумеется, в тысячной толпе никто ни о какой очерёдности и помощи близкому даже и не думал. Сейчас выживали сильнейшие. И именно эти сильнейшие, отталкивая тех, кто был менее ловок и силён, чуть ли не по головам своих товарищей пробирались всеми правдами и неправдами по трапу на корабль, а те, кто был слабее, попросту летели в воду. И когда они туда падали, то оказывались зажаты между двумя высокими стенами: железным корпусом тяжёлого крейсера с одной стороны и высокой бетонной стенкой причала с другой.

Не знаю, сколько точно матросов оказалось в воде, но там воистину кишело целое море из голов.

Те же счастливчики, кто оказался на борту «Адмирала Шеера», разумеется, решили ускользнуть внутрь корабля и тем самым избежать свинцового возмездия за грехи. Больше всех везло тем матросам, которые поднимались по трапу, что был посередине корпуса. Они сразу попадали на палубу и забегали в двери корабельных помещений, скрываясь тем самым от пуль. А вот менее всех повезло тем, кто был на носу.

Паникующее стадо убийц, вероятно, осознавая, что выжить под пулями куда сложнее, чем расстреливать мирные корабли и убивать мирных советских граждан, зажалось в передней части корабля, когда я отсёк их градом пуль от надстройки. Многие из них пытались попасть внутрь орудийной башни главного калибра и тем самым скрыться от праведного гнева там, но двери, ведущие в башню, на их несчастье, оказались закрыты. Я не собирался давать нечисти время очухаться и централизованно отступить, а потому стал вновь и вновь разряжать туда обойму за обоймой.

И всякий раз, когда моя пуля находила цель, я говорил тем, кто погиб в моей истории на острове Диксон, на ледокольном пароходе «Сибиряков» да и вообще в советской Арктике, что за смерть кого-то из них уже отомстил. Более того, уничтожая команду линкора, я спасал тех, кто мог погибнуть, но не погибнет в этой истории. Они выживут, они победят, они женятся и у них родятся дети и внуки. Они будут жить счастливой беззаботной жизнью в великой стране. И пусть будет так! Пусть они живут, а те, кто их хотел убить, пусть отправляются к себе домой — в ад! И помогу им в этом я — юный семнадцатилетний мальчишка, в теле которого живёт справедливость и праведный гнев к врагам рода человеческого!

После зачистки носовой части, чтобы никому обидно не было, уделил внимание корме. Находящиеся там матросы, вероятно, увидев, что часть дверей закрыта, и скрыться от пуль снайпера они не могут, мгновенно были деморализованы и, закрыв головы, вжались в ограждение бортов корабля, но некоторые из них, видя, что офицеров поблизости нет, пытались организовать своих камрадов и заставить выполнять отдаваемые ими приказы. На таких активистов, я, разумеется, тут же обращал своё пристальное внимание, не давая им вносить безобразный порядок в устроенный мною образцовый хаос. Ясное дело, что подобные особи практически в то же мгновение, как только начинали зачем-то махать руками, тут же забывались вечным сном.

Занимаясь ликвидацией кровавой команды карманного линкора я был спокоен и совершенно не ощущал того адреналина или азарта, что бушевал во мне ранее. К уничтожению противника сейчас я относился, как к работе дезинсектора. Мои пули буквально очищали землю и давали нормальным людям шанс на счастье, и не нужно говорить, что во всём, мол, были виноваты командиры корабля, а немецкие матросы просто выполняли приказы. Ага, знаем мы эту песню. Один эсэсовец тоже жаловался в письмах своей жене, что, мол, испытывает неимоверные душевные терзания, когда детей закидывает в газовую камеру. И таких примеров хоть отбавляй. Все они, дескать, только выполняют приказ, равно как и эти особи, что сейчас как крысы носятся по карманному линкору, стараясь спасти свои поганые жизни. Ишь, хорошо устроились — у командиров чистые руки, у исполнителей — чистая совесть!

А ведь это именно они будут подносить снаряды к орудиям, именно они будут следить, чтобы двигатели корабля работали на всю мощность и могли быстрее маневрировать, чтобы застать врасплох мирных граждан, которых собирались убить, именно они будут корректировать огонь по мирным кораблям и посёлкам в советской Арктике. А потому все они виновны! И тут нет и не может быть другого мнения, как не может быть и жалости к кровавым маньякам и убийцам!

Я старался использовать каждую секунду с максимальной эффективностью, зная, что это обязательно приблизит нашу победу над столь безумным и страшным врагом. Из-за отсутствия помощника, конечно же, моя скорость ведения огня была ниже, чем та, которую я показывал на фронте, но и противник тут был менее подготовлен к такого рода воздействию, а потому многие из них были деморализованы. Не нужно забывать, что моими подопечными были матросы, и боевые действия они, как правило, вели на море. А что такое бой на море? Это параллельно плывущие милях в тридцати-сорока друг от друга корабли противников, иногда совершенно неспешно стреляющие по смутным силуэтам, которые и в бинокль не всегда различимы. И стрельбы такие могут продолжаться чуть ли не сутки.

Тут же совершенно другой вид боя, к которому немецкие военные моряки были совершенно не подготовлены. Они привыкли сами влиять на бой, а сейчас большинство из них было неспособно это делать. Видя, как то тут, то там происходит падёж их собратьев, и, не понимая, кто и откуда ведёт по ним огонь, они были не способны принимать нужные в данных обстоятельствах решения, поддавшись панике.

А так как русский снайпер в моём лице очередным отстрелом отсёк мечущихся матросов от спасительной надстройки, то экипаж, не увидев другого выхода, начал прыгать за борт. И тут нужно помнить, что в воде к этому времени уже была чуть ли не половина команды, которая ранее упала туда с причала и трапов.

Что там, в реке, начало твориться — это уму непостижимо. Я видел документальные кадры различных морских катастроф, когда пассажиры того или иного судна оказывались в воде, но я никогда не видел, как там одномоментно оказывается под тысячу человек. Не знаю, зачем они это сделали, могли бы дальше прятаться за башнями, надстройкой и другими частями корабля, что могли укрыть их от разящих пуль, но фрицы обезумели и поступили так, как поступили — попрыгали за борт. Возможно, в панике и хаосе, видя, что смерть постоянно косит их собратьев по разуму, матросы пришли к выводу, что корабль вот-вот будет захвачен неведомо откуда наступающим врагом, и именно поэтому решили поискать спасение в реке. Точно установить это у меня, разумеется, возможности не было, однако, видя, что происходило между причалом и линкором, я начинал предполагать, что ад на земле не является вымыслом. Там творился настоящий кошмар.

Матросы, вероятно, осознав, что ни на корабль, ни на пирс они сами подняться не в состоянии, а вытаскивать их никто даже и не думает, стали плыть к концу бетонной стены причала, чтобы там выбраться на берег. Река наполнилась головами ещё больше. В один миг над гладью воды оказалось так много целей, которые зачастую чуть ли не сидели друг на друге, что от количества этих самых голов у меня самого голова закружилась. Я был в замешательстве. Мои глаза разбегались, и я даже иногда мазать начал, хотя сделать это было очень сложно, ведь там, куда бы я ни стрелял, пуля всё одно какую-нибудь цель да находила.

— Патроны, братцы! Патроны! — скрежетал зубами я, опустошая одну пачку за другой.

Врагов было много. Очень, очень много. А вот с патронами была беда, а потому закономерный итог в таком ребусе мог быть только один — очень скоро патроны закончились.

— Охренеть можно! — прошептал я, посмотрев на пустые валяющиеся вокруг меня бумажки, которые когда-то были набитыми патронами пачками, и перевёл взгляд на пистолет.

На секунду задумался, но понял, что с такого расстояния им работать будет абсолютно неэффективно. Ну, может, до кого-то пуля и долетит, и, может, даже синяк оставит…

А потому вновь посмотрел на плескающихся недобитков и тяжело вздохнул. С одной стороны, на душе у меня было радостно, что всё закончилось, а с другой стороны сожалел, что всё закончилось именно так.

Радовался тому, что поставленную перед собой задачу я, несмотря ни на что, всё-таки выполнил. Командиры карманного линкора были полностью ликвидированы. Как и не менее ста пятидесяти членов экипажа.

А расстраивался я из-за того, что патронов, к сожалению, у меня на всех не хватило. А ведь целей ещё было более чем достаточно. Но…

«Ну не было, братцы, патронов! Не было, и всё тут! Сделал всё, что мог, и более сделать было не в моих силах!» — машинально отложив в сторону неплохо послужившую винтовку, констатировал я, не прекращая следить за происходящим у корабля.

Несмотря на большое количество врагов, которых я сумел уничтожить, на глади поверхности воды почти ничего не изменилось. Как плескалось там бесчисленное количество рук и голов, плывущих в сторону берега, так и продолжало плескаться.

Посмотрел на часы. Они показывали, что с момента начала боя прошло пять минут пятнадцать секунд. За это время я отстрелял чуть более полутора сотен патронов.

«То есть, приблизительно, тридцать-тридцать пять выстрелов в минуту — так себе скорострельность, — расстроился я и, вытерев рукавом формы испарину на лбу, добавил: — Ладно, как есть, так есть. Пора сматывать удочки».

Уничтожение главарей убийц и части их пособников было завершено и, в общем, на мой взгляд, операция прошла вполне успешно. Как минимум полторы сотни гитлеровцев были отправлены экспрессом с нашей планеты в преисподнюю, и теперь они своими мерзкими и ужасными делами не смогут причинять советским людям боль и страдания. Волею судьбы я вычеркнул их из числа людей и тем самым спас сотни жизней.

Конечно, будь у меня сейчас в арсенале больше патронов, то утилизация данного шлака обязательно бы продолжилась. В идеале, конечно, было бы уничтожить вообще всех, кто был на пирсе. Тогда эффект от моей акции был бы ещё круче — корабль при таком раскладе надолго бы выбыл из строя как боевая единица. Немцам пришлось бы искать и обучать новую команду с нуля, а это очень кропотливый и очень небыстрый процесс.

«Но получилось, как получилось. Во всяком случае, им теперь новую команду набирать предстоит, включая командный состав. И на это тоже уйдёт много времени. Глядишь, к тому времени и война закончится», — отметил я.

И, вполне удовлетворенный проделанной работой, стал переодеваться. Мне пора было покидать столь радушную рыбацкую хижину, которую теперь можно было вполне назвать «Хижиной дяди Забабашки».

Но, надевая немецкий мундир, я, сам того не заметив, стал размышлять над своим будущим. До этого момента был так увлечён операцией, что даже не задавался вопросами: а что будет дальше? Что я буду делать, когда выпущу последний винтовочный патрон?

И сейчас был шокирован тем, что дальнейшего плана действий у меня в голове, по сути, не было.

«Операция завершилась. Результата достиг вполне неплохого. Но продолжения-то 'банкета» нет! — пытаясь найти дальнейший свой путь, размышлял я. — И цели новой нет. Так, одни наброски. Та цель, которой я только что достиг, мной была выбрана волею случая. Если бы пьяные матросы, например, сидели бы за другим столиком, подальше от моего, или говорили бы тише, то о грядущем построении я бы ничего не узнал. А значит, не было бы акции, не было бы никакого результата, то есть — помощи фронту. Как ни крути, а действовал я, исходя из возникшего сиюминутного желания, и работа моя была, хоть и успешной, но, по большому счёту, непрофессиональной. Обычный дилетант — схватил удачу за бороду и сумел воспользоваться случаем. Но это не закономерность, а именно что случайность. Сейчас мне повезло, но будет ли такое везение в дальнейшем? Как и какую цель я буду уничтожать завтра? А послезавтра? А через три дня? Никакую? И что тогда? У меня наметится простой? Нет! Такого допускать нельзя ни в коем случае! Я боевая единица. И, нужно сказать, вполне эффективная единица. Я не имею право не использовать то, что мне было даровано свыше, и что будет служить во благо Родины.

А это значит, что цели для уничтожения у меня должны быть всегда и на постоянной основе. И не только цели, но и средства для их поражения. Следовательно, мне нужно найти способ постоянного получения информации и материального обеспечения.

И вот так, навскидку, таких способов я пока вижу только два. Всё, что мне нужно, я могу получить либо от нашего советского генерального штаба, либо от немецкого. В немецкий меня, понятное дело, никто не пустит. А с нашим у меня связи нет.

И что тогда? Как мне быть? При ближайшем рассмотрении кажется, что ситуация, фактически, безнадёжна. Получается, что мне и дальше придётся действовать в одиночку и вновь надеяться именно на случай. Или, — тут мне в голову пришла крайне перспективная мысль, и я закончил фразу, — или найду человека, обладающего информацией чуть ли не в реальном времени!'

Кого я имел в виду? Ну, конечно же, какого-нибудь советского разведчика, который сейчас работает под прикрытием на территории Германии и который сможет мне помочь решить если не все, то многие вопросы.

«Вот только, дай Бог памяти, вспомнить о том разведчике, кто находится здесь и сейчас. И кстати, а кто вообще является советским резидентом в этой стране?»

(продолжение следует)

Конец четвёртой книги

27 февраля 2025 года

Максим Арх

От автора: финальная пятая книга «Неправильный разведчик Забабашкин» начнёт публиковаться 13 или 20 марта.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Неправильный диверсант Забабашкин

Content

Неправильный диверсант Забабашкин

Глава 1 Другого варианта нет

Глава 2 Нет времени ждать

Глава 3 Единственный шанс

Глава 4 Враг

Глава 5 На грани и за гранью

Глава 6 Одни

Глава 7 Повороты судьбы

Глава 8 Полет

Глава 9 Прилет

Глава 10 Ну здравствуйте!

Глава 11 Адаптация

Глава 12 Законы ведения войны

Глава 13 Интерлюдия. Абвер

Глава 14 Начало дел великих

Глава 15 Подойдет или нет?

Глава 16 Пункты плана

Глава 17 Незваные гости

Глава 18 Строго по закону

Nota bene