Виктор Коллингвуд

Благословенный. Книга 6

Глава 1

Наступивший новый, 1800-й от Рождества Христова год сильно отличался от предыдущих, чему лично я был несказанно рад. Все последние годы под новогодние праздники вечно происходило что-то экстраординарное: чего стоила одна только случившаяся в прошлом году попытка свержения императора! Но этот, первый год нового века, Санкт-Петербург встречал совсем в ином, небывалом ранее настроении.

Громкая (да что там скромничать — просто оглушительная!) победа над Пруссией выделялась значением и размахом даже на фоне грандиозных свершений екатерининских времён. Ларга, Кагул, Измаил — это всё, конечно, здорово, но надо признать: такие противники как турки, всё-таки несравнимы с первоклассным европейским противником. Победа над Персией была, конечно, отмечена петербургским светом; в салонах вовсю толковали о взятии Тегерана, о сказочных сокровищах из шахских дворцов и гигантской контрибуции, полученной в результате этого похода. Однако, с другой стороны — а когда русские терпели от персов поражение? Все давно привыкли, что эти гордые сыны Востока — всего лишь дикие азиаты, не имеющие шансов в бою против европейского типа армии.

А вот пруссаки — это совсем иное.

Со времён Фридриха Великого авторитет прусской армии стоял на чрезвычайно большой высоте. В Семилетней войне они нанесли тяжелейшие поражения и австрийцам, и французам; да и русской армии с ними тоже пришлось нелегко. Благодаря мощи вооружённых сил небольшая и небогатая Пруссия стояла в одном ряду с такими монстрами, как Австрия и Франция, доминируя в центральной Европе. Прусская армия безусловно считалась великолепным боевым механизмом, поэтому тот разгром, что устроили ей Суворов, Костюшко и Бонапарт, оказался для Европы настоящим шоком. И ладно бы, речь шла об одном-двух поражениях в полевом сражении! Такое не раз случалось и с самим Фридрихом Великим: но каждый раз этот великий король поднимался после поражения, и вскоре был готов встретить врага со своей армией. Да, его полки были навербованы на английские деньги — но какое, в сущности, это имеет значение? Важен результат!

Но нет, в этот раз всё было по-другому. Сегодня речь шла о грандиозном падении самой прусской государственности: вся территория страны была полностью занята русскими и польским войсками, королевская семья бежала в Ганновер, а многочисленные прусские крепости сдались победителю, не оказав сколько-нибудь внятного сопротивления. Вышколенный прусский чиновничий аппарат теперь служил оккупационной администрации, а десятки тысяч прусских солдат сложили оружие и находились теперь в специальных лагерях; всё их вооружение и снаряжение досталось победителю. Всё это было так восхитительно, так непривычно, что в модных петербургских салонах царила триумфальная атмосфера и обсуждалисьсамые невероятные предположения.

И салон княгини Голицыной не был исключением.

Перед самыми новогодними празднествами княжеская чета совершила почти невозможное: благодаря связям в дворцовом ведомстве Голицыны смогли провести себе в особняк на Малой Морской электрические провода, запитанные от генератора, вращавшегося паровой машиной в Адмиралтействе. Михаил Михайлович и Анна Александровна заранее предвкушали изумление своих гостей, встретивших в частном доме модное электрическое освещение, до сих пор встречавшееся публике лишь на праздниках в Зимнем дворце. Но, увы, супругов ожидало самое жестокое разочарование: едва взглянув на раскалённые дуговые лампы, яростно бросавшие ослепительные снопы света на рефлекторы, спешно закреплённые под потолком княжеской залы, визитёры, все, как один, бросались обсуждать текущие политические события.

— Вы слышали? Королевская династия Гогенцоллернов низложена! — с круглыми от изумления глазами возмущался князь Шаховской. — Это неслыханно, невероятно! Наш император в данном случае поступает точно также, как и безбожные французские якобинцы!

— Более того! По последним сведениям, император собирается совершенно уничтожить эту державу, разъединив Пруссию на части и создав вместо королевства несколько княжеств! — подтвердил статский советник Штейн, в пылу беседы совершенно забывший про свои карты.

— Бедная, бедная Пруссия! — послышались отовсюду сочувственные голоса.

— Право же, я не понимаю — зачем уничтожая Пруссию, возрождать Польшу? — возмущался Николай Муравьёв. — Виды правительства были бы ясны нам, если бы оно последовательно дробило соседние нам державы на малые части; а между тем, глядя на всё это, ей-Богу, иной раз кажется, что правая рука не ведает, что делает левая!

— Ах, оставьте! Император победил в невероятном, изумительном походе. Надо признать, что этот Бонапарте — очень толковый полководец! — резонно заметил граф Строганов.

— Ах, оставьте! — возразил Николай Николаевич, последнее время ставший записным патриотом российских кадров. — Он нипочём не разбил бы принца Брауншвейгского, если бы не своевременное вспомоществование от Александра Васильевича Суворова, так удачно успевшего на поле боя!

— Как знать! — не согласился барон Эртель. — До того он в дым разгромил принца Гогенлоэ, спасая этих польских каналий… А если вспомнить его Персидский поход то надо признать, господа — выбор императора чрезвычайно удачен!

— Чёрт побери! — не унимался Муравьёв. — Всё это замечательно, но он — корсиканец! Как будто бы у нас нет русских полководцев! Да, тот же Каменский, к примеру — чем плох? С такими прекрасными войсками, что вверил ему император, любой бы справился ничуть не хуже этого безродного эмигранта! А как его семейка себя ведёт? Никакого уважения к аристократическим фамилиям!

— Увы, друг мой, — печально вздохнула хозяйка салона. — Теперь нигде нет уважения к аристократии…. Слыханное ли дело — граф Ливен, несмотря на древность фамилии, сидит в остроге вместе с прочими колодниками! А молодой Рибопьер, — вы должны помнить его, такой галантный, воспитанный юноша — так и пропал без вести в ту несчастную ночь, когда…

— Душа моя, умоляю, остановись! — вдруг прервал супругу Михаил Михайлович. — Говорят, в нынешние времена и стены имеют уши!

Все на мгновение скорбно замолчали.

— Слышали, какую контрибуцию наложили на прусские земли? — решил сменить тему граф Строганов. — Восемьдесят миллионов талеров! Восемьдесят! А ведь платить ее будут лишь те земли, что считались прусскими до 1772 года! Остальные территории вернут Польше! Да, и еще двадцать миллионов, как говорят, должна будет заплатить Саксония. Представляете? Двадцать миллионов! Да это княжество всё целиком столько не стоит!

Поахав и посудачив над этой немыслимой суммой, гости естественным путём перешли от обсуждения государственных средств к частным. Плохо еще понимая, что происходит вокруг, изумлённые «светские люди» могли лишь наблюдать, как рядом с ними то один то другой человек вдруг подхватывался тем, что в будущем назовут «социальным лифтом», а в то время именовали «случаем», и возносился вдруг на недосягаемую высоту. Конечно, такое бывало и раньше, при матушке Екатерине; но если тогда выражение «попасть в случай» означало вполне конкретное и по-человечески понятное событие, то теперь происходило нечто совершенно невообразимое: мелкие дворяне, вышедшие в отставку поручиками и корнетами, вдруг открывали торговые или промышленные заведения и становились миллионщиками!

— Слышали историю Овсянникова? Два года назад поручиком вышел в отставку по ранению. Чем-то приглянулся и попал на приём князя Николая Петровича Румянцева, бывшего тогда статс-секретарём у императора Александра, а ныне назначенного министром по коммерческой части. Ну и что же: его всему обучили, дали рекомендацию, по которой купцы ссудили деньгами, и вот: у Овсянникова теперь целая фабрика, выпускающая «пузеля». Давно ли был без гроша, и вот — встретил намедни на Невском в карете, запряженной четвёркой! Говорит, «процветаю». Паровую махину поставил, очень доволен; на вторую теперь копит.

— Это что! Овсяников ладно, он хоть дворянин! — подхватил князь Шаховской. — А вот когда князь уходит в купцы — вы это себе представляете? Да-да — молодой князь Андрей Всеволожский перешёл в купечество, отказался от титула, и теперь, будучи купцом 1-й гильдии, ворочает делами в Нижнем Новгороде! А сын графа Шувалова тот год поступил в Коммерческое училище, что открыто в Аничковом Дворце. Говорит, что большую часть молодых людей ещё до выпуска, прямо с учебной скамьи, отправляют теперь в Париж и в Лондон, готовить открытие каких-то грандиозных магазинов «Русский Дом». Воображаю — приказчик с графским титулом!

— Да, я слышал такое. Обещают жалование в тысячу рублей — такое и генералу впору, а уж для юноши осьмнадцати лет это просто дар небес! — подтвердил адъютант императора, молодой Никита Григорьевич Волконский.

— Да, в то время как поручики получают двести целковых в год! — ехидно заметил барон Корф.

— Говорят, после получения прусских контрибуций войскам выплатят дополнительное жалование, называемое «премиею» — возразил на это флигель-адъютант.

— Мудрено будет получить сии средства: рассказывают, что прусские-то земли полностью разорены! — оценивающе рассматривая свои карты, произнёс генерал — лейтенант Роман Карлович Анреп.

— Определённо, армия этого заслужила! Наши воины — настоящие герои! — уверенно заявила княгиня Голицына.

— Да и флот наш совсем, господа, неплох! Совсем, совсем неплох! — неуклюже заявил Дмитрий Хвостов, племянник Суворова и неудачливый рифмоплёт-графоман.

— Да, наш флот поднят ныне на небывалую, недосягаемую высоту! — не без гордости произнёс адмирал Шишков. Этот не совсем «светский» человек с появлением свободы слова и открытием вслед за тем легальной политической дискуссии полюбил резонёрствовать в модных салонах, постепенно завоёвывая репутацию любителя старины и «народника». — Могу сказать совершенно определённо — сейчас мы сильнее кого-либо на морях, не исключая и господ англичан, и, стоит лишь государю пожелать — граф Суворов тотчас же окажется в Дувре!

— А что вообще слышно об англичанах? Неужто правда Питт подал в отставку? — наивно спросил молодой полный юноша, князь Козловский, недавно пошедший учиться по дипломатической части.

— Да, Пётр Борисович, сразу же, как только стало известно о поражении английского флота в Зундах. И, обратите внимание — командовал нашими силами Фёдор Фёдорович Ушаков, ярославский дворянин! Не всегда у нас предпочитают иноземцев — иной раз и русаку доверяют; а уж нашему брату только дай развернуться! — отвечал ему Шишков.

— А кто же теперь вместо Питта?

— Говорят, некий Генри Аддингтон, виконт Сидмуд — далеко не ровня господину Питту! Прислали недавно нового посла, адмирала. Очень боятся! Теперь англичане только и ждут, когда войска Суворова высадятся где-нибудь возле Дувра!

— Ну что же, господа — подвёл итог граф Александр Строганов — надобно признать, что все эти «новые люди» императора — не так уж пусты, как многие здесь полагали! Успехи нашей политики в Европе налицо!

— А что же ваш старший сын, Павел Александрович, всё никак не вернётся? — спросил вдруг графа старый шталмейстер Екатерины Лев Нарышкин.

— Ох, да я и сам не знаю его дел! — вдруг смешался граф. — Я бы рад его тут увидеть! Уверен, Павлуша сразу же привлёк бы внимание государя, и занял подобающее место… да вот — никак не едет. И что ему там в Европе, мёдом ли намазано… Не знаю! Надеюсь, впрочем, что однажды…

Последние слова графа потонули в громком хлопке и испуганных криках женщин. Одна из больших дуговых ламп ворвалась, разбрасывая по паркету горячие осколки стекла. И граф Строганов, воспользовавшись поднявшейся суматохой, поспешил замять компрометирующий разговор о сыне-нелегале…

* * *

По крайней мере, в одном гости княгини Голицыной оказались правы: действительно, в это время у нас шли с англичанами интенсивнейшие переговоры. Успех Северной Лиги Морского нейтралитета окрылил многие второстепенные державы: Дания и Швеция уже бредили высадкой на восточном побережье Англии, так что мне пришлось остужать их пыл. Голландия, успев за это время и вкусить сладость побед, и испытать горечь поражений, тут же решила заказать на наших верфях полсотни клиперов, двадцать фрегатов и десять линейных кораблей, а также… аж тридцать шесть блиндированных плотов, столь убедительно продемонстрировавших своё могущество и при осаде Гибралтара, и при защите датских Зундов. Но, увы, бюджет Батавской республики в это время трещал по всем швам, и расплатиться в полном объёме голландцы не могли. Однако, такой заказ упускать было нельзя! К тому же, у голландцев имелась пара-тройка интересных, хоть и крайне токсичных активов — это Цейлон, Индонезия, Малайя и, разумеется, Капстад. Интересны они были своей несомненной прибыльностью и перспективностью; а токсичности придавала им, конечно же, английская оккупация.

Соответственно, о судьбе этих колоний говорить следовало с англичанами.

Время для этого было самое наивыгоднейшее. Англия, получив оглушительную оплеуху в битве при острове Ланнгелан, срочно бросилась устанавливать с Россией самые тесные и дружественные отношения. Правительство Питта подало в отставку, а новый премьер министр, Аддингтон, тут же направил в Петербург нового посла: адмирала Джона Уоррена.

Надо сказать, господин этот оказался не очень-то дипломатичен. По-военному прямой, он отвечал на мои вопросы безо всяких политесов, откровенно и категорично:

— Вы хотите получить голландские колонии? Ну что же, — всё, что угодно, кроме Капстада! Эта территория крайне важна для интересов Англии и для нашего судоходства!

— Малайзия?

— При условии свободного прохода наших судов через Малаккский пролив вы можете забрать это!

— Цейлон?

— Цейлон — ваш. Не вижу никаких препятствий!

— Ну что же, кажется, мы можем договориться! В отношении Южной Африки я предлагаю поступить так: Капстад остаётся под вашим управлением, но мыполучаем возможность колонизировать территории на востоке от него. Вы знаете, что мы устроили уже там небольшую колонию, Порт-Наталь. Если вы признаете ее и проведёте территориальное размежевание, то мы можем признать вашу власть над Капстадом. Также я хотел поговорить с вами об Австралии!

Английский посол вопросительно поднял бровь.

— Австралия? Что это, Ваше Величество?

С досады я готов был прикусить себе язык. Вот чёрт! Сколько лет уже здесь нахожусь, но до сих пор прокалываюсь на разных мелочах! Никакой «Австралии» ещё нет, этот континент начнут называть так много позднее! А сейчас это — «Новая Голландия»…

— Я имею в виду вашу колонию Новый Южный Уэльс, — пояснил я, делая вид что «ничего не было», — и весь этот континент. Дания требует возмещения потерь от вашей атаки на Копенгаген — полагаю, колония на этом отдалённом континенте вполне удовлетворить ее; вы же избавитесь от тягостной обязанности содержания этой гигантской каторжной тюрьмы*. Что касается остальной территории Авст… Новой Голландии — она должна быть признана владением России!

Тут лицо англичанина прояснилось. Этот пыльный малолюдный континент в те времена никому не был особенно интересен. На тот момент Англия даже не претендовала на владение всем материком, поддерживая суверенитет лишь над малой его частью — этим самым Новым Южным Уэльсом. Конечно, владеть такой обширной территорией — это круто, но у Британии не было даже людей, чтобы толком заселить его, а без поселенцев этот край рисковал «отвалиться» от Англии в пользу более зубастых претендентов. Да и появление поселенцев ничего само по себе не гарантирует — пример Северо-Американских штатов еще был свеж в памяти членов Сент-Джеймского кабинета…

— Этот кусок пустыни? — хмыкнул сэр Джон. — Отчего бы и нет?

— Прекрасно, что вы так к этому относитесь. С вами приятно иметь дело, адмирал!

Сэр Уоррен польщённо улыбнулся.

— Вы слишком добры ко мне, Ваше Величество!

— Ни в коей степени! Какие ещё проблемы вас беспокоят? Давайте решим их раз и навсегда! Говорят, Новый Год — это время чудес; так пусть

— Увы, в прошлое министерство спорных вопросов накопилось более чем достаточно. Прежде всего, Англию совершенно не удовлетворяет текущий уровень наших торговых отношений. Мы уже много раз предлагали вам установление свободной торговли, без пошлин и запретов. Как убедительно доказал Адам Смит, Ну и конечно же, эта ваша «чайная монополия» вызывает крайнее раздражение во всех слоях английского общества. Думаю, не погрешу против истины, если сообщу вам, что в пять часов дня, во время обычного в нашей стране чаепития, вас вспоминают во всех домах Англии, причём в совершенно неподобающих выражениях! Ну, право же, монополия — это против свободы торговли!

— Знаете, за глаза они вольны называть меня, как угодно. Могут даже побить! — отшутился я.

Адмирал вежливо улыбнулся.

— Но если серьёзно — продолжил я — то все эти вопросы можно обсудить, разумеется, при условии выплаты нам надлежащей компенсации. Сейчас монополия приносит моей державе около восьмисот тысяч фунтов ежегодно. Если вы компенсируете нам эти доходы за пять лет — считайте, что мы договорились. Что же касается свободы торговли — то как насчёт открытия рынков в ваших колониях? Раз уж вы за свободу движения товаров — так будем в этом последовательны!

Лицо адмирала приняло озадаченное выражение. Очевидно, что он, человек военный, не очень хорошо ориентировался в таких вопросах.

— Простите, Ваше величество — наконец выдавил он, — но мне надо проконсультироваться со своим правительством!

Мне тут же стало скучно. Раз мы наткнулись на пределы полномочий посла — значит, дальнейший разговор не имеет смысла.

— Как здоровье сэра Уильяма? Не имею чести знать его лично, но всегда отдавал должное его опыту и глазомеру политика! — решил я перевести тему на необременительную тему.

Сэр Джон сделал гримасу, означавшую, очевидно «пьёт как лошадь, не просыхая даже по церковным праздникам!»

Я понимающе усмехнулся. Алкоголизм Питта, вызванный, видимо, всегда сопровождавшими его высокую должность сильнейшими стрессами давно был известен всему свету. А ведь он с 24-х лет был премьер-министром! Да, тяжёлая судьба досталась Уильяму Питту-Младшему…

— Признаюсь Вашему Величеству: будучи в Лондоне, я не очень-то интересовался делами бывшего премьер — министра — пояснил свои гримасы сэр Джон. — Ваша высокая оценка сего деятеля, конечно же, лестна для нашей державы, но в действительности, немногие политики Лондона разделяют ее! На самом деле многие у нас считают этого господина «архипосредственностью», привычно изрекающего банальности про исключительное положение Британии и важность поддержания Европейского равновесия, тогда как «равновесие» это давно уже разорвано в клочья!

«Ээээ, друг. Знал бы ты, кто будет править в твоей стране в будущем, ты бы не так запел. В сравнении с ними Питт-Младший — просто чёртов гений!» — невольно подумалось мне.

— Ну, в этом вы тоже правы, — чопорно ответил я и поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Адмирал поклонился в ответ и направился к выходу.

— Когда мне можно ждать ответов на мои инициативы? — окликнул я его перед уходом.

Сэр Уоррен на секунду задумался, прикидывая что-то в уме.

— Я снесусь с Уайтхоллом как можно скорее. В остальном всё зависит от того, сколь быстро ответят мне Сент-Джеймсский дворец и сэр Аддингтон!

— Ну, будем надеяться на скорое рассмотрение наших проблем! — напутствовал его я, и мы расстались.

Когда я остался один, то несколько минут сидел с закрытыми глазами, пытаясь собраться с мыслями. Да, вести переговоры с Лондоном так же увлекательно и безопасно, как дёргать льва за хвост! Но, всё-таки, стоит попытаться договориться с ними: сейчас, когда они напуганы поражением, можно выговорить себе самые весомые бенефиты!

«Если они ответят быстро — сказал я себе — значит, готовы к уступкам. Если нет — война продлится еще долго. Придётся готовить вторжение в Ганновер и высадку где-нибудь в Шотландии».

Лондон ответил быстро.

* — Длительное время Австралия рассматривалась в Англии лишь в качестве места для ссылки каторжников.

Глава 2

Лондон ответил быстро и, в целом, положительно. И вскоре сэр Джон снова появился на пороге моего кабинета.

— Ваше Величество, — с непривычной для него вкрадчивостью произнёс адмирал, — я получил ответ премьер-министра. Сэр Аддингтон решительнейшим образом настроен наладить с вашей державой самые прочные и добрососедские отношения! Уверяю вас, правительство Его Величества пойдёт на все ваши условия, признанные парламентом разумными; но есть некоторые условия…

Слова про «условия» заставили меня напрячься.

— Вот как? Какие же? — сухо спросил я, буравя посланника короля Георга фирменным романовским оловянным взглядом.

Лицо адмирала приняло немного виноватое выражение — вероятно, именно так он представлял себе работу дипломата.

— Видите ли, Ваше Величество… Его Величество король Георг безусловно доверяет вашему слову; однако, господа в парламенте, увы, не столь благородного нрава, и, очевидно они захотят увидеть некоторые гарантии безопасности…

— Что именно? — ещё суше спросил я, уже понимая, куда он клонит.

— Ну, например, Ваше Величество, в парламенте было бы очень высоко оценено распоряжение Вашего Величества произвести разоружение Балтийского флота; ведь сейчас русские корабли, находясь в Датских проливах всего лишь в двух днях пути до Лондона, постоянно угрожают нашему спокойствию! Поверьте: если вы поставите свой флот в порт Кронштадта, то и двор Его Величества, и парламент, и весь народ Англии самым высочайшим образом оценили бы этот жест!

Я бы хотел ответить ему что-то колкое, но затем задумался. После тяжелого боя у острова Лангеллан флот действительно не нуждается в ремонте. Поддерживать его и далее в боеготовом состоянии стоит огромных денег; к тому же трудно предположить, чтобы англичане или кто-то другой сунулись в Зунды ещё раз. Между тем, если я отведу флот, разоружу и поставлю его на модернизацию и ремонт, то можно будет, во-первых, сэкономить известную сумму денег, а во-вторых — здорово повысить возможности нашего Балтийского флота.

Дело в том, что я давно уже подумывал об установлении в боевых кораблях паровых машин. С появлением термитных снарядов старые калильные печи, установленные в трюмах большинства наших кораблей, оказались уже не нужны. А у нас тем временем появились конструкции паровых машин, достаточно компактных, чтобы установить их в трюмах, и притом довольно-таки мощных. Удалось нам получить и вполне работоспособный профиль гребного винта; поэтому уродовать борта кораблей тяжелыми и уязвимыми гребными колёсами уже не было необходимости.

Зачем если поставите паровой двигатель даже на часть боевых кораблей, это изменит решительно всё! Прежде всего, наш флот получит просто немыслимую тактическую гибкость.

Сейчас бой парусных кораблей протекает практически по воле ветра, и адмиралы очень часто имеют лишь крайне скудный выбор вариантов собственных действий. А суда, снабжённые независимым от ветра паровым двигателем, могут создавать немыслимые ранее перестроения: охватывать и уничтожать вражеские эскадры по частям, создавая локальное превосходство сил в любой точке боевой линии! Очень, очень заманчиво!

Конечно, это создаст и свои проблемы. Скажем, гребной винт, постоянно волочащийся за кораблём, будет тормозить ход судна при движении под парусом. С этим всегда боролись, применяя выдвижные конструкции, а также винты переменного шага; но на сегодняшний день для нас это, пожалуй, слишком сложная технология. Тем не менее — за этим будущее, и другого пути попросту нет…

Вдруг меня вывело из задумчивости деликатное покашливание. Тут только я вспомнил, что аудиенция английского посла еще не окончена, и сэр Джон Уоррен, застывший в просительной позе, по-прежнему находится в моём кабинете.

— Простите, сэр Джон, я немного задумался. Полагаю, что ваше предложение о разоружении вполне уместно. Однако в Кронштадт весь флот я не отведу, большая его часть останется в Дании. Имейте в виду: Зунды навсегда останутся для вас закрытыми. Мы можем вывести оттуда наши линейные корабли, но канонерские лодки и плавучие батареи не оставят вам шанса пройти в Балтику!

— Нас это более чем устроит — печально произнес адмирал Уоррен, всем видом своим давая понять, что на самом деле никого в английском Адмиралтействе это решительным образом, конечно же, не устраивает, а сам он просто смиряется перед действительностью. — Однако, Ваше Величество, есть ещё один вопрос… право же, не знаю даже, как начать!

Ещё не лучше! Что они там на этот раз придумали?

— Ну, как видите — попытался я развеять внезапную застенчивость моего визитёра — мы с Вами разговариваем прямо, без излишнего политеса. Честно скажите, что вас беспокоит?

— Эти ваши новые снаряды, Ваше Величество… Они решительно меняют весь рисунок морского боя! Боюсь, что Англия не может считать себя в безопасности пока не получит секрет этого чудовищного и разрушительного оружия!

Внешне пытаясь всеми силами сохранить бесстрастное выражение лица, мысленно я улыбнулся. Да, чёрт побери: когда ты живешь на острове, а твой флот вдруг сгорает дотла в бою с эскадрой третьеразрядной морской державы, — это производит сильное впечатление!

— Не хочу огорчать вас, Джон… но, честно говоря, Англия больше никогда не сможет почитать себя в безопасности! — состроив сочувственную гримасу, ответил я. — Наша страна вышла в океаны и не намерена более никуда уходить; русский флот отныне всегда будет и могущественным, и опасным. Лишь дипломатия и твёрдые договорённости на основе взаимной выгоды и компромиссов смогут обеспечить теперь ваше процветание и безопасность!

Адмирал вежливо кивнул.

— И, тем не менее, Правительство Его Величества было бы очень признательно Вашему Величеству за предоставление секрета этого чудесного и разрушительного средства! — произнёс он в ответ.

Это пожелание не стало для меня сюрпризом. Я уже знал от своих агентов в Лондоне, прежде всего — от нового посла, мадам Жеребцовой, что англичане во что бы то ни стало желают заполучить секрет термита. Видимо, это средство произвело на них особенно сильное впечатление во время боя за Балтийский порт, когда попаданиями с канонерских лодок удалось поджечь и уничтожить два линейных корабля эскадры контр-адмирала Коллингвуда. И я давно уже решил, что при случае охотно им этот секрет продам.

Дело в том, что несложная, в общем-то, технология его получения легко могла бы быть выкрадена у нас, причём — не обязательно англичанами. И тогда я потеряю те деньги, которые мог бы получить за секрет изобретения. В то же время главное наше вундерваффе — бронированные плоты — для термитных снарядов неуязвимо. А когда у нас появятся металлические корабли, толку от этого термита для англичан станет ровно «ноль». Как же всё-таки хорошо, когда знаешь будущее!

— О каких суммах идёт речь? — сразу решил я перевести это дело в практическую плоскость.

— Ну скажем… 500 000 фунтов!

«Хорошие деньги, сэр Джон, — подумалось мне. Но вы заплатите больше!»

— Пять миллионов! Пять миллионов фунтов, и мы договорились! — отрезал я тоном, не допускавшим возражений, и вновь уставился оловянным взглядом в растерянное лицо утратившего дар речи адмирала.

— Но это… огромная цифра! — наконец ошеломлённо вымолвил сэр Уоррен.

— Разумеется! К счастью, вы всегда можете занять в Сити, не так ли? Могу порекомендовать вам банк господина Ротшильда — в высшей степени порядочное заведение!

— Я… Я передам предложения Вашего Величества! — огорчённо промолвил Уоррен.

— Советую поторопиться, потому что вы не первый, кто задавал мне аналогичные вопросы! — заметил я, почти с сочувствием глядя на англичанина.

* * *

Через некоторое время мистер Уоррен уведомил меня, что правительство Его Величества короля Георга готово рассмотреть самые значительные суммы, однако не имеет возможности выплатить их единовременно.

— Ну, ничего. Два сейчас, три в рассрочку. А пока вы думаете и ищите деньги, я, пожалуй, оккупирую Ямайку. Идёт?

Сэр Джон сделал круглые от ужаса глаза. Ямайка для англичан была настоящим золотым дном, приносившим гигантские деньги на торговле сахаром. Скорее они отдали бы Кент или Эссекс, чем согласились расстаться с этим островом!

— Ямайка не может быть ни залогом, ни предметом торгов, Ваше Величество! — наконец осмелился заявить он.

— Ну ладно, как скажете. Ганновер?

— Ганновер — личный домен Его Величества короля Георга, Ваше Величество…

Ну, то есть «нет». Да и правильно — зачем мне эти скучные немцы? У нас их и так уже полно, вон, пленных уже некуда девать!

— Индия?

Лицо Джона приобрело туманное выражение. В те времена Индия (вернее — Бенгалия; весь Индостан англичанам ещё не принадлежал) приносила им больше убытков, чем прибыли. В парламенте даже обсуждался вопрос об уходе из Индии, как потенциально взрывоопасном регионе с могущественными врагами и очень нестабильными настроениями среди населения.

— Боюсь, Ваше величество, что Индия тоже не очень подходящий предмет для такого рода сделок — она ведь принадлежит не короне, а Ост-Индской компании! — наконец извиняющимся тоном произнёс адмирал Уоррен.

— Ну ладно, ладно. Вы, я смотрю, готовы жертвовать только чужими колониями… А что Его Величество решил относительно Новой Голландии?

Сэр Уоррен с готовностью склонил голову.

— Новый Южный Уэльс может быть рассмотрен! Могу даже предположить, что эта территория может быть целиком переуступлена за известную сумму… Но есть одно условие: между нашими странами необходимо подписать соглашение о свободе торговли!

В конечном счёте после долгих переговоров с правительством Аддингтона соглашение с Англией было подписано. Как и ожидалось, для парламента очень болезненным оказался вопрос о выплате репараций за ничем не спровоцированное нападение на Данию и атаку нашего флота. Впрочем, мы с Уорреном быстро нашли решение: репарации были «зашиты» в сумму оплаты по различным контрактам, заключаемым одновременно с мирным соглашением. Так, за секрет термита Россия получала 5 миллионов фунтов, но сделка была подписана на 6 миллионов — один миллион и составляла эта «скрытая» репарация. Затем за этот миллион Россия покупала Новую Голландию у Англии, так что внешне всё выглядело как очень выгодная для Лондона сделка.

России передавался весь этот обширный континент, кроме Нового Южного Уэльса, отходящего датчанам. Англичане не особенно дорожили этой отдалённой территорией и без сожалений готовы были ее уступить. Для них гораздо важнее было получить от нас секрет термита. Эти снаряды показали настолько сокрушительное воздействие на деревянные корабли, что стали воистину убероружием. Владение им, по сути, означает обладание океанами, и этот факт сводил с ума помешанных на морском могуществе англичан.

В пакете соглашений шёл очень важный для меня кораблестроительный контракт. Из-за серьёзных потерь англичане наконец-то согласились приобрести боевые корабли русской постройки. Между нами было заключёно соглашение на закупку английским адмиралтейством ста двенадцати клиперов, шестнадцати фрегатов и тридцати трёх линейных кораблей! Поставка должна была быть выполнена в течение трёх лет. Одновременно англичане закупали огромное количество продовольствия — в Британии в это время был сильный неурожай.

Сильно подозреваю, что одним из мотивов такого договора было желание англичан сорвать аналогичные договорённости с Батавской Республикой. Действительно, из-за загруженности верфей мне пришлось сильно урезать аналогичные контракты с другими державами. Впрочем, одновременно мы активно расширяли производство: началась полномасштабная работа верфей на Сингапуре, применявший великолепный тиковый лес и манильскую верёвку, а также в Калифорнии, где использовались в изобилии росший на склонах гор местный дуб.

Кроме того, между нашими странами было заключено соглашение о свободе торговли. По его условиям, подданные наших стран могли свободно торговать любыми товарами, осуществлять закупки, финансовые операции, контрактацию, экспорт и импорт как в метрополии, так и в колониях и на зависимых территориях друг друга.

В Лондоне это восприняли как грандиозный успех своей дипломатии: ведь именно таким образом в своё время Англия смогла настолько подорвать экономику Франции, что в той вспыхнула революция. Этого соглашения усиленно добивался ещё Чарльз Уитворд, и вот, наконец, оно было достигнуто. Теперь в Сити потирали руки, представляя, какие барыши они смогут выдоить из громадных российских просторов.

Наивные… думают, я этого не учёл!

* * *

Между тем громкая победа русского флота вызвала в обществе огромный взрыв энтузиазма. Морской Кадетский Корпус осаждали абитуриенты; пришлось расширять набор. Те, кто не сумел поступить, уходили в Корпус Торгового Мореплавания, недавно открытый в Английском дворце Петергофа. Морская экспансия стала популярной темой салонных бесед, а купцы начали хаживать и в Средиземное море, и в Индийский океан.

Прекрасно понимая, что на этой волне общественного интереса можно добиться очень многого, я решил создать структуры, которые помогли бы продвижению наших торговых интересов. Во-первых, был учреждён особый тип торговых агентов, которые за долю прибыли должны были помогать нашим купцам в торговле на незнакомых им рынках. Первые несколько человек были направлены в Бейрут, Александрию, Ресифи, Маракайбо и Гавану; в планах были Манила, Кантон, Бомбей, Калькутта, Корхинхин и Тринкомали.

Теперь Россия обратилась к океанам: ретрограды с замшелыми идеями о том, что Россия суть сухопутная держава, и флот ей не очень-то нужен, замолкли. И я решил закрепить успех, создав некое подобие Добровольного флота.

В известной мне истории эта структура была создана в Российской империи в 1878 г. по высочайшему повелению императора Александра II, Как известно, после поражения в Крымской войне Россия не имела флота на Чёрном море. После подписания в феврале 1878 г. Сан-Стефанского мирного договора Англия ввела в Мраморное море сильную эскадру, угрожая полностью беззащитному русскому Причерноморью. Для выхода из создавшегося положения было решено начать сбор пожертвований для приобретения быстроходных судов, которые в случае необходимости могли быть переоборудованы в крейсеры-рейдеры. Этот призыв нашел тогда горячую поддержку во всей России, взбудораженной войной на Балканах. Вскоре был учрежден Главный комитет для сбора народных средств на приобретения судов-крейсеров, Эти корабли в мирное время должны были осуществлять торговую деятельность, полностью окупая сове содержание и даже создавая прибыль, а в во время войны вооружались артиллерией и применялись как рейдеры. С этими целями требования к закупаемым судам были довольно высокими: скорость хода не менее 13 узлов, возможность установки 8-дюймовых орудий без серьезных переделок, запас угля на 20 дней плавания полным ходом.

Сбор средств проходил очень активно. За несколько недель было собрано более 2 миллионов рублей, которые пошли на закупку в Германии 4-х пароходов водоизмещением около 3 000 т каждый, которые после прибытия в Кронштадт вооружили и переименовали в «Россия», «Москва», «Петербург», «Нижний Новгород».

Там же, в Германии, закупили для них артиллерию — 210-мм, 170-мм и 150-мм орудия. На палубах пароходов сделали усиления под фундаменты орудий, и вуаля — всего через 3 месяца после возникновения идеи Добровольный флот уже существовал! Командовали судами офицеры военного флота.

Когда угроза войны с Англией миновала, пароходы разоружили и передали в распоряжение Комитета Добровольного флота преобразованного затем в Общество Добровольного флота для коммерческой деятельности. Они осуществляли срочное товарно-пассажирское сообщение между Одессой и портами Дальнего Востока. К 1900 г. Добровольный флот состоял уже из 23 пассажирских и грузовых пароходов.

И теперь, на волне успехов нашего флота, я решил создать нечто подобное.

Первым делом пришлось обратиться к газетчикам. К тому времени у меня уже были прекрасно налаженные связи с прессой, и вскоре началась интенсивная пропаганда идеи создания новой большой компании. Был создан Учредительный Комитет общества Добровольного флота под председательством адмирала Мордвинова, открыта подписка на паи Общества. Основными судами Общества Добровольного флота должны были стать быстроходные клиперы и вместительные барки; во время войны эти суда превратились бы в рейдеры, транспорты и суда снабжения, а в мирное время они спокойно осуществляли бы торговые рейсы по фрахтам, преимущественно, русских купцов.

Надо сказать, что идея оказалась чрезвычайно плодотворной. Популярность флота после громкой победы в Зундах, выгоды заморской торговли, которые успели ощутить уже многие (а еще большее число — услышать и поверить в них), участие государственного капитала и авторитет адмирала Мордвинова — всё это вызвало настоящую волну энтузиазма! Я приказал сделать размер одного пая небольшим — всего один рубль — чтобы и мелкие вкладчики смогли принять участие в этом благородном и, одновременно, выгодном деле. Хотя устав Общества предусматривал, что распределению подлежит не более половины прибыли, а другая половина обязательно идёт на развитие Добровольного Флота — покупку новых судов, устройство баз, и так далее — от желающих приобрести пай просто не было отбоя! Особенную активность проявили земляки адмирала Ушакова — ярославцы, — и моряки русского Балтийского флота. Последние потратили на выкуп паёв все свои призовые деньги, полученные за победу над англичанами при Лангеллане. Узнав об этом, я приказал удвоить их долю, продав морякам паи со скидкой в 50 %.

Сочетание частной инициативы и государственной поддержки резко увеличило объёмы русской внешней и транзитной торговли. В то же время значительные суммы, собранные на организацию флота (за год удалось собрать четыре с половиной миллиона рублей), позволили начать работу по опытному оснащению торговых судов паровыми двигателями.

Глава 3

Поскольку новый, 1800-й год был, пожалуй, первым, не сопровождавшимся заговорами и прочей ерундой, я решил спланировать его по-новому. Мне давно уже приходила в голову мысль, что в такой огромной стране, как Россия, правитель не может постоянно сидеть в столице. Необходимо хотя бы раз в год путешествовать, причём не как ротозее-туристу, а по чёткому плану. И в этом году я решил совершить пробную поездку на Урал.

Регион этот стремительно развивался, причём самыми быстрорастущими направлениями оказалась добыча золота и платины. Первые сотни пудов уральского золота уже поступили в казну, и было совершенно очевидно, что добыча с каждым годом будет только расти и расширяться. Стоило посетить это «золотое дно», познакомиться ближе с местными властями, осмотреть казённые заводы, недавно установленное оборудование, новые железные дороги; а по пути очень желательно было посетить Пермь и ряд других городов Предуралья, на развитие которых я возлагал большие надежды.

Впрочем, золотодобыча расцветала не только на Урале. Первые успехи в этом прибыльном деле были достигнуты и в далёкой Калифорнии — на реке Сакраменто удалось запустить две паровые драги, добывающие и промывающие сотни тысяч пудов золотоносного песка. Деятельность эта объясняется для местных как «дноуглубительные работы», так что я надеюсь ближайшие несколько лет сохранить всё в тайне. Наземные изыскания тоже дали самый превосходный результат, но здесь пока не очень понятно, какую легенду придумать для прикрытия этой деятельности. Пока наша рабочая версия — «индейская резервация», с категорическим запретом нарушения ее границ для всех непосвящённых. А для работ мы завезём китайцев, ни слова не знающих на европейских языках… Тем не менее, понятно, что долго сохранить тайну не получится, и, как только станет известно о золотоносных россыпях Калифорнии, туда хлынут тысячи, десятки тысяч авантюристов. К этому нашествию надо быть готовым: и у меня уже было на то счёт несколько идей.

Но, как это не странно, главный сюрприз и основной источник золота обнаружился не на Урале, не в Сибири, и не в Америке, и даже ни в Южной Африке, а… в Петербурге! История эта одновременно и смешная, и, в то же время, поучительная.

Как только мы построили первые экспериментальные электрогенераторы, тут же выяснилось, что обычная, загрязнённая примесями медь для них плохо подходит — слишком велики потери на сопротивление обмоток, и соответственно, происходит их недопустимо сильный нагрев. Тут-то я и вспомнил, что все электротехнические изделия, что когда-то мне приходилось продавать, изготавливались из так называемой «электротехнической меди». Попросив гипнотизёров (маркиз выучил себе смену — несколько русских специалистов) провентилировать этот вопрос, я выяснил, что «электротехническая» медь — это очень чистый, свободный от примесей металл. Не меньше чем 99,5 % должен составлять именно медь, и лишь 0,5 % допустимо отдавать под примеси. А лучше если чистота проводника достигнет 99,9, а то и 99, 99 %!

Учёные тут же начали думать, как можно очистить (рафинировать) медь. Работы шли в двух направлениях — электролитическим, с применением электричества, и химическим. Первый способ рафинирования черновой меди уже вскоре дал превосходные результаты — чистота осаждённого на электродах металла достигала 99,9995 %! Однако, способ имел серьёзные недостатки — он требовал очень много электроэнергии, чего у нас не было пока и в помине!

Поэтому вся надежда была на химиков.

И они не подвели. Успех пришёл к группе, возглавляемой молодым учёным Фёдором Васильевичем Ряцовым, — тем самым пажом, что рассказал мне про маленьких обитателей чердака над Зимним дворцом. И вот ему-то с лаборантами удалось разработать процесс получения чистой меди: для этого черновую медь пережигали, для перевода её в оксид, а затем обрабатывали концентрированным уксусом, а из полученной субстанции можно было выплавить уже чистую медь, поскольку в процессе всех этих измывательств примеси выпадали в осадок. И вот тут-то и выяснилось, что в среднестатистической меди содержится в виде примесей немало серебра, а то и золота! Иной раз, перегнав старинную пушку или колокол, можно было получить из них десятки фунтов серебра — много больше, чем стоят сами изделия.

Разумеется, рафинирование меди, заслуженно получившее название «процесс Рябцова», поставили на поток. И на выходе у нас получалась теперь чистейшая «электротехническая» медь и драгоценные металлы в количестве, не только окупавшем всю процедуру очистки меди от примесей, но и приносящем ощутимую прибыль!

Вдохновившись этим успехом, я начал планировать переплавку решительно всех старых, но ещё годных артиллерийских орудий, всего металла для обивки днищ кораблей и, разумеется, множества старых интерьерных бронзовых и медных изделий.

А ещё я начал потихоньку прицеливаться на потенциально огромные месторождения золота в Южной Африке и в Австралии. Мне было прекрасно известно, что оба эти региона обладают колоссальными запасами драгоценных металлов, только и ждущих своего часа. Конечно, сначала надо было там понадёжнее закрепиться, что требовало времени и средств.

Но я не торопился. До 1825 года еще далеко!

Занимаясь золотом, мы не забывали и о «простом продукте». Так, в Петербурге было выстроено и в этот год запускалось в работу гигантское здание кондитерской фабрики. Здесь, на ориентированном на рынки Европы производстве, будут изготавливать яблочную и клюквенную пастилу, нугу, повидло и мармелад. Сырьё для такой крупной мануфактуры будет завозиться по морю, поскольку местные источники смогут покрыть его потребности лишь частично. Вторая точно такая же фабрика строится в Одессе — в неё будут свозиться турецкие и магрибские апельсины, груши и яблоки со всего Причерноморья, а отсюда по всему миру разойдутся банки с различными сортами мармелада.

В Петербурге же ударными темпами возводится здание будущей шоколадной фабрики. Какао, разумеется, пойдёт сюда морем, и после обработки на изощренных машинах с паровым приводом превратится здесь во вкуснейший шоколад двадцати восьми разных наименований и рецептов. Вероятно, поставки его также пойдут в основном за границу: причём я заключил с Испанией и Португалией, из чьих владений и вывозится какао, эксклюзивное соглашение, по которому поставка нами шоколада не облагается никакими пошлинами: условно считается, что мы возвращаем тот самый какао, который ввезли из колоний этих держав.

Ещё одним ходовым товаром оказались консервы. Этот нехитрый, в общем-то, продукт получился у нас не сразу: мы никак не могли понять, зачем банки при стерилизации помещать в автоклав, и использовали просто кипячение при атмосферном давлении, что приводило к случаям ботулизма. Позже я выявил эту проблему, и мы начали экспериментировать с использованием кипящего масла и пара. Увы, ни один из этих способов не прижился: дело в том, что при нагреве банки просто вздувались и лопались, поскольку внутри них тоже образовывалось избыточное давление. В итоге, пришлось всё-таки вкладываться в автоклавы, и после этого дело пошло на лад.

Как это ни странно, один из первых заводов мы решили делать в Архангельске. В его пользу говорила возможность очень легко и удобно завозить сюда лёд. Морозильные машины в это время нами уже строились: это были неуклюжие агрегаты на основе опасного и едкого аммиака, получаемого нами из чилийской селитры. Однако в Архангельске можно было обойтись завозным арктическим льдом, что в перспективе позволяло экономить на морозильных камерах. Ещё одно предприятие такого рода возводилось в Царицыне: тут уже без морозильников было не обойтись, хотя частично вопрос решался созданием огромных, добротно теплоизолированных хранилищ волжского льда, изобильно доставляемого весенним ледоходом.

Мясные, мясорастительные и даже овощные консервы с руками отрывали торговые и военные флоты всего мира. Причём тон тут задавали англичане: их гигантский торговый флот всегда страдал от нехватки рук, а улучшение снабжения очень сильно влияло на привлекательность того или иного судна в глазах потенциальных моряков. Если на каком-то судне их вместо серо-бурой, надоевшей всем солонины начинали кормить практически свежим мясом — на такой корабль немедленно выстраивались очереди желающих на нём плавать!

Окрылённые успехом, наши приказчики и механики создавали всё новые образцы консервов: из изюбря, сайгака, северного оленя, медведя, лося; и все они находили свой спрос. Появились и фрукты, консервированные в сладком сиропе и тут же снискавшие популярность, особенно среди моряков, путешественников и покупателей в Северной Европе.

Притом, консервное производство устроено было практически безотходным: огромное количество костей, образовывавшихся на бойнях, перетиралось в костную пыль и продавалось как фосфорное удобрение; а жилы, лёгкие, и прочие субпродукты перерабатывались в корм для животных и поставлялись на огромные зверофермы, устроенные по соседству.

Эти фермы стали прибежищем и местом службы для большого количества императорских и крепостных людей, служивших ранее на господских псарнях и потерявших работу после отмены крепостного права. В начале 1797 года, разогнав огромную императорскую охоту и, заодно, зверинец Григория Орлова, я задался вопросом — а что делать со всеми этими людьми? Будь мы в 21-м или даже в 20-м веке, такими вопросами можно было бы и не задаваться — огромный рынок рабочей силы позволил бы им найти своё место под солнцем. Но в конце 18-го века, где нет ни биржи труда, ни интернет-сайтов типа Джоб ру, трудоустройство было намного более сложным мероприятием. И вот тогда-то я придумал три вещи — зоопарк, цирк и зверофермы.

Зоопарк, или «Биологический сад», был устроен в Петербурге в районе −090-=. (Там где находится Михайловский сад). Здесь же в перспективе я хотел бы устроить и океанариум, и, возможно, аквапарк. Поначалу экспозиция была невелика, но постепенно к нам присылали всё больше разных животныхи из Юго-Восточной Азии, и из Бразилии, и из прочих отдалённых уголков мира.

Надо сказать, что это был первый зоопарк в мире: даже в Лондоне, справедливо считавшемся самым комфортабельным и благоустроенным городом в мире, пока не существовало таких общественных зверинцев.

Цирк был устроен в Москве; сюда были направлены самые талантливые звероводы, доезжачие и выжлятники, каких только удалось найти. Поначалу многие специалисты, вынужденные вместо привычных собак работать теперь с мартышками и зебрами, плевались и даже уходили в запой; но со временем всё устаканилось (как бы двусмысленно это не звучало).

Персонал императорского охотничьего хозяйства был таким образом полностью пристроен к делу. Но затем, после отмены крепостного права, дворяне стали один за другим отказываться от своих огромных охотничьих свор, и проблема встала с новой силой. К счастью, идея звероводческого хозяйства была легко реализуема, — нашлись и управляющие из мелких дворян, увлечённых охотой, и умеющие работать со зверьем люди; а сделать клетки и раздобыть корм было совсем несложно. Вскоре мы открыли одно хозяйство в Лобне, где выращивали в основном чернобурую лису, и норковую ферму в Парголово. Результат оказался положительным, и теперь я собирался придать этому делу настоящий размах, благо работать с мехом у нас умели, а сбыт через открывающиеся в Европе магазины «Русского дома» представлялся поистине безграничным. Единственное узкое место здесь было в отсутствии масштабного производства готовых меховых изделий — ведь обычно и шубы, и шапки тут шили на заказ. Но формат торгового центра, разумеется, требовал иного подхода; и вот нам пришлось разрабатывать шаблоны, таблицы размеров, выкройки, модели, и многое, многое другое; Причём, из-за нашего наполеоновского размаха ориентироваться приходилось одновременно на вкусы и европейских, и российских, и азиатских покупателей. Для этого нам пришлось производить нечто вроде «опроса фокус-групп», то есть собирать, например, нескольких обеспеченных азиатов и, показывая им модели и образцы шапок, манто, шуб, узнавать у них, что им нравится, а что — нет, и готовы ли они это купить. Иногда это происходило прямо в Зимнем дворце, перед или после бала. Также, мы изготавливали небольшую партию шуб одной модели и смотрели, как быстро они продадутся и кто именно их покупает.

Так или иначе, сейчас в Тосно строилась огромная фабрика по производству меховых изделий. Там будут установлены мощные вырубные машины с паровым приводом для быстрой раскройки, швейные машины, а на работу будут приниматься и мужчины, и женщины из окрестных сёл.

Не забывал я и про сельское хозяйство. Болотов, успешно руководивший государственными хозяйствами и сельскохозяйственными школами в Тавриде, теперь перебрасывался мною на новое важное направление. Ему шёл 62-й год, но благодаря заботе о здоровье выглядел он крепким, как морёный дуб. Надо сказать, я восхищался им неимоверно. Встретив Андрея Тимофеевича тринадцать лет назад уже в очень зрелом возрасте, я и предположить не мог, что здравомыслие и здоровый скептицизм сочетаются в нём с удивительной гибкостью, приспособляемостью и, главное, интеллектуальной смелостью — готовностью к риску, к эксперименту, способностью признать свою неправоту и всемерным стремлением к достижению конечного результата.

За годы работы под моим общим руководством он прошёл путь от разъездного популяризатора выращивания картофеля до главы агрохолдинга. Теперь же я вручал его управлению гигантскую структуру — огромные зерновые элеваторы в Царицыне кумпанства «Хлебный резерв». Тут в почти идеальных условиях хранятся огромные запасы зерна, используемого для обеспечения продуктовой стабильности — исключения случаев голода. Раньше, при Екатерине, зерновые магазины вводились в каждом губернском городе, но жизнь показала неудачность такой системы. Магазины эти обычно были сырые и не могли обеспечить сохранность зерна; к тому же получалось, что если в губернии неурожай, то эти местные зернохранилища оставались попросту пустыми. Большие, обшитые металлом зерновые склады в Царицыне позволяли надёжно сохранять зерно, а от губернаторов теперь требовалось лишь вовремя сдавать статистическую отчетность по запасам хлеба и динамику цен на рынке: как только стоимость хлеба в каком-либо уезде начинала рост, туда тотчас высылалось «резервное» царицынское зерно.

Бурными темпами развивалось в России выращивание картофеля. Новая мода в Европе создала приличный спрос на получаемый из этого корнеплода крахмал. В южных поместьях Болотова продолжались эксперименты по селекции сахарной свёклы; там же теперь занимаются районированием кукурузы, риса и сои. А ещё в Тавриде нашли очень интересную траву «галега» или, по-простому, козлятник — отличный корм для скота: такой же полезный, как и клевер, но намного более продуктивный. В общем, Болотов показал себя с исключительно положительной стороны, так что я, расщедрившись, решил присвоить ему орден Св. Владимира и титул графа. Андрей Тимофеевич, всегда равнодушный к титулам и наградам, был, тем не менее, растроган.

Но самой большой отдачи я ожидал от другого проекта.

Уже год, как мы занимались невиданным ранее проектом: открытием огромных магазинов розничной торговли компании «Русский дом». Время для этого было самое благоприятное: Россия входила в Европе в моду.

Удивительно, как военная победа может изменить имидж нации. Только вчера нас рассматривали как натуральный «медвежий угол», не блещущий ни научными, ни культурными, ни техническими новинками. Но стоило устроить локальный геноцид британского флота — и вуаля! Россия тут же вошла в моду; парижане начали носить зимнюю одежду «а ля рюсс», во Франкфурте и Антверпене возникли высоченные «русские горки», во множестве городов вводили электрическое освещение и зимние праздники. В общем, на нашу страну теперь смотрели как на дивный сад чудес, откуда-то и дело вырывались в мир разного рода чудесные устройства, вкусные продукты и смертельно опасное оружие.

Это немедленно сказалось на наших торговых делах. Резко вырос спрос на русские товары; и я верил, что компания «Русский Дом», открыв в Европе несколько грандиозных магазинов, сможет показать европейцам совершенно новый уровень услуг.

Развивалось и наше почтово-логистическое предприятие. «Общество Меркурий» захватывало рынок в немецких землях, делая также большие успехи в Австрии и Италии; в планах были Франция, Англия и Иберийский полуостров с выходом на обширные испанские и португальские колонии. Как я планировал, эти два крыла бизнеса постепенно должны были объединяться на почве дистанционной торговли по образцам: например, заказанные по каталогу «Русского дома» галантерея и одежда будут рассылаться по адресатам в быстрых почтовых дилижансах Меркурия и выдаваться в его почтовых отделениях, а при наличии к тому возможности — просто доставляться до порога дома. На нас должна была сработать и новизна товаров, и грандиозный масштаб деятельности, и хитрые схемы налоговой оптимизации: так, в Англии после ратификации соглашения о свободной торговле весь ввоз будет осуществляться беспошлинно, а с немецкими землями, с Голландией, гигантской Австрией и Испанией велись переговоры о том, что «Русский дом» будет работать экстерриториально, не выплачивая никаких таможенных сборов за ввозимые и реализуемые через этот магазин товары.

В общем, погруженный в дела по самые уши, я смело строил наполеоновские планы и питал самые радужные надежды, когда из Пруссии в Петербург дошла весть, что мой тесть, Александр Суворов, умирает в Кенигсберге.

Глава 4

Известие это разом поломало все мои планы. Надо было ехать спасать любимого тестя, или, хотя бы, сделать всё, что в моих силах, дабы помочь ему. Наташа, несмотря на вторую беременность и совершенно ужасные в это время года дороги, порывалась поехать со мною. Насилу удалось убедить ее дождаться весны! И буквально через день по получении страшной вести я, провожаемый заплаканной супругой, прихватив с собою адъютанта Волконского и нескольких врачей Морского госпиталя, уже нёсся из Петербурга по направлению к Луге.

Дорога выдалась тяжёлой. Из-за спешки мы останавливались ночевать на обычных почтовых станциях, как и все прочие путешественники, страдая от холода, тараканов, клопов и переполненных, заледенелых станционных нужников. Но настоящее испытание ждало нас впереди: однажды, где-то на подъезде к Пскову, под вечер мы попали в такой туман, что ямщик сбился с дороги. На дороге вдруг пошли страшные, как их тут называют, «зажоры» — ямы, полные талой водой; в иные из них лошади проваливались по брюхо. Наш ямщик, Василий, к исходу дня был уже совершенно мокрый; иной раз сани целиком уходили под воду, и нам с Волконским, чтобы не нырнуть вместе с ними, приходилось вставать, придерживая друг друга, пока мы с горем пополам не выезжали из зажоры. Вдобавок, постоянно мела пурга, мокрые хлопья слепили глаза, и когда стемнело, дорога стала совсем не видна. Наши сани (я ехал с Волконским), во время очередного снежного заряда сбились с пути, и пошли далее целиною, тщетно надеясь выйти на дорогу вновь.

«Вот она — Россия!» — философски думал я, вглядываясь во тьму, лишь слегка озаряемую тусклым светом небосвода, и с беспокойством ощущая, как постепенно замерзают промокшие насквозь ноги. «Какой бы ты ни был могущественный правитель, но стоит кучеру сбиться с пути, и вот ты уже на краю гибели». В памяти тут же начали вставать истории про путников, таким же образом сошедших с торной дороги и, заблудившись, просто замерзших вместе с ямщиком и лошадьми. Таких рассказов здесь слышал я немало, причём речь шла о непростых людях — богатых купцах или дворянах. А ведь с мокрыми ногами можно запросто схватить воспаление лёгких, которое само по себе очень редко проходит! И ладно я, с путешествующий с целым взводом докторов за спиною; а что делать вот такому вот промокшему насквозь Васе? Везёт он, скажем, плиточный чай по Сибирскому тракту, и попадает в такие «зажоры», а вокруг — ни одного доктора на тысячу вёрст… Стоит ли удивляться, что у нас такая высокая смертность?

— Слышишь, Василий, может, вернёмся по следу, да поищем дорогу? — спросил я кучера.

— Не сумлевайтесь, Ваше Величество, я ж направление знаю! Выйдем на дорогу, непременно! — с напускной самоуверенностью отвечал тот, совершенно меня не успокоив.

Между тем всё сильнее темнело, а лошади, идя по целине, выбивались из сил. Мы с Никитой Григорьевичем были встревожены и уже прикидывали, как будем ночевать прямо в поле, но тут Волконский воскликнул:

— Эй, Василий, постой-ка! Смотри, вон там, вроде бы блеснул огонёк?

Мы встали и принялись яростно вглядываться в ночную тьму. Действительно, в разрывах снежных зарядов где-то вдалеке виднелся тусклый жёлтый свет, как будто кто-то поставил на подоконник свечу.

— Как думаешь, Василий, далеко до него? — спросил я.

— Должно, с полверсты будет! Господский дом, видно!

— Думаешь? — с надеждой спросил я.

— Конечно! Крестьянское оконце мы бы и заметить не смогли бы! — уверенно заявил ямщик.

— Ну, поехали тогда, с Богом! — произнёс я, надеясь на традиционное русское гостеприимство.

Вскоре мы увидели в облаке густого падающего снега очертания большой дворянской усадьбы. Юный Волконский, смущаясь, поднялся по заснеженным каменным ступеням и постучал. Ему не сразу открыли, и моему адъютанту пришлось довольно настойчиво барабанить в дверь. Наконец, блеснул свет в проёме, Никита Григорьевич что-то объяснил открывшей прислуге, и дверь до поры захлопнулась: видимо, слуга пошёл докладывать о случившемся своим господам.

— Никита, давайте не будем пока раскрывать моё инкогнито — попросил я Волконского. — Не стоит способствовать распространению слухов!

— Как же вас представить, Александр Павлович? — удивился тот.

— Ну, скажем, капитан Иванов! — выпалил я первую попавшуюся фамилию

— А имя?

— Ну, Александр Иванович!

— Слушаюсь, Ваше Вел…

— Цыц! Какое Величество⁈

— Слушаюсь, капитан! — на новый манер, без «благородий», ответил Волконский и тут же принялся срывать с мундира свитский аксельбант и вензель, торопливо пряча знаки своей близости ко двору в карман шинели. Мне, к счастью, этого не требовалось — по примеру Иосифа Виссарионовича, любившего полувоенную форму, я ездил в морском мундире безо всяких знаков различия.

Наконец нам отворили, и мы смогли уйти с промозглого холода в тепло человеческого жилья. О, какое же это прекрасное чувство, когда, намерзнувшись на улице во тьме «волчьей ночи», приготовившись мысленно к самому скверному исходу, ты оказываешься вдруг в тепле, рядом с доброжелательными людьми! Нет, кто не бедствовал на русской дороге, тот не ведает счастья избавления!

Хозяином оказался военный, майорского чина, по фамилии Епишев, Григорий Александрович. Встретил он нас по-простому, в шлафроке. Дородная его супруга, Елизавета Тимофеевна, в розовом домашнем капоте*, представившись непрошенным гостям, отправилась тут же хлопотать насчёт ужина и чая; хозяин же первым делом проводил нас в отведённые помещения, дабы мы смогли скинуть, наконец, мокрую одежду и привести себя в порядок.

— Не взыщите, господа, — извиняющимся тоном произнёс майор, со свечой в руке возглавляя наше шествие и оборачиваясь на лестнице, отчего по стенам вокруг заплясали тени — но комната свободная у меня только одна. Вам будет постелено в бельэтаже, а господа медикусы заночуют в людской. Увы и ах, но это всё, чем могу выручить!

— Ничего, нам и то хорошо. Много лучше, чем ночевать на станции! — утешил его Волконский.

— Да уж… Раньше-то у нас другое было. А теперь одно крыло дома и не топим даже, до́рого стало! — пояснил хозяин.

Действительно, на лестнице было очень прохладно. Левая половина дома буквально излучала ледяной холод, и лишь правая была жилой; лестница же, находящаяся посередине, оказалась местом, где в этом доме сталкивается «лёд и пламень».

— Устраивайтесь, и милости прошу пройти вниз, на чашку чаю! — напутствовал нас хозяин и оставил нас одних.

Комната оказалась небольшой, но приличной. Заспанный слуга принёс толстые пуховики; мы переоделись и вышли вниз, в просторную столовую.

Принесли чай в больших лужёных железных чайниках. Надо сказать, что самовары при Екатерине ещё не были в широком употреблении: использовали простые, разного размера чайники, которые кипятили на спиртовых жаровеньках. Подали ароматный чай; я тотчас же узнал «Эрл Грей», введённый мною в обыкновение несколько лет назад.

— Очень вкусный чай нынче продают, вот, попробуйте! — добродушно потчевала нас Елизавета Тимофеевна.

— Да оставь, душа моя; неуж гости из Петербурга его не знают? — урезонивал супругу майор.

— А тебе почём знать, а? Может, и нет!

— Очень вкусный чай, и ароматный! — поспешил я с похвалою, не желая быть свидетелем супружеской размолвки по столь ничтожному поводу. — Не так давно ведь он появился, правда?

— Да, хоть что-то стало лучше! — печально вздохнула хозяйка, подливая нам ещё чаю.

— Да, раньше-то у нас по-другому было! — подтвердил отставной майор. — Богато жили, не чета теперешним временам! Дом этот строили — ведь никому не заплатили ни копейки — всё своими людьми! Дворни много было; обедали сам-тридцать, а за стулом каждого гостя стояло по слуге! Даже театр свой был! В день приезда сына со службы и в день ангела Елизаветы Тимофеевны у нас, за этим вот столом, разыгрывались и увертюры, и целые симфонии старинных опер; и порядочно ведь разыгрывали!

— Что же делали все эти люди, когда не было ни представлений, ни гостей? — удивился я.

— Да уж находили, батюшка, чем их занять; без дела никто не сидел! — уверила меня майорша. — Носки шерстяные вязали, перчатки; бельё штопали — да мало ли по дому дел!

Я мысленно только вздохнул. Крепостные музыканты и артисты большую часть своей жизни у них, как старее бабки, вязали носки, и хозяева — милые, в общем-то люди, — считали это нормальным. Интересно, что ответили бы представители этих профессий в 21-м веке, предложи им кто-то из антрепренеров подобный удел?

Тем временем подали ужин, составлявший смесь «французского с нижегородским», да еще и усугублённую требованиями «Великого поста»: пшённую кашу с черносливом, соте, галантин, гречневую кашу на прованском масле, кулебяку с капустой и грибами. Окончив ужин, прошли в гостиную, где снова подали чай, с вареньем из непонятной ягоды на блюдечке. Пришли две хорошенькие, свежие девушки в муслиновых платьях, хозяйские дочери — одна лет 16-ти, другая помладше. Старшая поначалу стреляла глазками в мою сторону, но затем, видимо, заприметив венчальное кольцо, переключилась на Волконского.

— А сын ваш где служит? — поддерживая беседу, спросил я хозяев.

— Поручиком в Углицком полку! Стоят теперь где-то в Восточной Пруссии — с гордостью сообщил хозяин.

— Участвовал в деле? — спросил я, припоминая, что часть эта побывала в самом пекле боёв.

— Да, и при Ружанах, и затем, под Лёбусом. Писал нам, что очень жаркое было дело!

— Мы едем как раз в те места. Ежели желаете, можете с нами что-нибудь ему передать! — сообразил предложить им Волконский.

— Ой, слава Богу! Очень обяжете! — всплеснула руками хозяйка и бросилась собирать посылку.

Утром, добротно позавтракав, мы стали собираться в путь. Пока запрягали наших лошадей, я решил прогуляться до деревни, видневшейся неподалёку. Узкой, петлявшей среди сугробов снежной тропинкой я прошёл через запушенный, испещрённый заячьими следами господский сад, войдя в заснеженное, сонное селение. Покосившиеся избы, казалось, утопали в сугробах; из-под тёмных, крытых дранкою крыш лениво вытекал сизый печной дым. У здорового дровяного сарая невысокий чернявый мужичок с красным, картошкою носом, готовил дровни, собираясь куда-то ехать.

— Эй, почтенный! Как ваше селение зовётся? — подходя поближе, окликнул его я.

Тот неторопливо заткнул за широкий кушак топор и, осмотрев меня с головы до ног, степенно произнёс:

— Здравствуй, господин хороший! Селенье называется наше «Углы», а почему так — никто уже и не помнит. Вроде бы, поселили тут когда-то пленных литвинов, выделили им, значит, угол — вот и зовёмся теперь мы «Углами»!

— Понятно. Хорошо ли живёте-то?

— Да где наш брат хорошо живёт? Везде трудно. Но ладно, хоть барщины теперь нет — оброк платишь, да и всё. Оченно это нам нравится! — охотно ответил мужик. — Вообще, посвободнее как-то стало. Мужики у нас многие в СантПитерхсбурх теперя ездют, на заводы, на стройки… Кто-то на постройку дорог вербуется — за неделю заработаешь на оброк себе, и дальше — гуляй, как хочешь! Один в Питере Билжу строит — такие чудеса плетёт — просто страсть! Баит, паровые махины им и тяжесть всякую понимают, и землю роют, и по воде плавают… У нас мужики, конечно, не верят. Но деньгу он из Питера добрую привозит, тут нечего сказать!

— Понятно. Ну, Бог в помощь!

— И вам, барин, не хворать! — откликнулся мужик и отвернулся, возвращаясь к своим дровням.

«Ну, ладно, хоть кому-то полегче стало» — подумал я, возвращаясь обратно, где меня уже ждали готовые тронутся в путь спутники.

* * *

Оставив семейство Епишевых в их Углах, поутру мы тронулись в путь. Погода снова изменилась, подморозило, и проклятые дорожные лужи замёрзли. К концу дня покинув Псковскую губернию, мы оказались в Лифляндии. До того я ни разу не был в Прибалтике и ожидал, что картина вокруг сразу же сильно изменится, а вместо тёмных, часто покосившихся изб я увижу по сторонам приличные каменные фольварки. Но увы, лифляндские мужики оказались, не сильно богаче псковских, и тёмные, крытые соломою срубы заменились на точно такие же, невзрачные и покосившиеся, только крытые камышом.

Проехав Ригу и Шавли, мы оказались в Тильзите, где нас встретили российский генерал-губернатор Восточной Пруссии Михаил Богданович Барклай-де-Толли, и два эскадрона нижегородских драгун. Дальше до Кенигсберга мы ехали с конвоем: местные немцы, конечно, вели себя смирно, но шанс попасть в пути на шайку дезертиров никак нельзя было исключить. Двигаясь почти что берегом моря, мы ощущали его тепло и сырость: проклятые «зажоры» так надоели нам, что я пересел в седло и последние сто вёрст до Кенигсберга проделал верхом, благодаря Господа за предоставленный в моё безраздельное пользование крепкий молодой организм. Это решение чуть не сыграло со мной злую шутку: мне дали буланого, прекрасной стати, жеребца, что всем был хорош, кроме одной мелочи: у него не было на подковах шипов; и вот, оказавшись на заледенелом косогоре, мы вместе с конём грохнулись в кювет. К счастью, дело обошлось одним ушибом бедра; а ведь в пути бывает по-разному!

Прямо скажу, к исходу этого двухтысячевёрстного пути я был страшно измотан. Но всё однажды заканчивается; и вот, хмурым мартовским утром мы, наконец-то, въехали в Кенигсберг.

* * *

Суворов медленно умирал в доме генерала Михаила Богдановича Барклай-де-Толли. Тяжёлый марш к полю боя возле Лебуса, когда Александр Васильевич, не жалея себя, в одной каразейной курточке метался вдоль колонн, подгоняя свои усталые полки на битву с герцогом Брауншвейгским, оказался роковым — на второй день от победы Суворов свалился с тяжелейшей болезнью.

Прибыв, наконец, в Кенигсберг, я первым делом бросился к нему и застал Александра Васильевича в постели. Он был очень слаб, то и дело впадал в обмороки, на что местные доктора тёрли ему виски спиртом и давали нюхательные соли. Пришедши в память, он взглянул на меня; о в гениальных глазах его уже не блестел прежний огонь, а тело казалось ссохшимся и съёженным. Кроме сильного кашля, у него началась какая-то кожная болезнь, по телу пошли сыпь, пузыри и нарывы, что для чистоплотного и тщательно следившего за собой Суворова было подлинной мукой. Он долго вглядывался в меня, будто стараясь узнать; потом произнёс:

— А! Это ты, Саша! Здравствуй! — и замолчал. Минуту спустя он опять взглянул на меня и меланхолично вымолвил:

— Горе мне! Чистейшее мое многих смертных тело во гноище лежит! Горе, Саша…

— Александр Васильевич, ну что же вы, батенька, так себя распустили? Но вы мне скажите, — ужели вы твёрдо решились помирать? Ведь столько интересного ещё впереди — и войны, и внуки, и новые, невероятные события! Наташа вновь беременна — вы слышали? Нет? Ну вот! Мы с Наташей уж хотели вам вторым внуком поклониться, порадовать, а вы вот так вот…

В мутных глазах полководца блеснула искорка интереса.

— Второй ребёночек будет? Вот как славно-то… Я-то, видишь, манкировал святым долгом плодиться и…

Тут он закашлялся; доктор поднёс ему какую-то пилюлю, подхватил под его сухопарое тело плечи, будто это могло хоть как-то помочь. Наконец, приступ прошёл, и Суворов, тяжело дыша, продолжил:

— И когда ожидаете пополнения?

— Летом; говорят, в июне. Будет тепло, и всё будет цвести… Прекрасное время, чтобы отметить рождение второго внука, ну или внучки!

Суворов мечтательно улыбнулся, а его глаза вновь наполнились знакомой мне глубокой синевой.

— Оставайтеся с нами! Впереди еще столько прекрасных дней! Многое уже вами сделано; но сколь многое предстоит сделать!

Суворов как будто даже обиделся.

— Ну что ты заладил, будто я по своей воле туда собрался? Тяжело мне. Но внука али внучку хотел бы увидеть, да… Хотел бы! Да только что поделать, зять мой незабвенный? Все там будем; верно, пришёл теперь и мой срок!

Затем, вновь помолчав, бросил взгляд на образа в углу комнаты и продолжил:

— Знаешь; волнуюсь, боюсь я пред встречею с Ним! В жизни довелось мне проливать целые потоки крови: и содрогаюсь я теперь от одного о том поминания! А между тем, Саша, я ведь ближнего своего люблю! Что Он скажет мне на это?

Затем, отвернув голову к стене, покойным голосом продолжил:

— И ты, дорогой мой, подумай о собственной будущности. Ты в этой войне победил, молодец… Только не стоило бы тебе к этакому привыкать! Береги кровь сограждан; не проливай ея ради одной лишь славы…. Не стоит оно того! Да и чужая-то кровь, тоже, знаешь, не вода…

И мечтательный взгляд его закатился в забытьи.

Я, наконец вышел вон, и тут же набросился на толпившихся у двери докторов.

— Что с ним? Почему не проводите радикального лечения?

Помявшись, один из них доложил:

— Графа изнуряет весьма высокая температура, бывает забытьё, бред. На старых ранах полученных ещё при прежних делах, открылись теперь язвы. Имеются подозрения на заражение крови…

— Какое ещё заражение? О чём вы?

— Ваше величество, на ноге генерал-фельдмаршала открылись язвы, и происходят газообразные выделения, содержащие сильнейшие миазмы!

Такие новости мне крайне не понравились.

— Давайте-ка посмотрим! Господа, прошу вас взяться за дело! — последние слова я обратил к медикам, приехавшим с нами из Петербурга.

Пока Суворова приводили в чувство, доктора осмотрели его ногу. Стопа правой ноги действительно выглядела скверно — раздутая, покрытая чёрными пятнами, она источала какое-то очень нехорошее зловоние.

— Что думаете, господа? Гангрена? — с тревогой спросил я врачей.

— Судя по всем признакам, да, причём быстротекущая! — произнёс один из учеников доктора Самойловича.

Так-так-так… Похоже, у тестя началась газовая гангрена стопы. Это та самая нога, в которую по вине денщика он засадил иглу и с тех пор хромал на правую ногу. Через столько лет (а иглу эту он получил ещё под Измаилом), неумолимая смерть берёт своё!

— Но есть же ещё надежда? Вы умеете выполнять общий наркоз?

— Да, среди нас есть анестезиолог, но…

— Так делайте ампутацию! Немедленно! Дело не ждёт — гангрена такого типа развивается стремительно!

Тотчас же началась суета: выбрали светлую комнату для операции, готовили операционный стол, в дом вносили громоздкое анестезионное оборудование.

— Что это? — подозрительно спросил очнувшийся Суворов, с сомнением глядя на здоровенные цилиндрические меха для масочного наддува.

— Это устройство для уменьшения боли. Вам надо будет заснуть, и операцию выполнят во сне — объяснил я.

— Пустое! — покачал головой Александр Васильевич. — Много чести! Прикажи налить водки, да и вся недолга!

— Водки тоже можно, но наркоз всё равно надобно применить. Уж очень вы сейчас слабы, Александр Васильевич! — не послушал его я.

— Ну, Саша, ты по службе старший; вынужден подчиниться! — тут же присмирел генерал- фельдмаршал.

Возник вопрос, кто именно будет резать. Приехавшие со мною доктора собрались вокруг постели, не смея взять на себя ответственность за такое сложное и важное дело. Несмотря на молодость, это были лучшие умы и руки нашего медицинского ведомства, обученные самым последним методикам, в том числе — применению эфира. Но груз ответственности безжалостно давил на них — как взяться за такое дело в присутствии самого императора?

Суворов, взглянув на них, быстро развеял все сомнения.

— Вот ты! Подойди ко мне! — приказал он, глазами указав на молодого хирурга, белокурого, с нежно-розовой, как у девушки, кожей. — Как тебя зовут?

— Алексей Прокофьевич Крашенинников! — зарделся юноша.

— У тебя доброе лицо. Ты и будешь меня резать! — приказал Александр Васильевич и вновь впал в забытьё.

* * *

Через два часа Суворову сделали ампутацию: правую ногу отняли по колено. Подготовка к операции происходила под моим присмотром: весь инструмент тщательно прокипятили, Суворову сделали эфирный наркоз, несмотря на то, что сам он просил только водки. Я особо волновался за наркоз: применение эфира довольно сложное дело. Аппарат для наркоза состоял из резиновой маски, трубкой соединённой с мехами; в них подаётся воздух с парами эфира, испаряющимися со специального широкого блюдца. ме

Александр Васильевич с трудом перенёс операцию. Несколько дней он был между жизнью и смертью. Во время ухудшения состояния Суворов метался в лихорадке, повторяя в бреду: «Измаил! Сражение! Вперёд!»

Порой болезнь на шаг отступала — и Суворова поднимали с постели, усаживали в кресло, которое на колёсах бережно катали по комнате. Через несколько дней он даже возобновлял занятия турецким языком, тренируя память, и беседовал с присутствовавшими при нём офицерами о политике.

Лишь к маю ему удалось более-менее оклематься. Весною беременная Наташа приехала к нему и не отходила от постели; так что второй мой сын, Михаил, родился в Кенигсберге.

* капот — не приталенное домашнее платье.

Глава 5

Джордж Броммел, изобретатель дендизма и самый первый денди в мире, известный также как «Счастливчик» Броммел, юный красавчик, хлыщ и наглец, проснулся как обычно, после обеда, с совершенно чугунной головой. Всё тело бедняги ломило, как после жестокого избиения, а во рту его будто переночевал 10-й Собственный Принца Уэльского драгунский полк в полном составе. Настоящий ад для тонко организованной личности, к числу коих этот юный джентльмен без колебаний себя причислял!

— Ооооо! — страдальчески протянул Броммел, закидывая затёкшую за ночь руку на левую сторону своей постели, и, никого там не нащупав, немного успокоился. По крайней мере, он не обязан был следить за соблюдением благопристойности перед дамой, а значит, мог вести себя соответственно сложившимся плачевным обстоятельствам.

— Ооооо! Проклятый кальвадос! Лягушатники придумали его нам на погибель… Или бренди всему виной? — горестно стонал он, нащупывая шнурок звонка. Найдя его, наконец, среди беспорядочно взбитых подушек, он изо всех сил дважды дёрнул его, но чёртов слуга не спешил появляться.

— Чарли, где ты там! Я умираю! Ты останешься без жалования за два месяца, бездельник! — продолжала сетовать жертва Бахуса, вновь и вновь дёргая за шнурок звонка; но лишь через несколько минут раздались шаги и, к несказанному облегчению Броммела, в его спальню наконец-то вошёл Чарли Кингстон — лакей, мажордом, метрдотель и прислуга за всё.

— Сударь, я иногда думаю, что карточная игра у Паркера — это такой принятый у некоторых юных джентльменов своеобразный способ нализаться вхлам! — неодобрительно проворчал он, протягивая Броммелу чашку горячего грога.

Бо отхлебнул немного адского пойла и, скривившись, с отвращением вернул стакан слуге.

— Чарли, сколько раз тебе говорить — не надо подавать мне эту матросскую дрянь! Если ты искренен в намерении помочь своему хозяину в его бедственном состоянии — принеси бутылку холодного портера, а лучше того — Perrier-Jouët!

— Если бы он у нас хоть где-нибудь был, этот самый Перье, всенепременно принёс бы его вам, сэр! Однако, во всём доме есть лишь полбутылки рома, да и то — моего личного рома, сэр! Так что на вашем месте я не стал бы воротить нос!

Вздохнув, юноша сделал ещё пару глотков, и, как ни странно, почувствовал себя лучше.

— Ладно, Чарли. Твоя верность впечатляет! Когда принц Уэльский сделает меня премьер-министром, ты непременно станешь камердинером Кенсингтонского дворца, а может быть, — как знать — даже получишь рыцарский титул! А сейчас ступай, и распорядись насчёт завтрака. Ничто так не прочищает мозги, как добрый английский бекон!

— Не помочь ли вам одеться, сэр⁈ — участливо спросил слуга, забирая остатки грога.

— Ну что ты! Ты же знаешь, я всегда одеваюсь сам!

— В таком-то состоянии? Ну, дело ваше, сударь! — голосом, в котором сквозила глубочайшее чувство покорности Фортуне, произнёс слуга и пошкандыбал на кухню — распорядиться о завтраке и без помех допить остатки своего ядрёного зелья.

Оставшись один, Бо Броммел занялся своим туалетом, и, несмотря на обстоятельства, вполне в этом преуспел. Одежда, придуманная им самостоятельно, составляла предмет искренней гордости Броммела. Её утончённо-простой стиль настолько отличался от всего, созданного франтами былых времён — с париками, фестонами, драгоценными пуговицами и пряжками, обилием кружев и золотого шитья — что для его описания понадобилось изобрести новое слово. Дендизм.

Этот юный щёголь чувствовал красоту так, как это дано лишь истинным художникам. Своё восхождение на модный Олимп юный Браммел начал ещё в Итоне, где придуманный им способ завязывания галстука с добавлением к нему золотого зажима произвёл настоящий фурор. Там же, в престижной закрытой школе, судьба свела его с принцем Уэльским — будущим королём Георгом IV. И наследник престола был совершенно очарован! Он тоже был большим поклонником красоты, причём восхищался как красивыми женщинами, так и элегантными мужчинами. Браммел был прекрасно сложён и при этом отличался живостью ума, безупречностью манер и искромётностью юмора, а ещё, — исключительной тонкостью вкуса к одежде.

И вскоре принц и мистер Браммел стали неразлучными друзьями. По предложению своего высокопоставленного приятеля Джордж покинул Оксфорд и стал корнетом в 10-м драгунском полку, шефом которого был принц Уэльский. Служба в этой элитной воинской части, где рядом с ним находились сыновья герцогов, давала ему, внуку лакея, всё то о чём он так мечтал — знакомства, связи, и доступ в самые лучшие круги лондонского общества.

Разумеется, с такими знакомствами армейская карьера Браммела протекала с головокружительной быстротой; однако, пройдя за 3 года путь от корнета до капитана, Джордж тотчас же оставил службу, лишь только прошёл слух, что полк собираются перевести в Манчестер. И, поселившись наконец-то здесь — в доме на Честерфилд-стрит, он увлёкся экспериментами с фасонами и тканями, результаты которых стали далёкими предвестниками многомиллиардной индустрии мужской моды.

Утренний туалет Броммела был прост и элегантен. Натянув лосины оленей кожи, мягкие сапоги с отворотами, а также непременный синий фрак и тёмно-жёлтый жилет, и, затратив на это каких-то десять минут (смехотворно мало по меркам 18 века), Бо, перепрыгивая через ступеньки, спустился вниз, в столовую.

Здесь на серебряном блюде (элегантность… элегантность во всём!) его уже ожидал традиционный английский завтрак: поджаренные колбаски, бекон, яичница и тосты. И случилось маленькое чудо: простая, но добрая пища, прекрасно приготовленная руками верного Кингстона, в сочетании с глотком дешёвого матросского пойла вернул юного господина к жизни, заставив симптомы похмелья отступить.

— Ах, Чарли, вы спасли меня! — благодушно сообщил Бо, откидываясь на спинку изящного «виндзорского» стула. — Лишь об одном я сейчас сожалею — что плачу вам недостаточно для того, чтобы вы перешли на приличные напитки! Право, вы так часто меня выручаете, что мне стоило бы обратить на это внимание!

— Сударь, нет ничего проще! Только скажите одну фразу: «Кингстон, с этого дня товё содержание удваивается», и ваши угрызения совести тут же канут в Лету, ну а я непременно запасусь для вас бутылочкой этого самого «Перье»! — тут же произнёс слуга голосом, в котором сарказм перемежался с надеждой.

— Увы, мой друг — виновато улыбнулся господин, — но столь простое решение сегодня мне не по карману. Вот когда меня назначат премьер-министром…

— Так может быть, до этого светлого дня, для начала, немного сократить расходы? Ведь вам совершено не обязательно снимать дом в таком дорогом районе? — с нехарактерной для английских слуг фамильярностью спросил Кингстон. — Эта самая Честерфилд-стрит — самая дорогостоящая улица для найма! Вместилище пороков, рай для развратников, любострастников, всякого рода пустомель и шелкопёров!

— Ну вот видишь, Чарли, как ты здорово объяснил сейчас, почему я проживаю именно на Честерфилд-стрит! — добродушно рассмеялся Бо.

Вдруг в глубине прихожей раздался явственный звон колокольчика, прервавший традиционную утреннюю пикировку господина и слуги.

— Вы ждёте визитёров, сэр? — чуть приподняв с сомнением бровь, вежливо осведомился Кингстон, однако, взглянув на Броммела, тотчас же понял, что для его хозяина всё происходящее — такая же неожиданность, как и для него самого.

— Как ты можешь подумать такое обо мне? — возмущённо воскликнул Джордж. — Все мои знакомые — приличные люди, и знают, когда следует наносить визиты… Должно быть, это один из тех праздношатающихся гуляк, что повадились наблюдать за моим утренним туалетом.* Знаешь что — гони-ка его в шею; передай, что Бо Броммел уже на ногах и полностью одет!

Слуга с поклоном удалился, а Джордж с раздражением сам налил себе чай. Ему очень нравилась новая русская марка «Эрл Грей» с капелькой бергамотового масла, хотя то обстоятельство, что пить его следовало без молока, до сих пор повергало Бо в лёгкий ступор.

«Странные люди эти русские» — невольно подумал он. — Владеют половиной земной суши, но упорно лезут в океан; пасут на этой своей земле миллионы коров, но чай пьют почему-то с лимоном. Как будто в этой России растут лимоны!'.

Его размышления прервали мягкие шаги слуги.

— К вам дама, сэр! — значительным голосом сообщил он. — Изволите просить?

В голове Бо тут же защёлкал невидимый счётчик.

'Это Молли? Ааа, чёрт, когда у нас было дело…. Недели три тому? Ооооо, God damn, неужели стрела попала в цель? И почему я тогда не догадался доставить свою посылку с чёрного хода?

— Это не мисс Уинфилд? — наконец спросил он у Чарльза.

От слуги не укрылось волнение хозяина.

— Это совершенно незнакомая дама, сэр! — умело скрывая усмешку, произнёс он. — И, кажется, иностранка.

Бо уже совершенно не понимал, что происходит.

— Странный выбор времени для визита, не находишь, Чарли? Я бы понял, будь это вечернее время, но сейчас… Впрочем, проси! — решив, наконец, не терзаться догадками и сомнениями, произнёс он.

Слуга удалился, и буквально тотчас же на лестнице агрессивно зашуршало дорогое парчовое платье. Вошедшая молодая дама с пышными пепельными волосами решительно и определённо была Бо незнакома. Да и лицо у нее было какое-то… неанглийское, что ли. Однако языком она владела просто великолепно, что незамедлительно и продемонстрировала.

— Вы — Джордж Браммел? — полуутвердительно, полувопрошающе произнесла она, рассеянно и бегло осматривая помещение.

— Да, сударыня, это я, — вежливо, но, впрочем, без особого пиетета отвечал Браммел, даже не встав из-за стола. По каким-то своим причинам (вероятнее всего, по деталям костюма своей посетительницы), он определил свою раннюю визитёршу как «даму полусвета» и вёл себя поэтому с непривычной развязностью. — на самом деле, сударыня, я не знаток женского костюма. Однако, мог бы оценить некоторые предметы вашего туалета… если вы понимаете, что я имею в виду!

Серые глаза дамы в упор уставились на него.

— К несчастью, да, понимаю. Но решительно возражаю! По имеющимся у меня данным, вы совершенно ничего не понимаете в женском костюме! Нет, речь совсем о другом.

— Ну что же, присаживайтесь, пожалуйста… Чарли, дай даме стул… Итак, чем обязан?

Дама слегка приподняла брови, будто бы делая собеседнику скидку на его ребячливость и молодость.

— Вы — прекрасный «стилист», — как по написанному, затараторила дама, — специалист в сфере мужской моды. Я — Ольга Жеребцофф, посол Российской Империи и представитель компании «Русский дом»…

— Что, простите? «Посол»?

Казалось, Бо Броммеля от изумления сейчас хватит удар.

— Компания «Русский дом»? Вы посол России, и одновременно — торговый представитель?

Мадам Жеребцофф с честью выдержала этот полный недоверия вопрос.

— Именно. Император Александр отличается невероятной широтой взглядов! Так вот, компания «Русский дом», которую я здесь представляю, имеет намерение получать у вас профессиональные консультации, за, скажем, небольшую сумму в 2000 фунтов в год…

На этой фразе Бо Броммел оторопел окончательно. Всё его унаследованное от отца состояние не превышало 30 тысяч фунтов, и, несмотря на скромные расходы, разлеталось со скоростью ураганного ветра. Бо уже сократил выезд до двух лошадей, сильно урезал штат прислуги и накладные расходы. Но всё равно его страсть к хорошей одежде не позволяла свести концы с концами.

— О, ваша компания рвётся к успеху! — наконец ответил он, криво улыбаясь и стараясь ничем не выдать охватившего его волнения.

— Несомненно! А ещё вы имеете вес в глазах принца Уэльского. Это, несомненно, дорогого стоит! Было бы славно, если бы мы объединили усилия: мы предоставляем вам самые лучшие ткани, а вы предлагаете их вниманию Его Высочества… и всего лондонского света, разумеется. Вместе мы изменим эту страну, да и весь мир, наверное, тоже! Что вы об этом думаете?

На самом деле Джордж «Бо» Броммел думал, что это прекрасная, чёрт побери, идея; но он ведь родился в стране торгашей и никак не мог согласится с ней сразу!

— Полагаю, милая леди, что вы явно недооцениваете мои способности, и, в особенности, мою ценность как вашего представителя в высших кругах Лондона! О нет, леди, двумя тысячами фунтов тут явно не обойдётся! — хвастливо произнес он, развязно закидывая ногу за ногу.

— Ну, нет! — сразу же остудила его пыл мадам Жеребцова. — Чтобы получить большее, вам придётся обеспечить большую отдачу. Например, если вы обеспечите нам прямые контракты в качестве поставщика двора его высочества Принца Уэльского, то можете рассчитывать на известный процент…

— Дорогуша, ну, это в корне меняет дело! — и Броммел, чьё сердце уж было рухнуло куда-то к пяткам, когда он заслышал «ну нет», тут же расплылся в сладчайшей улыбке. — Поверьте мне: я обеспечу вам наивыгоднейшие контракты с принцем! Вот увидите — я просто вью из этого толстяка верёвки!

— Отлично! — холодно отвечала прекрасная леди, — Ещё вот что: вы, конечно, этого не знаете, но интересы нашей компании не ограничиваются только лишь тканями. Отнюдь, мы продаём решительно всё, — предметы интерьера, гардины и портьеры, готовую одежду и обувь, галантерею, мебель, экипажи, книги, ковры, посуду, отделочные материалы, и многое, многое другое. И всё это, как Данте в аду, нуждается в своём Вергилии, если вы понимаете, что я имею в виду.

— То есть вы предлагаете мне…

— Да. Рекламировать всё это!

— Но я не смогу продвигать товары, которые мне не нравятся!

— Так займёмся же этим! Вы прекрасный стилист — давайте создавать красивые вещи! Ну а что-то… Что-то вам придётся полюбить самому и влюбить в это весь Лондон!

— Прекрасно, сударыня! — с жаром воскликнул молодой человек. — Я вижу гигантские перспективы в наших взаимоотношениях!

— Прекрасно! И ещё вот что: этот ваш толстый друг — принц Уэльский…. Я бы хотела быть представленной ему! И более того, я бы хотела знать, что может ему понравиться в женщине. Если вы конечно понимаете о чём я!

Несколько мгновений Бо Броммел просто тупо смотрел на эту мадам. Ну надо же, какова наглость! Да она, оказывается, метит очень высоко! Но две тысячи фунтов ежегодного жалования не позволяли ему иного ответа, кроме учтивого:

— Я непременно проинформирую вас обо всех деталях вкусовых предпочтений принца, мадам!

— Ну вот и славно! Завтра вас посетит мистер Уткин, с которым вы обсудите детали нашей дальнейшей работы. А я жду от вас записочку с сообщением о приглашении меня на приём с участием принца. Можете прислать прямо в русское посольство. Адью, месте Броммел!

И, покровительственно похлопав юношу по плечу веером, дама с царственным видом покинула его жилище.

* * *

Первым делом Бо, разумеется, навёл о своей таинственной посетительнице справки. Впрочем, «навёл» — это не совсем точное определение: стоило ему выбраться в свет, как его буквально засыпали сведениями об Ольге А. Жеребцовой, «которую русский царь, вы представляете, прислал теперь своим представителем, как будто женщина способна представлять что-то большее, чем крой изящного лифа»«. Никто не мог понять этого жеста правителя далёкой северной страны — то ли он насмехался таким образом над Сент-Джеймсским дворцом, то ли это было очередное проявление его непомерного либерализма. Но так или иначе, дама оказалась самым настоящим послом, и прежний посланник — элегантный Симон Воронцофф, считавшийся лондонским светом 'почти англичанином», уже передал ей свой кабинет и все документы.

Так что 2 тысячи фунтов в год оказались вполне себе реальны и достижимы!

Осознав это, Бо пунктуально встретился с названным госпожой «мистером Уткиным» и, вникнув в суть бизнеса Русского дома и свой роли в нём, через некоторых которое время развернул бурную деятельность.

Его задачей была разработка фасонов и моделей (тут Броммела не надо было обучать — он буквально жил этим), а также устройство пиар-компаний по продвижению нужных товаров.

И начал он с самого простого: личной презентации. К нему и ранее набивались друзья и знакомые просто на «посмотреть» как он утром облачается в свой костюм; теперь же он сделал и этого настоящее шоу. Утренний ритуал превращения обычного мужчины в эталон вкуса занимал 2 часа и становился светским событием типа театральных представлений, собирая в будуаре Броммела восхищённых зрителей и поклонников. Юноша считал, что хороший вкус и элегантность начинается с чистого тела, и проповедовал ежедневное мытьё в ванной, что по тем временам считалось весьма эксцентричным поведением.

Тогда ванны были далеко не у всех, и принимать их совсем не считалось нормой. В XVIII веке бытовало представление, что очищение тела происходит не благодаря мытью, а за счёт выделения пота; так что популярность в те времена плотных шерстяных тканей объяснялось во многом их способностью обеспечивать непрерывные потоотделение, а значит, они гарантировали их носителю отменное здоровье!

Ещё одним забавным поверьям было то, что холодная вода якобы полезнее горячий: считалось, что горячая вода вызывает шок у организма, открывая дорогу всяческим болезням. Однако же, в отличие от множества других джентльменов Броммел чистил зубы, брился и мылся ежедневно.

Частота была одним из слагаемых его кодекса мужской моды. Красавчик Броммел менял свои сорочки трижды в день, а грязное бельё отправлял на стирку за город, где солнце придавало ему белизну, а свежий воздух — неповторимый аромат. И оно Активнейшим образом стал пропагандировать ванны, сантехнику, душистое мыло и различные товары для гигиены, продававшиеся русской компанией.

Безупречные наряды первого денди Лондона стали результатом продуманного до мелочей и до блеска отшлифованного стиля, но при этом были относительно недороги, смотрелись просто и совершенно непринуждённо. Его утренний туалет составляли невысокие ботфорты либо сапоги с отворотами, узкие брюки со штрипками либо лосины из оленьей кожи, а также — непременный синий фрак и тёмно-жёлтый жилет. Вечерний туалет был чуть сложнее: он надевал тот же фрак, белый жилет, чёрные узкие брюки, шёлковые чулки в полоску и складной цилиндр. А главный атрибутом этого модника являлся накрахмаленный льняной галстук обязательно белого цвета.

Галстуки того времени по конструкции были довольно просты и представляли собою впечатляющих размеров льняное полотнище в один фут на пять футов, которое оборачивалось вокруг шеи несколько раз и завязывалось узлом. Дело это было совсем непростым: при небрежном повязывании эта штука выглядела ничуть не лучше обыкновенной тряпки. Браммел решил эту проблему с помощью небольшого количества крахмала; кроме того, при одевании, чтобы добиться безупречной небрежных складок он откидывал голову назад, затем обматывал галстук вокруг шеи и опускал подбородок очень медленно, пока накрахмаленный лён не складывался в идеальную гармошку. Ну если хоть одна складка оказывалась далека от совершенства — галстук летел на пол, а из внушительной стопки доставался другой. И хотя Браммел никогда не делал секрета из своей методики завязывания галстука, никому пока не удавалось повторить его достижение.

Искусство кройки и шитья было для него величайшим из искусств. Броммел был настолько щепетилен в вопросах покроя своих перчаток, что поручал пошив больших пальцев одному мастеру, а всего остального — другому. С его помощью специалисты компании Русский дом разработали такие модели и способы изготовления перчаток, что при массовом фабричном производстве они смотрелись как сделанные на заказ. Работая с лучшими лондонскими портными, Боизобрёл и ввёл в обиход комплекс более удобной и практичной мужской одежды изящных элегантных линий и спокойных оттенков, идеально скроенных и сшитых из лучших материалов. По сути он стал создателем современного делового мужского костюма.

Вскоре компания Русский дом выпустила серию галстуков новой формы из атласной ткани, и Бо Браммел благополучно перешёл на них. Надо отдать ему должное, как пиарщику: это был талантливейший человек, непревзойдённый в вопросах продвижения модных идей. Ему удалось создать вокруг этих мужских аксессуаров целую истерию: вскоре в Лондоне возник натуральный культ новых галстуков, некоторые из которых продавались по 50, 80, а то и по 100 фунтов за штуку. Зачем Бо переключился на пиар изящнейших носовых платков самый совершенной формы, с тончайшей вышивкой и хорошенькой бахромой по краям. Тёмно-синие фраки уступили место чёрным, потом — фракам цвета винной бутылки, затем тёмно-красным и, наконец, сиреневым; стоит ли спрашивать, кто каждый раз выступал застрельщиком нового стиля?

Обязательном спутником «Красавчика» была табакерка их у него была целая коллекция в настоящих модников бы имелись табакерок и на все случаи жизни и ко всем нарядам, а у некоторых и вовсе по одной на каждый день в году. Даже в этом у Броммела был свой стиль — он всегда носил табакерку в руке, чтобы она не оттягивала карман фрака и не сказала таким образом его безупречных линий. Крышку свою табакерки он всегда открывал одним большим пальцем левой руки, в чём ему подражал сам принц Георг. Надо ли говорить, что одним из крупнейших поставщиков таких табакерок самого разного вида — малахитовых, украшенных ростовской финифтью, пластинками моржового клыка или ценным тропическим деревом — стала фабрика петербургского придворного ювелира Араужио?

Уже вскоре Бо Броммел, ставший настоящим идолом мужской моды, совершенно завладел мыслями принца. Он превратился в строгого ментора наследника престола, его образец для подражания и проводник в мире моды и хорошего вкуса, на равных держась со столь высокопоставленной особой.

И разумеется, он сообщил Жеребцовой о предпочтениях принца решительно всё, что только знал…

* — Джордж Броммел устраивал из процедуры своего утреннего одевания представления для публики, пропагандируя изобретённые им предметы туалета.

Глава 6

— Гретхен! Эй, Гретхен! Да ты отзовёшься уже, старая карга?

— Чего тебе? — раздался на кухне сварливый голос старой кухарки.

— Хозяин приказал прислать ему бутылку портера! Давай, я отнесу!

— Чего?

От изумления Гретхен, долговязая фрау с тяжеловесным, типично немецким лицом и совершенно необъятным задом, распрямила сутулую спину, и, опершись на ухват, уставилась на вломившегося на её кухню слугу.

— Мартин, да ты в уме ли? С какой это стати профессор будет приказывать присылать ему эту заморскую дрянь, да ещё и так рано утром? Я чаю, врёшь ты мне⁈

Мартин Лампе, пожилой слуга, с кустистыми пышными бровями соломенного цвета и того же цвета растрепанной шевелюрой аж затрясся и покраснел с досады.

— Да как так? да чтобы я… да ни в жизнь!

— Конечно-конечно! А шнапс из рюмки, что не допил профессор третьего дня — её что же, мухи выдули⁈

Такие перепалки, увы, происходили у них регулярно. Слуги жили в доме профессора уже много лет, и каждый прекрасно знал, что и как надо сказать другому, чтобы достичь своей цели. Лампе настаивал, старая Гретхен возражала; но после нескольких минут препирательство чувство долга взяло своё, и кухарка, достав из-под необъятных юбок небольшой, с хитрыми выступами на бородке ключ, открыла огромный дубовый сервант, достала оттуда последнюю бутылку портера и, обтерев её от звездчатой мелкой пыли передником, тяжело переваливаясь, направилась к лестнице.

— Ну зачем тебе самой-то трудиться, Гретхен! — недоумённо пробурчал Мартин, с неудовольствием наблюдая за её намерениями. — Я бы сам отнёс!

— Нет уж. Старую ворону тебе не поймать, Мартин! Я вот сейчас поднимусь и спрошу профессора, правда ли он просит портера в семь утра; и ежели он ответит, что нет — придётся тебе кое-что мне объяснить!

— Ну, как желаешь! — с достоинством и обидой произнёс Лампе, демонстративно скрестив руки на груди.

Охая и вздыхая на каждом шаге, кухарка исчезла на лестнице. Проводив её взглядом, Мартин сказочно преобразился; став вдруг из совершенно статичной фигуры бойким и стремительным, как шварцвальдские «лесные братья», он бросился к серванту, мигом вытащил из кармана дубликат хитрого ключа, отомкнул потемневшие от времени дверки и, энергично выдернув издавшую звонкое «помм» пробку, хищно приник к кособокой пузатой бутылке с киршвассером. Сделав несколько громких аппетитных глотков, Мартин оглянулся на лестницу и, решив понапрасну не рисковать, торопливо захлопнул дверки серванта обратно.

— Ну вот что ты будешь с ним делать! — послышалось с лестницы кудахтанье старой Греты. — Лампе, ну неужели ты думаешь, что меня так легко провести? Разумеется, хозяин и знать ни знает ни о каком портере; и он очень удивился, когда услышал, что у нас ещё есть английское пиво!

— Да он всё забыл, выходит! — делая недоумённо-честные глаза, пробормотал слуга, для убедительности запуская пятерню в растрёпанные патлы на затылке. — Он вечно последнее время что-нибудь забывает! Давеча, вон, утверждал, что уже выплатил мне жалование за месяц, и пока не проверил гроссбух, так и не признал своей неправоты!

— Ладно, убирайся-ка ты отсюда, мне готовить надо. И запомни, Лампе — если ещё раз вздумаешь шутить свои шутки — берегись!

— Да я что, если он всё забывает?

— Гретхен! Гретхен! — раздался вдруг с лестницы тонкий старческий голос.

— Да, герр профессор! — громовым тоном выкрикнула кухарка, словно желая перекрыть своим рёвом бестолковые оправдания отставного солдата.

— Пришли с Лампе хлебных крошек или крупы. Надо покормить моих бедолаг! — прокричал старичок с лестницы.

— Слышал, что приказал герр профессор? — с величавым презрением процедила кухарка, набирая у заскорузлую ладонь горсть пшённой крупы. — На вот, и давай, займись уже делом!

* * *

Человек, которого все в доме называли «профессором», невысокий, сухонький старичок с белоснежно-седыми волосами, между тем с грустью наблюдал за воробьями, обсевшими подоконник окна в его кабинет, в предвкушении всегдашнего угощения нагло чирикавшими и скакавшими туда-сюда, сталкивая конкурентов с оконного проёма.

— Эх вы, бедолаги! Всё жалуетесь на жизнь? Ну ничего, ничего… вот вам!

И на засиженный птицами подоконник полетели мелкие жёлтые зёрна.

— Бросили бы вы это дело, сударь, ну честное слово! — укоризненно произнёс Лампе, глядя на свежие птичьи «следы», которые ему теперь придётся убирать.

— Вот как? Не кормить их? — Старичок развернулся вполоборота и остро взглянул Лампе в глаза. — А если бы мне предложили не кормить тебя, Мартин — что бы ты сказал про такого человека?

— Простите, профессор, но у меня есть душа, и сравнения с этими бессловесными тварями для меня очень обидны! — надулся старый солдат.

— Ну да, ну да, у тебя есть душа… и вкус к хорошим напиткам, не правда ли, Мартин! — отческим тоном произнёс профессор, укоризненно глядя на слугу.

— Не понимаю, о чём вы, сударь! — торопливо отвечал Лампе, стараясь более не дышать в сторону хозяина и лихорадочно подыскивая предмет, которым можно было бы перебить эту скользкую тему. — О, а что там внизу? Мне кажется, или кто-то пришёл?

Действительно, колокольчик внизу надрывался вовсю.

— Эй, Гретхен, ты там совсем оглохла! — тут же заорал Мартин, в душе несказанно радуясь так кстати подвернувшемуся поводу для смены темы разговора — Иди да посмотри, кто там явился не свет не заря!

— Не командуй мне тут, старый хрыч! — донёсся снизу могучий глас кухарки. — Руки у меня сейчас грязные, не могу отворить! Иди, да сам открой!

Пока они препирались, колокольчик замолчал. А затем случилось нечто ужасное: вместо звонка внизу загремели гулкие удары в прочную дубовую дверь. Нет, это не была чья-то трость или деревянный башмак; кто-то явно от души лупил в дверь прикладом тяжёлого русского ружья…

И обитатели дома 3 по улице Принцессинштрассе обмерли.

* * *

Нельзя сказать, чтобы русская оккупация принесла в Кенигсберг страдания или даже неудобства. Скорее, наоборот: в городе стало больше денег, возродилась светская жизнь. Торговцы, разбогатевшие на поставках русской армии, давали большие балы, и сонный Кенигсберг вдруг стал оживленным местом. Прусские чиновники продолжали делать то же, что и раньше; и все они получали то же самое жалованье. Русские армейские офицеры особенно любили университет: они ходили на лекции, а преподавателей приглашали на официальные приемы и балы, на которые их раньше не допускали, рассказывая, к немалому удивлению немцев, что в России теперь царит настоящее умопомешательство на науках и разного рода искусствах, особенно в области механики и химии. В новогодние и рождественские торжества русскими офицерами из корпуса связи были продемонстрированы электрические чудеса — ярчайший, как блеск молнии, электрический свет, подрыв электроискрой небольшого заряда пороха, и очень симпатичный фейерверк.

В предыдущей моей жизни мне, увы, не довелось посетить Калининград, поэтому увиденное встреча с Кенигсбергом во многом оказалось для меня неожиданностью. Я всегда считал его не самым значительным, даже, можно сказать, заштатным городком; однако столица Восточной Пруссии, оказалась одним из крупнейших городов в Европе, имея в окружности около пятнадцати верст! При этом в нём имелось всего лишь 4 тысячи домов и около 40 000 жителей — удивительно мало, если смотреть по величине города. Так рухнул другой мной стереотип: я ожидал увидеть здесь типичный средневековый город с узкими улицами, ютящийся за крепостной стеной; а оказалось, что это практически «город-сад» Кампанеллы. Широкие улицы окаймляли прекрасно выстроенные, аккуратные дома, но нигде не было таких огромных, как в Москве или в Петербурге; всё вокруг было очень… умеренно, что ли.

Прежде всего мне показали здешний огромный Кафедральный собор, с витражами и богатым убранством. В Калининграде я, в лучшем случае, мог бы полюбоваться новоделом: собор полностью выгорел во время войны. В старинном Кенигсбергском замке, построенном на возвышении нам показали цейхгауз и библиотеку, в которой имелось немало древних фолиантов, сплошь окованных серебром. Интересно, что одним из помещений замка является так называемая Московская зала, длиною во 166 шагов, а шириною в 30, с высоким сводчатым потолком, где выставлен старинный осьмиугольный стол, ценою, как говорят, в 40 000 талеров. Из-за чего эта зала называется Московскою, я так и не понял; один из прусских чиновников, сконфузясь, сказал, будто бы тут некогда содержали русских пленников; но это мне показалось очень странной и недостоверной версией.

Этот замок, называемый ещё «Королевским», был виден со всех сторон города: его главная башня возвышалась над землёй на добрых сорок сажен, выполняя роль этакого средневекового небоскрёба. Конечно, я не утерпел, чтобы не залезть на самый верх, и, не без труда поднявшись по очень узкой винтовой лестнице, смог насладиться открывшемся пейзажем островерхих крыш, видневшихся вдалеке дубрав, и глади залива. Неторопливо спускаясь назад, я невольно задумался об иронии собственной судьбы: ведь, побывай я в Калининграде в 21-м веке, от этого великолепного замка я увидел бы лишь развалины подземных казематов… Определённо, в ретро-туризме есть своя привлекательность — трансферт организован «не очень», но зато какие экспонаты!

Приезд мой в «колыбель прусского милитаризма» был вызван несколькими обстоятельствами. Во-первых, конечно, я приехал сюда ради Суворова, и видимо, не зря — Александр Васильевич уже поправлялся после операции и даже шутил над своей одноногостью. Во-вторых, надо было провести переговоры о будущем Пруссии, и глядя на вещи шире — о будущем Германии. Международное положение этому как нельзя более благоприятствовало; Австрия вновь зарубилась с Францией, и теперь буквально умоляла меня не уступать в войну на стороне Директории; Пруссия усилиями Суворова, Бонапарта, сотен и тысяч наших офицеров и солдат была повержена в прах, и обречена была принять любые наши условия; несостоявшаяся Владычица морей, потеряв на Балтике 35 линейных кораблей, находилась в прострации; английские газеты гадали, когда и где русские высадят стотысячную армию, и кому я доверю ей командовать: «обезьяне в мундире» Суворову или «корсиканскому монстру» Бонапарту. Вся Европа гадала о следующих моих шагах, и стоило к военному наступлению присовокупить дипломатическое.

К сожалению, эта поездка здорово нарушила мои внутриполитические планы. Как я уже говорил, в 1800 году собирался посетить Урал. Этот регион развивался семимильными шагами, — металлургия, золотодобыча, месторождения изумрудов, платины, медных руд, и многое-многое другое! Конечно, поездка туда была насущной необходимостью, причём я хотел не просто «смотаться туда- обратно», а провести серию совещаний с местными чиновниками, переговорить с сибирскими губернаторами, которым, понятное дело, проще приехать в Екатеринбург, чем в Петербург, ознакомиться с промышленностью, дорожным строительством, посмотреть места, где уже в ближайшем будущем пролягут железные дороги и мосты… И вот, пожалуйста — вместо Востока я еду на Запад! Чёрт бы побрал этих немцев и англичан; все планы идут насмарку!

Но было одно обстоятельство, которое в значительной степени мирило меня с необходимостью появления в Кенигсберге. И это обстоятельство имело имя и фамилию: Иммануил Кант.

Когда я учился в университете, наш профессор-философ шутил, что нет ничего более бесполезного, чем немецкая классическая философия. Это, конечно же, правда, но правда по меркам начала 21 века; а в конце века восемнадцатого к философии относились с пиететом. И этот древний субтильный старичок (к 1800 году Канту было уже семьдесят пять или семьдесят шесть лет — более чем почтенный возраст, особенно по меркам этого времени) наряду с Вольтером и Дидро был настоящим властителем дум значительной части европейских интеллектуалов. А меня он интересовал как некое живое «окно Овертона», через которое я могу вбросить в европейский сортир пачку дрожжей в европейское общественное мнение некоторые интересные и выгодные идеи.

И вот, преодолев добрых две тысячи вёрст, я оказался здесь, на Принцессенштрассе, рядом со скромным двухэтажным домиком великого философа. Так, а что они там делают? Оооо, чёёёрррттт!

— Эй, вы! Ротмистр! Перестаньте немедленно! — завопил я, увидя, что сопровождавшие нас драгуны стали совершенно немилосердно колотить в дверь философа прикладами. — Вы с ума сошли? Тут хозяин — почтенный старик; а ну как если он от страха окочурится? Что напишут в Лондоне — что русские казнили Иммануила Канта? Вы этого, *****, хотите?

Моё увещевание подействовало, и грохот прикладов затих. Вскоре дверь отворилась, и пожилой слуга, подобострастно кланяясь, пропустил нас внутрь.

Итак, через дверь с Принцессинштрассе мы попадали в прихожую. Домик Канта оказался довольно-таки маленький, и мебели внутри было не много. Все просто, как и положено настоящему философу (ну, кроме последователей Эпикура, разумеется.). Кстати, минуя слугу, я почувствовал явственный запах вишнёвого ликёра, так что, по меньшей мере один «эпикуреец по духу» тут всё-таки имелся.

На нижнем этаже слева от прихожей располагалась лекционная аудитория, напротив прихожей — кухня, справа от нее — комната кухарки. На втором этаже также имелась прихожая, рядом с ней в передней части дома — столовая, направо — гостиная, а за ней со стороны сада — спальня, библиотека и кабинет. В мансарде были три каморки и комната слуги… В лекционной комнате — помещении размером примерно 7 на 5 м были установлены стол и стул для лектора, скамьи и столы для студентов. Так как аудитория не отличалась большими размерами, в ней поставили только два ряда длинных столов, за которыми могли сидеть 16 человек. Остальные студенты размещались на простых скамьях без столов. Также лектора могли слушать и те, кто находился в небольшой прихожей.

имелся камин. В темные зимние месяцы зал освещался свечами. Они дымили, и серый налет от них оседал на стенах, окрашенных белой известью. Из открытой кухни доносился запах еды и мяуканье кота, придавая этому жилищу философа совершенно неакадемическую атмосферу.

Хозяин оказался маленький, худенький старичок, весь отменно седой и очень вежливый. Разумеется, нежданный визит высокопоставленного гостя должен был выбить его из колеи, о чём он, однако, не подал никакого, даже самомалейшего знака.

— Рад видеть вас, господин Кант! Прошу извинить за столь внезапный визит и за те хлопоты, что создали вам мои сопровождающие. Надеюсь, ваша дверь не пострадала — приветствовал я его.

— О, вот не ожидал… Чего только не случается с человеком, который так долго живёт на свете? Не ожидал снова увидеть город под властью русского императора, однако, всё произошло так, будто бы повторяется история моей молодости!

Кант говорил скоро, весьма тихо и невразумительно, да ещё и по-немецки; и потому приходилось мне слушать его с напряжением всех нервов моего не самого острого слуха.

— Надеюсь, вы не испытали никакого неудобства от присутствия наших войск, ни сорок лет назад, ни сейчас! — немного неуклюже изрёк я.

Старик отрицательно покачал головой.

— О нет, разумеется, нет. Тогда, при Старом Фрице, русская оккупация для нас, кенигсбержцев, скорее означала освобождение от старых предрассудков и обычаев. Русские солдаты были дисциплинированны, а офицеры ценили все красивое и хорошие манеры. Резкая разница между знатью и простолюдинами смягчилась; французская кухня заменила нашу тяжеловесную немецкую в домах состоятельных людей. Русские кавалеры задавали стиль общения, и галантность стала обычным делом! В моду тогда вошло пить пунш. Обеды, балы-маскарады и другие развлечения, почти неизвестные в Кенигсберге ранее из-за неодобрения церковью, стали происходить много чаще прежнего. Многие видели в этом упадок нравов, но я считал, что новый, более свободный и более светский образ жизни, воцарившийся в Кенигсберге, есть предвестник нового времени….

С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Надобно было удивляться его историческим и географическим знаниям, которые, казалось, могли бы одни загромоздить всю его память.

Наконец, поболтав о том о сём, я решил перейти к делу.

— Вы знаете, я обратил внимание на последний ваш труд, где затрагиваются вопросы вечного мира и Всемирного государства.** Мысли, высказанные там, показались мне столь близкими, будто их написал я сам! — довольно дерзко заявил я ему.

От такой лестной оценки учёный смешался.

— О, да… А я было думал, что все государи почитают эту работу пустой безделушкой, если не якобинством! — с тонкой улыбкою отвечал мне философ.

Мы от души посмеялись. Дело в том, что в своём трактате «к вечному миру» Кант заявил, что единственно легитимным и разумным считает республиканскую форму правления. Сказать такое в 1795 году, когда вся Европа управлялась монархами, а Французская республика казалась исчадием ада, полным якобинских чертей; после всех смертей на гильотине, после якобинского террора, после недавней гибели республиканской Польши — было ну крайне смелым поступком.

— Да, герр Кант, мнение насчёт Республики, пожалуй, можно счесть слишком резким. Скажем, недавно павшие Генуэзская или Венецианская республика с их нобилитетом не очень-то отражали мнение простого народа; а Англия, при внешне монархической форме правления, всё же может почитаться республикой — столь сильны в ней власть парламента и авторитет прессы. Ну а бестолковая польская система так и вообще дискредитировали республиканские формы так сильно, как только можно было бы это сделать, даже нарочно. А вот ваша идея Всемирного Государства — она, на мой взгляд, очень плодотворна!

Смешно было видеть, как семидесятилетний философ раскраснелся от гордости, услыша похвалу от высокопоставленной особы двадцати двух лет от роду; всё-таки философское отношение к жизни не всегда возможно даже для столь мудрых людей, как Иммануил Кант!

— Ваше Величество, идеи Всеобщего вечного мира и Всемирного государства — взаимосвязаны — немедленно принялся разъяснять он свой труд. — Постоянный мир возможен только при одном условии: если удастся создать Всемирное государство. Однако, Всемирное государство не должно выглядеть как единая страна: ведь в этом случае все народы попросту растворятся в нём, и утратят навеки воё очаровательное разнообразие. Нет, Всемирное государство я мыслю не как единую империю, охватывающую весь земной шар, но как конфедерацию: некий конгресс государств, способных решать все спорные вопросы путём переговоров, главное — избегая применения силы! Я вижу вожделенный народами Вечный мир как власть законов, которые приняты людьми, а не власть самих людей! Надобно запретить насильственное вмешательство одного государства в политическое устройство и управление другого государства. Это вытекает из принципа суверенитета народа! Поэтому я полагаю, что вечный мир возможен только между республиками и невозможен при монархии, поскольку только управляемые народом республики признают источником власти народный суверенитет, а не «права монархов». Также следует запретить все постоянные армии, заменив их вооружением народа; надо создать международное право, межгосударственные законы, суды, способные разрешить все разногласия между нациями…

Внимательно слушая Канта (это было не так просто, поскольку профессиональный философ то и дело подпускал в свою речь словечки типа «трансцендентально», «предикативно», и прочую малопонятную белиберду, что для меня, и так не очень уверенно владевшего немецким, составляло настоящую муку.) я ловил себя на мысли, что в целом с ним совершенно согласен… Причём именно «в целом»; а вот детали стоило обсудить.

— Герр Кант, — прервал его я — ваше видение желаемого политического устройства современных нам государств очень интересно; особенно ценно обоснование идеи народного суверенитета. Господствующие сейчас монархические представления о том, что государства — это некие поместья государей, якобы имеющих какие-то «права» и на землю, и на подданных, просто смехотворны. На самом деле, власть королей законна до тех пор, пока их подданные признают их своими лидерами. Однако это не значит, что все страны с монархической формой отданы во власть тирании, а все республики — светочи народных прав, прогресса и мира!

— Вы полагаете? — с интересом спросил философ.

— Именно! Скажем, я бы не стал утверждать, что Франция, став республикой, тут же приобрела какое-то особое миролюбие — напротив, она, как вы можете убедиться, очень жёстко вмешивается в дела других народов по всей Европе, используя многочисленную конскрипционную армию для продвижения своих интересов. А Англия? Как применяет она свой многочисленный флот? А ведь это страна почти республиканская, если принять во внимание тот вес, что имеет в ней власть парламента! Так что республики могут быть весьма воинственны, и даже отсутствие постоянной армии им не мешает. А если вспомнить Древнюю Грецию или Рим — так ведь там республики весьма много и часто воевали друг с другом!

— Вынужден с вами согласиться! — несколько сконфужено произнёс философ.

— Я вижу проблему в том, что нет «полицейского». Ведь если обычный человек нарушит закон — его начинают преследовать могущественные структуры: полиция, суд, даже армия 4 и вот его уже влекут в тюрьму, заковывает в колодки и тащат на плаху. А с государством? Кто покарает Англию за морской разбой? Кто накажет Испанию за инквизицию? Францию — за гильотины? Пруссию за её вероломство? Такого полицейского нет! А если они объявится, то, возможно, вскоре станет завоевателем и тираном. Но стоит создать авторитетный международный орган, способный выступать арбитром для существующих стран, и в то же время наказывать иные державы за нарушения международного права — это серьёзнейшим образом изменит дело. Я читал ваш трактат о Вечном мире, и нашёл там мысли, схожие, хоть не вполне совпадающие, с моими. Полагаю, что этот ваш труд после известной корректировки может быть положен в основу этого нового международного органа. Давайте сделаем это вместе!

— Ваше Величество, но как? — спросил Кант, приход во всё большее изумление.

— В соавторстве. Я и вы напишем единую книгу, посвящённую этому предмету!

* * *

Разумеется, старик был просто сражён такой перспективой. Вот представьте себе: вы профессор философии в некоем университете. Читаете лекции, пишете потихоньку трактаты. Ваши политические идеи более-менее пользуются успехом среди студентов и коллег, но совершенно не принимаются настоящими политиками. Вы и сами понимаете всю их утопичность и смехотворность, и надеетесь лишь, что когда-нибудь, в далёком-предалёком будущем, хоть кто-то вспомнит ваши идеи добрым словом, посетовав на несвоевременность их появления и косность людей, окружавших непризнанного гения. И вдруг откуда-то издалека является некий величественный и властный правитель, что сходу предлагает вам внедрить самые смелые ваши мечты в политическую реальность, и даже собирается создать в соавторстве с вами философско-политический труд. Обалдеть просто!

— И каковы же ваши идеи? — наконец, осторожно спросил Кант, имея при этом вид человека, слишком долго прожившего на этом свете, чтобы торопиться очаровываться.

Я уселся поудобнее и приготовился излагать свои мысли.

Вообще, размышления о некоем местном эквиваленте ООН приходили мне в голову уже давно. Мощная и авторитетная международная организация могла бы стабилизировать мир, удержав его от множества войн и прочих неприятностей. Но, раздумывая над этим, я пришёл к выводу, что ООН — это всё-таки слишком слабая структура. Необходимо более весомое объединение, обладающее своей территорией, собственными, не зависящими от государств-членов доходами, бюджетом, армией, гражданством и многими другими государственными атрибутами; в то же время по сути своей это должна быть международная организация, предназначенная служит арбитром во всех мировых спорах, высшей судебной инстанцией, а если надо — и мировым полицейским..

Поэтому я изложил Канту своё видение этого образования следующим образом:

— Представьте себе государство, одновременно обладающее и своей волей, и выступающее в форме конгресса других наций! Некое всемирное объединение, представляющее все народы, на основах справедливости и права; миролюбивое, но имеющее силу и способность доносить свои веления до самых дерзких и необузданных завоевателей. Ну, то есть, нечто подобное бывшему Мальтийскому ордену, но имеющее целью не борьбу с сарацинами, а установление всеобщего мира и процветания. Как вы находите такую идею?

Глаза престарелого философа зажглись.

— Признаюсь, я давно уже размышляю над таким устройством нашего мира, которое позволило бы избегать войн. Сначала я верил в благотворность единого мирового государства, некоей всемирной республики. Но, увы, Ваше Величество, исторический опыт человечества говорит о том, что существующие государства, а особенно — их властные элиты, не дадут возможности для построения мировой республики правовым образом.

Тут я с готовностью кивнул — идею создания единой всемирной империи я и сам считал очень вредной.

— Поэтому — тихим голосом продолжал философ — я пришёл к мысли рассматривать глобальную федерацию как правовой союз разных республик, что совершенно допустимо и для человечества как такового, и для граждан отдельных республик, и для руководителей существующих государств!

— Я совершенно с вами согласен! — радостно подхватил я. — Нет, единого всемирного государства мы не создадим: ведь все существующие правительства будут против этой затеи. Кроме того, надежда избавиться таким образом от войн совершенно несостоятельна — мы просто добьёмся того, что все войны станут гражданскими. Поэтому, имеющиеся государства непременно останутся, как они есть, за небольшими изъятьями. Однако, будет создано еще одно государство, примерно такого типа, как сейчас — Папская область. У него будет своя территория, сравнительно небольшая, состоящая из участков, переданных ему существующими правительствами. На этой территории будут жить граждане Всемирного государства; у него будут своя армия и флот.

Полагаю, что природа человеческого разума предпочитающего мирное устройство, основанное на верховенстве справедливых законов и права, возобладает над разрушительными началами агрессии и алчности, и «мировая федерация» как правовой гражданский союз народов займёт достойное место верховного органа, надзирающего за соблюдением прав человека и верным соотношением интересов наций.

Мы с философом ещё долго обсуждали эту идею, и так заговорились, что и не заметили, как настало время обеда. Пожилой слуга, заглянувши в кабинет, деликатно кашлянул и спросил:

— Не изволят ли господа отобедать?

— Право, не откажусь! — благодушно ответил я, страшно довольный ходом нашей с Кантом беседы.

Слуга исчез, а через некоторое время нас позвали за стол.

Обед философа оказался довольно скуден: капуста, картофель, балтийская салака. В тоске приглядываясь, чем же мне утолить молодой аппетит, я окинул взглядом буфет, и тут моё внимание привлекли запечённые, размерами напоминавшие перепелов птицы.

— А подайте-ка мне вот это… Да, спасибо. Это дичь?

Иммануил Кант вдруг смешался и даже покраснел.

— Это… куршские голуби, Ваше Величество!

— Вот как? Замечательно! Ни разу еще не ел голубей… Ну-ка, попробуем!

Однако, испробовав голубятину, я остался крайне разочарован. Сухое, жёсткое, почему-то пахнущее рыбой мясо оказалось совершенно неаппетитно. Тем не менее, с горем пополам мне удалось насытиться.

Поблагодарив хозяина за обед, я откланялся, пообещав прислать письменные разъяснения по своему видению основных черт Союза Наций (такое название я решил дать новому ООН).

На выходе меня встретил адъютант Барклая, Андрей Сергеевич Кайсаров. Заметно смущаясь, он вдруг задал мне вопрос:

— Простите, Ваше Величество… но известно ли Вашему Величеству, что Ваше Величество ели сейчас ворону?

От неожиданности я чуть не поперхнулся.

— Что? ВОРОНУ? Что за ерунда?

— Да, куршскими голубями здесь называют ворон!

Гм. Ну, если они это едят и до сих пор живы — наверное, это не так уж опасно. Но вообще следует усилить мою охрану и с этой стороны. А то — сегодня ворона, завтра — змея, послезавтра — мышьяк… лучше поостеречься!

* — немецкий эквивалент поговорки «стреляного воробья на мякине не проведёшь».

** — «К вечному миру» — трактат Канта 1795 года.

Бывший подполковник ГРУ, очутившись после смерти в теле 12-летнего Павла Судоплатова, заручился поддержкой Сталина и в полной мере использует свой опыт диверсионной войны в тылу противника, независимо от того, кто он и какой национальности. Начался 1920 год и позади разгром штаба Врангеля. Что же ждет нашего ГГ впереди? https://author.today/work/406512

Глава 7

— О, господи!

Франсуаза Жерар, супруга почтенного лавочника с рю де Бак, в отчаянии всплеснула руками.

— Мари, ты только посмотри, какая грязь кругом! И как нам это обходить?

Невысокая женщина средних лет, которую её подруга назвала Мари, задумчиво оглянулась сначала на огромную лужу, перегородившую им путь к «Чреву Парижа», а затем на дощатый забор, ограждавший какую-то стройку и столь некстати перекрывший им путь на возвышенное место, где они могли бы обогнуть эту досадную вымоину.

— Полагаю, моя дорогая, что муниципалитет мог бы лучше следить за улицами города! — ответила она. — Франсуаз, а не знаешь, что здесь такое вообще происходит⁈

— Ты про это? — и мадам Жерар с презрением махнула омбреллой в сторону злополучного забора, за которым возвышался чугунный каркас какого-то циклопического, занимающего целый квартал сооружения. — Да это как раз то, о чём последних три месяца все только в Париже и говорят! Тут строится этот странный магазин, который будет продавать всё на свете — и ковры, и ткани, и бижутерию, и галантерею, и…

— Хватит, хватит… Я всё поняла! Здесь строят этот пресловутый магазин «Русский дом»! — догадалась Мари, увидев над забором фирменный знак: два вставших на дыбы медведя, держащие серо-голубой шит с изображённой на нём короной.

— … и даже продукты разного рода; мясная и винная лавки, кондитерская, оптика, отделение банка…. — продолжала меж тем тараторить Франсуаз, которую и в более простом случае нелегко было остановить, а здесь же был вопрос, задевавший её за живое. — ну скажи на милость, как это возможно, что в одном магазине продаётся решительно всё? Это же ни на что не похоже! Ерунда какая-то, ведь правда?

Муж Франсуаз держал поблизости лавку, где торговал тканями. Супруги уже неоднократно обсуждали, что нового принесёт им громада русского магазина, возводимого так близко, что они могли видеть его уродливый скелет прямо из окон своего дома, и каждый раз приходили к согласию в одной мысли — ничего хорошего!

Вопрос этот для мадам Жерар был настолько животрепещущ и остёр, что она даже не услышала грохота колёс подъезжавшей к ним кареты.

— Ой! — вдруг воскликнула Франсуаз, когда её окатило из лужи. — Да чёрт бы тебя побрал! Ты что думаешь, нацепил графский герб, и можешь теперь разъезжать тут?

На самом деле, Жерары были завзятые монархисты; но не в случае, когда карета с горделивым графским гербом на дверце окатывает тебя грязью!

Юбке Мари тоже досталось; и пока она с досадой рассматривала свежие пятна, дверь кареты распахнулась, и из неё выглянул молодой мужчина просто сказочной красоты.

Бегло оглядев чехвостившую его на чём свет стоит Франсуз, он сквозь зубы пробормотал слова извинения и затем уставился на Мари. Удивительно, но его выразительные серые глаза при виде этой немолодой скромной женщины вдруг зажглись радостью!

— Вы — Анна-Мария Гросхольц, не так ли? — с лёгким акцентом произнёс он. — А я давно уже вас искал!

Мари застыла в изумлении. Похоже, незнакомец знал её!

— Садитесь в карету, мадам, нам надо с вами потолковать! — экспансивно воскликнул юноша и что-то произнёс на незнакомом языке двум стоявшим на закорках гренадёрского роста лакеям. Те, проворно соскочив прямо в грязь, немедленно и без церемоний подхватили маленькую Мари на руки и вместе с её большой корзиной втащили в карету.

— Трогай! — крикнул молодой граф и захлопнул дверь.

Мари, изумлённая такой бесцеремонностью, поначалу потеряла дар речи; но тотчас опомнившись, замолотила по дверке кулачком.

— Выпустите меня! Это произвол! Что вы себе позволяете?

— Не беспокойтесь, сударыня! С вами всё будет в порядке, уверяю! — остановил ее незнакомец, и акцент в его речи стал много заметнее. — С вами просто поговорят на интересующую вас тему. Тут недалеко; вот мы уже и приехали. Прошу!

Дверь кареты снова отворилась, и Мари оказалась на крыльце обычного дома на Рю Сен-Бернар; точно такого же, как сотни других домов в Париже. Кучер тронул, и карета, на которой они прибыли, отъехала в подворотню; только тут Мари заметила, что колёса её обтянуты гуттаперчевой резиной — очень дорогим, доступным далеко не всем богачам Парижа материалом.

— Прошу вас сюда. сударыня… Да, сюда. Вы подождёте немного, не так ли? О, как я рад, что встретил вас здесь… Это такая удача, мадам! — любезнейшим тоном произнёс молодой человек и, рассыпаясь в тысяче извинений, скрылся за дверью кабинета.

Мари осталась в прихожей — тесной комнатке с банкеткой и столом. Всё ещё в недоумении, она подошла ко входной двери с очевидным намерением покинуть это странное место, куда ее привезли практически насильно; но дверь неожиданно оказалась заперта снаружи.

«Боже! Неужели она позволила заманить себя в ловушку? Но что нужно этим иностранным господам? Они что, хотят посягнуть на её честь»?

Несколько минут Мари с волнением рассматривала такой сценарий, но затем его отвергла. Увы, она нисколько не заблуждалась в отношении своей внешности: невысокая, с дурной фигурой, чрезмерно большим, крючковатым носом, сильно выдающимся на узком, маловыразительном лице.

«А тот господин, с которым я ехала в карете, — настоящий красавчик. Определённо, при известной ловкости он может соблазнить любую девушку на улице и почти любую даму — в гостиных и салонах Парижа. Зачем ему такая дурнушка, как я?»

Мари вновь подошла к входной двери, подёргала ее — увы, она действительно была закрыта, хотя никакого засова снаружи, конечно же, не было. Всему виной был хитрый замок с подпружиненной защёлкой, перекрывший ей путь на улицу.

Отойдя от двери, несчастная женщина опустилась на банкетку возле изящного столика на гнутых ножках и, подперев голову руками, горько задумалась о своей злой доле.

'Высшее существо, ну почему мне всегда выпадают такие испытания? Чем я провинилась перед тобой?

Мари было за что сетовать на судьбу. Она никогда не видела своего отца — он погиб в Семилетней войне незадолго до рождения Мари; её мать, потеряв кормильца семьи, вынуждена была работать экономкой. Не успев ещё толком вырасти, Мари познала тяжесть труда; а потом на площадях загремела Карманьола, закружились в бесовских танцах толпы санкюлотов с пиками, на которых были насажены головы благородных людей, и всё стало совсем плохо. Увы, революция безжалостно прошлась коваными сапогами по её семье. Совсем молодой девушкой Мари оказалась сначала в Тампле, а затем и в Консьержери, откуда, как говорят, выход был только один — на гильотину. Спасло ее лишь случайность… и собственный талант: её приговорили к смерти и не казнили только потому, что после смерти Марата заставили сделать посмертную маску и самого революционера, и его убийцы — несчастной Шарлотты Корде, с головой которой пришлось работать, когда она уже была отделена от тела. После Термидора её освободили. Казалось, ей наконец-то стала улыбаться удача: она получила небольшое наследство, благодаря чему смогла выйти замуж. Увы, но её муж оказался безвольным человеком: вскоре он стал злоупотреблять алкоголем и проигрывать в карты почти всё, что Мари зарабатывала своими руками.

И вот теперь ей сорок лет, один ребёнок — двухголовалый малыш Жозеф — сейчас ждёт ее дома, а другой ребёнок находится в чреве; её муж непригоден решительно ни на что (а кого бы ещё она себе нашла, с такой-то внешностью и репутацией?), а прямо сейчас она сидит и ждёт своей участи, запертая в приёмной каких-то надменных иностранцев. И за что ей всё это?

Впрочем, как утверждают господа философы, Господь Бог, или, как его теперь называют во Франции, «Высшее существо» — совершенно равнодушен к страданиям своих созданий…

Но женщина была не из тех, что долго предаётся пустому унынию. Нет, Мари была из породы тех лягушек, что взбивают лапками масло и спасают себя из горшка (ну, или тонут в нём уставшими) — швейцарская кровь ее предприимчивых предков взывала к действию.

«Может быть, мне стоит позвать на помощь?» — пришла ей в голову мысль.

Мари с сомнением посмотрела на оконце, закрытое толстым, мутным стеклом и защищенное к тому же кованой железной решёткой, красивыми мелкими ромбиками разбивавшее робко проникавший в неё солнечный свет. Пожалуй, если разбить его, то она сможет докричаться до прохожих! Только вот чем можно расколотить такое толстенное стекло?

С надеждою оглядевшись по сторонам, женщина не нашла ничего подходящего. Разве что банкетка, на которой она сейчас сидит?

Поднявшись, Мари наклонилась, не без труда подняла изящное изделие и мелкими шагами приблизилась к окну. Увы, мебель была одновременно и тяжелым, и неудобным средством для взлома окна; но выбирать не приходилось.

«Ну же, решайся» — сказала себе женщина и, выставив банкетку перед собой, слегка разбежавшись, врезалась в толстое стекло прихожей комнаты.

— Бамм! — раздался резкий, дребезжащий звук; но окно осталось невредимо — на нём не появилось даже трещинки; зато низ живота отозвался вдруг тяжёлой, режущей болью…

«Оооо… Господи боже, не хватало ещё потерять ребёнка! — пришла ей запоздалая мысль. Я и забыла, что такие эскапады в моём положении непозволительны!»

Немедленно возвратив банкетку на место, Мари тяжело опустилась на неё, и уже готова была разрыдаться, как вдруг внутренняя дверь распахнулась, и в проёме появился прежний красивый господин.

— У вас всё хорошо, мадам? — холодновато, но вежливо спросил он.

— Да, сударь, — рассеянно отвечала Мари, прислушиваясь в это время к себе. Тянущая боль постепенно уходила… кажется, пронесло.

— Простите за ожидание — продолжал между тем незнакомец — просто мне пришлось вызвать специалиста, который будет с вами разговаривать, а для его прибытия требуется известное время.

Прошло несколько минут, и действительно: входная дверь отворилась, и на пороге появился крупный, грузный господин с рябым от оспы лицом. Войдя, он внимательно оглядел женщину и на отличном французском спросил:

— Вы — Мари Гросхольц, не так ли?

— Да, это я — женщина не стала ни отпираться, ни поправлять его. Раз эти люди знают ее под ее девичьей фамилией — пусть будет так!

— Я граф Аркадио Морков, — представился господин, вежливо приподнимая новомодную круглую шляпу. — Прошу вас пройти в кабинет!

Граф распахнул перед Мари дверь и любезно пропустил её в прекрасно обставленную, громадную залу с панелями из морёного дуба на стенах. Расположившись в вольтеровском кресле, граф предложил Мари место на стульях у стены и, только усевшись, тут же нетерпеливо начал разговор:

— Вы владеете экспозицией анатомически верных фигур и скульптурной мастерской на рю де Палас?

— Да, это так.

— Вы сделали скульптурные портреты Вольтера, Жан-Жака Руссо, Бенджамина Франклина и членов королевской семьи?

Мари, вздохнув, опустила голову. Когда-то её отношения с членами королевской семьи были настолько хороши, что её даже пригласили переселиться на время в Версаль, где она больше года преподавала искусство принцессе Елизавете Французской, сестре недавно почившего короля Людовика XVI. Именно из-за этой близости к монаршим особам она и оказалась на грани гибели во время Революции…

— Всё это так, месье, — наконец тихо произнесла она.

— И вас едва не казнили! Интересно, о чём вы думали, когда потом делали посмертный бюст Робеспьера, чуть не отправившего вас на свидание с «барашком»? *

— Я думала, что выжила. А он — нет! — твёрдо ответила Мари, поднимая голову.

Допрашивавший её господин тут же расплылся в улыбке.

— Прекрасный ответ, Богом клянусь! Похоже, вы очень целеустремлённая особа, не так ли?

— В этом мире очень трудно выжить, если не знаешь, куда ты идёшь и чего желаешь! — с достоинства ответила Мари. Уже с началом разговора она немного осмелела — сразу стало понятно, что ни убивать, ни насиловать, ни обижать каким-то иным образом её тут не будут; ну а когда речь зашла про её профессиональные навыки, тут она совсем воспряла духом. Уж что-что, а скульптуру она делать умела, и готова была бы поспорить за первенство с кем угодно. Да хоть бы с самим Фидием!

— Прекрасно, прекрасно! — продолжал веселиться рябой господин. — Вы, как я посмотрю — дама во вкусе нашего императора! Он без ума от умных женщин. Представляете, послал меня в Париж за какой-то мадам де Сталь. Я уж грешным делом подумал — наверняка красотка, каких поискать. Оказалась — крокодил крокодилом; но зато умна как чёрт и трещит как сойка, не закрывая рот… Вот теперь я и думаю, посылать её в Петербург или обождать; ведь мой государь любит умных, а не болтливых…

— Так вы желаете заказать скульптуру этой мадам де Сталь, чтобы отослать ее вашему императору? — догадалась Мари. Разговоры о столь высокопоставленной особе как русский император ее совершено не смутили: ведь она была лично знакома с королём Франции! — Извольте, я с удовольствием возьмусь за такой почётный заказ!

— Нет, совсем нет! — делая серьёзное лицо, отвечал месье Аркади. — Зачем ему скульптура? Её внешность ему неинтересна. Нет, дело совсем в другом!

Усевшись поудобнее на своем кресле, он закинул ногу на ногу, переставил на другую сторону трость и продолжал:

— Как вы, возможно, уже наслышаны, в Париже в ближайшее время открывается новый магазин, принадлежащий обществу «Русский дом»…

— Да, и не далее как сегодня утром я имела честь замарать свои юбки о непролазную грязь, сопровождающую это строительство! — полушутя, полусерьезно отвечала Мари. Поняв что ничего страшного ей не грозит, она уже совсем освоилась здесь и чувствовала себя теперь совершенно свободно.

— О, мадам! Я так сожалею — просто нет слов! — с циничным смехом отвечал граф Морков, широкой улыбкой на безобразном лице демонстрируя, что он полностью оценил ее сарказм. — Так вот, продолжу с места, на котором вы меня так грубо и непочтительно прервали… Итак, мы строим магазин. Это будет грандиозное сооружение, превосходящее всё, что было до этого и всё, что вы могли бы себе вообразить…

— Ну, неправда. Вообразить я себе могу что угодно, хоть Вавилонскую башню! — опять вклинилась в его речь Мари. После испытанного страха ей вдруг стало легко и захотелось болтать о всякой весёлой ерунде.

— Не обещаю вам именно башню, мадам, но то, что в нем будет истинно Вавилонское столпотворение — уж это непременно! — с серьёзным видом пообещал граф. — Однако, если вы позволите себе перебить меня ещё раз, я, пожалуй, найду более почтительного и молчаливого подрядчика!

— Нема, как могила, сударь! — тут же клятвенно заверила его Мари, сделав руками жест, как будто зашивает себе рот.

— Ну, наконец-то. Итак, в Париже, Лондоне и Вене будут открыты гигантские многоэтажные магазины с огромными стеклянными витринами. И в этих витринах нам надобно установить манекены…

— Что вы сказали? «Манекены?» Что это? — тотчас забыв про обещание, возбуждённо спросила женщина. Она уже догадалась, что «манекен» — это какая-то скульптурная фигура, но никогда не слышала ранее этого термина… а она небезосновательно полагала, что знает про своё любимое дело решительно всё!

— Сударыня, не удивляйтесь, если это слово вам незнакомо. Я и сам не слышал про подобное, пока император не растолковал мне, что под «манекеном» надобно понимать деревянного болвана сподвижными членами, которого можно нарядить в любую одежду и выставить на обозрение публики в витрине магазина! — терпеливо объяснил граф.

— Вот как? А разве так где-нибудь делают? — поразилась Мари. Она слышала, что иногда богатые заказчики одежды, не желая тратить много времени на примерки у портного, заказывают скульптору точную свою фигуру и отдают её мастеру, дабы он терзал иголками не живого клиента, а куклу из дерева или папье-маше; но чтобы их выставляли в витринах — такого точно никогда не было!

— Теперь — да, делают! — картинно развёл руками месье Аркади. — Раз император сказал — значит так всё и будет! И вот тут-то и возникает вопрос — кто, как не вы, сможет сделать эти скульптуры точными, красивыми, прочными, удобными для переодевания? Я навёл справки — и всё указывает на вас, мадам!

— Вас не обманули! — потупилась — Мари. Я действительно имею опыт в изготовлении анатомически верных человеческих моделей. Конечно, придётся постараться соблюсти все ваши требования, что будет непросто; но, уверяю, месье — это вполне мне по силам!

— Ну, вот и славно! — отвечал Морков, грузно поднимаясь из вольтеровского кресла. — Завтра жду от вас подробных соображений на сей предмет, а с меня — задаток и контракт! Теперь же вы можете ступать домой; моя карета подвезёт вас!

Мари возвратилась в свою мастерскую, буквально трепеща от восторга. Даже беременность ее и связанные с нею трудности как будто забылись! Как же это прекрасно — держать свою судьбу в собственных руках! Не без превосходства поглядывала она в окно кареты на обычных парижанок, снующих по узким улицам города в своей обычной мирской суете…

«Вы, несчастные создания, вечно будете обречены оставаться на содержании своих мужей, потакать их прихотям и не сметь изменить судьбу. А я — я могу зарабатывать деньги своим искусством, и этого у меня никто не отнимет! Благодаря ему я избежала гильотины, выжила в голодные годы Термидора, а теперь вот участвую в новом увлекательном деле, где один из пайщиков — сам русский император Александр!»

* * *

Разговор этот не остался без продолжения. Мари действительно смогла придумать состав из пресс-папье, пропитанного воском, дающего достоверное изображение лица и кожи и в то же время не такого хрупкого, как простой воск. Руки и ноги «манекенов» она выполнила с применением шарниров, позволявших без труда облачать их в костюмы, платья и фраки. Волосы для манекенов пришлось покупать у парикмахеров; впрочем, вскоре Мари придумала делать их лысыми, каждый раз одевая подходящие парики. И дама, впоследствии получившая известность как «мадам Тюссо», с жаром погрузилась в это новое, неслыханное ранее дело. Под её руководством мастерская мадам в самый короткий выполнила десятки болванов, обладавших вполне привлекательными лицами; иные посетители парижского магазина «Русский дом» всерьез даже уверяли, что в витрине стоят живые люди!

А вот месье Тюссо, любителя выпить и спустить заработанные супругою франки в карты, ждали очень печальные изменения семейного положения. Выполнив контракт, супруга его внезапно уехала в Лондон, а оттуда — в Россию, где, получив русское подданство, тотчас же с ним развелась.

* «барашек» — жаргонное название лезвия гильотины характерной косой формы.

Глава 8

Здесь, в Кёнигсберге, меня догнало письмо грузинского царя Георгия XII. Он в очередной раз просил избавить его от тяжкой ноши государственного правления, приняв Картли-Кахетию в состав Российской империи:

'Великий государь, Император Российский! Я немощен и слаб, и многие невзгоды сокрушили мой дух и тело. Примите мое царство и мое владение как жертву чистосердечную и праведную и предложите его не только под покровительство высочайшего русского императорского престола, но и предоставьте вполне их власти и попечению, чтобы с этих пор моё царство, Картли-Кахетия, считалось принадлежащим державе Российской!

Это была уже не первая просьба такого рода. Вообще предыстория вопроса была уже крайне длинная и богатая на события.

Как известно, ещё в конце 1782 года картли-кахетинский царь Ираклий II обратился к российской императрице Екатерине принять его царство под покровительство Российской империи. Петербург дал согласие. Соответствующие переговоры провёл генерал Павел Потёмкин (родственник знаменитого фаворита императрицы). Уполномоченными с грузинской стороны были князья Иванэ Багратион-Мухранский и Гарсеван Чавчавадзе.

24 июля (4 августа) 1783 года в кавказской крепости Георгиевск был подписан договор о покровительстве и верховной власти Российской империи с объединённым Картли-Кахетинским царством (Восточная Грузия). Грузинский царь признавал покровительство Петербурга и отказывался от самостоятельной внешней политики, её он должен был согласовывать с русским правительством. Ираклий отказывался от вассальной зависимости со стороны других государств и обязался признавать только власть русских государей.

Россия обещала защитить Грузию от внешних врагов. Для защиты страны выделялось два батальона, их в случае необходимости могли усилить. Грузины получали общие с русскими права в области торговли, свободе перемещения и поселения в России. Соглашение уравнивало в правах русских и грузинских дворян, духовенство и купечество.

Для облегчения сообщения с Закавказьем Россия приступила к строительству дороги через Дарьяльское ущелье, а для ее охраны основала ряд опорных укрепленных пунктов, главным из которых должен был стать Владикавказ. В соответствии с договором в Грузию прибыли два егерских батальона с четырьмя орудиями под командованием полковника Степана Бурнашова. Еще два батальона были оставлены на «кавказской линии» (границе). Население Грузии с восторгом встретило появление русских солдат. Вскоре в Тбилиси были доставлены из Петербурга ратификационные грамоты и символы власти, после чего Ираклий в присутствии знати и духовенства присягнул императрице. Далее, по грузинской традиции, состоялся молебен и началось многодневное застолье.

Появление русских в Закавказье, естественно, вызвало бурную реакцию турок. Начинать большую войну Порта была не готова, но приложила максимум усилий, чтобы под лозунгом «священной войны против неверных» поднять окрестные мусульманские народы — черкесов и лезгин. Набеги горцев следовали один за другим, пешие русские батальоны и грузинские ополченцы с трудом успевали за неуловимыми джигитами. Приехавший в Тбилиси Павел Потемкин, дальний родственник Светлейшего князя, был так потрясен сложившейся ситуацией, что даже оставил в помощь экспедиционному отряду эскадрон драгун и сотню казаков из своего личного конвоя. Сводный отряд, который возглавил генерал Александр Самойлов (кстати, племянник светлейшего), метался по стране, но в лучшем случае успевал наказать убегающих грабителей, но не предотвратить набеги. Снова начались конфликты с Ираклием по поводу тактики и взаимодействия русских и грузинских сил. Ситуация усугубилась, когда в дело вступил аварский хан, располагавший почти 20-тысячной армией, — хотя русские и грузины не потерпели ни одного серьезного поражения, страна была разорена, а многие города и деревни лежали в развалинах.

Как только царь Ираклий ослабил хватку, подняли голову местные сепаратисты. Отчасти — по собственной инициативе, чаще — по наущению персов и турок. Грузия разделилась на группы влияния — часть родовых кланов считала необходимым соблюдать верность взятым перед императрицей обязательствам, другие считали помощь России недостаточной и видели спасение в возобновлении союза с Персией или Турцией. Ситуация накалилась до предела. Ираклий буквально засыпал Санкт-Петербург просьбами о помощи, умоляя, уговаривая, даже угрожая. Результата не было — Екатерина наотрез отказывалась усиливать экспедиционный корпус. Параллельно Ираклий пытался напрямую договориться с соседями, прежде всего с Сулейман-пашой Ахалцикским, о прекращении набегов. По некоторым сведениям, тайные посланники царя вели переговоры при дворах султана и персидского шаха. Эта информация (правдива она была или нет — неизвестно и по сей день) дошла до Санкт-Петербурга и была воспринята как нарушение грузинами взятых на себя обязательств, после чего Россия сочла себя также от них свободной: поэтому в 1787 году, после начала войны с Турцией, Россия вывела войска из Грузии. Обе стороны приоритетом считали выгоду своего государства (Ираклий мечтал силой русских штыков вернуть захваченные османами грузинские земли), надеясь достичь ее за счет партнера, на уступки же идти никто не собирался. Во всяком случае, пока переговоры шли в спокойных мирных условиях. Лавируя между персами, османами и русскими, а также для того, чтобы обезопасить себя от непрекращающихся грабительских набегов турок и союзных им горцев, Картли-Кахетия на какое-то время даже возобновила союз с Портой, но полный триумф России на Черном море существенно изменил ситуацию. И десять лет спустя Ираклий вынужден был снова вступить в переговоры с империей. Победа России над Турцией в войне 1787–1791 гг. улучшила положение Грузии. По Ясскому миру Порта отказывалась от претензий на Грузию и обязалась не предпринимать враждебных действий против грузин.

Тем временем Персия решила восстановить свою сферу влияния на Кавказе. Там после многолетней междоусобицы захватил власть Ага Мохаммад-шах из тюркского племени каджаров. Он стал основателем новой династии — Каджаров — и принялся деятельно восстанавливать империю. В 1795 году огромная персидская армия огнем и мечом прошлась по Грузии. Немногочисленная грузинская армия легла костьми в трехдневном сражении на подступах к Тбилиси. Персы разгромили Тбилиси, большую часть населения вырезали, тысячи женщин и детей угнали в рабство.

Россия в ответ в 1796 году организовала Персидский поход, двумя годами позднее столь блестяще законченный бригадиром Бонапартом.

Тем не менее, несмотря на нашу блестящую победу над Персией, упрочившей независимость Картли-Кахетии, дела в ней шли крайне печально. В стране не было единства, многочисленные князья насмерть боролись за власть, а разного рода претенденты на престол открыто вели переговоры с лезгинами, турками и персами, рассчитывая на иностранную военную помощь. Грузинский народ всё ещё находился на грани вымирания, его ждала неизбежная участь раствориться среди множества окружающих его мусульманских племен. Считается что в XII веке население Грузии составляло более семи миллионов человек, теперь осталось менее 700 тысяч грузин, которые постоянно гибли от регулярных нападений горцев, чумы, голода и междоусобных войн.

Кому надо добавить, что Георгий XII действительно был уже очень стар и болен. Но грузинский царь не просто просил принять свою страну в состав России. Он вел хитрую политику: обещая нам все, что угодно, в обмен он настаивая на сохранении особой привилегии: царский титул должен был сохраниться в доме Багратидов. Теряя реальную власть, грузинские правители хотели сохранить хотя бы символическую. И с такого рода предложениями грузины за последний год обращались ко мне уже трижды!

Моё мнение на сей счёт сложилось уже давно: я совершенно не собирался присоединять Грузию. В ответ на продолжающиеся уже не один год ходатайства о русском подданстве, я весной 1799 года лишь подтвердил действие Георгиевского трактата, заключенного императрицей Екатериной с царём Картли и Кахетии Ираклием в 1783 году.

Дело в том, что и я, и почти все хоть сколько-нибудь разбирающиеся в вопросе сановники были глубоко убеждены, что естественная выгодная для обороны граница Российской империи на юге пролегает по Большому Кавказскому хребту. В случае же присоединения Грузии эта горная цепь станет преградой между Россией и ее новыми закавказскими владениями. Возникающие при этом проблемы просто огромны, совершенно несоразмерны ожидаемым выгодам!

Включить грузинские земли в состав России, это означало на долгие десятилетия определить азиатскую политику империи государства. Сказав «А», пришлось бы затем говорить и «Б», и все остальные буквы алфавита: вслед за Грузией придётся присоединять весь Северный Кавказ (а это многолетняя война), а затем — и всё Закавказье до рубежей Малого Кавказского Хребта; затем — с неизбежностью ввязываться в турецко-армянские и турецко-курдские разборки, сделав покорение Кавказа одной из главных задач русских властей.

В известной мне истории так и случилось. Присоединение Грузии довольно быстро привело к серии войн с Турцией и Персией, а также к войне за покорение Кавказа, оказавшейся одной из самых продолжительных в истории России — с 1817- го до 1864 —го года.

Такие жертвы для наших политических целей все эти жертвы были совершенно не нужны. Торговые пути пролегали по Волге и Каспийскому морю; важные нефтяные источники находились на сравнительно небольшом по площади Апшеронском полуострове, связь с которым опять же можно было поддерживать через акваторию Каспийского моря.

Поэтому мои планы в отношении Грузии были просты: сохранив ее независимость, привести там к власти более-менее дееспособное правительство. И первым кандидатом тут был Пётр Багратион.

Пётр Иванович в это время состоял комендантом города Прейсиш-Эйлау. Воспользовавшись случаем, я тут же пригласил его для предварительного разговора.

Генерал явился на следующий день; я принял его в Королевском замке — мощнейшем и очень «готическом» укреплении, насколько я помню, не пережившем Вторую Мировую войну.

Поздоровавшись за руку, как я это делал с самыми доверенными людьми, я окинул взглядом лицо Багратиона. Горбоносый, очень некрасивый, генерал, однако, имел очень мужественный тип внешности, придававший ему своеобразную привлекательность; живые кавказские глаза смотрели смело и ясно, выдавая в их владельце человека, «сделавшего себя самостоятельно» и твёрдо стоящего на ногах. Да, несмотря на княжеский титул и царскую кровь, Петру Ивановичу пришлось в жизни нелегко! Ветвь «русских» Багратионов, тридцать лет назад перешедших на русскую службу, не имела особого авторитета в Картли-Кахетии, где многие считали их самозванцами. Пётр Багратион, яркий её представитель, с младых ногтей тянул солдатскую службу, поднимаясь с самых низов — громкое имя, увы, совершенно не способствовало его карьере. не получил, к несчастью, образования, а потому не имел той глубины стратегического мышления, которое, например, отличало генерала Бонапарта. Тем не менее, это был один из лучших генералов русской армии: горячий на совещаниях и в советах, на поле боя отличавшийся редкостным хладнокровием и трезвым взглядом на события, князь Пётр Иванович, несмотря на очень молодой возраст, уже успел прославиться своим изумительным мужеством и хладнокровием, высоким бескорыстием и благородством, решительностью и активной деятельностью.

Характерно, что «путёвку в жизнь» князю выдал когда-то ни кто иной, как неугомонный Потёмкин. Как-то раз Анна Голицына, урожденная княжна Багратион, на обеде у светлейшего князя попросила принять ее молодого племянника под свое покровительство. Потёмкин тотчас же отправил за ним гонца; но, к несчастью, юноша прибыл в город совсем недавно и еще не успел обзавестись пристойной одеждой. Багратиона спас дворецкий княгини Голицыной, одолживший ему собственное платье. В итоге перед «великолепным князем Тавриды» Багратион предстал в кафтане с чужого плеча. Коротко переговорив с ним, Потемкин определил нескладного юношу в мушкетеры, навсегда определив его будущее.

Свои первые шаги в армии Багратион делал на воинственном Кавказе, где Российская империя спорила с Ираном и Турцией за право обладать стратегически важным перекрестком торговых путей. После разгрома турков в войне 1768–1774 годов Северная Осетия и Кабарда оказались присоединенными к Российской империи, что привело к недовольству местного населения. Движение против русских возглавил исламский проповедник, известный под именем шейх Мансур. Страстные слова Мансура, доходчиво и просто объяснявшие народу мудреные религиозные послания, снискали ему славу, а также власть над тысячами воинов-фанатиков. На руку шейху сыграло и февральское землетрясение на Кавказе в 1785, воспринятое местными жителями как проявление предсказанного проповедником гнева Аллаха. Когла известия об объявившемся мятежном вожде и народных волнениях дошли до Санкт-Петербурга, там не на шутку забеспокоились. Генерал-поручик Павел Потемкин, являющийся командующим русской армией на Кавказе, разослал по аулам грозную прокламацию, в которой предписывал местным жителям «не внимать лжепророчествам обманщика сего». Помимо слов последовали и практические действия — в сентябре 1783 в Чечню отправился военный отряд полковника Пьери, имевший целью пленить мятежного шейха. Отряд был усилен батальоном кабардинцев, сотней казаков и двумя ротами Томского полка. Среди прочих был там и унтер-офицер Петр Багратион, адъютант командира. В октябре месяце произошло первое сражение с повстанцами, в результате которого силы Пьери заняли Ханкальское ущелье. Спустя некоторое время приступом было взято и предано огню родовое гнездо шейха, аул Алды. Однако главную задачу выполнить не удалось — заранее предупрежденный о приближении русских, Мансур вместе со своими воинами успел раствориться в горах.

На пути домой во время переправы через Сунжу русский отряд угодил в засаду и был почти полностью уничтожен. В этом сражении нашел свою гибель полковник Пьери, а его молодой адъютант получил первое ранение. Собиравшие трофеи чеченцы обнаружили Багратиона среди тел убитых. Мансур проявил благородство, запретив воинам мстить за уничтожение аула, и Петру Ивановичу удалось выжить. Чеченцы отпустили Багратиона без выкупа, сообщив, что «шейх не берет за настоящих мужчин денег».

В составе Кавказского мушкетерского полка будущий полководец участвовал в походах 1783–1786 годов, проявив себя мужественным и храбрым воином, а жестокие сражения тех лет стали для него первоклассной школой военного дела.

Когда в 1787 началась новая война с турками, Багратион вместе со своим полком оказался под Очаковым, где Екатеринославская армия генерал-фельдмаршала Потемкина-Таврического вела подготовку к штурму. В начале декабря 1788 года, в семь часов утра, при 23-градусном морозе войска русских пошли на штурм. Продолжался он всего пару часов и был успешен. Багратиону и здесь удалось отличиться, в числе первых ворвавшись в крепость; его отвага была отмечена самим Суворовым.

Когда в марте 1794 в Польше вспыхнуло восстание, на подавление мятежа был отправлен крупный отряд под руководством Суворова; в состав его входил и Софийский карабинерный полк, в котором к тому времени служил премьер-майор Багратион. В этом походе Петр Иванович проявил себя в качестве незаурядного командира, выказав не только исключительную храбрость в сражениях, но и редкостное хладнокровие, решительность и быстроту принятия решений, особенно отличившись при взятии Праги. Суворов относился к Багратиону с доверием и нескрываемой симпатией, ласково называя его «князь Петр». Карьера его пошла в гору: в октябре 1794 двадцатидевятилетний Багратион получил чин подполковника, в 1796 году, в Каспийской армии — полковника, а во время боёв 1797 г — бригадира. Во время стремительного похода русских войск под началом Бонапарта на Тегеран в 1798 году князь Пётр отличился в бою под Казвиным, командуя одной из колонн. Возглавляемое им каре, совершив фланговый обход неприятельских укреплений, попало под атаку огромных масс персидской и тюркской конницы. Натиск был столь силён, что некоторое время командующий — бригадир Бонапарт — не был уверен, что отряд Багратиона сумеет отразить это нападение.

Однако же, все сомнения были напрасны. Спокойствие командира передалось войскам, и солдаты Багратиона с совершеннейшим хладнокровием ждали противника, взяв ружья наизготовку. Когда туркменская конница с визгом, криками, пылью приблизилась на расстояние в сотню шагов, последовал залп, сменившийся беглым батальным огнём. Конница шаха смешалась, град пуль и ружейной картечи сбрасывал их них на землю. Успех действий Багратиона предопределил исход битвы.

Во время прошлогоднего противостояния Суворова и герцога Брауншвейгского генерал-фельдмаршал постоянно доверял Петру Ивановичу организацию арьергардных боёв, и в реляциях, поступавших на моё имя, превозносил его до небес.

И было за что! Арьергардные операции, то есть прикрытие отступления главных сил, по праву считаются самыми сложными. И всякий раз Багратиону удавалось невиданное — действия русского арьергарда почти нивелировали успех прусского наступления. А ведь войска герцога вчетверо превосходили наши!

И вот теперь мне предстоит сообщить ему о новом громком назначении.

— Князь Пётр, готовы ли вы к новым свершениям?

Живое лицо князя приняло немного упрямое выражение.

— Я счастлив служить Вашему Величеству на любом посту! — гордо сообщил он.

— Прекрасно. Однако в этот раз вас ждёт нечто необычное! Речь идёт о крайне сложном для управления государстве. Это ваша историческая родина, Картли-Кахетия. Я, князь, имею на вас виды особого свойства: вам надлежит стать новым правителем этой державы!

Воцарилось молчание. Сказать, что Багратион был поражён — это не сказать ничего. Он впился в меня глазами так, будто прямо перед ним у меня полезли изо лба дьявольские витые рога. Я терпеливо ждал, когда первый шок пройдёт, и генерал начнёт задавать мне такие естественные в этой ситуации вопросы.

Надо признать, что оправился Багратион довольно — таки быстро.

— Ваше величество! Могу ли я рассчитывать на такое? Я очень далёк от правительствующих кругов! В Грузии есть наследник — принц Давид; ему и суждено занять престол!

Я внутренне усмехнулся. Ну нет, дружок, отпетлять не получится!

— Не так уж и далеко вы от них отстоите, на мой взгляд. Вы принадлежите к царствующему ныне роду; а я обещал, что обеспечу Грузии правителя из рода Багратионов. А то, что вы ни разу не были в Тифлисе, на мой взгляд, даже хорошо — не будучи связанным ни с одной из местных группировок, вы сможете всех поставить с собою на одинаковую ногу! Для Грузии со всеми её бесконечными изменами и интригами это крайне важно — настолько важно, что далеко перевешивает все оговорённые вами минусы! Кроме того, там нужен человек жёсткий, понимающий военное дело, способный дисциплинировать тамошнюю расхлябанную публику. В помощь вам будет выдан князь Цицианов — как вам известно, это прекрасный военный.

Мои спокойные объяснения призваны были продемонстрировать князю, что я давно и тщательно обдумал его назначение. И тем не менее я видел, что Пётр Иванович колеблется. Как странно было наблюдать такое! Сколь смел и бестрепетно решителен был он на поле боя, и как волновался теперь! Увы, но нерешительность такого рода свойственна людям совестливым: страх не оправдать возлагаемых на них ожиданий часто заставляет таких людей сомневаться в своих силах…

А я вот был совершенно уверен — лучшего варианта в Тифлисе не найти!

Наконец Пётр Иванович ответил мне, с сомнением качая головой:

— Ваше величество, право, я не могу принять столь высокого назначения. Мне не хватает веса, солидности и основательности. В Тифлисе я могу оказаться в изоляции, когда все откажутся меня принимать — слишком уж незначительна и малоизвестна моя персона!

— Пустое, князь! — успокоил его я. — Вы получите столько веса, сколько заслушиваете! Первые бои с горцами покажут всем вашу гордую решимость, предприимчивость, глазомер, смелость и отвагу — чего же более? Первые же распоряжения заставят уважать вашу предусмотрительность, умеренность, здравый смысл и бережливость. Ну а главное, что придаст вам вес — это правильная супруга. Как насчёт дома Романовых?

И, глядя в округлившиеся глаза Багратиона, я медленно, с расстановкой, сообщил:

— Я предлагаю вам, князь, рассмотреть возможность женитьбы на моей сестре, великой княжне Елене Павловне. Ей уже исполнилось шестнадцать, и, полагаю, титул грузинской царицы пойдёт ей очень к лицу!

На это всё Багратион не нашёлся что ответить. Елена была, пожалуй, самой красивой из моих сестёр; притом она отличалась ровным спокойным характером и скромным нравом. Иностранные дипломаты уже зондировали почву по поводу возможности сочетаться с ней браком для своих принцев; но я давно уже решил свести ее с Багратионом, и постепенно шёл к намеченной цели. А теперь предстояло совершить последний, решающий бросок!

— Но, ваше Величество! — наконец произнёс вышедший из ступора Пётр Иванович — как можно пойти на такой мезальянс?

Я, конечно, понял, о чём речь. Брак Бонапарта с Александрин в своё время вызвал в обществе очень неоднозначную реакцию, и теперь Пётр Иванович счёл за благо дуть на воду…. Но вообще, это он зря!

— Что тут такого, дражайший? На момент свадьбы вы уже будете грузинским царём — о каком мезальянсе может идти речь?

— Но что скажет Павел Петрович…

— И с Павлом Петровичем, и с Марией Фёдоровной вопрос сей давно согласован. Правда, есть одно «но» — вы должны понравиться моей сестре. Иначе, сами понимаете — какая семейная жизнь? Один разврат; а это обоим вам совершенно невместно!

Разумеется, Багратион согласился и, получив флигель-адъютанта, отбыл в Петербург — покорять Елену. Задача его сильно упрощалась тем, что маман уже основательно промыла будущей невесте мозги. Осталось лишь отписать в Гельсингфорс, чтобы сестрёнку перевезли оттуда в Зимний, и дождаться смерти царя Георгия, каковая, по всем признакам, была уже не за горами….

Глава 9

Итак, изложив легендарному немецкому философу все свои пожелания по поводу будущего трактата о всеобщем мире и всемирном государстве, я уже было собрался возвращаться в Петербург. Но тут вдруг меня захватил вихрь событий, заставивший резко поменять планы.

Прежде всего, произошло восстановление Польши. Казалось, это событие было согласовано заранее и не должно было создать проблем. Но поляки не были бы поляками, не подкинь они мне проблем…

По соглашению с Тадеушем Костюшко, он имел полномочия объявить о создании «Республики Польша». Это должно было быть новое государство, без правопреемства со старой республикой, уничтоженной 5 лет назад. Но 5 марта 1800 года со ступеней Кафедрального собора Святого Флориана было торжественно провозглашено… возрождение Речи Посполитой! А это, знаете ли, совсем другой винегрет!

Объявив о возрождении старой республики, поляки недвусмысленно намекали на претензии в отношении, как минимум, территории Литвы в ее национальных границах. А учитывая, что большая часть населения Белоруссии была к тому времени окатоличена, границы эти становились чрезвычайно зыбкими…

Так что вопрос о будущей русско-польской границе из рутинного становился крайне острым! И, испытывая страстное желание выяснить отношения, я отправил Костюшко предложение о личной встрече. Однако Тадеуш, назначенный диктатором временно правительства в Варшаве, не мог отлучаться из столицы надолго: поездка в Петербург была бы для него затруднительна. Поэтому, находясь в Кенигсберге, я не мог упустить возможности без долгих разъездов увидеться с ним где-нибудь в Данциге или Кольберге.

Вторым моментом, не совсем неожиданным, но, скажем так… неучтённым, оказался вопрос о будущем Пруссии. Слухи о моем желании совершено уничтожить эту страну произвели в Европе весьма неблагоприятное впечатление. Основной лейтмотив политического дискурса по этому поводу в ведущих европейских столицах можно охарактеризовать словами: «А не много ли он на себя берёт?». И было отчего…

Всё дело в том, что Пруссия, с какой стороны не погляди, являлась частью так называемого «Европейского равновесия». Её существование в какой-то мере уравновешивало мощь Франции и Австрии; поэтому исчезновение этого важного актора европейской политики могло создать крайне неожиданные пертрубации.

Поэтому я решил на некоторое время задержаться в Германии.

Несколько дней ушло на смотры расквартированных в Восточной Пруссии войск. Затем я выехал в сторону Берлина, однако вновь вынужден был задержаться; в городе Эльбинг меня застала весть о том, что представители бывших прусских земель — бургомистры ипрезиденты провинций — прослышав, что я прибыл в Кенигсберг, составили делегацию и теперь спешат туда в надежде на аудиенцию.

Решив не заставлять уважаемых людей гоняться за собою, как за зайцем, я написал, что буду ждать их в Эльбинге.

На третий день ко мне приехали ландраты округов Райхенбах, Цихинау, Гумбиннен и Шнайдемюль, а также бургомистр Данцига. Мы встретились в середине дня в здании городской ратуши Эльбинга.

— Чем обязан, господа? — не очень вежливо спросил я.

— Ваше Величество! — начал дородный представитель округа Цихинау, всё еще носивший пышный пудреный парик. — Мы все, здесь присутствующие, ещё недавно являлись добрыми подданными короля Фридриха-Вильгельма. Но недавно всё переменилось: королевская чета удалилась в иные земли, и на наших землях по праву победителя распоряжаетесь теперь Ваше Императорское Величество. Нас, здесь присутствующих, крайне беспокоит будущее нашей страны. Подведомственное нам население полнится самыми разнообразными слухами — о том, что вся Восточная Пруссия, Померания и Силезия будут отданы полякам; о том, что Прусское государство отныне надобно полагать уничтоженным… Всё это вызывает волнения добрых немцев за нашу судьбу!

— Ну, господа, — холодно ответил я, — полагаю, никто не будет возражать, что польские земли должны отойти обратно к Польше. Ну а что касается Восточной Пруссии — рассматривайте ее как жертву, необходимую для урегулирования сложившейся ситуации!

— Ах, Ваше Величество! — просительно заглядывая мне в глаза, промямлил бургомистр Данцига, — прошу, пересмотрите решение Вашего Величества! Решительно никто из немцев не желает оказаться под властью Польши! Мы все единодушно предпочли бы правление Вашего Величества, будь вы столь добры, чтобы пожелать присоединить наши земли к Вашей благословленной империи!

— Простите, но этот вопрос решён! — отрезал я.

Общий вздох сожалении был мне ответом.

— Ваше величество, вероятно, не представляет себе, каково это — находиться под властью польской анархии! — помрачнев произнёс представитель Гумбиннена. — Ваша воля для нас — закон, но есть серьезнейшие опасения, чтотакое решение станет в будущем источником разного рода волнений и смут…

На это я промолчал.

— Ну а что же относительно судьбы самой Пруссии? — с тревогой спросил депутат от Шнайдермюля.

— Я собираюсь разделить ее на несколько провинций, придав им статус княжеств! И вы, если только будете вести себя разумно, сможете претендовать на достойные руководящие посты! — заверил их я.

Лица депутатов прояснились: по крайней мере, в отношении собственной судьбы они успокоились.

— Для вас, господа, пришла пора забыть свои королевства и княжества и как следует задуматься о более широкой общности — такой, как Германия! — пояснил я свою мысль. А Пруссия — это тормоз на пути объединения всех северогерманских земель!

Такой аргумент произвёл впечатление.

— Однако, Ваше Величество — вкрадчиво заметил бургомистр Данцига — на этом пути Вашему Величеству следует опасаться различного рода неповиновения! Пока его Величество король Фридрих-Вильгельм III с супругой и семейством пребывают в Ганновере в полном здравии, не отрёкшиеся от престола, надобно ожидать, что многие чиновники и офицеры будут бойкотировать ваши планы, а возможно, и оказывать им прямое неповиновение!

— Возможно, возможно… — рассеяно ответил я. — Но если и найдутся люди, желающие служить полностью обанкротившемуся прусскому двору, очевидно, они будут столь недалёки, что никак не сумеют противодействовать моим планам!

* * *

Однако, несмотря на внешне проявленное равнодушие, слова о преданности прежней династии не шли у меня из головы. Да, тот факт, что прусский король с семейством жив и на свободе, способен сильно помешать мне в планах переустройства Восточной Германии!

И чем больше я над этим думал, тем уверенней приходил к убеждению, что нужно уделить немцам много больше времени, чем я изначально планировал.

Германия, как ни крути — крупнейшая центрально-европейская страна. Да, сейчас она, как единое государство, не существует — есть лишь аморфное образованием под названием «Священная Римская Империя германской нации». Но я-то знаю, что где-то глубоко в подспудных толщах этого народа медленно, но верно зреет запрос на политическое объединение. Это не тот процесс, который России можно игнорировать — если отдать дело на самотёк, мы получим тот самый предельно милитаризованный Рейх, с которым моей стране пришлось столкнуться в 1914-м, а потом и в 1941-м. Нет, этого мне точно не надо…

А ведь, если хорошенько подумать, тот разгром Пруссии, какой мы учинили в прошлом году — он ведь сейчас запускает именно эти процессы! Немцы унижены громким поражением крупнейшего из своих национальных государств; а теперь их ждёт потеря территорий и полное переустройство Восточной Германии по воле иностранцев! Разумеется, у них начнутся реваншистские настроения, и наверняка недалёк тот час, когда в каждой немецкой казарме будет висеть плакатик типа «Помни Ружаны! Не забудем, не простим!».

Скверно!

Нет, надо что-то срочно с этим делать! Мы разбили прусскою военную машину на поле боя, а теперь нам предстоит довершить начатое. И задушить прусский дух… в дружеских объятиях!

* * *

И вот, я решил ехать в Берлин, вызвав туда Румянцева со специалистами Министерства Коммерции и Сперанского с канцелярией. От идеи самостоятельно, по праву победителя, перекроить немецкие земли я наотрез отказался. Нет! Нужно устроить общегерманский конгресс, который и определит судьбу Германии, по крайней мере, ее северной части.* Пусть все выглядит так, будто сами немцы решили все вопросы собственного послевоенного устройства! Нет, разумеется, я буду держать в своих руках все нити, в нужный момент направляя ход собрания в правильную сторону.

Ещё я написал в Лондон мадам Жеребцовой. Необходимо было так или иначе решить вопрос с этими несчастными Гогенцоллернами! Лучше всего будет, если Англия просто выдаст их нам. Но, если премьер Аддингтон на это не пойдёт, возможен и другой вариант… для реализации которого мне понадобится Антон Антонович Скалон, которого я вызвал в Германию из Петербурга.

Да, похоже, этот год весь уйдёт на внешнюю политику! Ну ладно, что поделать…

Твёрдо решив ехать в Берлин, я предложил Костюшко встретиться на полпути в бывшую столицу Пруссии, выбрав в качестве компромиссного населённого пункта городок Ландсберг-ан-дер-Варте

Дороги в Северо-Западной Польше, увы, оказались прескверными. Несмотря на все усилия, пруссаки не смогли серьезно улучшить их за то короткое время, пока они владели этими землями, поэтому в основном пришлось ехать верхом, ёжась под пронизывающим весенним ветром, неумолимо нёсшим на Восток низкие рваные тучи с Балтики.

Подъезжая к Ландсбергу, я мрачно раздумывал над теми доводами, что предстоит применить на предстоящих переговорах с Костюшко. Что не говори, а бэкграунд наших взаимоотношений с поляками оставался весьма скверным: в случившемся 5 лет назад разгроме и разделе Польши они обвиняли прежде всего нас. Надо сказать, в бытность свою в моём родном мире, я всегда удивлялся — почему? Всем известно, что инициатором разделов была Пруссия. При этом именно немцы — Пруссия и Австрия — разделили исторические польские земли, действительно населённые представителями «титульной нации», а нам достались украинские и белорусские территории (ну точнее то, что впоследствии стали «украинскими» и «белорусскими» — а в 18 веке это называли Литвой, Малороссией, Червоной Русью, Подолией, Вольнью и так далее). Однако поляки упорно продолжали считать главным виновником собственной гибели именно Петербург.

Только теперь, попав много ближе к месту и времени тех событий, я понял, отчего всё так случилось. Дело в том, что для поляков, действительно, выглядело всё так, будто все действия по разрушению их государственности предпринимала именно Россия. Именно русский посол Репнин выкручивал руки сейму, одобрившему в конце концов первый раздел Польши. При этом, по каким-то непонятным мне причинам он ещё и вёл себя совершенно хамским образом: не кланялся польскому королю, не снимал перед ним шляпу, и прочее в таком же духе. А пруссаки — инициаторы раздела — всегда держались в стороне. Затем, в преддверии второго и даже третьего разделов прусский посол Луккезини активно интриговал в Варшаве, делая вид, что Берлин хочет заключить с поляками союз против России. Это в то время, когда отношения Петербурга с Варшавой, несмотря на все усилия Потёмкина, постоянно ухудшались из-за вопроса о диссидентах — православных жителях Польши, которым категорически не хотели предоставлять в ней каких-либо прав. И опять же: на сейме, санкционировавшем второй раздел, ссе вопросы продавливали русские вельможи, а документы сейма составлял статс-секретарь императрицы Екатерины — Василий Попов. А затем, после Варшавского восстания, опять же именно русские войска разгромили основные силы инсургентов и штурмовали Прагу. А пруссаки немного покрутились в предместьях польской столицы, ничем особо себя не проявив.

Вот так и получилось, что, несмотря на инициативу Пруссии, ведущую роль в разделах всё-таки сыграла Россия, причём сделано это было весьма бесцеремонно. По здравому размышлению, следует признать, что Фридрих Великий здесь переиграл-таки бабушку Екатерину, умудрившись захапать отличные западно-польские территории, втрое увеличив площадь собственного государства, но при этом для всех оставшись как бы в стороне. А австрияки, получившие польские земли в виде «компенсации» за усиление своих соседей, и вовсе выглядели здесь невинными овечками.

И, тем не менее, с такими вот исходными данными нам предстояло каким-то образом налаживать взаимоотношения с новым польским государством, причём, в отличие от предыдущей итерации польской государственности, довольно сильным и дееспособным. И самым интересным вопросом, конечно же, был вопрос о границах.

Разговор с немецкими ландратами в Эльбинге не шёл у меня из головы. Да, я хотел отдать Восточную Пруссию, Померанию и Силезию Польше, примерно так, как это случилось в 1945 году. Но — а собственно, почему я должен это делать? Если восточная граница Польши будет устанавливаться путём волеизъявления населения — почему такого не должно произойти и с её западной границей? Просто потому, что Пруссия проиграла войну? Но ведь я хочу установить миропорядок, при котором право силы не будет иметь никакого действия, а все споры будут разрешаться наиболее справедливым образом! Если отнестись к немцам несправедливо — они ведь это запомнят!

Если я, русский император, и вся Россия в моем лице, говоря от имени «наций», признаём право белорусов или православных украинцев, русских, русинов, определять свою принадлежность голосованием, то почему мы отказываем в этом немцам? Ну, вот не хотят они жить в составе Польши — и что? Их за это убить, изгнать, или что сделать? Даже оставив в стороне моральную составляющую вопроса, нельзя не признать, что это просто глупо: оскорбляя немецкую нацию, мы подогреваем у них реваншистские настроения. Именно на таких вот унизительных для «дойчей» моментах играл впоследствии Гитлер; именно несправедливость тогдашней, основанной на завоевании и силе, политики заставила Бисмарка произнести своё знаменитое «не голосованием на конгрессах, но железом и кровью создаются великие империи»…

В общем, если просто отдать Польше немецкие земли, ничего хорошего прогнозировать не приходится. Да, немцы обозлятся на поляков, и будут взаимно точить ножи. Но они ведь прекрасно понимают, кто сейчас стоит за поляками, а учитывая легкомыслие моих новых союзников, вполне могут выкинуть следующий фортель: немцы стакнуться с поляками, совместно воюют со мною (первые — за Кенигсберг, вторые — за Киев и Смоленск), ну а потом, если им удастся скинуть фигуру России к поля, Доичланд успешно схарчит и поляков. По крайней мере, такое уже пытались провести десять лет назад с помощью маркиза Луккезини.

Вот и выходит, что немцев мне не стоит совсем уже обижать. И, в любом случае у них не меньше прав жить в своей собственной стране чему белорусов или поляков. Ну а раз так, из этого надо и исходить! А уж в военном или политическом смысле для России они важнее, чем когда-либо будут поляки!

Да, действительно, у меня были договоренности с Костюшко. Ну да, я ему кое-что обещал. Но, чёрт побери, здесь речь идёт о принципах мироустройства — а это много важнее наших частных договорённостей! К тому же, судя по всему, поляки уже сами потихоньку отходят от своих обязательств…

Короче, дожидаясь в Ландсберге Костюшко и компанию, я передумал исполнять ранее взятые перед ними обязательства. Нет, ни Восточной Пруссии, ни Силезии с Померанией я им, пожалуй, за просто так не отдам. Западная граница Польши должна определиться также, как и восточная — на основании плебисцита! Справедливость должна быть для всех, и пусть никто не уйдёт обиженным.

Наконец, польская делегация появилась в городе. Возглавлял ее Тадеуш Костюшко, вторым переговорщиком был Генрих Домбровский. Юзеф Понятовский, еще один член польского триумвирата, лежал после ранения в Варшаве.

В первые же минуты переговоров выяснилось, что позиции сторон разошлись широко в стороны.

— Несомненно, мы считаем, что нам следует вернуться к границе 1772 года, единственно законной и признанной сторонами! — заявил мне Домбровский. Я посмотрел на Костюшко — тот молчал.

Нда… Нет, я, конечно же, прекрасно понимал, что после победы польские аппетиты сильно возрастут. Но не до такой же степени! Определённо эти люди ничему не научились…

— А может быть, — издевательским тоном спросил я у Домбровского — нам следует вернуться к границе 1037 года? Она тоже была вполне законной и признанной сторонами!

Генрих, услышав это, побагровел; Тадеуш на такое предложение только вознёс глаза к небу.

— Ну, это слишком древняя история, чтобы в неё вникать!

— Так граница семьдесят второго года — это тоже история, и тоже довольно древняя. Но главная проблема даже не в этом. Каким образом появилась эта пресловутая граница 1772 года?

— В результате добровольного соглашения держав определивших её таким образом! — убеждёно заявил Домбровский.

— А добровольного ли?

— Конечно, ваше Величество. Ни на ваше, ни на наше правительство в это время никто не оказывал давления!

— Это неправда. И на ваши на наше правительство давление оказывали обстоятельства. Обе стороны были истощены многолетней войной. Обоим нашим державам угрожали соседи. Так что, увы — во время переговоров о границе обе страны находились под сильнейшим воздействием внешних обстоятельств и, если бы не они — наверняка и вы, и мы захотели бы совсем другие условия! Вы непременно бы требовали Смоленск (хотя он населён чисто русскими людьми), а мы бы хотели все земли, которые вы поэтапно отняли у нас после монгольского нашествия.

— Ваше Величество, — упрямо гнул своё Домбровский, — но отчего же мы теперь должны соглашаться именно на ваши условия? Не следует ли нам прийти к компромиссу?

— Ну, во-первых на сегодняшний день наша государственность много больше чем ваша зарекомендовала свою дееспособность. Не забывайте — всё, что происходит с восстановлением Польши, делается чисто по нашей милости. Далее: на самом деле я не хочу границу 1037 года. Мы должны определить район распространение вашей нации — той земли где преобладающим образом живут истинные поляки, — люди, разговаривающие на вашем, языке исповедующие католицизм и разделяющие ваши ценности.

— Таким же образом это может быть сделано? — спросил Домбровский, высокомерно поджав губы.

— Во-первых — этнографические и исторические исследования. А во вторую очередь — плебисцит, то есть голосование.

— Голосование кого? Холопов? — с непередаваемым презрением в голосе процедил польский генерал.

— Да. Голосование холопов. Хочу напомнить, что их этих холопов и собирают полки, способные крушить врага! Впрочем если вам что-то не нравится, я могу в любое время сделать их шляхтичами! Хоть сегодня! Хоть вчера!

— И как же это будет выглядеть, Ваше Величество? — спросил, наконец, Костюшко.

— Очень просто. Во всех спорных землях мы проводим голосование, где ставим два вопроса:

1. Считаете у себя поляком, и хотите ли вы жить в Польше

2. Считаете ли вы себя русским, и хотите ли вы жить в России.

Полагаю, это несложные вопросы, на которые даже самый тупой холоп сможет ответить однозначно. И вот, какой ответ наберёт большинство в том или ином повете** — к тому государству и отойдёт соответствующая территория!

Костюшко оставался спокоен, и даже почему-то выглядел довольным, а у Домбровского рот раскрылся от изумления.

— Но, Ваше Величество, это создаст столько затруднений! А если, например, в каком-то повете проголосует за присоединение к Польше, а в окружающих его землях — за Россию? Что же, это будет остров польской территории внутри русских земель? — наконец, спросил он.

— Нет, это ни к чему. С такой территории придётся осуществлять переселение с выдачей какой-либо возмещений, или в виде части приграничных территорий, или путём выдачи компенсации в денежной форме. Недовольное население можно также увезти в колонии, где выдать щедрые земельные пожалования.

Оба поляка сидели с вытянутыми лицами. Видимо, они прекрасно отдавали себе отчет ы том, что территория будущей Польше будет много меньше даже того, что оставили им после 2-го раздела.

— Простите, Ваше Величество, — вновь тихо спросил Костюшко, — но согласно нашим договорённостям, Польша должна была получить Восточную Пруссию с Кенигсбергом, Померанию и Силезию. Эти договорённости остаются в силе?

— Нет, — отрезал я. — Вы нарушили наш договор, восстановив прежнюю республику. Я поступлю также. Границы с немецкими землями будут установлены так же, как и с Российской Империей — плебисцитом!

— Ваше Величество! — тут же взвился Домбровский — но это совершенно не согласуется с вашей честью! Отказываясь от своих слов, Ваше величество уничтожит репутацию Вашего Величества среди населения Польши!

Слушая эту тираду, я про себя усмехался. Нет, дружок, «на слабо» ты меня не возьмешь!

— Генерал, прежде всего, меня не очень интересует моя репутация в Польше. Это «во-первых». Во-вторых, вы первыми нарушили наши договорённости. Они более недействительны. Это «во-вторых». В-третьих — я стремлюсь к справедливому мироустройству. К миру, где совсем не будет войн, или их будет много меньше теперешнего. Я мечтаю построить систему справедливого разрешения территориальных споров, применимую ко всему человечеству. Если я преуспею, удастся сохранить миллионы человеческих жизней. Моя репутация, моя честь, — ничто в сравнении с этой целью, как, впрочем, и ваши жалкие имперские амбиции. Вы понимаете меня, генерал?

Секунду мы с Домбровским смотрели друг другу в глаза; затем генерал, покраснев, схватил свою двууголку и вылетел из комнаты, как выпущенное «единорогом» ядро.

Некоторое время Костюшко молчал. Затем, виновато покосившись на дверь, где только что исчез его сотоварищ, спросил:

— Ваше Величество, у нас было вполне конкретное соглашение с Вашим Величеством. Честь Русской державы и сила данного слова требуют поддерживать наши права, наши, отстаивать интересы ваших союзников, понесших столь тяжкие потери в борьбе с общим врагом! Меня совершенно не устраивает положение, года вы сначала договариваетесь с нами об одном, а затем, встретившись с представителями более могущественных, чем мы, держав, за нашей спиной договариваетесь о чём-то совершенно ином!

— Вы не правы, Тадеуш, — мягко произнёс я. — Я ни о чём за вашей спиной не договаривался. Нет, ситуация совсем иная! Россия сейчас устанавливает новое, общее для всех правило международной политики: все должны ему подчиняться. И вы, и я в том числе! Это высшая ценность, она превыше всех наших частных договорённостей!

— Ваше Величество, наша договорённость была достигнута до появления этого правила. А раз так — она не должна ему подчиняться! К тому же, примите во внимание, что эти земли, ранее принадлежавшие полякам, кашубам, мазовчанам, славянским племенам пруссов, в последующем были насильственно онемечены. Да, сейчас жители этих мест, забыв свои корни, считают себя германцами, но на самом деле по крови они — славяне и поляки!

Тут я задумался: нельзя не признать — Тадеуш был во многом прав. Действительно, пруссаки довольно жёстко занимались онемечеванием доставшегося им польского населения, и не учитывать это тоже было нельзя. Ведь и Берлин когда-то был вполне себе славянским городом Бранибор.

— Возможно, в чём-то вы правы, Тадеуш! — наконец, произнёс я. — Конечно, в первую очередь наддо учитывать существующее положение дел. Мёртвых уже не вернёшь, а славяне, что населяли когда-то Пруссию, давно уже лежат в могилах, как, впрочем, и те, кто занимался их покорением. Ни к чему тревожить их прах — ни тех, ни других! Однако некоторую компенсацию за всё это Польша, и говоря шире — славяне, должны всё-таки получить. Я ведь не зря первым пунктом поставил этнографические и исторические исследования местности! Если на какой-то территории были этнические чистки — надо это учесть. Я предлагаю следующее: когда будет проходить плебисцит в Померании и Силезии, соотношение голосов будет установлено 40/60, а в Пруссии…

— Соотношение 40/60 — это как? — не понял Костюшко.

— Ну, я имею в виду, что если 40 % жители проголосуют за Польшу, то земля отойдёт к Польше, а если меньше того, то есть 60 % предпочтёт находиться в немецком государстве — то будет создано немецкое государство.

Лицо Тадеуша немного прояснилось

— Да, это справедливо, но 40 процентов — много. Надо установить 30 %, или в крайнем случае, ⅓!

— Не могу ответить вам определенно, какой процент здесь необходим; думаю этот вопрос надо обсуждать на конгрессе. Также встаёт вопрос, что делать с диссидентами. Справедливость требует чтобы люди, проголосовавшие против присоединение к победителю, получили возможность переселения. Но это могут быть огромные количества — миллионы людей! Потребуются огромные деньги…

— Поляков в подобных ситуациях никто не спрашивал и не предлагал им переселения — отозвался Тадеуш. — Не вижу причины почему сейчас мы не можем поступить на основах взаимности. Ну а если всё-таки немцы захотят выселяться из польских земель — пусть германские государства и оплачивают эти расходы!

— Честно говоря, это несправедливо — не согласился я. — Далекие предки этих людей когда-то подверглись насильственному онемечиванию, а теперь, как будто на их долю выпало мало испытаний, мы ещё заставим их переселяться к немцам. Ладно, на самом деле сейчас мы ничего не решим. Разговоры про'онемечивание' Померании и Силезии — пока еще просто разговоры. Надо будет собрать комиссию, которая исследует этот вопрос, соберёт доказательства, выполнит примерные подсчёты, насколько на спорных земля исказился этнический фон… В общем, это всё не так просто. Тадеуш, вы, главное, поймите меня правильно: России, как вы понимаете, совершенно безразлично, где именно будет проходить польско-немецкая граница. Главное, чтобы обе стороны понимали, что она проведена справедливо, и потому не подлежит изменению. Именно такая граница, определённая по справедливости, будет удостоена именоваться нерушимой. А это, Тадеуш, дорогого стоит.

Подумайте сами — ведь германская нация сильнее Польши, да и русская — тоже. Если у нас будут к вам претензии — вы снова погибнете. Крайне важно — прежде всего, для вас — чтобы между нами не было разногласий.

Прошу вас, подумайте об этом!

На том мы и расстались, взаимно недовольные друг другом.

* Южная Германия, в том числе Бавария, находились тогда под влиянием Австрии.

Глава 10

Расставшись с Костюшко в самых неопределенных отношениях, мы с Волконским продолжили своё путешествие. К Берлину мы подъехали к исходу следующего дня, когда небо уже темнело в поздних весенних сумерках. Недалеко от заставы нас встречали генералы Бонапарт и Толь.

— Ваше Императорское Величество, — с официальной чопорностью отрапортовал Николай Карлович, — разрешите приветствовать вас в покорённой вражеской столице!

Откозыряв друг другу и покончив тем самым с официальной частью, мы очень сердечно поздоровались, буквально обнявшись прямо в сёдлах.

Лишь только миновали мы с Аргамаком городскую заставу, охранявшуюся егерями Ингерманландского полка, и двинулись по улицам, я тотчас должен был зажать себе нос от дурного запаха.

— Что тут такое воняет? — в недоумении спросил я у Бонапарта.

— Увы, Ваше Величество, здешние каналы наполнены всякою нечистотою! — отвечал за него Карл Толь, являвшийся комендантом Берлина

— Для чего бы их не чистить? Неужели нет у берлинцев обоняния?

— Такое бывает лишь в жаркое время, когда цветет вода. Но вы, несомненно, правы, Ваше Величество — городу нужна канализация — согласился он.

Весь дальнейший путь я провёл в недоумении от такого положения дел в европейкой столице. Лишь когда мы поехали через так называемую Липовую улицу, запах нечистот приглушился… Улица эта, как мне объяснили, известна в Берлине, и, в самом деле, прекрасна. В средине посажены аллеи для пешеходов, а по сторонам мостовая. Видимо, испарения лип истребляют нечистоту в воздухе, — лишь здесь не чувствовал я никакого неприятного запаха. Только теперь я наглядно понял, почему в советское время все улицы засаживали именно липами!

Эту ночь я провёл в доме коменданта Берлина, генерала Толя. Конечно, генерал Бонапарт отвёл мне для пребывания более внушительную резиденцию — здание грандиозного загородного дворца Шарлоттенбург, летней резиденции прусских королей. Но оно пока не было готово, так что оказаться в родовом гнезде Гогенцоллернов мне предстояло лишь на следующую ночь.

На следующий день я наметил себе экскурсию по городу в сопровождении уже пообвыкшихся в прусской столице Бонапарта и Толя. Когда-то, еще в моём родном мире, я мечтал о туристической поездке в Европу. Конкретно в Германии я хотел побывать в Октоберфест. К сожалению, тогда у меня так и не нашлось для этого ни времени, ни денег; теперь же у меня появилась возможность наверстать упущенное, хотя турпоездку пришлось заменить «командировкой».

День выдался ветреный, и уличная вонь досаждала не так сильно, как в прошлый вечер. Город мне понравился; и улицы и дома очень хороши, так что прусскую столицу вполне справедливо считают одним из лучших мегаполисов мира. Дома здесь не так высоки, как в Петербурге, но очень красивы. В аллеях, которые простираются на тысячи или более шагов в длину, у этот по — летнему жаркий день прогуливалось много хорошо одетых берлинцев. Улицы оказались прекрасно замощены и выметены; и везде, как водится, глаз натыкался на шлагбаумы и будки, выкрашенные чёрно-белыми полосами. Просто рай, каким представляет его Papa`… Пруссаки — такие пруссаки!

Несмотря на солидное средневековое наследие, Берлин оказался прекрасно спланирован: покойный Фридрих Великий, хоть и проиграл Семилетнюю войну, всё же не зря заслужил это прозвище, всю жизнь занимаясь перестройкой своей столицы. Именно при нём были пробиты широкие бульвары и аллеи, а для украшения города устроены просторные берлинские площади. Первым делом мы побывали на одной из них, «Вильгельмовой», осмотрев тут четыре большие мраморные статуи прославленных прусских генералов: Шверина, Кейта, Винтерфельда и Зейдлица. Шверин изображён со знаменем в руке, с которым он в жарком сражении под Прагою бросился на неприятеля, закричав своему полку: «За мной, дети мои!» Разумеется, с этакой прытью он тут же погиб смертью храбрых, причём об этом событии, как рассказывают, король сожалел более, нежели о потере двадцати тысяч простых солдат.

Остановившись перед статуей Винтерфельда, я поразился его внешнему сходству с нашим полководцем — графом Петром Александровичем Румянцевым. Впрочем, как говорят, кроме внешнего сходства, они очень походили друг на друга и своими характерами: когда этот самый Винтерфельд погиб в одной из битв Семилетней войны, даже родные братья короля откровенно радовались гибели «старого интригана».

Меня больше всего привлекла статуя Зейдлица. Это кавалерийский генерал, пылкий, отважный воин, этакой «немецкий Мюрат», был любимцем Фридриха. Именно смелым фланговым атакам Зейдлица прусский король обязан многими своим победами. Несмотря на свою бешеную смелость, Зейдлиц умер не на поле чести, а на одре мучительной болезни, и, как говорят, великий король крайне тяжело принял известие о смерти своего соратника.

Невдалеке от площади, на так называемом Длинном мосту через реку Шпрее мы увидели медный монумент Фридриха-Вильгельма, так называемого «Великого Курфюрста». Огромная конная скульптура изображала грузного немолодого человека в парике, в некоторых местах покрытого какими-то странными насечками.

— Что это? — удивился я. Генерал Толь мне объяснил, что, когда русские войска взяли Берлин в Семилетнюю войну, то некоторые солдаты из развлечения рубили эту статую тесаками.

— С тех самых пор сии знаки возбуждают в берлинцах весьма неприятное воспоминание! — извиняющимся тоном добавил Карл Фёдорович.

— Ну, вот и замечательно! — поспешил я утешить совестливого генерала. — Пусть добрые бюргеры, глядя на это, почаще вспоминают, что Зло с Востока лучше не будить! — добавил я, невольно вспоминая шутку про «горящие туры на танках Т-34».

В общем, до обеда мы вдоволь послонялись по «ароматным» улицам Берлина. Когда-то я увидел Триумфальную арку, более известную как Бранденбургские ворота, — очень впечатляющее сооружение — и с удивлением узнал, что таких парадных въездов в городе аж целых восемнадцать; просто Бранденбургские ворота, или, как их еще называют, «Ворота Мира» — видимо, единственные, сохранившиеся до 20-го века. Я поискал взглядом Рейхстаг, и, не найдя его, поначалу был сильно сбит с толку; и лишь затем понял, что здание это попросту ещё не существует. Ну что же, тем лучше: а построим-ка мы на этом месте гигантский магазин «Русский Дом»!

Из задумчивости меня вывел голос Бонапарта.

— Может быть, Вашему Величеству будет угодно увезти в Петербург эту квадригу? — спросил он, указывая на колесницу со статуей Победы.

— Зачем же? — удивился я. — Поставить на Дворцовой площади? Или на крыше Зимнего дворца?

— Установить её можно решительно где угодно, в любом месте, что вы соблаговолите указать — резонно отметил генерал Бонапарт. — Этот предмет имеет для берлинцев большую ценность; они очень ею гордятся, а следовательно, можно надеяться, постараются поскорее выкупить из «плена»!

— А в честь чего она установлена? — как завзятый турист, поинтересовался я.

Николай Карлович не знал.

— В память победы над голландцами! — тотчас подсказал Толь.

— Карл Фёдорович, мне иногда кажется, что вы носите в своей голове целую энциклопедию! — польстил ему я. — Но что за победа? Это в 87-м году, что ли?

— Именно так, Ваше Величество!

— Гм… Оккупировать охваченную гражданскими волнениями страну — престранный повод для столь пафосной постройки! Впрочем, ладно; насчёт квадриги стоит подумать. Сама она нам, конечно, не нужда, но Николай Карлович прав — эта статуя вполне может быть использована как залог того, что сумма контрибуции будет выплачена добрыми берлинцами своевременно….

Я некоторое время ещё походил по улицам города, рассматривая разные памятники иотбиваясь от предложений Бонапарта немедленно конфисковать их и отправить в Петербург. Николай Карлович, обожавший тащить в покорённой стране всё, что не приколочено гвоздями (а что приколочено — сначала отодрать гвоздодёром, а затем тоже спереть), в эти моменты просто чувствовал себя в родной стихии!

Напоследок я заглянул в огромный городской парк. В Берлине он разбит прямо в центре города. Когда-то здесь были охотничьи угодья курфюрстов; но неугомонный Старый Фриц, как и я, не любивший охоту, при реконструкции города сделал из заповедника городской парк, получивший название Тиргарден. Здесь прогуливалось немало местных жителей, одетых опрятно, но скромно. В похвалу берлинских граждан говорят, что они трудолюбивы и экономны: самые богатые и знатные люди не расточают денег на суетную роскошь и соблюдают строгую экономию в столе, платье, экипаже и проч. Я видел немало явно состоятельных людей, прогуливавшихся в настолько старомодной одежде, что она казалась сшитой ещё в первой половине прошлого столетия. Конечно, преемники Старого Фрица жили много расточительнее и пышнее своего великого предшественника; однако даже придворные его держались по большей части фридриховской «старины». Впрочем, я видел и немало хорошо одетых молодых людей, а в уборе дам был заметен вкус.

Обозревая Берлин, я невольно задумался над давно волновавшей меня темой реконструкции Москвы. То хаотичное переплетение улиц и тупиков, смешение средневековых и вполне современных построек, что я видел в дни коронации, явно не отвечало требованиям нового времени. А уж как выглядит Кремль — это просто слёзы! Кстати, и по части «ароматности» воздуха Москва тоже не сильно превосходит Берлин. Особенно явственно это ощущается весной, когда скопившиеся за зиму фекальные массы, оттаяв, начинали дружно преть в переполненных нужниках. Определённо, нашей древней столице нужна реконструкция; надобно по возвращении из Европы заняться хотя бы составлением Генерального плана!

После обеда мы прошли в Королевскую библиотеку на Оперплатц (Оперной площади) на улице Ундер-ван-Линден. Она огромна — и вот главная характеристика этого здания! Гигантское четырёхэтажное строение размером с Гатчинский дворец, которое берлинцы почему-то называют «Комодом» и очень им гордятся. Здесь, как мне сказали, имеется более 150 тысяч томов, из них добрая треть — древние рукописные манускрипты. Признаюсь, пока я глядел на это здоровенное сооружение, во мне «взыграло ретивое», и я решил непременно устроить подобные библиотеки в России. Две — одну в Петербурге, другую в Москве. Или даже три — в Петербурге, Москве и Киеве. А может, даже пять — ещё в Казани и где-нибудь в Сибири…

Тем временем мы оказались внутри. Мне показали старые, наиболее ценные тома: моё внимание привлекло богатое анатомическое сочинение с изображениями всех частей человеческого тела, причём, на мой дилетантский взгляд — чрезвычайно точными. Говорят, Фридрих Великий когда-то заплатил за этот альбом семьсот талеров! Затем мне показали много восточных рукописей, на которые я, правда, едва взглянул — такого я успел наглядеться в Петербурге, когда Бонапарт привёз из Персии огромное количество всяческих диковинок. Напоследок, показали мне еще «Лютеров манускрипт», но я, даже зная немецкий язык, почти совсем не мог разобрать его, — так сильно отличался язык рукописей того века от привычного мне современного.

Разумеется, мы находились здесь не только ради развлечения.

— Ваше Величество, — волнуясь, и оттого немного бледнея, произнёс Бонапарт, — я полагаю, что эти культурные сокровища следует вывезти в Петербург! Нам следует использовать их, как залог для выплаты наложенной на Пруссию контрибуции!

Я задумчиво обозрел древние фолианты. Когда-то мы вывезли огромную библиотеку из Варшавы; отчего же не сделать того же самого в Бранденбурге?

— Пожалуй, вы правы, — наконец одобрил я предложение генерала — тем более что книги, в отличие от квадриги Бранденбургских ворот, не надо снимать со стофутовой высоты… Давайте отберём самые ценные тома и по описи отправим в Петербург; заодно можно занять наши учёные умы изучением и переводами текстов!

Дав соответствующее поручение Толю и оставив, наконец, библиотеку, под конец дня мы посетили берлинский зверинец. Он простирается от Берлина до Шарлоттенбурга и состоит из разных аллей: одни идут во всю длину его, другие поперек, третьи — по диагонали. Мне очень понравились в этом зверинце длинные аллеи, состоящие из древних сосен; мрачность вечнозелёной хвои этих могучих деревьев производила в душе посетителя настоящее благоговение перед могущею силой природы. Лучезарное солнце, щедро заливавшее землю золотистым светом, здесь отступило; всё померкло вокруг. Только вдали, при выходе из аллеи, виден был всё тот же радостный солнечный свет…. Глядя на него, я невольно вспомнил то ослепительное сияние, что поглотило моё прежнее тело и весь известный ранее мир, чтобы привести меня сюда. Сумею ли я предотвратить такое развитие событий, или титанический маятник истории, несмотря на все мои усилия, всё равно вернётся к своему неумолимому ходу, равнодушно игнорируя мои слабые потуги?

Впрочем, ладно; довольно меланхолии! Сделаю, что смогу, и будь, что будет!

Ближе к выходу из зверинца мы увидели островерхие крыши — расчётливые немцы устроили здесь множество «кофейных домов». Мы со спутниками зашли в один из них, чтобы утолить жажду. Я выбрал белое пиво, и остался крайне им недоволен. Увы, до знакомого мне бельгийского «хугардена» берлинским пивоварам этого века оказалось страшно далеко!

Пока мы прогуливались по Берлину, мне подготовили комнаты во дворце Шарлоттенбург. Это летняя резиденция прусских курфюрстов, подобная нашему Царскосельскому дворцу; строились они почти одновременно, и также, как Екатерининский дворец, Шарлоттенбург несколько раз перестраивался, что сильно сказалось и на внешнем его облике, и на планировке.

Дворец мне ожидаемо не понравился. Я вообще не люблю барокко, а здесь столкнулся с худшим из его вариантов. От обилия деталей, позолоты, орнаментов и дорогих обивочных тканей со сложным рисунком буквально рябило в глазах! В некоторых комнатах я просто не мог находиться — мне казалось, что я сейчас сойду с ума от изобилия мелких и ярких деталей. Но особенно доставлял неуловимо-тонкий, но навязчивый запах мочи, буквально пропитавший интерьеры.

— Отчего тут так скверно пахнет? — не удержался я от вопроса.

Сопровождавший нас гофмейстер дворца, герр Фитцбах, поначалу смешался от такого неприличного вопроса, а затем очень иносказательно пояснил, что это «следы невоздержанности придворных».

Короче, как оказалось, во всём дворце нет ни одного туалета. Хозяева пользовались ночными вазами и «ретирадными креслами», а о посетителях никто не позаботился; поэтому они опорожняли свои мочевые пузыри, где придётся. Запах такого рода чрезвычайно въедлив, и не всегда удаляется даже мощными химическими средствами; что уж тут говорить про 18-й век!

В общем, я решил, что не задержусь в этом душном дворце, благо был еще Сан-Суси. Впрочем, кое-что полезное удалось обнаружить и в Шарлоттенбурге. В одной из комнат оказалась огромная коллекция китайского фарфора. Даже мой неискушённый взгляд обнаружил вазы времён династии Мин; впрочем, большая часть представляла собой искусно выполненные копии саксонского фарфора.

— Вот это вот, пожалуй, стоит взять в счёт репараций — заметил я генералу Бонапарту.

Заслышав это, добрый герр Фитцбах буквально разрыдался! Как оказалось, Фарфоровый кабинет (так называлась эта комната) уже был страшно разграблен в 1760-м году, после взятия Берлина русскими и австрийскими войсками, и долго восстанавливался. Последние предметы поступили с фабрики буквально в прошлом году; и вот, всё это снова ждёт разорение!

Что тут скажешь? А la guerre comme à la guerre!

* * *

На следующий день я переехал в Потсдам, во дворец Фридриха Великого, знаменитый Сан-Суси. Поначалу мне не хотелось уезжать так далеко от Берлина, ведь если мне понадобится вернуться в город, это потребует добрых полдня. Но затем я подумал — да какого чёрта? Те, кому я нужен, сами сюда приедут.

Сан-Суси ожидал меня, стоя посредине огромного зелёного парка. Это небольшое, но уютное одноэтажное строение сразу же приглянулось мне, понравившись много больше Шарлоттенсбурга. Сам дворец устроен на вершине пологого холма, что позволяет видеть весь город и широко разливающуюся перед городом реку Хафель. Во дворце мне показали его библиотеку, состоявшую из английских, французских и немецких книг — покойный король, как и наша Екатерина, дружил с Вольтером и имел репутацию «философа на троне». Вкус его чувствовался во всём: очевидно, он желал соединить здесь простоту с великолепием. По меркам других виденных мною дворцов, одноэтажный Сан-Суси поначалу мог показаться маленьким и низким, но, внимательно вглядевшись в его гармоничный экстерьер, всякий назвал бы его просто прекрасным!

Внутри комнаты отделаны со вкусом и богато. Фридрих обладал несомненным вкусом (даром, что педераст), и интерьеры своей резиденции выполнил в спокойных, гармоничных тонах. В круглой мраморной зале обращали внимание стройные каменные колонны, искусная настенная живопись и прекрасно набранный паркетный пол. Любимая комната короля, где он беседовал с мертвыми и живыми философами, оказалась вся убрана кедровым деревом. С горы, срытой уступами, которые закрывают один другой, так что, взглянув снизу вверх, видишь только одну зеленую гладкую гору, мы сошли в приятный сад, украшенный мраморными фигурами и группами. Дворец оказался окружён со всех сторон шпалерами виноградников, газонами, цветочными клумбами и прочими древесными насаждениями. Апельсины, дыни, персики и бананы росли в многочисленных садовых парниках; мне сказали, что здесь при Фридрихе были высажены 3000 фруктовых деревьев. И всё это великолепие венчали статуи богинь Флоры и Помоны, украшающие портал с обелиском у восточного входа в парк. Здесь великий Фридрих гулял с своими Вольтерами и Даламберами; увы, от этого всего осталась теперь лишь память…

Из сада прошли мы в парк, где встречается глазам «японский» домик на левой стороне главной аллеи, лишь очень приблизительно и карикатурно отображавший архитектурный стиль этой далекой восточной страны; впрочем, ту это в порядке вещей. Этот огромный парк Сан-Суси, террасами спускающийся к огромному (правда, увы, неработающему) фонтану, особенно мне приглянулся.

Эх, как я пожалел, что рядом нет Наташи! Бросить бы всё и провести с любимой женщиной наедине несколько дней… Но увы, супруга сейчас далеко, в Кенигсберге, ухаживает за отцом и готовится к родам, а мне предстоит уйма важных дел…

Глава 11

На следующий день я получил письмо от Фредерика Сезара Лагарпа. Мой воспитатель уже год как был избран членом Директории Гельветической республики — зависимого от Франции швейцарского государства. Мы давно уже состояли в переписке, но с тех пор, как высокое назначение Лагарпа несколько выровняло наш статус, общение пошло намного интенсивнее и живее. С каждым посланием учителя я видел, как под влиянием обстоятельств улетучивается его республиканский романтизм, а живые примеры политического процесса наполняют старика яростью и желчью. Лагарп уже успел крепко поцапаться со всеми своими коллегами, безуспешно пытаясь вскрыть их интриги и коррупционные интересы. Столкнувшись с реальной политикой, бедняга Фредерик был вынужден крутиться, как уж на сковородке. В республике в это время продолжались волнения — одни кантоны пытались покинуть конфедерацию, в других брали верх якобинцы, третьи вдруг начинали неуместную внешнеполитическую активность, сносясь от с Австрией, то с Пруссией. Иной раз восстания подавлялись силой оружия, что причиняло пацифисту и добряку Лагарпу невыразимые душевные муки. Увы, дела у него шли всё хуже: большинство кантональных советов становился все менее республиканскими и более олигархическимиучреждениями и вставали в оппозицию к Директории. К тому же, Сезару приходилось бороться с хищной Францией, стремившейся полностью поглотить Швейцарию. В прошлом, 1799 году, в целях прекращения несогласий между Советами и Директорией Гельветической республики, а также для умиротворения неспокойных кантонов, Лагарп решил и сосредоточить всю власть в своих руках, став первым консулом республики. Однако план на восстание, запланированное на ночь с 8 на 9 декабря, не удался из-за нерешительности его двух сотоварищей, и теперь положение моего учителя в политической системе Гельветической республики сильно пошатнулось. Со дня на день он ожидал ареста по обвинению в измене и попытке узурпации власти.

В письме Фредерик Сезар поздравлял меня с победами, и предостерегал против «злоупотребления достигнутым положением»

«У вас, Ваше Величество, сейчас может возникнуть искушение снискать лавры Александра Македонского, создав новую великую империю. Но помните — Европа — это не дикая Персия; её правители снискали у своих подданных много более уважения, чем сатрапы, низвергнутые древним героем. Решительное перекраивание сложившихся уже европейских границ приведёт к самым ужасающим последствиям. До меня доходят самые невероятные слухи: о низвержении династии Гогенцоллернов, о разделе Прусского государства на отдельные области, поглощении Восточной Пруссии, о передаче Польше немецких земель. Всё это крайне тревожит и заставляет задуматься о судьбах людей, проживающих на этих землях в столь смутное время. Ужели вы, кого я запомнил исполненным добродетели, станете причиною несчастья столь многих безвинных людей?» И далее — две страницы стенаний и нравоучений. Узнаю старину Сезара…

Взявшись было ему ответить, я, было, начал диктовать секретарю обычный вежливый ответ, состоящий, как обычно бывает, из воды и обтекаемых, как горная форель, фраз, но затем вдруг задумался. Швейцария, нейтральное государство в центре Европы, и мой старый знакомый во главе её правительства… А ведь это своего рода знак, перст судьбы! Швейцария, нейтральная страна, в моем родном мире служила удобной площадкой для международной политики — отчего же в этой реальности должно быть иначе?

От возбуждения я вскочил с кушетки, и, нервно комкая письмо Лагарпа, начал бегать из залы в залу, вызывая недоумённые взгляды Николая Карловича и Карла Фёдоровича, незнакомых еще с такой моей манерой размышлять. Вот что мы устроим! Общегерманский конгресс! Международная конференция в Женеве, где я, собрав представителей немецких земель, определю политическое устройство центральной Европы, а заодно познакомлю (пока только лишь поверхностно, в виде некоего «Окна Овертона») с нашей с Кантом химерою — всемирным государством.

Для этого надо было, во-первых, организовать конгресс, что решил бы судьбу немецкого народа. Европа видела уже уйму такого рода собраний, скажем, проходивший недавно закончившийся Раштаттский конгресс. Но в них всегда участвовали «законные» правители — курфюрсты, князья, представители императоров и королей. Понятно, что с ними я не смогу ничего добиться. Нет, я собирался обратиться напрямую к народу, к городам и общинам по всей Северной Германии. Понятно, «народ» этот весьма условный — в основном богатые помещики и негоцианты, но это всё равно лучше, чем эти мелкие, раздувшиеся от самодовольства князьки.

Через два-три месяца у меня уже будет на руках трактат Канта о Всемирном государстве, где он тщательно, с истинно немецкой педантичностью обоснует мою мысль о разрешении территориальных споров посредством плебисцита. Именно этот принцип территориального размежевания я собирался положить за основу будущих европейских границ, и, в частности, применить его к землям бывшей Пруссии. А раз так, идеи Канта (и мои собственные) уже надо распространять и пропагандировать. И тогда семена упадут на подготовленную почву!

Так-так-так… Первым делом мне, пожалуй, надо написать Лагарпу, попросив выделить площадку и выступить одним из организаторов всего этого дела. Второе — создать Учредительный комитет, который и устроит созыв конгресса. Вот тут бы помог мне Сперанский! И когда уже он приедет? Ну и, в третьих — надо начинать пропагандировать идеи переустройства Германии среди добрых бюргеров. И пожалуй, что именно с этого «в-третьих» и надо начинать!

Забавно, но для пропаганды внутри Германии у меня были вполне пригодные готовые инструменты. Дело в том, что в Российской Империи имелось немало «остзейских немцев» владевших немецким языком как своим родным и вполне принимавшихся в Германии за соотечественников. Более того, множество немцев свободно сновало из Остзейского края в Германию и обратно, в конечном счёте забывая, чьими подданными они изначально являлись. Яркий пример того — мой старый знакомец, Пётр Симон Паллас, родившийся в Пруссии и изъездивший всю Россию, а сейчас бороздивший Тихий Океан. И был одни очень яркий деятель, чрезвычайно известный и в Германии, и в России, давно уже завербованный Антоном Антоновичем Скалоном.

Звали его Август Коцебу.

Родился он в Веймаре, учился в Йенском университете, но вскоре переехал в наш Остзейский край. Здесь он чрезвычайно прославился сочинением пьес, причём слава его далеко опережала и Шиллера, и Гёте. Правда, был у него один недостаток — он занимал консервативные позиции и был противником всяческих народных движений. Но тем важнее было перетянуть его на свою сторону! Если этот тип станет открытым противником моих идей — с ним будет тяжело сладить. Так или иначе, следует или обеспечить его лояльность, или заткнуть ему рот.

Разумеется, большую помощь мне мог бы оказать знаменитый Иоганн Вольфганг фон Гёте. Уже известный на всю Германию своими «страданиями юного Вертера», успевший заслужить титул родоначальника немецкого романтизма, герр Гёте творил сейчас в Веймаре, усиленно работая на главным своим трудом — трагедией «Фауст». Думаю, не случиться ничего плохого, если я отвлеку его напублицистические задачи, благо движения народных масс — это же так романтично!

Там же, в Веймаре, проживал и друживший с Гёте знаменитый драматург Шиллер. Его тоже стоит привлечь к делу: он известен в Германии и умеет писать то, что нравится немцам.

К тому же Шиллеровскому кружку принадлежал ещё один очень известынй в Германии учёный — Вильгельм фон Гумбольт.

Как многие учёные того времени, Гумбольт занимался очень широким кругом вопросов — от философии и политики до языкознания и ботаники. Его Жена, одна из просвещённейших и умнейших женщин своего времени, оказывала мужу посильную помощь в его учёных работах. В общем, эту пару я тоже хочу видеть в Потсдаме!

Таким образом, я решил устроить сборище местных ЛОМов*, как их назвали бы в моём времени, и убедить их выступить с поддержкой моего плана переустройства Германии.

Уже к вечеру было готово письмо к Лагарпу, а также приглашения в Веймар и Йену. Для ускорения прибытия господ писателей я приказал выслать им хороший экипаж и устроить эстафету, разместив свежих запряжных лошадей по маршруту движения. Благодаря этой предосторожности, уже через пять дней потенциальные агенты влияния были доставлены в Потсдам и немедленно получили у меня аудиенцию.

Я принял их в щедро украшенном орнаментами и живописью Концертном зале Сан- Суси — именно здесь когда-то Фридрих Великий устраивал свои концерты, на которых самолично играл на флейте. В вошедших я сразу узнал Шиллера- высокого, прямого как шест господина с орлиным профилем и мечтательными чёрными глазами; а вот Гумбольта и Гёте, довольно невзрачной, ординарной внешности господ, смог отличать лишь после представлений.

Тут же с ходу я попытался завоевать их расположение.

— Счастлив видеть столь выдающихся носителей германского духа в этих великолепных стенах! Господин Шиллер, я ваш поклонник. «Разбойники» диво как хороши! Герр Гёте… Герр Гумбольт… Кстати, а где ваш брат Александр? * Отчего он не приехал?

Вильгельм фон Гумбольт с извиняющимся видом склонил голову.

— Ввиду несчастного стечения обстоятельств мой добрый брат сейчас скитается где-то на побережье Венесуэлы! Он так долго ждал возможности покинуть, наконец, Германию и посетить дальние страны, что не смог справиться с искушением, и, таким образом, не имеет теперь удовольствия лицезреть Ваше Императорское Величество!

— Как жаль! Право, ему следует явиться ко мне, как только он вернётся, — примирительно произнёс я.

Тем временем от имени всех присутствующих немецких интеллектуалов слово взял Иоганн Гёте:

— Мы также — я полагаю, мои спутники меня тут поддержат — счастливы видеть величайшего из правителей современности в этих стенах, привычных созерцать гений Великого Фридриха! Ваши достижения, впрочем, далеко превосходят успехи прусского героя!

— А вы знаете, Ваше величество — вдруг печально произнес Вильгельм Губмольт — а ведь Фридрих великий желал быть захороненным совсем в другом месте! Он жил как философ и хотел быть похоронен как философ, без пышности, без торжественной помпы, без роскоши. Он нашёл себе место упокоения — в Сан-Суси, на холме с террасами, и даже заранее устроил себе там могилу. Однако покойный король, Фридрих-Вильгельм, не выполнил последней воли великого монарха и повелел захоронить своего славного предшественника в Потсдамской гарнизонной церкви рядом с с его отцом, «королём-солдатом» Фридрихом Вильгельмом I. Между тем, и место это названо «Сан-Суси»** именно потому, что король мечтал найти тут вечное упокоение!

— Вот как? Какая печальная история! — произнёс я, задумываясь. Вот была воля великого короля — похоронить его именно в этом месте, на этом холме. Пока он был жив — его решения исполнялись беспрекословно; но стоило том умереть — и ему тотчас же отказали в такой малости, как положить его тело в уже готовую могилу! Так проходит слава мирская… Что-то ещё ждёт меня после смерти?

Впрочем, посмертную славу себе мы создаём сами — своими руками. И сейчас мне предстоит сделать к этому ещё один шаг!

— Господа! — отбросив сомнения, решительным тоном произнес я. — Будучи в Кёнигсберге, я общался с величайшим мыслителем современности — Иммануилом Кантом. И оба мы пришли к одному и тому же решению — в Европе необходимо установить полноценный вечный мир на основе создания полноценного единого конфедеративного государства! Войны слишком дорого обходятся человечеству; вы только что видели ужасающие результаты одной из них! Я верю, что люди, вооружённые разумом и честью, должны сделать всё, чтобы с ними покончить! Для этого Я полагаю необходимым установить всемирное государство, а как первый шаг к этому — устроить границы и государственность вашей страны на совершенно новых основах!

И я изложил им свои (и немного — Канта) идеи относительно будущности Германии и всей Европы.

Надо сказать, что немецкие учёные и поэты выслушали меня с открытыми ртами и выпученными глазами. Конечно, никто из них даже и предполагать не мог найти в девствующем монархе огромного и могучего государства такого полёта фантазии, свежести мысли и, кхм, неординарного взгляда на вещи!

— Каковы мои планы, — в заключение произнёс я. — Теперь я намерен собрать конгресс народов Германии, дабы они сами определили свою судьбу на платформе тех принципов, которые я вам только что раскрыл. В будущем, переустроив вашу страну, я намерен внедрить эти принципы по всему миру, создав для этого нового арбитра и суверена — Всемирное государство. Но, господа, невозможно сделать все это, не опираясь на широкие народные массы, не найдя поддержки простых немцев. И здесь мне нужна ваша поддержка! Прежде всего, мои идеи необходимо донести до широкой публики, популяризовать их; для этого мне надобны ваши имена и таланты! Вам следует поднять народ Германию на участие в этом судьбоносном для него собрании. Что скажете?

Поэты молчали, собираясь с мыслями; по лицу Шиллера можно было понять, что он впечатлён столь романтичными перспективами, а Гёте выглядел скорее испуганным, чем вдохновлённым. Но первым пришел в себя Гумбольт:

— Ваше Величество, ваша идея объединения северогерманских земель звучит очень заманчиво, но крайне неожиданно! — произнёс он, глядя на меня со смесью восхищения и опаски, как публика смотрит на ярмарочного жонглёра, без страховки балансирующего на натянутом высоко над площадью канате. — Не могу не признать, что лучшие немецкие умы уже немало размышляли о будущем нашей несчастной нации, по прихоти истории разбитой на тысячу осколков. Но, смею спросить: не преждевременно ли Ваше Величество пытается вызвать сие движение? Ведь пока еще широкие слои населения о таком даже не помышляют!

— Именно, что теперь! Именно! — с жаром перебил его я. — Как раз сейчас, когда Пруссия повержена, Австрия занята войной с Францией, а значительную часть германских земель контролируют мои войска. Подумайте, ведь сейчас сложилась уникальная внешнеполитическая ситуация: все соседи вокруг заняты своими проблемами, и никто извне не сможет помешать народу Германии решить, наконец, свою судьбу.

— Все курфюрсты и князья непременно будут против! — резонно заметил Шиллер, в первый раз вступивший в беседу.

— Курфюрсты слабы, и без внешней поддержки решительно ни на что не способны. А что касается бюргеров — они пойдут за своими лидерами, то есть — за вами, господа! Да, мои идеи выглядят сейчас безумно смелыми, но разве Французская революция не показала европейцам, что в жизни нет ничего невозможного? Если вы и другие известные, авторитетные лица расскажут всем немцам о том волнительном и сладостном будущем, что их ожидает в сильном, едином, богатом государстве, они непременно последуют за вами. Кем были до революции Робеспьер, Марат, Дантон, Талейран, Баррас? Адвокатишки, шелкопёры, люди с пустыми карманами и хорошо подвешенным языком! И толпы носили их на руках!

— Ну, наши немцы много рассудительней вспыльчивых галлов! — неодобрительно хмурясь, заметил Гёте.

— Ну и замечательно, значит, всё пройдёт в цивилизованном русле, и никто не примется таскать по улицам пики с насаженными на них головами! Я надеюсь, что конгресс разрешит все вопросы, удовлетворит чаяния немецкого народа. и надеюсь, что на нём вы скажете своё веское слово. Я приглашаю Вас принять участие в грядущем Конгрессе — прежде всего, затем же, когда конгресс будет созван — принять участие в его дискуссиях. Что вы на это мне скажете, господа?

И вновь мои гости были поражены.

— Ваше Величество, но как же вы это видите? — растерянно спросил Вильгельм фон Гумбольд. — Конечно, на территории Пруссии и Саксонии вы теперь полновластный властелин; ну как можно собрать представителей с территории Баварии, занимаемой ныне французскими войсками, Бадена, или Вюртемберга, где правят собственные князья? Из представителей этих княжеств должны действовать от имени и по поручению своего князя; иначе это будет государственная измена!

Я внутренне напрягся — предстояла самая скользкая часть нашей беседы.

— Как вы справедливо заметили, герр Вильгельм, часть Германии сейчас занята французами; значит, участие живущих там немцев в Национальном конгрессе является их патриотическим долгом. Что касается курфюрстов и князей Ольденбурга, Ганновера, Гессен-Дармштадта и прочих немецких княжеств, то этот вопрос я возьму на себя. Все участники конгресса будут объявлены находящимися под мои защиты и покровительством. Пока в Германии стоит победоносная русская армия, им нечего опасаться!

— Но как же долг совести, присяга? Мой суверен не сделал мне ничего плохого, наоборот, осыпал милостями — могу ли я изменить ему? — произнёс Иоганн Вольфганг, укоризненно глядя на меня.

— Долг перед нацией выше всех этих мелочных феодальных порядков, герр Гёте! — убеждённо провозгласил я. — А если вы пожелаете воздать должное своему правителю — добивайтесь на конгрессе, чтобы он получил должную компенсацию и высокий пост в новой общегерманской администрации!

* * *

После той встречи мы общались ещё несколько раз. После некоторых раздумий Шиллер, Гёте и Гумбольт согласились участвовать в созыве Конгресса. Они подписали воззвание, призывавшее немцев избрать представителей для участия в общенациональном собрании, которое должно было состояться осенью этого года в Швейцарии. Шиллер так вдохновился, что тотчас же переделал свою пьесу «Валленштейн», уже к тому времени написанную, но ещё не изданную, сделав главного героя сторонником прав бюргеров и общегерманского единства; а Гумбольдт и Гёте вошли в организационный комитет конгресса и начали издавать журнал, посвящённый этому необычному и волнующему событию.

* — Александр Гумбольт — известный естествоиспытатель и учёный.

** — «Сан-Суси» — «без забот».

Глава 12

«Натан, мой мальчик. Двадцать тюков лионского шёлка, пришедшие от тебя на склады 'Русского дома», оказались скверно упакованы. Я уж неоднократно напоминал тебе, что в сфере финансов и торговли не бывает мелочей. Контракт с русским царём очень важен для нас, и я ожидаю, что он будет исполняться надлежащим образом.

Твой любящий отец'.

Натан Ротшильд мрачно скомкал письмо и уставился на уродливые фермы возводящегося в восточной части престижного района Лондона Ноттинг-Хилл гигантского сооружения. Производившиеся здесь работы являлись для его вечной мукой и напоминанием о непомерности возложенных на него задач. Мало того, что он закупает огромные объемы различных тканей, мотаясь из Манчестера в Лион, а из Бейрута — Москву; мало, что ему постоянно достается от отца за небрежение финансовыми делами, небрежность в упаковке тканей и прочие мелкие огрехи, неизбежные в любом большом деле, а от русского куратора, господина графа Румянцева — за отставание от графиков закупки и постоянную путаницу с доставкой; так еще ему, в довершение всех бед, приходится курировать постройку этого будущего дворца искушений!

А стройка, надобно признать, выглядела просто чудовищно.

Целый квартал был окружён дощатым забором, из-за которого день и ночь слышался гул лихорадочной работы. В одном углу складировались монбланы одинаковых чугунных колонн, доставленных из Петербурга, с Русского Балтийского завода; тут же рядами лежали выполненные на Адмиралтейском заводе кованые железные фермы. Чуть дальше, в тщательно упакованных деревянных ящиках, размещались привезённые из далекого Гусь-Хрустального стеклопакеты. Рабочие — по большей части были русские, привезённые с только что закончившегося в Петербурге строительства Петербургской Международной биржи. Эти неприхотливые, имеющие опыт работы с металлическими конструкциями люди, работали как угорелые, смело передвигаясь по фермам и возносящимся ввысь конструкциям.

Полюбовавшись на все это безобразие, Натан поднял трость и крепко постучал в скверно, на живую нитку сколоченные ворота. Одного раза оказалось недостаточно, и молодой человек еще несколько раз с силою ударил в серую дощатую воротину, отозвавшуюся гулким грохотом сухого дерева. Открывший заспанный бородатый сторож, узнав его, тут же отвесил поясной поклон и посторонился.

— Где Воронихин? — по-русски спросил Натан.

Сторож начал что-то лопотать, рукой показывая в сторону полуготового купола, железный каркас которого почему-то напоминал жутковатые ребра какого-то титанического скелета. Увы, старания его пропали даром — Натан знал по-русски лишь три фразы, одну из которых только что произнёс, а две другие носили крайне экспрессивный характер и предназначались для устранения всякого рода недоразумений с рабочими и десятниками. Тем не менее, поняв по заданному взмахом грубой пятерни сторожа нужное направление пути, Натан осторожно побрёл к полупрозрачной махине возводимого здания, огибая залежи различных стройматериалов — бочки извести и цемента, штабеля кирпичей, гигантские груды металлоконструкций, где-то перепрыгивая, а где и обходя гигантские грязные лужи, — неразрывные спутники любого строительства.

Продравшись через холщовую завесу на входе, и оказавшись, наконец, внутри строящегося здания, Натан задрал голову, с невольным восхищением взирая на просторный внутренний атриум, рассеченный многочисленными ажурными переходами и лестницами. С нижнего этажа поднимались железные лестницы, а в верхнем, с одной стороны на другую, были перекинуты железные мостики. Гнутые металлические лестницы в два оборота, смело извиваясь, пестрели площадками; железные мостики, переброшенные в пространстве, вытягивались в вышине прямыми линиями; при матовом свете, лившемся через неперекрытую пока крышу, все это железо превращалось в легкую архитектурную затею, в сложное кружево, пронизанное светом; в современное воплощение сказочного дворца калифа из «Тысячи и одной ночи», некую вавилонскую башню с наслоениями этажей, широкими пространствами залов, с видом на необъятные просторы других этажей. Уральское железо царило всюду: архитектор, молодой человек, влюбленный во всякую новизну и, к счастью, не лишенный здравого смысла, использовал камень только в подвалах и для основания столбов, весь же остов сконструировал из чугуна и железа, подперев колоннами сеть балок и перекрытий. Наружные стены все были из стеклопакета; своды пола и внутренние перегородки были сложены из кирпича.

— Воронихин! — крикнул Натан одному из десятников, и тот, поклонившись, вызвался проводить его до самого местонахождения главного действующего лица стройки. Вскоре Натан уже предстал перед стройным мужчиной лет 35-ти, с приятным лицом, которое можно было бы почитать за совершенство, если бы не излишняя длина по-гречески прямого носа. Увидев его, Натан вздохнул с облегчением: по крайней мере, с ним можно было поговорить по-немецки.

Мужчины раскланялись; им уже пришлось вместе решать не одну проблему, и в процессе этого они прониклись друг ко другу взаимным уважением. И было отчего! Реализуемый ими проект был, без сомнения, грандиозен. Хоть молодой русский архитектор и пользовался в своём смелом проекта существующими зданиями, он всё же многое приказал снести, а остающиеся строения со всех сторон вскрыл для перестроек; в середине же, в проходе, образованном дворами, строили атриум и центральную галерею, просторную, как собор Святого Павла. Она должна была заканчиваться главным подъездом прямо с улицы, расположенным в центре стеклянного фасада этого грандиозного здания.

Сроки работ были смехотворно малы, а проблем хватало. Когда приступили к сооружению подвальных этажей, встретились большие трудности, потому что пришлось бороться с просачиванием грунтовых вод близко расположенной Темзы; а, кроме того, в почве оказалось множество человеческих костей. Новым событием, привлекшим внимание обитателей соседних домов, явилось бурение скважины для колодца в сто метров глубиной, который должен был давать по двести галлонов воды в минуту — производилась она паровой буровой машиной, русскими рабочими, приехавшими откуда-то из-под Соликамска. Теперь стены уже поднялись до высоты второго этажа; леса и подмостки опоясали весь квартал. Каркас из чугунных колонн и железных ферм сочетался с кирпичной кладкой и перегородками из фасонированной белой жести.

Звуки непрерывной стройки далеко раздавались над округой. Кругом слышен был безостановочный скрежет кранов, поднимающих обтесанные камни, внезапный грохот выгружаемых железных балок, крик множества рабочих, сопровождаемые стуком кирок и молотов. Но самым оглушительным был гул и грохот машин; все здесь делалось с помощью паровых механизмов. То и дело резкие свистки пневматических сверловочных машин раздирали туманный воздух; при малейшем порыве ветра поднимались целые тучи известки, которая оседала на окружающих крышах, словно снег.

Не обходилось без проблем и сюрпризов: в мае у архитектора возникло опасение, что он не успеет вовремя закончить постройку, поэтому, воспользовавшись светлыми ночами, он решил работать круглосуточно. Кругом были установлены мощные электрические лампы, и шум стройки не прекращался теперь никогда: наряды рабочих следовали один за другим, молотки стучали беспрерывно, пневмомашины свистели не переставая, и непрекращавшемуся гаму, казалось, не будет конца. Это был настоящий гимн новым временам, торжественный и жизнеутверждающий; и только обыватели в окрестных кварталах были в полном отчаянии — этот постоянный грохот лишил их возможности даже ночью сомкнуть глаза.

— Герр Воронихин — произнёс Натан — я получил ваше сообщение и, будучи в Лондоне, немедленно прибыл сюда. Вы писали про нарастающие трудности со снабжением материалами — но я вижу, что строительная площадка заполнена ими до отказа!

— Увы, герр Ротшильд, — мелодичным голосом на хорошем немецком отвечал Андрей Никифорович, — но далеко не все, что у нас сейчас сложено, нужно нам в данный момент. Представьте себе, что вы — портной. Что, если вам поставили сто комплектов пуговиц, двадцать штук сукна, и ни одной иголки и нитки — и из этого вам надо шить мундиры! Так вот и у нас — какие-то секции у нас в достатке, иных даже чересчур много, а вот того, что действительно надобно в настоящий момент, часто не хватает!

— А что отвечает завод? — тут же спросил Натан, памятуя, что почти все материалы приходят из Петербурга.

— Говорят, что приоритет в поставке отдаётся стройке в Париже… Увы, тут я бессилен! — печально отвечал архитектор.

— Хорошо — немного подумав, отвечал Натан Ротшильд, — давайте составим спецификацию необходимых элементов и отправим ее министру Румянцеву. — Пусть начальство само думает, что с этим всем делать!

Через несколько часов список необходимых материалов оказался в русском посольстве, откуда срочной почтой отправился в Потсдам.

* * *

Разумеется, в борьбе за умы и сердца немцев я полагался не только на учёных и поэтов. Для серьезного дела нужны были администраторы, военные и политики; их надо было пригласить в Потсдам, переговорить с ними, убедить, очаровать, перетянуть на свою сторону и заставит служить общегерманскому делу. Разумеется, подавляющая часть бывших прусских чиновников была или примитивными, нерассуждающими исполнителями, или замшелыми ретроградами, общение с которыми не могло дать мне ничего полезного; но, к счастью, из курса истории я помнил несколько фамилий людей, чьи реформы преобразили Пруссию времён наполеоновских войн.

Одним из них был барон фон Штейн — в высшей степени толковый и деятельный господин. Уже несколько лет Генрих фон Штейн был обер-президентом бывшей прусской провинции Вестфалия. Я помнил его как человека, в известной мне истории отменившего на территории Прусского королевства крепостное право. Правда, произошло это во время Наполеоновских войн, с 1807-го по 18011 год; но из одного этого факта было совершенно понятно, что намерения этого еще молодого (ему шёл 43-й год) чиновника из Нассау вполне прогрессистские. Как далеко он готов зайти? Сможет ли он воспринять мои смелые идеи? Это и предстояло выяснить в нашей личной беседе…

Ещё один ещё одним крупным прусским государственным деятелем, стремившимся к преобразованиям и реформам, был Карл фон Гарденберг, занимавший в настоящее время пост управляющего маркграфством Ансбах и города Байрёйт. Безусловно талантливый администратор, Гарденберг, как я помнил, к старости станет консерватором; однако сейчас он занимал либеральные позиции, а потому мог быть мне полезен.

Ну и наконец, военная, силовая составляющая немецких преобразований. Здесь моим безусловным фаворитом являлся полковник Вартенбург.

Йорк фон Вартенбург, родом из кашубов, участвовал в сражении под Ружанами и Островом, был ранен и взят в плен. Я помнил, что во время вторжения Наполеона в 1812 году этот прусский военачальник сыграл особую роль; войдя с прусским корпусом на территорию Российской империи вместе с войсками императора французов, он, находясь под давлением своих офицеров и полагая, что наступило время отделиться от Наполеона, самовольно, на свой страх и риск заключил с русскими так называемую Таурогенскую конвенцию, согласно которой его корпус стал придерживаться «нейтралитета». Король Пруссии поначалу приказал отрешить его от командования корпусом и предать суду военного трибунала за самоуправство; но последующие события помешали исполнению этого приказа. Вскоре Пруссия перешла на сторону союзников, и с Йорка были сняты все обвинения, а его корпус стал основой новой прусской армии. 17 марта 1813 года, в день, когда прусский король объявил войну Наполеону и его союзникам, Йорк во главе своего корпуса торжественно вошёл в Берлин.

Всё эти факты позволяли мне предположить, что господин этот, во-первых, является безусловным сторонником общегерманского государства, а во-вторых, не настолько связан путами военной дисциплины, чтобы отрешиться от здравого смысла; поэтому я очень надеялся на его перевербовку.

Йорк фон Вартенбург находился в это время плену в Кёнигсберге, и приехал почти одновременно с Августом Коцебу. С последним разговор был вообще короткий: объяснив ему задачу — составить ряд памфлетов в поддержку моих идей и распространить их по всей Германии, а затем — по всему миру, я отправил его исполнять порученное, пообещав в случае успеха давно вожделенную им тёплую должность начальника немецкого театра в Санкт-Петербурге. А вот общение с Йорком и другими пленными немецкими офицерами оказалось много сложнее.

Полковник оказался невысоким, немного сутулым, рано начавшим лысеть воякой с крючковатым носом и суровым, обветренным на плац-парадах лицом. Светлые глаза его глядели весело и бодро; чем-то он внешне даже немного напомнил мне тестя, Александра Васильевича.

Без лишних слов я изложил ему свои планы и предложил в них участвовать, причём — на самом высоком уровне: в качестве главнокомандующего будущей объединённый северо-германской армией.

Такими перспективами полковник, конечно, был здорово впечатлён; однако же у него имелись свои возражения:

— Ваше Величество, но я принимал присягу прусскому государству и фамилии Гогенцоллернов. Как я могу теперь перейти на сторону Вашего Величества? — первым же делом спросил он, откровенно и честно глядя мне в глаза.

— Полковник, подумайте сами: Пруссия разгромлена и больше не существует, ее бывший король с семейством, оставив престол, бежал за границу. Я бы сказал, что вы явочным образом освобождены от своей присяги!

— Король был вынужден покориться обстоятельствам, но в душе он не сломлен и готов продолжать борьбу! — возразил Йорк.

— Король может быть сколь угодно не сломлен в душе, но есть объективные обстоятельства, которые говорят о том, что он уже утратил все полномочия и престол. Как говорят, «короля играет свита». Кто он такой без армии, без страны? Преобладание реальной властью над нацией делает его той фигурой, за которую люди готовы сражаться и умирать. Король — это символ нации. Вы согласны со мной? Так вот: на сегодняшний день Германия такого символа не имеет, место вакантно. Произошло это, поверьте мне, не случайно — всему виной некомпетентность и легкомыслие берлинских правителей. Нация должна выдвинуть новых представителей, сплотиться вокруг них; и если такие достойные люди как вы, откажутся от своей исторической роли, их место займут менее щепетильные, а возможно, что и бесчестные персоны.

Но Йорк остался непоколебим.

— Простите меня великодушно, Ваше Величество, но пока я не готов взять на себя роль общегерманского мессии! Для меня слова присяги — не пустой звук! — заявил он, всё так же глядя на меня своими честными светло-серыми кошубскими глазами.

«Ну и отправляйся тогда в своё поместье, лопать ворон!» — в раздражении подумал я, понимая, что этот раунд, увы, остался не за мною. Мы еще немного поговорили на разыне отвлечённые темы и расстались.

На следующий день прибыл барон фон Штерн. Он был представлен мне вместе с остальными правителями прусских провинций, пока остающимися на своих местах. Внешность барона оказалась весьма примечательна: уже издали бросался в глаза его выдающийся длинный нос, явно выдававший в нём принадлежность не к германской, а какой-то другой нации.

С ним разговор пошёл много легче.

— Барон, вы не находите, что существование на землях бывшей Пруссии крепостного права является настоящим национальным позором? — начал я заходя сразу с козырей. — Даже у нас, в России, этот вопрос решён совершенно однозначно. Почему бы вам не принять деятельное участие в усовершенствовании ваших национальных порядков?

— Не могу не согласиться с вами, Ваше Величество! — учтиво поклонившись, отвечал барон. — Надеюсь под вашим просвещённым взором этот вопрос будет решён в германских землях бесповоротно!

«Ага — подумал я — этот не заикается ни о какой Пруссии, говорит, на новый манер, про 'германские земли». Хороший знак!

— Поверьте, это тот путь, который проходят все цивилизованные народы — и Англия, и Франция в том числе. Однако, обратите внимание, вслед за крестьянским освобождением рано или поздно следует и изменение политического состояния народа! И в Англии, и во Франции — самых передовых странах мира — изгоняли и казнили своих монархов, забывших долг и обернувших свой меч против собственных подданных. Но этот печальный жребий может миновать Германию, если сейчас принять правильные решения.

— Что вы имеете в виду, Ваше Величество? — спросил барон с неподдельным интересом в голосе.

— Политические преобразования! Чтобы сказали вы, если вместо того зоопарка княжеств, маркграфств и курфюрств, что мы наблюдаем сейчас в несчастной Германии, возникнет единое государство, такое, как Франция или Россия? Конечно же, вам в это трудно поверить; но ничего невозможного здесь нет!

И я рассказал ему про идею с конгрессом.

Барон очень увлёкся этой затеей. После ряда встреч мы договорились с ним об общих принципах действий. Штерн вступил в Учредительный комитет конгресса и активно занялся его организацией как на территории Вестфалии, так и в соседних землях.

Совсем не так сложился разговор с Гарденбергом. С ним мы встретились буквально в день моего отъезда в Саксонию, и разговор между нами сложился очень напряжённый.

Карл Август фон Гарденберг оказался высоким, прямым как штык господином с густыми, рано поседевшими волосами и ясным взором больших тёмно-голубых глаз. Вежливо выслушав мои доводы, он на несколько минут задумался, а затем скептическим тоном произнес:

— Ваше Величество! Я не могу не отдать должное размаху и благородству ваших замыслов, но не имею права скрывать своих сомнений. Я достаточно долго пожил на свете чтобы понимать — и великодушие и справедливость не всегда находит отклик в сердцах людей. Последним и решающим аргументах в руках властителей, увы, всегда остаётся сила; и, несмотря на всё просвещение нашего века, по сю пору это самый прочный фундамент для всякого государственного строительства. Любое здание, построенное на иных основаниях, будет обречено быть однажды опрокинутым и разорённым! Искренне боюсь, что на этом пути Ваше Величество ожидают лишь потери и разочарования!

— Ну, как вы, наверное, могли заметить, уважаемый герр Гарденберг, некоторая сила за мной всё-таки стоит! — тотчас же возразил ему я. — Кроме того, вы совершенно учитывайте силы идей! Проникнув в народную толщу, она способна решительно перевернуть всё с ног на голову. Посмотрите, что произошло во Франции! Вы думаете, в Германии такое невозможно? Отнюдь! Я уверяю вас, что это не только возможно, но и неизбежно! Это закон истории: 150 лет назад народные волнения охватили Англию, и с тех пор она неузнаваемо изменилась, причём — в лучшую сторону. Теперь революция затронула Францию, и весь мир застыл в изумлении, наблюдая грандиозные преобразования в этой стране. Рано или поздно этот процесс затронет и Германию; а если вспомнить о грандиозной мощи вашей страны, сейчас спящей, но готовой пробудиться, то нетрудно понять — Европа может такого просто не пережить! Поверьте, будет лучше, если необходимое преобразования будут выполнены «сверху», нежели чем когда слепая народная ярость произведёт их «снизу»!

Сначала мне казалось, что мои аргументы произвели некоторое впечатление; однако, немного подумав, мой собеседник отрицательно покачал головой.

— Увы, Ваше Величество, но поверить в благие намерения иностранцев — это выше моих сил! Уверен, что вы, Держав столь блестящую победу над самым сильным государством северной Германии, подвергнете теперь наши национальные границы самому строгому и безжалостному пересмотру! Боюсь, что в этом я не могу быть помощником Вашего Величества!

— Совсем нет! Для меня важны не границы Германии… и даже не границы России. Я бы хотел создать мир, основанный на международном праве, а не на голом соотношении сил, как это происходит сейчас. Мир, в котором все были бы спокойны за свои границы, разногласия разрешались бы международным арбитражем и плебисцитами заинтересованных граждан. Мир, где исчезнут войны, а сила перестанет быть самым главным и последним аргументом. Конечно, я понимаю, что многих целей мне, возможно, достичь не удастся. Я альтруист, но не идиот! Но, на мой взгляд, любой человек обладающий теми возможностями какими сейчас располагаю я, просто обязан попытаться сделать этот мир хоть чуточку лучше. Я предлагаю вам принять в этом участие и обещаю, что вне зависимости от достигнутых нами результатов ваше имя войдёт в историю!

— Премного благодарен Вашему Величеству — сухо отвечал на мой выспренный спич Карл Август фон Гарденберг. — Но я не могу присягнуть вашим идеям: мною уже принесена присяга королю Пруссии Вильгельму и его династии.

На том мы расстались. Глядя вслед удаляющемуся Гарденбергу, я думал о том, что, возможно, это будет самый сильный и последовательный мой противник…

Глава 13

На следующий день в Потсдам, наконец, приехали Михаил Михайлович Сперанский с полной канцелярией чиновников и Антон Антонович Скалон со своими сотрудниками. Первого я сразу же нарёк секретарём Учредительного комитета Общегерманского конгресса и поручил заняться его подготовкой. Разговор со вторым был в высшей степени конфиденциальным; настолько, что я, не доверяя стенам Сан-Суси, предложил Антону Антоновичу прогуляться по саду.

— Генерал, — начал я, рассеянно осматривая шпалеры только-только отцветшего и завязывающегося винограда, — в настоящее время и я, и лучшие силы моей империи заняты реорганизацией германской государственности. Это чрезвычайно важный наш сосед, которого надобно держать на очень коротком поводке… если вы понимаете, о чем я, (генерал Скалон молча кивнул). — Однако же, общаясь с чиновниками, военными. Дипломатами бывшего прусского государства, я то и дело встречаю затруднения и отказы, мотивированные присягою, принесенной ими когда-то бывшему королю Пруссии. Скажу прямо — ситуация становится нетерпимой, надобно что-то уже с этим решать!

Скалон вновь кивнул, затем, поворотив ко мне бесстрастное лицо, и, тщательно подбирая слова, спросил:

— Ваше Величество подразумевает под решением некий широкий выбор вариантов, или же, напротив, нечто конкретное?

Я мысленно вздохнул. Увы, с вариантами у нас было негусто.

— Ну, скажем так, возможность физического устранения представляется нежелательной — слишком уж негативную реакцию это вызовет по всей Европе, а особенно — в Германии. Выход один — Фридрих- Вильгельм вместе со всем семейством должен оказаться в наших руках, а затем — публично признать политические реалии и отречься от престола, освободив тем самым всех присягавших ему от необходимости следовать своему долгу. Тут, надо сказать, я надеюсь на ловкость мадам Жеребцовой, которой я уже выслал все необходимые инструкции. Ваша задача — взять объект под наблюдение, наблюдая за каждым его шагом. Полагаю, в Ганновере это не вызовет затруднений?

— Ни в коем случае! — заверил меня Скалон.

— Замечательно. Отравляйтесь в Гамбург и займитесь этим лично! Как только у меня будут сведения от Ольги Александровны, вы получите дополнительные инструкции. Вам всё понятно? Вопросы?

— По сути задания вопросов нет, Ваше Величество!

— Антон Антонович, мы же с вами условились: для вас я всегда «Александр Павлович»!

— Простите. Вопрос мой связан с положением во Франции! По данным моих агентов, положение там становится крайне неустойчивым…

Слушая его, я всё больше мрачнел. Сведения о возможном перевороте в Париже уже неоднократно доходили до меня — рано или поздно он непременно должен был состояться. Директория вообще сидела на пороховой бочке, и при этом играло спичками, как дитя. Уже были попытки монархических заговоров во главе с генералом Пишегрю; якобинцы тоже не сидели без дела, и мятеж Бабёфа ещё был свеж в памяти парижан. Но теперь, похоже, дело пошло всерьёз.

— Александр Павлович, — начал доклад Скалон, — наш тайный агент «Клавесин» сообщает, что по сведениям из Франкфурта, из кругов, близких к бывшему военному министру Карно, в Париже среди лиц, приближенных к министру полиции Фуше, ходят упорные слухи о подготовке переворота, имеющего целью ликвидировать Директорию и дать власть в руки одного человека при сохранении всех внешних атрибутов республиканского строя. Новая система будет называться «консулат» и в целом повторяет образец древнеримских триумвиров. Интригу эту реализуют Сийес и Фуше в пику Талейрану и Баррасу. Также ходят слухи, что Талейран теперь срочно ищет своего претендента в «консулы»…

Слушая его, я задумался. Что же, наверное, это должно произойти! В известной мне истории именно так ведь и случилось: был устроен заговор, в результате которого Первым консулом стал Наполеон Бонапарт. В этом временно́м ответвлении я изъял Бонапарта из политической жизни Франции, но не изменил (да и не мог изменить) общественных, политических, экономических, психологических, наконец, предпосылок к свержению Директории. К сожалению (или к счастью), оно было неизбежно. Если вспомнить Древний Рим, периода падения Республики, то можно видеть, что претендентов в Цезари было немало — Гай Марий, Луций Сулла, Лепид, Помпей, — и рано или поздно кто-нибудь обязательно достиг бы успеха, даже в том случае, если бы сам Гай Юлий, не дойдя до Рима, погиб где-нибудь по Алезией. Так что появление в Париже нового диктатора есть лишь вопрос времени…

— Агент «Мудрец», — продолжал меж тем Антон Антонович, — сообщает, что парижская Директория окончательно себя дискредитировала. Хищения достигают астрономических величин, и генерал Жубер, воюющий в Италии, описывает снабжение своей армии в этой стране исключительно черными красками и в самых энергических выражениях. «Если бы мы не начали грабить, то умерли бы с голоду» — это самое скромное из его на сей счёт высказываний'. Похоже, Александр Павлович, скоро мы станем свидетелями огромных потрясений!

Скалон выжидательно уставился на меня. Я понял, что он ждёт распоряжений.

— Антон Антонович, нам надо самым внимательным образом наблюдать за развитием событий в Париже. Крайне важно заранее понимать, что ждёт нас во взаимоотношениях с этой мощной, но нестабильной державой! Необходимо внедрить своих людей в окружении самых влиятельных французских политиков прежде всего этот Талейран, Фуше, Сийес и Баррас. Переворот в Париже может существенно ухудшить взаимоотношения между нашими державами, а это то, чего я хотел бы избежать. Поэтому…

Тут Антон Антонович вдруг начал подавать мне какие-то знаки

— Что? — не понял я.

— За нами следят! — тихо ответил он, медленно доставая из ножен шпагу. — Сейчас!

И Скалон вдруг стремительно бросился мне за спину, одновременно обнажая клинок. Я судорожно вжался в стену из виноградных листьев, нащупывая собственной средство самообороны — небольшой, но очень острый стилет. «Чёрт побери, — промелькнула мысль — и когда в Техническом центре уже сделают работающий образец револьвера? Надо поторопить Кулибина… если выберусь из этой передряги живым!»

Но через несколько секунд всё разъяснилось. Из-за виноградных кустов раздался вдруг испуганный плач, затем зашуршала листва, пропуская две фигуры — одну побольше, в мундире, другую сильно меньше размером, и появился красный, взъерошенный Антон Антонович Скалон, тащивший за шкирку паренька лет двенадцати.

— Вот этот вот! Сидел в какой-то яме, и подслушивал! Ты кто такой! — тут же бросился он допрашивать юного шпиона.

Впрочем, беглое дознание вскоре показало, что нарушитель спокойствия по имени Миххель является сыном одного из местных виноградарей, по малолетству навряд ли состоит на службе какой-либо из иностранных разведок и, наконец, ни слова не знает по-русски. На шум прибежал часовой с соседней аллеи, подтвердивший, что паренек действительно «местный» и совершенно безобиден; наконец, появился и отец Миххеля, умолявший не подводить парня под монастырь; так что в конце концов грозный Скалон признал подсудимого невиновным и отпустил его с миром. Моё же внимание во время этого сумбурного разбирательства привлекла яма, в которой прятался злоумышленник: это была правильной формы прямоугольная выемка в земле, довольно глубокая, обложенная камнем и напоминавшая формою то ли окоп, то ли…

— Простите, любезный, а что это за дыра? — спросил я садовника, отца юного Миххеля.

— Добрый господин, это могила, что великий король приготовил себе еще шестьдесят лет назад! — кланяясь отвечал тот. — С тех пор она ждёт его гроба; но Старого Фридриха похоронили в церкви нашего города, а приказа закопать эту могилу так и не поступило. Вот и остаётся она здесь, на потеху ребятишкам! Играют тут, веселятся. Дети, что с них взять….

«Надо же, а рассказ Гумбольта — оказывается, не байка!» — невольно подумал я, опасливо заглядывая внутрь. Но ничего я там, разумеется, не обнаружил, если не считать деревянного волчка и бабок, которыми любят играть дети. Похоже, могила эта служила у них аналогом так любимого в моем детстве шалаша. Как это иронично — место, предназначавшееся для последнего упокоения великого человека, стало игрушкой детей… хотя Фридрих, наверное, одобрил бы.

* * *

Через день в Потсдам приехал министр коммерции Российской Империи Николай Румянцев, и я, забрав его с собою, в сопровождении статс-секретаря Сперанского, барона Штейна, генералов Бонапарта и Толя выехал из Потсдама и отправился в Дрезден.

Но, прежде чем покинуть дворец Сан-Суси, мы отдали долг уважения его создателю: я приказал, чтобы тело Фридриха Великого извлекли из Потсдамской гарнизонной церкви и перезахоронили в Сан-Суси, в давно ожидавшей его могиле на холме с виноградными террасами.

Мечты должны сбываться. Хотя бы post mortem…

Интерлюдия

— Ты только посмотри на это, Джорджи!

Традиционный бал у герцога Кентского был в самом разгаре. Пары только закончили англез и теперь готовились к длинному контрдансу, всегда исполняемому на этих балах, и заслужившему даже прозвание «вальс герцога Кентского». Джордж, принц Уэльский, только что галантно проводивший до места танцевавшую с ним леди Шрусбери, и решивший было взять перерыв в танцах, дабы без помех полакомиться мороженым немедленно оглянулся, ища глазами лицо, произнёсшее эти слова. В мире был лишь одни человек, способный безнаказанно разговаривать в таком тоне с наследником английского престола — и это, разумеется, был денди, симпатяга и хлыщ Бо Броммел.

— О чем ты, Бо? — с некоторым удивлением поинтересовался принц, нечасто слышавший от своего эпатажного друга выражения превосходной степени.

— Вон та леди… Мой бог! Она — совершенство, Джорджи!

Принц обернулся, близоруко прищурившись, затем поднял лорнет, рассматривая указанную ему даму.

Ему не пришлось долго искать ее глазами. Конечно, освещение в залах у герцога не шало ни в какое сравнение с этими новомодными электрическими штучками, про которые так много толков на континенте, но все же старых добрых свечей Его Светлость никогда не жалел; и роскошную платиновую блондинку в изящнейшем, украшенным серебром сиреневом платье, беседовавшею о чем-то с генералом Корнуоллисом, не заметить было просто невозможно!

— Как хороша, Джорджи! О, как же она хороша! — с придыханием прошептал Бо, отчаянно лорнируя красотку.

— О, действительно, замечательная особа! Правда же, она напоминает чем-то Мэри? — согласился с ним принц, тоже впечатленный красотою дамы, но пока не очень понимавший причин такого энтузиазма своего светского чичероне.

Действительно, сходство с давней любовью принца, леди Мэри Фицгерберт, было просто разительным; притом дама явно была выше, стройнее фаворитки Джорджа, и, к тому же, судя по реакции Бо, обладала отменным вкусом.

— Несомненно! — тут же с жаром подтвердил Броммел. — Но как одета! Какова стать! Совершенство, Джорджи! Совершенство! Ты только взгляни на покрой этого платья, на этот горделивый взгляд! А как идут эти камелии к шелку цвета насыщенной лаванды! Джорджи, я сражен наповал, я просто убит!

— И кто же это?

— О, это знаменитая мадам Жеребцофф, королева салонов Петербурга!

Тут принц округлил глаза, раскрыв беззвучно рот в гримасе выразительного изумления, как это бывает, когда человек впервые видит особу, слава которой уже прогремела повсюду иерихонскими трубами, а он, несчастный червь, лишь теперь удостоился лицезреть эту прямиком сошедшую с Олимпа полубогиню. И, надо признать, у него были на то все основания: не каждый день встретишь вот так вот запросто даму, назначенную послом гигантской и могучей империи!

— Неужели именно она? — пораженно произнёс принц, не отводя от леди лорнета.

— Да, Джорджи, именно так! — с энтузиазмом подтвердил Бо.

— Ну что же, полагаю, генерал Корнуоллис может представить меня ей? — размышляя вслух, с сомнением вымолвил принц.

— Все много проще, мой полноватый друг! Я могу представить тебя! — уверил его Броммел.

— Так что же ты молчал! Немедленно пошли к ней, пока она снова на отправилась с кем-нибудь танцевать!

Друзья подошли ближе. Леди Жеребцофф, слегка улыбнувшись, коротко кивнула лорду Корнуоллису, давая понять, что закончила разговор с ним, и обратила скучающе-доброжелательный взор на Броммела и принца Уэльского.

— Бо, сегодня вы одеты просто сногсшибательно! — с очаровательной хрипотцой в голосе произнесла она. — А кто этот ваш элегантный друг?

— Разрешите представить, мадам: Георг Август Фридерик Брауншвейг-Люнебургский, принц Уэльский, — блестящий кавалер, тонкий знаток искусств, и мой большой друг! — надувшись от гордости, произнёс Бо.

— О, это честь для меня — быть представленной столь высокопоставленной, и одновременно — утонченной особе! — обольстительно улыбнувшись произнесла леди. — И где же вы прятали его от меня? — с деланным упрёком обернулась она к Броммелу и шутливо грозя тому сложенным веером.

— О, горе мне! Я вызвал гнев богини! Спешу удалиться в глушь, пока с неба не обрушился на меня громогласный перун! — комично всполошился Бо и тут же поспешно ретировался, оставив принца и леди наедине.

Дальнейшее Георг Август Фридерик Брауншвейг-Люнебургский помнил как в тумане…

Они разговаривали, танцевали, ели мороженое, снова разговаривали, и снова танцевали… Удивительное дело — о чём бы ни заговорил принц с Ольгой Александровной, всегда они находили общий язык, будто бы были созданы специально друг для друга! Поэмы Джона Мильтона, стихи Кольриджа, философия Сведенборга, гравюры Блейка, сонеты Шекспира, баллады Вордсворта, — обо всем у нее было свое мнение, глубину и оригинальность которого, правду сказать, принц не всегда мог по достоинству оценить; но в этом затруднительном случае Бо Броммел, как опытный суфлёр, всегда подсказывал ему нужную фразу. Сказать, что принц Уэльский был очарован — это не сказать решительно ничего; они полностью сошлись с леди Жеребцофф в восторженной оценке романтизма, только лишь нарождающегося в искусстве, высочайшим образом оценив великолепную «Озёрную школу»; оба чрезвычайно ценили и тонкость Кольриджа, и грубоватую искренность Бёрнса:

— Ах, господа, — покровительственно поглядывая на приятелей, вещала им эта северная Афина, — ваш Бёрнс великолепен! Но нее потому ли он велик, что старые песни его предков жили в устах народа, что ему пели их тогда ещё, когда он был в колыбели; что мальчиком он вырастал среди них и сроднился с высоким совершенством этих образцов, что он нашёл в них ту живую основу, опираясь на которую, мог пойти дальше? И ещё, не потому ли он велик, что его собственные песни тотчас же находили восприимчивые уши среди его народа, что они затем звучали ему навстречу из уст жнецов и вязальщиц снопов, что ими приветствовали его весёлые товарищи в кабачке? Тут уж и впрямь могло что-то получиться. Лишь одного не могу я уразуметь: и как столь талантливый поэт может воспевать такую гадость, как хаггис?

Нередко, однако, они спорили, причём мадам Жеребцова совершенно не стеснялась противоречить своему могущественному собеседнику.

— Вы полагаете, Ваше Высочество, что Вордсворт груб и простонароден? Я е считаю, его «Лирические баллады» божественными! они 'исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдина. То же, что Ваше Высочество называет грубостью и отсутствием утонченности, есть лишь освобождение вашего великого литературного языка от обветшалых поэтизмов, Да, он пишет слогом, близким к речи простых людей, и это прекрасно! С воцарением Вордсворта и Кольриджа английская поэзия прочно, двумя ногами стоит на земле!

Принц буквально сошел с ума. Каждый день его экипаж по одному, а то и по несколько раз проезжал теперь мимо окон русского посольства. Принц за большие деньги раздобыл график светских поседений леди Жеребцофф, так что вскоре они уже виделись почти ежедневно; и каждый раз в обществе этой дамы сердце принца, открытое ко всему интеллектуальному и утонченному, буквально трепетало от восторга. Горбоносая Мэри Фицгерберт была отринута и напрочь забыта; ее место прочно заняла пепельноволосая «Диана Севера». С каждой их встречей принц влюблялся все сильнее; но мадам Жеребцофф оставалась недоступна! Они разговаривали об искусстве, о художниках, поэтах, писателях, древней истории, моде, танцах, тканях, даже о столь своеобразном предмете. Как вышивание крестиком, — чем принц был увлечен тайно и страстно; но леди решительно не реагировала на неуклюжие намеки принца.

Принц изнывал, страдая, как молодой олень во время осеннего гона. Не в силах справиться с собою, свои чувства он изливал верному Бо, не скрывая от него решительно ничего.

— Ах, милый мой друг, я просто раздавлен! Я не могу есть, я не могу пить… Недавно мне принесли от портного те самые сиреневые панталоны, что ты мне так настойчиво мне рекомендовал; и что же — я едва на них взглянул! Представляешь? У меня просто нет сил жить, я думаю только о ней, и целый свет мне не мил! Ах, право же, если это и далее будет продолжаться, я соберу свой гардероб и уеду куда-нибудь на Борнео! — стонал принц, совершенно не принимая во внимание, что для перевозки его гардероба на южные острова потребуется не один корабль, а целая экспедиция, финансировании которой парламент скорее всего откажет. К счастью, Бо Броммел был достаточно умен, чтобы воздержаться от острот в адрес страдающего от любви принца; напротив, он состроил понимающую гримасу и с полным сочувствия видом произнёс:

— Ну что сказать тебе, мой друг… Женщинам надобно угождать! Изволь, я могу устроить встречу тет-а-тет, на которой ты сможешь объясниться в своих чувствах и — как знать! — возможно, «Вашему Высочеству» удастся умолить ее сжалится над твоею бедою!

— Неужели ты можешь это устроить, Бо? — с возрождающейся надеждой воскликнул принц.

— Конечно! Ведь мадам — большой ценитель моды и берет у меня консультации по некоторым вопросам! — с простодушным самодовольством заявил Бо, тут же ракетою взмыв в глазах принца на какую-то недосягаемую высоту.

Так или иначе, Бо обещал, и вскоре встреча действительно состоялась…

Глава 14

Жаркими летними днями мы неторопливо ехали вперед, глотая летнюю дорожную пыль. У нас было две четырёхместные кареты, запряженные шестерками лошадей; на каждой остановке мы пересаживались, чтобы обеспечить перемену собеседников, а я и Карл Федорович к тому же периодически ехали верхом. Сперанский и Бонапарт не покидали кареты: оба они, особенно Михаил Михайлович, очень скверно держались в седле.

Дороги в Саксонии оказалось до смешного отвратительными, притом от самого Потсдама до Дрездена нашим глазам не встретилось ни одного приятного вида. Впрочем, селения имели опрятный вид, а земля здесь, кажется, обрабатывалась лучше, нежели в Бранденбурге; да и в целом народ в Саксонии выглядел побогаче, чем во владениях Пруссии.

Большая часть встречавшихся нам по пути карет оказалась почтовыми. С тех пор, как я стал соучредителем общества Меркурий, такой предмет, как почтовые сообщения, интересовал меня особенно остро. Надо отметить, что и в Пруссии и в Саксонии почтовое дело поставлено весьма посредственно; саксонские почтальоны отличаются от прусских только цветом своих кафтанов (на последних синие с красным воротником, а на первых — желтые с голубым); в остальном же, впрочем, они так же жалеют своих лошадей, так же любят пить в корчмах и столь же грубы. Почтовые услуги в обоих государствах чрезвычайно дороги; очевидно, что здесь пропадает огромный рынок, только и ждущий, чтобы его заняли; в нашей дорожной компании это стало предметом оживленного обсуждения, причем Бонапарт высказал на сей счёт несколько очень интересных мыслей.

Наш дорожный разговор вертелся в основном вокруг моего проекта Общегерманского конгресса. Надо сказать, что все мои соратники оценили размах идеи, но выражали те или иные сомнения, чему я был несказанно рад. Да-да, рад! Я был попросту счастлив, когда кто-то из приближенных осмеливался со мною спорить! Ведь в известной мне истории Российской империи все складывалось совершенно по-другому: противоречить императору для чиновника или царедворца было попросту немыслимо… Сколько раз уже я кошмарным сном вспоминал ту историческую сцену перед Аустерлицким боем, когда Кутузов, не смея прямо возражать императору, уже после Военного совета, постановившего одобрить бестолковый план Вейротера, пытался через камердинера (!) донести до монарха всю гибельность предстоящего марша… бррр! С таким уровнем управления можно угробить абсолютно что угодно! Поэтому-то одной из моих задач еще на посту президента Морской коллегии было внушить подчиненным мысль, что цесаревич «любит, когда ему противуречат», и всячески поощрял критическое самостоятельное мышление, а также смелость в высказывании своих мыслей. Надо сказать, впрочем, что подобранные мной люди и сами были не робкого десятка: скажем, тот же Бонапарт никогда не стеснялся говорить то, что думает. И вот теперь они дружно критиковали мои планы на немцев, заходя при этом то с одной, то с другой стороны.

— Александр Павлович, задуманное вами дело, конечно, отменно благородно и велико, — заявил Михаил Михайлович, — но стоит ли так уж облагодетельствовать соседние нации? Так или иначе, а чуждые нам народы — это наши враги, когда лишь потенциальные, а иной раз и действительные! Не бывало случая, чтобы два народа, имеющих розных государей, жили рядом совершенно мирно и не имели споров!

— Вы правы, конечно, — отвечал я Сперанскому — но, устраивая судьбы соседей, яв первую голову думаю о своей державе. Примите во внимание, что ежели к иным нациям отнестись со справедливостью, они станут к нам более миролюбивы, а значит, войн с ними может или совсем не быть, или они станут редки. А ведь войны весьма разрушительны и до́роги; и чем дальше, тем более накладно они будут нам обходиться. Если нам удастся снизить военное напряжение, прибыток от этого сильно перекроет многие неудобства; так что я готов был бы потерпеть некий ущерб в границах, лишь бы сохранять подолее мир. И, разумеется, все это при условии, что не будет никакого ущерба для нашей чести!

Уже когда я произносил этот спич, стало заметно, что генерал Бонапарт совершенно с ним не согласен. Выразительное лицо его приобрело вдруг мрачное и немного презрительное выражение.

— Император, (Николай Карлович почему-то любил это слово и часто именно так ко мнеи обращался), позвольте заверить вас — я прекрасно понимаю и целиком разделяю ваши чувства! Действительно, нет ничего прекраснее, как ездить по свету и облагодетельствовать народы, невзирая на их родство и язык. Право же, когда я вижу, как дурно управляются иные провинции, у меня болит сердце; так и тянет забрать их под свое покровительство и поставить дело на правильную ногу! Однако, если вы ждёте от других народов благодарности, вас постигнет разочарование. Желания людей неутолимы: сколько бы вы не сделали для них добра, как бы не облагодетельствовали их — они будут считать, что им дали мало, и требовать еще и еще. И, если с людьми просвещенными, движимыми благородными чувствами, еще как-то можно договориться, то нет хуже суда черни: он всегда будет не в пользу правителя, особенно — чужестранного! И может выйти так, что прекрасно устроенная вами Германия или Польша против вас же обернет свои силы, найдя этому самое смехотворное обоснование!

На это я сразу не нашелся что ответить. Да, Бонапарт, как всегда, прав… Благодарность мало свойственна людям. В основном они руководствуются своей выгодой и, иногда, эмоциями. Нужно думать, искать иные инструменты…

— В ваших словах есть своя истина, Николай Карлович, — наконец произнёс я. — Мои мирные инициативы не исключают необходимости сильной армии и умелой дипломатии, выгодных для нашей страны военных и политических союзов. Николай Петрович, а вы что об этом думаете?

— Моя стезя — отозвался Румянцев — коммерция и кредит. Полагаю, в мирной обстановке сие дело много выгоднее и надёжнее! Торговля, не испытывающая превратностей войны, не сдерживаемая кордонами и блокадами, способна сотворить чудеса!

Надо сказать, что сын великого полководца всей душой болел за порученное ему дело, и в деле коммерции проявлял такие же таланты, как и его отец — на поле боя.

— Да, и этот аргумент станет отправной точкой для нашей пропаганды. Надобно внушить добрым бюргерам, что войны не окупаются, что это дорого, страшно и неинтересно. А если есть какие-то проблемы с соседями — можно рассчитывать на арбитраж со стороны независимой, незаинтересованной по делу державы! В немецких землях, где немало состояний зависит от успехов коммерции, эта мысль должна обрести популярность!

— Немцы податливы, как глина! — с ноткой презрения заявил Бонапарт. — Сейчас, когда остатки Пруссии распростерты у ваших ног, с ними можно делать всё, что угодно — и они с восторгом примут это!

Я на такое заявление только усмехнулся. Знал бы ты, каковы станут немцы с середины девятнадцатого века! Хотя… если вспомнить Германию после 1945 года, погрязшую в пиве, Октоберфестах, потребительстве и толерантности, то, пожалуй, в чем-то можно с ним согласиться: немцы по натуре скорее пассивны и миролюбивы, и только внешние факторы вызывают к жизни ту бешеную агрессию, что так запомнилась всему миру в 20-м веке… Воспоминания о бедствиях Тридцатилетней войны, наполеоновское хозяйничанье в Германии в начале 19 века, милитаризация Пруссии, нацеленной на обретение германского единства «железом и кровлю», — все это, в конце концов довело Европу до Майданека и Дахау. И если сейчас сделать все по-другому, не прусским бряцаньем оружия, а шумом аплодисментов на представительном конгрессе — как знать, может быть, все обернется иначе?

— Не уверен, что вы полностью правы, Николай Карлович! — наконец, произнёс я. — Наверное, только история нас рассудит! Но вернёмся к коммерции — Николай Петрович, как у нас идут дела со строительством магазинов в Париже и Лондоне?

Эти стройки, надо сказать, поглощали очень солидные средства, да еще и велись крайне спешным порядком, с применением новейших технологий. Меня крайне волновали и ход, и результаты строительства: этот дорогостоящий проект должен был принести нам очень ощутимые прибыли, но даже небольшая оплошность способна сильно дискредитировать всё начинание!

— Пока строительство идёт хорошо — отвечал Николай Петрович. — Архитектор Воронихин постоянно курсирует между английской и французской столицами, надзирая за стройкою. В Париже администратором выступает граф Морков, в Лондоне — сын господина Ротшильда, Натан. Одновременно закупаются товары, заказывается торговое оборудование, печатаются каталоги; вскоре уже начнется найм и обучение персонала.

— Успеваете ли вы до рождественских праздников? — поинтересовался я, памятуя, что именно в Рождество в моем собственном мире происходит настоящий бум продаж.

Румянцев немного замялся.

— Ваше Ве… Александр Павлович, вероятно, оба магазина открыть к Рождеству мы не успеем! Александровский и Балтийский заводы не успевают поставить должного числа фасонных изделий, достаточного на обе стройки; есть недостаток и в стеклопакетах, производимых во Владимирской губернии…

— И что тут можно сделать? — спросил я, мрачно чувствуя, как портится настроение.

— Полагаю, придётся выбирать между стройками: либо доканчивать один магазин, открытие другого откладывая на лето следующего года, либо же смириться с отставанием графика по обеим этим стройкам, с расчётом открыть оба магазина весною!

— И отчего же я узнаю об этом только сейчас? — суровым тоном спросил я.

— Ва… Александр Павлович, заводы все обещали поправиться. Я верил сиим обещаниям до последнего времени, но вижу теперь, что они неспособны их исполнить… — сконфуженно отвечал министр.

Я задумался. Таак… Обычное, очень распространенное дело: не желая поставить под гнев начальства (в моем лице) руководство заводов, Николай Петрович деликатно умалчивал о сложившихся трудностях, рискуя при этом утратить товар, закупаемый к определенным датам, да еще и самому получить выволочку от меня!

— Николай Петрович, давайте сделаем так: во-первых, вы более никогда не будете скрывать от меня истинное положение дел. Во-вторых, с Англией у нас сейчас отношения налаживаются — так давайте же запустим магазин в Лондоне раньше, чем в Париже. Все дефицитные материалы перебрасываем туда, товары и персонал — тоже! Но я ожидаю, что магазин в Лондоне будет пущен до Рождества. Мы должны сорвать куш!

* * *

Интерлюдия

Конечно же, особняк Бо Броммела не очень-то подходил для встречи высокопоставленных особ. Однако, соображения конспирации заставили принца Уэльского смириться с некоторыми неудобствами. Короткие летние ночи не оставляли надежды укрыться от любопытных взглядов спасительной тьмой; поэтому принц явился на встречу в элегантнейшей, чёрного бархата полумаске. Конечно, когда он выходил из кареты перед искомым домом на Честерфилд-стрит, то выглядел очень загадочно и брутально; правда, красоту момента немного портило то обстоятельство, что решительно каждый встречный тотчас узнавал знакомый всему Лондону экипаж принца с характерным гербом на дверце… Впрочем, никого этот визит не удивил — принц был у Бо частым гостем. А вот каким образом попала в особняк миледи Жеребцова — осталось загадкой; никто не мог бы похвастать, что видел, как она входила или выходила от Бо!

Так или иначе, а она была здесь и уже ожидала принца. Тот, едва завидев предмет совей страсти, пал на колени и начал запинающимся языком лепетать тот жалкий бред, что всегда вызывает у женщин вполне обоснованное презрение. Впрочем, Ольга Александровна милостиво выслушала бессвязные речи принца и, обольстительно улыбнувшись, ободрила его:

— Ах, Ваше Высочество! Столь проницательный и тонко чувствующий джентльмен, как вы, конечно же, не мог не оставить в женском сердце глубокого следа! Уверена, на вашем острове не найдется ни одной дамы, что могла бы бестрепетно взирать на образ безупречной мужественности, что Ваше Высочество демонстрирует с такой элегантностью и силой! Не скрою, образ Вашего Высочества навсегда запечатлелся в моём сердце! Но увы, есть одно обстоятельство…

— Обстоятельство? О, что же это за несчастное явление? — напористо вскричал принц, вскакивая на ноги, да так резво, что его тщательно напудренный двойной подбородок затрясся, как студень.

— Видите ли Ваше Высочество! Перед вами сейчас находится несчастнейшее существо на земле!

И лицо русской красавицы вдруг исказилось страданием.

— Возможно, вы знаете историю моей семьи? Нет? Ах, это печальнейшая на всем свете история! Мои братья в предыдущее царствование пользовались всеми благами, что дает подданному благорасположение его государыни. Но со сменою монарха все переменилось, и, увы, не лучшим образом! Один из братьев, бедный Николя, был обманом втянут в мятеж против наследника, и едва не поплатился за это жизнью. Теперь он находится в Шлиссельбурге, безмерно страдая в заключении. Увы, никакие мои мольбы не смогли тронуть каменное сердце императора Александра! Другой мой брат, Платон, оказался жертвою интриганов и воров, проникших в его окружение. Ах, он так доверчив! И сколько негодяев бессовестно пользовались его добротой и расположением!

В прекрасных глазах Ольги Александровны блеснула слеза, голос ее дрогнул. Невольно поддавшись порыву, принц схватил ее холодную руку и страстно прижал ее к губам.

— О боже, только не плачьте, сударыня! Умоляю вас, только не это! Я не смогу этого вынести!

Усилием воли дама взяла себя в руки и слабым голосом продолжала речь:

— Когда все вскрылось, все секретари бедного Платона были арестованы. Боже, слышало бы Ваше Высочество, какую грязь они лили на этого святого, добродетельнейшего юноши на допросах в этой ужасной Экспедиции общественной безопасности! А наш государь, увы, склонен верить всему плохому, что люди самого низкого звания рассказывают о его верных слугах; и разумеется, репутация моего брата в глазах императора была уничтожена. Теперь он живет в ссылке в деревне, под неусыпным надзором тайно полиции. Уверена, Ваше Высочество никогда бы не поступили подобным образом! При встрече с проницательностью и мудростью, столь свойственной Вашему Высочеству, у клеветников не оказалось бы ни самомалейшего шанса преуспеть в своих злодеяниях!

И Жеребцова, не выдержав, бурно разрыдалась на жирной, стиснутой твёрдым корсетом груди принца.

Бедняга Джорджи, ни разу еще не сталкивавшийся с подобной ситуацией, лишь растерянно гладил ее по плечу, с тревогой наблюдая, как набухает в штанах его «альтер эго».

«Как бы мне совершеннейше не опозориться» — с ужасом думал принц, но ничего не мог с собою поделать. Впрочем, дама, кажется, не заметила ничего непристойного.

Немного успокоившись, промокнув глаза платком, она продолжала:

— третий мой брат, Валериан, храбрый воин и талантливый полководец, сломивший многовековую гордость персидских шахиншахов, затмил славу самого Александра Македонского; но и он пал жертвою клеветы. Клевреты негодяя Скалона нашли какие-то подложные письма, обвиняющие Валериана в связях с возглавлявшимися канцлером Воронцовым мятежниками! Он был отозван с командования, арестован и заключён в казематы Петропавловской крепости; его слава была растоптана, все достижения присвоил новый командующий — проклятый корсиканский выскочка Бонапарт! Теперь его преподносят в Петербурге до небес, тогда как мой брат… мой брат…

И прекрасное тело Жеребцовой вновь сотрясли рыдания.

Принц наблюдал все это, будто во сне; руки его, кажется, сами собой обняли безутешно плачущую леди, прижимая к своей закованной в жёсткий корсет груди. Ольга Александровна подняла на него полные слёз глаза, так и молящие о сочувствии и помощи, и с горечью продолжала:

— Теперь же меня, слабую женщину, отправили в вашу страну, исполнять дипломатическую службу! Каково? Ну разве это дамское дело⁈ И, разумеется, у меня голова идет кругом, я не знаю, где начать, на чём кончить, с которой стороны взяться за дело… я не знаю решительно ничего! Моя жизнь — страдание; от этой чудовищной нагрузки, от ужасной ответственности я совершенно перестала ощущать себя женщиной! Моя голова занята всякою политическою чепухою, моё сердце переполнено скорбью, — увы, в нем нет более места любви! Ах, вот если бы нашелся рыцарь, что принял бы эту ношу, путеводной звездою провёл бы меня середь всех мелей и скал, столь часто встречающихся в бурном море большой политики!

Сердце принца, казалось, сейчас разорвётся от сочувствия и горя.

— Я! Я помогу вам! Рассчитывайте на меня; я счастлив послужить вам, моя богиня! — в горячке воскликнул он. — Только лишь скажите, нет — намекните, чем я мог бы быть вам полезен?

Прекрасная леди с выражением самой искренней благодарности положила руку ему на плечо, отчего тот, несмотря на всю свою пудру, весь покрылся бордовыми пятнами.

— Ах, принц… Теперь меня терзают тяжкие мысли, как справится с задачей, что мне видится нерешаемой, тогда как для Вашего Высочества это был бы сущий пустяк. Король Прусский, ныне с семейством проживающий в Ганновере, теперь подвергается большой опасности. Я получила достоверные вести от моих друзей из Петербурга — о, какое же счастье, что среди всех невзгод у меня еще остались друзья! — что бедный монарх уже вскорости станет жертвою коварного заговора! Генерал Скалон, аморальный тип и мерзавец, снаряжает отряд казаков, что должны, переодевшись в английские мундиры, войти в Ганновер и внезапным нападением умертвить бедного Фридриха-Вильгельма, как и всю его семью!

— Неужели? — ахнул не верящий своим ушам принц. — Но как же это может быть?

— Именно так, Ваше Высочество! Увы, но всё обстоит именно так… И я с ужасом думаю, на какие мерзости еще способен этот человек, забывший Божьи заповеди и желающий лишь возвысится над окружающими!

— И что же делать? — дрожащим от волнения голосом вопросил Георг, глядя на Жеребцову, как кролик на боа-констриктора.

— Ваше Величество! Лишь на милости Вашего Величествая уповаю! Надобно направить Фридриху письмо, предложив ему срочно бежать в Лондон! Лишь здесь, в столице величайшего государства, надёжно хранимой могучим флотом, он будет в полной безопасности; моя же совесть окажется чиста пред Богом!

— Я готов! Располагайте мною!

— Вот письмо. Надобно поставить на них печать Вашего Высочества и отправить его с людьми их подшефного Вашего полка. Всё должно пройти быстро и очень тайно — никто не должен знать об их миссии!

— Я сделаю это. Но, скажите бога ради — как королю переместится в Лондон? Я не командую флотом, и не смогу послать его для прорыва блокады!

— О, на сей счёт Вашему Высочество совершенно не следует беспокоиться! Судно для бегства короля подготовят мои друзья в Бостоне. Это надёжная, быстрая американская шхуна, способная избежать всех опасностей морского пути.

— Располагайте мною, сударыня! — принц уже едва не плакал, растроганный столь редкостным добросердечием своей пассии, так переживающий за беглого прусского монарха.

— Ах, вы настоящий рыцарь, Ваше Высочество! — экспансивно вскричала молодая женщина, сама заливаясь слезами. — Невозможно передать словами, сколь тяжкий груз вы снимаете с моей души! Как только добрый король Фридрих-Вильгельм и его очаровательная супруга окажутся в безопасности, уверена, они припадут к стопам Вашего Высочества, вознося небу хвалы за то, что оно послало им Ваше Высочество, принявшее столь благотворное участие в их судьбе!

— Но, сударыня, могу ли я надеяться? — скромно произнёс принц, пытаясь вернуть даму к теме предыдущего разговора, интересовавшей принца много более судьбы какого-то недотепы с Континента. И, конечно же, дама женским чутьём тотчас же поняла настрой своего могущественного визави… Бросив на Джорджа томный взгляд прекрасных заплаканных глаз, мадам Жеребцова произнесла грудным голосом, способным, казалось, растопить все ледники Гренландии, а не то что одно-единственное мужское сердце:

— Ах, Ваше Величество! Какие могут быть сомнения? Своей добротой вы возвращаете меня к жизни! Как только произойдёт чудесное спасение милых Гогенцоллернов, моя страдающая душа, непременно найдёт упокоение, и я — как знать? — может быть, вновь смогу веселиться, смеяться и любить! А моя благодарность Вашему Высочеству поистине не будет иметь границ!

Разумеется, уже через два часа нужное письмо было подписано, скреплено печатями, и вручено двум лучшим офицерам 10-го Собственного Принца Уэльского драгунского полка, спешно направлявшимся на континент…

Глава 15

Наконец, на следующий день, пересаживаясь из коляски в седло и обратно, прекрасным августовским утром мы достигли столицы Саксонии. Проехав насквозь через большой густой лес, где пели птицы, и молодые олени играли на дороге, мы выехали на равнину, и тут вдруг открылся мне Дрезден в большой, просторной долине. На левой стороне от дороги перед нами раскинулась тихая, кроткая Эльба и, за нею — цепь высоких холмов, покрытых леском, из-за которого, среди усеянных цветами полей, возвышались кровли рассеянных тут и там домиков и шпицы башен. Вечернее солнце кроткими своими лучами освещало эту прекрасную картину Зеленые холмы на одной стороне реки, величественный город, и обширная плодоносная долина создали Дрездену великолепный вид. При первом взгляде он показался мне даже больше Берлина.

Дрезден едва ли уступает Берлину в размерах и внешней отделке домов, и только улицы здесь гораздо уже. При этом, как ни странно, в Дрездене насчитывается лишь около 35 тысяч жителей —: очень не много, принимая во внимание обширность города и размеры домов! Впрочем, возможно, что это правда: на улицах мы видели совсем немного людей, и на редком доме не прибито объявления об отдаче внаем комнат. В некоторых местах города еще были видны следы опустошения, произведенного в Дрездене прусскими ядрами в 1760 году.

Испытывая с дороги изрядный голод, мы с Николаем Карловичем заехали в ближайший трактир, где уже накрыт был стол. Нам подали пивной суп с лимоном, жареную телятину, салат и масло, за что взяли после с каждого, переводя на русские деньги, копеек по сорок.

Из трактира мы немедленно проследовали в знаменитейшую местную картинную галерею, что по праву почитается одною из первых в Европе. Пройдя сквозь караул из русских гренадёров на входе, мы вошли в это просторное хранилище самых великолепных произведений искусства. Глаза генерала Бонапарта разгорелись глаза, крылья его тонкого носа раздувались, как у гончей. С первого же взгляда стало понятно, что за один отведённый мною день мы не сумеем увидеть и малой части местных сокровищ: несколько месяцев надобно, чтобы хорошенько, с толком и расстановкой, осмотреть сию галерею.

Одно только перечисление всех картин и мастеров заняло бы, наверное, целый день: тут были картины Карраджио, среди которых особенно выделялась знаменитая «Ночь», Микеланджело, «Воскресшение» Веронезе, его же «Похищение Европы». Здесь же были Карраччо, Тинторетто, Боссано, Джиордано, мясисто-целлюлитные творения Рубенса, чудесного предтечу импессионистов Ван Дейка и многое другое. Самые лучшие картины перешли в Дрезденскую галерею из коллекции разорившегося герцога Модены; в их числе, например, Корреджиева «Ночь». Август III, польский король и курфюрст Саксонии, был великий любитель живописи и не жалел денег на покупку хороших картин. С особым вниманием я рассматривал знаменитейшую Мадонну с младенцем Рафаэля — как считается, это лучшее произведение итальянского мастера.

В галерее мы провели почти целый день. От картин перешли к фарфору, от фарфора — к гравюрам, среди которых имелось множество прекрасных творений Дюрера. Затем испуганный смотритель провёл нас в так называемую зеленую кладовую (das Grune Gewolbe), или собрание драгоценных камней, про которую в один голос говорят, что ей в целом свете едва ли есть нечто подобное; даже я, много чего уже повидавший, был впечатлён! Раньше, чтобы взглянуть на этот блестящий кабинет саксонского курфюрста и после рассказывать всем, какие редкости ты видел, надобно было заплатить голландский червонец — флорин. Мне сразу невольно вспомнился алмазный кабинет бабушки Екатерины, что и в каком недоумении она бы оказалась, предложи ей кто-нибудь зарабатывать таким образом.

Вечером мы побывали в саду, который называется Цвингер Гарден, и который хотя невелик, однако ухожен и приятен, как и вообще всё в Саксонии. В Дрездене шла своя обычная жизнь и почти не видно следов нашей оккупации, лишь на заставах столи русские солдаты, а на площади перед дворцом Цвингер играл военный оркестр.

Заночевали мы в доме коменданта Дрездена, полковника Тучкова. Всё семейство его было страшно взволновано столь высокородным гостем. Нас встретила женщина лет в сорок, почтенного вида, и молодая девушка лет в двадцать, не прекрасная, но миловидная и нежная. «Вот все мое семейство!» — представилих полковник, и я поцеловал руку у той и другой. Обед был самый умеренный, однако ж и не голодный. Хозяин и хозяйка довольно непринуждённо расспрашивали меня о моём путешествии и впечатлениях от Германии, и вопросы их были так умны, что ответы не приводили меня в затруднение. Полковник оказался любителем и знатоком литературы, и, услышав про мою встречу с Шиллером и Гёте, за бутылкою старого рейнского вина, которую принесла нам сама хозяйка, говорил с великим жаром о творениях этих немецких поэтов. Ну что же, если сами немцы любят своих литераторов хотя бы вполовину так же, как уважают их русские образованные люди, моя пропаганда, изрекаемая сейчас их устами, должна имеет несомненный успех!

На следующий день посетили мы Дрезденскую библиотеку. Это третья наиболее достойная примечания вещь в Дрездене после картинной галереи и «зеленой кладовой», так что всякий путешественник, имеющий некоторыепретензии на ученость, считает долгом видеть ее. В нашем случае, осмотр состоял в том, что бы бросить взгляд на огромные ряды переплетенных книг и произнести: «Какая огромная библиотека!» Между греческими манускриптами показывают весьма древний список одной Эврипидовой трагедии, проданный в библиотеку бывшим московским профессором Маттеем; за сей манускрипт, вместе с некоторыми другими, взял он с курфюрста около 1500 талеров.

— Интересно, где этот тип взял такую ценную рукопись… — процедил я себе сквозь зубы, и мысли мои унеслись в родные края, где слишком часто совершенно недостойные люди удостаиваются самого почётного обхождения на одном том лишь основании, что они иноземцы.

По итогам всех посещений я дал санкцию генералу Бонапарту на вывоз всех местных культурных ценностей. Конечно, мы забираем их не на совсем, а лишь в виде залога за выплату контрибуции. Но что-то мне подсказывает, что рассчитаться с нами саксонцам будет чрезвычайно затруднительно.

Здесь, в Дрездене, я провел еще несколько дней, дожидаясь новостей от Антона Антоновича Скалона. Однако, первыми пришли вести из княжества Эвер — и они были обнадёживающими. Похоже, птичка попалась в клетку; а это значит, что мой паззл постепенно сходился, и можно было уже выезжать в Швейцарию…

* * *

Интерлюдия. Шестью днями ранее.

Фридрих-Вильгельм IV с тревогою вглядывался в лежащие по носу судна воды, освещаемые огромным, в полнеба, закатом. Ещё вчера он с семейством находился в Люнебурге, в полной, как он считал, безопасности, под защитой английской короны. Но приехавшие позавчера посланцы принца Георга, офицеры 10-го драгунского полка, передали ему личное послание принца с предостережением о леденящем кровь заговоре, имевшем целью похищение королевской четы Гогенцоллернов, и с тех пор король не сомкнул глаз. Времени на сборы оказалось ничтожно мало; русские казаки уже подходили к Люнебургу, когда прусский король с женою и детьми, в сопровождении генерал-майора фон Блюхера, одного из немногих высших офицеров, оставшихся к королём, и верной гофмейстерин Марии фон Фосс в двух экипажа неслись к побережью, где их уже ожидала быстроходная бостонская шхуна Espanola, нанятая принцем для их спасения.

Увы, и сам король, и генерал Блюхер были сугубо сухопутные люди. Ни тот, ни другой не обратили внимание, что такелаж шхуны подозрительно напоминает изделия расположенных под Архангельском Соломбальских верфей, капитан Смоллет довольно скверно говорил по-английски, что явно не вязалось с его образом бостонского шкипера, а многие члены команды имели откровенно рязанские рожи.

Впрочем, при погрузке на борт судна, проходившей в спешке и суете, августейшему семейству было явно не до наблюдения за командой шхуны: несчастные супруги только и думали о том, как бы не потонуть самим и не потерять детей. Шхуна стояла на якоре в миле от берега, и добираться до нее пришлось на шлюпках, а подниматься на борт по веревкам, сброшенным с борта экипажем. Впрочем, все волнения были теперь позади, дети и женщины укрылись в каюте, и теперь шхуна бойко шла курсом норд-норд-вест.

Но прусский король всё еще был неспокоен. Вся Европа была прекрасно осведомлена о том, что в княжестве Эвер стоит большая эскадра быстроходных русских фрегатов и клиперов, назначенная для каперства против судоходства враждебных России держав, по идущей с английского флота традиции благообразно называемого «досмотром судов на предмет военной контрабанды». И король, как будто не доверяя марсовым, с беспокойством вглядывался в горизонт, всякую минуту ожидая появления парусов преследователей. Напрасно генерал Блюхер, не разделявший такой паранойи, пытался убедить Его величество покинуть палубу и присоединиться к семье, но его усилия были тщетны.

— Право же, Ваше Величество, эти люди, определенно, знают свое дело. Принц Георг не прислал бы других!

— Мне очень хотелось бы верить вам, герр Гебхард, но всё-же меня терзают сомнения. Вот скажите, если нам так важно оставаться незамеченными — почему же мы идём под всеми ходовыми огнями?

— Не беспокойтесь, Ваше Величество! Капитан говорит, что здесь очень опасные воды, и огни необходимы для обнаружения мелей!

— Как-то это сомнительно, вы не находите? — с подозрением в голосе произнёс король, тревожно вглядываясь в даль.

Генерал наморщил высокий лоб под начинающими седеть волосами, пытаясь придумать, как ещё успокоить Его Величество, но, оглянувшись, вдруг заметил, что они не одни. Королева Луиза вышла на палубу и, зябко кутаясь в шелковую шаль, словно пытаясь укрыться от холодных пенных брызг, подошла к супругу, и Блюхер, не желая мешать разговору супругов, тут же галантно ретировался.

— Все ли в благополучно, друг мой? — с тревогой спросила королева, подходя к мужу и кладя руку ему на плечо.

Увы, его величество не был уверен, что на это вопрос может с чистым сердцем ответить утвердительно.

— Мадам, — нахмурившись, отвечал он, не оборачиваясь к своей супруге, — я был бы очень признателен, если бы вы не покидали каюты. Оставайтесь с детьми, они нуждаются сейчас в вашем участии много больше меня! Кстати, как маленький Вилли?

— Увы, он весь уже зеленый! Только малышка Шарлотта безмятежно спит в колыбели; кронпринца Фридриха уже два раза стошнило… Но с ними мадам фон Фосс, и она знает, что в таких случаях делать!

— Вот видите, дети нуждаются в вашей заботе! — нервно ответил король, вглядываясь в пламенеющие небеса. — Прошу вас, ступайте!

— Ах, муж мой, позвольте вашей супруге остаться здесь! — взмолилась королева. — В этом деревянном сундуке, пропахшем смолой и салом, я чувствую себя, как в ловушке!

— Ваше Величество! — Король, наконец, обернулся к Луизе, вперив в нее взгляд холодных серых глаз. — Я вынужден напомнить о вашем долге! Мы уже потеряли Фредерику, и не можем более рисковать нашими детьми!

Молодая женщина готова была расплакаться. Принцесса Фредерика умерла три месяца назад, не выдержав тягот бегства в Ганновер, и король не упускал случая дать понять, что именно ее он считает виновной в этом ужасном событии. Как будто не было долгого бегства по скверным мекленбургским дорогам, когда лошади буквально по брюхо утопали в грязи, а ветер буквально пронизывал тонкий корпус кареты; долгого унизительного ожидания королевской четы на границе Ганновера, скверных постоялых дворов! Именно тогда малышка простудилась и, так и не оправившись, угасла после долгой болезни. И вот теперь они плывут в Англию, вверив себя волнам, а дети страдают от морской болезни. Такого ли будущего она ожидала от брака с наследником престола могущественной и очень сильной Пруссии?

— Скажите, муж мой, но отчего же мы не остались в Мекленбурге? — в который раз спросила Луиза. Услышав вопрос, Фридрих-Вильгельм сморщился, как от зубной боли. Ну как ей объяснить, что ее отец, Карл Мекленбург-Стрелицкий, так боится русских, что отказал семье дочери в какой-либо помощи?

— Я уже объяснял вам, мадам! Мы не можем подвергать риску вторжения ваше родное герцогство!

— Но как же так? — поразилась Луиза. — Говорят, император Александр весьма любезен и исполнен всяческих добродетелей!

— Император, может быть, да! — ворчливо отозвался Фридрих-Вильгельм. — А вот его генералы — сущие канальи! Этот его Бонапарт просто невозможен — вы слышали, что он устроил в Саксонии, в Тюрингии? Вашему же благородному отцу он направил письмо с угрозами самого грубого свойства, по прочтении которого тот вынужден был отказать нам в убежище. И, надо признать, я его понимаю!

Молодая женщина застыла с выражением ужаса в прекрасных глазах.

О боже всемогущий! Неужели моя родная семья отреклась от меня?

— Не говорите так! — увидев отчаяние супруги, король немного смягчился. — Ваш батюшка беспокоится за судьбу своего домена. Герцог Мекленбург-Шверинский Франц тоже отказал нам в гостеприимстве, а ведь его княжество много сильнее и больше! Впрочем, что значат наши размеры перед гигантской мощью России! Разница лишь в том, что на вашего отца послали бы эскадрон казаков, а на герцога Франца — полк. А теперь прошу вас, сударыня — покиньте палубу! Только что я волновался только за то, как бы не появились на горизонте русские фрегаты, а сейчас — еще и за ваше здоровье и безопасность — король бросил многозначительный взгляд на округлившуюся талию Луизы — и за наших детей. Не стоит во всем полагаться на гувернантку! Ступайте, пожалуйста! — последние слова Фридрих-Вильгельм проговорил с заметным раздражением, и, отвернувшись от супруги, с подчеркнутым вниманием уставился в темнеющий горизонт, как будто от его добровольной вахты могло хоть что-то зависеть.

Королева поняла, что разговор окончен, и дальнейшие расспросы с ее стороны лишь приведут теперь к ссоре. Подавив тягостный вздох, она обернулась и, вытирая концом шёлковой шали горячие слезы обиды, спустилась в каюту, любезно предоставленную капитаном корабля.

Король же оставался на палубе до тех пор, пока на море не легла наконец ночная тьма. Фридрих-Вильгельм был насквозь сухопутный человек, но даже он прекрасно понимал, что эта, почти невооруженная, шхуна, не сможет сопротивляться никакому, даже самому малому военному кораблю. А погоня за ними более чем вероятна: уж раз император Александр ради поимки его семейства решился нарушить неприкосновенность Ганновера, то явно не остановится перед захватом нейтрального судна! Лишь ночь обещала несчастной королевской чете безопасность: ведь никто не сможет обнаружить эту крохотную посудину в кромешной тьме! И, дождавшись наконец, ночи, король, немного успокоенный, спустился к семье и смог забыться тревожным сном.

* * *

— Боже!!!

Грохот, перебудивший всех, кто в этот предутренний час еще спал на борту Эспаньолы, невозможно было спутать ни с чем: это был могучий, разнёсшийся по всему кораблю выстрел носового орудия! Королева Луиза в ужасе вскочила с кровати, прижимая к себе испуганных, плачущих детей; спавшая прямо на полу обергофмейстерша-гувернантка бросилась ей помогать. Фридрих-Вильгельм, тотчас же понявший, что произошло именно то, чего он так опасался, бросился на палубу, на ходу застёгивая мундир. Королева Луиза, проводив его полным отчаяния взглядом, накинула на свой любимый нежно-розовый шлафрок жёлтую шёлковую шаль и отважно последовала за мужем.

— Куда же вы, Ваше Величество! — в ужасе вскричала гофмейстерин фон Фосс, — ведь наверху, возможно, сейчас начнётся бой!

Королева уже в дверях обернула к ней бледное, полное упрямой решимости лицо.

— Мария, позаботьтесь о детях — бросила она своей неизменной помощнице и, бросив на их милые личики прощальный взгляд, от которого разорвалась бы от сострадания сердце берберийского льва, принялась карабкаться по крутой корабельной лестнице на палубу.

Её супруг, король поверженной Пруссии, между тем уже допрашивал шхуны:

— Что происходит, господа⁈

Капитан Смоллет, коротышка средних лет, нервно поглаживая короткую эспаньолку, размашистым жестом указал королю на розовеющий рассветом горизонт.

— Увы, похоже, нас обнаружили, и теперь русские корабли идут на перехват!

— Но мы же плывём на самом быстроходном судне в мире, не так ли? — в отчаянии вопросила подошедшая Луиза, в ужасе глядя на полные ветра паруса двух больших кораблей, идущих в двух милях восточнее их шхуны.

Капитан лишь развел руками:

— Увы, Ваше Величество, но мы находимся в крайне неблагоприятных условиях! Русский клипер сейчас на ветре, и может догнать нас и принудить к сдаче!

— Но вы — нейтральная сторона! Как они могут…

— Могут! — с горечью прервал ее король. — Увы, случилось то, чего я так опасался! Если бы Северо-Американские штаты входили в это самую Лигу нейтралитета, что возглавляет теперь Россия, они могли бы беспрепятственно плавать везде. Но, увы, на суда остальных стран распространяется английское обыкновение — их досматривают и изымают «военную контрабанду». В данном случае, боюсь, в число контрабандных товаров попадаем мы с вами, мадам!

— Но, черт побери, — побагровев, взорвался вдруг подошедший на шум генерал Блюхер, — почему бы вам не попытаться уйти, положив руль на ветер?

У капитана округлились глаза.

— Что вы, что вы! У этих русских такие мощные, дальнобойные орудия, что они даже с такого расстояния непременно достанут нас! О, мне рассказывали про такое! Разве вы не слышали, что произошло под Константинополем, и в Датских проливах у острова Лангеллан? У них есть специальные гранаты, поджигающие паруса; мачта вспыхивает разом, оснастка полыхает, разлетаясь огненными искрами по всему небу, пылающий такелаж падает на палубу; а уж от парусов занимается и корпус судна. Вы не представляете, какие ужасы происходят на корабле, где возник пожар!

В отчаянии королевская чета наблюдала, как матросы их судна покорно спускают паруса, как сбрасывают концы прибывшей на шлюпках призовой команде. Молодой русский лейтенант, ловко вскарабкавшийся на палубу шхуны, перекинулся несколькими словами с капитаном и тотчас же обратился к королю Фридриху-Вильгельму:

— Сударь, это вы — бывший король Пруссии?

Глаза Фридриха-Вильгельма, обычно невыразительные и мутные, от такого обращения моментально налились яростью.

— Я король Пруссии, что бы там не говорил император Александр!

— Разумеется! Вот вы, сударь, лично и расскажете ему об этом! — осклабился лейтенант и протянул руку, в которую король, немного помедлив, вложил эфесом вперед свою шпагу.

Дело было сделано, и началась деловитая суета, связанная с транспортировкой высокопоставленных пленников.

Поначалу русские морские офицеры собирались переправить короля и его семью на русский корабль, но, приняв во внимание опасность ночной перевозки шлюпками столь высокопоставленных пленников, и, особенно, маленьких детей, решили высадить призовую команду и просто идти в княжество Эвер.

И через день королевская чета уже наслаждалась видами бухты Яде… и гадала о своей дальнейшей судьбе.

Глава 16

Цюрихское озеро чудесным осколком неба лежало среди поросших сосною и можжевельником, заснеженных склонов Альп, чти белоснежные, освещаемые закатным солнцем вершины неясными пятнами отражались в покрытой рябью воде. Наступала осень, и ледяной ветер с Альп гнал прохладный горный воздух вдоль берегов, овевая моё обгоревшее на солнце лицо. Сам город, по-швейцарски уютный, встречал нас множеством островерхих черепичных крыш и шпилей местных церквей.

Русскому путешественнику вся Швейцария представляется неким демократически раем. Действительно, местное самоуправление здесь на высоте. В Цюрихском кантоне считается около 180 000 жителей, а в городе — около 10 000; и ранее только две тысячи имели право гражданства, избирали судей, участвовали в управлении и имели право заниматься торговлей, а все прочие лишены были этих прав. Лишь несколько лет назад, после профранцузского переворота, количество граждан резко увеличилось, но до сих пор для участия в выборах действует имущественный ценз. Все граждане разбиты на тридцать цехов, каждый из которых ежегодно избирает по двенадцати членов Городского совета и по шесть членов Сената, называемых, соответственно, сенаторами. Совету здесь принадлежит законодательная власть, Сенат же — исполнительную и судебную. Избирательные права в республике имеют все мужчины, обладающие гражданством и имеющие двадцать лет от роду; в тридцать лет можно быть членом верховного совета, а в тридцать пять — сенатором. Цюрихский житель, имеющий право гражданства, так же гордится им, как царь своею короною: уже более ста пятидесяти лет никто из иностранцев не получал этого права;

Но есть у швейцарских вольностей и тёмная сторона: до сих пор Цюрих — насквозь кальвинисткий город, в котором нет ни одного католического храма. Одежда и образ жизни местных граждан уже более трёх веков подвергаются мелочной регламентации, что в иных монархических странах почиталась бы натуральной тиранией. Скажем, мудрые цюрихские законодатели, полагая, что роскошь есть гроб любой вольности и добрым нравам, постарались заградить ей вход в свою республику: и по сей день мужчины здесь не могут носить ни шелковой, ни бархатной одежды, а женщины — ни бриллиантов, ни кружев; и даже в самую холодную зиму никто не смеет надеть шубы, но не из-за того, для того что меха здесь очень дороги… В черте города совершенно запрещено ездить в каретах, и потому здоровые ноги здесь гораздо более уважаются, нежели в других местах. Под запретом даже иностранные вина: хотя они сюда привозятся, однако же продаются в аптеках, и употреблять их позволительно лишь в качестве лекарства. Впрочем, как мы с Волконским успели убедиться, закон этот не очень строго соблюдается, и те из цюрихских граждан, кто может себе это позволить, вполне употребляют и венгерский токай, и испанскую малагу; вся разница лишь в том, что берут ее не в магазине или в трактире, а из аптеки, по предписанию доктора. В общем, свобода-свободой, но республиканские правила тоже могут быть довольно стеснительными, и, похоже, здесь это никого не смущает.

Здесь, в Цюрихе, по приглашению президента республики Фредерика Сезара ла Гарпа, моего бывшего наставника и учителя, должен состояться конгресс, посвящённый судьбе Германии. Поначалу я, памятуя, где проходила львиная доля международных политических событий, собирался устроить съезд в Женеве, но затем, посмотрев на карту, тотчас отказался от этого намерения: слишком уж близко от французской границы находился этот город. Между тем, отношения наши с Директорией медленно, но верно ухудшались, а судьба герцога Энгиенского была мне хорошо памятна! Цюрих был много предпочтительней в смысле безопасности, к тому же я согласовал со Швейцарской Директорией ввод в город двух драгунских полков, призванных обеспечить безопасность Конгресса.

Для заседаний было создано здание, формой напоминающее передвижной цирк — огромный купол из брезентовой ткани, обогреваемый тёплым воздухом, нагоняемым внутрь от калориферов, установленных снаружи. Несмотря на отсутствие окон, внутри было светло благодаря мощному свету дуговых ламп, отражавшемуся от белоснежной материи, обтягивавшей павильон изнутри. Для себя я отметил, что лучше бы нам было привезти быстросборное здание вроде недавно введённой в работу Петербургской Биржи, но за столь короткое время мы сумели выполнить только такой «брезентовый» вариант гигантской юрты.

Впрочем, и он, по местным меркам, смотрелся чрезвычайно экзотично.

Внутри было ещё интереснее: все матерчатые стены были покрыты текстами из существующих ныне конституций — Билль о Правах, американская, польская, русская, французская конституции, написанные на разных языках, как будто символизировали собою волю народов обрести независимость от нынешних своих тиранических правителей. Съезжавшиеся в Цюрих мелкие германские князьки, читая всё это, бледнели и переменялись в лице; они верно понимали посыл этой интермедии. Представители более крупных и сильных держав — Австрии, Англии, Испании, Швеции, — держались увереннее, но всё равно в глубине их глаз таился настороженный страх. Кто этот юнец, которого сравнивают уже с Александром Македонским? Что он затеял? Чего хочет? Где остановится?

В кулуарах шептались:

— Вы читали последний трактат Канта о Всемирном государстве? Говорят, царь Александр поддерживает эту затею всем сердцем!

— Боже! Мы все будем рабами России!

— Ничем не хуже, чем судьба парижских прихлебателей!

— Пустое! Император всего лишь желает установить счастье Европы на твёрдых основаниях народных прав, равенства и братства!

— Но он вконец уничтожит европейское равновесие! После этой разрушительной деятельности понадобятся десятки лет, чтобы только восстановить утраченный баланс сил!

Курфюрсты и их представители, понятное дело, были настроены категорически против Конгресса и его предполагаемых решений; да и представители крупных держав были крайне недовольны происходящим.

Для Франции было очевидно резкое усиление русского влияния не только на Востоке, но и на западе Германии. Русская и французская сферы влияния должны были соприкоснуться, и это не могло не создать дополнительного напряжения между сторонами. Поэтому французский представитель, месье Лагард, очень напряженно общался в кулуарах с нашими дипломатами, пытаясь выторговать Республике благоприятные условия. При этом камень преткновения, конечно же, заключался в статусе левого берега Рейна.

Франция не так давно закрепила за собою эту территорию и была полна решимости ее за собой удержать. Но принципы, провозглашаемые в моих прокламациях, категорически противоречили этому намерению: ведь если бы население левого берега Рейна, а также Эльзаса и Лотарингии, предложили бы на плебисците определиться, кто они — французы и или немцы, никто не мог бы предсказать результат. И это обстоятельство совершенно не устраивало французов.

Австрияки, которых представлял давно знакомый мне граф Людвиг фон Кобенцль, столько лет прослуживший посланником Венского двора при дворе Екатерины Великой, пожалуй, имели еще менее, чем французы, причин желать успеха Конгресса. Ведь его результатом могло бы стать исчезновение Священной Римской Империи, императором которой оставался австрийский король Франц II. И на всё это накладывался открытый конфликт Франции и Австрии: в разгаре была очередная война между этими двумя европейскими тяжеловесами над Италией, в которой эти две великие империи интересовала, главным образом, богатая Ломбардия. Соответственно, на судьбы Германии эти страны сейчас повлиять не могли, несмотря на все их громогласные заявления, что они не потерпят решения столь важного вопроса без своего участия или вразрез со своими интересами.

Остальные страны хранили молчание, за которым явственно просматривалось неодобрение. Впрочем, меня сейчас это мало заботило: в случае успеха я получал огромное дружественное центрально-европейское государство, в союзе с которым России уже мало кто был страшен.

Сам я желал от Конгресса достижения трёх целей: во-первых, чтобы делегаты поддержали уничтожение Пруссии. Понятно, что какое-то общегерманское государство рано или поздно возникнет; но Пруссия ни в коем случае не должна была стать центром его кристаллизации. Основу должен был составить какой-то другой регион, и на этот счёт у меня имелись вполне определённые идеи.

Во-вторых, надобно было повернуть дело таким образом, чтобы в германских землях произошёл чёткий раскол по линии Север-Юг.

Третьей задачей было исполнить мои обещания полякам и опредеить границы возрождаемого польского государства. Поэтому, в распространённых по Германии декларациях я во всеуслышание объявил, что государственность Польши восстанавливается; что границы её определятся, в основном, в пределах района расселения этнических поляков, а также с учётом исторически сложившихся взаимоотношений и желания местного населения. Что касается Пруссии, её я намеревался расчленить на отдельные области — Бранденбург, Западную Померанию, Вестфалию и Верхнюю Силезию, а Магдебург и Берлин — сделать отдельными «вольными городами».

Разумеется. планы эти вызвали бурю негодования немецких политических кругов. И, разумеется, меня тут же принялись осаждать немецкие князья. Все они прекраснейшим образом понимали, что Конгресс, фактически, должен был выдернуть и так уже шатающиеся троны из-под задниц местных мелких князьков и передать власть народу Германии, под моим мудрым, умеренным и закулисным руководством. И вот все эти марк- и ландграфы, курфюрсты, принцы, и прочие владетели наперебой бросились подкупать моих приближённых, лишь бы добиться со мною закулисной встречи. Каждое утро в отеле «У орла», где проживала наша делегация, встречаясь за общим столом, мои статс-секретари и адъютанты со смехом рассказывали, какие суммы им обещали за организацию встречи со мною. И когда суммы обещанной мзды перевалили за 100 тысяч талеров, я решил прекратить этот балаган и встретиться уже с этими господами.

В любом случае, сделать это было необходимо: ведь по феодальным понятиям, это мои «братья-монархи», такие же, как и я, властители. Поэтому я вполне мог без потери лица игнорировать встречи с их министрами и посланниками, но при личной явке даже самого мелкого курфюрста всё же следовало оказать им уважение.

Одним из первых явившихся ко мне князей оказался герцог Карл Мекленбург-Стрелицкий

Мекленбург в самой Германии воспринимался как медвежий угол. Немцы шутили, что в случае конца света непременно надо будет ехать в Мекленбург — там всё происходит на сто лет позднее, чем в остальной Германии. Но в этот раз герцог этого сонного царства проявил несвойственную ему прыть и первым набился ко мне на приём.

Мы встретились в здании городской ратуши. Герцог, лет 50-ти, невысокий, с холодным надменным лицом, вежливо, но сдержанно мне поклонился; я ответил тем же.

— Полагаю, что нам есть, что обсудить, Ваше императорское величество! — произнёс он, подчеркивая голосом мой титул.

— Я слушаю вас! — ответил я, с тоской представляя всю тягомотину, которая сейчас начнётся. Предчувствия меня не обманули…

— Я полагаю неприемлемым нелегитимные действия, направленные на лишение законных владельцев их земель и достояний! — полным негодования голосом произнёс герцог. — Вы, юноша, как представитель царствующего дома, должны хорошо понимать мои чувства! Право же, это странно, когда лицо, получившее высокое положение благодаря династическому принципу, относится столь легкомысленно к его защите!

— Вы имеет в виду Общегерманский конгресс? — уточнил я, прекрасно понимая уже, куда он клонит, но желая перейти от обычного в высших сферах языка намёков и недомолвок.

— Ваше Величество чрезвычайно проницательны! — ехидно ухмыльнувшись, ответил герцог.

Вот же гнида… А сам-то ты что делаешь, князёк? Не то же самое?

И, сардонически усмехнувшись, я спросил:

— Однако вы и сами не гнушаетесь использовать разного рода комиссии для объединения своих земель, не так ли?

Герцог состроил кислую гримасу. Дело в том, что Карл в сове время действительно расширил свои владения с помощью «Главного комитета имперской депутации» — органа Священной римской империи, благодаря которому к его землям присоединились владения- эксклавы любекского госпиталя Святого Креста.

— Есть существенное различие между нелегитимным сборищем бунтовщиков и законно установленными имперскими учреждениями — наконец произнёс он, явно гордясь своею находчивостью.

— А отчего же они «законные»? — с усмешкой спросил я.

— Оттого, что учреждены императором, конечно же!

— А вы полагаете, сам император хоть на каплю легитимен?

Мекленбургский герцог уставился на меня так, будто я у него на глазах изрыгнул трёхголовую змею.

— Императорская власть установлена Богом, молодой человек! — наконец, назидательно произнёс он.

— Неужели? И где в Евангелии сказано про то, кто должен быть правителем Германии в наступающем девятнадцатом веке? Христос говорил об этом? Нет? Или, может быть, небеса разверзлись и по всей земле слышен был трубный глас: «Императором Священной римской империи должен стать Франц, король Австрии»?

— Всякая власть — от бога. Так говорит нам Библия! — вдруг зло ощерился герцог.

— И якобинцы — тоже?

— Да что вы мне голову морочите? — вскричал герцог, весь тут же краснея от гнева, как это часто бывает с невысокими сангвиническими людьми. — Якобинцы захватили власть силой! И всем благонамеренным лицам это совершенно понятно! Все эти революционеры — это испытание Божие, кара за наши грехи! А император Франц II был избран на сейме в установленном порядке, голосами князей-выборщиков!

— Ну, то есть власть его возникла благодаря решению коллегии выборщиков, а Господь Бог тут не при чём… Хорошо; это, определённо, шаг вперёд в наших размышлениях. Мы установили, что выборы могут порождать власть! Но скажите, а кто эти выборщики? Почему они решают такой важный вопрос?

— Оттого, что это суверенные правители своих земель!

— А с какой стати они таковыми являются? Божьим соизволением?

— Они правят по праву наследования! — как о чём-то само собою разумеющемся сказал князь.

— Чтобы править «по праву наследования», надо чтобы первый владелец получил эти земли по праву; это во-первых. А во-вторых — если бы речь шла об имуществе, то это ладно; но подданные — это не вещи, их нельзя передать по наследству. Пока они не выразили воли считать вас правителем, вы для них — узурпатор и тиран! — огласил и я свой «символ веры», вновь заставив герцога Карла краснеть от негодования. Какое-то время он был в замешательстве от такого святотатственного заявления, прозвучавшего из уст наследованного монарха; но вскоре он нашёлся, что ответить:

— Ну так они выразили свою волю, когда присягали мне! — воскликнул герцог, весь просияв от такого сильного, по его мнению, аргумента.

— Все ли? Вы собирали присягу с крепостных крестьян? Нет? А ведь их в вашем герцогстве огромное количество! Но даже те, кто действительно вам присягнул — а у них был выбор? Ведь любой чиновник или военный, не сделавший этого, был бы отставлен от должности, не так ли? А была ли другая кандидатура герцога? Скажите, если бы вашим подданным предоставили право выбора между вами, и, например, мною, — как бы они решили?

— То, что вы говорите теперь — это какие-то софизмы, неприменимые в реальной жизни! — мрачнея всё больше, решительно отвечал мне герцог. — Мои подданные принесли мне присягу, и они по сию пору верны мне!

— Ну, раз так, вам не о чем беспокоится! — нарочито беспечно отвечал ему я. — Ваши верные подданные на конгрессе непременно проголосуют за сохранение вашей власти, только и всего!

— На этот ваш «конгресс» поедут только изменники и бунтовщики, а все добрые и уважаемые жители моего герцогства останутся дома! — герцог уже даже не пытался быть вежливым.

— Тем хуже для вас! — с ноткой презрения отвечал я. — Не следовало препятствовать народному волеизъявлению! Скорее всего, мекленбуржцы по привычке проголосовали бы за вас, а теперь — не знаю, как оно обернётся…

Какое-то время герцог молчал, буравя меня взглядом; затем, видимо, поняв, что переубедить меня ему не удастся, поднялся с места.

— Что же, я услышал достаточно. Но есть еще одно дело: я желаю знать, как вы намерены распорядиться судьбою моей старшей дочери, супруги Фридриха-Вильгельма III?

Тут только я вспомнил, что дочь этого вспыльчивого коротышки, вообще-то, является королевой Пруссии, и вместе с мужем и детьми пребывает теперь в заключении в княжестве Эвер. Ну что же, дети — это святое…

— Очевидно, судьба ее тоже решиться на конгрессе, о котором вы с таким презрением отзываетесь! — сообщил ему я. — Так что, рекомендую вам всё-таки принять в нём участие, — и тоже встал, давая понять, что аудиенция закончена.

Герцог очень холодно раскланялся и вышел, пронзив меня напоследок змеиным взором. Ну, не очень-то и хотелось с дружить с тобою, приятель…

* * *

На следующий день меня посетила сразу толпа курфюрстов. Тут присутствовали Фридрих Франц I, герцог Мекленбург — Шверинский (не путать с Мекленбург-Стрелицем), принц-регент Пётр Людвиг Ольденбургский, замещавший своего слабоумного брата, Людвиг I, ландграф Гессен-Дармштадтский, ландграф Гессен-Кассельский Вильгельм IX, пожилой Карл-Фридрих, маркграф Баденскй, и Фридрих-Август, король Саксонии, тот самый, чью картинную галерею мы с Бонапартом недавно обнесли. Последний и начал разговор:

— Ваше императорское величество! Разрешите поинтересоваться — каковы цели и намерения Вашего Величества в связи с созывом так называемого Общегерманского конгресса? Нас, законных правителей германских земель, очень беспокоят планы нового территориального разграничения Германии, приписываемые Вашему Величеству, очевидно, разного рода недоброжелателями!

— Цели давно уже провозглашены. Это — устройство Германии на новых началах!

Визитёры со значением переглянулись; герцог Франц иронически улыбнулся, старик Карл-Фридрих печально покачал покрытой старомодным париком головой.

— На новых началах? А разве плохи старые? — пронзительно уставившись на меня, произнёс саксонский король.

— Для вас, очевидно, нет. А для народа Германии — посмотрим!

— Но это незаконно, Ваше величество! — с болью воскликнул Карл-Фридрих, и я только сейчас вспомнил, что этот старик — тот самый, чью дочь Луизу я когда-то отверг.

— Источник власти и всех законов — это воля народа — безжалостно заявил ему я. — Когда народ Германии явит ее на конгрессе, то там и поговорим! А на сегодняшний день это вы, господа, незаконно зовёте себя «правителями», тряся замшелыми грамотами и феодальными правами!

— Неужели вы решили порвать со своим классом, и выступаете теперь как ярый якобинец? — поразился Петер Ольденбургский, и я внутренне возликовал — именно этого вопроса я ждал!

— Именно для того чтобы Германия не оказалась во власти демагогов-якобинцев, надобно действовать на опережение! Рано или поздно пожар революции захватит и вашу страну, а она недопустимо близка к России, так что я не могу игнорировать такую опасность! — с видом заправского контрреволюционера заявил им я. — Конечно, вы можете считать, что с вами поступают несправедливо, но разве не является высшим долгом монарха пожертвовать своими интересами ради благополучия своей страны? Будет лучше, если мы преобразуем Германию «сверху», чем если придут какие-нибудь мятежники и сделают это «снизу»!

— Все правители Европы с вами не согласны, Ваше Величество! — заявил мне Вильгельм.

— Потому что им мешает видеть блеск собственных корон. Когда необходимость изменения страны станет очевидна для всех, будет уже поздно! — напористо ответил я. — Увы, люди, довольные своей жизнью, склонны идти по своей колее, оставаясь в плену старых предрассудков, пока над ними не грянет гром! Ну оглянитесь вы по сторонам: ваша страна сейчас находится в том же виде, в каком Франция была во времена Генриха Наваррского! Вы помните, что происходило в этой стране в те времена? А у вас будет еще хуже! А когда добрым немцам надоест убивать друг друга, они полезут на соседей, в точности так же, как мы видим это во Франции. И мы, русские, совершенно не желаем дожидаться этого счастья. Так что, хотите вы этого или нет, а Германия будет трансформирована в современное государство. Что же касается вашей судьбы — она зависит от ваших же подданных! Если их всё устраивает, вы можете даже сохранить свою власть, пусть и в урезанном виде. Более того, тот из вас, кто сумеет приобрести влияние на депутатов Конгресса, сможет претендовать на высокие посты в новых государственных органах, преумножив своё влияние! Так что идите, господа, и займитесь налаживанием связей с представителями собственного народа! Ступайте, я вас более не задерживаю. Счастлив был увидеться с вами. А вас, — напоследок обратится я к правителю Гессен-Касселя — я попрошу остаться!

И курфюрсты покинули помещение, напоследок бросив на ландграфа Вильгельма любопытные и завистливые взгляды.

Оставшись наедине с гессенским ландграфом, мы какое-то время с интересом смотрели друг на друга. В поисках будущего лидера Германии я перерыл уже кучу кандидатур, и к моменту нашей встречи успел собрать про этого господина очень подробную информацию: и по линии Скалона, и, отдельно, от Мейера Амшеля Ротшильда, придя к выводу, что этот тип — совсем не из когорты обычных немецкий князьков, о нет! Передо мною сидела настоящая акула капитализма Нового времени.

Отец Вильгельма, ландграф Гессен-Кассельский в молодости, в период между 1760 и 1785 гг., сильно напугал своих родственников-протестантов — не только отца, но и тестя, Георга II, короля Англии, — перейдя в католичество. В результате ландграфа лишили опеки над юным Вильгельмом. В годы Семилетней войны Вильгельма и его брата Карла послали от греха в Данию, к королю Фредерику V, и вскоре Вильгельм женился на его дочери. Однако, несмотря на огромное политическое значение этого брака, нельзя сказать, чтобы Вильгельм очень уж сильно чтил его священные обеты, успев прижить двенадцать незаконнорожденных детей от трех любовниц, в том числе четверых — от гессенской дворянки Каролины фон Шлотхайм и не менее семи — от швейцарки Розали Доротеи Риттер. Не считая нужным скрывать плоды своих супружеских измен, Вильгельм подарил всем своим внебрачным детям подходящие благородные титулы и фамилии — фон Гессенштайн, фон Хаймродт и фон Гайнау. В общем, ландграф Гессен-Кассельский ни в чем себе не отказывал.

Однако главным, преобладающим его грехом была алчность. Гессен-Кассель, в отличие от подавляющего большинства крупных и мелких европейских государств в XVIII в., был богатым имперским княжеством; при вступлении Вильгельма на престол в казне насчитывалось около 30 миллионов гульденов. Кроме того, правитель, не скованный какими-либо политическими ограничениями, введенными в других частях Западной Европы, мог тратить это богатство как ему заблагорассудится: государственные активы практически приравнивались к личному состоянию правителя. Такое громадное накопление капитала было достигнуто в первую очередь благодаря сдаче внаем гессенской армии тому, кто готов был больше платить, — обычно Великобритании. Система достигла своего пика во время Войны за независимость США. Вильгельм принимал участие в таких «торговых операциях» еще до того, как сменил на престоле своего отца: он отправил из Ганау полк, состоявший примерно из двух тысяч солдат, сражаться за Георга III против мятежных колонистов. Условия были выгодными: Вильгельм получал 76 гульденов (около 7 фунтов) за человека плюс дополнительные 25 гульденов за каждого раненого и 76 — за убитого. Деньги выплачивались не наличными, а в виде беспроцентных векселей, которые вначале поступали на счет Вильгельма в лондонском банке «Ван Ноттен и сын». Если Вильгельм желал обналичить векселя до срока погашения, он продавал их брокерам в Германии. Хотя он действительно тратил значительные суммы — например, на постройку себе нового дворца, Вильгельмсхёэ, — продавая векселя, он стремился так вложить свои сбережения, чтобы они принесли ему наивысший процент. И поскольку большинство его сверстников-принцев в Германии частенько нуждались в деньгах, он без труда добивался своего, давая им деньги взаймы!

Вот почему финансовая система Гессен-Касселя была более характерна не для небольшого государства, а скорее для крупного банка. В то время как его казначейство собирало обычные доходы от королевских поместий и непрямых налогов, которыми затем расплачивались по регулярным гражданским расходам, военное казначейство получало доходы не только от государственных налогов на собственность, но также и от сдачи внаем солдат. Кроме того, военное казначейство распоряжалось процентами от капиталовложений ландграфа. По данным Скалона, общие активы Вильгельма должен были составлять около 50 миллионов гульденов, или более 4 миллионов фунтов! Именно этот человек и дал «путёвку в жизнь» Мейеру Амишелю Ротшильду, десять лет назад предложившему ландграфу получать прибыль, надежно вкладывая его огромные и постоянно растущие капиталы в торговлю тканями и финансовые спекуляции.

Короче, на мой взгляд, именно этот человек был подходящим кандидатом на пост главы объединенной Северной Германии. Он обладал собственными финансовыми ресурсами, и при этом имел самые правильные взгляды на развитие торговли и промышленности. Сделав главою Германии такого человека, можно было надеяться, что вместо безумный милитаризации страна обретёт промышленный расцвет и забудет навсегда про дурацкий «Дранг нах Остен». В любом случае, оборотистые западные немцы — это много лучше, чем помешанные на фрунте прусские вояки!

— Итак, господин ландграф, вы, как я понимаю, согласны со своими спутниками в оценке предстоящего Конгресса?

— Разумеется. Иначе меня бы тут не было! — не без вызова отвечал мне он.

— А если я скажу вам, что вы и ваше княжество — это те, кто в наибольшей степени могу выиграть от предстоящего объединения?

— Каким же образом, Ваше императорское величество? — с ноткой сомнения произнёс явно заинтригованный разговором гессенец.

— Это возможно, если Франкфурт, например, станет центром новой объединенной Германии, а вы — как знать! — может быть, станете главою этой страны!

— Ваше Величество полагает, что это возможно? — тотчас же поинтересовался Вильгельм, с живым интересом глядя в мои глаза.

— Ну, разумеется, я не могу ничего обещать. Но если нам вместе, рука об руку, поработать в этом направлении — то вы сможете сорвать банк! Что вы скажете про пост высшего руководителя Северо-Германского союза? Конечно, это будет стоить вам денег — сколько-то придётся потратить на депутатов, что-то на… другие цели, но вы же понимаете, игра стоит свеч!

Тут с моим собеседником произошла малозаметная, но существенная перемена: что-то случилось с его взглядом, как будто до сих пор гессенский курфюрст видел перед собой молодого мечтателя, вдруг превратившегося в жёсткого и алчного барыгу-дельца.

— А какой суммой мне надобно располагать, чтобы обеспечить покровительство Вашего Величества? — откровенно спросил Вильгельм, глядя мне в глаза, как борзая смотрит на доезжачего с куском требухи в руках.

— Ну, думаю, десяти миллионов талеров было бы достаточно! — ответил я, понимая, что на губах моих в это время играет тонкая циничная улыбка.

Тень разочарования промелькнула в глазах курфюрста.

— Увы, Ваше императорское Величество, но, к сожалению, как раз с деньгами у меня сейчас туго!

— Как же так? Вы известны как удачливый делец и гешефтмахер!

— Да, — печально отвечал курфюрст — еще недавно моё герцогство располагало довольно-таки значительными средствами в наличных деньгах. Но когда эти французы взяли Франкфурт, я вынужден был доверить сохранность сокровищ моему банкиру, Мейеру Ротшильду. И с тех пор я их не видел! Еврей уверяет, что закопал деньги в своём саду во Франкфурте, но сейчас, пока французы занимают его, я не могу вернуть свои деньги! Более того, французы усиленно ищут эти средства, и если найдут — непременно конфискуют!

— И какая же там сумма? — невольно спросил я, поражённый такой детективной историей.

— Семнадцать с половиной миллионов!

— Но ваше состояние, я знаю, намного превышает эту цифру! — спросил я тоном человека, которого пытаются надуть наглым образом.

Ландграф помрачнел еще более.

— Увы, но остальное — труднореализуемые активы! Почти 29 миллионов гульденов я разместил в виде займов другим немецким принцам, особенно герцогу Мекленбург-Стрелицкому и графу Липпе. Еще 4 с половиной миллиона гульденов было вложено в британские рентные облигации. Вы знаете тяжелое финансовое положение и немецких князей, и Сент-Джеймсского двора: вернуть эти деньги сейчас совершенно невозможно!

Кажется, ландграф был просто в отчаянии. Но пока он рассказывал о своих затруднениях, в моей голове уже созрел свой план.

— Не падайте духом, Ваше Величество. Думаю, мне удастся решить этот вопрос! Главное, найдите деньги на депутатов. Об остальном позабочусь я сам. А теперь извольте пройти к господину Сперанскому — он ознакомит вас с основами нашей будущей германской политики… И я ожидаю, что вы будете следовать ей с неуклонной решимостью, также целеустремлённо, как зарабатывали свои капиталы. Поверьте, в материальном смысле нам всем это будет интересно!

Глава 17

Новые времена — вступление в силу Конституции 99-го года, выборы в земства и в Думу — требовали уже совершенно новых подходов к управлению обществом. И прежде всего, надо было налаживать отношения с прессой. Я об этом, конечно же, размышлял и ранее, но всё не находил времени заняться этим делом вплотную; теперь же я взял за обыкновение проводить периодические пресс-конференции, где можно было бы вкратце ответить на текущие вопросы о нашей политике, а также интервью, где можно было подробнее поговорить с приглашённым журналистом, хорошо углубившись в какие-то острые темы.

И тут в Швейцарии объявился Николай Михайлович Карамзин, известный в России писатель и публицист, выпускавший в Петербурге несколько журналов и газет. Он приехал освещать события Конгресса, дабы опубликовать статью об этом эпохальном событии в своих печатных изданиях, и подал мне прошение об интервью.

С Николаем Михайловичем я уже периодически встречался в Петербурге; и, надо сказать, что с ним мы как-то не находили общего языка. Иногда такое бывает — два вроде бы нормальных, неглупых человека друг другу в целом симпатизируют; но при общении между ними вдруг возникает какая-то натянутость, недопонимание, непонятные, вроде бы ничем не обусловленные претензии, и люди эти в конце концов расстаются холодно и немного высокомерно. Не знаю, каков механизм такого отчуждения — возможно, чрезмерное самолюбие или ранимость; но факт тот, что с господином Карамзиным у нас сложились именно такие, натянутые отношения.

А между тем разговаривать нужно было именно с ним и с людьми его круга: дело в том, что Карамзин оказался одним из столпов быстро, прямо на глазах, формирующейся консервативной оппозиции моему курсу. Вот именно с такими, «не заядлыми» оппозиционерами, не закоренелыми крепостниками и не закостеневшими в своих убеждениях «самодержавниками» и стоит общаться: до них еще можно достучаться аргументами, аналогиями и логикой здравой мысли. Правда, Карамзин, откровенно говоря, выглядел довольно-таки «упёртым», и я сильно сомневался, что смогу его переубедить. Уж очень много он ругает мою политику — решительно! Вот, например, последние его перлы из его журнала, с последней почтой присланного мне из Петербурга: «Искренно хваля правительство за желание способствовать в России успехам земледелия и скотоводства, похвалим ли за бережливость? Где она? В уменьшении дворцовых расходов? Но бережливость государя не есть государственная! Императора Александра называют даже скупым; но сколько изобретено при нём новых мест, сколько чиновников ненужных! Обманывают государя проектами, заведениями на бумаге, чтобы грабить казну… Непрестанно на государственное иждивение ездят инспекторы, сенаторы, чиновники, не делая ни малейшей пользы своими объездами; одним словом, от начала России не бывало государя, столь умеренного в своих собственных расходах, как Александр, — и царствования, столь расточительного, как его! В числе таких несообразностей заметим, что мы, предписывая дворянству бережливость в указах, видим гусарских армейских офицеров в мундирах, облитых серебром и золотом! Сколько жалованья сим людям? И чего стоит мундир? Полки красятся не одеждою, а делами! В начале царствования были остановлены некоторые казенные строения и работы, чем сберегли 20 миллионов, — и тут же возводится безумно роскошное здание Биржи, одно обошедшееся в половину этой суммы! Давно пора понять: не надобно тешить бесстыдного корыстолюбия проходимцев, надобно бояться всяких новых штатов, уменьшить число тунеядцев на жалованье, отказывать невеждам, требующим денег для мнимого успеха наук, не стоит тратить денег на все эти новые почты, на магазины в Лондоне и Париже, чье открытие, мало того, что стоит непомерных денег, да еще и скомпрометирует императорскую фамилию, и, равно, ограничить роскошь частных лиц, которая в нынешнем состоянии Европы и России вреднее прежнего для государства!»

И далее — все в том же духе! Короче, вы все — говно, а я Дартаньян. То, что одновременно с постройкой Биржи было создано несколько новых производств — стеклопакеты в Гусь-Хрустальном, фасонный чугун и фермы — в Петербурге, а также эскалаторы и лифты — это Карамзину, видимо, невдомёк. Что сказать — типичный интеллигент, вечно недовольный, что правительство, видите ли, не обеспечивает ему уровень жизни такой как в Европе. Но сейчас, после громких побед русского оружия, можно было совершить попытку «перевербовки», и попытаться перетянуть Николая Михайловича в свой лагерь.

И в назначенный день и час мы встретились в гостинице «У Орла», где проживала наша русская делегация.

— Добрый день, Николай Михайлович, — приветствовал его я. — Давно вы здесь? Сумели найти себе приличный отель или пансионат? Как вы находите Швейцарию?

Карамзин сдержанно поблагодарил меня за интерес к его судьбе:

— В Швейцарии я уже не в первый раз, и могу заявить Вашему Величеству, что со времен Гельветической революции 98-го года страна сия сильно переменилась к худшему. Возникла сильная, невиданная доселе дороговизна, а дороги стали небезопасны из-за волнений в кантонах!

— Вот как? Право же, очень жаль. Впрочем, давайте перейдём к делу… Судя по тону последних ваших статей, вы считаете, что я делаю что-то неправильно. Не так ли? — прямо спросил я его, испытующе глядя в глаза.

На мгновение мне показалось, что в глазах Карамзина мелькнул испуг. Он тут же отвёл взгляд и после этого никогда не смотрел мне в глаза, когда я говорил ему что-то, лишь ненадолго поднимая на меня взор, только когда что-то сам говорил или собирался сказать.

— Я имею смелость полагать, — очень мягким тоном начал он развивать свою мысль — что верховная власть в своих предположениях и расчётах иной раз может допускать ошибки… конечно же, по причинам, совершенно понятным и извинительным! Спешка, дурные советчики, незнание условий русской жизни — всё это способно испортить и извратить самые добрые намерения!

— Вы сейчас сказали ровно то же самое, что и я, но только эзоповым языком. — сухо сообщил ему я, продолжая пристально смотреть ему в глаза.

Карамзин смутился, и я понял, что перегнул палку. Не надо запугивать посетителей, ведь они тогда не станут разговаривать откровенно!

— Ладно, Николай Михайлович, давайте отойдём от этих общих фраз и приведём конкретные примеры. У вас они есть, я полагаю?

— Разумеется! — охотно заявил Карамзин и тут же бросился перечислять:

— Вот скажем, эти паровые машины, что поставили на Тульских казённых заводах; ведь они по сю пору не работают. Так может быть, они не столь хороши, как полагало правительство, когда приобретало их? — с самым невинным видом спросил он и выжидающе уставился на меня.

Тут, надо признать, он заставил меня поморщиться, как от зубной боли. Стопроцентное попадание! Чёрт побери, вот бывают же личности, что умеют задавать самые неприятные вопросы!

История с тульскими паровыми двигателями не давала мне покоя уже несколько месяцев. Полгода назад мы поставили в Тулу несколько новейших станков с паровым приводом, и приказали срочно ввести их в дело. Тула должна была переходить на производство ружей нового типа: казнозарядных, с нарезным стволом, уменьшенным калибром и совершенно иным типом кремневого замка. Новые станки должны были способствовать освоению этого сложного в производстве изделия, от которого я ожидал больших преимуществ. Но, увы — на заводе никто даже не почесался, чтобы ввести оборудование в дело! Прибывший с ревизией на завод инженер Технического центра сообщил, что паровые машины и станки всё еще стоят в заводской упаковке на дворе завода, где их мочат дожди, покрывает их пыль, и ветер волнует над ними ковыль!

Услыша такое, я вдруг почувствовал, как на плечи мне опускается невидимая шинель Иосифа Виссарионовича, и выгнал взашей всё руководство завода. Но новый управляющий, увы, тоже не спешил приступить к монтажу злополучных котлов и цилиндров!

При изучении вопроса оказалось, что Тульский завод работает очень своеобразно. Вообще, вся Тула — это как бы один большой завод; сотни и тысячи кустарей производят различные детали оружия — стволы, замки, ложа — и получается, что новые станки лишают их работы. И вот эти кустари скидываются по рублю, идут к мастеру, и тот за мзду саботирует установку нового оборудования! Вот такая вот фигня… Русские луддиты, мать их за ногу!

Короче, я приказал снова сменить управляющего, и подготовить завод к продаже в частные руки; при этом, понимая, что на одну лишь Тулу полагаться нельзя, и начал прорабатывать вопрос устройства нового завода. Я прекрасно помнил, что оружейные производства кроме Сестрорецка и Тулы имелись в Ижевске и Коврове, и теперь размышлял, выбирая между этими вариантами, у каждого из которых были свои преимущества и недостатки.

Но этот сукин сын Карамзин совершенно неправильно ставит вопрос; в его тоне надменно сквозит: «вы, дураки, купили неправильное оборудование, и его на заводе не ставят». А между тем правительство всё сделало правильно, и не его вина, что в Туле всё так затянулось. Ну, то есть, это не мы дураки! Это они дураки, там, на заводе!

— Паровые машины, приобретённые для Тулы, — наконец, произнёс я, — это самое лучшее произведение, какое только может выпустить наши Завод Бёрда и Балтийский завод. Мы продавали их и в Англию, в Вестфалию, в Данию и Швецию: несколько таких механизмов работает сейчас в Калифорнии. Возможно, в Англии делают машины лучше, но отечественное производство не может выдать иного. При этом хочу заметить, что частные предприятия, приобретшие паровые машины, всегда тут же ставят их и наискорейшим образом запускают в дело. Полагаю, в Туле проблемы с руководством — я решил, что завод этот в ближайшее время будет выставлен на торги и продан из казны в частные руки!

Губы Карамзина скривились — видно, моя идея ему не понравилась.

— Но, Ваше Величество, разве не стоит разобраться в деле, и сохранить для казны этот старый, заслуженный завод, чем простораспродавать всё налево и направо — недоумённо спросил он.

— Конечно, стоит. Но некогда! У меня слишком много обязанностей чтобы разбираться во всём. И уж конечно я решительно не собираюсь ехать в Тулу и самолично контролировать установку этих механизмов. Поэтому-то я постоянно и говорю, что самодержавие не работает!

— Ваше Величество! — буквально взвился Карамзин — не говорите так! Вспомните, как правили московские государи, справедливо награждая и карая своих подданных! Отчего нельзя сделать это сегодня? Неужели не можете вы найти на Тульский завод одного-единственного честного управляющего? Ужели на всю Россию столь трудно отыскать пятьдесят честных губернаторов?

Услышав такие, по детски наивные рассуждения, я лишь внутренне усмехнулся. Эх, Николай Михайлович, как же у вас все просто!

— Вообразите себе: нет, не могу, даже и одного! — жёстко отрезал я, придав лицу максимально циничное выражение.

Услышав такой внезапный и категоричный ответ, Николай Михайлович на мгновение оторопел и не нашёлся, что говорить.

— Самый честный человек, попав в определенную среду, — пользуясь его замешательством, пояснил я, — вскоре ею развращается. Увы, наш государственный аппарат весьма этому способствует; особенно плохо обстоит дело в судах, реформою коих мы сейчас занимаемся. Но дело даже не в этом: главное, одной лишь честности государственному человеку недостаточно! Кроме этого, несомненно, важного качества, и нужна еще деловая хватка и желание (да, именно желание) творить добро. А у нас система бюрократическая — кто ничего не делает, тот и ошибок не совершает, чем гарантирует себя от гнева начальства. Человек честный, но наивный, попав на высокий пост, неминуемо будет обманут своими вороватыми подчиненными, а потом, пожалуй, во всем окажется сам виноват и подставлен под гнев закона. Потому я и говорю вам, дражайший что самодержавие невозможно, и надобно развивать самоуправление!

— Но, Ваше Величество! — с досадой вскричал Карамзин, — отчего же не воспринять наших древних республиканских учреждений? Во всех городах наших было вече: там избирался тысяцкий, и сии республиканские учреждения не мешали Олегу, Святославу, Владимиру самодержавно управлять Россией!

— Древность — это было в древности. Во-первых, о вече мы ничего толком и не знаем — кто там собирался, как голосовали, какие решения принимали — теперь уже доподлинно и не выяснить. А В отношении «самодержавия» — говорю вам определённо — того образа правления, что было у нас еще даже 100 лет назад, теперь невозможно. В былые времена всё население наше составляло 2–3 миллиона голов, а дворянство — несколько десятков тысяч. Теперь же всё умножилось многократно: население близко уже к 40 миллионам, дворянство насчитывает сотни тысяч. Умножились и территории, и отрасли государственного управления: ранее это были только военное дело, суды и сношения внешние: ныне это и образование, и народное здравие, и призрение убогих, и дома военных инвалидов, и картография, и землемерное дело, и торговые отношения, и промышленные заведения разного рода, и… да всего и не перечислишь. И это всё очень непростые предметы, в них надобно вникать и разбираться, и всё это помножьте ещё и на наши необъятные территории и население. Невозможно управлять всем этим самодержавно, ни в масштабе России, ни даже в отдельной ее губернии. Тот, кто говорит теперь про самодержавие, под словом этим прячет совсем иное понятие: бюрократия! Только чиновники будут в действительности править от имени царя, сам же государь не сможет войти толком ни в один предмет в силу их многочисленности и разнообразия. Так что самодержавие, как таковое, обречено; вопрос лишь в том, заменим ли мы его народной волей, самоуправлением, разумными местными обычаями и правилами, или на всё положит свою мертвящую длань чиновник. Вы называете самодержавие истинно нашей системой управления, но это совсем не так. Многие государства Европы прошли через подобное: тот же Людовик XIV был вполне самовластным правителем. Каждый народ проходит этот этап, пользуюсь его преимуществами, пока недостатки не перевешивают его плюсов.

Между тем, сейчас в Конституции нашей установлено всё очень целесообразно: государь может принять в своё ведение любой предмет, и заниматься им вдумчиво и со тщанием. Смотрите сами, Николай Михайлович: ныне в самодержавной власти находится военное дело и флот; и что же? Пять непрерывных побед в Пруссии, и страна эта совершенно лежит у ног русского солдата. Победа над флотом английским, доселе непобедимым. Что вам еще нужно, какие доказательства, чтобы вы поверили в благоразумие текущего управления, в правильность курса правительства? Судите по делам, по результатам их, и будет вам счастие!

Николай Михайлович какое-то время молчал, делая в своем блокноте пометки моих мыслей. Я терпеливо ждал, понимая, что обязанности журналиста требуют от Николая Михайловича зафиксировать все для публикации. Затем, закончив, Карамзин начал атаку на меня с другой стороны:

— Да, успехи нашего воинства воистину замечательны! Соображения Вашего Величества по поводу самодержавного правления тоже не лишены своей значимости; но что же делать с законодательством? Теперь, я знаю, готовится новое Гражданское уложение — и принятие его будет иметь для народного духа последствия воистину катастрофические! Давайте взглянем в глубь веков: ведь законодательство наше имеет долгую историю! Ещё Ярослав Мудрый издал полный свод законов; затем, долгое время законодательство молчало во время татарского рабства, но уже Иоанн III издал новые гражданские уставы, а внук его, Иоанн IV — полное Уложение, коего главное отличие от Ярославовых законов состоит в введении торговой казни, неизвестной древним независимым россиянам. Наконец, при Алексее Михайловиче получили мы полное Уложение, принятое Земским Собором. Зачем же мы сейчас воспринимаем чуждые нам законоустановления? Римское право хорошо и искусно, но подходит ли оно нашему народу? В нашем новом Уложении Гражданском множество непонятных слов, незнакомых народу учреждений и правил, доселе неведомых. Кстати ли начинать, например, русское Уложение главою о правах гражданских, коих, в истинном смысле, не бывало и нет в России? У нас только политические или особенные права разных государственных состояний; у нас дворяне, купцы, мещане, земледельцы и прочие, а общего нет, кроме названия «русских»!

Тут мне стало смешно. Карамзин пришел брать у меня интервью, а сам говорит больше меня!

— Постойте-постойте — прервал я эти неуместные словоизлияния. — Ну, прежде всего, надо понимать, что законы — они не только про то, «как есть», но и про то, «как должно быть». Иной раз законодатель предписывает своему народу совершенно новое поведение, ранее ему не свойственное. Давайте вспомним законы Ликурга, столь восхваляемые древнегреческими мудрецами. Ведь он предписал спартанцам много нового, чего ранее у них не было. Он придумал сисситии, общие обеды. Он придумал железные деньги, неудобные в пользовании, спартанское воспитание, равенство граждан, в том числе и в земельных наделах, свободы, коими пользовались спартанские женщины — да много чего! Тут главное, что эти нововведения вполне соответствовали духу спартанцев и были ими приняты, и долго служили им во благо!

Тут Карамзин буквально взвился соколом, и, похоже, оседлав любимого конька, принялся рубить рукой воздух, с пулеметною скоростью выдавая:

— Нельзя искоренять народный дух! Тот же Пётр Великий не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости. Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Пусть сии обычаи естественно изменяются, но предписывать им Уставы есть насилие, беззаконное и для монарха самодержавного. Народ в первоначальном завете с венценосцами сказал им: «Блюдите нашу безопасность вне и внутри, наказывайте злодеев, жертвуйте частью для спасения целого», — но не сказал: «противоборствуйте нашим невинным склонностям и вкусам в домашней жизни»!

— Народный дух не так легко «искоренить»! — возразил я. — По крайней мере, Петру этого не удалось совершенно, даже если он ставил себе такую задачу. Не стоит опасаться нза дух народа — надобно сосредоточится на текущей задаче! Если некий инструмент работает у англичан или французов, то надо его заимствовать и пробовать применить у нас; конечно, не факт, что на нашей почве, в наших условиях дело пойдёт, но попытаться стоит! Потому мы пробуем внедрить парламент, по типу английский, а по названию — древнемосковский. У поляков с их сеймом дело не задалось; каково же будет у нас — посмотрим!

Николай Михайлович досадливо сжал узкие губы.

— Ваше Величество, неужели это необходимо? Разве мы не способны сами придумать всё, что нам надо?

— Нет! — отрезал я. — Во-первых, для этого нужна политическая дискуссия, а у нас ее никогда не было. Во-вторых, нельзя ничего просто придумать, — нужно пробовать! Да-да, пробовать, и отвергать всё, что не работает, что не прошло проверку практической деятельностью, воспринимая при этом всё, что окажется правильным. В этом ничего дурного нет. Скажем, такой овощ, как капуста — он ведь из Средиземноморья, хоть нам и кажется, что он совершенно наш. Скажите — отвергните ли вы щи на том основании, что основной их ингредиент имеет латинские корни?

— Но, Ваше Величество, Неужели не очевидна пагубность привнесения в нашу страну чуждых нам установлений? Взять вот хотя бы сделанную Петром и бессмысленную для россиян перемену в воинском чиноначалии: генералы, капитаны, лейтенанты изгнали из нашей рати воевод, сотников, пятидесятников и прочих. С тех самых пор честью и достоинством россиян сделалось подражание!

— Вовсе оно не бессмысленное — возразил я. — Таким образом облегчается взаимодействие с европейскими армиями: когда мы в союзе с ними идём на врага, то всегда знаем, что наш капитан соответствует их капитану, наш полковник — имеет первенство над их подполковником. Это важно в бою, чтобы соблюсти субординацию и единоначалие. От этого могут зависеть жизни тысяч наших подданных. Одно малое несогласие может повлечь воистину страшные последствия! А кроме того, поскольку европейский строй лучше азиатского (что несомненно доказано многочисленными войнами с Турцией, Персией, а сейчас доказывается французами в Египте), то нам понадобились европейские инструкторы для обучения этому строю. Они и привнесли свои звания и обычаи; ничего страшного в этом нет. Ведь, скажем, прозвание «богатырь» тоже не русское, но турецкое, как и звание «атаман» Слово «панцырь» — тоже нерусское, оно из Германии. В таком деле, как военное, нельзя презирать никакие знания, даже чужестранные, ибо очень дорого может обойтись сие пренебрежение. Русские долго терпели поражения от татар, пока не переняли вполне их манеры боя; також и от шведов терпели поражения, пока не овладели европейским оружием и строем.

— Но зачем же брить бороды и заставлять женщин плясать в ассамблеях? — не сдавался Карамзин. — Зачем ломать наши древние обычаи?

— Ну, во-первых, мы и не знаем, наши ли это обычаи. То же ношение бороды — не приняли ли мы его от азиатов? Скажем, византийцы про князя Святослава говорили, что он имел кругом бритое лицо, и только один клок волос на затылке. Может, это наше древнее обличье? А что касаемо женщин — опять же мы не знаем, как женщины вели себя в древности. Возможно, они были посмелее и посвободнее, чем боярыни 15 века, скованные обычаем, выросшим у нас под чуждым татарским влиянием. Ну, то есть вы понимаете, о чём я говорю? Вы берете древнее наше узаконение и объявляете его строго нашим, самородным, а это совсем не так! В самой глубокой древности, как впрочем, и поныне,

Но главное даже не это: царь Пётр, в отличие от вас понимал, что крепкая армия требует и иной промышленности, и иного образования, и совершенно иного государственного устройства. Любое общество, просто для того чтобы выжить, должно уметь меняться, воспринимая опыт иных стран. Посмотрите на Польшу — они совсем немного не сумели вписаться в современный мир, и исчезли. То же мы видим сейчас с осколками великой империи Моголов; Китаем, а не так уж давно это случилось с империями инков и ацтеков. Нет, надо хватать новые знания везде, где только можно дотянуться, и пользоваться ими; иначе нас ждёт судьба ацтеков.

Похоже, Карамзин не совсем понял слово «вписаться», но в целом явно уловил мою мысль.

— Так что ваше поклонение старине — продолжил я — это такая же глупость, как старообрядчество. Вот не всё ли равно Богу, как ему крестятся — двумя перстами или тремя? Это такая ерунда, что даже обсуждать это глупо, а ведь люди на костёр из-за этого шли!

После недолгой дискуссии на религиозные темы Карамзин перешел к самому болезненному для наших дворян вопросу:

— Ваше Величество всемилостливейше освободило крестьян, отняв у господ всю власть над ними, и теперь они вольны жить, где угодно. Хорошо. Но мы повсеместно видим, что сии земледельцы, не имея земли, которая, о чем не может быть и спора, есть собственность дворянская. И выходит, что крестьяне или остаются у помещиков, с условием платить им оброк, обрабатывать господские поля, доставлять хлеб куда надобно, одним словом, работать для них, как и прежде, — или, недовольные условиями, переходят к другому, умереннейшему в требованиях, владельцу. И что же мы видим? Надеясь на естественную любовь человека к родине, господа теперь предписывают им самые тягостные условия! Дотоле щадили они в крестьянах свою собственность, — тогда корыстолюбивые владельцы хотят взять с них все возможное для сил физических: пишут контракт, а как земледельцы не исполнят его, — сразу же тяжбы, вечные тяжбы!

— Они всегда могут уйти! — возразил я. — Теперь крестьянам нет необходимости терпеть произвол!

— Уйти? Прекрасно! — воскликнул Карамзин тоном, не допускавшим и мысли о том, что он действительно одобряет такой шаг. — Да, иныеиз крестьян ныне здесь, а завтра там, — но не потерпит ли казна убытка в сборе подушных денег и других податей? Не останутся ли многие поля не обработанными, многие житницы пустыми? К тому же, ведь давно известно — не вольные земледельцы, а дворяне в наибольшей мере снабжают рынки зерном; что будет теперь без этого источника хлеба?

И Карамзин уставился на меня испытующим взором, уверенный, очевидно, что именно я персонально ответственен за каждый пустой амбар и невозделанное поле.

От этих инфантильных наездов я начал постепенно закипать. Вопросы, какие мне сейчас задавал этот тип, всегда характерны для людей, которые ничего тяжелее гусиного пера не держали в руках. Те, кто когда-то был занять хоть каким-то полезным, производительным делом, прекрасно осведомлены: никогда не бывает так, что всё идет легко и гладко! Когда делаешь реальное дело, постоянно сталкиваешься с разными непредвиденными трудностями, проблемами, косяками; особенно характерно это для тех, кого называют «интеллигенция».

— Да, какие-то поля окажутся невозделанными, а подушные — неуплаченными. И что же? Представляется, это небольшая плата за то, что мою — да что там мою! За то, что вашу, высокоуважаемый Николай Михайлович, драгоценную голову не срубят гильотиной и не начнут таскать ее по улицам на пике! А поля — ну что там, поля, это деложитейское! Мы живём в эпоху перемен, и надобно, чтобы прошло некоторое время, пока люди не научатся разумно действовать в новых условиях. Конечно, крестьянин, отпущенный из крепости, непривычный к воле, поначалу будет тыкаться, как слепой теленок, допуская всяческие промашки. Но он научится, я вас уверяю, непременно научится располагать своею свободой!

Николай Михайлович на моменте про голову на пике несколько стушевался, однако же, скоро оправившись, вновь стал нападать на мои реформы, развернув теперь наступление с другой стороны.

проговорили мы долго, а мне, между тем, уже надо было уже готовиться к заседаниям Конгресса. Карамзин же, судя по всему, не исчерпал еще и половины своих ко мне вопросов. Поэтому я, предвосхищая дальнейшие дискуссии, предложил ему:

— Николай Михайлович, Россия велика, порядка в ней мало, потому можно обсуждать ее беды и неустроения бесконечно! Давайте мы поступим по-иному: вот у вас есть сейчас газета, не помню правда, как ее называют…

— Вестник Европы, — произнёс Николай Михайлович тоном скрытого негодования на всех недотёп, имеющих несчастье не помнить название его изданий — и это, Ваше Величество, не газета, а журнал!

— Ну, тем лучше. Так вот, о чём, собственно, я хотел сказать: давайте мы перенесем наш разговор на его страницы?

— И как же это возможно? — с готовностью вопросил литератор, и лицо его при этом приобрело выражение, какое бывает у борзой собаки, вдруг услышавшей вдали звуки егерского рожка.

— Ну, очень просто — вы публикуете ваш вопрос, я высылаю ответ, который вы тоже размещаете на страницах вашего журнала. Полагаю, всем будет интересно. Засим — всё; не смею более вас задерживать!

* * *

Посетитель раскланялся и удалился, провожаемый моим задумчивым взглядом. Ну что же, «не догнал, так хоть согрелся». Переубедить Карамзина мне, конечно, не удалось, но зато, возможно, он станет теперь внимательнее к моим аргументам. Ну и идея публичной дискуссии на страницах прессы, по-моему, станет плодотворной. Уже вижу эту захватывающую картину: чат 19-го века, на страницах газеты, где для того, чтобы узнать ответ на свой предыдущий пост, надобно ожидать выхода нового номера…. Забавно, но, по сути, вполне работоспособно. Непременно надо это сделать! В создаваемой мною политической системе публичная дискуссия необходима, как воздух. Только она способна дать хоть какие-то гарантии, что разговор различных политических сил от доводов и силлогизмов не перейдёт к штыкам и картечи!

Потому так важна прошедшая только что встреча. Да, Карамзин, несомненно, станет в недалёком будущем одним из рупоров оппозиции. Но это будет «системная» сила, «оппозиция Его Величества». Существует категория людей, которые вечно недовольны: что им не сделать, они всегда будут полагать, что всё делается неправильно, а уж они бы разобрались и устроили всё как надобно, поставили дело на правильную ногу. Надобно, чтобы в сознании этих людей навсегда закрепилась мысль, что перемены совершаются в Государственной думе, а не на конспиративных квартирах заговорщиков, ни на попойках в гвардейских казармах и не среди перегородивших столичные улицы баррикад.

Занимайтесь политикой, а не революциями и заговорами.

Глава 18

Итак, у прочимого мною в лидеры будущего Северогерманского союза курфюрста Вильгельма обозначились проблемы с финансами; и Ротшильды участвовали в этом деле самым подозрительным образом! К тому времени я уже навел некоторые справки о взаимоотношениях курфюрста Гессен-Кассельского и банкирского дома Ротшильдов. Ещё в 1790-е годы уже имело место крупное столкновение Гессен-Касселя с революционной Францией; его кульминацией стала осада и артиллерийский обстрел Франкфурта в 1796 г., от которой сильно пострадала «малая родина» Ротшильдов — тамошнее еврейское гетто. В сущности, иначе и быть не могло, учитывая традиционные связи Касселя и Лондона: Вильгельм не впервые выслал войска против Франции в обмен на английские деньги. И ведь казалось бы: близость границ Гессена к опасному и могущественному французскому монстру должна была заставить курфюрста быть крайне осторожным, но увы — Вильгельм был слишком тесно связан с Англией для того, чтобы перейти на профранцузские позиции, или даже занять позиции строгого нейтралитета. Кроме того, курфюрсту Гессен-Касселя так хотелось и дальше вести дела с самыми различными государствами, которым требовалась его финансовая поддержка, (то, что в мое время называется «многовекторностью») что он, ослеплённый желаниями, не сознавал шаткости собственного положения. Агенты Директории неоднократно появлялись на его пороге с довольно щедрыми предложениями; однако Вильгельм ранее уже ссудил деньги Австрии и Англии, а также немецким противникам Франции, и уже не мог поменять сторону. Поэтому, когда в конце 1799 года разразилась новая война Австрии и Франции за владычество в Северной Италии, и огромная французская армия перешла Рейн, бедняга оказался в безнадёжном положении. Ни поспешная демобилизация войск, ни запоздалая просьба принять Гессен-Кассель под французское покровительство, ни даже знаки, которые он в отчаянии приказал воздвигнуть на границах — «Курфюршество Гессен: нейтральный статус», — не смягчили гнева французов, в чьих глазах Вильгельм теперь стал просто наёмным генералом на службе у Австрии.

В Париже заговорили даже о желании отстранить Гессен-Кассельский дом от правления и вычеркнуть его из списка государств.

Вильгельму пришлось бежать: другого выхода он не видел. Вначале он направился во владения своего брата, в Готторп-Гольштейн, который тогда относился к Дании. 2 ноября 1799 г. французский генерал Лагранж, занявший его дворец в Касселе, стал генералом-губернатором; через два дня Лагранж выпустил прокламацию, в которой официально объявлял о конфискации всех активов беглого курфюрста и угрожал всем, кто намерен укрывать их, военным трибуналом. И вот тогда-то курфюрст и обратился к придворному поставщику Ротшильду, поспешно поручив его заботам все свое движимое имущество. Французская армия уже вступала во Франкфурт, когда Ротшильду удалось закопать сокровища курфюрста в углу своего маленького сада. Свое собственное имущество, которое, в пересчете на деньги, равнялось примерно 40 тысячам талеров, он не спрятал, хорошо понимая: если он так поступит, у него проведут тщательный обыск и тогда найдут и заберут не только его деньги, но и имущество курфюрста. Республиканцы, которые, подобно древним филистимлянам, напали на Ротшильда, не оставили ему ни талера из его денег и ценностей. Более того, его, как и остальных евреев и граждан города, ввергли в крайнюю бедность, однако сокровище курфюрста было надежно спрятано.

И я бы безоговорочно поверил бы в эту историю, если бы не знал, кто такие Ротшильды, и какую ловкость они проявляют, когда речь касается звонкой монеты… Поэтому то я отправил Строганову в Париж указание «копать глубже». Ну, он и копнул.

Не поленившись лично приехать во Франкфурт, Павел Александрович, используя парижские связи, появился прямо среди офицеров штаба Лагранжа, устроив несколько бурных попоек его адъютантам. И очень скоро выяснилось, что вообще вся история с закопанными в саду Ротшильдов сундуками — полный вымысел! На самом деле после французской оккупации наличные деньги и движимое имущество курфюрста Вильгельма оказалось рассредоточено в разных местах. Некоторые самые важные ценности — главным образом облигации — Ротшильд успешно вывез из Касселя контрабандой. Однако основная масса ценностей хранилась в тайниках в загородных резиденциях Вильгельма. Согласно подробному списку, тщательно составленному самим курфюрстом, 42 сундука, в которых хранились не только золото, но и ценные бумаги и купоны, действительно поступили на хранение Ротшильда. Еще 24 сундука, где хранились счета, столовое серебро и одежда, были спрятаны под лестницей в северном крыле дворца курфюрста Вильгельмсхёэ, а и последние 24 сундука, в которых хранились, в числе прочего, документы военного казначейства, надежно укрыли в другом крыле дворца. В погребе расположенного неподалеку Лёвенбурга спрятали еще 24 сундука, в которых в том числе находились ценные бумаги, принадлежавшие любовнице курфюрста, а также официальные документы, одежда и фарфор. Наконец, в охотничьем домике в Сабабурге хранилось 47 сундуков, в большинстве из которых лежало столовое серебро.

На самом деле почти все сокровища достались бы французам, которым не составило бы труда узнать точное местонахождение имущества серебра курфюрста, подкупив слуг, если бы Ротшильду не удалось заключить сделку с Лагранжем. В обмен на взятку в размере 260 тысяч франков (скромную, учитывая обстоятельства) он согласился закрыть глаза на «таинственное похищение» 42 сундуков. Остальное имущество было конфисковано, однако в руки французов попали лишь относительно малоценные его части — столовое серебро, фарфор, одежда, документы военного казначейства. А настоящие сокровища курфюрста один из служащих Ротшильда вывез в нескольких экипажах из зоны французской оккупации в городок Гоф-Штёльцинген, где их разделили: 10 сундуков Ротшильды поначалу поместили в мюнхенский банк Торбеке, а остальные тайно вывезли в Лондон, и теперь используют в оборотах своего бизнеса!

Генерал Лагранж, разумеется, скоро понял, что назначил приближенным курфюрста слишком низкую цену. После того как ему удалось захватить часть спрятанных во дворце сундуков, он потребовал больше денег. В конце концов, после долгих переговоров со старшим сыном Ротшильда Амшелем стороны пришли к согласию: в обмен на выплату еще одной, более солидной, суммы Лагранж обещал занизить общую стоимость активов курфюрста, то есть помочь ему уклониться от конфискации! Составили список на общую сумму в 11,8 миллионов гульденов (в списке значились главным образом документы о крупных займах выданных другим немецким князьям). Этот список и считался «официальной» французской описью; а вот все документы, имеющие отношение к другим активам курфюрста — по слухам, на сумму 27 миллионов гульденов, — передали Ротшильду. При этом была составлена секретная опись, подписанная Амшелем Ротшильдом и генералом Лагранжем. Один экземпляр этой описи оказался во владении Майера Амшеля. Эта часть сокровищ курфюрста, опять же. по слухам, храниться в Гамбурге.

Узнав всю эту фееричную историю, я очень захотел встретиться с Мейером Амшелем, чтобы задать ему несколько вопросов, и уже совсем было собрался написать ему в Лондон, как вдруг… он сам явился ко мне в Цюрих! На ловца и зверь бежит…

* * *

Итак, в воскресное ранее утро, когда мы с адъютантами и секретарями спокойно завтракала в отеле «У Орла», Волконский объявил мне, что господин Ротшильд «прибыл в Швейцарию, дабы засвидетельствовать своё почтение Его Императорскому Величеству и льстит себе надеждою удостоиться чести сделать это в личной встрече с Его Величеством». Удивлённый донельзя, я постарался побыстрее прикончить свой завтрак (какие же в Швейцарии громадные порции!) и, промокнув губы белоснежной льняной салфеткой, сказал Волконскому:

— Проси!

Мейер Амшель Ротшильд, мой лондонский финансовый фактотум, явился в каком-то немного торжественном состоянии духа. После обычных любезностей и ничего не значащих вопросов типа «как доехали?» Ротшильд перешёл к делу:

— Ваше императорское величество! Ваша веротерпимость, ваше стремление к справедливости и равноправию общеизвестны в Европе; и вот я здесь, дабы просить вас принять участие в судьбе моего народа!

Положение наше в Германии, как Вашему Величеству, должно быть, уже известно, различается в зависимости от государства, но везде в той или иной степени прискорбно. Особенно плохо дела обстоят на территории Священной Римской империи, где, несмотря на принятие «Эдикта о терпимости» 1782 года, ничего не изменилось со Средних Веков! Евреи должны платить особый подушный налог; нашим общинам запрещается проводить свадьбы, кроме оговорённого количества раз в году, а некоторым евреям требуется особое разрешение на проживание, которое следует обновлять каждые три года! По всей Германии евреев очень притесняют; они не имеют права занимать государственные должности и владеть землей, даже домом в городе; они обязаны платить большой «налог на веротерпимость» и должны получать разрешение даже на съем жилья!. Один из моих друзей хотел приехать в Вену, чтобы жениться, и подал австрийским чиновникам особое прошение. Оно было отклонено, хотя правительству была прямая выгода в том. чтобы богатый человек переехал к ним и привёз свои капиталы, которые, несомненно, будут облагаться налогом… Уж если такие исключения не делаются даже для самого влиятельного и верноподданного банкира в стране, то что говорить о простых людях?

Ваше Величество! Мы все знаем, что эту страну ждут большие перемены. Осмелюсь просить Ваше Величество на происходящем сейчас Конгрессе обратить внимание на бедственное положение моего народа и проявить к нему милосердие!

«Интересно-интересно», — думал я, слушая сетования Ротшильда на судьбу единоверцев — «а ведь господа финансисты открываются мне сейчас с совершенно новой стороны!» Разумеется, я был прекрасно осведомлён, что Ротшильд и всё его семейство являлись не только евреями, но и иудеями — ревностными приверженцами Талмуда, только его выбирающими в качестве руководящего принципа своих поступков. Скажем, во Франкфурте Мейер и его младший брат Мозес (который несколько лет возглавлял общинный фонд помощи бедным), принимали активное участие в жизни еврейской общины. Но Майер Амшель при всей своей религиозности обладал ещё и широким кругозором и уважением финансовых кругов. И, судя по всему, теперь он был готов пустить в дело своё финансовое влияние, чтобы добиться лучшей доли для тех, тех, кого он недвусмысленно называл «мой народ».

Ну что же, why not? В принципе, никакие формы сегрегации мне решительно не по душе. Но, раз я разговариваю сейчас с банкиром, стоило общаться на его языке…

На языке денег.

— Герр Мейер, — с самым приветливым видом отвечал я ему, — вы, должно быть, извещены, что я всегда с отвращением относился ко всем этим душным средневековым установлениям, подавляющим частную инициативу и превращающим уважаемых и мудрых людей, (даже таких, как вы, Мейер), в граждан второго сорта. Давайте же вместе исправим эту несообразность! Я предлагаю сделку: Россия помогает евреям обрести гражданские права, а вы, соответственно, помогаете моей державе!

Глаза Мейера Амшеля при этих моих словах буквально зажглись огнём. Он хотел что-то сказать, но я продолжил развивать свою мысль:

— Далее. Я полагаю, что ваш народ должен иметь своё государство. Я могу выделить вам землю в Америке для устройства Нового Сиона. Но, разумеется, всё в этом мире имеет свою цену!

Последнее предложение явно застало Мейера Амшеля врасплох: даже в самых смелых своих мечтах он не мог бы предположить такого!

Несмотря на своё богатство и влияние, несмотря на то, что сам курфюрст Гессена не брезговал вести с ними дела и доверял огромные капиталы, что позволило Ротшильдам достичь того, что в те времена считалось привилегированным общественным положением, они никогда не забывали о том, что они и их единоверцы даже после Французской революции по-прежнему должны подчиняться многочисленным дискриминационным законам и предписаниям. Я знал, что в прошлом Ротшильд-старший уже пытался лоббировать интересы еврейской диаспоры, но на все его потуги были наложены судебные запреты, положившие конец всей работе, которую он начал в интересах своего народа. Конечно, он не всегда был честен на этом пути, не отказывая себе ни в каких средствах, чтобы достичь желанной цели. Но можно ли было осуждать его? Люди в гетто буквально гнили заживо, стеснённые рамками крохотных кварталов, а в широкий мир их не пускали множеством явных и неявных ограничений и запретов. А ведь всё, чего евреи хотели достичь своей'эмансипацией' — это всего лишь равенство перед законом в различных европейских государствах. Хотя нельзя отрицать, что в ряде случаев Ротшильдами, участвовавшими в процессе, двигало своекорыстие, все же главным побудительным мотивом было чувство морального долга перед другими евреями. И вот теперь, на закате лет своей долгой, наполненной бесплодными усилиями жизни услышав от меня такое, Мейер Амшель был потрясён до глубины своей банкирской души.

Дав ему некоторое время осознать открывающиеся перспективы, я продолжил:

— Однако, герр Ротшильд, еще раз повторяю вам: это всё будет стоить существенных средств. Дело это очень хлопотное; как вам, конечно же, известно, последние семь с лишним тысяч лет Землю больше не делают, и будет непросто выделить даже небольшой ее кусочек народу, неспособному самостоятельно, с оружием в руках взять своё. К тому же понадобятся и накладные расходы: перевозка за океан, обустройство, покровительство… Ну, полагаю, вы и сами всё понимаете!

Впрочем, лицо Мейера Амшеля Ротшильда выдавало понимание, что он, явившись на аудиенцию ко мне, сорвал банк, и теперь лихорадочно соображает, как бы всё провернуть половчее.

— Хорошо… что у нас есть деньги, — наконец ответил он, справившись с собою и принимая обычный холодный вид. — Благодаря ним я и моя семья сможем оказать помощь всему нашему народу! Но как же Ваше Величество желает облагодетельствовать несчастных иудеев, и какова будет цена этого благодеяния?

Я не мог скрыть улыбки:

— О, да у нас пошёл деловой разговор! Это прелестно… Давайте обсудим, дорогой Мейер, давайте обсудим всё спокойно и скрупулёзно!

И, усевшись поудобнее, я продолжал:

— На сегодняшний день Германия, можно сказать, у меня в кармане. Значит, немецким евреям мы можем содействовать уже сейчас. Давайте же поступим так: вы собираете среди евреев Германии 5 миллионов гульденов, и передаёте их Фонду содействия русской армии. Я же со своей стороны так надавлю на этих засранцев — князей, что они мигом отменят все свои антиеврейские установления!

Глаза Мейера затуманились: казалось, в них телетайпной лентой замелькали цифры и суммы. Некоторое время он так и сидел задумавшись, что иные приняли бы за непочтительность перед лицом монаршей особы. А я — нет, я за 5 миллионов могу и подождать!

Наконец, словно стряхнув с себя волшебную летаргию; разумеется, он уже все подсчитал и прикинул, не забыв и сообразить, какие комиссионные сможет на этом поднять. Не для всех, далеко не для всех патриотизм означает самоотречение…

— Это в высшей степени приемлемо! — наконец, произнёс Ротшильд, сверкая глазами. — Но это евреи Германии. А что же Ваше Величество изволит сказать относительно других стран?

— А что в других странах? — спросил я. Признаться, по сию пору я как-то не особенно интересовался этим вопросом, и он прошёл мимо меня.

— Везде по разному, Ваше Величество, но в целом — скверно. С точки зрения законодательной лучше всего положение моих собратьев сейчас, наверное, во Франции. Там революционные законы дали евреям полные права французов. Однако же в этой стране, не вполне ещё пришедшей к порядку, сохранялись опасности иного рода — погромы и спонтанные вспышки насилия, в которых евреи страдают от городской черни. То же положение сейчас и в Италии.

Лучше же всех положение английских иудеев, хотя и здесь нет подлинного равенства. Рожденные на британской территории евреи автоматически становятся подданными английской короны; однако же они, наряду с католиками и анабаптистами, совершенно не допускаются до политической жизни — в парламент, муниципальные органы и в старинные университеты. В остальном, впрочем, никаких преград для моего народа почти не существует, кроме обычного предубеждения, широко разлившегося во всех слоях общества.

На это я только развел руками.

— Ну, до Австрии с Италией мы еще не добрались, и на их политический строй я повлиять не могу. Пока давайте ограничимся Германией, и пятью миллионами. Однако, еще раз обращаю ваше, герр Мейер, внимание — одновременно должно быть создано еврейское государство в Америке, и налажен вывоз туда евреев, что потребует отдельных расходов, весьма значительных.

Седеющие брови Ротшильда поползли вверх.

— Вот как? — с неподдельным изумлением воскликнул он, — но какое же отношение Америка имеет к правам евреев Германии?

Тут я на некоторое время замолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить такие вещи человеку, никогда не слышавшему слов «нацизм», «расовые законы», «Освенцим»? Навряд ли он поймёт; но я, всё же, попытаюсь.

— Видите ли, герр Ротшильд, ваш народ, скажем так, не очень популярен в Германии. Немцы и так едва вас терпят, и это — сейчас, когда вы стиснуты узкими рамками гетто; а когда евреи получат все права и начнут в полной мере конкурировать с немецкими лавочниками, мастеровыми и торговцами, их неприязнь легко переродится в ненависть. Начнутся убийства, погромы; и разве будет доставлять вам удовольствие мысль, что ваши единородцы станут гибнуть на улицах немецких городов, будучи полноправными гражданами? Опасность очень велика. Я уверяю вас, это так! Поэтому, дабы снизить напряжение, следует поступить мудро и взвешенно: предоставив немецким евреям равные права, создать при этом условия, чтобы большая их часть покинула Германию, дабы излишне не раздражать местное население. Можете относиться к этому, как вам угодно, но это так. Так что собирайте деньги, и не только на эмансипацию, но и на эмиграцию! Я же поддержу вас во всём.

Теперь же ступайте, и не затягивайте с ответом!

Мейер Амшель ушел от меня страшно воодушевленным. Я не сомневался, что он примет моё предложение. Ну а о сокровищах курфюрста мы с ним поговорим потом.

В удобное время.

Глава 19

Интерлюдия.

Париж, Франция.

Сийес, от моей встречи с которым начался период тайных союзнических наших отношений с Францией, в прошлом, — аббат, в начале Французской революции приобрел известность тем, что ещё перед революцией написал ставшую популярной брошюру, защищавшую права третьего сословия. Он был великолепным юристом, прекрасно знающим римское право; его слабостью были изощрённые политические интриги и написание конституций. Он всегда выступал в связке со своим старым соратником, всецело преданным ему Пьером Роже-Дюко.

К тому времени идея конституционного переворота уже витала в парижском воздухе вместе с криками газетных разносчиков, возникла у Сийеса, как только окрепла революционная ситуация. Летом текущего года Сийес, видя с каждым днем падающую популярность правительства, вместе с Роже-Дюко начал подготовку путча. «Каждый день здесь ожидают переворота, — писал он 8-го сентября в Берлин французскому послу. — Народ видит в нем конец застоя в промышленности и торговле». Но, разумеется, расстрига-аббат прекрасно понимал ограниченность своих личных возможностей — для успешного проведения переворота он нуждался в поддержке армии. Другими словами, ему нужна была «шпага», и Сийес остановил свой выбор на генерале Жубере.

Последний только возвратился из Италии, покрытый лаврами побед и кипящий от гнева на правительство, усердно разворовывающее снабжение его армии. В беспрецедентной по блистательности побед и накалу героизма компании, затмившей даже чудовищный прошлогодний разгром Пруссии, одержав пять побед подряд, Жубер взял Милан, Алессандрию, Мантую, и готов был уже перенести боевые действия на вражескую территорию — в Каринтию и Тироль, готовясь в мечтах к броску на Вену, когда внезапно получил из Парижа «стоп-приказ». Запрет на вторжение в Австрию исходил от министра Талейрана; разумеется, распоряжение было тщательно обосновано соображениями общественной пользы и высшим благом Республики, но каждый, кто хоть немного был наслышан о Талейране, не сомневался, что дело не обошлось без венского золота.

Ах, как же это походило на досрочно прерванную Ирландскую экспедицию! Взбешённый Жубер тотчас же подал в отставку, вскоре появившись в Париже.

И Сийес позаботился о том, чтобы встретиться с молодым львом как можно скорее с глазу на глаз.

Они увиделись в одной из кофеен в Пале-Ройяль. Пустив в дело всё свое красноречие, бывший аббат говорил молодому генералу, что Родина в опасности, что сейчас как никогда стране необходима сильная решительная личность, способная защитить несчастную Францию от внешних и внутренних врагов. Директория, этот Колосс на глиняных ногах, обанкротилась и теперь ненавидима народом и армией. Франция никогда не простит им, если они не воспользуются сложившейся ситуацией, и генерал Жубер, спасая страну, не возьмет всю полноту власти в свои руки. Этого хочет Франция, этого хочет История.

— Надо торопиться — говорил Сийес — Талейран и генерал Моро затевают интригу и могут нас опередить. У них, конечно, ничего не получится, но они могут нанести любимой Франции непоправимый урон…

Выслушав эти полные намёков речи, Жубер, несмотря на душивший его гнев, спокойно отвечал, что все это красивые слова и замечательные прожекты, но реально он не видит, как изменить ситуацию к лучшему. Сийес понял, что время пришло; глубоко вздохнув, как перед прыжком в тёмный, таинственный омут, он подсел к генералу поближе и тотчас перешел к деталям своего замысла.

Сийес подробно рассказал Жуберу, как он собирается воздействовать на каждого из директоров, используя прекрасно известные ему слабые места коллег; какие действия и в какой последовательности следует предпринять в отношении парламента, армии, чиновников, банкиров, и в особенности — прессы (с ней бывший священнослужитель имел особые счеты). Сийес пояснил, что этот план поддерживает крупная финансовая буржуазия в лице о банкиров, Гошо и Буклена, так что недостатка в деньгах не будет.

— Директорию ненавидят уже решительно все. Несомненно, что армия поддержит прославленного полководца, увенчанного лаврами в Ирландии и на Апеннинах, а народ уже сейчас готов идти за ним! — заключил он, внимательно вглядываясь в глаза своего визави. Сийес прекрасно понимал, чем рискует; он уже трижды наговорил уже на гильотину и теперь пытался предугадать, как поведет себя этот горячий и по-военному прямолинейный молодой человек.

Жубер был озадачен; действительно серьезные аргументы, приведённые Сийесом, произвели на него должное впечатление.

— Хорошо, допустим, — пытался однако же возразить генерал, — допустим, вы правы: всё прогнило насквозь, плод созрел, и надо лишь протянуть руку, чтобы он упал в вовремя подставленную ладонь. Но я по опыту знаю, что нет такого дела, которое идет так как запланировано. Могут возникнуть досадные отклонения от плана или может возникнуть необходимость применения крайних мер к кому-нибудь. Как быть тогда?

— Есть у меня человек, способный решать деликатные задачи, — скромно отвечал Сийес. — Министр Фуше полностью на нашей стороне.

Это был решающий аргумент. Министр полиции, выступающий на стороне заговорщиков — это если не гарантия, то, определенно, серьёзная заявка на успех!

— Это интересно, но как вы видите свое участие в процессе. И главное, какой ваш интерес в этом деле? — спросил заметно приободрившийся Жубер.

Сийес внутренне усмехнулся — наживка явно была заглочена, теперь оставалось лишь аккуратненько подвести собеседника поближе к сачку!

— Я могу взять на себя переговоры с директорами, обеспечивать связь с банкирами и Фуше. Армию и парламент я с вашего позволения оставил бы за Вами. С прессой мы потом разберемся — пока она нам ещё нужна.

Услыхав про «парламент», то есть — Совет 500, — Жубер саркастически усмехнулся.

— Право же, вот с кем с кем, а с ними я не вижу никаких особенных затруднений. Стоит лишь шикнуть на этих адвокатишек, и они тотчас залезут под свои скамьи! Полагаю хватит одного взвода гренадёр чтобы разогнать всю эту бродячую труппу комедиантов в пурпурных плащах!

— Я рад что вы так настроены! — по-светский улыбнулся аббат. — Что касается моей доли, — она очевидна. Я остановлюсь консулом-электором и буду надзирать за исполнением законов в стране; вы — военный консул, а мой старый соратник Роже-Дюко будет консулом-исполнителем. Устраивает?

Генерал, не долго думая, энергично кивнул, и аббат расплылся в улыбке.

Оба собеседника оказались довольны и встречей, и результатом переговоров. Сийес получал в будущем правительстве два голоса (свой и Роже-Дюко) против одного голоса Жубера; последний получал в руки всю военную силу страны, а вместе с тем — возможность перевешать казнокрадов из военного министерства и реорганизовать армию согласно собственному видению, занимаясь знакомым и любимым военным делом. Тем не менее, генерал в это утро не принял никакого решения, лишь обещая «подумать». Не то что бы он сомневался в успехе, нет — план выглядел хорошо продуманным, добротно подготовленным и вполне осуществимым. Жубер, исходя из своего опыта, сомневался в качестве продавца.

С этим стороны расстались, и генерал Жубер поехал в здание Люксембургского дворца, на встречу с другими директорами.

Встреча прошла в напряжённой обстановке. Жуберу предложили занять какой-либо пост в военном министерстве, — жалкая подачка, холодно им отвергнутая. Зато на выходе из дворца его окружили боевые товарищи по Ирландской экспедиции и Итальянской Компании, по тем или иным причинам находящиеся в Париже; генерал всех сердечно приветствовал. Но теперь, пожимая руку каждому офицеру, Жубер невольно ловил себя на мысли, что смотрит на каждого из соратников в свете утреннего разговора с хитрецом Сийесом, заранее прикидывая, поддержит ли он его в решительном выступлении против правительства. И, слушая горячие речи разгневанных военных, страшно недовольных снабжением и отношением Директории к боевым частям, Бартоломео всё более убеждался: стоит ему только позвать их, и офицеры с радостью последуют за ним…

Ободренный этим маленьким смотром своих сил, Жубер в этот день он нанес визиты некоторым министрам, а вечером вновь долго беседовал с Сийесом. Утром следующего дня Жубер ещё раз посетил Люксембургский дворец; если в первый свой визит он был одет в гражданскую одежду, лишь с с неизменной саблей на боку, то в этот раз решил явиться верхом, в полном генеральском облачении, окруженный преданными ему офицерами. Уже одним этим он показал, что намерен играть более значительную роль, чем прежде. В тот день директоры были конкретнее: Жуберу предложили принять командование Мозельской армий (Самбро-Маасской командовал в это время Моро). Генерал холодно отклонил предложение, ссылаясь на то, что со времени последней компании ему требуется некоторое время для поправления здоровья. Хотя он ещё не решил окончательно, стоит ли связывать свою судьбу с заговором Сийеса, но не отрицал категорично такой поворот. Поэтому он отказался от командования, что означало выезд на фронт: ведь если участвовать в заговоре, то, ему необходимо быть в Париже и иметь свободу рук.

Следующие три дня Сийес под видом визитов к прославленному генералу представил потенциальных заговорщиков. Жуберу были представлены в первую очередь финансисты — основа предприятия. Министр юстиции Камбасерес должен придать всему предприятию видимость законности; министр полиции, грозный Фуше и вся его парижская агентура обеспечивала спокойствие в столице, если бы якобинцы вздумали бы призвать народ на баррикады. Побывали у него депутации от партий и парламентских фракций. И, конечно же, не зависимо от Сийеса, к нему приходили товарищи по оружию — преданные ему офицеры и генералы. Несмотря на свою прославленную смелость, Жубер, действовал очень осторожно. Он не хотел, чтобы на него смотрели как на главу заговора, а на его дом — как на гнездо революции; поэтому, он не принимал у себя сразу много людей, в разговорах вел себя осторожно и ничего не обещал. Это и понятно. Жубер не занимался организацией заговора, не было необходимости сплачивать, убеждать и уговаривать, обещать должности, чины и привилегии. Все это уже проделал Сийес. Жубер стоял перед дилеммой: дать согласие возглавить заговор, или не дать.

Смотр войск завершился полным удовлетворением Жубера. Революция имеет солидную основу и большие шансы на успех.

21-го октября Жубер согласился. Но высказал два непременных условия. Первое — не допустить загорание гражданской войны, что означало отказ от применения силы, либо применять её в очень ограниченном формате. Второе — сразу после переворота провести выборы, подтверждающие легитимность новой власти. Сийес согласился с разумностью и даже необходимостью обоих условий; и после этого революция вступила в активную фазу.

* * *

Письмо Вильгельма фон Гумбольдта Александру фон Гумбольдту.

Возлюбленный брат мой!

Пока ветер и волны несут тебя к берегам блаженной Венесуэлы, твой брат без руля и ветрил несется по бурным водам большой германской политики. Как тебе, возможно, известно, русский император оказал мне честь, пригласив в учредительный комитет Общегерманского конгресса. Сегодня случилось первое заседание, и, надо сказать, я до сих пор не могу сдержать волнения. Воистину, мы присутствуем при историческом событии! Заседание открыл престарелый профессор Кант; после волнующей трубной музыки он произнёс яркую речь об открывающихся перед человечеством новых горизонтах. Затем выступал Шиллер, очень поэтично провозгласивший будущее новой Германии, свободной от внутренних границ, подозрительности и злобы, открытой для будущего и прогресса. Его речь имела громадный успех; вслед за ним выступал герр Штейн, очень подробно пояснивший планы преобразования страны. Император желает видеть всю Северную Германию объединенной в конфедеративный союз. Должны исчезнуть таможни и границы, появиться единый законодательный орган — Бундестаг, единая армия, Германский банк, дорожная система и единая почта.

Итак, о чем же говорили другие делегаты? Конечно, все восхваляли прогресс; однако, вместе с тем, во многих речах проявилась сильнейшая ненависть к дворянству, особенно яркая в тех ландграфствах и герцогствах, где до сих пор сильно крепостничество. «Вы держитесь за установления, даже в России признанные отжившими и нелепыми. Позор!» — вот как закончил свою речь барон фон Штейн, обращаясь к померанским дворянам, гневно прерывавшим его речь оскорбительными выкриками. Мысль эта находит все больше сочувствия среди делегатов, среди которых превалируют выходцы из третьего сословия. Просто поразительно, как они озлоблены против дворянства! И ведь вся эта ненависть оставалась подспудной, пока русский император не устроил этого всегерманского собрания; за одно это нам следовало бы вечно благодарить его.

Делегаты сменяли друг друга, и восторженные речи перемежались с растерянными и испуганными. Патриоты Германии открыто возмущались господством иностранцев, уже сотни лет хозяйничающих в нашей стране, и все, как один, говорили что это унижение так и будет продолжаться впредь, пока не произойдёт сплочения народа и создания одного немецкого государства. Им возражали, что ни Австрия, ни Франция этого не допустят, и как только эти державы закончат войну друг с другом, как тут же обернутся на нас. Возникшая тут же, на сейме, партия легитимистов говорила о недопустимости ущемления прав курфюрстов. Графы Турн-унд-Таксисы, кроме того, яростно протестовали против планов единой почты — ведь они имели наследованное звание обер-почмейстеров Священной Римской Империи — на что им со смехом отвечали, что в Римской империи никто не оспаривает их права возить письма.

Наконец на трибуну вновь вступил император Александр. Его появление вызвало целую бурю: одни восторженно свистели и подбрасывали к куполу здания шляпы, другие шумели, шаркали ногами и допускали непристойные выкрики в его адрес. Его Императорское величество, впрочем, оставался совершенно непоколебим; внимательно осмотрев зал, он достал из-за пазухи газету и, положив перед собой, демонстративно листал её до тех пор, пока шум в зале не успокоился.

Затем он произнёс пламенную речь, призывая по-новому взглянуть на застарелые проблемы Германии и всей Европы. Он полагает отправить войны во тьму веков, создав достойный механизм для разрешения международных споров и воспитав в европейцах неприятие военных конфликтов; границы государств (и прежде всего — Германии) устанавливать не силой, а прежде всего — плебисцитами, при том учитывая культурные и исторические особенности каждой приграничной области; восхвалял свободное перемещение товаров и идей, мирное сотрудничество наций на ниве прогресса.

В конце он объявил, что призывает к созданию Всемирного государства и приглашает новую Германию стать его соучредителем. Пока же в числе членов этой организации выступают только Россия, Дания и Швеция; притом Россия вносит в земельный фонд Всемирного государства территорию Гибралтара, Сингапура, один из Сандвичевых островов, и огромные пространства в Новой Голландии и Луизиане. Часть из этих земель будет применена для создания новых государств — в том числе Новой Германии и Нового Израиля; но основная часть этих гигантских территорий, а также важные для мирового судоходства точки останутся в ведении Всемирного государства. Он объявил также о конкурсе на изобретение нового, искусственного языка, простого и доступного для каждого, что будет применяться во Всемирном государстве; объявил о его веротерпимости и покровительстве наукам. Это будет поистине великий союз, призванный уравновешивать споры старых государств и хранить на всей земле нерушимый мир!

Слова императора были встречены овациями; вообще, в Германии страшно увлечены этими идеями, подчёркнутыми молодым государем, как говорят, у нашего кенигсбергского мыслителя, господина Канта. Кажется воистину удивительным, что эти смелые и глубокие идеи появились в столь сумрачной, холодной стране, какой является Россия; однако всё встает на свои места, стоит лишь вспомнить, что сам император Александр по крови скорее немец, чем русский.

В тот же день Конгресс принял решения создать Северо-Германский союз; в него вошли территории Гессан-Касселя, Ольденбурга, Вестфалии, Мекленбурга, Саксонии, Тюрингии, Бадена, Гессен-Дармштадта, и все прежние прусские владения; а президентом его избран Вильгельм, курфюрст Гессен-Кассельский. Прочие курфюрсты получат денежные компенсации своих доходов. Теперь в конгрессе началась дискуссия по конституционным принципам устройства будущего Союза, и, полагаю, это продлится очень долго. Так что, мой милый Александр, когда ты Божьим благоволением вернёшься невредимым из своего путешествия, то окажешься уже не подданным прусского короля, а гражданином Германского союзного государства!

Впрочем, для тебя есть еще более сногсшибательная новость. Как оказалось, император Александр откуда-то наслышан о тебе, причём в крайне лестном для тебя виде; настолько, что он приглашает тебя к себе на службу! Полгода назад он получил во владения обширнейшие пространства Новой Голландии, и желает теперь наискорейшим образом их исследовать; при этом тебе предлагаются более чем щедрые условия. Более того, тебе даже не придётся возвращаться в Европу; чтобы начать выполнение заданий императора, лишь следует, перебравшись из Маракаибо в Акапулько, добраться оттуда до Русской Калифорнии и явиться к тамошнему наместнику, графу Ростопчину. Тому уже направлены на твой счёт самые подробные указания; получив в Сан-Франциско все необходимые инструкции и ресурсы, ты будешь перевезен в Австралию.

Конечно же, ты, прочитав эти строки, тут же спросишь меня: «подскажи мне, брат, как же поступить?» На этот вопрос, Александр, ответить очень легко: учитывая громадные планы императора, уверен, что на его службе перед тобой откроется поприще для самой широкой деятельности. Не упускай такой шанс — ты можешь получить там путешествия, научную деятельность, все, о чем ты так мечтал, и даже более! Новая Голландия — гигантский континент, изобилующий настоящими чудесами животного мира и населенный крайне своеобразными дикарями, как говорят, крайне близкими к жизни первобытных племён. Такой шанс нельзя упустить; ты прославишь нашу фамилию и, несомненно, оставишь свой след в мировой науке.

Засим всё; я готов был бы еще уйму всякой всячины, но лист бумаги заканчивается. Каролина шлёт тебе поклоны; Аделаида и Теодор каждый день спрашивают о тебе, и мы вместе прокладываем на карте твой предполагаемый путь. Льщу себя надеждой, что однажды я покажу детям карту неведомого континента, создан ную трудами их дяди!

Всегда твой В. Г у м б о л ь д т. Цюрих, 4 октября 1800 года.

Глава 20

Конгресс шел своим чередом, то есть медленно и очень «по-немецки» Драгоценное время растрачивалось на разговоры о подробностях будущей конституции, на разные второстепенные мелочи: скажем, уйма сил была затрачена на вопрос о праве германских князей иметь дипломатическое представительство в иностранных государствах наряду с представительством Северогерманского союза. Вопрос вроде бы и важный, с формальной стороны, — ведь если какая-нибудь Вестфалия сможет вести собственные переговоры о войне и мире, скажем, с той же Францией, это обстоятельство, как ни крути, подрывает единство Северогерманского союза перед лицом иностранных держав. Но, с другой стороны, если политическое влияние этой самой Вестфалии ничтожно, то его дипломатические миссии за границей не в состоянии будут сделать решительно ничего; а вот если Вестфалия будет значимой величиной в Союзе, то в любом случае ее влияние на вопросы войны и мира, на политическое и финансовое руководство Союза, в том числе и на отношения с иностранными дворами окажется достаточно сильным. В этом случае даже отсутствие собственной дипломатической службы не станет препятствием к тому, чтобы какие-нибудь более или менее влиятельные частные лица — вплоть до профсоюза гинекологов или дантистов — не были использованы для политических переговоров с иностранными дворами. Яркий пример — развал СССР. Республики в его составе формально не могли иметь внешних сношений, но во время заключения Беловежских соглашений это совершенно не мешало Ельцину звонить в Вашингтон.

Постепенно удалось протолкнуть создание общегерманского Бундестага, собираемого по куриальной системе, (было запланировано целых 5 курий, в том числе — одна чисто дворянская, ещё две — с образовательным цензом, (в одной требовалось высшее, в другой — среднее образование), курия землевладельцев и курия с денежным цензом). Затем пришло время для перечня общегерманских законов, (то есть определение сферы компетенции Союза) и здесь дела пошли совсем туго.

Делегаты один за другим выступали, произнося пафосные речи о Германии, но чем больше они разглагольствовали, тем выпуклее обозначался тот факт, что немецкий патриотизм для своего деятельного и энергичного проявления нуждается в «посредствующем звене» в виде чувства приверженности к династии. Другими словами, слово «Германия» для тогдашних немцев не значило практически ничего, а вот, скажем, «король Пруссии» или «император Священной Римской Империи» — напротив, были понятны и близки каждому германскому сердцу. Поэтому, несмотря на избрание Президента Союза (им, как я и планировал, стал Вильгельм Гессен-Кассельский), в речах делегатов то и дело проскальзывал недоумённый вопрос: «а кто же будет нашим монархом?»

К счастью, бывший прусский король Фридрих-Вильгельм томился в нашем плену, где от него удалось добиться отречения от трона, причём сделано это было, скажем так, почти добровольно. Немалую роль сыграл тут Антон Антонович Скалон, по завершению этой миссии спешно приехавший в Цюрих. Здесь у него нашлось благодатное поле для деятельности: он наблюдал и за подковёрной борьбой на конгрессе, ежедневно докладывая мне, кто с кем встречался и что обещал, и за событиями в Париже, и, не в последнюю очередь, на поведением дипломатов соседних держав.

Да, ко всему прочему, суровой реальности добавляли интриги соседей. Франция активно угрожала всякими суровыми карами всем, кто вздумает войти в Северогерманский Союз. Забавно, но посланник Директории мосье Лагард вдруг обрядился в тогу защитника прав курфюрстов, при том, что еще год назад Париж и в грош не ставил ни самих немецких князей, ни неприкосновенность границ и суверенитет их недогосударств.

Впрочем, такой топорный подход оказался неэффективен, и мы всей русской миссией недоумевали, почему такой тонкий дипломат и проныра, как Талейран, не смог настропалить своих людей на более дееспособную линию поведения; все понимали, что курфюрсты — «хромые утки» и никто не собирается на них умирать, а следовательно — они обречены пасть в неравной борьбе с подступающими новыми временами.

Совсем другой подход выбрали австрийцы. Хотя Вене происходящее в Цюрихе нравилось еще менее, чем Парижу, делегация императора, возглавляемая старым хитрецом Кобенцлем, попыталась так вывернуть дело, чтобы разом отыграться и выйти в дамки: поняв по ходу обсуждений, что Священную Римскую империю сохранить не удастся, австрийские дипломаты усилено предлагали делегатам конгресса создать единую Германию…. под эгидой Габсбургов! Ну, то есть вместо Северогерманского союза устроить Великогерманский, с австрийским эрцгерцогом во главе. И, надо признать, они в этом начинании весьма преуспели; особенно ловок оказался молодой секретарь канцлера Кобенцля, некто Клеменс фон Меттерних. Многие делегации поддались их щедрым посулам: так, мы едва не потеряли Баден, а Шварцбург-Рудольштадт, Гессен-Нассау и Вальдек оказались за бортом Союза, не говоря уже о Баварии, на которую и так никто не претендовал.

Зато меня порадовал принц де Линь. Напомню, это — очень знатный австрийский князь франко-германских кровей, родом из Брюсселя.

С таким бэкгаундом неудивительно, что он всю жизнь позиционировал себя как космополита, и, надо признать, был в своих убеждениях очень последователен. Я с ним познакомился еще летом 1787 года, когда принц вместе с кортежем Екатерины Великой вернулся из поездки в Тавриду; несмотря на солидный возраст и отросшее брюшко, принц был одним из всадников, гарцевавших вокруг кареты «нашей августейшей бабки», въезжавшей в прочные тёсовые ворота Коломенского. С тех пор принц еще сильнее постарел, обрюзг, и, как ни странно, еще сильнее укрепился в своих антигосударственнических убеждениях. Обычно с возрастом люди становятся более консервативны, убеждаясь в ценности опыта предков, легкомысленно отвергаемого в юности; но с Шарлем-Жозефом такой метаморфозы не произошло, что объяснялось, несомненно, живительной оплеухой от императора Леопольда II, уволившего принца со всех постов в Священной Римской Империи. Поэтому, только заслышав про планы всегерманского конгресса в Швейцарии, принц де Линь тотчас же рванул в Цюрих, где со всем своим нерастраченным пылом бросился поддерживать и идею Северо-Германского союза, и, особенно, трактат о Всемирном государстве, так плотно закружив вокруг старика Канта, что я уже начал было ревновать. Тотчас же дав боевитому принцу аудиенцию, я заручился полной поддержкой де Линя во всех своих начинаниях; правда, реальные его возможности сильно подрывал проклятый денежный вопрос (космополитизм в 18-м столетии, увы, обычно не окупался).

— Ваше Величество! Я счастлив и горд творить историю под вашим началом; но сейчас у меня попросту подрезаны крылья! Нельзя ли выделить мне, на первое время, хотя бы двести тысяч талеров? — без обиняков спросил принц и уставился на меня своими выразительными воловьими глазами.

Прямо скажем, был у меня повод задуматься! Принц де Линь — господин совсем небесталанный; достаточно сказать, что когда-то он был, ни много ни мало, генерал-фельдцейхмейстером Российской Империи! Только вот давать ему деньги зазря мне очень не хотелось, да и обвинения в подкупе депутатов мне были ни к чему — в этом времени решительно никто не умел хранить тайны, и шанс, что газетчики раскопают русское происхождение золота принца, которым он будет подкупать депутатов конгресса, приближался к 100 %.

Какое счастье, что под боком у меня был Михаил Михайлович Сперанский! Этот человек знал, кажется, всё, что происходило в бюрократической сфере Российской Империи в последние двадцать лет; он-то и подсказал мне, что у принца де Линя, оказывается, в Тавриде имеется огромное поместье, подаренное когда-то бабушкой Екатериной. Во времена Крымского вояжа земли в Тавриде раздавались налево и направо; бывало, светлейший князь Потёмкин отдавал гигантские латифундии понравившейся ему даме просто за красивые глаза. Большинство одаряемых (да что там большинство — почти все) в этих поместьях ни разу так и не побывали, и земли стояли «впусте»; а между тем наша активная переселенческая политика на юге требовала всё больше и больше пригодных для пахоты десятин.

— Дорогой Шарль-Жозеф, — обрадовался я — так вот же, решение нашего вопроса! Продайте ваше крымское имение в казну; вам оно всё равно не приносит дохода, а вы получите необходимую сумму для нашего (я сознательно сказал именно так: нашего, отчего де Линь просто расцвёл) проекта!

Так и поступили; быстренько оформили купчую, а деньги взяли из средств саксонской контрибуции. Получив финансирование, (и обещание высоких постов, причём и в уже созданном Северогерманском Союзе, и в только провозглашённом «всемирном государстве» — Союзе Наций) принц увлечённо бросился играть против своей бывшей родины, в значительной степени нивелируя влияние своих австрийских коллег.

Вскоре объединёнными усилиями всех сторон на конгрессе сложилось шаткое равновесие: моё влияние на бывшие прусские провинции, подкрепляемое силами русских штыков и обещаниями скостить часть контрибуции перевешивало и австрийские, и французские усилия по дестабилизации всего этого процесса. Поэтому, несмотря на все трудности, мы смогли добиться и создания единого банка, и общего рынка (конечно, потери от утраты таможенных пошлин пришлось компенсировать), и, самое главное — единой армии. Вооружённые контингенты Пруссии, Саксонии, Мекленбурга и еще 22 княжеств объединились в монолитную военную силу, которую усилиями выздоравливающего генерал-фельдмаршала Суворова предстояло в кратчайшие сроки привести в боеготовое состояние; очень уж сильны были подозрения, что в самое ближайшее время эти силы могут быть востребованы…

* * *

Тем временем конкурирующая фирма — Талейран — тоже планировал государственный переворот, остановив свой выбор на генерале Моро. Но тут ему сильно не повезло.

Прежде всего, насколько Жан-Виктор Моро являл собой пример решительности и отваги на полях сражений, настолько же он был робок в политике. Прежде чем дать согласие, генерал долго колебался. Лишь после победы под Гогенлинденом, после которой эрцгерцог Карл увёл свои разбитые войска за Дунай и для французских войск миновала крайняя опасность, Моро с большой неохотой согласился помочь Талейрану спасти Францию от захлестнувшего её хаоса. Но оставалось ещё одно затруднение: Моро всё еще находился при армии и, как главнокомандующий, не мог её пока покинуть. Лишь после перемирия с австрийцами он тронулся в путь, спеша в Париж, но безнадёжно отставая от графика сладкой троицы Сийес — Жубер — Роже-Дюко…

22-го октября заговорщики начали действовать. В этот день Жубер встречался с Баррасом. По конституции III года республики Баррасу оставалось находиться во власти не более года. Разумно отдать бразды правления сейчас и добровольно, получив взамен… Вот об этом предмете и должна состояться беседа. Так думал генерал, входя в дом Барраса.

Поль Баррас, самый влиятельный из пяти директоров — как правило, при разногласиях в Директории его голос оказывался решающим — и старейший из них: это был единственный директор, что остался в правительстве с первых выборов по конституции III года республики. Разумеется. политического чутья этому зубру было не занимать: выслушав неуклюжие намеки Жубера, он лишь усмехнулся и заявил, что черные дни Директории миновали. Победы над Австрией позволили стабилизировать положение, поэтому он, Баррас, не видит необходимость что-либо менять; а уж если перемены неотвратимы, то его опыт и положение дают ему право рассчитывать на особою роль.

Другими словами, Баррас изъявил готовность возглавить предприятие, и иного он не принимал. Такой посыл совсем не понравился пылкому Жуберу. Он обещал подумать, посоветоваться и дать ответ через несколько дней.

В тот же вечер Жубера посетил Сийес, сгоравший от нетерпения узнать результаты переговоров. Молодой генерал ждал его в самом мрачном расположении духа. Пригласив гостя в кабинет и закрыв плотно дверь, Жубер сказал, что все пропало. Баррас отказался. Точнее говоря, не отказался, но выдвинул такие условия, на которые он, Жубер, решительно не пойдет, что лучше ему поехать в Италию или в Германию воевать с австрийцами, чем сидеть в Париже в подчинении Барраса.

— Ничего страшного — отчески успокоил его аббат. — С Баррасом мы сделаем так: с ним нужно тянуть время! Ну а чтобы оградить себя от всякого рода неожиданностей с его стороны, мы попросим Фуше присмотреть за ним, а заодно и за Гойе с Муленом*. Когда же он опомнится и поймет, что его водят за нос, будет поздно. В должное время мы ему предъявим ультиматум, который он должен будет принять!

— Я всегда знал, что вы — хитрая лиса, — просиял Жубер. — Пусть будет по-вашему!

На следующее утро Сийес поехал с визитом к Дюко и без обиняков заявил младшему партнеру, что им, Сийесу и Роже-Дюко, в ближайшее время придётся участвовать в государственном перевороте.

— Друзья свободы нам предлагают, при удачном стечении обстоятельств, вторую и третью позицию в правительстве. При неудачном, соответственно, третью и четвертую. (Неудачное стечение обстоятельств означает вхождение в правительство Барраса). Мы должны сделать все, разумеется, при условии, если Вы согласны участвовать в предприятии.

Дюко, не колеблясь, согласился, а Сийес продолжил:

— Мы должны сделать все, чтобы этого не случилось. Тогда возглавлять правительство будут три человека — Жубер, я и вы. Если мы с вами будем выступать единым фронтом, в этом я нисколько не сомневаюсь, то фактически мы будем управлять страной. Правда есть ещё хитрый лис Талейран, но с ним всегда можно договориться. Он хоть и пройдоха, но человек разумный и свою выгоду понимает!

Дюко согласился и с этим.

Итак, жребий был брошен.

Следующий день, 23-го октября, ознаменовался для заговорщиков важным происшествием. Как повелось, в начале месяца брюмера Совет старейшин и Совет 500 переизбирали своих председателей и инспекторов. Совет 500 избрал 220 голосами за из 306 присутствующих председателем Люсьена Бонапарта, — брата Наполеона. Это избрание стало неожиданностью для самого председателя: идея избрания Люсьена принадлежала Сийесу, хорошо знающим, насколько важна роль председателя в предстоящем перевороте. Имея добрые отношения со многими депутатами в совете, Сийес посоветовал некоторым из них выдвинуть кандидатуру Люсьена на выборы. Дальше при голосовании сказалась раздутая газетами популярность юноши, и… всё получилось.

Как и планировалось, 24-го октября произошла встреча главных заговорщиков. Присутствовали Сийес, Жубер, Роже-Дюко и министр полиции Фуше. Сийес с общего согласия взял слово, начав излагать своё видение вопроса.

— Во-первых, — начал он, — высшее руководство страны должно представлять собой триумвират…

— Нужно допускать возможность присоединение Барраса, — вставил Жубер. — У вас есть какие-то соображения на сей счёт?

— Да, конечно, — несколько смутившись, Сийес оставил тему состава правительства и перешел к плану захвата власти:

— Первое, что нужно сделать, это получить одновременную отставку всех членов Директории. Тем самым мы вызовем конституционный кризис. После этого, ввиду опасности левого заговора, организацию которого разумно было бы поручить вашему подопечному, — Сийес выразительно посмотрел на Фуше; тот кивнул, соглашаясь.

— В силу угрозы заговора якобинцев — продолжал аббат, — в Совете 500 следует поставить на голосование вопрос о новом правительстве при руководящей роли генерала Жубера, как единственного человека, способного справиться не только с внешней, но и с внутренней опасностью. Потом необходимо провести изменения следующих статей конституции, — тут Сийес назвал номера статей, внимательно посмотрел на соратников и с чувством добавил: — Вообще говоря, эту наспех сработанную конституцию давно пора полностью менять!

Жубер чувствовал потребность что-то сказать:

— Вы правы. Конституция никуда не годится!

Некоторое время говорили о недостатках основного закона. Сийес с удовольствием поддерживал этот разговор: у него давно был готов конституционный проект, очень хитро перетягивавший реальные рычаги власти с остальных консулов на него самого. И в этой беседе он добился своего: в заключении дискуссии Жубер, обращаясь к Сийесу, сказал:

— Мы бы все попросили вас сразу после победы возглавить работу по созданию новой конституции!

Сийес был польщен и рад и как не пытался, не смог скрыть радость. Он считал себя лучшим юристом Франции, кому как не ему заниматься этой работой! Уж он обернёт их всех вокруг пальца!

Затем заговорили о Баррасе и о том, как компаньонам следует вести себя по отношению к нему. С Сийесом все согласились в том, что Баррас в самом деле последнее время несносен, а его притязания безосновательны. И заговорщики решили сделать всё, чтобы от него избавиться

На другой день, 25-го октября, Жубер принял у себя ответный визит. В этот раз было внесено два существенных предложения: первое от Жубера — ввиду опасности левого переворота добиться в Совете 500-т назначения их сторонника, генерала Лефевра, командиром парижского гарнизона. Второе предложение поступило от Сийеса: во избежание ненужных эксцессов со стороны толпы всегда готовой к беспорядкам парижской черни перенести решающие заседания Совета 500-т из Парижа в пригород. Три статьи конституции (102, 103 и 104) давали право Совету старейшин сделать это. Сийес предложил Сен-Клу.

Оба предложения были единодушно приняты. Также, Сийес предложил назвать новое правительство «консульством», а правящую тройку именовать консулами. В имени этом Сийеса чудилась некая ментальная связь с Римом и римским законодательством. Жубер и Роже-Дюко согласились: по большому счету им было все равно, как называться — хоть Консульством, хоть Большим Диваном. В заключение Жубер сказал, что когда всё закончится необходимо провести плебисцит, дабы обеспечить легитимность правительства. Все тут же вспомнили, что даже русский император Александр с одобрением отзывался о плебисците и даже решил определить с его помощью будущую русско-польскую границу; а это значит, что хотя бы со стороны России не последует возражений против переворота, узаконенного выражением народной воли.

Все предложения были приняты, и план заговора приобрел очертания, пока ещё слабо заметные для постороннего глаза, но вполне вещественные. В последующие дни заговорщики провели еще ряд встреч, на которых уточнялись второстепенные детали; но на людях Сийес и Жубер, в точности с принятой схемой поведения, показывали крайнее друг к другу нерасположение. Вскоре Сийес получил от банкиров первые деньги, и смог подкупить парижские газеты, тут же бросившиеся до небес восхвалять генерала Жубера и совершенно забывшие про Моро. Популярность молодого и «опального» полководца стремительно росла: однажды его узнали в театре, и публика тотчас же прервала представление возгласами «Viva Joubert!» Чтобы не сорвать спектакль окончательно, генерал даже вынужден был покинуть театр после первого действия.

Хотя намного важнее для него был другой спектакль, — тот, что должен был состояться на политической сцене…

* * *

* — Гойе и Мулен — «младшие» директора французской Директории.

Глава 21

Итак, мы с Кантом выпустили брошюру «Всемирное Государство», где изложили основные идеи будущего Союза Наций. Мои дипломаты, конечно же, хватались за головы, закатывали глаза и говорили, что это всё невозможно, невообразимо, и даже глупо: зачем всё это надо, и надо ли?

Но для меня такого вопроса не существовало.

Всё очень просто. Завоевать весь мир невозможно, даже с моими знаниями и самыми лучшими полководцами и солдатами. Увы, но это так. У нас тупо не хватит для этого солдат. Да и зачем? Чтобы потом постоянно гасить восстания то тут, то там? Ну вот, опустим, мы заберём сейчас Восточную Пруссию с Кёнигсбергом себе; возможно даже, выселим оттуда всё немецкое население — часть уедет в Америку, часть — в одно из германских государств. Но пройдёт 50 или 100 лет, и немцы, объединившись в одну страну — а это обязательно случится, если от них так и будут откусывать то тут, то там по кусочку — устроят войну и если даже не вернут эти земли, то нанесут нам такой ущерб, размер которого несопоставим с ценностью этой самой Восточной Пруссии. Что там есть? Янтарь и незамерзающий порт? Пройдёт несколько десятилетий, и появятся ледоколы, способные круглогодично проводить суда в акватории Балтийского моря; а янтарь — по нынешним временам — невеликая ценность.

Нет. Мне не нужна Восточная Пруссия. Мне нужен весь мир, вот в чём дело. Все эти, завоевания, расширение территории — всё это было бы глупейшей ошибкой. Люди очень не любят, когда их убивают, и рано или поздно объединяются против того, кто несёт им угрозу. Но совсем другое дело — то, что называли в моём мире «софт пауэр». Сейчас надо закрепить свою страну на важнейших точках, — военных, географических, финансовых, но прежде всего — политических. А сделать это можно, создав авторитетную международную структуру, и закрепить в ней ведущую роль России. Таким образом можно обеспечить нашей стране огромный вес в будущем, а кроме того, создать устойчивый и стабильный миропорядок, основанный на международном праве. Тот дремучий лес с волками, что составляет сейчас международная политика, надо превратить в солнечную лужайку с играющими на ней плюшевыми зайками и одним-единственным цепным псом.

А цепь его будет в наших руках.

В общем, дело выглядело перспективным, но всех нюансов его я не мог раскрыть даже собственным доверенным служащим. Так или иначе, дело это потихоньку шло своим чередом: несмотря на огромную занятость германскими делами, я уже начал формировать исполнительные органы Союза Наций, приглашая на собеседование талантливых, но по каким-либо причинам невостребованных на собственной Родине лиц. Одним из первых волонтёров стал принц Шарль де Линь; а сегодня я решил встретиться с неким Лазаром Карно.

Этот господин долгие годы был военным министром в правительстве революционной Франции. Именно он когда-то сотворил чудо, остановив расползание анархии старых полках французской армии и наладив дисциплину в новых революционных частях; его усилиями и были созданы четырнадцать армий — те самые, мощные, боеспособные революционные войска, что отбросили от галльских границ интервентов из Первой антифранцузской коалиции. Но затем он проиграл во внутриполитических интригах поздней Директории; как водится, тут же схлопотал обвинения в государственной измене и работе на иностранные разведки, бежал в Германию, где до сей поры и обретался, равно дистанцируясь от всех своих соотечественников-эмигрантов — и от французских монархистов, и от радикальных республиканцев.

Я позвал его на аудиенцию по двум причинам: во-первых, очень хотелось послушать его мнение по происходящему во Франции, а во-вторых, я задумался: не предложить ли ему пост Генерального секретаря Союза Наций. Этот, безусловно талантливый администратор, отличавшийся к тому же широтой взглядов истинного сына Века Просвещения, мог бы применить свои знания для общего блага, а не для убийства себе подобных!

Мы увиделись с Карно прямо на аллеях Ирхель-парка — излюбленного цюрихскими бюргерами места отдыха и прогулок. Бывший якобинский военный министр оказался высоким и не по летам стройным господином с очень французским лицом; крючковатый нос над тяжеловесным подбородком, умные, цвета бретонского побережья холодные глаза. Скромный цивильный костюм визитёра не мог скрыть его армейскую выправку; казалось, когда-то в Мезьерской военной школе ему в спину забили аршин, да так и забыли его, навеки обрекая человека держать офицерскую осанку.

Карно, внимательно пробежавшись по моей фигуре взглядом, выжидающе уставился на меня; пора было переходить к предмету нашей встречи.

— Рад познакомиться с вами, месье! Благодарю, что откликнулись на моё приглашение. Вы известны как организатор великих побед республиканской Франции; ваша деятельность на посту военного министра воистину изумительна!

Карно польщённо, одними глазами улыбнулся:

— Ваше Величество настолько удивило весь свет, что, пожалуй, достижения менее заметных персон навсегда останутся в тени Истории!

— Оу! — комично изумился я, — похоже, мои советники жестоко меня обманули на ваш счёт! Для завзятого республиканца, каковым тут все вас считают, вы как-то слишком уж обходительны!

— Увы, Ваше Величество, — отвечал Карно, и в глазах его вдруг заблестели весёлые искорки — я забыл мою любимую гильотину в Париже, и теперь лишь безукоризненная вежливость ограждает меня от монархистов!

Мы еще посмеялись, упражняясь в остроумии, затем перешли к делу.

— Должно быть, вы уже наслышаны о моём проекте Всемирного государства, месье. Что вы о нём скажете?

Карно пожал прямыми как крест плечами:

— Трудно судить о предмете, знакомство с коим не просто поверхностно, а, можно сказать, мимолётно! Если бы Ваше величество было столь любезно, что посветило бы меня в свои планы, я мог бы высказаться более определённо!

— Как? Вы не читали трактат Канта? — поразился я такому нигилизму. Мне казалось, что в Цюрихе уже не было ни одного грамотного человека, что не читал бы эту пухлую брошюру, скромненько озаглавленную «Всемирное государство»; её обсуждали на улицах, площадях, бульварах, в кофейнях, салонах и театрах, и везде она вызывала бурные споры.

— Конечно, читал, — сконфуженно улыбнувшись, отвечал Карно, — но увы, вопросов она вызывает много больше, чем даёт ответов!

— Извольте, — беззаботно откликнулся я, стараясь выглядеть непринуждённым — давайте я объясню вам все нюансы!

И я прочёл месье Карно небольшую лекцию о моем видении этого необычного образования.

Основной принцип формирования Всемирного государства (в окончательном виде оно получило название «Союз Наций») во многом был списан с известной мне Организации Объединенных наций; но мой проект должен был стать намного самостоятельнее и сильнее её. Учреждать его будут существующие государства, примерно таким же образом, как была создана когда-то ООН. Но на этом отличия кончаются.

Организация Объединенных Наций, как известно, управляется Генеральной Ассамблеей, куда входят все государства-члены, и Советом безопасности, состоящим из 5 постоянных (и имеющих право вето) членов и 10 непостоянных, ежегодно избираемых Ассамблеей. В нашем с Кантом проекте всё по-другому: Генеральная Ассамблея состоит из двух палат: Палаты наций и Совета Союза.

Палата наций будет состоять из послов от государств, имеющих хотя бы 1 миллион граждан. Однако это не означает, что мелкие страны окажутся за бортом: они могут объединиться в один избирательный округ таким образом, чтобы вместе их население составило более одного миллиона граждан. При этом лишаются права голоса страны, имеющие существенную (более чем ½ годового бюджета) иностранную задолженность, или получающие субсидии от иностранного государства, составляющие более ⅕ государственного бюджета. Это сделано для того, чтобы исключить покупку крупными и богатыми государствами голосов у небольших и бедных стран.

Вторая палата — Совет Союза — намного меньше размером и состоит всего из 21 члена. При этом 5 делегатов избирается от Европы, 5 — от обоих Америк, 5 — от Азии и еще 5 — от остального мира. Избирательные округа нарезаются экстерриториально, то есть без учёта государственных границ, и меняются при каждых выборах; во внимание принимается лишь количество населения и экономический вес того или иного региона.

Кроме того, оговаривается, что, в отличие от ООН, у Союза наций будет своя территория, куда уйдут гигантские пространства Австралии, Луизианы и Калифорнии, а также своё гражданство, армия, флот, валюта, и прочие атрибуты государственности. То есть это одновременно и международная организация, и государствоподобное образование.

Территория Союза будет сформирована из кусков земли, выделяемых государствами — учредителями. И это должны быть, прежде всего, важные логистические точки, такие, как Гибралтар, Мальта, Кипр, Суэц, Капстад и им подобные. Также в Союз наций передавались спорные территории, такие, как та же Восточная Пруссия, Я решил выделить для этих нужд заморские территории (ту же Калифорнию)

Союз Наций будет арбитром межгосударственных споров. Ни одна война не может быть законной, если агрессор до того не обратился в Совет Союза для довоенной медиации разногласий. Территориальные споры должны разрешаться в основном путём опроса населения, с целью установить, к какой нации они принадлежат, и к какому государству их следует отнести. Бывает, конечно, что населения попросту нет, или, например, коренные жители были переселены завоевателями; тогда новые границы определятся на основании заметных географических ориентиров, например, по руслу реки или горному хребту. А вот из какого принципа исходить в данном конкретном случае, каковы должны быть условия референдума — должен определить Консультативный совет Союза.

Армия Союза Наций будет применяться как для обороны собственной территории Союза, так и в качестве миротворческих сил и для карательных акций, направленных на наказание военных агрессоров. Флот Союза Наций должен применяться для защиты свободы судоходства и предотвращения пиратства. Надеюсь, что арбитраж Союза хоть в какой-то степени позволит сильно сократить количество войн из-за территорий.

Но самое интересное — это финансирование. Доходы будут складываться, во-первых, из взносов учредителей, а во-вторых, (и это будет основной куш) — путём эмитации валюты для международной торговли. Все товаропотоки должны будут номинироваться в международных денежных единицах, выпускаемых Союзом Наций; это означает, что Союзу будет выгодно всестороннее расширение международных торговых связей — ведь чем больше товарооборот, тем большие объёмы денег для этого понадобятся, а средства формируются Союзом Наций.

Всё это я и рассказал Карно, опуская, конечно же, компрометирующие подробности об Организации Объединённых наций.

Карно слушал с интересом, но, кажется, не был удовлетворён.

— Ваше Величество, вы говорите, что границы будущей Германии определятся серией плебисцитов под наблюдением и контролем Союза Наций. Но что же будет в этом случае с левым берегом Рейна? Живущие там миллионы немцев не пожелают становиться французами, и непременно рано или поздно захотят присоединиться к немецкому государству, а ваш Союз Наций будет им в этом потворствовать!

Я мысленно вздохнул: вопрос этот давно уже меня беспокоил. Французы ни за что не хотели отдавать левый берег Рейна, и доносили до меня своё беспокойство по всем возможным дипломатическим каналам.

— В отношении левого берега Рейна, увы, я не смогу ничего поделать. Но если Франция предпримет некоторые усилия, то она сможет его сохранить.

— Что именно? — с деланным безразличием спросил Карно, но острый, полный жгучего интереса взгляд исподлобья выдал его с головой.

— Например, переселение. Сейчас мы организуем компанию «Новый свет», которая займётся перевозкою людей через океан в Америку. Французы могли бы способствовать эмиграции немцев из своих «новых департаментов».

Взгляд Карно, живой и такой красноречивый, вновь изменился; теперь он выражал сомнение.

— Но поедут ли прирейнские немцы в такую даль, особенно если учесть, что после переселения они опять окажутся там среди чужеземцев!

— Не совсем так. Мы будет селить их компактно, и создадим для них одно государство. Как вы знаете, с некоторых пор Луизиана принадлежит нам. Сейчас мы создаём в Новом Орлеане базу для наших паровых судов — «пароходов». Переселенцы будут доставляться в устье Миссисипи океанскими парусниками, и затем пароходы доставят их в верховья Миссисипи, в район Великих Озёр. Здесь из немецких поселенцев будет создано немецкое государство.

— Но большая часть Великих Озёр занята американцами!

— Нет. Они действительно объявили эти земли своей территорией, но создали там резервации для индейцев. Индейцы же быстро вымирают, так что вскоре эти земли станут пустынными.

Некоторое время Карно молчал. Мы шли рядом, мелкий гравий аллей скрипел под нашими ногами. Почему-то мне показалось, что мой собеседник хочет рассказать мне что-то важное, но никак не может решиться на это…

— Ваше Величество, скажу откровенно — наконец произнёс месье Карно — намерения Вашего Величества в отношении порядка определения границ между Россией и Польшей, с одной стороны, и между Польшей и Пруссией, с другой стороны, вызывают беспокойство у очень многих европейских правительств…

— Вот как? Отчего же?

— Такой порядок не выгоден решительно никому! Подумайте сами: ведь до сих пор границы устанавливались на основе феодальных или династических прав, либо же по праву завоеваний. Сейчас очень трудно найти в Европе границу, которая бы в полной мере отвечала этническому признаку. Поэтому, даже если случится чудо, и все европейские державы разом признают тот способ определение государственной границ, которые вы сейчас выдвигаете, это приведёт к бесконечным спорам и, вероятнее всего — воинам. А самое трагичное то что вы не найдёте понимание ни среди старых монархических правителей Европы, ни у политиков французской Директории. Более того — я очень серьёзно опасаюсь, что именно Франция станет самым непримиримым врагом вашей программы!

— Отчего же вы так полагаете? — холодея, спросил я.

— Ваше Величество, подумайте сами — ведь рейнские департаменты Франции сплошь заселены немцами; эльзасцы и валлоны, не говоря уже о фламандцах, тоже не считают себя истинными французами. В случае если принцип самоопределения территории станет основополагающим в мировой политике, Франции придётся вернуть обширнейшие территории, завоёванные ранее на волне революционного энтузиазма. И вот сейчас вы создаёте Северо-Германскую конфедерацию, государство, более мощное, чем Пруссия, явно способное спорить с Францией за левый берег Рейна. Это делает Россию потенциальным союзником немцев и врагом французов — ведь вы, в силу провозглашенных вами принципов, будете вынуждены поддерживать немцев, освобождающих своих единоплеменников из-под ига французской оккупации! Опасайтесь, Ваше Величество! Кровопролитие может достичь неслыханных, небывалых доселе масштабов!

Некоторое время мы молчали, неспешно ступая по аллеям цюрихского парка. Чёрт! Похоже, в глазах французов — даже таких здравомыслящих, как Карно — я приобрёл репутацию ярого германофила, а значит — врага их отечества.

— Вы знаете, мосье Лазар, — попытался я реанимировать разговор — на самом деле я совершенно не сторонник отдачи какому-либо германскому государству левого берега Рейна. Я совершенно согласен с вашими соотечественниками, выражающими мысль о том, что широкая река — отличная граница для двух наций; кроме того, получи немцы этот район, они, пожалуй, слишком уж усилятся, что для России нежелательно. В силу географического положения Германия кажется более вероятным врагом для России, нежели чем далёкая для нас Франция! Однако, скажем прямо — берега Рейна заселены не французами, а немцами, и проблему эту надобно решать. Ещё несколько лет назад, встречаясь с Сийесом, я предлагал устроить переселение зарейнских немцев в Америку, но тот не внял моему совету. Теперь я усиленно предлагаю то же самое, чтобы избежать новой войны между Францией и возникающим сейчас Северо-Германским союзом!

На этих словах Карно остановился, резко повернувшись ко мне на каблуках.

— Ваше Величество, — тщательно подбирая слова, произнёс он, — боюсь, что столкновение уже неизбежно. Есть очень влиятельные люди, которые подогревают конфликт, и их намерения очень своекорыстны и… опасны. Я выбрал для нашей встречи это место для того, чтобы никто не мог нас подслушать, и сейчас я говорю вам: берегитесь, Ваше Величество! Дело очень серьёзно; они не перед чем не остановятся! Берегитесь!

И мой собеседник, произнеся эти таинственные и грозные предостережения, раскланялся.

* * *

Оставшись один я задумался над словами Карно. Чем больше я думал над ними тем более убеждался в его правоте. Да, определенно, французы этого так не оставят! Блестящие победы Жубера и Моро позволили им присоединить обширнейшие территории, населённые главным образом итальянцами и немцами. Это важное достижение революционной Франции, и она никогда от него добровольно не откажется; несомненно, парижские политики найдут тысячи причин, чтобы отказать жителям своих «новых департаментов» авиа присоединиться к той нации, которой они в действительности принадлежат. То же самое можно сказать о поляках у нас уже начались трения из-за вопроса о принадлежности Померании и Пруссии. Впрочем, по поводу своей восточной границы поляки заранее недовольны: Скалон уже неоднократно доносил мне: в Варшаве только и говорят, что царь Александр подкупил польских «хлопов» раздачами земель и освобождением от крепостного права, а значит, предстоящие плебисциты заведомо несправедливы.

И что же это значит в сухом остатке? А это означает что Франция и, возможно, Польша в ближайшее время с железной неизбежностью станут моими врагами. Навряд ли эта система обрадует Испанию: ведь я уже анонсировал передачу в ведение Всемирного государства столь вожделенного ими Гибралтара. Австрия будет решительно против — эта лоскутная империя немедленно потеряет Венгрию. Не понравится этот план и Дании — ведь этот мой важный союзник владеет немецкими землями Шлезвигом и Гольштейном. У Швеции есть так называемая «Шведская Померания» — и они категорически не захотят её утратить. Венгры и поляки, несмотря на своё бедственное национальное положение тоже не станут поддерживать такой порядок: эти две нации основывают свои претензии на независимость на основании прежних династических прав, причём — в пределах своих старых феодальных границ. Новый принцип не позволит им забрать себе территории прежних национальных меньшинств — валахов, словаков, сербов, русинов и т. д. А уж если встанет вопрос о принадлежности колоний, то против меня обратятся решительно все, кто хоть чем-то владеет в Вест- Индии: и Голландия, и Португалия, и Англия…

В общем, идея установить границы на основании волеизъявления народов в общеевропейском масштабе — вроде бы и хорошая, но никому из существующих государств она не нравится.

В то же время надо обратить внимание, что предлагаемые мной система сейчас выгодна немцам, и прежде всего — немцам западным: опираюсь на её принципы, они могут рассчитывать вернуть свои рейнские провинции. Вероятно, вдохновит она и итальянцев: на Апеннинах уже витает дух ирреденты. А немцы и итальянцы — это серьёзные ребята. Сейчас все относятся к ним с презрением из-за страшной раздробленности и разобщенности этих наций; но я-то знаю, что потенциально это хорошие солдаты и экономически мощные державы.

Значит, вырисовывается следующая картина: против меня будут французы с вероятной поддержкой поляков. Хотя это кажется сейчас невероятным, но к ним могут присоединиться и австрийцы. Мои потенциальные союзники — это итальянцы и западные немцы, причём именно как нация. Прямо сейчас они могут считаться лишь сочувствующими России; а чтобы из потенциальных союзников они превратились в актуальных, необходимо создать для них новые правительственные структуры. Вместо старых курфюрстов и князей должны появиться канцлеры и президенты, что призвали бы народ к национальному объединению.

Но в любом случае мне придётся пойти на некоторые уступки, допуская отклонения от моих принципов. Прежде всего, чтобы успокоить колониальные державы надо признать право самоопределения только за европейскими народами. Всех остальных, увы, ждёт незавидная участь «мешков с картошкой» передаваемых из рук в руки. Впрочем, колониальный захваты тоже нужно, скажем так, «упорядочить» — крупнейшие европейские страны должны советоваться друг с другом, коллегиально определяя направления своей экспансии.

Итак, Англию и Голландию можно примирить с предлагаемой системой, отказавшись от её распространения на территории их колоний: скорее всего, их это полностью удовлетворит. Тем самым я обеспечу их нейтралитет. Францию, возможно, тоже удастся умиротворить, предложив им изменить этнический фон населения рейнских провинций — живущим там немцам можно предложить переселение в Америку на выгодных условиях. Возможно, это поможет.

Пока я размышлял таким образом, тщетно пытаясь увидеть политическое будущее столь усердно создаваемых мною химер, ко мне подошёл генерал Скалон, державшийся всё это время неподалёку: Антон Антонович выполнял в подобных случаях роль начальника Службы Безопасности.

— Встреча закончена, генерал. Скажите подать коня!

Берейтор привёл мне любимого Аргамака; легко вскочив в седло, я неспешно направился в сторону нашего отеля. И вдруг на одном из поворотов аллеи я увидел элегантное светло-салатовое ландо, — открытый экипаж, а в нём даму с девочкой пяти или шести лет. Я сначала даже не понял, почему моё сердце вдруг пропустило удар, а кровь прилила к лицу. Внезапно мне показалось, что я вернулся на несколько лет назад, в знойный летний Петербург, куда-то бесконечно далеко от войн и конгрессов; туда, где бабушка ещё правила твёрдой рукою, позволяя мне, обласканному фортуной наследнику престола, развлекаться со своими игрушками — паровыми машинами и новыми кораблями; туда где прекрасная девушка дарила мне свою страсть, а я мог любить, кого вздумается моему сердцу…

Дамой в ландо была Софи Всеволожская, очень мало изменившаяся с момента нашей последней встречи. Я уже было и забыл, что она уехала в Швейцарию! А вот девочка…

Девочка! Оооо, чёрт…

Сам не заметив, как, я послал Аргамака галопом и лишь через несколько секунд осознал, что скачу сломя голову по узким аллеям Ирхель-парка, распугивая дам с корзинками для пикника и господ с тросточками, вальяжно фланирующих в этом любимом цюрихцами месте городского отдохновения. Выскочив на пересечение двух аллей, я отчаянно осадил коня, оглядываясь по сторонам; не без труда заметив вдали салатовое ландо, почти скрытое пышными платьями и амбреллами прогуливающихся дам, я в мгновение ока догнал экипаж, выехав наперерез, как точь-в-точь как полиция в моём родном мире останавливает излишне лихих водителей.

Завидев меня, внезапно выросшего на пути на громадном сером коне, немолодой возница в сильно напудренном парике и зеленой ливрее резко натянул поводья; Софи страшно побледнела.

— Maman, qui est-ce? Je crains! * —закричала девочка, пряча лицо в платье матери.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, не до конца веря своим глазам, как рассматривали бы восставшего из давно забытых могил призрака; затем Софи смутилась и опустила глаза. Возница, увидев, что я не собираюсь уступать дорогу, покраснел от гнева и поднял хлыст, злобно крича:

— Hé toi, écarte-toi! **

Я приготовился уже было принять неизбежный удар, подняв руку и натянув повод, чтобы Аргамак от неожиданной боли не выбросил меня из седла, но София, резко встав с сиденья, ухватила своего пожилого защитника за плечо.

Calme-toi, chérie. Ce monsieur ne sait tout simplement pas comment manier un cheval. Il va nous quitter maintenant! ***

Я все смотрел на нее, не отрывая взора. Она почти не изменилась; разве что чуть округлились черты лица. Элегантное и простое, фиолетового бархата платье с белоснежной газовой шалью чудесно оттеняло ее полностью раскрывшуюся красоту. На ней не было никаких украшений, кроме пары бриллиантовых сережек, и она явно не нуждалась в бриллиантах, чтобы выделиться из толпы.

— Ну здравствуй, любимая. — наконец произнёс я по-русски. — Как давно мы не виделись, правда?

Софи сидела в ландо, кусая губы и потупя взор. Мимо нас, болтая и смеясь, проходили любопытные горожане, но мы чувствовали себя совершенно уединённо: никто из них не смог бы понять ни слова из нашей беседы.

— Ты нашёл меня, — наконец произнесла она, глядя куда-то в сторону от меня. — Однажды это должно было случиться…

— Ты замужем?

Она бросила на меня острый взор; мне показалось, будто это под действием скрытой пружины отравленная иголка вырывалась из коварно подаренной шкатулки.

— Ты же наверняка уже всё знаешь, не так ли? — с вызовом спросила она, уже не пряча глаз.

— Нет. Ты слишком сильно веришь в пронизывающую силу моего взгляда. Увы, но глядя на тебя, я могу только представлять, какова ты под одеждой; а вот мысли твои для меня остаются сокрыты!

— И, право же, слава богу! — ледяным тоном произнесла она. — В остальном вы вольны отдаваться своим фантазиям: меня это совершенно не трогает.

От этих слов меня охватило раздражение:

— Отчего ты так холодна? Я не сделал тебе ничего плохого! Вообще, почему ты говоришь со мною так? Ведь не я тебя бросил и сбежал в Швейцарию!

Взгляд Софи вдруг стал презрительно-насмешливым, будто я вдруг превратился на ее глазах в несмышлённого ребенка.

— А у меня был выбор? Ты действительно так думаешь? Неужели ты мог вообразить, что мой отец мог упустить такой случай? Или ты полагаешь, покойная императрица могла допустить наш брак? Ты погубил меня, погубил также верно, как если бы выстрелил мне в грудь!

Я глядел в ее холодные глаза, и лишь теперь постепенно начинал понимать, что случилось. Она никогда не любила меня; могущественные люди вынудили её ответить мне взаимностью, дабы достичь своих целей. Отец Софии — достичь вожделенного княжеского титула, а императрица — «подсадить» на сладострастные контакты с женским полом, дабы ускорить заключение так желанного ею династического брака.

Чёрт, как же это тяжело! Я вдруг почувствовал себя оказавшемся на птичьем дворе слоном, каждое движение которого давит утят и цыплят. Чёрт! Я не виноват, что не имел тогда опыта, необходимого для цесаревича, чтобы понимать все эти «политесы»!

Несколько секунд мы молчали; только мой конь усиленно вытягивал шею и тихонько призывно ржал. Атласные ноздри его раздувались; похоже, его привлекла в упряжке ландо одна из лошадок, вороная красотка с крутым крупом и стройными бабками.

Собравшись с силами, я отвечал,

— Я был влюблён. И не видел препятствий. Уверен, что мы многое могли бы преодолеть. Ты же знаешь, я много раз совершил то, что считалось невозможным. У нас бы всё получилось…

Она продолжала смотреть мне в глаза; взор её был холоден и пуст, и лишь циничный холод плескался где-то на дне этих, когда-то любимых мною, глаз.

— Что получилось? Что должно было получиться? Мой отец вдруг стал бы фельдмаршалом?

— Не говори так! Ты до сих пор дорога́мне!

— И что же, право? Мне следует приехать в Петербург и стать твоей фавориткой?

— Ты вольна поступать так, как тебе вздумается. Но право, я не заслужил твоей холодности!

Она сосредоточенно смотрела куда-то мимо меня, будто что-то взвешивая, потом едва заметно кивнула в такт своим мыслям и холодно произнесла:

— Monsieur, pourriez-vous s'il vous plaît laisser passer notre équipage? ****

Итак, разговор был закончен; я тронул носками сапог плотные бока Аргамака, натягивая правый повод, и конь послушно отошёл в сторону, тоскливо кося глазом на красотку-кобылку. Кучер взмахнул вожжами, ландо тронулось, медленно проплывая мимо меня. Переставшая бояться девочка во все глаза смотрела на меня; её скуластое, широкое лицо с тонкой румяной кожей и вздёрнутым крохотным носиком выражало теперь крайнее любопытство. Послав Аргамака вслед за экипажем, я увидел, как девочка оглянулась; белокурые кудрявые волосы рассыпались по плечам, ниспадая из-за украшенного цветами аккуратного чепчика.

— Как ее зовут? — громко выкрикнул я. Софи вздрогнула, вполоборота повернувшись ко мне.

— Её?

— Да. Её.

— Для тебя это важно?

— Она ведь моя, не так ли?

— Нет! — отрезала она, отворачиваясь.

— Так как ее зовут? — прокричал я ей в спину; но она больше не обернулась. Подобрав поводья, я долго смотрел ей вслед; ландо давно уже скрылось за поворотом, аллею заполнили дамы с шалящими, смеющимися детьми, а я всё стоял, пока не услышал сзади деликатное покашливание Антона Антоновича.

Отойдя от оцепенения, я повернулся к генералу Скалону. Антон Антонович участливо дотронулся пальцами до околыша фуражки, ожидая распоряжений. На мгновение мне стало стыдно — ведь я использую сейчас мощь Российской империи для своих сугубо личных, можно сказать, половых интересов. Аааа… чёрт бы всё это побрал! Долг, служба, честь — я уже наверное на всём этом свихнулся! К чёрту всё — сейчас я не император, а мужчина.

Мужчина, который хочет знать правду.

— Бригадир, вот та дама в ландо… да, вот то, оливковое. Узнайте, кто она, где живёт, давно ли появилась в Женеве, замужем ли, откуда у нее ребенок… В общем, узнайте всё!

Внимательные глаза Скалона, казалось, просканировали меня насквозь. Затем он послушно кивнул, произнёс «есть!» и отъехал. Я же в задумчивости поехал в свою резиденцию — осматривать достопримечательности мне расхотелось.

* * *

Вечером я знал всё. София Всеволодская была замужем за французским эмигрантом графом де Воллансьен. У неё один ребёнок.

Девочку зовут Анна. И судя по возрасту, это была моя дочь.

*- Мама, кто это? Я боюсь!

** — Эй ты, убирайся с пути!

***- Успокойся. Этот господин просто не умеет управляться с лошадью. Он сейчас оставит нас!

**** — Господин, не могли бы вы пропустить наш экипаж?

* * *

Здравствуй, Вена, столица вальса и наслаждений, которая танцует в сторону баррикад и Гражданской войны 1848. Коста в гуще событий, но роковая дата приближается. https://author.today/work/411579

Глава 22

В конце октября от агентов Фуше стали поступать доклады об активности Барраса. На заседании 1-го ноября заговорщики пришли к выводу, что «блистательный», обеспокоенный долгим молчанием Жубера, готов к действиям против них. Дальше ломать комедию не получится, с Баррасом пора было «что-то решать»; но только вот что именно? Сийес предложил откупиться, на что Жубер высказал сомнение, — пойдет ли богатый и влиятельный директор на такое?

— Я хорошо его знаю, — успокоил сомнения генерала бывший аббат, — поверьте мне, речь пойдет не о том, согласен он или нет, а лишь о сумме отступного!

На следующий день, 2-го ноября, Сийес, предварительно уведомив Барраса запиской, приехал к нему с визитом. Баррас догадался о цели визита аббата и с нетерпением ждал от него предложения возглавить заговор. Какого же было его удивления, когда, по мере того как его коллега-«директор» в своей витиеватой манере говорил намеками и полунамеками, очень издалека подступаясь к делу, он постепенно осознал, что «друзья свободы» не только не хотят дать ему главенствующую роль, но вообще не собираются принимать его в свою компанию! В конце длинного, красочного монолога, который Баррас выслушал не перебивая, Сийес, наконец-то, выложил, что «патриотические» силы высоко ценят вклад гражданина директора в его неустанной работе над величием Республики, что Франция никогда не забудет своего верного сына и, что они готовы еще выше оценить его заслуги, если гражданин директор будет столь любезен и «поймет цели и задачи патриотического движения».

Это было приглашение к торговле. Выслушав, Баррас ответил, что ему надо подумать.

— Думайте, мой друг, — сказал Сийес, пожимая плечами, — я подожду в гостиной. Спешить мне сегодня некуда!

Оставшись один, Баррас понял, что его обманули, провели как мальчишку. От досады Баррас кусал себе губы: он ведь прекрасно знал, что в деле Сийес, с которым нужно быть вдвойне, втройне осмотрительным. Но каков Жубер! Какую комедию он разыграл с Сийесом! «Не ожидал я этакой прыти от прямого, как аллеи Версаля, вояки», — думал Баррас.

«Ну хорошо, — рассуждал он дальше, — допустим. Допустим, я подниму шум и изобличу заговор, который, кстати, еще нужно доказать. Они от всего откажутся и правильно сделают. Но даже если допустить, что у меня есть ещё время и я соберу доказательства — кто воспользуется ситуацией? Только якобинцы; а я за свою благородную глупость попаду под огонь двух враждующих партий. А ведь у меня и так уже столько врагов, что не хватит двух жизней, чтобы разделаться со всеми. И потом, что лично я выиграю? Через полгода по конституции я должен буду уступить свое место. Даже если заговор будет подавлен, нет никакого шанса остаться дольше на вершине власти. Зачем бороться против антиконституционного заговора, победить его, а через несколько месяцев оставить свой пост…. после чего бесчисленные враги мои возьмутся за меня со всех сторон! Как не крути, а следует принимать предложение этих негодяев. Лучше сейчас взять деньги и уехать в Америку, чем через полгода оказаться наедине с разгневанными месье, которым я отдавил хвосты во время термидора! А там, глядишь, времена переменятся, и я смогу вернуться, как когда-то сделал Талейран».

И, решившись наконец, Баррас вышел к аббату.

— Что ж, любезный гражданин Сийес! Я готов прислушаться к голосу «друзей свободы», и подать в отставку, но за это я потребую компенсацию!

— Разумеется, — с готовностью отозвался Сийес, обрадованный, что разговор пошёл уже «открытым текстом», — ведь это даже не компенсация, а признательность за тот, воистину, неоценимый вклад, который вы, гражданин, внесли…

— Довольно! Оставим слова, — поморщившись, прервал его Баррас и назвал свою сумму.

— Это — во франках? — оживившись, уточнил Сийес.

— Оставьте франки вашему генералу, — зло усмехнулся Баррас. — Это — в фунтах!

Даже аббату, давно привыкшему, что в Париже берут или много, или очень много, запрос показался несколько завышенным.

— Что вы, — возмутился он, — во всей Франции столько нет!

— Это меня не интересует. Вы хотите получить то, что у меня есть, я назвал цену. Вы знаете все ходы и выходы; так потрясите же ваших банкиров!

— Я не могу один решать о таких деньгах, — наконец отозвался озадаченный Сийес, — мне надо посоветоваться!

— Идите, советуйтесь со своими «патриотическими» силами, — Баррас не смог удержаться, чтобы не съязвить, — но помните, что время вам — только до завтра. Если вы снова вздумаете меня водить за нос и исчезните на неделю, как Жубер, я подниму такой шум, что летняя перепалка в газетах покажется вам райской музыкой. Итак, повторяю вам, гражданин: если завтра я вас не увижу, то начинаю действовать!

— Хорошо, хорошо! Завтра я непременно буду у Вас! — успокоил его Сийес и поспешно ушёл.

* * *

— Сколько-сколько? — переспросил удивленно Жубер, когда Сийес назвал ему требование директора Поля Барраса. — Да он что, с ума сошел! Где мы найдем столько денег!

— Найти, разумеется, можно, — задумчиво произнес Сийес, — и даже проценты не попросят.

— А что же они захотят? — с болезненным раздражением спросил генерал.

— Разумеется, гарантии на поставки для армии.

— Да я смотрю, вы здесь все заворовались! — взорвался Жубер, которому эти выходки попортили столько крови ещё в Ирландии, а затем — в Италии.

Сийес на это ничего не ответил, лишь красноречиво вздохнув.

— Вот что, — уже спокойней продолжал Жубер, — постарайтесь снизить сумму хотя бы наполовину. Не хватало нам ещё финансового кризиса из-за Барраса. А затем — соглашайтесь!

— А гарантии? — напомнил Сийес.

— Давайте и гарантии, — раздражаясь, ответил Жубер. — Если мы проиграем, это не будет иметь значения, а если победим, то как-нибудь разберемся.

— Есть ещё один вариант, — цинично улыбаясь, осторожно произнёс Сийес.

— Какой же?

— Пообещать, но не дать!

Жубер подумал несколько секунд:

— Нет, это противно моей чести. Давайте гарантии!

— От вашего имени? — торопливо спросил Сийес.

— Да, чёрт побери! От моего имени!

— Договорились. С этим позвольте мне откланяться. Нужно обговорить кредит с банкирами!

Утром 3-го ноября Сийес, как и обещал, появился у Барраса. Между ними начался настоящий торг, но в этот день стороны так и не смогли прийти к соглашению. Министр взял еще один тайм-аут.

— Дорогу осилит идущий, — весело сказал Сийес прощаясь. — Я думаю, завтра мы сможем договориться по этому вопросу.

— Надеюсь, — устало ответил ему Баррас.

Лишь 4-го ноября цена была окончательно утрясена.

— Потребуется три-четыре дня, прежде чем искомая сумма будет собрана, и я вам принесу вексель на предъявителя, — сказал Сийес в заключении.

— Но не больше! И учтите, не вздумайте крутить!

— Будьте покойны, гражданин директор! — со всей возможной сердечностью заверил его аббат. — Никому не нужны лишние неприятности…

* * *

После принципиального согласия Барраса довольствоваться отступными заговор вступил в активную фазу. Начиная с 3-го ноября вплоть до начала переворота 9-го ноября (18-е брюмера) дом Жубера на рю дэ Виктори превратился в главный штаб революции. Постоянно приходили и уходили люди — военные, гражданские, депутаты обоих Советов, банкиры, промышленники. Заговорщики могли не бояться разоблачения: министр Фуше поставил полицию на службу путчистов. Вместо того чтобы бороться с заговором, все ресурсы парижской полиции его охраняли. То, что Сийес планировал ещё летом, проведя через Директорию назначение Фуше, сейчас приобрело зримые контуры.

Сам Сийес в эти дни отступил в тень. Все принципиальные вопросы решены, а лишняя реклама Сийесу не нужна, ибо всегда существует вероятность провала предприятия, и тогда будут хватать тех, кто находился рядом с вождем в последние дни. В эти шесть дней Сийес почти не виделся с Жубером, оставив последнему решение технических вопросов. С безопасного расстояния он наблюдал за лихорадочной деятельностью по подготовке переворота, контролируя, тем не менее, ключевые позиции.

В Париже в то время расквартировалась 17-я дивизия, на офицеров и солдат которой Жубер вполне мог положиться. Военные всегда были готовы выступить против ненавистных «адвокатов», если их будет вести прославленный генерал, на знаменах которого всегда начертаны слова победы; сложнее обстояло дело с «гвардией Директории» и парламентской гвардией. Во Франции каждая властная институция обладала собственными военизированными частями: эти отряды в гораздо меньшей степени были подвержены влиянию авторитета Жубера. Они являлись скорей полицейскими, нежели линейными частями; но они были в меньшинстве и при необходимости батальоны 17-й дивизии могли блокировать обе гвардии.

Началась активная пропаганда среди военных. Ходившие со времени приезда Жубера разговоры о необходимости наконец-то дать армии подобающее ей место во Франции, сейчас получили подтверждения генерала, что вызвало в среде военных большое оживление и энтузиазм. Жубер по-прежнему никому из генералов не доверил свои планы, однако начиная с 3-го ноября он уже не молчал, а разговаривает с сослуживцами в форме приказов, именно так, как принято на полях сражений. Генералы и офицеры его окружающие почувствовали — дело близко…

Через несколько дней подготовки выяснилось, что Жубер мог рассчитывать в первую очередь на генералов, прибывших с ним из Италии: Бертье, Андреосси, Ланна, Леклерка, Мармон, а также контр-адмиралов Гантома и Дюмануара. Вполне можно было положиться и на генералов, знакомых ему по германской компании: Морана, Фрегевиля, Беррюйе, Монси, Дюпона, Гарданна и Леполя. Он мог надеяться на помощь находившихся в Париже генералов Бёрнонвиля и Серюрье, адмирала Брюи и в меньшей степени на генерала Макдональда и генерала Лефевра. Последний к тому времени при содействии Сийеса был назначен на должность командира парижского гарнизона. К заговору примкнул и Люсьен Бонапарт, военный, занимавший в то время высокий пост председательствующего в Совете 500-т.

Вечером 16-го брюмера (7-е ноября) у Люсьена и состоялось окончательное заседание заговорщиков. Посвящённые в дело депутаты (таковых было более 20- ти), с любовью к деталям обсудили и утвердили сценарии заседаний Совета старейшин и Совета пятисот, определив, кто и в какой последовательности будет выступать, кто и какие предложения вносит, как предположительно будет идти голосование, какие могут возникнуть осложнения и каким образом преодолеть эти осложнения. Кроме того, путчисты составили список парламентариев, с чьей стороны особо вероятны противодействия спасению Франции и наметили мероприятия по нейтрализации твердолобых. В завершении второго совещания заговорщики — депутаты подготовили проект акта переноса заседаний обоих палат парламента в Сен-Клу. В общем и целом на совещаниях был написан и отчасти отрепетирован сценарий грандиозного спектакля.

В остальном эти два дня, 7-го и 8-го ноября, прошли в напряженной подготовке. Вечером 8-го ноября Жубер отдал приказ состоящим в заговоре офицерам: завтра в шесть часов утра собраться у его дома, чтобы сразу же после получения командования 17-й дивизией сменить ненадежных командиров батальонов и привести воинские части в боевую готовность. Еще раньше были подготовлены и втайне отпечатаны брошюры и прокламации для народа, объясняющие населению долженствующие произойти изменения в стране.

* * *

В ночь с восьмого на девятое ноября в Тюильри, где проходили заседания Совета старейшин, прошла в напряженном ожидании. В пять часов утра посыльные унтер-офицеры с повестками отправились к депутатам. Парламентариев приглашали на экстренное заседание, которое должно начаться, как было написано в повестке, между 7 и 8 часами. По причине раннего для депутатов времени манипулировать собранием было относительно просто: председатель комитета инспекторов зачитал обращение к депутатам, где в самых неопределенных выражениях поведал депутатам о грозящей опасности, о направленном в грудь республики кинжале якобинцев, о тревожных донесениях министра полиции Фуше о возможном заговоре.

Затем, в соответствии со сценарием, слово попросил депутат Режне, который во времена Империи занимал пост Верховного судьи. Он предложил перенести заседания обеих палат парламента в Сен-Клу. Парламент должен перебазироваться в Сен-Клу и продолжить работу там. Первое заседание на новом месте должно начаться 19-го брюмера ровно в полдень. Голосованием депутаты Совета приняли предложение Режне. Следующий оратор предложил назначить генерала Жубера командиром парижского гарнизона, мотивируя опасностью левого переворота и тем, что генерал Жубер имеет опыт усмирения антиправительственных выступлений. И это предложение было принято. Декретом Совета генерал Жубер назначался командиром 17 дивизии, парламентской гвардии и национальной гвардии.

Декрет Совета старейшин повезли Жуберу депутаты Корне и Барелон, входившие в круг заговорщиков. Когда они прибыли к дому Жубера, там царила напряженное ожидание. Дом был слишком мал, чтобы вместить всех прибывших, поэтому множество офицеров ожидали распоряжений во дворе, в конюшне, в комнатах прислуги. Инспекторы залов передали Жуберу давно и с нетерпением ожидаемый декрет. Генерал вышел к собравшимся офицерам впервые со времени приезда из Египта в мундире высшего генерала и произнес короткую, как перед битвой, зажигательную речь, вызвавшую бурю офицерского восторга. Вскоре прибыл эскадрон драгун. Отдав не терпящие отлагательства приказы, Жубер вскочил на лошадь и, окруженный преданными офицерами, галопом помчался в Тюильри. По пути на встречу с парламентом отряд Жубера сильно вырос за счёт присоединения целых групп и даже отдельных верховых офицеров, желающих счастья любимой Франции. Против обыкновения горожане наблюдали за военными шевелениями на улицах Парижа совершенно спокойно — все давно ожидали падение режима Директории. Будет ли лучше правление военных, не смог бы предсказать сейчас никто, но «эти адвокаты» всем надоели, и никто не хотел становиться на их защиту. Конечно, на улицах и площадях стояли тысячи зевак, не хотевших пропустить столь увлекательное зрелище, но толпа была не больше чем на обычных военных парадах или народных гуляниях и настроена была мирно, если не равнодушно.

В 10 часов утра генерал Жубер и элита французской армии числом примерно до двух эскадронов прибыли в Тюильри. Совет старейшин, не ведая, какая участь уготовлена ему, встретил генерала бурей оваций. Не в первый раз Жубер произносил речи перед гражданским собранием. Но в Ирландии, в Раштатте или в Италии он был господином положения, здесь же на него взирали как на смелого, но недалекого вояку, и это обстоятельство несколько смущало молодого полководца; к тому же он вовсе не собирался выполнять какие-либо обещания, которые он даст с трибуны Совета старейшин. Смелость генералу придавали лишь стоящие у ворот Тюильри товарищи по оружию, вооруженные саблями и пистолетами. В любой момент, если станет совсем горячо, он мог отдать приказ насильственного захвата власти.

В полдень открылось заседание Совета 500. Председатель Совета, Люсьен Бонапарт, сразу после открытия проинформировал депутатов о событиях этого утра в Совете старейшин и предложил последовать за ним в Сен-Клу. Без особого труда по этому вопросу было получено положительное голосование. На этом завершилась первая часть первого дня революции. По плану заговорщиков в этот день ещё необходимо получить заявления об отставки директоров. Сийес и Роже-Дюко уже это сделали.

Между тем Баррас был не на шутку обеспокоен отсутствием Сийеса. Он послал секретаря Ботто в Тюильри, зная наверное, что там сейчас должны быть его должники — Жубер, или Сийес, или оба они сразу. Сийеса секретарь не нашел (не так глуп был бывший аббат, чтобы светиться вместе с заговорщиками), а к Жуберу не без труда, но все же пробился; однако, видя того окруженного вооружёнными и решительными офицерами, испугался, и, не найдя ничего лучшего, бросился к генералу с горячими заверениями, генерала, что он полностью на стороне «друзей Свободы». Теперь Баррасу ничего не оставалось делать, как только ждать…

Наконец изрядно напуганный камердинер доложил о прибытии Сийеса.

Гость вошел, хамски ухмыляясь, в это время, как по заказу, в комнату проник мелкий звук барабана, приглушенный двойными рамами. Из портфеля Сийес выложил на мраморный столик, стоящий у окна, несколько листов, среди них прошение об отставки и чек гамбургского банка. Затем он отдернул тяжелые шторы, широко распахнул створки, приглашая Барраса взглянуть на площадь. Внизу маршировали гвардейцы и редкая толпа под бой барабана лениво восклицала: «Долой Директорию!». Узрев весь этот ужас, Баррас сильно смутился и подписал прошение об отставке, мельком глянув на чек. Довольный Сийес, непрерывно воркуя про благодарность Франции, спрятал прошение в портфель и, кланяясь, вышел из гостиной. Баррас, уже не директор, а частное лицо, захотел тщательно изучить чек. На столике его не было, не было на ковре, не было нигде. Видимо, Сийес случайно прихватил его вместе с подписанным прошением об отставке…

Тем временем «младшие» директора Гойе и Мулен встретились в Люксембургском дворце. Проанализировав положение, они довольно быстро пришли к заключению, что в эти часы в столице происходит переворот, а они представляют собой осколки правительства. Мулен, горько усмехаясь, рассказал, что к нему утром явился генерал Леклерк, которого он хорошо знает по армии. Леклерк прямо заявил, что армия берет власть в свои руки, и предложил ему подать в отставку. Гойе в ответ рассказал об отказе Барраса, Сийеса и Роже-Дюко явиться на заседания правительства. Это свидетельствовало, что эти три директора или на стороне путчистов, или куплены ими. Несмотря на отчаянность положения, Гойе и Мулен решили сопротивляться. Они написали и отослали обращение в Совет 500-т: депутаты должны знать, что правительство существует и готово бороться с заговором!

Однако обращение было перехвачено заговорщиками и доставлено Жуберу, который сразу осознал меру опасности. Как нельзя дать соединиться вражеским армиям на войне, так и сейчас нельзя дать двум ветвям власти, исполнительной и законодательной, действовать сообща; следует разбить противника по отдельности. Оставить без присмотра Гойе и Мулена — это просчет, притом крупный просчёт заговорщиков: в надзоре за директорами Жубер понадеялся на Фуше, но парижской полиции недоставало военной решимости и дисциплины для безусловного выполнения этого указания. Поразмыслив, Жубер послал молодого генерала Ланна, дав ему три эскадрона драгун, чтобы взять резиденцию Директории — Люксембургский дворец — в осаду, дабы полностью блокировать оставшееся правительство.

Решительный Ланн выполнил задание: целые сутки два оставшихся вне заговора директора не могли покинуть Люксембургский дворец. Правда, на другой день Мулен с помощью генерала Леклерка сбежал; но вместо активных действий он просто уехал в свое поместье.

* * *

Между тем, утром 9-го ноября Моро приехал в Париж; здесь его застали слухи о готовящемся государственном перевороте генерала Жубера. Моро, к тому времени победивший австрийцев при Гогенлиндене, мог рассчитывать на поддержку военных, пожалуй, в большей степени, чем Жубер; но время было безнадёжно упущено. Пока Моро громил австрийцев, заговор Жубера зашёл слишком далеко! Узнав о положении дел, Моро в категорической форме отказал Талейрану в дальнейшем продвижении их плана. Таким образом, в эти решающие дни Талейран остался без'шпаги', после чего, разумеется, вынужден был идти на поклон к Сийесу. Намёками и иносказаниями Талейран попытался выявить грядущую расстановку сил. Место лидера, выходило из слов Сийеса, занято. Хитрец аббат решил сразу же после переворота ввести новую конституцию, в которой последнее слово оставалось бы за ним — консулом-электором, а роли Роже Дюко и Жубера сводились бы к простым исполнителям. При таком раскладе существует возможность маневра, кроме того, Сийес рассчитывал манипулировать «недалеким» генералом.

Талейран стал осторожно расспрашивать, и понял, что «друзья свободы» планируют создать правительство во главе трех, максимум четырех человек. Талейран, вроде бы, оказывался не у дел; но его размолвка с Моро ещё не была известна заговорщикам, а значит, министр мог опираться на авторитет боевого генерала. На этих основаниях и началась торговля; но сколько-нибудь значимого поста Сийес ему так и не предложил, обещая сохранить пост министра иностранных дел и делая туманные намёки о будущем. Взамен Сийес потребовал поддержку или хотя бы нейтралитет людей Талейрана, прежде всего — Моро.

При этом он всячески подчёркивал подчинённую роль Жубера, давая понять, кто в действительности будет теперь главным:

— Мне точно известно, что Жубер не собирается засиживаться в Париже. Враг у ворот и дело генерала защищать родные пределы. А на войне, не приведи господь, конечно, — Сийес перекрестился, вызвав улыбку Шарля-Мориса Талейрана, — на войне, случается, убивают. Если это произойдет, вы останетесь надеждой французских патриотов. К тому же, — видя реакцию своего визави, совсем откровенно добавил Сийес, — во время войны кому-то надо управлять страной. Этот аргумент стал решающим. Талейран согласился признать поражение и новый статус-кво.

Пока согласился.

* * *

Александр открыл портал в прошлое, но понял, что его возможности сильно ограничены. Музыка, тайны и неожиданные встречи становятся оружием в попытке спасти брата https://author.today/reader/410211

Глава 23

Ранним утром 24-го брюмера (15-го ноября) бесчисленные повозки потянулись из столицы в предместье Сен-Клу. Любопытных оказалось очень много. Праздная публика, по большей части из числа буржуа, жаждала большое представление. Все понимали, что на этот раз не будет кровавого восстания, подобного штурму Бастилии, в котором человеческая жизнь отдана на волю случая. Публика предпочитала рассматривать предстающую схватку адвокатов и генералов, как развлечение, вроде ярмарки с шутами и марионетками.

Тем временем Жубер, сопровождающие его офицеры и 400 драгун из 17-й дивизии прибыли в Сен-Клу — пригород Парижа, куда хитрый Сийес перенёс заседания Совета 500-т. Там уже находились 600 гренадеров парламентской гвардии.

Залы заседаний Советов были еще не готовы к заседанию, и, пока шли последние работы, парламентарии обоих Советов совещались между собой. По конституции III года Советы не могли общаться, рассматривая, разумеется, на официальном уровне; но сейчас не имелось технической возможности разделить Советы. Во время жарких дебатов перед началом заседаний оппозиционные путчу парламентарии обоих Советов, а основном из числа якобинцев, старались выработать единую позицию. Но постепенно в левой фракции стало побеждать мнение, что в данном положении разумнее всего тянуть время. Чем больше времени выиграют депутаты, тем меньше шансов у путчистов на успех. Якобинцы решили, что следует протянуть хотя бы несколько дней, и одновременно послать в Париж и ближайшие провинции призыв к своим сторонникам, всем, кому дороги идеалы Свободы и Равенства, прибыть в Сен-Клу. Если удастся такая линия поведения, есть шанс на подавление мятежа.

Наконец объявили о готовности зала заседаний Совета 500. В час дня, на час позже от запланированного, вступительным словом председателя Люсьена Бонапарта, открылось собрание Совета 500. Ещё через час начал работу Совет старейшин. Заседание Совета 500 проходило в оранжерее бывшего королевского дворца Сен-Клу. Депутаты сидели на скамьях в середине зала; по бокам, примерно по сто человек с каждой стороны, сидели зрители. Пригласительных билетов выпустили очень мало и их распространили среди сочувствующих перевороту. Приглашенные, по сценарию Сийеса и его товарищей, должны олицетворять возмущенный народ Франции.

На заседании сразу же лидирующие позиции захватили якобинцы. Первые ораторы-, пользуясь поддержкой болота, внесли предложение: требовать от Совета старейшин объявить существование заговора. Потом начали выступать депутаты-путчисты, реализуя свой детально проработанный план. В общем, процесс пошел.

Жубер, Сийес и Роже-Дюко в это время расположились в маленькой комнате невдалеке от зала заседания Совета старейшин. Они ждали, что их вот-вот призовут принимать присягу. Время шло, а ничего не происходило. В комнату постоянно входили и выходили сторонники заговора. Они в мельчайших подробностях докладывали о ходе заседаний. Жубер очень нервничал. Он всё время ходил, в то время как уже бывшие директоры безучастно сидели в глубоких креслах у горящего камина. Бонапарту так надоело ожидание, так надоела неопределенность, что он решился подтолкнуть вялотекущий процесс. В окружении офицеров он вошел в зал Совет старейшин.

Старейшины встретили генерала недовольным гудением. Не обращая внимание на реакцию депутатов, Жубер влез на трибуну, хмуро оглядел народных избранников, откашлялся и стал говорить, довольно бессвязно обвиняя Директорию и напирая на необходимость перемен.

— Граждане, народные избранники, думайте о этом! Я сказал вам правду, которую каждый шепчет, но которую кто-то должен иметь мужество сказать во весь голос. Средство спасения Республики находится в ваших руках. Если вы промедлите это сделать, если Свобода падет, то вы будете в ответе перед миром и Францией, перед вашими семьями и вашими потомками'.

Увы, но перед этим собранием, где выслушивались лучшие ораторы Франции, несколько бессвязных фраз Жубера прозвучали беспомощно. Генерал взял слово еще раз; но чем дольше он говорил, тем непонятней и туманней были его слова. Депутат Борине должен был остановить его:

— Довольно, генерал. Сойдите с трибуны. Вы не знаете, что Вы говорите!

Покинув Совет Старейшин, взбудораженный неудачей Жубер вошел в зал Совета Пятисот; его сопровождали четверо гвардейцев законодательного собрания, вооруженные саблями. Множество любопытных, плотно стоявших вдоль стен оранжереи или скопившиеся в оконных нишах, оставили между собой и депутатами так мало места, что можно было лишь с трудом протиснуться к трибуне. Вследствие этого и Жубер мог лишь медленно продвигаться вперед сквозь толпу. Здесь он и был замечен якобинцами, которые располагались недалеко от трибуны. Едва они его увидели, пытались его повалить, при этом разъяренно выкрикивали ругательства и призывы такие как:

— Долой тирана! Долой диктатора! Долой Кромвеля!

Увидав такое бурное нападение, Жубер благоразумно отошел за спины следующих за ним солдат. Эти четверо, выбранные среди самых высоких и сильных гвардейцев, окружили его, образовав вокруг него подобие стены. Не поворачиваясь спинами к нападавшим, шаг за шагом медленно отступали они к двери, в то время как якобинцы, как стая волков, тесной крикливой толпой преследовали их, продолжая выкрикивать всевозможные ругательства. Однако у них так ничего и не вышло: мешали зрители, которые в испуге от ужасной сцены устремились к выходу, тем самым сильно увеличив давку.

Возможно, без этого обстоятельства якобинцам удалось бы вырвать Жубера из рук солдат, служащих ему как защита, и тогда 24-е брюмера для него означало бы то же самое, что для Цезаря 15-е марта. В толпе нападающих уже блеснули лезвия кинжалов. Никогда еще Жубер не находился в таком неприятном положении! Лучше ещё раз пережить тяжёлую Ирландскую экспедицию, когда на сон отводилось пару часов в сутки, находясь всё время в страшном физическом и умственном напряжении, чем пережить эту недостойную сцену! К счастью, однажды всё заканчивается, и генерал с гвардейцами всё же достигли дверей, где стоявшие у входа офицеры* освободили его из лап разъяренных народных представителей. Ланн, Гантом и Лефевр устремились ему навстречу; и вместе с солдатами им удалось вытащить Жубера из зала.

Жубер был взбешён. Он досадовал не столько на депутатов (как не крути, а это — враги; странно было бы ожидать от них тёплого приёма), сколько на себя самого. Как он было самонадеян! Нет, взводом гренадёр тут явно не обойдёшься!

В сопровождении офицеров, более не покидавших генерала в тот день, Жубер вернулся к ожидающим его в той же комнате Сийесу и Роже-Дюко. Главари заговорщиков стали совещаться — что теперь делать? Сийес, поддержанный Леклерком, Ланном и другими офицерами, настаивал на немедленном применении силы. У него был тонкий расчёт: какие бы эксцессы сейчас не случились, их припишут Жуберу; а это может оказаться полезным в будущем, когда придётся делить реальную власть… Ну и, в конце концов, шпага затем и нужна, чтобы в нужный момент сразить врага!

Вскочив в седло, Бартелеми несколько раз верхом проехал вдоль выстроенных отрядов, проверяя моральное состояние войск. Драгуны 17-й дивизии реагировали хорошо — они были настроены воинственно; но гренадеры парламентской гвардии хранили мрачное молчание, не откликаясь на призывы офицеров. Перед Жубером возникла дилемма: сохранять ли признаки легитимности, продолжая уговаривать парламентских гвардейцев «навсети порядок в зале», или плюнуть на все условности и послать верных ему драгун? И, пока он колебался, сама судьба в лице Люсьена Бонапарта подсказала ему ответ.

В свои 25 лет Люсьен Бонапарт был уже опытным политиком. Храбрый и расчетливый, предприимчивый и хладнокровный, внешне до театральности страстный, он занимался политикой с пятнадцати лет и успел уже поучаствовать в многочисленных заговорах и интригах. В политическом раскладе он чётко следовал в фарватере команды Сийеса, и протолкнувшего Люсьена на пост президента Совета 500. Теперь, благодаря его настойчивости, партия заговорщиков в Совете 500, несколько оправившись после демарша левых, казалась, вновь обрела надежду на успех. Но, тем не менее, большинство в зале были настроены категорически против генерала Жубера. Некоторые якобинцы, вспомнив славные деньки царствования гильотины, когда политик прямо с заседания мог отправиться на эшафот, зашли так далеко, что требовали объявить генерала Бартоломью Жубера вне закона, и тут же шепнул своему помощнику, чтобы тот поторопился наружу к Жуберу и передал ему, что необходимо немедленно, любой ценой разогнать собрание — иначе депутаты перейдут в наступление!

Получив весть от Люсьена Бонапарта, генерал отбросил все колебания — пришло время решительных действий! Единственное, что его останавливало — это ненадежность парламентской гвардии. Но надо было ковать железо, пока оно горячо!

— Генерал Леклерк! — воскликнул он. — Вы видите, парламентская гвардия деморализована. Вы командир гарнизона — так усильте ее! Причислите вот эти два эскадрона у парламентской гвардии, и пусть они наведут порядок!

Адъютант Леклерка тут же нацарапал на клочке бумаги короткий приказ, — совершенно незаконный, но это уже никого не волновало. После этого Жубер вновь сел на коня и, размахивая этой бумажкой, произнес перед драгунами воодушевленную речь:

— Гражданин Люсьен Бонапарт, председатель Совета 500, велел передать вам, — горячо воскликнул он, решительно жестикулируя, — что большинство Совета находятся под страхом нескольких вооруженных кинжалами депутатов, которые с трибуны, угрожая своим коллегам смертью, заставляют их принимать ужасные решения. Я утверждаю, что эти дерзкие негодяи, без сомнения оплаченные Англией, выступают против Совета старейшин, и даже осмелились выполняющего их же решения генерала объявить вне закона! Генералы, солдаты, граждане! Вы назначены в парламентскую гвардию, призванную сохранять в зале порядок. Отныне настоящими признаются только те депутаты, которые сплотились вокруг меня! А бунтовщики из оранжереи должны быть насильно оттуда удалены, пока не пострадали добропорядочные депутаты!

Драгуны, совершенно не разбиравшиеся в конституционном законодательстве, но привыкшие верить словам большого начальства, с восторгом приняли приказ. Но тут произошла катастрофа.

К солдатам парламентской гвардии пробрались несколько депутатов-якобинцев и уговорили их войти прямо в помещение оранжереи, чтобы охранить депутатов от нападок заговорщиков.

Это означало конец заговора: гвардейцы открыто встали на защиту депутатов, драгуны с ними не справились бы; да и не пошли бы они в бой против товарищей по оружию, защищающих законно избранный парламент.

Казалось, всё потеряно; но тут генерал Жубер вспомнил, как он действовал в Ирландии и Италии. Налёт законопослушности совершенно слетел с него; обернувшись к генералу Леклерку, он спросил:

— Где артиллерия 17-й дивизии?

— Здесь же, в Сен-Клу! — машинально ответил генерал, еще не понимая, к чему этот вопрос.

— Приведите их сюда. Немедленно!

Вскоре напротив оранжереи уже развертывалась батарея 6-ти фунтовых орудий. Командовавший ею капитан, ветеран Ирландии, безоговорочно веривший в Жубера, вытянулся перед своим генералом в ожидании приказаний.

— В этом помещении якобинцы-заговорщики! Разнесите их картечью! — холодным, как арктический лёд, голосом, отчеканил Жубер.

— Слушаюсь, мой генерал! — воскликнул капитан и бросился исполнять приказ.

Нельзя сказать, чтобы депутаты Совета не заметили грозившей им опасности; но, не будучи военными, они не смогли отреагировать на нее должным образом.

— Да здравствует Республика! Да здравствует конституция третьего года! — бессмысленно провозглашали одни.

— Они не посмеют стрелять по народным избранникам! — уверенно заявляли другие.

— Солдаты гвардии, смотрите, что происходит! Сделайте что-нибудь! — кричали третьи, как будто гвардейцы могли бы что-то с этим поделать.

Увы, артиллерия — это был тот козырь, который Совету 500 решительно нечем было крыть. Возможно, депутатам удалось бы переубедить драгунов из 17-й дивизии, что их обманули, когда те пошли бы на штурм зала; но до артиллеристов, занявших позиции в двухстах метрах от здания, они просто не могли бы докричаться.

И вскоре загрохотавшие залпы перекрыли выкрики народных избранников.

Тонкие, преимущественно — стеклянные, стены оранжереи не служили препятствием для крупной чугунной картечи, вихрем врывавшейся внутрь и крушившей все вокруг. Первыми же залпами парламентская гвардия была рассеяна — увы, эти солдаты не имели боевого опыта и не умели смотреть в прямо в жерла орудий, изрыгающих чугунную смерть. Их подопечные — избранные народом законодатели, — в страхе бежали кто куда; столы, скамьи, стулья — все, что стояло на пути к выходу — было перевернуто, истоптано, изломано; лишь несколько смельчаков, не поддавшись общему страху, оставались сидеть на своих местах. Суд над ними был короток и прост: ворвавшиеся внутрь драгуны по четверо брали такого твердолобого за руки и ноги и, раскачав, попросту выбрасывали его из окна. Каждый новый человек встречался толпой издевательскими комментариями и гомерическим хохотом. Бегство законодателей маркировали валяющиеся на путях отступления красные тоги, береты, другие части туалета, указывающие на принадлежность к депутатскому корпусу. Темнота и спускающийся туман милосердно скрыли их позор. Оранжерея, между тем загорелась: вероятнее всего, при бегстве депутаты опрокинули масляные светильники, от которых вспыхнули портьеры и деревянные внутренности оранжереи. К утру здание сгорело дотла.

Так Совет пятисот прекратил существовать; однако эта пьеса не была ещё сыграна до конца: оставался долгий финал с Советом старейшин и Люсьеном Бонапартом в главных ролях.

Узнав об удачном окончании операции по разгону Совета 500, Люсьен поспешил в Совет старейшин, которому уже было известно о надругательстве над коллегами. Совет старейшин со страхом ожидал свою судьбу, и она явилась им: когда притихшие, внимательно наблюдающие за дверьми и ожидающие появления солдат депутаты увидели Люсьена, а не драгунов, пронесся невольный вздох облегчения. Депутаты Совета старейшин в большинстве своем были заранее согласны проголосовать за все что угодно, лишь бы скорей закончился ужас сегодняшнего дня и живыми вернуться домой. Люсьен вышел на трибуну. Он рассказал, что расстрел Совета 500 произошел по его собственной вине. Депутаты тут же согласились — ну а по чьей же ещё? Люсьен сказал, что Совет требовал объявить вне закона славного генерала Жубера, описал в красках как якобинцы угрожали генералу кинжалами; депутаты возмутились такой наглости. Дальше перешли к делу: Люсьен предложил узаконить роспуск Совета 500. Решение быстро приняли. Следующий оратор внес предложение утвердить новое правительство, состоящее из трех временных консулов — Военного консула Жубера, консула-электора Сийеса и исполнительного консула Роже-Дюко. И это предложение легко получило требуемое количество голосов.

И после этого председатель объявил дальнейшую повестку дня (точнее уже ночи). Депутаты вздохнули — кажется, пронесло. На лицах парламентариев появились улыбки — значит всё не так уж худо. Многим было жаль своих неразумных коллег. Но что делать, нужно как-то жить дальше. Плетью обуха не перешибешь.

Когда все несколько успокоилось и улеглось, когда сделавших свое дело солдат отправили в казармы, изрядно продрогший на свежем воздухе Бартелеми Жубер и самые близкие его сторонники вернулись под сень замка Сен-Клу. Их радостно приветствовали счастливые Сийес и Роже-Дюко. Кто-то предложил где-нибудь перекусить: ведь, начиная с полудня, события развивались столь стремительно и держали в таком напряжении, что все забыли про еду, и счастливые заговорщики вдруг почувствовали зверский голод. Будущие правители Европы нашли скромный стол недалеко от замка Сен-Клу.

Министр полиции Фуше, тем временем, был занят по горло: Уже вечером 24-го брюмера полицейские в общественных местах усердно расклеивали прокламации: «В Сен-Клу собрались Советы для обсуждения интересов Республики и Свободы. Когда генерал Жубер появился в Совете 500, чтобы указать на контрреволюционные происки, он чуть не стал жертвой убийцы. Но добрый гений Республики спас генерала. Законодательное собрание приняло все меры, чтобы защитить победы и славу Республики». Вот так. Понимай, как хочешь.

Половину ночи с 25-го на 26-е брюмера продолжалось заседание Совета старейшин. Явочным порядком присвоив себе все полномочия разогнанного Совета 500, Совет старейшин быстренько проштамповал все необходимые решения: введение Консулата,

Так или иначе, оба Совета стремились как можно скорее закончить это бесконечное заседание, и уже за полночь все вопросы повестки ночи были исчерпаны. Оставалась одна формальность — консулы должны дать клятву. С этим вышла незадача; клятва должна даваться в защиту конституции, но конституцию III года заговорщики низложили самим фактом заговора; ну а новой, естественно, еще не было. В спокойной обстановке это обстоятельство было бы трудно преодолимо и вызвало бы бесконечные дебаты, но сейчас, когда депутаты были до крайности утомлены, выход нашли быстро: Роже-Дюко, фактотум Сийеса, тотчас предоставил остаткам Совету Старейшин пухлый текст Конституции, загодя составленной хитроумным аббатом, с предложением утвердить ее в качестве нового основного закона. Депутаты были уже согласны на всё; правда, некоторые упрямцы попробовали вчитаться в витиеватый текст, но, не поняв из написанного решительно ничего, фигурально махнули на всё рукой и утвердили документ, не представляя даже его содержимого…

Так появилась Конституция VIII года.

Тут же наскоро составили клятву на верность «Конституции, единой и неделимой Республике, Свободе, Равенству и народовластию», и в два часа ночи все было готово к принятию присяги. Несмотря на позднее время в зале опять собралась элегантная публика: зрители хотели до конца досмотреть редкое представление.

Под барабанный бой в зал вошли три новых консула. Председатель Совета Старейшин произнес слова короткой клятвы. Все трое клали руку на рукопись новой Конституции и говорили: «Я клянусь». Депутаты обнимались, и всё собрание скандировало: «Да здравствует Республика!»

Наступило утро 20-го брюмера. Переворот, а их во Франции последнее десять лет хватало, прошел на удивление успешно. Никого не убили, за исключением двенадцати гвардейцев и восьми депутатов Совета 500-т, погибших от картечи; Париж сожалел только о гибели гвардейцев. Утром общественное мнение приняло смену правительства, как данность: рабочие пригородов не собирались, как это было прежде в подобных случаях, защищать завоевания революции, влиятельные люди старого режима не призывали к восстановлению насилием свергнутого правительства — Париж и Франция в целом выразили молчаливое согласия произошедшему. Образованная часть нации приняла Жубера, молодого удачливого вояку, неподкупного генерала, способного запустить проржавелый государственный механизм, с осторожным оптимизмом. Только роялисты и рьяные католики были не в меру возбуждены: они наивно полагали, что Жубер станет вторым Монком, который триумфально возведет на трон Людовика XVII. Лишь позже, поняв всю глубину своей ошибки, они вновь начнут плести свои заговоры…

Временное консульство существовало до начала 1801 года, и всё это время публика наивно полагала, что консулы между собою равны. Однако, когда конституцию VIII года, наконец-то, прочитали, выяснилось следующее: реальной полнотой власти обладает только консул-электор Сийес! Военный консул Жубер — это, по сути, надстройка над военным министром, нечто вроде Верховного главнокомандующего; а исполнительный консул Роже-Дюко есть покойный проводник воли консула-электора. Ну, то есть — Сийеса.

Так расстрига-аббат, к несказанному возмущению монархической Европы, стал главою Франции. Могло ли из этого получиться хоть что-нибудь хорошее?

Не думаю.

* — по республиканской традиции, военным нельзя было входить в Собрание Совета 500.

* * *

Попаданец в собственное прошлое исправляет одну-единственную ошибку, повлиявшую на всю жизнь.

https://author.today/work/398833

Глава 24

Известие о военном перевороте в Париже, несмотря на его очевидную ожидаемость, сильно выбило нас из колеи. Дел и так было невпроворот: Конгресс в Цюрихе достиг своего апогея. Кроме публичных заседаний и дискуссий, происходила постоянная подспудная работа, потребовавшая привлечения всех дипломатических сил, — мне даже пришлось отозвать из Мадрида Кутузова. Кроме того, потребовалось срочно затыкать дыру в Лондоне: после феерически коварного мистифицирования принца Уэльского, ставшего посмешищем всей Европы, госпожу Жеребцову пришлось спешно отозвать — слишком уж скандальным стало ее пребывание в столице Британии.

Ко всему прочему, в меня голова шла кругом: о чём бы я не думал, мысли постоянно возвращались к моей встрече с Софией и Аннет. Вновь и вновь я вспоминал ее адрес на улице Банхофштрассе, раздобытый для меня Скалоном, и не мог решиться ни поехать к ней, ни раз и навсегда выбросить, наконец, ее из головы. Дочь… Я так хотел, чтобы у меня была дочь. Я мечтал об этом еще в том, прежнем моём мире. И вот она, настоящая, живая, плоть от плоти, и совсем рядом со мной!

Днём было много проще гнать эти мысли прочь: бесконечная круговерть заседаний, раутов, встреч, совещаний и докладов позволяли мне на время забыть обо всём прочем. Но когда наступала ночь и я оставался наедине со своими мыслями, призраки прошлого всплывали в памяти, вновь и вновь растравляя давно вроде бы зажившие душевные раны.

И, понятное дело, недостаток сна самым негативным образом сказывался на моей дневной работоспособности.

Вот и сегодня, глядя на явившегося с утренним докладом статс-секретаря Сперанского, я с трудом понимал, что там вообще происходит. Мысли перекатывались в голове с натужным грохотом, как чугунные двухпудовые ядра по железным лоткам, и голос докладчика терялся за этим скрежетом вместе с нитью моих размышлений.

— Ещё раз, Михаил Михайлович — что сейчас происходит в Париже? Каковы последние известия?

— Ваше Величество, триумвират консулов привёл к присяге воинские части парижского гарнизона, чиновников и судейский корпус. Теперь назначены выборы в Сенат; по конституции осьмого года их организует консул-электор. В парижских салонах поговаривают, что консул Сийес непременно проведет в Сенат большинство своих креатур и непременно захватит все сферы государственной власти!

— Ну что же, Сийес — это не так плохо. Он, конечно, пройдоха и плут, но зато не склонен скорее к интригам, чем к пушечной канонаде! — заметил я. — Надобно настоятельно посоветовать бундеспрезиденту Вильгельму наладить с ним отношения, послав самое дружественное письмо с поздравлениями с, ээээ… успешным приходом к власти здоровых патриотических сил. И пусть ни в коем случае не затрагивает никаких острых тем, особенно — о пребывании французских войск на территории Северогерманского союза. Время для этого пока не пришло! Что-то еще?

— У меня всё, Ваше Величество, — поклонился Сперанский, глядя на меня своими добрыми глазами раненого теленка, — но, кроме меня, приёма Вашего Величества ожидает генерал Скалон с неким важным известием!

— Прекрасно, будете покидать кабинет, скажите ему, пусть сразу войдёт!

«На ловца и зверь бежит», — думал я, глядя на собирающего бумаги Сперанского. «Узнаю у него, где сейчас Софи с девочкой, и где ее можно сейчас застать. К чёрту всё! Это не может больше продолжаться — надо уже решиться на что-то!»

Антон Антонович вошёл в мой кабинет, привычным жестом отдал честь. Лицо его, как обычно было непроницаем, но я, несмотря на усталость, вдруг почувствовал, что Скалон чрезвычайно чем-то взбудоражен.

— Добрый день, генерал. Мне сообщили, что вы ко мне с каким-то срочным делом. Докладывайте! — произнёс я, радушно указывая ему на стул.

— Александр Павлович! Наталья Александровна с детьми едет к вам; сейчас она уже приближается к границам Швейцарии! — игнорируя предложение, быстро выговорил Антон Антонович.

В первую секунду я даже не понял, о чем идёт речь.

— Откуда такие сведения, генерал? Моему сыну всего лишь четвёртый месяц! Как она могла решиться на такое путешествие?

— Александр Васильевич выздоровел и теперь отправлен для инспектирования и экзерциции войск Северогерманского союза. Наталья Александровна не пожелала возвратиться в Петербург и решила ехать к вам! — пояснил Скалон, в упор глядя на меня своими тёмными внимательными глазами.

Еще несколько секунд я молчал, пытаясь осмыслить ситуацию.

— Ну что же, — наконец произнёс я, — раз уж так произошло, надобно ехать и встретить ее у границы! Распорядитесь приготовить Аргамака, экипаж и конвой.

— Слушаюсь! — отрывисто произнёс Скалон и приготовился идти.

— Антон Антонович! — остановил я его у выхода. Тот обернулся, как всегда, внимательный и целеустремленный, готовый к любым моим указаниям; но в этот раз их не последовало.

— Спасибо! — произнёс я, коротким кивком головы разрешая ему идти.

Антон Антонович одними глазами понимающе улыбнулся и, чуть помедлив в ожидании других распоряжений, наконец, оставил меня наедине со своими мыслями.

* * *

Профессия банкира, как ни посмотри, налагает на человека свой отпечаток, заставляя бдительно следить и за своими поступками, и за мыслями, и за словами. Только поэтому Мейер Амшель Ротшильд оставался невозмутим; а будь он простым человеком, он бы непременно уже возвопил к небесам. Шутка ли: он, приложив колоссальные усилия, в самые кратчайшие сроки собрал необходимые средства! Яхве свидетель, ему нелегко было убедить своих собратьев в том, что русскому царю можно доверять; он провёл пятьдесят встреч за пятьдесят дней, мотаясь по всей Германии, пообещав эмансипацию в пределах Германии и Польши, и отдельное государство за океаном. Это оказалось совсем непросто, причем даже не из-за размеров затребованной царём суммы (она-то как раз оказалась вполне умеренной) однако множество излишне религиозных собратьев выражали сомнение относительно создания еврейского государства.

— Только мессия может избавить евреев от власти языческого мира, низвергнуть правителей-язычников и основать собственное царство! — говорили они.

Пришлось срочно привлечь самых авторитетных раввинов, расталкивавших недоверчивой пастве, что за океаном будет создано «временное убежище» под покровительством русского царя, а грядущий Израиль будет ждать своего Мошиаха. И вот, преодолев тысячу препятствий, три раза вывернувшись наизнанку, все устроив и предусмотрев, он получает совершенно неожиданное препятствие на ровном месте: на границе Вестфалии и Нассау, там, где уже не должно быть никакой пограничной стражи, — ведь все внутренние германские границы и таможни отменены соглашением о создании Северо-Германского союза — другими словами, там, где не должно было быть совершенно никаких проблем, вдруг происходит это. На таможенной границе Вестфалии и Нассау ценные бумаги, перевозимые в экипаже сына Ротшильда, Стефана, вдруг были арестованы. Услышав об этом, Мейер тотчас примчался в Висбаден, и теперь вот стоит перед таможенным обер-комиссаром и выслушивает от него бесконечную, как путь страданий ашкенази, нотацию.

— Видите ли, герр Ротшильд, — уже в третий раз повторял этот тип, самодовольно оглядываясь на полный зал чиновников, усердно склонившихся над своими заляпанными чернилами столами — наша служба безусловно чтит законодательство, действующее в нашей стране, как бы она не называлась — герцогство Нассау или Северо-Германский союз. Мы бы рады вам помочь, но… судебный запрет — это судебный запрет! Мы вынуждены — я это подчеркиваю — именно вынуждены подчинится законным требованиям властей Северо-Германского союза! Раз вы должны денег курфюрсту Вильгельму — а это на сегодняшний день, ни много ни мало, бундеспрезидент Союза — значит, вам следует заплатить по счетам, а уже потом производить разные операции в пределах Германии. Именно так, и никак иначе, дорогой герр Ротшильд!

В действительности повторять третий раз одно и то же не было необходимости: Мейер Амшель уже понял расклад. Его деньги зависли, будучи арестованы на таможне. И теперь он не получит ничего, пока не рассчитается с курфюрстом Гессен-Касселя.

Мейер продолжал рассматривать изрытую оспинами физиономию таможенного обер-комиссара, его старомодный пудреный парик с тупеем, а мысли его были далеко отсюда и метались, как завидевшие кота мыши. Ну кто бы мог подумать! Они проводили рутинную, в общем-то, операцию — перевозку денежных средств между Амстердамом и Генуей. Дело в том, что в Европе тех времен в разных городах и странах разные активы стоили по-разному. Скажем, векселя Банка Англии в Лондоне принимали по одной цене, а уже во Франкфурте — на несколько процентов дешевле; консоли, то есть долговые обязательства английского правительства, в Стокгольме можно было обратить в деньги по номиналу, а в Стамбуле — только с дисконтом в 5 или даже 6 процентов. И на этом можно очень выгодно и безопасно играть; достаточно просто знать курс! Суть операций такого рода была известна Мейеру и ранее, но именно с подачи императора Александра они приобрели такой размах. В каждой европейской столице у русских были посольства. А в иных городах — еще и консульства; и все они были снабжены голубиною почтой. Воспользовавшись случаем, Мейер Амшель решил провернуть вместе с «собственными» средствами еще и те суммы, что были собраны на выкуп гражданских прав немецких иудеев; и надо же было случиться, что именно сейчас эти деньги оказались вдруг под арестом! А вот теперь он вынужден смотреть в глаза этого ничтожного человечка и унижаться, только лишь затем, чтобы получить своё!

Таможенный чиновник новообразованного Северо-Германского союза изо всех сил старался выглядеть беспристрастным, но Мейера ему было не провести: старый банкир прекрасно видел, как он раздувается от гордости за собственную ловкость. Ещё бы — перехватить такие деньги! Наверняка уже мысленно видит ленту ордена на своем потёртом вицмундире!

— Ну хорошо же! — наконец произнёс Ротшильд, и даже самый чуткий слух не уловил бы в его голосе скрытой угрозы. — Я вижу, вы не склонны следовать путями добродетели. Значит, придётся мне обратиться к другим людям… Прощайте!

И, нервически-быстро раскланявшись с таможенными чиновниками, Мейер с необычной для столь пожилого человека энергией решительно отправился к выходу.

«Ничего. Ничего!» — думал он, спускаясь по тёмной лестнице присутственной палаты. 'Посмотрим, как запоёт бывший курфюрст Гессен-Кассельский, когда в этот его гребаный Кассель явится пара казачьих полков! Вот будет здорово: в Гессене французы, а в Касселе — казаки! Когда твой партнёр — император России, у тебя найдутся ключи от любых дверей! А многие проблемы, кажущиеся простым людям неразрешимыми, развеются, как дым, под напором немыслимого могущества его северного покровителя! Император не откажет, он же помнит услуги, оказанные его стране Мейером во время погашения голландских долгов Русского двора! Да к тому же они партнёры: банкирский дом Ротшильдов приносят императору по два с половиной миллиона талеров ежегодно! Разумные люди не раскидываются такими деньгами — а император Александр, как уже успел убедиться Мейер Амшель, очень разумный человек.

* * *

Уже через четыре дня, оплатив двойные почтовые сборы, Мейер Амшель въезжал в пригороды Цюриха. Четыре дня езды по скверным дорогам, в обход французских аванпостов, изнурили его до крайности. Однако осознание важности своей миссии придавало ему сил: двадцать пять миллионов есть двадцать пять миллионов! И Мейер все эти четыре дня буквально считал минуты до встречи с императором Александром: ведь на кону было и его доброе имя, и все его состояние.

Наконец, он выбрался из своей видавшей виды, забрызганной осенней грязью кареты и тяжелым, но уверенным шагом подошёл к часовым, — русским гвардейцам, охранявшим вход в гостиницу «У Орла», где проживала и работала вся русская делегация. Его пропуск должен был открыть ему все двери… но не в этот раз. Молодой конногвардейский поручик, мельком глянув аусвайс Мейера, развёл руками:

— Увы, месье Ротшильд, но Его Императорское Величество третьего дни отбыл встречать свою августейшую супругу; а затем они отправятся осматривать Рейнский водопад. Полагаю, вы можете переговорить с министром коммерции Николаем Румянцевым. Именно он обычно принимает представителей вашего сословия!

Мейер Амшель тут же возрадовался — с Румянцевым он уже был хорошо знаком как с очень обходительным и компетентным господином — и немедленно просил доложить Николаю Петровичу о его деле.

Ждать пришлось недолго — через четверть часа его пригласили в кабинет Румянцева в мансарде гостиницы.

Поднявшись по узкой крутой лестнице на самый верх здания, Мейер Амшель оказался в тесном кабинете с несуразно высоким наклонным потолком, заваленном папками и делами. Николай Петрович, сидя в глубоком вольтеровском кресле у широкого, бразильского дерева стола, изучал какие-то сводки, от которых он не сразу перевёл взгляд на посетителя.

— Герр Ротшильд? Не ожидал вас увидеть в Швейцарии! Какая нужда заставила вас оставить свой лондонский офис? Да вы присаживайтесь, у нас тут запросто!

Несмотря на бодрый тон, министр выглядел страшно усталым. Под глазами Николая Петровича залегли коричневые тени, лицо казалось осунувшимся, а подбородок явно нуждался в услугах цирюльника.

«И как это получается, что люди русского императора постоянно выглядят, как загнанные лошади?» — мелькнула у Ротшильда мысль перед тем, как он перешел к делу.

Выслушав Мейера, Румянцев задумчиво побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями; и почему-то от взгляда министра у Ротшильда стало нехорошо на сердце.

— Видите ли, в чём дело, герр Ротшильд… Император не так давно выкупил права курфюрста Вильгельма на все сокровища, оставленные им во Франкфурте. Так что, на сегодняшний день, вы должны деньги не курфюрсту, а самому императору. И, как вы понимаете, если вы должны такой особе значительную сумму, то вам следует её вернуть. Я бы предложил даже такой вариант: вы передаете в казну императора Александра сумму вашего долга в размере семнадцати с половиной миллионов талеров — серебром или надёжными ценными бумагами, а уже император принимает на себя ваш долг перед курфюрстом и выплачивает причитающиеся ему деньги. И все у вас будет замечательно! И у вас, и у сыновей…

И тут Ротшильду все стало ясно. Император Александр за него не заступится. Более того — он использовал всю эту историю в свою пользу! Каким-то образом ему стало известно, что деньги курфюрста, якобы закопанные где-то в Франкфурте, в действительности находятся у Ротшильда и используются им в оборотах. Выяснив, где в действительности находятся эти средства, император Александр приобрёл эти активы у курфюрста, причём вернее всего, с большим дисконтом, а возможно, и в рассрочку. И однажды он действительно вернет ему эти деньги; но произойдёт это лишь когда Его Императорское величество посчитает это нужным, и выплаты пойдут по графику, который царь сочтёт для себя необременительным. А бедолага курфюрст — бундеспрезидент Северо-Германского союза — всё это время будет вынужден теперь плясать под его дудку, ведь иначе он не получит своих денег! А если учесть влияние, которым посол Российской Империи Колычов пользуется среди депутатов Конгресса, то становится ясно — Германия теперь плотно сидит на крючке у русского царя.

Проклятье! Ротшильд вдруг почувствовал нечто совершенно для себя необычное: ощущение, что его облапошили. Да, он действительно решил попользоваться средствами курфюрста; но ведь за это было честно заплачено французскому генералу! Ну что хорошего в том, чтобы огромная сумма лежала где-то под землей в сундуках, не принося никому решительно никакой пользы? Ведь много лучше, когда они участвуют в оборотах, принося прибыли предприимчивому гешефтмахеру; ну а когда французы, наконец-то, уберутся из Гессена, Мейер честно вернул бы эти ценности курфюрсту — ну, может быть, за вычетом некоторых неизбежных потерь. И все были бы довольны, даже сам Вильгельм! И вот, пожалуйста: все планы теперь насмарку! И ничего нельзя сделать: все евреи Германии ждут от него результатов, а ценные бумаги находятся под арестом!

В который раз уже Мейер испытал это чувство — смесь бессилия, обиды и… одиночества. В который уже раз на протяжении своей долгой жизни он почувствовал себя чужаком, изгоем в этом мире громких титулов и корон. Увы, гои есть гои, а князья — есть князья, и они никогда не признают Мейера Амшеля Ротшильда, еврея и плебея, равным себе….

После недолгих печальных раздумий Мейер Амшель Ротшильд решил пойти на условия Румянцева и внести в русскую казну все причитающиеся деньги.

Но русскому царю он это еще припомнит…

* * *

Я известный адвокат. Не спецназовец, не киллер, даже не физрук. Ну какой из меня попаданец?.. Ладно, черт с вами, в мире магии тоже нужны хорошие адвокаты. https://author.today/reader/313052

Глава 25

Я встретил супругу недалеко от границы кантона Цюрих и Тургау. Она выпорхнула из кареты, вся в облаке роскошного песцового меха, так легко, будто и не было тяжелого тысячемильного пути по скверным зимним дорогам, и тотчас же оказалась в моих объятиях.

— Боже, ты не представляешь, как я рад тебя видеть!

— Простите меня, — тихо произнёс я. — Со всеми этими конгрессами я погрузился в политику, что забыл о самом главном. О вас!

Наташа обвила руками мою шею. Нежны мех её шубки щекотал мне лицо.

— Ты делаешь важное дело, Саша. Никто на всем свете не способен на подобные свершения! Я всегда буду рядом, и, что бы не случилось, буду по мере своих ничтожных женских сил помогать и поддерживать тебя. Однакож да, ты прав: мы очень нуждаемся в тебе!

Я уже готов был сесть в карету, когда ко мне подъехал адъютант Волконский. Он выглядел встревоженным:

— Ваше Величество! У Боденского озера мы встретили французский разъезд! Они осведомились, кто едет в карете, и очень любезно пропустили нас, но кто знает, что может случиться в другой раз?

Эта новость заставила меня нахмуриться. Похоже, после громкой победы Моро французы оккупируют всю Баварию; а ведь отношения с этой страной последнее время сильно ухудшились.

— Пётр Михайлович, передайте приказ нашей гвардии в Швейцарии покинуть зимние квартиры и приготовиться к походу. Мы скоро покидаем Швейцарию, и раз дела обстоят таким образом, нам понадобится сильный эскорт!

— Папенька! — вдруг раздался нежный детский голосок, и я вновь забыл обо всем на свете. Маленький Сашенька стоял на пороге кареты, поддерживаемый за ручку мисс Гесслер.

— Папенька! — повторил он, недоверчиво вглядываясь в меня.

Волна нежности нахлынула на меня, накрыв с головой. Когда я уезжал, Саша еще не умел говорить и лишь только учился ходить; теперь же он сильно подрос и, похоже, уже не нуждался в помочах.

— Это что тут за малыш? Что за славный господинчик? — воскликнул я, подхватывая легонькое тело сына на руки. Тот весело захохотал, заливаясь здоровым детским румянцем. И тут я заметил на руках у Гесслер закутанного в толстенное меховое одеяло младенца.

— А это что за куколка? — наигранно изображая изумление, спросил я.

— Ваше Величество, разрешите представить вам цесаревича Михаила! — улыбаясь своими лучистыми глазами, произнесла Прасковья Ивановна, преподнося мне сверток.

Я взял на руки второго сына. Крохотное тельце казалось почти невесомым; курносый носик малыша намекал на его несомненное сходство с дядей и дедом. Взглянув на улыбавшуюся Наташу, я обнял ее одною рукою, поцеловал в висок, затем в подставленные с готовностью губы:

— Спасибо тебе, милая!

Мы проболтали всю дорогу до Цюриха. Сын перестал меня дичиться и весело лепетал на разных языках сразу, вызывая неудовольствие гувернантки: мисс Гесслер постоянно поправляла его, добиваясь чтобы ребенок говорил на правильном немецком, французском или русском, а не на хаотичной смеси этих языков. Мишенька мирно спал всю дорогу; Наташа, не переставая, рассказывала об отце, о том, как шло его выздоровление в Кенигсберге, о рождении сына, о долгой дороге через всю Германию, и, наконец, про свои благотворительные дела в Германии.

— Мы устроили четыре госпиталя для наших солдат, во Франкфурте-на-Одере, в Берлине, в Потсдаме и Лейпциге. Занимались родильными домами — здесь это ужасно устроено!

— Прекрасно, прекрасно! Знаешь — я вновь поцеловал супругу, крепко прижав ее к себе — я очень рад, что ты приехала!

* * *

На следующее утро я отменил все дела и встречи. Сашенька разбудил меня на рассвете, тыча в бок игрушечным солдатиком:

— Папа, вставай уже! Мы замок строить будем!

Дождавшись, пока мадам Гесслер накормит сына, мы отправились на задний двор гостиницы, в заснеженный сад, где под смех Наташи возводили крепость из небогатого швейцарского снега.

— Вот здесь пушка будет! — и сын с деловым видом водрузил на башню найденную где-то длинную пихтовую шишку. — Бах! Всех плохих прогоним!

— А плохие — это кто? — спросил я, подкидывая его вверх.

— Кто маму грустит! Ой! — испуганно воскликнул он, когда я закинул его особенно высоко. Наташа, наблюдавшая за нами с террасы, рассмеялась. В ее серебряном смехе звенело то самое, за что я когда-то полюбил ее — упрямая радость, пробивающееся сквозь любые преграды суворовское жизнелюбие.

Затем мы отправились на прогулку по окрестностям Цюриха. Город, присыпанный рыхлым, пушистым декабрьским снегом, казался ещё прекраснее, когда рядом в карете сидит супруга, а напротив — мадам Гесслер возится с сыновьями.

— Ах, отчего же они так громко кричат! — с неудовольствием произнесла Прасковья Ивановна, оглядываясь на окно кареты, из которого то и дело доносилось восторженное «Es lebe der Kaiser». Это добрые цюрихцы, видя экипаж с императорским вензелем и гербом, приветствовали нас радостными возгласами. Надо сказать, что за эти месяцы в Швейцарии я приобрёл некоторую популярность: местные жители, гордые оказанной честью, всегда встречали русскую делегацию овациями; теперь же, узнав меня и зная о приезде моей семьи, приветствовали нас поклонами и улыбками. Дети, особенно маленький Александр, были в восторге от этого внимания и новых впечатлений. Он перестал меня дичиться и теперь весело играл, прыгая с одного дивана кареты на другой. Мисс Гесслер пыталась его урезонить, но я пресек ее педагогические строгости:

— Оставьте его, Прасковья Ивановна. Пусть себе тешиться. Драгун растёт!

Он так и пробуйствовал всю прогулку; и даже вечером, по возвращении в гостиницу «У Орла», ребенок и не думал униматься, играя с местными детьми в бабки в длинном коридоре гостиницы.

Настала ночь, и мы с супругой уединились на моей тесной походной кровати в маленькой комнате под самым коньком гостиничной крыши. Как же это всё непохоже на роскошные интерьеры Зимнего дворца! Мне вдруг показалось, что я вновь в моем родном мире, снял недорогой номер, чтобы провести время с любимой женщиной; и вот мы здесь, целуемся в темноте, и призраки прошлого отступают во тьму, растворяясь в ней без следа.

— Наташа, — обнимая жену за плечи, прошептал я ей на ухо — я хочу сказать тебе то, что так давно уже не говорил тебе. Вы, наша семья — моя опора, моё вдохновение и любовь. Без тебя я бы не смог ничего из того, что я делаю. Я очень-очень рад, что ты приехала. Как бы я хотел, чтобы вы всегда были рядом!

Наташа прижалась к моему плечу, и я скорее не увидел, а почувствовал, что в глазах её блеснули слёзы.

— Я люблю тебя, Саша. И всегда буду с тобой, что бы ни случилось!

И, обнявшись на тесной кровати, мы уснули.

* * *

На следующий день мы встали пораньше: я решил съездить, наконец, на знаменитый, прославленный Артуром Конан-Дойлом Рейхенбах. Подумывал я об этом уже давно, но все не находил для этого времени; теперь же, с приездом супруги, желание посетить эту достопримечательность пересилило все соображения высокой политики.

Рейнский водопад находится от Цюриха примерно в сорока верстах — довольно приличное расстояние, слишком значительное, чтобы обернуться за один день, тем более в компании супруги. Поэтому я отправил Волконского вперед верхом, чтобы он нашел нам ночлег, а мы с конвоем из эскадрона драгун и дюжины «секьюрити» Скалона отправились с Наташей в карете. День выдался чудесный: из туч с альпийских вершин падал легкий снежок, так что всё покрылось легкой белою пеленою.

Волконский расставил несколько эстафет свежих лошадей, так что наша карета летела стрелою. Уже в первом часу дня мы услышали шум Рейна, и вскоре, выехав на край высокого берега, увидели водопад.

Водопад ежесекундно низвергавший сотни тонн воды, имел больше двадцати метров в высоту. Белоснежные буруны водяной пены источали в морозный воздух клубы пара; берег, казалось, содрогался от падения этих тяжеловесных водяных масс.

На противоположном берегу мальчишки удили рыбу и удивлялись иностранцам, которые в грязи, под дождем, смотрели на падение воды, для них вседневное и обыкновенное. Что же, — такова сила привычки. Мы равнодушно глядим на солнце и восторгаемся, глядя на фейерверк…

От водопада мы проехали в близлежащий городок Шафгаузен, дабы пообедать. Волконский уже нашел нам отличный трактир, где нам подали жаренную на вертеле очень вкусную рейнскую рыбу. Саша, нашалившись вдоволь, был отправлен спать, а мы решили еще погулять по городу.

Городок Шафгаузен, кроме водопада, известен еще и очень древним, построенным более двухсот лет назад деревянным мостом, который дрожит под ногами одного человека, и по которому, тем не менее, без всякой опасности ездят самые тяжелые кареты и фуры. После обеда мы проехались по этому раритету, с которого также был виден водопад. Волконский посоветовал взять лодку и посмотреть водопад снизу, с воды:

— Александр Павлович, мне рассказали в городе, что так он кажется много величественнее!

Решив так и сделать, мы вновь проехали к водопаду, до которого от города будет около двух верст, спустились вниз с обрыва и сели в лодку. Течение воды было очень быстро; наша лодочка страшно качалась, и чем ближе подъезжали мы к другому берегу, тем яростнее мчались волны. Один порыв ветра мог бы погрузить нас в кипящей быстрине. Пристав к берегу, мы с трудом взлезли на высокий утес, потом опять спустились ниже и вошли в галерею, построенную в самом водопаде. Да, снизу водопад выглядел совсем по-другому! Огромная река, преодолевая в течении своем все препоны, с неописуемым шумом и ревом низвергается вниз и в падении своем превращается в белую, кипящую пену; тончайшие брызги мириадами подымаются вверх и составляют белесые облака влажной, непроницаемой для глаз водяной пыли. Доски, на которых мы стояли, беспрестанно сотрясались; Более часа стояли мы в этой галерее, держась за руки; но это время показалось нам минутами; но, наконец, надо было плыть обратно.

— Ой, смотри, радуга! Как я люблю их! Радуга зимою! — восхитилась Наташа, указывая на бесчисленные радужные всполохи, производимые солнечными лучами в водяной пыли.

Это было действительно прекрасное зрелище, но я смотрел не на него, а на жену. Пожалуй, только сейчас я понял, что для меня действительно важно: не только в создать новый мир для Европы, но и в том, чтобы сделать этот мир лучше для своей семьи. Нет, никогда я больше не буду отдаляться от них, не оставлю своих любимых так надолго!

Решив всё же не задерживаться в Шафхаузене, мы вернулись в Цюрих уже затемно. В гостинице царил натуральны бардак: кругом сновали солдаты с тюками, слышался стук молотков: это заколачивали ящики.

— Что это? Мы съезжаем? Кто велел? — поразился я. Волконский тотчас же привел мне Сперанского. Михаил Михайлович был бледен; галстук его съехал набок. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: произошло что-то совершенно экстраординарное.

— Ваше Императорское Величество! Два часа назад мы получили голубиную почту от графа Строганова из Парижа. Франция объявила Северо-Германскому Союзу войну!

* * *

Несколько дней тому назад.

Кабинет министра иностранных дел Франции, Шарля Мориса де Талейрана, был погружён в полумрак. Тяжёлые шторы из бархата едва пропускали тусклый свет ленивого зимнего солнца, оставляя комнату погруженной в столь характерную для министра атмосферу таинственности и заговоров. На столе, покрытом зелёным сукном, лежало письмо, доставленное накануне из Эрфурта, «временной столицы» Северо-Германского союза. Талейран, сидя в своём кресле с высоко поднятой спинкой, медленно и задумчиво вертел в руках перламутровый нож для вскрытия конвертов. Лицо его, обычно непроницаемое, сегодня озаряла лёгкая улыбка, от которой у случайного наблюдателя, хоть немного знавшего повадки этого человека, мороз прошел бы по коже. Но наблюдателя не было, и Талейран в кои то веки мог скинуть свою обычную маску холодной любезности и позволить собственному лицу отразить свою истинную суть.

Письмо, вызвавшее такое удовольствие у министра, поступило от бундеспрезидента Северо-Германского союза Вильгельма. Обычное, в сущности, и очень формальное обращение: поздравление консула с «победой патриотических сил и принятием всей полноты власти», выражение надежд на взаимопонимание и сотрудничество, вежливые фразы, не менявшиеся в дипломатии со времен фараонов. Но самое интересное и очень пикантное было в конце: президент Вильгельм просил вывести французские войска с территории Северо-Германского Союза.

Две огромные французские армии уже почти год находились за Рейном, одержав убедительные победы над австрийцами и их союзниками — князьями Священной Римской Империи. Теперь австрияки были разбиты и на германском, и на итальянском театрах; венский двор согласился на перемирие и переговоры. Разумеется, французские войска не собирались покидать территории захваченных вражеских владений лишь на том основании, что эти земли из Священной Римской Империи вдруг превратились в Северо-Германский Союз! Конечно, обращение властей новоборазованного восточного соседа было донельзя вежливо. Но Талейран, опытный дипломат, знал, что за каждым словом в таких посланиях скрывается второй смысл. И именно это он решил использовать в своих целях…

Наконец, вдоволь наигравшись с ножом, министр дернул за шнурок звонка. Несколько секунд спустя высокая, тяжелая дверь почтительно отворилась, и на пороге появился Шарлб Арнье, высокий и худощавый мужчина с аккуратно подстриженными бакенбардами и усами, личный секретарь Талейрана, молодой и амбициозный гражданин, уже несколько лет служивший ему верой и правдой.

— Шарль, — произнёс министр, не стирая с лица своей змеиной улыбки, — прошу, подойди сюда, ближе, и взгляни на этот документ. Мне нужен твой острый ум!

Арнье немедленно подошёл к столу. Глаза его блеснули любопытством. Он знал, что когда Талейран обращался к нему с таким тоном, это значит только одно — предстоит работа, которая потребует не только выдающихся знаний, но и редкостной изворотливости, характерной скорее для беспозвоночных, а не для сынов Адама и Евы.

— Вот, — министр протянул ему письмо. — Прочти! Это послание президента так называемого «Северогерманского союза» в адрес нашего военного консула. Как видишь, немцы оказались достаточно простодушны, чтобы написать его на собственном языке, так хорошо подходящем для лавочников и мясников, но совершенно не приспособленном для дипломатической переписки!

— Что я должен сделать? — спросил Арнье.

— Мне нужно, чтобы ты перевёл его для консула. Но с одним условием: смысл должен быть… оскорбительным. Консул Жубер должен почувствовать, что его унижают.

Арнье взял бумагу и начал читать. Секретарь министра в совершенстве владел шестью языками, и задача не выглядела сложной… на первый взгляд. Его глаза быстро пробежали по строкам, а губы шевелились, будто он уже мысленно переводил документ. Через несколько минут он поднял взгляд на Талейрана.

— Это можно устроить, — уверенно завил он. — Но нужно быть осторожным. Если Жубер заподозрит подлог…

— Это я беру на себя, — перебил его Талейран. — Он не заподозрит. Когда наш военный консул услышит, что какие-то бюргеры ни в грош не ставят его боевые заслуги и требуют победоносные армии Республики убраться восвояси, потому что они сменили на своей лавочке вывеску и теперь вместо Габсбургов выбрали своими покровителями Романовых, то придет в неистовство. А его гнев — это то, что нам нужно.

— Но тут прямо не сказано, что… — начал было секретарь, но патрон вновь перебил его, в гневе швырнув увесистый ног для бумаг на свой красного дерева стол:

— Этого нет на словах, но, Шарль, мы же прекрасно понимаем, что они на самом деле имеют в виду! Мы понимаем, а гражданин Жубер — не поймёт. И надо донести до него эту мысль, невысказанную нашими германскими коллегами прямо, но подразумеваемую. Вы понимаете, Шарль? Подразумеваемую ими!

Арнье кивнул и сел за стол, чтобы начать работу. Он знал, что каждое слово должно быть подобрано с особым вниманием. Перевод должен был сохранить формальную вежливость, но при этом вызвать у консула чувство, будто его лично оскорбили. Это была тонкая игра, и секретарь Талейрана, как никто, был искушен в ней.

Через два часа работа была закончена. Арнье передал переведённое письмо Талейрану, который прочёл его с явным удовольствием. Да, это именно то, что было необходимо: в каждой фразе сквозила то скрытая издёвка: то завуалированный намёк на незаконность произошедшего в Париже переворота, на грабежи и насилия французских солдат в Германии, на скороспелое появление «консула» Жубера, которому едва перевалило за тридцать, и, наконец, самое оскорбительное: насмешка надо военными талантами вспыльчивого генерала. Особенное наслаждение министру доставила фраза: «Как бы вашим войскам не пришлось позорно бежать из Франкфурта, также, как они покинули Ирландию». Это было изысканнейшее оскорбление: все знали, как болезненно Жубер относится к неудаче экспедиции на Зеленый остров, всем и каждому рассказывая, как адвокатишки Директории лишили его и Францию заслуженной победы. Впрочем, и другие фразы письма были ему под стать…

— «Особенно успешно ваши войска истребляют кур в окрестностях Франкфурта». Прекрасно! — произнёс Талейран, откладывая лист в сторону. — Как всегда блестяще, мой дорогой Шарль! Теперь осталось только предоставить это консулу Жуберу!

Письмо было отправлено в Фонтенбло — резиденцию консула — тем же вечером. Бартоломью Жубер, только что вернувшийся с совещания консулата, получил его в свои руки. Несмотря на страшную усталость от непривычной ему кабинетные работы, он распечатав конверт и начал читать. Всё ж таки не каждый день ты получаешь личное послание от главы соседнего большого государства!

С каждой строкой его лицо становилось всё мрачнее; к концу письма его щёки пылали от гнева.

— Как они смеют! — закричал он, обращаясь к пустой комнате. — Они считают, что могут диктовать нам свои условия? Они думают, что Французская республика все это проглотит?

Дверь в залу осторожно приотворилась, адъютант Жюнно осторожно заглянул внутрь, оценивающе впившись глазами в своего патрона. Он-то прекрасно знал его бешеный темперамент, особенно обострившийся после того, как генералу пришлось от понятной и близкой военной службы уйти в политические дрязги, где сам черт ногу сломит.

С одного взгляда офицеру стало понятно: консул вне себя от ярости Он схватил письмо и снова прочёл его, как будто надеясь, что первый раз ошибся. Но нет, слова были такими же оскорбительными. Вильгельм, по сути, обвинял Францию в агрессии и требовал немедленного вывода войск, угрожая «последствиями».

— Сын шлюхи! — заорал Жубер, в бешенстве разорвал бумагу в клочки, швырнул их в ближайшей статуе и стремительно вскочил с кресла, зашагав по зале. Адъютант, увидев выражение его лица, счел за благо ретироваться и подождать развития событий за дверьми.

Сначала военный консул яростно метался по комнате, будто тигр в клетке, отшвыривая ботфортами неудачно подвернувшиеся лионские стулья. Затем, немного угомонившись, генерал подошел к статуе — той самой, в которую он швырнул клочки послания бундеспрезидента Вильгельма. По странному стечению обстоятельств, это оказалась ростовая фигура бога войны Марса — все, как положено, в шлеме, с мечом и львиной шкуре на мускулистом обнаженном торсе. Клочки бумаги покорно лежали у ног грозного воителя. Несмотря на душивший его гнев, Жубер не мог не отметить символизма ситуации.

— Это война, — прошептал консул. — Они сами её хотят! Жюнно! — последнее слово он выкрикнул так, чтобы адъютант смог его услышать из-за тяжелых позолоченных дворцовых дверей.

Офицер немедленно ступил внутрь, и, отдав честь, вытянулся перед дрожавшим от гнева консулом.

— Прежде всего, возьмите это — Жубер мрачно ткнул пальцем в клочки документа — и склейте все вместе. Завтра я представлю эту бумагу Совету Старейшин. Второе — оповестите Совет, что я выступлю перед ним завтра в десять!

— А консул-электор? — осторожно осведомился Жюнно.

Жубер скривился, как от зубной боли. То обстоятельство, что Сийес провел его, как мальчишку, захапав себе много больше власти и полномочий, страшно раздражало самолюбивого генерала.

— Оповестите и его, разумеется.

На следующий день в зале Совета Старейшин царило напряжение. Военный консул Жубер, разодетый как павлин, в пышном, шитом золотом парадном мундире, при сабле и орденах, стремительно вошёл в зал в сопровождении своих адъютантов и быстрым, нервическим шагом взбежал на трибуну. В руках он держал то самое письмо; глаза его горели, а налитый металлом голос звучал громко и чётко, как будто он находился не среди почтенных законодателей, а в своей штаб-квартире.

— Господа! — начал он. — Я получил послание от так называемого бундеспрезидента Северо-Германского союза. И я должен сказать, что это не просто письмо. Это оскорбление. Оскорбление нашей республики, нашей нации, нашей чести, нашего достоинства!

Он зачитал отрывки из письма, акцентируя внимание на самых унизительных моментах; тогда он останавливался и многозначительно окидывал гневным взором волнующийся зал. Члены Совета слушали его с нарастающим возмущением. Кто-то начал стучать кулаком по столу, кто-то кричал: «Позор!» и военный консул распалялся все больше и больше.

— Они считают, что могут диктовать нам свои условия! — продолжал Жубер, переходя уже на крик. — Они считают, что Франция — это слабая, как при Бурбонах, страна, которая будет терпеть их наглость! Но они ошибаются! Мы не позволим им унижать нас! Мы не позволим им угрожать нам!

Зал взорвался аплодисментами. Жубер, видя реакцию, почувствовал, что его гнев находит отклик.

— Я требую объявить войну Северо-Германскому союзу! — заявил он. — Мы покажем им, что Франция — это великая держава, которая не потерпит оскорблений! Мы покажем им, что значит бросать вызов нашей нации!

Его слова были встречены бурными овациями. Совет Старейшин, подогретый его речью, начал обсуждать возможный ход и последствия войны, в необходимости объявления которой никто не сомневался.

Консул Сийес, сидя в отведенном ему почетном курульном кресле, наблюдал за происходящим с едва заметной улыбкой. Происходящее более чем отвечала его планам. «Теперь мой юный коллега отправится заниматься тем, что у него получается лучше всего — воевать — и не доставит больше никакого беспокойства!» — размышлял он, уже почувствовав в отношениях с самолюбивым генералом серьезные трения.

Но больше всего радовался отсутствовавший в Совете министр Талейран. Его план сработал идеально: Франция вновь оказалась втянута в тяжёлую войну. За Северо-Германский союз с высочайшей вероятностью вступится Российская империя, а за нею и Англия, не перестававшая блокировать французские порты. После военного поражения консулат ждёт крах точно также, как обанкротилась Директория; и вот тогда настанет его время…

* * *

Изменить свою прошлую жизнь? Спасти близких людей? С пистолетом и знанием будущего всё это возможно. Если только… https://author.today/reader/415302/3854446

Глава 26

Эту ночь мы провели, ни разу не сомкнув глаз. Паковали вещи, дипломатическую переписку, разного рода малоценные бумаги и черновики отправились в камин, жарко пылавший до рассвета.

Известие о войне, объявленной Францией, пришло как гром среди ясного неба. Конечно, я прекрасно понимал, что конфликт между новорожденным Северо-Германским Союзом и Францией неизбежен, но, черт побери, отчего же так быстро? Переворот произошёл всего три недели назад, Консулат еще толком не утвердился в самой Франции, и вот они уже развязывают войну! Глупый, опасный шаг — ведь в случае неудачи Жубер может поплатиться за нее головой! Наверняка в Париже есть немало тех, кто с удовольствием воспользуется отсутствием консула, чтобы выдернуть из-под него пьедестал, на который он так недавно вознёсся…

Но, так или иначе, жребий брошен: и консул Жубер, жалкая марионетка Сийеса, человек, которого я никогда не считал действительным лидером Франции, стал нашим открытым врагом. И теперь его войска, расквартированные в Баварии, угрожали не только Северо-Германскому Союзу, но и мне лично. А значит, возвращение в Россию стало вопросом жизни и смерти…

Французы заняли Баварию еще во время последнее войны с Веной, и теперь они отрезали мне и всей нашей делегации путь к возвращению домой. А оставаться в Швейцарии тоже было нельзя: французская Савойская армия со дня на день могла начать вторжение в страну.

Мы собрались в моих покоях — я, Михаил Илларионович Кутузов, князь Волконский и Михаил Сперанский. Карта Европы лежала перед нами, испещрённая линиями маршрутов и отметками вражеских сил. Кутузов, как всегда, был спокоен и расчётлив. Его голос, низкий и уверенный, раздавался в тишине темного, освещенного лишь парой свечей кабинета:

— Александр Павлович, путь через Баварию чрезвычайно опасен. Французы занимают все крупные населенные пункты и основные дороги, включая Аугсбург и Ульм; их силы, по нашим сведениям, достигают тут семидесяти шести тысяч солдат.

Сперанский, стоявший у окна, обернулся. Его лицо, обычно выражающее глубокую сосредоточенность, теперь было омрачено тревогой.

— Александр Павлович, возможно, нам следует воспользоваться дорогою на Иннсбрук? — осторожно спросил он.

Все замолчали, и в следующий момент я понял, что взоры присутствующих обращены на меня. Ехать в Иннсбрук — это выбор между Сциллой и Харибдой: город Иннсбрук — это Австрия. Там я окажусь во власти императора Франца, человека, которого совсем недавно я невольно лишил короны Священной Римской Империи, от всей души теперь ненавидящего меня. Так что неизвестно еще, что лучше — оказаться в плену у французов (война между Россией и Францией, кстати, пока еще не объявлена), или же превратиться в «почетного гостя» дворца Шёнбрунн. Причем, если сквозь французские кордоны мы еще можем прорваться, то на австрийской территории у нас не будет решительно никакой возможности спастись…

— Как вы оцениваете шансы пройти германскими землями, Михаил Илларионович? — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кутузов приложил ладони к лицу, потёр мясистые губы.

— Александр Павлович, сейчас, в начале зимы, французы стоят на «широких квартирах», и не готовы к боям. Льщу себе надеждою, что ежели мы двинемся быстро и с небольшим подвижным конвоем, у нас есть шанс прорваться. Очевидно одно — чем ранее мы это сделаем, тем лучше. Надобно ехать теперь, пока нас не ждут!

Пётр Волконский с сомнением покачал головой.

— Но что, если они уже знают о наших намерениях и маршруте? — спросил он. — Консул Жубер далеко не глуп! Наверняка он прекраснейше понимает, что возвращение в Россию Вашего Императорского Величества может резко изменить ход войны. Что, если он уже дал своим войскам необходимые распоряжения, дабы не допустить этого?

Я вздохнул, ощущая тяжесть ответственности на своих плечах. Мысль о том, что моя жена, моя семья окажутся в опасности, терзала меня. Но другого выбора не было. Оставаться в Цюрихе значило стать заложником обстоятельств. Что же, «платить за разбитые горшки» предстоит мне — никто за государя императора ничего не решит.

— Мы двинемся на рассвете, — наконец, твёрдо произнёс я. — Возьмём с собой драгун, казаков и конных офицеров. Будем прорываться с боем, если понадобится. У нас будет одна карета с женщинами и детьми; я буду верхом. Сотня казаков пойдёт вперед, разведуя путь; драгуны будут держаться вместе и прорывать возможные кордоны и засады. Если надо будет, свернем с дороги и пойдём полями. Едем сейчас, на рассвете. Думаю, французские воска еще не получили никакого приказа на наш счет. Мы сами узнали о войне по голубиной почте; значит, во французской армии об этом станет известно не ранее чем через два дня. Полагаю, у нас есть прекрасные шансы уйти!

Решение было принято и все бросились готовить отъезд: проверять лошадей, собирать вещи, оповещать конвойные войска. Осталось оповестить жену. Наташа, услышав моё решение, лишь кивнула. Её глаза, обычно такие яркие и полные жизни, теперь были полны решимости.; она прекрасно понимала всю опасность нашего положения, знала, что путь будет опасным, но ни словом не упрекнула меня. А вот я не переставая винил себя: попался, как налим в мережу! Чудовищный призрак Прутской катастрофы, в которую вляпался в свое время Пётр Великий, витал передо моим мысленным взором все время, пока мы собирались в путь.

Наконец мы выступили. Туманное утро в Цюрихе встретило нас холодным дыханием зимы. Город, обычно такой спокойный и умиротворённый, теперь казался застывшим в ожидании. В этот ранний час на улице не было ни души, однако в воздухе витало тяжелое, гнетущее душу напряжение; сама природа будто бы чувствовала, что мир, который я с таким тщанием пытался построить, трещал теперь по швам.

Как мы и планировали ранее, казаки под командою есаула Васильченкова ушли вперед, на разведку; я возглавил наш маленький отряд из кареты, в которой ехало мое семейство, шедшими верхом офицерами и чиновниками, и эскадрона нижегородских драгун под командованием капитана Талызина. Михаил Илларионович ехал в карете вместе с моей супругой, мадам Гесслер и кормилицей Катенькой, остальные шли верхом. Волконский, ехавший впереди с несколькими драгунами, бесцеремонно сворачивал с пути все попадающиеся повозки и экипажи — сейчас было не до политесов.

Прекрасные орловские лошади быстро влекли императорскую карету, и уже через час мы были в городке Винтертур. Здесь нам встретились первые местные жители, сквозь серое промозглое утро спешившие по своим делам. Иван Талызин, отвечавший за связь с казаками, тотчас же доложил:

— Местные обыватели покуда ничего не ведают. Им неизвестно о войне!

Оставалось только надеяться, что в Баварии царит такое же благодушие.

К полудню мы достигли швейцарско-баварской границы, без особых происшествий пересекли ее (офицер баварской пограничной стражи оторопел, прочитав содержанием моего паспорта) и углубились в Королевство Баварию., по направлению к городку Меммингену. Увы, но к вечеру мы столкнулись с первыми патрулями французской кавалерии. Впереди послышались выстрелы; Талызин тут же скомандовал «Галоп!» и драгуны поспешили на выручку казакам, а офицеры плотнее окружили карету. Наташа, открыв дверку кареты, с волнением смотрела им вслед.

— Прошу тебя, душа моя, укройся внутри! — попросил я. — Мне будет спокойнее, если ты не будешь так рисковать!

— Ах, как бы мне было покойно, если бы и ты не рисковал, Саша! — выразительно посмотрев на меня, произнесла супруга и скрылась в глубине экипажа, из которого доносился басовитый детский плач.

К счастью, в результате стычки никто не пострадал; на пути донцов Васильченкова оказались какие-то лёгкие отряды, скорее всего разведчики, а не полноценные силы. Наши казаки быстро разогнали их, ранив и пленив одного; но все понимали, что это лишь начало.

Раненый француз оказался фуражиром из 48-й линейной полубригады. На ночном привале Волконский тотчас устроил ему допрос, который показал, что здесь пока еще ничего не слышали о войне.

— Значит, можно продвигаться смелее! — обрадовался Пётр Михайлович.

— Прекрасно, а что же делать с пленным? — спросил щепетильный Сперанский.

Убивать ни в чем неповинного человека нам не хотелось. Впрочем, решение нашлось очень скоро: во француза влили бутылку водки, и оставили бесчувственное, но счастливое тело на попечение местных жителей.

— Даже когда он очнётся, вряд ли хоть кто-то поверит, что кортеж русского царя не привиделся ему спьяну! — резюмировал мудрый Михаил Илларионович.

Пообедать нам довелось в небольшом селении Заксенвальде. Постоялого двора или трактира тут не нашлось, и всё, на что можно было рассчитывать — это дома местных жителей. Волконский нашел нам с Наташей крепкий дом, принадлежащий зажиточным крестьянам. Хозяева отправились коротать время куда-то к соседям, а в нашем распоряжении оказался жарко горящий очаг, сложенный из грубо отёсанных серых камней, широкая и крепкая кровать со старомодным балдахином и даже клавесин. Очень кстати пришлась детская кроватка, куда тотчас же поместили мирно сопевшего Михаил. Впрочем, не успели мы перекусить хлебом и невесть где найденной драгунами баварской колбасой, как младший проснулся и громко потребовал свою долю, каковая тотчас же была ему предоставлена, в виде материнского молока. Наташе пришлось самой кормить его грудью — оказалось, что у кормилицы вдруг пропало молоко. Женщины были напуганы произошедшей стычкой, и я, как мог, успокаивал их.

— Ничего, если мы проедем завтра благополучно до Аугсбурга, то дальше все будет много проще. А там и до Ингольштадта, где стоят наши войска, уже недалеко!

Тем временем есаул Васильченков принес вполне обнадеживающие новости. Французы из армии Моро, рассеянные по всей Баварии на зимних квартирах, мирно сидели по селениям безо всяких признаков военной тревоги. Очевидно, мы сможем проехать незамеченными через большую часть Баварии; серьезные проблемы ожидают нас лишь на переправах через реки. Впереди нас ждут мосты через реки Иллер, Лех, а затем, в самом конце — переправа через Дунай у Ингольштадта; все они охраняются французами. Именно здесь нас ждут наибольшие трудности; впрочем, мы с Волконским придумали несколько хитростей, что должны были помочь.

Наконец мы вновь тронулись в путь. Поля и леса, через которые мы продвигались, были тихи и большей частью безлюдны, но в этой тишине таилась угроза. Местные жители, видя наш вооруженный кортеж, опасливо жались к обочине, с любопытством разглядывая незнакомые им мундиры.

Внезапно за одним из поворотов дороги из-за деревьев показалась французская пехотная колонна. Они шли неровным, расхлябанным строем, штыки их ружей сверкали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь снеговые тучи. Мы попытались обойти их, но с каретою это было невозможно; к тому же они заметили нас. Пётр Михайлович, дав своему коню шенкелей, тотчас же поспешил им навстречу, остановился возле ближайшего офицера; переговорив с ним, махнул рукой, приглашая нас следовать далее. Солдаты в потрепанных синих мундирах, под которые для тепла было поддето разное крестьянское тряпьё, неохотно сошли на обочину, с любопытством оглядывая карету и равнодушно пропуская взглядом окружавших ее всадников. Среди солдат раздались смешки: они указывали друг другу на нелепую фигуру Сперанского, потешаясь над его кавалерийской посадкой:

— Regardez ce monsieur, mes amis! S'assoit sur un cheval comme un chien sur une clôture! *

Когда мы проехали, Волконский нагнал нас.

— Я им рассказал, что это дипломатический экипаж под конвоем хорватских всадников. Французский офицер был столь любезен, что подсказал имя командира части, занимающей тед-де-пон* под Аугсбургом. Это нам очень поможет!

Следующие 6 часов мы гнали как сумасшедшие, примеряясь лишь к силам наших лошадей. Бедный Сперанский, крайне скверно державшийся в седле, дважды падал с лошади в дорожную грязь. В конце концов Михаилу Илларионовичу пришлось уступить ему свое место в карете. Эберсхаузен, Крумбах, Тансхаузен, Герртсхаузен, Дидорф… и вот мы подъехали к Аугсбургу. На заставе стояли французские гренадёры из 11-й дивизии. Пётр Михайлович с самым непринуждённым видом обратился к командовавшему ими су-лейтенанту с синими эполетами на плечах:

— Гражданин, мы едем к майору Рекамье. В карете его друзья, очень влиятельные особы!

— Но мне нужны ваши имена и паспорта, а еще я обязан досмотреть экипаж! — растерялся лейтенант.

— В карете дамы! — многозначительно промолвил Волконский, и вконец запутавшийся лейтенант, немного еще поколебавшись, махнул рукой, приказывая поднять шлагбаум.

Майор Рекамье оказался невысоким, заспанным, но очень здравомыслящим господином с обширными залысинами и выражением скуки на осунувшемся усталом лице. Впрочем, когда он услышал от Волконского сумму, предлагаемую ему за отказ от слишком назойливых вопросов, то сразу же оживился и стал чрезвычайно любезен. В результате наша кавалькада торжественно переехала через Лех, а четыреста золотых дукатов столь же успешно перекочевали из казны Российской Империи в карманы предприимчивого майора.

Мы заночевали в небольшом придорожном трактире на правом берегу реки Лех. Нам досталась отдельная комната, остальным пришлось довольствоваться много меньшим. Присев у камина, Наташа взяла Мишу на руки и, расстегнув сорочку, дала ему грудь. Впрочем, супруга охотно кормила ребенка самостоятельно, что не так часто встречается в дворянских фамилиях. Я опустился на стул рядом, погладил крохотную головку сына, затем провёл пальцами по щеке жены, участливо спросил ее:

— Устала?

— Немного — ответила она, прекрасно понимая, что от меня не укроется, сколь тяжело ей далась эта поездка.

— Всё будет хорошо! — произнёс я, нежно погладив ее по голове.

Наташа устало улыбнулась, ластясь к моей ладони. Освещаемая мягким светом неярко горящего камина, с младенцем на руках, она показалась мне в этот момент воплощением женственности и красоты.

Такой я запомнил ее навсегда.

На следующий день мы встали затемно. Несколько минут я собирался с силами, пытаясь заставить усталое тело подняться с теплой комфортной кровати (у этих бюргеров нашлась даже перина!) и в одной рубашке выйти в утренний промозглый холод плохо протопленного трактира.

Накинув мундир, я спустился вниз, где уже слышался приглушённый звук встревоженных голосов.

За широким, покрытым сомнительной чистоты льняной скатертью столом сидел Михаил Илларионович Кутузов; похоже, они о чем-то спорили с Волконским и несколькими молодыми чиновниками из дипломатического ведомства.

— О чём речь, господа? — встревоженный напряженным тоном их беседы, тотчас спросил я.

— Александр Павлович, Пётр Михайлович вот полагает, что надобно ехать прямо на Ингольштадт, а я предлагаю свернуть на проселки и идти западнее. Там будет много безопаснее! — пояснил Кутузов, недовольно покосившись единственным глазом на Волконского.

— Отчего же? Если мы возьмём западнее, то там должно быть больше французов! — не согласился мой адъютант.

— Те войска, что стоят восточнее, более насторожены, поелику квартируют близь своего прежнего неприятеля — австрийцев! — терпеливо, как ребенку, пояснил Михаил Илларионович. А на западе у них тылы, там всё спокойно и никто не ждёт никаких незваных гостей!

— Но на Ингольштадт идёт прекрасная, торная дорога! Продолжая сей путь, к вечеру мы уже увидим берега Дуная! — возразил Волконский. — А с французами я более или менее покамест всё улаживал — кто-то берет, и весьма умеренно; а кого-то можно и уболтать. Удивительно легкомысленные люди!

— Ладно, надеюсь на вас! — кивнул я Волконскому. Когда будут готовы кони?

— Через двадцать минут, Александр Павлович!

— Хорошо, надеюсь, дамы успеют собраться!

Вскоре мы вновь тряслись по зимней баварской дороге. Утро выдалось ветреным, низкие рваные тучи быстро проплывали над головами нашего небольшого отряда. С неба то и дело начинала сыпаться мелкая белая крупа, стразу превращавшаяся на земле в мглистую, призрачную позёмку.

Перед каждым населенным пунктом нас ожидал казак, докладывавший, есть ли там французы. Волконский, отделяясь от нашего отряда, опрашивал его, а затем давал указание, следует ли двигаться дальше или стоит ехать в обход. Несколько раз, несмотря на высланную вперед разведку, мы натыкались на шлагбаумы и рогатки, охраняемые солдатами в синих мундирах. Спокойнее всего мы чувствовали себя, когда въезжали в лес. Здесь уж, определенно, неприятная встреча нам не грозила, а вид могучих заснеженных деревьев напоминал нам о родине. Снег плотным покрывалом лежал на ветвях елей, а стылый ветер, на дороге пробирающий до костей, теперь выл где-то высоко в кронах деревьев. Увы, но такое счастье нам выпадало нечасто: знаменитые германские леса почти все свели еще сотни лет назад…

Мы проделали уже большую часть пути, мы проехали селение Херцхаузен, как вдруг впереди слышались выстрелы. Наши драгуны беспокойно оглядывались по сторонам; лицо Наташи показалось в окошке кареты.

— Посмотрите, что там происходит, князь! — крикнул я Волконскому, и заспешил к экипажу.

— Прошу тебя, оставайся внутри! — стараясь выглядеть спокойным, произнёс я, но голос выдал моё состояние. Впрочем, стрельба впереди была красноречивее всяких слов.

— Друг мой, — тихо сказала супруга, прислушиваясь к далёким выстрелам, — а если они нас найдут?

Подъехав вплотную, я сжал её узкую, озябшую руку.

— Не думай об этом. Мы выбрали самый глухой маршрут. Французы не станут рыскать в таких дебрях!

Вскоре вернулся Волконский.

— Это наши донцы наткнулись на французских фуражиров вступили с ними в перестрелку! — объяснил он, озабоченно хмурясь.

— Александр Павлович, нам стоит свернуть в сторону! — предложил подъехавший Кутузов. — Неизвестно, сколько там неприятеля и каковы его намерения!

— Хорошо, давайте так и поступим! — без колебаний решил я, ещё раз взглянув на встревоженную императрицу.

И мы свернули в поле, наскоро перерубив саблями деревянную изгородь.

Движение наше сильно замедлилось. Экипаж с огромным трудом продвигался по заснеженному полю. Снега, в общем-то, было немного, буквально по щиколотку, и я рассчитывал, что карета, запряжённая шестеркой лошадей, легко его преодолеет. Увы, я совершенно не учёл, что ровных полей в природе не бывает; и там, где попадался овражек, лощина или канава, глубина снега могла быть и по колено, и даже по пояс! Драгунам то и дело приходилось спешиваться и помогать лошадям преодолевать заснеженный участок. К тому же, то и дело на пути нам попадались изгороди, заросли молодого леса, а затем мы уткнулись в заснеженные шпалеры виноградника. После короткого совещания — прорубаться напрямую или объехать неожиданное препятствие — решили ехать в обход. И каждый раз мы теряли драгоценное время…

Наконец мы почти объехали злополучное селение, где наши донцы наткнулись на осиное гнездо. Треск выстрелов стал стихать вдали, впереди показался спасительный островок заснеженного леса. Преисполнившись надежды, мы уже было надеялись на спасение, как вдруг случилось непоправимое.

— Французы! — закричал кто-то, и драгуны начали строиться в линию эскадрона.

— К оружию! Враг справа!

Французские гусары налетели неожиданно, появившись откуда-то из-за перелеска. Выстрелы затрещали совсем близко, морозный воздух наполнился сизым пороховым дымом и вылетавшими из разгоряченных лошадиных лёгких клубами пара. То тут, то там завязывались скоротечные схватки: всадники сталкивались друг с другом, в морозном воздухе сверкали клинки, звон металла перекрывал треск ружейных выстрелов, лошадиное ржание и крики людей. Нижегородцы сражались яростно: офицеры с пистолетами в руках обступили карету; первый взвод, вооруженный ружьями двойного заряжания, спешился и начал расстреливать французов в упор. Должно быть, бой длился недолго, хотя мне эти минуты казались вечностью. Сам я разрядил свой пистолет в появившегося в пятнадцати шагах от меня гусара в мехово шапке и голубом доломане; тот пошатнулся в седле и вскоре был зарублен ротмистром Талызиным.

Через несколько минут всё было кончено. Два или три из нападавших на нас всадников улепетывали в поле, а наши драгуны преследовали их, не желая, чтобы хоть кто-то из них ушел безнаказанным. Пара десятков тел осталась лежать на истоптанном копытами снегу, окрашивая его в кроваво-красный цвет. Ко мне подскакал разгорячённый схваткой Волконский, тяжело дыша, выкрикнул:

— Александр Павлович, двое сбежали. Надобно двигаться быстрее; как бы они не призвали себе подмогу!

— Что же, давайте! — согласился я, прекрасно понимая, что еще одна такая встреча может оказаться последней. — Разворачивайте карету… — начал было я, повернувшись к экипажу, из которого раздавался детский плач, и осёкся.

Дверь кареты была настежь открыта; бледный как смерть Сперанский стоял на пороге.

— Ваше Величество, — с выражением ужаса на лице прошептал он, — Наталья Александровна…

— Что⁈ — вырвалось у меня.

— Там, кажется, пуля…

Ничего более не слыша, я опрометью бросился внутрь.

Наташа лежала среди сброшенных на пол кареты пледов; в лице её не было ни кровинки. Мисс Гесслер, еле сдерживая рыдания, тщетно пыталась привести ее в чувство. Оставленный всеми Мишенька заливисто плакал в колыбельке; Саша с криками «Мама, Мама!» рвался к Наташе, но кормилица Катя его не пускала, приговаривая «Не стоит, миленький, ну не стоит!», сама при этом плача горькими слезами.

Ворвавшись в карету, я схватил Наташу за руки. Пульс ее хаотично бился на тонком холодном запястье, тело содрогалось в конвульсиях, как будто она пыталась, но не могла вздохнуть. Завидев меня, она будто бы хотела что-то сказать, но лишь мучительный стон сорвался с её бледных губ.

Через несколько минут она умерла. Пульс перестал прослушиваться, искорки жизни исчезли из полузакрытых глаз. На дорожном платье медленно расплывалось безобразное багровое пятно: случайная пуля попала ей прямо под левую грудь.

Дальнейшие события я запомнил плохо. Мы бесконечно долго ехали к Ингольштадту; затем у деревни Хагау свернули к Дунаю. Казаки Васильченкова нашли лодку, переправились и нашли наших; вскоре стемнело, и под покровом ночи мы пересекли неширокую в этих местах реку на узком, пропахшем смолой и рыбой фишерботе.

Через несколько дней я был в Эрфурте и получал от европейских дворов лицемерные соболезнования. Наташу отпел священник Староингерманландского полка и похоронили на русском воинском кладбище столицы Тюрингии. А на следующий день Михаил Илларионович Кутузов подал верноподданническое прошение о возврате его с дипломатической на военную службу.

Рапорт его был удовлетворён.

* — «Посмотрите на этого господина, друзья! Сидит на лошади, как собака на заборе!»

* * *

Попаданец в начало 17 века, в тело мальчишки. Впереди тяжкие года смуты и неурядиц, а в отцовском сундуке печать и грамота князя Старицкого. https://author.today/reader/370916/3427274

Глава 27

Торжественное открытие магазина «Русский дом» в Лондоне было назначено на 11 утра 26 декабря, в самый разгар новогодних праздников. Сказать, что к назначенному часу собралась толпа, — значит ничего не сказать. Это было зрелище, какого город еще не видел. Народу собралось больше, чем когда-либо приходило посмотреть на казнь какого-нибудь известного преступника. Каждый, у кого в кармане звенел хотя бы один шиллинг, хотел увидеть магазин, ради постройки которого пришлось снести целый квартал Лондона. Газеты неделями подогревали интерес публики, рассказывая невероятные истории: стены, почти полностью сделанные из стекла, паровые лифты, системы отопления и ослепительные дуговые лампы. В день открытия газеты обещали несравненный ассортимент товаров, огромные скидки и экзотические сокровища из далеких стран, и толпа, образовавшаяся задолго до часа открытия, с каждой минутой становилась лишь больше. Не все тут были жителями Лондона: иные приезжали из Кента, Эссекса, а кто-то и из Лидса или Бирмингема, ожидая лицезреть совершенно невероятное, немыслимое в провинции зрелище. Коротая время, толпа поначалу судачила о внезапной и ужасной гибели русской императрицы, причем большинство с сочувствием отзывалось о горе подвергшегося нападению французских варваров императора; но ближе к минуте открытия разговоры перешли на более приземленные темы. Все предвкушали невероятны ассортимент товаров и

День был морозным, иней покрывал булыжники мостовой, но огромное стеклянное здание сверкало под зимним солнцем. Перед магазином, на широкой подъездной дороге, стояла роскошно украшенная рождественская ель — редкое зрелище для Лондона того времени. На углу здания, выходящем на площадь, возвышалась высокая стеклянная дверь, обрамленная изысканной позолоченной отделкой и достигавшая второго этажа. Над ней аллегорическая фигура Меркурия, бога торговли, держала рог изобилия и развернутый свиток с надписью: «Русский дом». Вход был украшен флагами; полотнища шерстяных тканей развевались на свежем утреннем воздухе. Площадь напоминала ярмарочную площадь, а огромные, ярко освещенные витрины демонстрировали симфонию товаров, чьи яркие цвета усиливались блеском стекла.

Но больше всего толпу поразили манекены в натуральную величину с почти человеческими лицами, одетые в последние модные наряды, вдохновленные лондонским денди Бо Браммеллом. Никто раньше не видел такого смелого торгового представления: обычный, среднестатистический лондонский магазин мог похвастаться разве что небольшим витринным окном с парой перчаток или куском ткани, но здесь казалось, что в витринах выставлено больше товаров, чем во всем остальном городе. Бесконечные ряды стеклянных витрин, тянущихся как в длину, так и в высоту, предлагали заманчивый взгляд на интерьер магазина. Это был пир для глаз, праздник цвета и торговли, который взбудоражил весь этот помешанный на коммерции город.

Налюбовавшись внешним видом, толпа хлынула внутрь. У входа группа разодетых джентльменов, включая лорд-мэра Лондона, перерезала символическую ленту, официально объявив магазин открытым, и публика хлынула через невиданные вращающиеся двери, оставившие многих посетителей в изумлении. Впрочем, те, кого двери оставили равнодушными, оказались потрясены чуть позже: оказавшись внутри, посетители невольно замирали в благоговении, испытывая от открывавшегося зрелища почти религиозный экстаз.

Интерьер был поистине захватывающим. Стеклянный атриум взмывал на невероятную высоту, галереи, казалось, тянулись в бесконечность. Откуда-то сверху доносились дивные звуки рогового оркестра. Воздушные шары, украшенные эмблемой магазина — короной в щите, — парили под потолком. Но главным украшением была огромная хрустальная люстра, висящая высоко под куполом атриума и рассыпающая радужные блики по всему обширному пространству, придавая грудам товаров какой-то магически, сказочный ореол.

Магазин был просторным и светлым, с естественным освещением, заливающим помещение, и покупателями, свободно перемещающимися под смелыми, изогнутыми арками. Позолоченные люстры свисали с потолка, а каскады тканей — вышитые шелка, золотые гобелены и роскошные ковры — ниспадали с балконов, словно знамена. Сотни продавцов и продавщиц, одетых в одинаковую опрятную униформу, корректных и вежливых, наперебой готовы были прийти на помощь покупателям: все они, не имея иного жалования, получали процент с продаж. Кружева, муслин и шелк развевались повсюду, завершаясь главной витриной, уставленной изысканно одетыми манекенами с лицами, настолько реалистичными, что они казались почти живыми. Мадам Тюссо постаралась на славу, да и другие — сотни рабочих, оформителе, художников — были ей подстать! Да, они имели право гордиться — сотворенный ими храм современной торговли был идеально приспособлен, чтобы удовлетворить любой вкус и кошелек.

Для тех, кто был ограничен в средствах, у центрального входа был выставлен соблазнительный ассортимент доступных товаров, словно приманка. Над ними, как флаги, висели полотнища шерсти, мериноса и шевиота, их темно-синие, зеленые и серые тона подчеркивались белыми ценниками. Меховые палантины и отделка — пепельно-серый беличий мех, белоснежный лебяжий пух и искусственный горностай — обрамляли вход. Внизу столы и ящики ломились от вязаных изделий, перчаток, шарфов и зимних аксессуаров всех цветов и узоров. Это напоминало огромный рынок, словно магазин лопался от избытка товаров, буквально исторгая их из своего чрева на лондонские улицы.

Дальше, за секцией с доступными товарами, находилось сердце магазина. Центральная галерея была посвящена галстукам, перчаткам и шелкам, в то время как другие отделы предлагали все, от хлопчатобумажных тканей до галантереи, шерстяных изделий и готовой одежды. На втором этаже располагалось белье, шали, кружева и новые отделы, а третий этаж был отведен под постельные принадлежности, ковры и декоративные ткани. С 39 отделами и 800 сотрудниками, включая 200 женщин, магазин был настоящей империей, государством в государстве; и это сходство подчеркивалось совершенно беспошлинным ввозом товаров со всего света, доступным компании «Русский Дом» благодаря последнему торговому договору между Англией и Россией.

Изысканные витрины оставляли посетителей в полном восторге. Зонтики, расположенные в виде крыши деревенского дома, висели по диагонали сверху, а шелковые чулки всех оттенков — черные с кружевами, красные с вышивкой, телесного цвета с розовыми бутонами — свисали с металлических прутьев. Перчатки с удлиненными пальцами, словно у петербургской леди, аккуратно лежали на бархатных полках. Но главным украшением была центральная витрина: каскад шелка, атласа и бархата всех возможных оттенков, от глубокого черного до молочно-белого, от ярких розовых и голубых до нежнейших пастельных тонов. Ткани словно оживали в руках умелых продавцов, складываясь в розетки и изящные складки.

В детском отделе матери ахали от восторга, разглядывая коляски, кроватки и игрушки. Чего тут только не было — коляски с маленькими рессорами и чудесными бесшумными резиновыми колёсами, сборные детские кроватки с качалками, различные бутылочки, пеленочки и груды прочих чудесных вещиц, назначение которой можно было понять только после объяснений вежливых девушек-продавщиц. В отделе для детей постарше можно было потеряться: это были бесконечные ряды различных игрушек — мягких плюшевых зайцев и медвежат, новомодные паззлы и другие настольные игры; игрушечные рыцарские доспехи, гуттаперчивые надувные мячи, куклы самых разных размеров и форм, от дешевеньких до дорогущих. Витрины с одеждой, где аккуратно сложенные костюмы сопровождались иллюстрированными ярлыками, привлекали восхищенные взгляды. «Боже мой! Эти льняные костюмы всего за двенадцать шиллингов и шесть пенсов!» — воскликнула леди Бофорт, в то время как ее спутница, миссис Гиббс, скептически заметила: «Они едва ли стоят больше — просто пощупайте ткань!»

В другом отделе продавали ковры, в том числе и полученные русскими из Персии по репарациям. Тут посетителей сразу окутывал запах восточных благовоний; и вот среди этих острых и пряных ароматов лондонцы будто бы покидали свой город и оказывались где-то на восточном базаре. На самом верху были выставлены на длинных деревянных шестах смирнские ковры, затейливые рисунки которых выделялись на красном фоне. По четырем стенам свешивались портьеры: желтые в зеленую и алую полоску портьеры из Карамани и Сирии; затем портьеры из персидского Курдистана, попроще, шершавые на ощупь, как пастушечьи бурки; затем ковры из Тегерана, Исфагани и Керманшаха, широкие шемаханские и мадрасские ковры, с разбросанными по ним причудливыми пионами в цвету и пальмами, как фантазия, взращенная в садах мечты. Но стен не хватало, и часть товара была брошена на пол: в центре помещался великолепный ковер из Агры — по белому фону с широким нежно-голубым бордюром разбегались бледно-лиловые узоры, созданные изысканным воображением. С другой стороны — ковры из Мекки с бархатистыми отливами, дагестанские коврики, испещренные неведомыми символическими знаками, курдистанские ковры, усеянные пышными цветами; наконец, в углу громоздилось множество дешевых ковров из Герата и Керрамшехра, сваленных в кучу и продававшихся от пятнадцати шиллингов за штуку. Соседний отдел был заставлен восточной мебелью, — входящими в моду оттоманками, крытыми шёлком, креслами и диванами, обтянутыми верблюжьим мехом, скроенным в виде пестрых ромбов или усеянным наивными розами. Турция, Аравия, Персия, Индия — казалось, весь Восток выставил здесь напоказ свои сокровища, так что у посетителей складывалось впечатление, что за два часа они побывали в трёх концах Света.

К полудню магазин погрузился в хаос: воздух в нём был наполнен гулом голосов, звоном монет и шелестом тканей. Отдел шелков был особенно переполнен: покупатели толпились вокруг прилавков с очень недорогой и качественной материей «Счастливая леди», привезенной откуда-то из-под Москвы. Продавцы работали без устали, отмеряя и отрезая ткани без остановки, а толпа двигалась, словно живой организм.

К середине дня магазин превратился в водоворот активности. Шум заглушал звуки города снаружи, а воздух был наполнен запахом шерсти и теплом отопительной системы. Границы между отделами стирались, а море шляп, чепцов и изредка мужских цилиндров двигалось волнами. Усталость и возбуждение окрашивали лица покупателей, их щеки пылали, как камелии.

В центре всего этого хаоса мистер Натаниэль Ротшильд, наслаждался происходящим. Он чувствовал себя как рыба в воде, уносимый волной собственного успеха. Для него это было больше, чем просто магазин, — это была революция в торговле, новый мир коммерции, и он находился в самом его центре. Несколько месяцев он, забыв обо всём на свете, мотался по миру, закупая все эти многочисленные товары, что теперь алчно расхватываются лондонцами, и вот теперь получил заслуженную награду. Нет, он не был владельцем этого магазина — Ротшильдам принадлежало лишь три с половиной процента акций «Русского дома» — но чувство сопричастности к этому грандиозному, обещающему невероятный успех проекту кружила голову и наполняла душу какой-то неизъяснимой благодатью. «Да, оно того стоило» — думал он, вспоминая всю эту предшествующую открытию крутоверть.

Эпилог

Северо-Германский союз, Тюрингия, г. Эрфурт.

— Генерал, барон примет вас, как только освободится!

Генерал Гебхард Леберехт фон Блюхер, очнувшись от вызванного долгим ожиданием сонного оцепенения, поднял глаза на вежливо склонившегося перед ним обер-секретаря.

— И когда же это случится? Я прождал тут уже достаточно! — ворчливо откликнулся он, оправдывая свою репутацию крайне склочного и неуживчивого господина.

— Уверяю вас, столь долгое ожидание вызвано исключительно страшной занятостью обер-президента и ни в коей мере не является свидетельством неуважения к столь заслуженному боевому офицеру, как вы, генерал! — нижайше поклонился секретарь. — В любом случае, я сделаю все от себя зависящее, чтобы вы, герр Блюхер, были избавлены от дальнейшего ожидания!

«Чёртов льстец!» — невольно подумал генерал, глядя в сутулую спину поспешно удаляющегося секретаря барона Штейна. «Все, кто соприкасается с высшей властью, очень скоро становятся испорченным, льстивым дерьмом! И только на войне, среди опасностей, люди раскрываются по-настоящему»

Впрочем, кем бы ни считал генерал обер-секретаря барона, тот выполнил обещание: не прошло и четверти часа, как Блюхер вступил в просторный, но плохо обустроенный кабинет Барона. Вставший из-за стола фон Штейн вежливо поклонился; генерал Блюхер церемонно отдал честь.

Отношения этих выдающихся деятелей бывшей Пруссии теперь были, мягко говоря, натянутыми. Барон Штейн был, возможно, самым высокопоставленным коллаборационистом, выступал одним из организаторов Германского конгресса изаслуженно получил должность обер-президента Северогерманского союза; по слухам, именно он руководил всеми направлениями политики Союза, предоставив курфюрсту Вильгельму чисто представительную роль. А его собеседник был совсем другой породы. Гебхард Леберехт фон Блюхер, выходец из бедной мекленбургской семьи, совершенно необразованный, до мозга костей военный человек, успел повоевать еще в Семилетнюю войну в шведской армии, сражавшейся против прусского короля. Попав в возрасте 18-ти лет в плен, после долгих уговоров перешел на сторону Фридриха Великого, получив офицерский чин и назначение в полк знаменитейших «черных гусар» фон Беллинга. Увы, горячий нрав, столь необычный для всегда флегматичных и уравновешенных северных немцев, сыграл с Герхардом дурную шутку: после смерти своего покровителя Беллинга он повздорил с новым полковым командиром и вынужден был на долгие пятнадцать лет покинуть службу. И тем не менее, случилось так, что обласканный короной чиновник легко перешел на сторону врага, а безродный вояка-космополит оказался одним из немногих военных, что не покинул несчастного короля Фридриха-Вильгельма, до последнего сохраняя верность присяге.

Некоторое время эти господа сверлили друг друга взглядами; затем хозяин кабинета сделал широкий приглашающий жест, предлагая Блюхеру присесть на один из установленных перед его столом разномастных стульев.

— Генерал, — несколько скованным тоном произнёс барон, — я много наслышан о вашем героическом поведении в последней войне. Говорят, ваш корпус творил чудеса!

Блюхер саркастически усмехнулся в свои пышные седеющие усы. Даже ему, неискушённому в дворцовых политесах военному, тотчас же стало понятно: слова барона — всего лишь дань вежливости. А еще генерал кожей почувствовал: обер-президент почему-то крайне заинтересован в его персоне. Впрочем, причина тоже была понятна — французы буквально стояли на пороге.

— О да, — наконец ответил он, — чудеса самопожертвования. Скажу сам правду, барон: мои люди были просто кормом для русской картечи; как говорят французы, «chair à canon».* Никогда бы не подумал, что со времен Фридриха Великого наша армия настолько деградировала!

Фон Штейн дипломатично пожал плечами.

— Я не военный, и мне трудно судить о таком предмете, как война. Однако, неоднократно общаясь с императором Александром, могу передать вам его мнение: он любезнейшим образом полагает, что пруссаки сражались как львы, сделав все от них зависящее, но русская армия шагнула столь далеко, что у наших с вами соотечественников не было ни малейшего шанса на победу.

— Возможно, его императорское величество прав! — мрачно проворчал Блюхер, вспоминая кошмарные сцены отступления остатков разбитой прусской армии с кровавых полей под Калишем, пока вопрос Штейна разогнал витавшие перед глазами генерала призраки прошлого;

— Скажите, генерал, я слышал, что император Александр хотел вас видеть?

— Да, — подтвердил Блюхер — мы встречались в Цюрихе. Его Величество любезно предложил мне поступить к нему на службу.

— Но отчего же вы не приняли предложения русского царя? — укоризненно спросил Штейн, и его длинный нос, казалось, начал шевелиться, как у крысы, вынюхивающей кусок хлеба в попытке обнаружить скрытую в нем отраву. Генерал Блюхер красноречиво развел руками:

— Разумеется, оттого, что у меня есть король, которому я присягнул!

— Когда-то вы не остановились перед тем, чтобы перейти под знамена победителя! — напомнил барон о той давней истории, когда Блюхер сменил нанимателя и перешел на службу к Фридриху Великому.

— Я был тогда молод и находился под давлением моих пленителей — объяснил генерал. — К тому же, как вы знаете, я служил иноземцам — шведскому королю — и рад был перейти под начало немцев; но сейчас мне трудно понять тех, кто поступает наоборот!

Штейн покраснел; это был выпад в его сторону.

— Если хотите, — нахмурившись, ответил он — идя в стан союзников русского императора, я тоже находился под давлением — под давлением обстоятельств. Германия теперь стоит на пороге чудовищного по масштабам французского нашествия! Эта нация давно уже желает покорить наш народ, превратив наших правителей в своих послушных марионеток; и, как только возникла опасность объединения всех наших сил в единый союз, как лягушатники развязали против нас новую кровавую войну. Ведь вы же знаете, что письмо бундеспрезидента Вильгельма в адрес парижского Консулата не содержало в себе ни одного из оскорблений, в которых его обвиняют проклятые французские газетчики?

Генерал фон Блюхер понимающе кивнул.

— Да, я не могу поверить, чтобы курфюрст Гессен-Кассельский мог совершить такой безрассудный поступок!

— И никто во всей Германии не может поверить в это! Все уверены, что текст письма подменили во французском министерстве иностранных дел!

— Чтобы спровоцировать войну? Но зачем это нужно?

— Кто знает? — пожал плечами барон. — Это дело дипломатов — искать скрытые мотивы и прочее. Теперь же дело стоит за дело — прибираться за политиками, щедро поливая поля кровью и выметая разного рода непрошенных гостей чугуном и свинцом. Но, бога ради, скажите, кто поведет нас в бой? Король Фридрих-Вильгельм? Он сломлен и неспособен. Даже если каким-то чудом он убедит императора Александра возродить его страну, в его звезду уже никто и никогда не поверит. Так кто же тогда? Бундеспрезидент Вильгельм? Он разбирается только в векселях, коносаментах и сложном проценте. А что скажете вы, генерал? Кто возглавит народ и поведет его к победе?

— Вы говорите таким тоном, как будто уже знаете ответ! — отвечал фон Блюхер, скептически глядя на обер-президента.

— Вы очень проницательны, полковник! — улыбнулся Штейн. — Да, ответ у меня есть. Одно только имя: Александр!

Фон Блюхер был поражён; несколько секунд он пристально смотрел в глаза обер-президента, будто бы не веря своим ушам.

— Что? Вы серьёзно предлагаете поставить во главе германии русского царя?

— Абсолютно! — весело отрезал Блюхер, с вызовом глядя в лицо полковника.

— Но как же… Вы только что говорили о немецком национальном государстве, и вот — предлагаете ему иностранного правителя?

— Отчего же нет? Император Александр по крови не более русский, чем вы или я. Он обладает достаточной широтой взглядов, чтобы не замыкаться в тесных рамках великорусского национального эгоизма. Вы посмотрите: вся Германия лежит у его ног. Пруссия раздавлена, ее силы просто растоптаны в пыль; четыре страшных поражения подряд подкосили наши силы. Я видел, как сильные крепости сдавались эскадрону казаков; как целые колонны капитулировали, наткнувшись на русский передовой разъезд. И что же? Разве император забрал себе хоть один морген** немецких земель? Нет, он предоставил самим немцам возможность выбрать свою судьбу! Это в высшей степени благородно — кто еще поступил бы подобным образом?

— Да, но наши восточные земли отойдут к Польше…

— Лишь те, что мы сами забрали у поляков в результате разделов, и те, где действительно большинство населения состоит из славян. Не вижу в этом решительно никакой беды! — отрезал Штейн.

— А контрибуция? — напомнил фон Блюхер.

— Контрибуция не в счёт — это всего лишь деньги. Кроме того, значительная часть этих средств теперь потрачена на реорганизацию бывших прусских вооружённых сил. Фельдмаршал Суворов, тесть императора, творит чудеса; вы бы не узнали теперь нашей армии! Уже сейчас у нас есть сто двадцать тысяч вполне боеспособного войска, а на подходе еще и ландвер в количестве добрых ста сорока тысяч. Да, император взял с прусских земель контрибуцию, — но посмотрите, как он ее тратит! Ни один русский вельможа не получил ни единого пожалования из этих средств! Русская императрица, недавно столь трагически погибшая, как милосердный ангел, разъезжала по стране, устраивая то больницы, то школы. Согласитесь, это совсем не поведение варвара-завоевателя! Вы видели императора лишь единожды. А я удостоился чести много раз разговаривать с ним, и могу заявить со всею ответственностью — это человек грандиозных замыслов и глубочайших мыслей, видящий будущее человечества на многие годы вперёд! Сам Фридрих Великий, будь он теперь жив, непременно стал бы его внимательным учеником! Кстати, вы слышали, сколь уважительно император отнёсся к последней воле великого короля?

— Да, — нахмурившись, ответил Блюхер, — захоронение праха Фридриха Великого на холме Сан-Суси произвело громадное впечатление на наших сентиментальных немцев. Но не было ли в этом жесте позы, холодного расчёта именно на такой, популистский, эффект?

Ещё до того, как он окончил говорить, барон яростно замотал головой, отчего его длинный нос стал похож на клюв дятла.

— Определённо, вы мало общались с Его Императорским Величеством. Он чуд всякой позы, и уж тем более, пальцем о палец не ударит ради восторгов толпы. Нет, тут дело в другом: просто русский царь — один из немногих людей на земле, что способен был бы понять душу нашего прославленного короля. Они стоят на одной доске, вернее даже — на одном пьедестале величия. Будь король Фридрих теперь жив, они бы прекрасно поладили. Великие люди прекрасно понимают друг друга, в то время как обывателям их мысли недоступны. Он очаровывает всех, кому выпадает счастье с ним общаться; большинство депутатов Конгресса от него без ума, множество наших офицеров считают его высшим образцом бескорыстно-честного правителя. Я уже не говорю о том простом и постыдном для нас факте, что в России крепостное право отменили еще три года тому назад, так что низшие классы связывают с его именем самые радужные надежды!

Герхард фон Блюхер слушал эту горячую речь в мрачном молчании.

— Ваши доводы понятны, экселенц, — с горечью произнёс он. — Мои офицеры, начитавшись брошюрок этого Коцебу, каждый день твердят то же самое, и теперь устроили мне бойкот!

— Они правы, — категорично заявил Штейн. — Германия просто не может, не имеет права упустить такой шанс! Все наши соседи, да что там — все европейские страны, не считая многострадальной Италии и маловразумительной Польши, давно уже объединились в своих естественных границах, и теперь пользуются своим преимуществом перед нами, откусывая то тут, то там? Маленькая Дания овладела Шлезвиг-Гольшейном, и через несколько поколений тамошние немцы будут уже датчанами. Франция заполучила весь левый берег Рейна — какая судьба ждет наших соотечественников там? Это не может далее продолжаться: мы должны что то делать. Подумать только — нас опередила даже Россия! Царь Александр набрался смелости и отменил крепостное право, до сих пор процветающее во многих немецких землях! Мы до сих пор самонадеянно считали русских варварами: теперь они смеются и уже нас называют рабовладельцами-варварами! Мы ужасно, безнадёжно отстаём! Именно поэтому, генерал, я всей душой поддержал устремления императора Александра реформировать нашу страну — не потому, что я так уж люблю русских, не потому, что мне нравится идея изменить королю, которому я когда-то присягал. Нет, всею душою я немец; но это не мешает мне понимать, что сейчас нам нужен такой правитель, как Александр Павлович Романофф!

Люхер слушал эту страстную речь с самым насупленным видом; и не успел Штейн закончить, как он тотчас же бросился возражать:

— А не кажется ли вам, что русский царь, сея ветер, закономерно пожинает бурю? Как это возможно, что всегда законопослушные немцы, грубо проигнорировав своих природных и законных государей — королей, герцогов, принцев — собрались на этот самый «Конгресс» что обращается напрямую к народу? Что такое этот «народ»? Сборище болванов, неспособных выбрать, с какой ноги вставать утром; как они могут чего-то там решать? Ведь именно такой якобинской риторикой мы и обратили против себя решительно все правительства, в том числе и французскую Директорию, или кто там у них сейчас… Народы, может быть, будут сочувствовать Германии; но армии-то подчиняются не народам, а правителям, и будут противодействовать нам всеми силами!

Выслушав его с бесстрастным видом, Штейн лишь пожал плечами.

— Так или иначе, жребий брошен. Бурю пожнёт теперь не русский царь — он всегда может попросту увести свои силы за Вислу — а наша несчастная Германия. По последним известиям, французы уже двинули на нас свои силы из Баварии и Пфальца; война теперь — решённое дело! И, если у нас не будет русской поддержки — мы обречены! Вы видели, как они воюют, не так ли? Уверен, если русский царь пришлёт нам Суворова с пятнадцатью тысячами войска, мы станем просто непобедимы: войска фельдмаршала увлекут наших флегматичных немцев в неудержимой, сметающей всё на пути атаке, так что даже безусловно сильные французские полки не смогут нам противостоять. Таковы настроения армии; мы готовы идти в бой за наши западные земли, за права немцев, но пусть нас ведет венценосный вождь, признанный всей Германией, а главное — признанный армией!

Некоторое время генерал молча раздумывал, качая ногою в кавалерийской ботфорте. Затем, подняв на барона проницательные серые глаза, наконец произнёс, очень медленно и тщательно подбирая слова:

— Герр обер-президент, ваши доводы понятны. Могу даже признать, что я во многом признаю вашу правоту. Да, русский император был бы лучшим покровителем нашей страны изо всех возможных вариантов. Но, скажите, насколько все это легитимно? Вы только что отправили в мусорное ведро династические права семнадцати правителей, признаваемых всей Европой. Вы сослались при этом на право народа определять свою судьбу. Вуаля — «народ» собрался на конгрессе, принял конституцию и избрал себе президента. А откуда вдруг появится император? Ведь народ уже всё решил! Или вы вновь желаете перевернуть все с ног на голову?

Барон фон Штейн спокойно выдержал его взгляд.

— Мы оба — взрослые люди, генерал, и понимаем, что декларации и конгрессы — это одно, а реальная жизнь — другое. Посмотрите, как все прошло недавно в Париже — несколько орудийных залпов, и вот уже вместо вполне законной Директории у них возник Консулат, а «Конституция третьего года» вдруг исчезла, сменившись более удобным для победителей основным законом. В конечном счете, все решают штыки — за кем пойдёт армия, тот и будет возглавлять Союз.

И, веско посмотрев генералу в глаза, барон фон Штейн встал, давая понять, что разговор окончен.

Герр Блюхер, — произнёс он, вытягиваясь во весь свой немаленький рост — через несколько дней я отбываю из Эрфурта в Берлин на встречу с бундеспрезидентом. Вы можете ехать со мною и явиться в Главную квартиру для зачисления в штат армии Северогерманского союза. Президент Вильгельм знает вас как дельного офицера, и по моему ходатайству, подкрепленному… мнением русского императора, готов присвоить чин генерал-фельдмаршала, отдав под ваше начало все вооруженные силы Союза. Думаю, не надо вам объяснять, какое это доверие и сколь обширное поле деятельности развернется перед вами. Вам следует в течение трёх дней дать мне ответ. И, я полагаю, не следует уточнять, что наш разговор строго конфиденциален? Думайте. Иначе то же самое сделает кто-то другой, не столь талантливый как вы, и не настолько щепетильный!

* * *

На следующий день Гебхард Леберехт фон Блюхер сообщил барону фон Штейну, что принимает его предложение.

* «chair à canon»*- «пушечное мясо».

** — морген — (нем. Morgen). Площадь поля, которую можно было вспахать за первую половину дня, отсюда и название, которое переводится как «утро»

Content

Виктор Коллингвуд
Благословенный. Книга 6

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог