сост. Г.П. Бельская

Неизвестная война. Правда о Первой мировой. Часть 2

© Г.П. Бельская, составление, 2016

© АНО «Редакция журнала “Знание – сила”», 2016

* * *

Вступление

Когда историки говорят, что Первая мировая война взорвала старый мир и погребла его под обломками империй и государств, руинами селений и городов и миллионами трупов, не считайте это преувеличением.

Может быть, кто-то другой, менее эмоциональный, но более точный и осторожный, скажет, что результатом её стал развал старых, просуществовавших десятки лет, государственных структур, перекраивание границ, территориальные захваты и появление такого феномена, как «третий мир», – на самом деле суть та же – довоенный миропорядок и миропонимание исчезнут навсегда и станут впоследствии малопонятной дисциплиной для изучения историков. Люди постараются не вспоминать, забыть пережитый ужас, очевидно, поэтому и сто лет спустя о Великой этой войне знают до крайности мало, и Первой назовут её много позже, не смея вообразить, что такой ужас может повториться.

Друг с другом воевали 38 государств с населением полтора миллиарда человек. Это 87 % людей планеты. Десять миллионов погибших и двадцать миллионов искалеченных. Четыре империи – Австро-Венгерская, Оттоманская, Российская и Германская исчезли с карты мира.

Дрогнула церковь, да это бы и не беда! Дрогнула вера. Мораль из полноводной реки с цветущими берегами превратилась в слабый ручей на выжженной почве. Какая мораль, когда уничтожают ипритом?! Есть ли Бог? Вот вопрос, призраком нависший над послевоенной Европой, вопрос, недопустимый для самого существования Христианской цивилизации. И этим вопросом задаются простые смертные…

Как мог мир впасть в это безумие? И можно ли не впадать в него время от времени, будучи устроенным так, как он устроен? В свете нынешних событий в мире и в нашей стране, свидетелями которых мы являемся, эта тема представляется более чем актуальной.

Галина Бельская

Человек и война. Историческая память

Александр Горянин

Россия. Год 1913

Если верить мемуаристам, 1913 год имел какую-то особую окраску. Многие из случившихся тогда событий обрели со временем символический смысл, или им такой смысл стали постфактум приписывать. Многие задним числом нашли скрытые – зловещие или фаталистические – пророчества в написанных в тот год словах, полотнах и даже музыкальных сочинениях. Якобы что-то надвигалось, нависало, чувствительные творческие натуры ощущали близость апокалиптических событий и неизбежных революций, хотя люди попроще ничего такого не чувствовали.

Так описывают кануны всех великих событий, сложилось даже убеждение, что они «отбрасывают тень назад». На самом же деле, ни одно великое и судьбоносное событие в истории не было неизбежным – по крайней мере, по срокам. Если пророчество не сбылось, а предчувствие не оправдалось, кто их вспомнит через годы? Перечень несбывшихся предсказаний неизмеримо длиннее тех, что воплотились в жизнь.

Мы не можем посмотреть на 1913 год изнутри, глазами людей, не знавших, что будет дальше, – и тех, кто верил в пророчества, и тех, кто решительно в них не верил, и тех, кто о них даже не слышал. Вторые и третьи (вместе) всегда в подавляющем большинстве. Даже вопреки чтению газет (а журналисты и тогда были не умнее), они готовятся к будущему в рамках своих жизненных стратегий и надеются на лучшее. Верхушечные слои не составляют исключения. Ожидание войны – реальное, а не додуманное после – заставило бы всех вести себя иначе.

Это видно на примере целого ряда решений Государственной Думы: в 1913 году правительству не удалось провести через нее решение об использовании казённых(!) участков на бакинских промыслах для нужд военно-морского флота. Дума правительству отказала. Это не было случайным или единичным решением, Дума из каких-то мелочных фискальных соображений в течение шести лет не утверждала или отменяла результаты торгов по нефтеносным участкам, тянула с принятием закона о сдаче разведанных площадей в аренду, тем тормозя развитие нефтедобычи – и это на фоне топливного голода! Железные дороги и пароходства вынужденно переходили с мазута на уголь, в связи с чем транспортные артерии были забиты угольными перевозками, их полезная пропускная способность падала. (А.А. Иголкин. Отечественная нефтяная промышленность в 1917-1920 годах. – М., 1999).

Военному министерству требовалось 293. млн рублей для «пополнения запасов и материальной части» на период 1908-1915 гг. Дума не согласилась утвердить кредиты сразу в полном объеме, добившись, чтобы это происходило по частям, на каждый финансовый год, что было неудобно для военных. В июле 1912 года «Программа усиленного судостроения Балтийского флота» в целом была утверждена Думой, но с исключением кредитов на строительство портов (К.Ф. Шацилло. Последние военные программы Российской империи // Вопросы истории № 7-8, 1991). И так далее.

Если бы у думцев, достаточно погруженных в государственные интересы, была хоть малейшая внутренняя убежденность в неизбежности большой войны, они голосовали бы иначе. Но большинству из них давно прискучили подобные ожидания. Во время итало-турецкой войны 1911-12 гг, Первой Балканской войны 1912-13 гг., Второй Балканской войны 1913-го, да и перед ними, в прогнозах такого рода недостатка не было.

Каждая из малых войн начала ХХ века гипотетически могла перерасти в мировую: за малыми странами стояли коалиции больших, на кону было то же самое «турецкое наследство», которое всего год спустя стало запалом мировой бойни. Не забудем и то, что в 1910 году Япония оккупировала Корею, а ведь русско-японская война началась шестью годами раньше из-за столкновения интересов двух стран именно в Корее. Но поскольку до столкновения коалиций дело каждый раз не доходило, это внушило всем, или почти всем, от кого хоть что-то зависело, чуть большую, чем следовало, надежду, что так будет и дальше.

В качестве шедевра исторического и политического предвидения часто приводят «Записку на Высочайшее имя» сенатора и статс-секретаря Петра Николаевича Дурново. Она была подана в феврале 1914 года, но вполне могла быть написана (а возможно и писалась) в 1913-м, сумма вызвывших ее к жизни обстоятельств оставалась той же. В записке говорилось, что война между Англией и Германией неизбежна, однако это будет война не двух стран, а война коалиций, и России, в силу ее членства в Антанте, придется воевать с Германией, причем не за свои, а за английские интересы.

Надо при этом отдавать себе отчет, что императору подавались и другие записки, не менее убедительные при чтении. Про «Записку Дурново» вспомнили в 20-е потому, что многое (хотя и не всё) пошло так, как он предвидел. Но могло и не пойти, жизнь многовариантна. Хороший пример – Италия. Будучи членом Тройственного союза, противостоявшего Антанте, она с началом войны объявила о нейтралитете, а в 1915 году, поколебавшись, вступила в войну на стороне Антанты. Россия тоже могла уклониться от участия в войне, был ряд вариантов. И в наши дни делаются сотни прогнозов, и просто по теории вероятности какой-то из них окажется верным, но который именно, покажет лишь время.

В начале ХХ века существовало институциализированное движение в защиту мира, и множество пылких людей принимало его всерьез. Проводились конференции по разоружению, причем первая, в Гааге, собралась еще в 1899 году по инициативе Николая II, работало «Постоянное Международное Бюро мира» («Bureau International Permanent de la Paix») в Берне. В состав Бюро входило и Всероссийское общество мира. О том, что подобного рода деятельность производила впечатление действенной, говорит присуждение за нее Нобелевских премий мира. Один раз премия была присуждена самому Бюро, дважды (в том числе в 1913 году) – руководителям Бюро, и четырежды – видным европейским юристам за их усилия по созданию системы улаживания споров между странами посредством международного арбитража. (Тут стоит оговориться – в начале ХХ века нобелевские премии еще не были окружены тем пиететом, какой они имеют в наши дни.)

Но что все эти общества и бюро могли поделать против набирающей силу гонки вооружений в Европе и интересов крупных промышленников, стоящих за этой гонкой?

Весьма серьезное производство вооружений (слово «гонка» стали применять уже тогда) было налажено и в России – даже несмотря на некоторые препоны со стороны Государственной Думы. На русских верфях в 1911-1916 годах было спущено на воду 53 эскадренных миноносца серии «Новик» (по имени первого в этой серии), самых совершенных кораблей своего класса, послуживших мировым образцом при создании эсминцев послевоенного поколения. Русская полевая артиллерия была к Первой мировой войне просто лучшей в мире.

Те или иные военные характеристики страны, конечно, важны, но еще важнее понять, каково было ее, если так можно выразиться, общественное здоровье. Что из себя представляла Россия 1913 года? Не забудем, что речь идет о стране, по сей день остающейся бесконечно оклеветанной: непредвзятые попытки (к счастью, постоянно предпринимаемые) осветить ее истинный облик все еще встречают яростное сопротивление историков советского разлива, ибо с неизбежностью обесценивают их степени и звания.

В 1913 году население Российской империи (с Царством Польским и Финляндией, протекторатами Хива, Бухара и Урянхайский край) приблизилось к 150 миллионам (отсюда и название известной поэмы Маяковского). Сколько из них проживало в границах нынешней Российской Федерации, вычислить не так просто: границы советских республик, ставших позже независимыми государствами, проводились в 20-е годы зачастую поперек старых границ губерний и областей. Соответствующие подсчеты были сделаны только для 1900 года. Из них следует, что в нынешних российских границах проживали тогда 71,1 млн. чел. (Большая Российская энциклопедия, том «Россия». – М., 2004. С. 156).

К 1913 году эта цифра, разумеется, выросла. Сегодня число жителей в этих границах в два с лишним раза больше.

О состоянии промышленности, сельского хозяйства, путей сообщения (и так далее) России в ее последний мирный год написано достаточно, недаром в советское время принято было делать сравнения именно с 1913 годом. Попробуем затронуть то, чему уделяется меньше внимания.

В 1913 году не исповедывалось и не причащалось всего 10 % православного населения Российской Империи (Б.Н. Миронов. Народ-Богоносец или народ-атеист? Как россияне верили в Бога накануне 1917 года // Родина, 2001, № 3). Этот, по выражению швейцарского историка культуры и философа Ханса Мюльстайна, «последний сохранившийся целостный реликт христоверующего средневековья» был разрушен только в результате революции 1917 года.

Хотя российский промышленный рабочий зарабатывал перед Первой мировой войной меньше, чем его западные коллеги (в Германии месячный заработок, считая в рублях по золотому паритету, составлял 57 руб., в Великобритании – 61, во Франции – 41, в России – 24,2), благодаря дешевизне продовольствия в России он потреблял мяса больше, чем английский рабочий – 38,5 и 33,1 кг в год соответственно – и ненамного меньше молока: 48,1 и 52,5 кг соответственно. Продолжительность рабочей недели в России в 1913 году была ниже, чем во Франции: 57,6 и 60 часов соответственно. В 1912 году (раньше, чем в США и ряде европейских стран) Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. В Российской империи конца XIX века, как свидетельствуют календари того времени, официально нерабочими были 98 дней в году, тогда как, скажем, в Австро-Венгрии 53.

Столыпинская аграрная реформа, начало которой датируется ноябрем 1906 года, пробуксовывала вплоть до принятия думского закона от 14 июня 1910 года (утвержден Госсоветом большинством всего в один голос), юридически закрепившего право крестьянина покидать общину и выходить на «отруба» (собственные участки земли). До этого более осторожную часть крестьянства смущали слухи, что отруба вот-вот отменят. Закон подстегнул сомневающихся. На 31 декабря 1915 года к землеустроительным комиссиям обратилось с ходатайством о землеустройстве 6,17 млн дворов, т. е. около 45 % общего числа крестьянских дворов Европейской России. За неполные девять лет! Это оценка, которую русский крестьянин, якобы «чуждый собственничеству коллективист», выставил общине. Двумя годами ранее, в 1913 году, о котором у нас идет речь, цифра была, конечно, ниже, но тоже огромной.

Россия, начиная с XV века (т. е. за несколько веков до США), научилась привлекать нужных иностранных специалистов, а с течением времени довела эту практику до совершенства. «В России к 1914 году жили 200 тысяч рабочих и специалистов из Германии, 130 тысяч из Австро-Венгрии, десятки тысяч французов, бельгийцев, англичан» (А.И. Уткин. Вызов Запада и ответ России. – М., 2005).

В начале ХХ века в России было в семь раз меньше полицейских на 1000 человек населения, чем в Англии, в пять раз меньше, чем во Франции. Правда, и преступность была ниже. По данным «Британской энциклопедии» (1911 года издания), число осужденных на 100 000 населения в России составляло 77 человек, в США – 132, в Великобритании – 429, в Германии – 853. Причем для России это – данные за революционные 1905-1906 годы! Как ни удивительно, семь лет спустя, в 1913 году (когда революционные беспорядки остались позади) российский показатель не снизился, а вырос до 99. Хотя до стран Запада России было в этом отношении еще далеко, преступность объективно росла, особенно в городах – она всегда идет рука об руку с модернизацией.

Российская империя переживала стремительный образовательный, научный и технологический рост. В 1890 году в России было 12,5 тысяч студентов, а в 1914-м – уже 127 тысяч (тогда как во Франции 42 тыс., в Германии 79,6 тыс., в Австро-Венгрии 42,4 тыс.). Данные по Великобритании и США на этот год в нашем источнике (Б.Н. Миронов. Социальная история России», 3-е изд. Т. 2 – СПб, 2003, стр. 385, 386, 390, 393) отсутствуют, но судя по динамике цифр за предшествующие годы, английский показатель 1914 года был заметно ниже российского, а вот американский уже выше.

По числу врачей Россия к 1913 году обогнала Францию (соответственно 28,1 и 22,9 тыс.) и, видимо, Великобританию (данные по Великобритании на этот год в нашем источнике отсутствует, но судя по динамике цифр, английский показатель 1913 года был ниже российского).

Перед Первой мировой войной Россия была уверенным мировым лидером в книгоиздании. Уже в 1888-89 гг. она заметно опережала по выпуску книг Великобританию и США (7,25 тыс. наименований; 6,33 тыс. и 4,32 тыс. соответственно), почти сравнялась с Францией (7,35 тыс.), но уступала Германии (17,5 тыс. названий). Вскоре Россия обогнала Германию и стала мировым лидером по выпуску книжной продукции: в 1913 году он достиг в России 30,1 тыс. названий, в Германии – 23,2 тыс., в Великобритании – 12,4 тыс., в США – 12,2 тыс. Данные по Франции на этот год в цитируемом источнике отсутствуют, но ясно, что французский показатель 1913 года был заведомо ниже российского, английского и американского. Общий тираж книг достиг в России 1913 года 106 млн. экземпляров. Кроме того, в этом году в стране выходило свыше 2400 периодических изданий.

Такие показатели, как десятикратный рост числа студентов и более чем четырёхкратный – книжной продукции, не могут быть ни случайными, ни изолированными. Они очень точно отражают развитие страны.

В СССР не могли нахвалиться дальновидности советской власти, которая учредила, начиная с 1918 года, целый ряд научных институтов, многие из которых вышли затем на передовые позиции в мире. Согласимся, но и спросим: каким образом? Совнарком издал декрет, пришли комиссары в пыльных шлемах и на пустом месте быстренько соорудили институт? Между тем, прославленный ЦАГИ – это лишь новое имя аэродинамического института, основанного в 1904 году Д.П. Рябушинским в Кучине под Москвой. Государственный оптический институт создан на базе Русского физико-химического общества. Радиевый институт организован путем объединения Радиологической лаборатории Императорской академии наук (ИАН) и Радиевого отдела при Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС). «Расщепление» Химической лаборатории (по сути, института) ИАН позволило создать Химический институт, Институт физико-химического анализа и Институт платины. Физико-математический институт им. В.А. Стеклова – результат, наоборот, слияния Физической лаборатории (детища академика Б.Б. Голицына) и Математического кабинета ИАН. Авиационное Расчетно-испытательное бюро и отраслевые лаборатории Императорского Московского технического училища (затем известного как «Бауманка») дали жизнь ещё пяти НИИ. И так далее.

Порой спрашивают: почему «царизм» (что бы ни означало это слово) сам не открыл такие институты? В начале века научные исследования в России, как и за рубежом, велись в высших учебных заведениях, в лабораториях, «бюро», научных обществах, в подразделениях Академии наук, в созданном в 1882 году Геологическом комитете и т. д. «Институты» – вроде харьковского Бактериологического института, созданного в 1887 году, или Императорского института экспериментальной медицины (учреждён в 1890 году в Петербурге) – были новшеством с точки зрения привычных форм исследовательской работы. Перед Первой мировой войной институты всё чаще стали появляться и в Европе, и в России. Можно упомянуть бехтеревский Психоневрологический институт, созданный в 1907 году, и знаменитый доныне Институт истории искусств, основанный на собственные средства графом В.П. Зубовым в 1912 году. В 1915 году (т. е., чуть позже рассматриваемой нами даты) выдающийся организатор изучения российских недр горный инженер Пётр Пальчинский (в 1929 году расстрелянный ОГПУ) основал Институт изучения поверхности и недр.

Инициатива создания научных учреждений исходила от самих учёных (что было разумно), финансирование науки в значительной мере шло из частных фондов. Например, Институт биофизики и физики был построен и начал работу в Москве (на Миусской площади) без всякого государственного участия, на средства мецената Христофора Леденцова по замыслу физика П.Н. Лебедева. От этого института отпочковались, уже в советское время, Институт физики Земли, Институт рентгенологии и радиологии, Институт стекла, знаменитый ФИАН и, наконец, Институт биофизики. На средства фонда «Леденцовское общество» была создана лаборатория высшей нервной деятельности И.П. Павлова.

Общество отбирало заявки с прицелом на прорывные изобретения – такие, как расчёты поддерживающей поверхности аэроплана, способ оптимизации пропеллера летательного аппарата, «карманный микротелефон»(!) О.Д. Дурново. Общество финансировало создание Карадагской биостанции в Крыму, первой в мире геохимической лаборатории в Петербурге, аэродинамической лаборатории при Московском университете, лаборатории испытания гребных винтов при Императорском Московском техническом училище (Е.Д. Панов. Христофор Семенович Леденцов // Вестник Российской Академии Наук, 2004, том 74, № 1).

Меценаты опережали неповоротливое государство во многих странах – в первую очередь в США, но и у России неплохие показатели. Владелец Балашихинской мануфактуры Павел Шелапутин в 1893-95 гг. построил Гинекологический институт при Московском университете (ещё один институт!); судовладелец Александр Сибиряков финансировал полярные экспедиции; по завещанию генерала Альфонса Шанявского его вдова Лидия Шанявская создала целый университет. Примеров множество. (К слову, уже в начале ХХ века в России было 4762 благотворительных общества).

27 августа (9 сентября) 1913 года летчик-испытатель П.Н. Нестеров впервые в мире исполнил фигуру пилотажа «мертвая петля» (петля Нестерова). 10(23) декабря состоялся испытательный полет первого серийного 4-моторного бомбардировщика «Илья Муромец» инженера И.И. Сикорского, построенного на Русско-Балтийском заводе в Петербурге.

В 1913 году физик В.К. Аркадьев (впоследствии чл. – корр. АН) открыл ферромагнитный резонанс (избирательное поглощение энергии электромагнитных полей сверхвысокой частоты), химик В.Н. Ипатьев (с 1916 года – академик), один из основоположников каталитического органического синтеза, осуществил синтез полиэтилена, столь важного и 100 лет спустя вещества, экспедиция Б.А.Вилькицкого на ледоколах «Таймыр» и «Вайгач» открыла в Северном Ледовитом океане Землю Николая Второго. Ныне это Северная земля, огромный архипелаг, видный на любом, даже маленьком глобусе. В следующем году эта же экспедиция Вилькицкого впервые в истории пройдет Северным Морским путем.

Абсолютно выдающимся российским достижением стала прокладка железной дороги от Урала до Тихого океана. Достаточно сказать, что второго полноценного широтного пересечения Азии нет и по сей день. По состоянию на 1913 год достраивалась северная дуга Чита-Хабаровск, но уже ходили поезда Петербург-Владивосток (правда, после Читы поезд шел через Маньчжурию).

В связи с торжествами в честь 300-летия Дома Романовых была объявлена широкая (и, как теперь ясно, крайне несвоевременная) амнистия, позволившая вернуться в Россию значительному числу прятавшихся за границей врагов государственного строя, национал-сепаратистов и тому подобной публике. Правда, обвинения были сняты также с ряда писателей (М. Горького, А.В. Амфитеатрова, В.Г. Короленко, К.Д. Бальмонта и других).

Благодаря практически полной политической свободе и отсутствию цензуры, можно было печатать что угодно, в связи с чем роль подпольной печати сошла на нет. Этот процесс начался еще в 1905 году, но испытал несколько небольших заминок. Конечно, это не касалось совсем уж подрывных и подстрекательских листков.

Простой народ, судя по множеству свидетельств, почти до самого конца не сомневался, что Россия – самая великая и несокрушимая держава в мире. Эти настроения не вполне поколебала даже неудачная японская война, ибо велась она, по народному ощущению, как-то вполсилы и страшно далеко, в Маньчжурии, на чужой земле. Мол, если бы Россия сильно захотела, напряглась, от японцев бы мокрое место осталось. Надоело – вот и бросили эту войну, не стали вести дальше. Неважно, так это или нет, речь о преобладавшем настроении, хотя, разумеется, присутствовали и досада, и горечь, и разочарование. Когда Этнографическое бюро Императорского Русского Географического общества занялось изучением вопроса о патриотизме простого народа (это был, по сути, социологический опрос), преобладающий тон ответов был обобщён так: «В народе существует глубокое убеждение в непобедимости России» (М.М. Громыко. Мир русской деревни. – М., 1991).

Когда народ непоколебимо уверен в своей стране, ему не страшны никакие трудности. Сказанное справедливо даже для тех случаев, когда эта уверенность основана на неполном знании, неосведомлённости или даже наивности. Российская империя буквально вибрировала витальной энергией, и понятие «серебряный век» (на самом деле, воистину золотой) приложимо не только и не столько к литературе и искусству, но практически ко всему, в чём она проявила себя перед своей нелепой гибелью.

Нельзя, разумеется, утверждать, что позитивный дух пронизывал в ушедшей России всё и вся, так не бывает нигде. Как в любом обществе, было полно социально ущемлённых. Стремительное капиталистическое развитие выкидывало на обочину избыточно многих. Очень важным, а может быть и роковым фактором в судьбе страны стал тот факт, что либеральные и революционные «радетели» крестьян и рабочих неутомимо убеждали их, что положение народа беспрерывно ухудшается, что не соответствовало действительности. Но когда ожидания простых людей завышены, их потребности растут быстрее доходов, и они не чувствуют, что объективно живут лучше, чем вчера. Объективное – это некая статистическая абстракция, человек же верит лишь своим ощущениям. Для него они – единственная реальность.

Великолепный, казалось бы, фактор – высокая самооценка нации – оказал ей в судьбоносный миг дурную услугу. Воистину, иногда стране полезно быть менее уверенной в себе. Всеобщая вера в русскую силу бесспорно оказывала давление на действия людей, принимавших решение о вступлении России в войну 1914 года. Эти настроения били через край. Буквально каждый мемуарист, описывающий день объявления войны, вспоминает тысячные толпы на улицах русских городов, их ликование при вести, что Россия твёрдо решила защитить православную Сербию от «австрийской и тевтонской расправы». Сомневающиеся и пессимисты так себя не ведут.

Зато интеллигенция уже не первое поколение сохраняла, как главную святыню, свой негативизм. В знаменитых «Вехах» (1909) прозвучало как приговор: «Интеллигент – по существу, иностранец в родной стране». И это после полувека усердного интеллигентского народолюбия! К 1913 году что-то изменилось, но недостаточно.

Беспощадное перо Ивана Бунина диагностирует, по сути, коллективное слабоумие (как ни грустно употреблять подобные слова) определенного типа молодых людей: «Сколько было у этих юных прожигателей жизни жажды весёлого безделья под видом кипучей деятельности, опьянения себя сходками, опасностями подполья, мечтаний об обысках и тюрьмах, громких процессах и товарищеских путешествиях на каторгу, за Полярный Круг!» («Жизнь Арсеньева»). Этот диагноз, правда, относится ко времени до так называемой «Первой русской революции». К 1913 году, благодаря политическим свободам, такой молодежи стало поменьше, но все равно слишком много.

Грезя литературными («некрасовскими») идеалами, безрелигиозная по преимуществу интеллигенция внедряла свой подростковый радикализм, отщепенство от государства, равнодушие к идеям права и ответственности во все страты общества, заражая их настроем на несотрудничество с властью в её, власти, усилиях по реформированию России, на противодействие этим усилиям.

Поразительно наивными оказались и «властители дум». Чего стоят, например, восторженные идиотизмы Бальмонта: «Я хочу горящих зданий, / Я хочу кричащих бурь!‹…› / Я хочу кинжальных слов, / И предсмертных восклицаний!». Бунин в «Автобиографических заметках» вспоминает, как Леонид Андреев, «изголодавшийся во всяческом пафосе, писал…: “Либо победит революция и социалы, либо квашеная конституционная капуста. Если революция, то это будет нечто умопомрачительно радостное, великое, небывалое…”». Нечто умопомрачительно радостное не замедлило наступить.

Исследователь русского частного права эмигрант В.В. Леонтович, сам либерал, посвятил кадетскому «Союзу освобождения» несколько выразительных страниц в своей книге «История либерализма в России» (Париж, 1980; репринт: Москва, 1995). Рабочий и аграрный вопросы интересовали «Союз», настаивает он, лишь с демагогической точки зрения: думали не о том, как их решать в интересах России, а лишь о том, как их использовать в интересах войны с самодержавием. Социалистические партии, вопреки мифу, были в этом смысле не лучше кадетов. Правда, они больше, чем кадеты, вели агитацию в фабрично-заводской среде и на селе, но зато охотно давали ещё менее выполнимые обещания.

Как показали ближайшие годы (до марта 1917-го), социалистические партии, в первую очередь эсеры (о большевиках и слышно не было), не представляли опасности для империи, тем более, что их активность ощутимо шла на убыль. Смертельная опасность для страны, как выявили военные годы, исходила от кадетов, «прогрессистов», «октябристов» и прочих оппозиционных либералов, создавших полтора года спустя «Прогрессивный блок» в Думе и Госсовете, кузницу Февральской революции.

Приближали будущую российскую катастрофу, надо признать, не только либералы. Знаменитый публицист начала века, патриот и монархист Михаил Меньшиков, пытаясь привлечь внимание к тому, как питается народ, утверждал в январе 1914 года: «Ещё сто с небольшим лет назад самая высокорослая армия в Европе (суворовские “чудо-богатыри”), – теперешняя русская армия уже самая низкорослая». В чём причина? В плохом с детства питании, уверял своих читателей Меньшиков. Это крик души. А вот истина: суворовские солдаты имели рост, в зависимости от года (Суворов воевал долго), от 161 до 163 см. Они были выше французских, одного роста с британскими, но ниже немецких и шведских. Средний рост русских солдат в 1913 г. был около 169 см, они неплохо подросли за сто с небольшим лет. Публицист Меньшиков болел душой за свою родину, но пристрастно преувеличивая её «язвы», объективно работал на ту антисистему, которая вскоре уничтожила историческую Россию и его самого. Можно писать «кровью сердца» и быть неправым.

Общественность верила только критическим голосам и никогда не верила правящему классу, который, вдобавок, не озаботился создать парламентскую проправительственную партию европейского типа. Это была ошибка лично царя. Судя по ряду мемуаров, ему вплоть до февраля 1917 года казалось, что всем оппозиционным политическим партиям противостоит незримая партия возглавляемого им народа, которая бесконечно сильнее всех и всяких оппозиционеров (его отец, Александр III, говаривал: «Я царь крестьян»). Согласившись на создание формальной монархической партии, монархия, чего доброго, уравняла бы себя с какими-нибудь кадетами или октябристами.

При отсутствии правящей партии все существующие партии были, хоть и по разным причинам, но оппозиционны власти – одни в большей степени, другие – в меньшей. Перекос получался воистину уникальный. Не было и по-настоящему официозной печати. Газета «Правительственный вестник» авторитетом не пользовалась, она печатала распоряжения правительства, отчёты о заседаниях Совета министров, таблицы тиражей, идеологическая же публицистика не была её жанром, журналисты в ней были слабые. Более влиятельные «Санкт-Петербургские ведомости» и «Московские ведомости», а также «Русский инвалид» можно условно считать официальными, но по воздействию на читающую публику им было далеко до таких газет, как «Русское слово» (тираж дорастал до миллиона), «Русские ведомости», «Биржевые ведомости», «Новое время», «Утро России», «Речь», «День» и др.

Хотя названные газеты могли временами выступать с охранительных позиций, в целом все они тем или иным образом опасно «раскачивали лодку», особенно во время начавшейся вскоре войны. В силу какого-то умственного вывиха тогдашние журналисты и редакторы были неспособны это понять. Русская печать, как писал без тени раскаяния в своих мемуарах кадет И.В. Гессен, «с возрастающим ожесточением» вела «партизанскую войну» с властью.

Актуальное в 1913-м, актуально, увы, и сегодня. Размышляя о 20-летии Перестройки, Виталий Третьяков сформулировал, среди прочего, три совершенно замечательных вопроса. Цитирую: «Нужно ли слушать русскую интеллигенцию при проведении любых реформ, тем более радикальных? Если нельзя, то как нерепрессивными методами заставить её замолчать? И вообще – чем занять интеллигенцию во время реформ?.. Мысленно, не для публики, отвечая на поставленные вопросы, я всякий раз вынужден давать ответы, которые принято называть циничными». Вопросы Третьякова, понятное дело, риторические. Ответ на первый из них ясно читается во втором и должен звучать примерно так: «Ох, нельзя – неадекватность этой публики, помноженная на зычный голос, способна ещё раз пустить страну под откос».

Правда, нельзя не отметить и то, что 1910-е годы привели часть радикальной интеллигенции в чувство, подтолкнув её к пересмотру прежних взглядов. Мания выискивать вокруг себя одних лишь мракобесов, «царских приспешников», черносотенцев, «глуповцев» и т. д. пошла на спад. Хотя эта тенденция так и не победила, всё больше людей «из общества» начинали находить в своём отечестве положительные черты, отдавая дань происходившим в нём переменам, начиная ценить то, к чему их отцы ещё были равнодушны. Подобными настроениями пронизана почти вся культура Серебряного века, но особенно содержательный пласт позитивных оценок и описаний мы встречаем в мемуарной литературе. Обратное зрение помогло многим людям с запозданием разглядеть в образе ушедшей России то, что они, увлеченные выискиванием её изъянов и пороков, не сумели вовремя увидеть и оценить.

Закончу словами Бунина из «Окаянных дней»: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…»

Геннадий Постнов

О социальной психологии в России во время Первой мировой войны по материалам мемуарной литературы

Почти целый век Первая мировая война вытеснялась из общественного сознания России и становилась «неизвестной», «забытой». В современной научной литературе главное место, как правило, занимает анализ вопросов военных, экономических и политических. Именно поэтому ментальный, культурологический опыт Первой мировой нуждается в изучении и освоении исторической памятью.

Об этом опыте вдумчивые современники в своих мемуарах оставили поразительные свидетельства.

Запись от 2 августа 1914 года в «Петербургских дневниках» Зинаиды Гиппиус: «… в корне лежит Громадное Безумие». В июле 1917 года Максим Горький писал в «Несвоевременных мыслях»: «…Главнейшими возбудителями драмы я считаю не «ленинцев», не немцев, не провокаторов и темных контрреволюционеров, а более злого, более сильного врага – тяжкую российскую глупость». Василий Витальевич Шульгин, человек острого ума, выдающаяся историческая личность, находившийся в самой гуще событий, уловил «дух времени» Первой мировой войны в России: «…совершается что-то трансцедентально-иррациональное…» То есть, нечто (а что именно?!), парадоксальное и имеющее запредельный смысл, и одновременно вопиюще бессмысленное. Шекспир заметил, что всякое безумие имеет свою логику. Так в чем она для России той поры?

Своего рода массовое сумасшествие захлестнуло страну в первые месяцы войны. «Война была встречена с каким-то восторгом, опьянением», – пишет в «Моих воспоминаниях» внук декабриста, князь Сергей Волконский. Зинаида Гиппиус: «Все уже сошли с ума». А вот что говорит о настроениях начала войны в своей «Книге воспоминаний» великий князь Александр Михайлович: «…все они были способны линчевать того, кто осмелился бы в эти ответственные дни проповедовать умеренность». «Нельзя было найти ни одного нормального человека… был отслужен молебен, который сопровождался чтением Манифеста об объявлении войны. Толпа кричала ура, и чувствовался подъем». Знаменитый книгоиздатель Михаил Васильевич Сабашников описывает в «Воспоминаниях» эпизод отправки на фронт: «Солдаты держались молодцевато. Пели песни. …А для придания отбывающим бодрости струнный оркестр пиликал на перроне «Боже, Царя храни». В «Воспоминаниях» Павла Николаевича Милюкова лаконично и, очевидно, излишне сдержанно определяется умонастроение начального периода войны: «Как принята была вообще в России война 1914 года? Сказать просто, что она была «популярна», было бы недостаточно».

Чем более горячим был эмоциональный всплеск широких масс, тем больше холодной рассудительности требовалось со стороны правящего слоя. Так и высказывается П.Н. Милюков в момент покушения сербского террориста до объявления Россией войны: «При явной неготовности России к войне – и при её сложившемся внутреннем положении, поражение России мне представлялось более чем вероятным, а его последствия – неисчислимыми… Нет, чего бы это ни стоило Сербии, – я был за «локализацию». Т. е., никак нельзя России ввязываться в войну. Николая же II подхватила волна всеобщего ажиотажа. Александр Михайлович свидетельствует: «В разговоре со мною у него вырвалось признание, что он мог избежать войны, если бы решился изменить Франции и Сербии…» Заметим, что Божьему помазаннику изменяет решимость и руководствуется он при принятии судьбоносного решения не объективной истиной, т. е. страхом Божьим, а страхом людским, боязнью кому-то не понравиться. И одновременно желанием понравиться народу. Об этом здесь же говорит Александр Михайлович: «Наверное, за все двадцать лет своего царствования он не слыхал столько искренних криков «ура», как в эти дни. Наступившее, наконец, «единение Царя с народом» очень радовало его».

Зная, падением в какую трагическую бездну обернулось это опьяняюще ослепляющее «единение» народа и вождя, невольно поражаешься истинности Слова Божьего: «Оставьте их: они – слепые вожди слепых, а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф. 15:14). Умнейший Сергей Волконский, не потеряв ум среди всеобщего нарастающего безумия, ещё в момент бурных событий понял: «Могло бы и не быть большевиков, но большевизм все равно был бы…». Князь Сергей Евгеньевич Трубецкой тоже это понял и пишет в своей книге «Минувшее»: «Всё неуклонно шло к большевизму…», т. е. к рабству под красным знаменем, на котором красуется: свобода, равенство, братство.

Эйфория начального периода по мере отрезвляющих провалов на фронте сменялась депрессией. Сергей Евгеньевич Трубецкой описывает характерный феномен социальной психологии того периода. «Я совершенно ясно помню… гнетущее чувство мрачной обреченности. Я никогда не ощущал этого чувства столь ясно и сильно, как именно тогда. …Я никогда не был фаталистом. А в политике я считаю фатализм у ведущих слоев общества просто преступлением. Но тогда реагируя против этого чувства обреченности всеми силами своей души, я как никогда ощущал, что что-то «фатальное» нависло над Россией: злой Рок витал над ней… И такое ощущение было тогда далеко не исключением, наоборот, оно было очень широко распространено. Относились к нему, конечно, по-разному, в зависимости от политических вкусов и убеждений: иные радовались, другие – страшились, но все так или иначе – «ощущали»…» Чувство абсурда, обреченности и бессилия начала февраля 1917 года описывает Зинаида Гиппиус: «Записываю факты, каковыми они рисуются с точки зрения здравого смысла и практической логики. Кладу запись «в бутылку». Ни для чьих – всё утратило значение. Люди закрутились в петлю… Бедная земля моя. Очнись! Бедная Россия. Откроешь ли глаза?» Чувство обреченности вплоть до паралича воли поразило и самодержца. Находясь в Ставке рядом с царем, это видел великий князь Сергей Михайлович, о чем пишет его брат Александр Михайлович: «Настроение Сергея было прямо безнадежным. Живя в непосредственной близости от Государя, Сергей видел, как приближается катастрофа…» Об этой же прострации Николая II свидетельствует и сам Александр Михайлович: «Я горел желанием отправиться в Ставку и заставить Государя тем или иным способом встряхнуться… был в Ставке пять раз. И с каждым разом Никки казался мне все более и более озабоченным и всё меньше и меньше слушал моих советов да и вообще кого-либо другого …Верховный Главнокомандующий пятнадцатимиллионной армией сидел бледный и молчаливый в своей Ставке…. Докладывая Государю об успехах нашей авиации и наших возможностях бороться с налетами немцев, я замечал, что он только и думал о том, когда же я наконец окончу мою речь и оставлю его в покое, наедине со своими думами». Период изматывающей апатии и депрессии не может не перерасти (скачкоообразно, по психологическому закону маятника) к невротической активности, о чем и свидетельствуют мемуаристы.

18 июня 1917 года З. Гиппиус записывает: «Нет сейчас в мире народа более безгосударственного, бессовестного и безбожного, чем мы. Свалились лохмотья, под ними голый человек, первобытный – но слабый, так как измученный, истощенный. Война выела последнее. Её надо кончить. Оконченная без достоинства – не простится. А что, если слишком долго стыла Россия в рабстве? Что, если застыла, и теперь, оттаяв, не оживает, – а разлагается?» Бессовестный, безбожный и безответственный раб спешит перекинуть ответственность на кого угодно, винит всё и вся, кроме себя. Ещё Аристотель заметил: «Нигде я не встречал столько свар и раздоров как среди рабов». Об этом свидетельство В.Г. Короленко: «В светлое летнее утро 1917 г. я ехал в одноконной тележке по проселку между своей усадьбой и большим селом Ковалевкой. …Вражда разливалась всюду. Первый радостный период революции прошел, и теперь всюду уже кипел раздор. Им были проникнуты и отношения друг к другу разных слоев деревенского населения». В «Окаянных днях» И.А. Бунин рисует следующую картину психологии раба: «Как распоясалась деревня летом 1917 г., как жутко было жить в Васильевском! И вдруг слух: Корнилов ввел смертную казнь – и почти весь июль Васильевское было тише воды, ниже травы. А в мае, в июне по улице было страшно пройти, каждую ночь то там, то здесь красное зарево пожара на черном горизонте. У нас зажгли однажды на рассвете гумно и, сбежавшись всей деревней, орали, что это мы сами зажгли, чтобы сжечь деревню. А в полдень в тот же день запылал скотный двор соседа, и опять сбежались со всего села, и хотели меня бросить в огонь, крича, что это я поджег, и меня спасло только бешенство, с которым я кинулся на орущую толпу».

Пароксизм бешенства, ненависть, перерастающая в желание убивать – если такие страсти овладевали людьми высококультурными, то что творилось в душах малокультурных масс?! Вот откровенное признание (весны 1917 года) В.В. Шульгина:

«Черно-серая гуща, прессуясь в дверях, непрерывным потоком затопляла Думу… Солдаты, рабочие, студенты, интеллигенты, просто люди… Живым, вязким человеческим повидлом они залили растерянный Таврический дворец, залепили зал за залом, комнату за комнатой…

С первого же мгновения этого потопа отвращение залило мою душу, и с тех пор оно не оставляло меня во всю длительность «великой» русской революции.

Бесконечная струя человеческого водопровода бросала в Думу все новые и новые лица… Но сколько их ни было – у всех было одно лицо: гнусно-животно-тупое или гнусно-дьявольски-злобное…

Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе одно тоскующее, бессильное и потому ещё более злобное бешенство…

Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя…

Увы – этот зверь был… его величество русский народ…».

Раб труслив. Совесть в нем придавлена, потому что собственные животные вожделения его порабощают. Он не дает им выхода из страха внешней ответственности. Но страшась внутри себя своего страха, он дает ему выход (так сказать, «освобождается»), обращая вовне страх, т. е. терроризируя, истерически стращая всех, но прежде всего тех, перед кем, возможно, придется держать ответ за содеянное. Вот как этот процесс наблюдал С. Волконский: «”Мартовские” настроения длились недолго. …Уже на втором месяце пошло озорство, и понемногу все плотины были сорваны. Какой-то ветер безответственности дул по вольному раздолью наших степей. Все мои обращения к председателю управы Сладкопевцеву обратить внимание на порубки и потравы оставались без последствий, а при свиданьях он говорил, что нет способов воздействия… Все это положение росло на наклонной плоскости и по наклонной не могло не идти дальше.

…Расшатывание чувства собственности шло с поразительной быстротой. …Удивляло меня, почему они говорят: «будет наше», почему не говорят: «это наше»? Потребовалось некоторое время, чтобы они поняли, что это легче, чем им кажется… Эсеры им говорили: «Подождите, мы дадим, будет ваше». Пришли большевики и сказали: «Чего вы, дурни, ждете – берите».

Раб страшится ответственности, перебрасывает ее с себя на кого и чего угодно, на «иных», очень часто на иноземцев. Вот описание этого процесса в «Моих воспоминаниях» С. Волконского: «В 15–16 году очень обострилось национальное чувство, вернее, национальная подозрительность. С легкой руки «Нового времени» пошло в ход выражение «немецкое засилье». Пошло гонение… Тогда уже просыпались дикие инстинкты, только они облекались в одежду патриотизма. Это были первые признаки того звериного хулиганства, которое лишь ждало, чтобы ему кто-нибудь сказал, что и одежды никакой не надо, что можно просто, откровенно зверинствовать и зверствовать». Уже к концу 17 года, отбросив стыд и совесть, С. Волконского преследовали его работники, которым он всю жизнь творил добро. Без всякой обиды он пишет о них: «Они не были извергами, они были самыми обыкновенными представителями нравственной серости, способные даже и на добрые чувства; но тут сразу выступило то, что в них было звериного. Редко, как именно в этом, я ощутил беспощадность того рубежа, через который большевики заставили перешагнуть: ни малейшей, даже самой тонкой связи с тем, что удерживало человеческую совесть. Люди перешагнули и почувствовали освобождающее блаженство безответственности. Говорят: «изменились». Нет, значит, и были плохи. Я совершенно убедился в том, что в смысле нравственной сортировки людей большевизм оказал услугу: кто был плох, стал хуже, кто был хорош, стал лучше. Теперь все наружу, прикидываться уже ни к чему: лицемерие не нужно, а цинизм даже вознаграждается…»

Изученные нами источники показывают три различных состояния общественной психологии, последовательно развивавшихся в стране в ходе Первой мировой войны. Это эйфория начального периода, переходящая во всеохватывающую депрессию и фрустрацию всех слоев общества. Затем короткий период воодушевления (так называемые «мартовские настроения»), вызванный свержением самодержавия, который очень скоро перерос в психоз всеобщей вражды и ненависти. Накал этих трех состояний и охват ими фактически почти всего общества позволяют делать вывод о своего рода психической эпидемии, поразившей Россию. Что за болезнь охватила страну?

По мере нарастания тягот и поражений в войне апатия сменялась нарастающей невротизацией общества. Произошло качественное изменение в России всех форм социальной напряженности в годы изнурительной, бесконечной позиционной войны, цели которой (верность союзникам? аннексия Константинополя и проливов? ответ на германский вызов? помощь «братьям-сербам»?) чем дальше, тем больше казались простому русскому человеку непонятными, чуждыми, даже враждебными, сколько бы войну ни называли в газетах «отечественной».

Изменения в общественном бытии и общественном сознании выражались в знаменитой и ужасной поговорке тех лет: «Нынче соль дороже золота, а жизнь дешевле соли». Но надо знать, что то, что полито кровью, стало или священным, или преступным. Середины не дано. Политика может быть ошибочной и компромиссной. Война, настоящая, Большая Война, требующая напряжения всех сил нации, не является «продолжением политики другими средствами». Война есть уничтожение политики. Если война оценивается как священная, государство резко укрепляется, если как преступная – гибнет.

Но гибнет тогда не просто государство. С грохотом рушатся все формы существующей в обществе легитимности, на которых, собственно, только и держится общество. Как орудийные залпы войны разносят вдребезги становой хребет всей системы нравственности, как происходит озверение солдата, считающего себя обманутым, хорошо показано в «Тихом Доне». Главный герой говорит: «С 15-го года, как нагляделся на войну, так и надумал, что Бога нету. Никакого! Ежели бы он был – не имел бы права допускать людей до такого беспорядка. Мы – фронтовики – отменили Бога, оставили его одним старикам да бабам». Гениальный Ф.М. Достоевский пророчески сформулировал: «Если Бога нет, то всё позволено!»

В.О. Ключевский писал: «Самодержавие – не власть, а задача, т. е. не право, а ответственность. Задача в том, чтобы единоличная власть делала для народного блага то, чего не в силах сделать сам народ чрез свои органы. Ответственность в том, что одно лицо несет ответственность за свои неудачи в достижении народного блага. Самодержавие есть счастливая узурпация, единственное политическое оправдание которой непрерывный успех или постоянное уменье поправлять свои ошибки или несчастья. Неудачное самодержавие перестает быть законным. …Правление, сопровождающееся Нарвами без Полтав, есть бессмыслица».

В «Записной книжке» В.О. Ключевского читаем: «Схема истории холопства в России. Военное или экономическое насилие превратилось в юридический институт, который посредством продолжительной практики превратился в привычку, а она по отмене института осталась в нравах как нравственная болезнь». Эта нравственная болезнь нации существовала в открытой форме до 1861 года, а после отмены крепостничества – в скрытой, дав летальное обострение в момент обострения социально-политической ситуации во время Первой мировой войны. Народ качнулся от обожания самодержца в 14-м к ненависти в 16-17-м, когда царь явно не обеспечил победу. Самодержец не удержался на троне, перестал удерживать народ, и тот, как сорвавшийся с цепи раб, конечно, не смог удержать сам себя в руках, превратно истолковывая свободу как волю, т. е. своеволие, становясь тем самым рабом своих предрассудков, диких нравов, вожделений, страстей и страстишек.

Столетие начала Первой мировой совпадает с двухсотлетием гениального М.Ю. Лермонтова, который предрекал:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет.

Он же писал:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ!

Н.Г. Чернышевский утверждал: «Жалкая нация! Нация рабов. Сверху донизу – все рабы». О симптомах нравственной болезни холопства свидетельствует С. Волконский: «Уже во второй год войны из всех щелей повыползли клопы и собрались под знамя ложного патриотизма, ложного монархизма, ложного национализма, а на самом деле – под знамя подхалимства, наживы и хулиганства…»

Формы проявления рабской психологии невообразимо разнообразны и причудливы, причудливы хотя бы потому, что раб скрывает свою рабскую, низменную, трусливую суть от окружающих и от себя, маскируясь в одежды яркие, пестрые, даже героические. И тем вернее сталкивается с трагическими последствиями этой нравственной болезни, что не желает себя признать больным. Как писал П.Я. Чаадаев, «сколько различных сторон, сколько ужасов заключает в себе слово «раб»! Вот заколдованный круг, в нем мы все гибнем, бессильные выйти из него».

Разве не рабы мелочного самолюбия и Николай I, и Николай II? Николай I увольняет из Синода светило церкви Филарета, «потому что хотел один сиять». Назначая премьер-министром Коковцова, последний царь спросил прямо: «Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?» Сам, окружив себя раболепствующими ничтожествами, обвиняет всех при низложении короны (запись от 2 марта в его дневнике): «Кругом измена, трусость и обман!» Умываю-де руки… Только лукавый раб, трусливо покидающий пост в минуту опасности, изменяющий своему народу в судьбоносный момент, может при этом фактически обвинять народ.

Лукавство, т. е. самообман, перерастает в ложь общенационального масштаба, не позволяя общественному сознанию адекватно оценивать ситуацию в обществе. Ложная же самооценка (т. е. замутненная призма, через которую люди взирают на реальность и оценивают ее) в свою очередь порождает невротизацию общества, так как люди не могут не ощущать, что происходит нечто настолько иррациональное, что они просто теряют способность понимать реальность. Чуткий наблюдатель происходящего И.А. Бунин свидетельствует: «Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения…»

На пытавшихся образумить обезумевших изливалась ярость и агрессия. Собрание городской думы в Полтаве в марте 1917 было разогнано хулиганами. Об этом сообщает В.Г. Короленко: «Мне не дали говорить, обозвали буржуем и обругали площадной бранью». Он же в апреле по просьбе селян выступал на их сходе по сложному вопросу о земле. А жажда простого решения («Грабь награбленное»!) соблазняла именно своей примитивной простотой и кажущейся справедливостью. «Уже в начале… моей речи я видел, что настроение толпы меняется. …Большинству ее мои мысли казались нежелательными и ненужными. А она уже привыкла, что к ней обращаются только с льстивыми и приятными большинству словами. Лесть любят не одни монархи, но и «самодержавный народ», а от лжи погибают… Один солдат… сказал:

– Если бы вы, господин, сказали такое у нас на фронте, то, пожалуй, живой бы не вышли». Запись Короленко в дневнике от 5 декабря 1917 года: «Для нас «нет греха» в участии в любой преуспевающей в данное время лжи. …И оттого наша интеллигенция, вместо того, чтобы мужественно и до конца сказать правду «владыке народу», когда он явно заблуждается и дает себя увлечь на путь лжи и бесчестья, – прикрывает отступление сравнениями и софизмами и изменяет истине…»

Т.е. мыслящая часть народа перестает мыслить, потому что сотворила себе идола из народа и рабски, угоднически ему же поклоняется, забыв свой прямой долг поклоняться лишь Истине, т. е. Богу. «Человек либо добровольно становится рабом Господа Бога, либо невольно и неизбежно становится рабом кого угодно и чего угодно», – писал Л.Н. Толстой. Требуется мужество, смирение, честность с самим собой, чтобы признать в себе самом черты рабской психологии. Как это сделал еще один русский гений А.П. Чехов, который писал в письме брату Михаилу: «Каждый день по капле выдавливаю из себя раба». Это настолько мучительная работа, что подавляющее большинство к ней даже не приступают. Более того, впадают в слепоту самообмана, потому что увидеть в себе раба кажется очень унизительным. «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». (А.С. Пушкин)

В.О. Ключевский писал: «Закономерность исторических явлений обратно пропорциональна их духовности». Стихийно, спонтанно проявлялась и проявляется закономерность социальной революции, в которой тот, кто был всем, становится ничем, потому что, натурально, раб, «кто был ничем», хочет и «имеет право» стать всем, оставаясь при этом, по сути, внутренне, духовно-психологически, рабом. Скажем, рабом кровожадного чувства мести и зависти, маскируемого, конечно, под жажду справедливости. Об этом И.А. Бунин, не поддавшийся пароксизму ненависти, с болью и тоской писал в «Окаянных днях»: ««Российская история» Татищева: «Брат на брата, сынове против отцев, рабы на господ, друг другу ищут умертвить единого ради корыстолюбия, похоти и власти, ища брат брата достояния лишить, не ведуще, яко премудрый глаголет: ища чужого, о своем в оный день возрыдает…» А сколько дурачков убеждено, что в российской истории произошел великий «сдвиг» к чему-то будто бы совершенно новому, доселе небывалому»!

А.И. Герцен писал: «Нельзя людей освобождать к наружной жизни больше, чем они освобождены внутри».

Заколдованный круг: людей надо освобождать из рабства, но их нельзя освобождать! Смертельно опасно для них, таких, какие они есть, наружное освобождение. В июне 1918 года В.Г. Короленко пишет: «Все эксперименты, которые проделывались над политическими свободами со времен первого завоевания их в октябре 1905 г. и до наших дней… оказались возможными потому, что российские массы не ценят, не понимают, не ощущают благ политических свобод».

Так есть ли выход из заколдованного круга дурной бесконечности: рабы, ставшие после зверской резни господами, восстанавливают рабство и т. д. и т. д.?

Чудом не погибший в революционной России великий князь Александр Михайлович размышляет: «Я не считаю современной эпохи ни цивилизованною, ни христианскою. …Когда я нахожусь в Европе, я всегда испытываю чувство, как будто гуляю по красивым аллеям кладбища, в котором каждый камень напоминает мне о том, что цивилизация покончила самоубийством 1 августа 1914 года. …Если бы я мог начать жизнь снова, я начал бы с того, что отказался от моего великокняжеского титула и стал бы проповедовать необходимость духовной революции. Этого я бы не мог начать в России. В Российской Империи я подвергся бы преследованию «во имя Бога» со стороны служителей православной церкви. В советской России меня бы расстреляли «во имя Маркса» служители самой изуверской религии победоносного пролетариата».

«Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух … должно вам родиться свыше» (Ин. 3:7-8). Духовное возрождение, духовное освобождение рабов из рабства их собственной плоти со всеми ее инстинктами, ослепляюще-оглупляющими импульсами – об этой «необходимости духовной революции» говорит Александр Михайлович. Вырваться из рабства самолюбия, самомнения, самообольщения, самообмана, самоослепления можно лишь через неустанную духовную работу самопознания, которое в свою очередь возможно лишь через рабское смирение себя перед Богом ради познания Бога, т. е. Истины. «…и познаете истину, и истина сделает вас свободными». (Ин. 8:32)

Елена Серапионова

Союз чешско-словацких обществ в России в годы Первой мировой войны

Накануне Первой мировой войны в России насчитывалось около 100 тысяч чехов и приблизительно 2 тысячи словаков, причем как принявших российское подданство, так и сохранивших подданство Австро-Венгрии. Ими были организованы различные общества: благотворительные, культурно-просветительные, спортивные. Интересно, что в США, где существовали крупные чешские и словацкие колонии, чешские и словацкие общества существовали параллельно, тогда как в России нередко возникали совместные чешско-словацкие организации. Возможно, это происходило ввиду относительной немногочисленности словацких переселенцев в России.

Почти сразу после начала Первой мировой войны представители чешской и словацкой колоний выступили за создание собственных воинских частей, призванных бороться на стороне Антанты. Уже во время второй аудиенции у российского императора Николая II в сентябре 1914 года ему было передано обращение от имени как чехов, так и словаков. 10 декабря 1914 года министр внутренних дел Н.А. Маклаков утвердил устав Союза чешских обществ. Его учредителями стали: 1) Чешское вспомогательное общество в Петрограде, 2) Чешский комитет в Москве, 3) Чешско-словенская беседа в Варшаве и 4) Чешский комитет для вспомоществования жертвам войны в Киеве. Декларированной целью Союза являлось: «Объединить всех проживающих в России чехов в чувстве любви и преданности к России – защитнице Славянства, для организации чешских дружин-добровольцев, для сбора пожертвований в пользу жертв войны и для обеспечения вдов, сирот и калек воинов». После окончания войны Союз ставил своей целью содействие культурному и экономическому развитию и объединению всех славян с Россией во главе. В июле 1915 года после присоединения к Союзу словацких обществ он стал называться Союз чешско-словацких обществ в России (СЧСО).

Союз чешско-словацких обществ возглавлял деятельность чешских и словацких активистов по формированию воинских частей, сбору средств для инвалидов, вдов и сирот, при этом тесно контактировал с российским Советом министров, МИД и другими министерствами и ведомствами. Деятели Союза, обращаясь к российским властям с различными ходатайствами, отчасти влияли на политику России по отношению к решению вопроса о будущем чехов и словаков. Так, в совместном обращении Чешского комитета вспомоществования жертвам войны и временного Правления Союза чешских обществ в России к Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу (младшему) Романову (14 января 1915 г.) излагались основы более активного участия в борьбе «за свое и всего славянства освобождение путем организации чешского войска».

Следует обратить внимание на то, что уже в начале 1915 года политические деятели чехов и словаков в России ставили вопрос о совместном независимом государстве, его признании союзными державами и низложении габсбургской династии с престола. 21 января 1915 года уполномоченный временного Правления Союза чешских обществ в России В. Вондрак обратился к министру иностранных дел России С.Д. Сазонову с проектом создания чешского войска. В нем кроме всего прочего говорилось: «В настоящее время победоносная русская армия находится на границе Словачины, составной части будущей Чехии. Мы полагаем, что при занятии части чешско-словацкой территории возможно было бы объявление независимости всего Чешского государства и низложение Габсбургской династии с чешского престола». Программу независимого чехословацкого государства активно пропагандировал начавший выходить в июне 1915 года в Петрограде еженедельник «Чехословак» под редакцией Богдана Павлу и Ивана Марковича.

22–26 февраля 1915 года в Москве состоялся Чешско-Словацкий съезд. На нем присутствовали 32 делегата от 10 чешско-словацких обществ. Председателем правления Союза был избран директор бельгийской фабрики «Гаванера» Б. Чермак, товарищем (заместителем) председателя – совладелец пищебумажной фабрики И. Моравец, секретарем помощник библиотекаря Славянского отдела библиотеки Императорской Академии наук Ю. Клецанда, членами правления биржевой старшина Петроградского Биржевого комитета, владелец торгового дома в Петрограде Х. Вельц и доверенный завода военнопоходного снаряжения «Жюль Миллер» Ф. Рейф. Местом нахождения правления Союза стал Петроград. А военная комиссия Союза во главе с В. Вондраком расположилась в Киеве. Г.И. Йиндришек руководил финансовой комиссией. На съезде была выработана политическая платформа: 1) самостоятельное чешско-словацкое королевство со славянским королем во главе; 2) учредительный чешско-словацкий сейм должен был установить взаимоотношения в согласии с российским правительством, 3) самостоятельное государство может удержаться лишь в полном согласии со славянским миром, особенно с Россией; 4) съезд уверен, что чешско-словацкий народ окажется верным союзником своей освободительницы России.

31 марта 1915 года последовало обращение Правления Союза чешских обществ в России в Совет министров о формировании чешского войска из военнопленных чехов и словаков. По словам авторов докладной записки, идея создания чешского войска пришла к представителям чешско-словацких обществ в России из-за массовой сдачи в плен чешских солдат, что расценивалось не как трусость, а как «сознательная пассивная помощь братскому оружию». Российские дипломаты тщательно анализировали обращения и ходатайства Союза и делали свои заключения. Иногда они были весьма критическими.

Российский император дозволил желающим военнопленным чехам вступать в ряды Чешской дружины, и в апреле 1915 года «признал в равной мере возможным» разрешить прием в дружину «на одинаковых основаниях с чехами, также и военнопленных словаков». В 1914-1915 гг. в Чешской дружине числилось 16 словаков. Вначале была предпринята попытка создания отдельных словацких частей, однако затем от этого отказались. Инициатива словацких активистов ввести словацкий язык как командный, наравне с чешским, также не была поддержана ни политическими, ни военными деятелями, которые считали это излишним. Они приводили следующие аргументы – чехов большинство, словаки понимают чешский, а в армии должно быть единство. Более того, требования ввести словацкий язык расценивались как проявления сепаратизма.

Деятели Союза чешско-словацких обществ в России продолжали обдумывать будущее чехов и словаков и в мае 1915 года выступили с заявлением о чешско-словацких отношениях в будущем Чешско-словацком королевстве. Они подчеркивали, что именно война поставила на повестку дня вопрос о чешско-словацком политическом единстве и самостоятельности. Однако среди словаков были и противники «чехословакизма». Так, член Словацко-русского общества памяти Людовита Штура Ю. Грашко писал 7 января 1916 года сотруднику «Чехословака» И. Марковичу: «Обязанность каждого словака-эмигранта теперь добиваться реализации своих прав и публично заявлять, что он словак, а вовсе не новоиспеченный «чехословак»!… Нас численно меньше, но не могу согласиться, чтобы наши нужды контролировались, одобрялись, приводились в действие чехами… Нам необходима своя организация, при необходимости она могла бы идти параллельно с чешской». В записке, направленной директору Дипломатической канцелярии при Ставке Н.А. Базили, М.Т. Приклонский 19 мая 1916 прямо указывает, что «целью чехов является подчинение… всех словаков, в России находящихся… Чешской организации, а в будущем окончательное поглощение Чехией всего словенского (словакского) народа». Далее он обращает внимание на то, что «это поглощение… далеко не соответствует идеям словаков… в особенности тех 600 000… которые живут в Америке». Этот документ был направлен против стремления лондонского Чешского комитета во главе с Т.Г. Масариком объединить под своим руководством заграничное национальное движение чехов и словаков. В дальнейшем российский МИД предпримет попытку противостоять растущему влиянию Масарика, создав пророссийский центр во главе с Дюрихом (действия, получившие в литературе название «афера Дюриха»).

Союз чешско-словацких обществ взял на себя отчасти и заботу о военнопленных. В сентябре 1915 года последовало решение о допущении специалистов военнопленных чехов и словаков для работ на фабриках и заводах при подтверждении Союзом чешско-словацких обществ в России их благонадежности. Позднее, весной 1916-го, союз чешско-словацких обществ в России возбудил ходатайство об освобождении военнопленных чехов и словаков, доказавших свою преданность славянской идее и имевших поручительство чешско-словацкой организации. Николай II собственноручно поставил резолюцию «Согласен» на докладе начальника штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеева о желательности освобождения пленных-славян под честное слово.

Основной заботой Союза было расширение воинских частей. 8 ноября 1915 года его представители при командире Чешской дружины Л. Тучек и З. Рейман направили ходатайство начальнику штаба армий Западного фронта М.Ф. Квецинскому о переименовании дружины в Чешско-словацкий стрелковый полк, что и было сделано в декабре того же года приказом М.В. Алексеева. В апреле 1916 приказом того же М.В. Алексеева была сформирована Чешско-Словацкая стрелковая бригада.

Интересна оценка России, ее политики, армии, будущих перспектив редактором еженедельника «Чехословак» (официального органа Союза чехословацких обществ с июня 1915 года) Б. Павлу, который писал Й. Коутняку 21 ноября 1915: «… Нужно знать Россию. И мерить ее иным мерилом, чем другие страны. Что другие не снесут, Русь выдержит, только сотрясется. Армия хорошая, сейчас она уже имеет достаточно зарядов, так что понемногу этих немцев она побьет. Только бы они имели достаточно терпения, и кажется, слава Богу, что Государь, действительно не отступит… По определенным высказываниям, можно надеяться, что после войны Австрия будет разбита, а, соответственно, наше королевство будет возобновлено. И со Словакией, но автономной». И еще чуть ниже: «…Есть здесь, действительно, огромная сила и величие, и упорство, которое преодолевает все временные беды, и поэтому, несмотря на очень осторожный взгляд, я чувствую вправе быть оптимистом».

Весьма любопытны составленные весной 1916 года в Российском МИДе характеристики лидеров чешско-словацкого национального движения в России. Приведу только те, которые относятся к словакам. Об Иосифе Грегор Тайовском, например, сообщалось, что он находится в Киеве: «…Военнопленный, освобожденный на поруки Союза ЧСО[обществ], словацкий писатель и секретарь словацкой национальной партии, ред[актор] газ[еты] „Narodni Hlasnik“, человек золотого сердца, но без воли, душой преданный славянскому делу». Иван Маркович представлялся как доктор права, приживающий в Петрограде на Бассейновой улице, 6, в[оенно]пленный офицер, освобожденный. Указывалось, что он, «несмотря на свой молодой век приобрел на родине выдающееся положение в качестве редактора журнала „Prudy“ (Течения), общественного деятеля и директора Людового банка в Новом Месте на Словачине. Образованный политик, быстрого ума и человек хорошей семейной славянской традиции». О Яне Орсаге говорилось, что проживает он в Москве по адресу Милютинский пр.,10, купец 1-й гильдии, принимал «выдающееся» участие в деятельности Варшавской Чешско-словацкой Беседы, являясь ее председателем, «очень состоятельный, пользующийся доверием большинства словаков, преданный национальному делу». Еще одна характеристика принадлежала Яну Яничеку из Москвы: «В[оенно]пленный офицер, освобожден[ный], словацкий общественный деятель, владелец фабрики на Словачине, энергичный, славянскому делу душой преданный человек, принимал очень деятельное участие в организации чешско-словацких пленных русофильского направления в Ташкенте и Самарканде».

В конце апреля-начале мая 1916 года в Киеве состоялся 2-й съезд Союза Чешско-Словацких обществ в России. В нем приняли участие 70 делегатов от 19 обществ. Он проходил в здании Городской Думы под девизом: «Только военное сопротивление приведет к цели чехословацкой самостоятельности!» Приветствия съезду направили министр внешней политики С.Д. Сазонов и председатель Государственной Думы М.В. Родзянко. Председателем съезда избрали Й. Йинджишка, а заместителями В. Швиговского, Й. Оршага, Б. Миллера и О. Червены, секретарем Ф. Дисмаса. В ходе съезда выявились серьезные трения между Киевским и Петроградским центрами чехословацкого движения. Дополнительное напряжение в отношения двух центров внесло выступление панслависткой группы С. Коничека-Горского. Перевес оказался на стороне киевлян, и местом расположения Правления Союза стал Киев, а лидером – Вячеслав Вондрак. Его заместителями стали Й. Оршаг, Г.И. Йиндржишек и Л. Тучек, а секретарем Я. Вольф. На съезде было заявлено о необходимости «всеобщего обязательного военного налога» для всех чехов и словаков, работающих в России, включая военнопленных. Налогами облагалась также земля, недвижимость, промышленные предприятия, капиталы. Целью борьбы было провозглашено создание Чешско-Словацкого государства, основанного на равноправии двух народов. До конца не решенным оставался вопрос об освобождении военнопленных. На съезде ставилась задача создания самостоятельного войска на основе Чехословацкой бригады и освобождение пленных для пополнения воинских частей и работы на оборонных предприятиях. В 1916 году в Киеве возобновили издание еженедельника «Чехословак» в качестве органа СЧСО, с сентября 1916 его редактором стал словацкий писатель и поэт Я. Есенский. Он вместе с Й. Грегор-Тайовским стал издавать и приложение к еженедельнику «Словацкие голоса», с мая 1917 года ставшее самостоятельным изданием.

Прибывшие в Россию летом 1916 года члены масариковского Чехословацкого национального совета (ЧСНС) в Париже Й. Дюрих, а затем М.Р. Штефаник достигли компромисса, подписав так называемый Киевский протокол. Подписи под документом поставили также председатель и секретарь Союза Чешско-словацких обществ в России В. Вондрак и Я. Вольф, а также делегат от Словацкой Лиги в Америке Г. Кошик. Согласно этому документу признавалась руководящая роль ЧСНС как единого политического представительства чехов и словаков за границей. Однако компромисс оказался временным. В конце 1916 года российский МИД попытался создать альтернативный масариковскому центр чехословацкого национального движения во главе с Й. Дюрихом, т. н. Чешско-Словацкий национальный совет в России, а Дюрих за свою деятельность был исключен из состава ЧСНС. Февральская революция в России помешала развернуть работу этого органа.

В 1916 году отношения между чехами и словаками в будущем государстве продолжали активно обсуждаться, и в октябре 1916 в Киеве было подготовлено программное заявление словацких политических представителей в России под названием «Наша цель». Одним из подписавших документ был Йозеф Мирослав Оршаг.

В апреле-мае 1917 года в Киевском университете св. Владимира и Коммерческом институте прошел 3-й съезд Союза чешско-словацких обществ в России, на котором преобладали делегаты от войска (141) и военнопленных (86). Чешские и словацкие колонисты составляли на съезде меньшинство (55). На нем ЧСНС был признан высшим органом освободительного движения и принято решение об учреждении его Отделения для России в составе 30 человек. В одной из резолюций съезда разделялись компетенции Союза чешско-словацких обществ и вновь созданного Отделения ЧСНС для России (ОЧСНС). В Киеве стали действовать две комиссии ОЧСНС военная и по делам пленных. Правление Союза было переведено в Петроград. Его возглавил В. Гирса, который одновременно являлся членом ОЧСНС. В введении Союза оставались «гражданские дела» чешских и словацких колонистов, проживавших в России еще до войны, а вопросы формирования чехословацких воинских частей, военнопленных, финансов, информации и пропаганды передавались Отделению ЧСНС. С этого времени деятельность Союза, хотя и продолжалась, но носила уже достаточно ограниченный характер.

Обобщая вышесказанное, хотелось бы подчеркнуть большую роль, во многом недооцененную, Союза чешско-словацких обществ в России в первые два с половиной года войны. Именно ему принадлежит заслуга в создании Чешской дружины и ее дальнейшем развертывании, сборе средств на дело национально-освободительного движения, выработке и обсуждении идей самостоятельного государства чехов и словаков, а также поддержании связей с российскими государственными и военными органами.

Профессионализм и аналитические способности представителей российского МИД были на высоте, но принимаемые ведомством решения как бы опаздывали, и не поспевали за изменением ситуации в годы войны, а может быть, это происходило в результате нежелания российского внешнеполитического ведомства предрешать события и брать на себя обязательства по поводу послевоенного устройства Европы без соглашений с союзниками по Антанте.

Хотя российские власти далеко не всегда, не сразу и не в полном объеме шли навстречу ходатайствам Союза чешско-словацких обществ, не вызывает сомнений огромное влияние Союза на формирование российской политики в «чехословацком» вопросе.

Марианна Сорвина

Одинокий голос Клары Иммервар

«Для меня женщины похожи на прекрасных бабочек: я восхищаюсь их расцветкой и блеском, но не более того».

Фриц Хабер, Нобелевский лауреат

17 декабря 1914 года в лаборатории доктора Фрица Хабера прогремел взрыв. Стекла на втором этаже особняка вылетели, и стоявшая внизу Клара Хабер увидела вырвавшееся из окон пламя. Она ждала мужа и, конечно, сразу подумала о нём.

Клара в ужасе бросилась в здание и застала ужасную картину. Ее муж Фриц находился в состоянии шока: он, обезумев, бежал по коридору и рухнул без сознания, подхваченный ассистентами. В лаборатории, где произошла авария, возле стола корчился в агонии физик Отто Закур. Его кожа потрескалась, кровь сочилась из всех сосудов. Говорить он уже не мог, только хрипел. Поблизости находилось два ассистента, но они, почерневшие от копоти и контуженные, утратили способность двигаться и соображать. Кларе так и не удалось до них докричаться, и она, преодолевая ужас, расстегнула Закуру воротничок, чтобы хоть как-то облегчить дыхание, но спасти его было уже невозможно. Через несколько минут один из талантливейших физиков Европы умер у нее на руках.

Однако прежде, чем это произошло, Клара метнулась в поисках какой-нибудь аптечки, открыла дверь в подсобное помещение и замерла на пороге… Там, в клетках, беспокойно метались собаки, свинка, две обезьяны, а рядом висели несколько противогазов. В тот момент она испытала шок, осознав, для чего здесь держат этих несчастных. Животные, запертые в неволе, были приготовлены на заклание. Так же, как и бедняга Отто – одаренный ученый, всеобщий любимец, исключительно скромный и доброжелательный человек. Когда-то Закур был оппонентом на ее защите докторской диссертации. Он восхищался Кларой, единственный называл ее «фрау коллега», всегда встречал улыбкой и добрым словом. Больше не будет встречать.

Тогда она поняла: прежняя жизнь кончилась. И раньше ее путь – путь женщины-химика, жены своего талантливого, но вспыльчивого мужа – не был усеян розами. Ей приходилось выслушивать колкие замечания мужчин, терпеть недовольство директора лаборатории и вспышки гнева мужа. Но были и приятные моменты: прогулки на велосипеде, семейные вечера, испытание нового компрессора в лаборатории. А потом наступил 1914 год, за которым последовал 1915 – начало распространения иприта на фронтах Первой мировой войны.

Война уносит лучших, и Отто Закур стал первой жертвой газовой войны, которую начал ее муж. А она еще во что-то верила, верила его словам. Утром того рокового дня 17 декабря 1914, еще до аварии, Фриц сказал ей, оправдываясь: «Я этой войны не хотел. Не я ее начал».

Потом он, ставший вдруг таким чужим, будет испытывать свои препараты на этих несчастных животных, которые вовсе не понимают, за что их обрекли на мучения. И это тоже только начало. Дальше наступит черед множества людей. Сколько их будет? Сотни? Тысячи? Кларе стало страшно. Надо что-то делать, чтобы этого не допустить.

Тогда она вспылила, наговорила Фрицу много колких, обидных слов, требовала понимания, просила образумиться. Но Хабер ее уже не слышал: он совершенно оглох, если можно оглохнуть от собственного триумфа.

Небольшую лабораторию ежедневно навещали генералы и министры кайзеровской Германии. Для наблюдения за первыми испытаниями газов они собрались на небольшом полигоне. Клара Хабер узнала об этом и тоже приехала. Ее дальше не пустили, и она стояла неподалеку и кричала мужу, что это убийство.

– В чем дело? – недовольно спросил генерал. – Чего хочет эта женщина?

– Не обращайте внимания, ваше превосходительство, – подобострастно бросил Хабер. – У нее просто нервный срыв.

Из отдаленной траншеи послышался визг убиваемых животных, тех самых – из лаборатории. Клара заткнула уши и бросилась бежать.

Эйфория Хабера проистекала от этого постоянно подогреваемого правительством чувства своей нужности, исключительности. Конечно, их всех интересовал не сам Фриц – провинциал, выходец из еврейской диаспоры. Гораздо больше, чем он сам, им нужен был его талант. И химик Хабер неотвратимо превращался в Доктора Смерть. Он жаждал исследовательского азарта и славы, а люди уже не интересовали его, они стали для него лишь ступенями этой лестницы на вершину жизни.

Для Клары увиденное 17 декабря было тяжелейшим ударом, возможно – трагической кульминацией всей ее жизни. Только профессионал мог в полной мере предвидеть последствия деятельности Хабера и его лаборатории, но ведь его жена и была таким профессионалом – первой женщиной с докторской степенью по химии.

1. Их первая встреча

Клара была хорошенькая. Для химика – даже слишком. В юности она днями пропадала в собственной лаборатории, заботливо оборудованной в оранжерее родительского дома. Сестер немного пугали ее сюрпризы: на день рождения брата Клара самостоятельно изготовила для праздничного торта бенгальские огни и внесла эту вспыхивающую, искрящуюся пирамиду в гостиную, вызвав ужас у женской половины семьи. Зато брат был в восторге. А она, уже забыв о своих взрывоопасных игрушках, с завистью смотрела на бабушкин подарок – новенький велосипед. В то время это была дорогая игрушка, но вскоре такой же появился и у Клары.

Женщина на велосипеде на рубеже ХХ века вызывала в маленьких городах смешанные чувства: от возмущения до восхищения. Так было везде: достаточно вспомнить рассказ Чехова «Человек в футляре» – там именно эта воздушная, двухколесная машина превратилась в яблоко раздора между консервативным Беликовым и его новыми знакомыми Ковалёнками. Беликов возмущался неприличной открытостью женских ног при езде на велосипеде.

Примерно такими же взглядами некоторые провожали и Клару Иммервар в развевающемся платье, а она, всегда смелая и независимая, игнорировала все косые взгляды и гордо неслась вперед, задрав нос. В этом вызове общественному мнению уже тогда проявлялся ее характер. Но судьба сильнее человека, и в конце концов, произошло то, что и должно было произойти: напуганная лошадью, вставшей на дыбы, Клара с велосипеда грохнулась – прямо под ноги трем фатовато одетым студентам, одним из которых был Фриц Хабер. С этого момента ее участь была предрешена. Молодые люди со смешливым любопытством смотрели, как симпатичная, извалявшаяся в пыли блондинка сердито пытается подняться. Только один из них помог ей, а потом проводил до училища и удивился, когда увидел, что она свернула к педагогическому факультету:

– Вы хотите стать учительницей?

Вопрос был с подтекстом: речь ведь шла о женском обучении. И Клара гордо ответила:

– Это единственный шанс для женщин получить приличные знания.

Консервативный Фриц постарался не выдать свои сомнения: она ему нравилась. Нравилось ему и то, что девушка может быть другом, может понимать его научные интересы. С ней приятно разговаривать. Клара действительно очень отличалась от других немецких женщин. Она никогда не говорила о цветах, а при виде младенцев ее глаза не становились сентиментальными.

Бабушка Клары оказалась прозорливее: узнав от сына о новом знакомстве внучки, сокрушенно покачала головой: «Хаберы? Ой-ой-ой! Это же такая ортодоксальная семья». В еврейском мире все семьи наслышаны друг о друге, и бабушка заранее предчувствовала трудности, с которыми придется столкнуться талантливой и своенравной Кларе. Сама Клара ни о чем не подозревала. Хабер восхищался ее домашней лабораторией, помогал ставить опыты и даже радовался, что у них так много общего. Казалось, они созданы друг для друга и вместе станут продвигать науку вперед, к прогрессу человечества.

Первоначальная лояльность Фрица по отношению к свободе Клары была вызвана еще и тем, что он сам хорошо знал, что такое притеснение. Он был германским евреем, и у него возникали бесконечные споры с отцом. Хабер-старший, ортодоксальный еврей, торговавший аптечными настойками, видел в сыне только свое продолжение, хотел отправить его в коммерческое училище Будапешта и не одобрял стремление к научной карьере:

– В торговле ты сможешь достичь большего! Зачем тебе эти исследования?

– За химией будущее, папа! – возражал сын. – Я стану профессором!

– Каким профессором? Ты забыл, кто ты? В лучшем случае станешь ассистентом химика!

Фрица и Клару сблизило положение изгоев, вынужденных пробивать себе дорогу к большой науке. Её отказывались принимать в институт, студенты пели ей издевательские песенки, лаборанты портили пробирки. Когда Клара решила по моде отрезать длинные волосы, сестра от ужаса уронила ножницы, а бабушка изрекла: «Самсона ты теперь не победишь».

2. Химики

Расставшись из-за учебы на десять лет, Фриц и Клара неизбежно должны были вновь встретиться в химической лаборатории. На свадьбу бабушка подарила Кларе свой жемчуг – семейную реликвию.

Оба были счастливы, и Хабер с гордостью ввел супругу в свой институт. Химики встретили ее появление с некоторым недоумением, лишь Отто Закур поклонился: «Я очень рад, фрау коллега!» Ректор Энглер воспринял появление Клары иначе:

– Вы женились? Поздравляю! Но впредь не стоит приводить сюда жену.

– Моя супруга доктор наук, она очень талантлива, – возразил Фриц.

– Я наслышан об этом, – оборвал его начальник. – И все же место дамы на живой природе, а не в химической лаборатории.

– Клара – автор многих публикаций в области химии.

– Я читал их, господин Хабер. Но, видите ли, женщина будет вносить в работу научной лаборатории беспокойство.

Энглер оказался и прав, и неправ. Если кто-то в лаборатории ронял пробирку или неудачно производил опыт, в этом винили Клару Хабер. А в 1901 году Клара еще и позволила себе упасть в обморок, надышавшись химических препаратов. Правда, причиной обморока была беременность, но ведь это только свидетельствует о том, что место женщины дома, а не среди вредных препаратов.

Рождение ребенка не изменило характера Клары и не отвратило её от лаборатории: она была химиком до мозга костей и только потом женой и матерью. При первой возможности Клара являлась в лабораторию, и раздраженные ассистенты вкатывали за этой упрямицей коляску с кричащим младенцем. Теперь даже Фриц Хабер тяготился присутствием жены. Еще больше их разобщила его командировка в Америку. Жену, несмотря на ее просьбы, Хабер с собой не взял: «В США? С младенцем? Да и ты еще слаба».

Клара скучала в обществе экономки и малыша, рассматривала открытки с видами, присланные из Америки, и думала о химических опытах. Нельзя ломать натуру человека. А Клара не обладала женской натурой. Младенец, плакавший на руках у собственной матери, замолкал и успокаивался, как только его брала экономка Роза. Эта девушка тоже ходила учиться. Клара поинтересовалась, какие курсы она посещает, и услышала в ответ: «Курсы медсестер, фрау Хабер. Это для простых людей, нам в институт не попасть. Но мне нравится учиться». «Еще одна борющаяся за свои права душа», – подумала Клара. Но в ответе Розы было столько скромности и достоинства, что Кларе даже стало стыдно своих амбиций.

В отсутствие Фрица ректор Энглер и его ассистент отказались пускать Клару в лабораторию. Энглер наговорил ей грубостей, а его подручный попытался силой вывести женщину и порвал на ней бабушкины бусы. С Кларой случилась истерика, и её, плачущую, подбирающую жемчуг, забрала санитарная карета. Лечили нервные расстройства в то время просто и жестоко: надевали смирительную сорочку и топили в ледяной воде. Такие процедуры на время сделали Клару совершенно пассивной и равнодушной к происходящему.

Вернувшись из Америки, Хабер старался разнообразить ее жизнь, но это было уже не в его силах: он свою жену не понимал. Единственным человеком, оценившим профессиональные достоинства Клары, стал коллега Хабера, химик Давид Сакс. Он был австриец, а в Австрии, с её высоким уровнем химии и медицины, к ученым женщинам относились с большим уважением. Сакс катал Клару на воздушном шаре, даже хотел увести её из семьи. Верность супружескому долгу не дала Кларе изменить свою судьбу. На прощание Сакс сказал ей пророческие слова: «Вы совершаете большую ошибку».

3. Трагедия или статистика

Возможно, Клара как раз поступила умно, надев на себя маску любящей жены и матери. К ней наконец-то стали относиться с уважением солидные немецкие мужчины, посещавшие их дом, – как относятся к достойной, социально адаптированной женщине, соблюдающей свой семейный долг. Мало этого – её наконец-то перестали грубо выставлять из комнаты во время деловых разговоров, приглашали к общему столу, спрашивали совета. Но ей недолго пришлось носить эту маску. Началась война, и все вокруг как будто посходили с ума. По всем улицам с каменными лицами маршировали те самые новобранцы, которых Эрих-Мария Ремарк называл «седыми мальчиками». Газеты пестрели заголовками: «Мы идем к большой войне!» Даже ее собственный сын отдалялся всё больше, он с гордостью собирал военные пожертвования по поручению учителей. Клара запротестовала, отказалась дать ему денег на войну и услышала в ответ: «Мама, ты ведешь себя не патриотично!»

А потом произошел взрыв в лаборатории, и не стало Отто Закура. Клара решительно вошла в кабинет Хабера и потребовала объяснений.

– Отто погиб как герой во славу отечества! – отрезал он.

– Но для чего эти животные? для чего противогазы? чем вы там занимаетесь?

– Да, ты права, – Хабер зло и невесело рассмеялся. – Газеты врут о наших успехах. Армия увязла на Восточном фронте. И кайзер обязал нас…

Их жесткий разговор был прерван: к профессору Хаберу пришли «господа важные офицеры». Именно тогда она и узнала всё – пошла в лабораторию, изучила пробирки, поняла, что Хабер занимается изготовлением иприта – отравляющего вещества кожно-нарывного действия. Клара поехала на полигон, попыталась остановить Фрица. Ее выпроводили.

– Извините, – сказал Хабер. – Здоровье моей жены несколько расстроено.

– Жаль это слышать, – ответил генерал с иронической улыбкой.

Дома Хабер устроил ей безобразную сцену и впервые её ударил. Поднявшись с пола, она сказала: «Ты говорил мне, что собираешься добывать хлеб из воды, на пользу обществу. Мы же об этом мечтали!»

4. Женщина, которая всем мешает

С этого декабрьского дня Клара Иммервар превратилась для Фрица Хабера в большую проблему. Если бы она устраивала сцены только ему, с этим ещё можно было бы мириться, но Клара принялась писать статьи. Она ведь и раньше, еще до замужества, это делала, причем весьма успешно. Но антивоенные статьи в вооруженной до зубов Германии 1915 года – безумие! Клару и считали безумной, опасной сумасшедшей. Сидевшие в редакции дамы-начальницы – именно в газетах, этом источнике пропаганды, женщины консервативной эпохи нашли-таки свою феминистскую лакуну – обвиняли Клару Иммервар в отсутствии патриотизма, позорном пораженчестве и даже в предательстве:

– Это же пацифистский памфлет! О чем вы думали, когда это писали? Наши мужья отдают свои жизни на полях войны, а вы печатаете возмутительные гадости! Вы недостойны называться немецкой женщиной!

Она молча выслушивала патетические отповеди, забирала свои статьи и уходила, понимая, что бьется в закрытую дверь. Ее никто не слышал.

Клара обращалась к ученым, бывшим коллегам Фрица, просила о помощи, говорила, что целью науки является мировой прогресс и помощь народам. Ее выслушивали, но помочь ничем не могли.

– Я не знаю, что мне делать! – говорила Клара Хабер. – Скажите, как мне быть?

– Ну что же тут можно сказать. Мы живем в тяжелые времена. Ступайте домой и молитесь, чтобы всё поскорее закончилось.

Двенадцатилетний Герман стал гордо носить мундир, подаренный отцом. Когда Клара велела ему переодеться в штатское, мальчик обиженно бросил: «Я тебя ненавижу!»

Так она оказалась в полной изоляции.

5. Ядовитые зеленые облака

22 апреля 1915 года началось сражение у Ипра, целью которого для был эксперимент со смертельно опасным оружием. Для тех, кто это организовал, – игра, не более. А то, что на кону сотни и тысячи жизней, так ведь это… Хабер так и говорил: «Люди – расходный материал. Они всё равно когда-нибудь умрут».

Над траншеями внезапно поплыли зеленоватые облака. Они плыли в сторону и накрывали окопы, будто одеялом, потом поднимались вверх и, подгоняемые ветром, превращались в бело-голубой туман, похожий на тот естественный туман, который можно видеть над полем поутру. За этим туманом наступали германские войска. В двух километрах к западу от станции Ипр ощутили запах газа, а затем у людей начало жечь глаза, отекла слизистая оболочка носа и горла, началось удушье. Французские войска состояли в основном из алжирцев, и они первые испытали на себе действие газов. Алжирцы бежали и падали, они сильно кашляли и задыхались, некоторые покрывались гнойными язвами. Войска были деморализованы и рассыпаны, лазареты переполнены.

Однако германцы кое в чем просчитались. Войска кайзера были остановлены, многие немецкие солдаты бежали от собственного газа. Пленные, которых захватили в течение ближайших дней, объясняли, что их не снабдили защитными масками, а многие противогазы оказались попросту неисправны, поэтому они сами пострадали: газ причинил острую боль их глазам и повредил легкие».

В общей сложности из-за газа, произведенного в лаборатории Хабера, пострадали 100 000 человек. Многие неучтенные скончались позже, поэтому не попали в число потерь.

2 мая 1915 года Хабер праздновал победу. Кайзер наградил его и сделал почетным капитаном германской армии. В их доме танцевали и веселились чиновники и генералы. Вино лилось рекой. Фриц поднимал один тост за другим – за победу, за альянс войны и науки, за здоровье кайзера. Поздно ночью, когда гости уже разошлись, он услышал выстрел. Клара вышла в сад и на ступеньках дома пустила себе пулю в грудь.

В своем прощальном письме мужу Клара Иммервар писала:

«Дорогой Фриц! Когда мы встретились, мне казалось, что мы оба станем служить науке, ее благородным деяниям. Это был наш союз, и он давал мне силы.

Мне жаль, что я не оправдала твоих ожиданий. Я хотела быть хорошей матерью, но едва ли я нужна своему сыну. Возможно, я могла быть хорошей женой, но этого не случилось, потому что я ошибалась, думая, что идея науки нас объединяет. Я оказалась никем не услышана и не понята. Что ж. Возможно, кто-то услышит мое молчание».

6. Нобелевский лауреат

Хабер после смерти жены горевал недолго: отечество требовало от него новых свершений. Он давно уже приметил себе замену прежней жене – свою секретаршу Шарлотту. В конце войны они поженились, и у них родились еще два сына. В 1919 году химик получил Нобелевскую премию за каталитическое образование аммиака из водорода и атмосферного азота в условиях высокой температуры и давления. Хлеб, о котором говорила Клара, уже не был нужен, главной ценностью стало золото, и Хабер хотел добыть драгоценный металл из воды.

Но Фриц в своем рвении и азарте забыл о своем происхождении, и оно вскоре напомнило ему о себе само. В стране пришел к власти нацизм. Для Хабера было сделано исключение: он мог спокойно трудиться в своей лаборатории. Однако ему предписывалось уволить всех сотрудников-евреев. Ученый возмутился: «Для меня имеют значения знания и талант, а не национальность». Тогда ему указали его собственное место.

Супруга Хабера, более дальновидная, чем он, уже развелась с ним и увезла детей в Англию. Хабер тоже поспешил уехать в Швейцарию. В этот момент о нем вспомнили его сородичи – пригласили возглавить институт в Палестине. Но в «землю обетованную» Хабер так и не уехал: он умер в Швейцарии в 1934 году от сердечного приступа.

Но даже после смерти ученого зловещая тень его научных открытий расползалась по земле. Все родственники Хабера, все его братья и сестры погибли в концлагере Дахау от того самого газа, который он создал в своей лаборатории.

Сын Фрица и Клары Герман оказался в 1941 году во Франции, но гражданства ему не дали, и он перебрался в США с женой Маргарет, которая скончалась в самом конце войны. Все пережитое и ужас от деяний собственного отца сломили волю Германа Хабера, и в 1946 году он покончил с собой.

Так закончилась история этой семьи. Можно, конечно, сказать, что их всех убила война: и Хабера, и его родственников, и Клару, и Отто Закура, и сына Хаберов, и тех безымянных солдат, задохнувшихся в окопах. Но это будет размыто, безадресно. Виновных нужно называть поименно, как и тех, кто пытался этому противостоять.

Конечно, Клара ничего не могла сделать. Никакие усилия, никакие доводы уже не могли остановить запущенную машину смерти. И последний поступок Клары – это честный выбор профессионала, осознавшего свое бессилие.

Первая супруга Фрица так никогда и не стала Кларой Хабер. Она осталась Кларой Иммервар.

Марианна Сорвина

ОБРЕЧЕННЫЙ НАРОД

Эти заметки я посвящаю моей ученице Шушан, которая хочет стать актрисой. Так же звали двенадцатилетнюю девочку, жестоко замученную сто лет назад по дороге в Тигранакерт. Истощенные беженцы, женщины и дети, и без того страдали от голода и жажды, от непосильно тяжелого пути, но и тогда их не оставляли в покое – издевались, грабили, насиловали. Шушан увели ночью. Только потому, что губернатору и его чиновникам хотелось позабавиться, и понадобилась красивая рабыня. Вернули покалеченную, уже умирающую.

Невольно задумываешься о том, что лучше уж убить собственных детей, чем отдать их на поругание и унижение. Именно так поступила еще в начале XVIII века кроткая Сатеник, жена легендарного армянского полководца Мхитара Спарапета, когда их дом окружили османские захватчики – убила своих сыновей. Ужасное деяние, но возможно ли иначе, когда степень зверства не поддается никакому нормальному объяснению.

У девочки, убитой в 1915 году, даже не было настоящей могилы, только надпись на стене, под которой ее зарыли: «Здесь похоронена Шушан». Да и надписи той уже не осталось, как и самой стены – сто лет прошло. Время, ветра и дожди уносят всё, даже человеческую жизнь. Только память остается.

Их у меня много было – в каждой группе обязательно один, два или три: Эгине, Мари, Ануш, Гоар, Альберт, Мануэль. Многие хорошо учатся, но не проявляют при этом нескромности, самодовольства. Ни одного наглого слова, косого взгляда. Они по большей части сообразительны, красивы и хорошо воспитаны. Это менталитет нации. Невозможно представить себе, чтобы даже это могло вдруг стать объектом зависти, ненависти, испепеляющего желания уничтожить, стереть без следа. Но такое случилось сто лет назад.

* * *

Бывают в истории моменты, когда общее становится частным, а частное – общим. Речь идет о военных потерях, но не о тех, которые неизбежны, и даже не о тех, которые чрезмерны в силу непредвиденных обстоятельств или нерадивости военачальников. Речь о гражданском населении – том самом, которое ни сном, ни духом не чаяло этой войны, и порой даже не подозревало об опасности, продолжая каждый день открывать свою лавочку, печь хлеб, пасти овец, просто жить. И так – пока не кончится эта жизнь.

Жизнь кончилась к весне 1915 года. Политики и военачальники к тому моменту уже настолько перестали испытывать болевые ощущения, что не сразу заметили – происходит нечто ужасное, уже не контролируемое, необратимое. Дипломаты сновали по Европе и Востоку, плетя паутину и занимаясь закулисными интригами. Полководцы напоминали детей в песочнице, заигравшихся в какую-то увлекательную игрушечную баталию и забывших о реальности. Каждый из них выстраивал пирамиды своей шахматной стратегии, планировал геополитическую последовательность событий: кто кому и чем должен помочь, кого надо повысить в цене и поднять в собственных глазах, дабы получить в ответ союзническую преданность и готовность крушить все на своем пути. Все – ради победы! Масштабы этих игр затрагивали страны, народы, континенты. До людей ли? В таких ситуациях начинают вспыхивать, как точки на географической карте, очаги локальных интересов и переплетений: сербы нравятся русским, поляки – австрийцам, турки – германцам. И все это – временно: пока отвечает интересам крупных империй. Тогда и начинают умело подогревать в каждом народе или этнической общности агрессивные настроения, национальные амбиции, чтобы получить в ответ крепкую армию идеальных солдат, которым ничего не нужно, кроме ненависти и возможности излить ее на главного врага – того самого соседа, который давно мешал. И чаще всего выбирают того, кто беззащитен.

В таких условиях пахнущей порохом, пеплом и паралитическими газами мировой баталии, когда все перманентно нравились всем и мгновенные страсти личных интересов перемещались по всему миру, армяне оказались никому не нужны. Маленький народ, не воинственный и совершенно бесполезный в стратегическом и геополитическом отношении. Исторически они, христиане, были близки русским, но русские сами в тот момент оказались втянуты в крупномасштабные военные действия на Западе и на Севере. Германские милитаристы сделали ставку на объединение турок, чтобы проложить путь в Российскую империю с востока, и армяне просто подвернулись под руку – как помеха, оказавшаяся на пути воссоединения агрессивной и уже не контролируемой массы.

Причиной геноцида стали военные события весны 1915 года, когда русские войска достаточно успешно продвигались к Османской территории по направлению к Диярбакыру. Историк Угур Унгор писал, что турки испытывали по отношению к русским «апокалиптический страх» и поэтому воспринимали всех армянских христиан как российских шпионов – даже мирное население, женщин и детей.

Цинизм османских чиновников кажется невероятным. Если среди мусульман попадались сострадательные люди, им запрещалось прятать и защищать армян под страхом смертной казни, не давали даже забрать обреченных на смерть малолетних детей и младенцев. В менее образованных и сострадательных жителях империи подогревалась ненависть к европеизированным инородцам. Британский историк Алан Мурхед пишет, что «с начала века страна не знала ничего, кроме поражений и отступлений, и турки уже стали привыкать (но не примирились) к деморализующему зрелищу беженцев, устремляющихся в глубь страны почти после каждого поражения». Британский дипломат и разведчик Обри Герберт наблюдал такую же картину в 1913 году, «когда Балканы одерживали одну сокрушительную победу над другой над плохо оснащенной и неорганизованной турецкой армией». И все это – на глазах у османских меньшинств: греков, армян, ассирийцев. Постоянное вмешательство европейских держав в турецкие дела, руководство турками как диким народом привели к стремлению избавиться от европейцев и вообще христиан, но в первую очередь – найти врага, который слабее и беззащитнее, чтобы на нем испробовать свою накопившуюся злобу и ненависть.

Веками жившие на территории Османской империи армяне были мирными тружениками. Они много и упорно работали. По словам Обри Герберта: «Турок был неделовым, безмятежным и ленивым или беззаботным. Но когда им овладевает бешенство, он сеет смерть направо и налево, и виноватый, и невинный страдают от его слепого гнева».

Местное население завидовало уму армян, их европейской цивилизованности и, конечно – способности зарабатывать деньги. Если кто-то рядом обладает способностями, да еще и зарабатывает деньги, появляется искушение ограбить, поживиться, поглумиться, а потом отнять и то последнее, что осталось – жизнь.

Странный парадокс. ХХ век ввел в обиход такое понятие, как экзистенциализм, выявил и укрупнил личность, даже проник в глубины этой личности, заинтересовавшись внутренней психологией – интимной, индивидуальной, отдельной от большинства. Но этот же самый век превратил трагедию в статистику, стал исчислять жертвы тысячами и миллионами.

Резня в городке Хыныс в апреле 1915 года унесла 19 тысяч армян. В Марсоване – 12 тысяч. В Битлисе в конце июля погибло 15 тысяч. В том же месяце были депортированы и убиты 65 тысяч жителей Эрзерума. В данном случае «депортированы» и «убиты» – синонимы, потому что армянам даже не давали уйти в изгнание: целью было их тотальное уничтожение. Беженцев добивали уже в дороге – мародеры, бандиты, солдаты, курдские и черкесские племена.

* * *

Истребление армян «младотурки» планировали провести в три этапа. Вначале были собраны и разоружены мужчины в возрасте от 15 до 45 лет. Им обещали, что сразу же отпустят, как только они сдадут оружие, но сразу же уничтожили группами по 50 и 100 человек.

На втором этапе предполагалось уничтожить армянскую элиту – политиков, глав общин, военных деятелей, культурную интеллигенцию. 24 апреля 1915 года в Константинополе были арестованы 235 человек, 29 апреля – еще 800 армян.

Среди уничтоженных интеллигентов оказались известные армянские деятели. Юрист и правозащитник Григор Зохраб, предчувствуя несчастье, вел накануне войны переговоры с посольствами великих держав по армянскому вопросу. Он очень рассчитывал на российскую помощь и, находясь в Париже в 1913 году, опубликовал брошюру «Армянский вопрос в свете документов». Вернувшись на родину, Зохраб был арестован, а 10 июля его по дороге в ссылку забили камнями.

Некоторые армянские профессора, привыкшие к занятию наукой, к выступлениям на кафедре, настолько не могли поверить в реальность происходящего, что иногда погибали из-за собственной наивности. Издатель и ученый Тигран Келеджян, редактировавший турецкую газету «Сабах», после ареста попал в лагерь, и, казалось, сама судьба послала ему шанс на спасение: начальником лагеря оказался турок, который когда-то у него учился. Он предложил профессору план побега, но Келеджян отказался. Он считал свой арест недоразумением и верил в торжество закона и справедливости. Во время репатриации в Сивас его вместе с другими заключенными лагеря убили погромщики.

Погиб и выдающийся поэт-символист, тридцатилетний Даниель Варужан, автор тонкой светской лирики античного образца. 24 апреля его увели из дома, оставив вдовой жену-итальянку, с которой он познакомился в Венеции. Лишь много позднее выяснились обстоятельства его гибели. 26 августа пятерых армянских писателей, в числе которых были Даниель Варужан и Рубен Севак, перевозили на телеге в другой лагерь, но это был только предлог для расправы. По дороге на них напали солдаты и, привязав арестантов к деревьям, нанесли им множество ножевых ранений.

Представители армянской интеллигенции получили образование в университетах Италии, Франции, Швейцарии, но жизнь их закончилась в придорожной пыли Османской империи.

Третий этап предполагал истребление последних армян – тех, которые уже вовсе не могли защититься, то есть – стариков, женщин, детей. Некоторым, очень немногим, давали возможность перейти в ислам и спастись, но таких армян были единицы. Большую часть уничтожали без всякого сострадания.

Идею «младотурок» сформулировал один из лидеров партии «Единение и прогресс» врач Назим Бей, директор больницы и ярый националист: «Армянский народ надо уничтожить в корне, чтобы ни одного армянина не осталось на нашей земле и забылось само это слово. Сейчас идет война, и такого удобного случая больше не будет. Вмешательство великих держав и шумные протесты со стороны мировой прессы останутся незамеченными, а если они и узнают, то будут поставлены перед совершившимся фактом, и тем самым вопрос будет исчерпан. На этот раз наши действия должны принять характер тотального истребления армян; необходимо уничтожить всех до единого…»

Вскоре вместе с православными армянами, которых постоянно обвиняли в связях с русской армией, начали резать католиков, протестантов – всех, кто попадется. Члены Анатолийского колледжа американской миссии были высланы в пустыню, несмотря на то, что за них заступались президент колледжа и американские представители. В Харпуте были убиты преподаватели и учащиеся основанного американцами Евфратского колледжа. Никакие гарантии, права и международные нормы уже не соблюдались, а иностранные дипломаты в ужасе наблюдали, как османская земля превращается в ад.

* * *

Степень коварства и наглости захватчиков – отдельная тема. Аресты поначалу намеренно проводились тихо и буднично: приходили полицейские в гражданской одежде, вежливо предлагали пройти в участок для чистой формальности – ответить на пару вопросов, подписать некоторые бумаги. Из участка никто уже не возвращался. 24 апреля 1915 года стало черным днем для армянского населения Константинополя: турки арестовали почти всех армян города. Иногда люди, ни о чем не подозревая, сами приходили в полицию по повестке и оказывались в ловушке.

Армянам с легкостью давались обещания, которые никогда не выполнялись. Так, битлисских армян вынудили заплатить мзду за спасение, а после получения выкупа всех повесили. Руководителей армянской общины в Джевдете зверски пытали, чтобы получить деньги и ценности общины.

Жестокость османов потрясает: оказывается, мало просто убить. Даже если нечего было выпытывать, над нищими и все потерявшими людьми издевались просто так – ради развлечения. То, что человек способен сделать с другим человеком, никакому воображению недоступно – это за пределами добра и зла.

После захвата Битлиса всех мужчин убили, девушек отдали туркам в гаремы, остальных жителей утопили в реке Тигр. На Черном море армян грузили на корабли, отвозили подальше и топили сотнями и тысячами.

К концу лета 1915 года получившие полную свободу действий турки насиловали медсестер из больницы Красного полумесяца, беременных женщин резали и сжигали в домах, истязали детей и вырывали им прямую кишку, вбивали кол в живот. Один из немногих уцелевших свидетелей резни, музыкант Геворг Согомонян, известный под псевдонимом Комитас, от всего пережитого сошел с ума.

Позднее входившие в города и села войска союзников, уже прошедшие ужасы войны, не могли поверить в то, что они видели. По всем улицам – груды изуродованных тел и лужи крови.

Нашлись в Османской империи и предшественники нацистского доктора Менгеле. Известный под прозвищем «мясник Диярбакыр» военный врач Мехмед Решид, едва сделавшись губернатором, запер в здании школы 800 ассирийских детей и сжег их заживо, с удовольствием наблюдая, как они мечутся в проемах полыхающих окон. Армян доктор объявил низшей нацией, скотами и вообще «опасными микробами в теле страны», виновниками всех экономических проблем, поэтому прибивал им подковы к ногам и забавлял себя экспериментами с распятием. Все эти изуверские опыты поощрялись министром внутренних дел Талаат-пашой.

За время губернаторства Решида было уничтожено около 160 тысяч армян, ассирийцев и других христиан – то есть 95 % христианского населения края. Когда его позднее спросили, как врач мог допускать подобные зверства, Решид ответил: «То, что я врач, не может заставить меня забыть свою национальность! Решид врач, но он родился турком. Либо армяне устранят турок, либо турки армян. Я не колебался, когда столкнулся с этой дилеммой. Моя турецкая национальность преобладала над моей профессией». А когда его спросили, не боится ли он оставить о себе такую память, Решид добавил: «Пусть другие народы пишут обо мне все, что хотят, меня это не заботит».

Подобно многим турецким чиновникам, доктор уничтожал армян не только в патриотических целях. Еще больше его интересовало имущество жертв. Решид отбирал у армян вещи и ювелирные изделия. Часть он оставлял себе, другую направлял в казну империи. Коллега Решида, врач Гиацинт Фарджалиан говорил, что видел собственными глазами, как Решид прибыл «в Алеппо в вагоне поезда, направляющегося в Константинополь, и при себе у него были 43 коробки ювелирных изделий и два кейса с драгоценными камнями».

Позднее Решид утратил доверие Талаат-паши, поскольку совершил растрату казенных денег и скопил личное состояние на убийствах, вместо того, чтобы думать о пополнении государственной казны. Решида в назидание перевели губернатором в небольшую провинцию близ Анкары, но и там он вовсе не собирался вести скромный образ жизни: сразу продал часть конфискованных ценностей и приобрел особняк на Босфоре. Узнав об этом, Талаат-паша снял Решида с его поста.

5 ноября 1918 года, почти через неделю после капитуляции Османской империи перед союзниками, Решида арестовали и отправили в тюрьму в Константинополе. Теперь он должен был стать показательной жертвой, демонстрацией честности и объективности турецкого правительства. Его разоблачили в прессе как инициатора и исполнителя массовых убийств, и 6 февраля 1919 года он совершил самоубийство, выстрелив себе в голову.

Несмотря на то, что вина Решида во всех ужасающих преступлениях против человечности была полностью доказана, Турецкая республика продолжала считать Решида национальным героем до самого конца ХХ века. Оставшейся без кормильца вдове доктора-садиста были переданы конфискованные у погибших армян магазины, а его детям министерство экономики подарило два дома. В Анкаре в честь Решида был назван бульвар.

* * *

Талаат-паша иной раз снимал с постов корыстолюбцев, но это было обычным популизмом для своих же чиновников: так он стремился показать свою беспристрастность.

Его называли Великим Визирем Османской империи, но карьера Талаата началась более чем скромно. Когда министра иностранных дел Австрии Отокара Чернина спрашивали о Талаате, его губы кривились в презрительной и холодной усмешке: «До революции этот Великий Визирь был мелким телеграфистом, подвизавшимся в революционном комитете. Ему просто повезло случайно перехватить телеграмму, из которой следовало, что намерения революционеров раскрыты, игра проиграна и только в случае бунта они смогут одержать верх. Он задержал телеграмму, оповестил революционный комитет и стал героем».

Талаат-паша был военным преступником еще большим, чем «диярбакырский мясник»: именно от него исходили все приказы по истреблению армянского народа. По мнению Талаата, армяне были предателями, грабившими турок и шпионившими на Россию, они, все до единого, готовили государственный переворот, даже малолетние дети.

«За три месяца для решения армянской проблемы я сделал больше, чем Абдул Гамид за тридцать лет», – горделиво утверждал он.

Когда посол США Генри Моргентау, имевший с ним доверительные отношения, попытался вмешаться и защитить права армян, хотя бы тех, которые представляли религиозные миссии, Талаат ответил ему: «Это невозможно! Только полное уничтожение. Если после всего, что мы с ними сделали, оставить кого-то из них в живых, они же нас уничтожат».

Он оказался прав, фактически предсказав собственную судьбу. Ненависть к Талаату, главному военному преступнику и виновнику гибели множества людей, была столь велика, что покушения на него готовились не раз. Еще в середине июня 1915 года за подготовку покушения были повешены в центре Константинополя двадцать членов партии «Гнчак», которых выдал предатель.

Когда убийства приобретают массовый, почти не контролируемый характер, остаются чудом спасшиеся свидетели. Таким свидетелем, которому удалось выжить, оказался восемнадцатилетний армянин Согомон Тейлирян. Выходец из протестантской семьи анатолийского городка Зайтун, он потерял всех своих близких. На его глазах 24 апреля 1915 года изнасиловали и убили двух сестер, а потом мать и брата. Самого добивать не стали, очевидно, считая, что умрет сам. Так и бросили умирать раненого.

С этого момента Согомон думал только о том, как покарать убийцу близких, того, кто эту резню организовал – Талаат-пашу. Но министр внутренних дел был личностью слишком заметной в политическом мире, и Согомону пришлось ждать удобного момента шесть лет. Он стал членом армянской партии «Дашнакцутюн» и вместе с товарищами разрабатывал операцию «Немезис» – план возмездия, целью которого была казнь военных преступников. Это невозможно назвать местью – скорее оправданным судьбой патриотическим и личным правосудием.

21 марта 1921 года Согомот Тейлирян подошел к Талаат-паше на улице Берлина и застрелил его. Он был взят под стражу, но дело приобрело резонанс, и убийцу защищали три лучших немецких адвоката. Они просто показали фотографии и зачитали в суде все документальные материалы о гибели армян в Османской империи, а потом и показания самого молодого человека о смерти его близких. Общественность Германии была шокирована, и едва ли нашелся бы хоть один человек, готовый после этого выдвинуть Согомоту Тейлиряну и его товарищам обвинение в убийстве.

* * *

Самое удивительное, что судебная драма 1921 года разворачивалась в Германии – том самом государстве, которое всего несколько лет назад, преследуя свои имперские цели, способствовало разжиганию национализма в османском народе. При этом множество жителей Германии об этом, оказывается, даже не подозревали.

Но политики и чиновники Германии не были столь наивны и слепы. Об этом свидетельствует история немки Янни Аппель, в 1910 году вышедшей замуж за армянского врача и писателя Рубена Севака. Отправляясь вместе с горячо любимым мужем на его родину, она едва ли догадывалась, чем это закончится. Когда 24 апреля 1915 года Рубена арестовали, Янни в отчаянье обратилась за помощью к германскому консулу и услышала в ответ тираду, заставившую ее обомлеть: «Ты недостойна немецкой нации, раз вышла замуж за инородца! Нашла себе армянина и еще хочешь, чтобы я его спасал? Никогда он больше не вернется. Его ждет смерть».

После этого дочь прусского полковника в гневе бросила в лицо чиновнику свой немецкий паспорт, пообещав отомстить за убийство мужа, и отказалась от германского подданства. Она перестала говорить по-немецки и воспитала дочь и сына в духе армянского патриотизма.

* * *

Среди приговоренных преступников, помимо Талаат-паши, оказались еще сорок виновников резни. Всего организация занесла в черный список 650 чиновников, принимавших участие в геноциде, но едва ли реально было небольшими силами осуществить возмездие по отношению к такому количеству убийц.

Операции по выслеживанию преступников готовились серьезно. Одному из членов группы Грачику Папазяну удалось проникнуть в общество «младотурок» под видом турецкого студента и оттуда передавать важные сведения руководителям группы Армену Гаро, Шаану Натали и Григору Мерджанову. За облеченным властью преступником долго следили, выясняя его распорядок дня, количество охранников, членов семьи. Если его сопровождала внушительная охрана, к делу подключалось сразу несколько человек.

«Немезис» оказалась одной из самых эффективных операций по устранению военных преступников, и это понятно: мстители не искали себе ни финансовой, ни политической выгоды, их единственной целью стало благородное возмездие за свой убитый народ. И едва будет кощунством предположить, что карающий меч вложил им в руку сам всевышний.

Само небо ужаснулось содеянному, и даже те, кому всеми правдами и неправдами удалось уйти от возмездия, в 1920-е годы погибли при иных обстоятельствах. Назима Бея и еще нескольких чиновников, виновных в геноциде, казнили за покушение на Кемаля Ататюрка. Энвер-паша стал басмачом и был убит в Средней Азии.

* * *

С тех пор минуло сто лет, и эти события стали историей, но до сих пор ныне живущим не дает заснуть страшный мемориал памяти погибших, установленный на месте тех событий. Каждого, кто вступает на эту политую кровью землю, охватывает тяжелый ужас, а голоса убитых и замученных людей обреченного на смерть народа по-прежнему слышны в мягком воздухе апреля.

Александр Волков

Вилли идет на войну

Сто лет назад, в годы Первой мировой войны, глубоко в тылу шла своя, недооцененная и по сей день пропагандистская война. Писатели спешно сочиняли задорные стихи и рассказы, переделывали детские сказки, рисовали книжки с картинками, обучая детей азам искусства войны. Эта неприметная работа, проделанная ими, оказала огромное влияние на психику людей послевоенного поколения – тех, кому предстояло, достигнув зрелости, стать участниками новой Мировой войны. Уже не нарисованной. Взрослой.

Так прогуляемся вдоль библиотечной полки, где расставлены эти давно забытые книжки!

Ура! Я солдат лихой!

В Рождественскую ночь, завершавшую страшный 1914-й год, малыш Вилли прилег на кровать прямо под елкой. Незаметно наступил сон.

Розовощекий, белокурый мальчиш удивленно огляделся. В одной руке у него была сабля, в другой – винтовка «Пиф-Паф». Голову украшала островерхая немецкая каска. А какой красивый у него был мундир! Хоть сейчас иди на войну! Прямо как в книжке сказано: «Был бы я солдат лихой, […] Я бы пулями стрелял, // И мертвецки б враг лежал».

«Ура!» («Hurra!») – под таким названием сто лет назад, в 1915 году, вышла детская книжка, написанная и нарисованная художником Хербертом Рикли (1880–1939), до этого рисовавшим рекламные плакаты. Подзаголовок гласил: «Военная книжка с картинками». Так, по следам рисованных пуль и взрывов в детские комнаты врывалась война в самом отвратительном своем обличье – бравурная, триумфальная война. Маленькие победители взмахивали саблями, вскидывали винтовки, а их враги мертвецки лежали, перебитые как мухи.

Тысячи детей, открывая книжку Рикли, сразу понимали, кто виноват и на чьей стороне правда. Эти чертовы французы, которым мало было, как их проучили сорок лет назад (во время Франко-прусской войны 1870/71 годов), теперь хотели перейти Рейн и напасть на нас. Но врагов встретил храбрый мальчиш Вилли. Он один, смышленый, ловкий, сдерживал натиск множества врагов. Со всех сторон, точно тараканы из щелей, лезли французы и англичане, русские и сербы. Ужо Вилли им покажет!

Он громил их в одном сражении за другим. Они мчались на него, оседлав своих лягушек, зайцев, мышей, саранчу. Вилли не смущало ничто. Он был нормальным немецким мальчиком – прирожденным победителем. В его руках винтовка мелькала как палочка дирижера. Он правил мировым оркестром: пристреливал, закалывал негодников, которые мешали ему любить гармонию мира. Когда его рука уставала колоть, он садился в цеппелин, взмывал ввысь, подобно орлу, и сбрасывал оттуда смешные камешки – бомбы, которые, взрываясь на земле, сметали целые армии.

А потом к нему еще и Францль подошел, верный австрийский друг. Вдвоем было полегче. Дел-то у них много на свете…

Автор «Военной книжки с картинками» не церемонился. Он, поистине, «весь мир раскрасил в черно-белый цвет» (А. Макаревич). Все вокруг малыша Вилли были поделены на хороших и плохих людей. Плохие – злые, смешные – мешают жить хорошим. Их надо непременно убить. В борьбе с ними все приемы хороши.

И Рикли рекламировал эти приемы истребления плохих людей в стихах, напоминающих своим юмором стихи Вильгельма Буша (см. «Знание-сила», № 8 за 2015 г.):

«Винтовку Вилли крепко сжал,

И тут – коричневый шакал!

Как в масло, штык в него войдет –

Индус от боли запоет»

(В составе британских войск воевали и жители колоний, в том числе индусы).

Волк войны и Бабушка мира

Феномен «военных книг для детей», разумеется, не ограничивался Германией. Вербовать мальчишек в солдаты стремились во всех воюющих странах в те годы.

• В Англии, например, была выпущена детская книжка под названием «Swollen-headed William» («Дутоголовый кайзер Вильгельм», 1914). На ее обложке мы видим немецкого императора с головой, раздувшейся, как тыква. С его рук каплет кровь.

• Французские авторы обратились к книжной классике, чтобы показать, кто воюет за правду. Так в 1917 году была переписана и сказка Ш. Перро «Красная Шапочка».

Когда-то Перро писал: «Волков не счесть, // Но между ними есть иные // Плуты, настолько продувные…» Теперь главный волк был немчурой, носил позорное имя «Бош» (им французы уничижительно называли грубых тевтонов). В общем, зверь был бестией, с Железным крестом на груди, в прусском мундире, в островерхой немецкой каске. Он преследовал невинных жертв; ни одному его слову верить было нельзя. Ведь «волк, увы, чем кажется скромней, // Тем он всегда лукавей и страшней!» Не волк, а настоящая свинья (в этом значении в разговорах обычно и употребляется слово Boche). Да и проглотить он пытался не какую-то завалящую бабусю, а «Grand-mure de la paix», «Бабушку мира». Но по силам ли это даже «Волку войны»?

Английская сатира на кайзера пародировала классическую немецкую книгу для детей Генриха Гофмана «Штрувельпетер» (1845). В 1915-м ей не удалось отсидеться в убежище: немцы тоже призвали ее на войну. Художник Карл-Эвальд Ольшевски (1884–1965) перелицевал старую книжку. Оказалось, что по ту сторону фронта маленький читатель непременно встретит знакомых ему героев, которые все подряд «плохо себя вели» и стали «иностранными агентами». За 70 лет, что отметила книга Гофмана, сложилась целая «династия» агентов. Эти персонажи воплощают худшие свойства человеческой натуры: неприкрытую злобу, низость, предательство, самонадеянность.

Возьмем хотя бы Паулинку, попрыгунью и стрекозу, заигравшуюся со спичками. Маски теперь отброшены. Непослушную Паулинку, по правде, зовут «Марианной», французской героиней, которая мнит себя, наверное, валькирией. И вот ее коронный номер: шуршит коробок спичек, вырывается огонь. Справится ли с ним авантюристка? Предупреждали же ее два умных немецких кота Минц и Маунц, один в каске пруссака, другой – австрияка. Нет, Марианна-Паулинка зажигает, а «афтор жжот». Как и 70 лет назад, остается лишь горстка пепла.

«Горстка пепла там осталась,

Туфелька – и вот вся малость!»

В «Военном Штрувельпетере» досталось и другим странам. Сербия превратилась в «Бомбенпетера», Бельгия – в «Нейтралышку», Россия – в «злого Николая». Детям эта книга внушала: Германия не потерпит, чтобы ее беспардонно оскорбляли. Враги, «вероломно напавшие на нее», должны быть наказаны. Раз их с Австрией втянули в перепалку, они сумеют отбиться от агрессоров.

Каждый удар французу в дар!

Еще до начала Великой войны в немецкой литературе для детей сложились стереотипные образы врагов: «коварного француза» и «страшного Ивана». Зубы дракона, что сеялись десятилетиями, дали дружные всходы.

Когда долгожданное свершилось и война началась, немецкие писатели и художники, «мастера культуры» Второго рейха, рьяно откликнулись на зов «Отечества в опасности». Одна за другой стали выходить книжки, адресованные детям и их родителям.

Мальчиков эти дешевые, заманчивые книжки стремились увлечь яркими картинами сражений, где немецкий солдат неизменно побеждал орды врагов. Детям настойчиво внушалось: «Jeder Schuss ein Russ'! Jeder Tritt ein Brit'! Jeder Stoss ein Franzos'!» («Каждая пуля русского караулит! Каждый пинок – британцу в бок! Каждый удар – французу в дар!»)

Маленькие герои книги «Ура!» без устали молотят англичан, французов и русских. Война – это веселая игра, спорт ХХ века – в этом старались убедить детей Рикли и другие авторы. Воевать – что в куклы играть! Путь солдата, словно розами, устлан трупами врагов, которые так смешны и уродливы, что никто и не подумает их жалеть. Путь солдата – это цепь нескончаемых подвигов. Самому же солдату – немецкому солдату – никогда ничего не грозит. Он всегда берет верх. Воюют друг с другом все звери, все люди, а побеждают непременно немцы.

Книжка Рикли – лишь одна из множества детских книжек, появившихся в годы Первой мировой войны. Пропагандистских книжек, исподволь приучавших тех же немецких мальчиков к тому, что вскоре им доведется жить в мире, где их храбрые отцы победили всех врагов. В мире, которым будет править Германия.

Одной из наиболее тенденциозных книг того времени стала книжка немецкого карикатуриста Арпада Шмидхаммера (1857–1921) «Lieb Vaterland magst ruhig sein!» («Любимое Отечество может жить спокойно!», 1914). В этом «комиксе» самым примитивным образом вдалбливалось детям, почему Германии пришлось воевать и чем закончится война. Вот о чем здесь рассказывалось.

Два милых малыша – Михель (Германия) и Зеппль (Австрия) – мирно ухаживают за своим цветником. Соседского хулигана Вшивича (Сербия) это бесит, он придирается к Зепплю, да еще и грозит ему, что сейчас пожалует его старший братец Николай, и отдубасит всех. Вспыхивает драка. Хорошие мальчики побивают плохих, и снова возделывают свой сад.

Врагов же не перечесть! Им можно посвящать один опус за другим.

В изданной в 1916 году книжке Шмидхаммера «John Bull Nimmersatt» («Джон Буль Никогданесытый») отряд храбрых мальчишей повалил наземь вредного англичанина и набил ему рот бумажными деньгами, утрамбовав эту кипу ассигнаций ударами приклада. Вся эта тошнотворная сцена сопровождается милыми стихами: «Тебе коварную утробу я набью…».

Авторы подобных книжек были еще и политинформаторами, сообщая малышам о любых перипетиях тогдашней политики. Вот история появления еще одного опуса Арпада Шмидхаммера. Как известно, до Великой войны Италия, Германия и Австро-Венгрия были союзниками, заключив в 1882 году Тройственный союз. Однако с началом войны Италия медлила присоединиться к своим партнерам. Наконец, 23 мая 1915 года она и вовсе объявила Австро-Венгрии войну, выступив на стороне Антанты после того, как англичане обещали передать ей часть исконных австрийских земель. В Берлине и Вене это политиканство итальянских властей восприняли как «предательство, какого не знает история».

Бойкий на перо Шмидхаммер тут же выпустил новую «просветительскую» книжку «Der Raeuber Maledetto Katzelmacker» («Разбойник Маледетто Катцельмакер»). Ее название можно перевести и как «Разбойник Маледетто Дармоедопочинетто», ведь фамилия этого «бандито» происходит от слов Gatzeln («черпать ложкой», «хлебать») и Kesselflicker («бродячий паяльщик, который занимается починкой котлов и кастрюль»). У жителей Австрии и Южной Германии непременно всплывали в памяти «итальяшки», бродившие по деревням и городкам со своим назойливым: «Чиню, паяю!» На какое-то время изобретенное имя стало нарицательным, ведь эти лгуны-итальянцы заслуживали одного: презрения.

Враги были повсюду. Ими были, конечно, и противники войны. Чтобы увидеть их, не надо было даже тянуться к книжке. О «внутренних врагах» напоминали почтовые открытки, которыми мог любоваться каждый ребенок – без ограничения возраста.

Тут надо заметить, что тогдашние военные убийства обе стороны стремились осенить именем Христа. И если уж, зачитавшись, мы оказались на стороне немецкой, то нельзя не засмотреться на эту праздничную открытку – образец жестокой безвкусицы, заставлявший даже детей смеяться над муками других, тех, кто заклеймен именем «Враг народа».

Пушистая лапа елки, которая вот-вот украсит каждый дом, каждую детскую комнату. У нижнего края открытки надпись «С сердечным Рождественским приветом!» Вот только на елке нет привычных игрушек: вместо конфеты висит Железный крест, а вместо кукольных фигурок – трое повешенных людишек. На их месте мог быть любой, если б свихнулся, как они, и продался врагам, стал их агентом. Ведь это – противники войны. Радуйтесь, дети! Год кончается хорошо. Все ненужные нашей стране люди казнены!

Елочные украшения и впрямь сменились в тот год. Сохранились фотографии рождественских елок, на которых – дарами волхвов – висят игрушечные гранаты, цеппелины, солдаты.

Метаморфозы сбитого всадника

С первых дней войны авторы многочисленных статей, рассказов, книжек с картинками взывали непосредственно к детям. Вот, например, передовица газеты «Детский листок» (приложение к «Листку домохозяйки») от 23 августа 1914 года начинается следующими словами: «Быть может, многие из вас, мальчики, в глубине души пожалели, что вы не успели подрасти и вам не доведется пойти на войну. А разве кто-нибудь из девочек в эти дни не позавидовал мальчикам, которые могут хотя бы поиграть в войну – пристегнув саблю и водрузив на голову каску?»

В детских книжках, изданных в 1914–1915 годах, война – это удивительное приключение, где ты непременно станешь героем. Ты словно оказался на Диком Западе, а вокруг лишь банды дикарей – русских, сербов. Они совершают набеги, но тут же пускаются наутек, едва ты выстрелишь из винтовки или бросишь гранату. А еще у тебя есть цеппелины и аэропланы: ты прилетишь и разбомбишь их лагерь, их логово.

За этим «дискурсом» была своя долгая традиция. В Германии большими тиражами издавались тонкие грошовые книжки для подростков с рассказами об индейцах и – о Войне вообще, где всё происходившее на войне подавалось в виде занятных приключений. Этими брошюрками дети зачитывались. Задолго до 1914 года была, например, популярна серия «Hurrah! Soldatenstreiche aus Krieg und Frieden» («Ура! Солдатские проделки в военное и мирное время»). Ее героям хотелось подражать.

Что можно сказать об этих забытых книжках сегодня? «Зачастую детские книги того времени являют удивительную смесь изящества и милитаризма», – отмечает Мария Линсман, руководитель Музея иллюстрированной книги в немецком Тройсдорфе. По страницам книжек, изданных в самом начале войны, бодро маршируют солдаты, гарцуют всадники – всё в традициях XIX века, когда пехота и кавалерия решали исход сражений. Мало кто догадывался, что Великая война будет иной. Техника восторжествует над человеком. Танки, аэропланы, новейшие достижения химической индустрии – над простым солдатом. На страницах детских книг всё было по-другому. Потому такие книжки, как «Ура!» на ура и раскупались.

Вот ведь и «маленький Вилли, отважный боец» непобедим, как Зигфрид, Ахилл – герои эпических поэм. Действительность была другой. Суровой. Большинство детей в той же Германии вскоре будут страдать от недоедания и болезней, вызванных тяготами военного времени.

Однако пропагандистская литература приспособилась и к новым, тяжелым реалиям. Ведь происходившее на фронтах нельзя было скрыть под покровом гостайны. Солдаты и офицеры слали письма домой, приезжали в отпуск. Все откровенно говорили о страшных переменах, происходивших и на Западном, и на Восточном фронте. Современная война быстро развеяла прежние представления о героическом. Мечтательные дети, книжные мальчики Дойчланда, с трудом привыкали к обезображенным лицам и фигурам отцов, списанных с фронта за инвалидностью. Не знали, куда деться от стонов. Как это было не похоже на стихи из детской книжки: «Всадник мчится, цок-цок-цок, // Даже сбитый, он – молчок».

Тональность детских книжек с годами, пока длилась Великая война, менялась. Уже на второй год стало ясно, что война принимает немыслимые масштабы, что ее окончания придется ждать очень долго и что ее исход в высшей степени неясен. С этого времени ура-патриотический восторг постепенно уступает место призывам к мужеству и стойкости. Мажорный лад сменяется минорным. Все чаще звучат скорбные интонации и стоические увещевания. Они готовят немцев к тому, что Добро иногда проигрывает, потому что Зло (Англия, Франция и далее по списку) бывает с кулаками. Готовят к поражению Германии.

А ведь какой поначалу был патриотический подъем! Та же пропаганда не навязывалась обществу сверху. Наоборот, она всецело отвечала запросам «гражданского общества» того времени. Недаром в 1914–1916 годах большинство военных книжек с картинками выпускалось частными издательствами потому, что эти книжки хорошо раскупались и приносили огромную прибыль. Война почти всеми была принята с воодушевлением.

Пробуждение

Воспитание в милитаристском духе не могло не сказаться на умах и душах детей. Вскоре прохожие заметили, что на улицах Парижа, Берлина и других городов воюющей Европы дети играют только в войну – другие забавы их не интересуют. Не с умилением – с ужасом сообщали, что кое-где малыши во дворах стали рыть окопы, упиваясь увлекательной игрой и во всем подражая свихнувшимся взрослым. В июле 1915 года во Франции даже погибли двое детей шести и семи лет: их придавили осыпавшиеся стены окопа, вырытые в смертельной игре.

Всё чаще случалось и такое, что дети постарше уже не хотели быть заигравшимися малышами – только храбрыми мальчишами. Еще недавно дети в Европе мечтали сбежать в Америку и сражаться с индейцами – теперь всё чаще сбегали на фронт.

Знаменитой стала история Розы Зенох из Галиции (Западная Украина). Эта двенадцатилетняя девочка из крестьянской семьи пробралась под Лемберг (Львов), где шли ожесточенные бои за город, и принялась помогать солдатам. Ее тяжело ранило – врачам пришлось ампутировать ногу.

Пропаганда не только подталкивала к сиюминутным подвигам – она внушала детям представления, от которых они не избавятся и двадцать лет спустя.

«Пропаганде безумно груба в этих книгах», – подчеркивает Ханс-Хайно Эверс из Института исследования детских и молодежных книг при Гётевском университете. Одной из самых отвратительных форм этой пропаганды, продолжает он, было расистское отношение к врагу – как к недочеловеку. Отчеканенная в звонких стихах – например, «Вошь русская была войне причиной», – она надолго отпечатывалась в мозгу, определяла отношение детей к вражеским солдатам и – шире – к людям других национальностей.

Двадцать лет спустя, когда эти немецкие мальчики вырастут, пойдут на новую войну, многие будут воспринимать русских солдат именно такими, какими их описывали тогда в детских книжках: вшивыми трусами с уродливыми, карикатурными лицами, трусами, не способными соблюдать элементарный порядок. Дикарями вроде готтентотов или команчей, о которых говорилось в таких же увлекательных книжках.

Поколение юных немцев и австрийцев, начитавшихся этих книжек с картинками, впоследствии органично пополнило ряды вермахта и СС.

Разумеется, мальчиш Вилли, прокричав свое «Ура!», победил в той войне. Перебил всех кого надо. Поучаствовал в параде. Получил свой лавровый венок чемпиона «военных Олимпийских игр». Сел на деревянную лошадку и поскакал назад к рождественской елке – он же правильный мальчик, настоящий христианин! Ура!

…Еще раз перевернувшись во сне, малыш Вилли сдвинулся на край кровати и свалился с нее. Открыв глаза, он понял, что лежит на полу, что так и не побывал на фронте – что всё ему лишь приснилось. Вот только в руке он крепко сжимал детскую саблю.

«Какая досада! Как трудно ждать, пока вырастешь! Солдаты кайзера и впрямь всех перебьют, прежде чем дождешься своей очереди совершить подвиг».

Не расстраивайся, Вилли! Году в сороковом ты, Вильгельм, все-таки возьмешь винтовку новую и отправишься в свой «сказочный поход» наяву, ведь тебя с детских лет приучили, что жизнь – это война, где героям без конца выдаются награды.

Надежды юношей питают…

А история пишет свой сценарий, вымарывая прежние варианты. История импровизирует, как Феллини.

И кажется чудом, что на полках в разбомбленных домах нет-нет да и встретятся книги, обещавшие легкие победы. Небольшие яркие книжки среди окровавленных трупов, присыпанных камнями.

Эти «допотопные находки» с откровенной простотой свидетельствуют о том, как наивные, одержимые мелкими национальными и политическими страстями люди дали втянуть себя в «первородную катастрофу двадцатого века», сокрушившую мир старый, построившую местами мир странный, местами мир страшный.

И строили новый мир люди, воспитанные на сладкоречивых книжках «о доблестях, о подвигах, о Вилли». Немецкий историк Зильке Фелеман подтвердила это наблюдение статистикой: «Очень большой процент людей, оказавшихся в руководстве “Гитлерюгенда”, были в годы Первой мировой войны еще детьми».

Книжки, читанные ими, были убийственно правильными. С них делали жизнь, которая вся есть: поиск и беспощадное истребление врагов.

Из семян ядовитых растений, подтвердит любой биолог, не вырастут ни яблоня, ни вишня.

(Использованы материалы журналов «Spiegel» и «Damals», газет «Handelsblatt» и «Die Welt», сайтов www.zeitlupe.co.at и www.literaturblog-duftender-doppelpunkt.at)

Дорота Михалюк

РОЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИДЕИ Первая мировая война. Белоруссия

До Первой Мировой войны белорусы проживали в основном в пяти западных губерниях Российской империи – Гродненской, Минской, Виленской, Могилевской, Витебской, а также примыкающих уездах соседних губерний. Эта территория входила в состав двух географическо-исторических областей: Литвы и Белоруссии. В прошлом эти земли находились под властью русских князей Великого Княжества Литовского, а после Люблинской унии 1569 года – Речи Посполитой. После разделов Речи Посполитой во второй половине XVIII века белорусские земли оказались в границах России. Петербург старался связать присоединенные земли с Российской империей от середины XIX века, развивая идеологию, названную позже белорусским политическим деятелем Александром Цвикевичем «западнорусизмом». Утверждала она, что Украина, Белоруссия (а также Литва) – это западные окраины России, а белороссы (белорусы) и малороссы (украинцы), так же как и великороссы (русские) являются тремя ветвями триединого русского народа. Земли Литвы, Белоруссии и Украины рассматривались как западные окраины российского государства, связанные с ним православным наследием и обращением к общему русскому прошлому. Заданием «западнорусизма» было искоренение польского политического и культурного влияния на жителей территорий, включенных в состав России. Шляхта, лишенная после разделов Польши политического значения и подвергаемая ограничению своих прав, обращалась к традиции давней Речи Посполитой и старалась защищать польскую культуру. Развивался миф Восточных Кресов, а очередные национальные восстания использовали лозунг восстановления Речи Посполитой с восточной границей, которая существовала до разделов Польши.

В начале XX века в среде польских землевладельцев в Литве и Белоруссии, которые называли себя литовцами в историческом смысле (то есть гражданами прежнего Великого Княжества Литовского), родилась краевая концепция. В демократическом русле она предвидела равенство исторических народов, проживающих в Литве и Белоруссии, то есть на землях давнего Великого Княжества Литовского. Среди таких народов видели белорусов, поляков, литовцев, иногда также евреев. Главной мыслью было получение политической автономии для Края (Литвы и Белоруссии) в пределах Российской империи.

Независимо от вышеупомянутых концепций в конце XIX века, благодаря белорусской интеллигенции, начало развиваться белорусское политическое движение. В это время белорусское население состояло главным образом из крестьян, с небольшим процентом так называемой разночинной интеллигенции крестьянского происхождения, а также из православных священников, чиновников низших рангов и мелкой шляхты. На протяжении столетий высшие русские элиты подверглись полонизации и русификации. Первая всеобщая перепись населения, проведенная на территории Российской империи в 1897 году, выявила, что среди 5 711 000 лиц, проживающих в пяти так называемых белорусских губерниях, которые указали белорусский язык как родной, даже 92 % составляли крестьяне. После ликвидации Греко-католической церкви в 1839 году белорусы принадлежали в основном к двум христианским Церквям: православной и в меньшей степени римско-католической, однако обе Церкви не были склонны покровительствовать белорусскому национальному возрождению.

Война застала белорусское движение в ранней фазе консолидации. В августе 1915 года немецкое наступление из-под Варшавы двинулось на восток. Приходу немецких войск предшествовала большая пропагандистская кампания российской гражданской и военной администрации, которую поддерживала Православная церковь. Рассказывалось о якобы немецких преступлениях против гражданского населения, призывая его неотложно выехать вглубь России. Идея этого массового переселения состояла в уничтожении ресурсов, которые могли помогать в тыловом обеспечении немецкого солдата. Данные Народного комиссариата внутренних дел Российской Социалистической Федеративной Советской Республики от 11 мая 1918 года указывали число 2 292 395 беженцев с белорусских земель разных национальностей. Отсутствие такого большого количества белорусов ослабило белорусское национальное движение поистине в судьбоносное время – когда решался вопрос о судьбах Восточной Европы.

В октябре 1915 года по февраль 1918 года российско-немецкий фронт стабилизировался вдоль линии, проходившей на запад от Двинска и Постав, и на восток от Новогрудска, Барановичей и Пинска. Таким образом, линия немецко-российского фронта поделила территорию Белоруссии на две части, исключая тем самым какую-либо возможность их общения. Белорусская национальная деятельность в годы войны, следовательно, была значительно осложнена. Западная часть Белоруссии (Гродненская губерния, часть Виленской, Августовский уезд Сувальской губернии) оказались под немецкой оккупацией. И, конечно, немцы должны были считаться со специфической национальной смесью. Например, на территории Обер Ост немцы позволили проводить ограниченную национальную деятельность, в том числе и белорусскую. Впервые белорусский язык преподавался в школе, в Вильно был основан журнал «Гомон», белорусам были выданы немецкие паспорта, заполненные по-немецки и по-белорусски.

Лидеры белорусского национального движения по немецкой стороне фронта рассматривали будущее Белоруссии в новой политической ситуации. Изначально придерживались идеи образования литовско-белорусского государства на почве краевой идеологии. В этом духе в декабре 1915 года был сформулирован Антоном и Иваном Луцкевичами «Универсал Конфедерации Великого Княжества Литовского». Братья обращали внимание на то, что Россия не была заинтересована в национальных стремлениях литовцев и белорусов, так как эти земли по-прежнему считала частью российского государства. Следовательно, политической поддержки надо было искать среди «центрально-европейских государств». Хоть их названия не упоминались, было ясно, что речь идет о Германии и Австро-Венгрии. Предложение создания Конфедерации Великого Княжества Литовского было не только попыткой воплощения в жизнь краевой идеи, но и ответом на концепцию «Миттельевропы», сформулированную Фридрихом Науманом. Обращение не встретило, однако, поддержки польских и литовских деятелей.

Идея восстановления Великого Княжества Литовского легла в основы и другой концепции Луцкевичей, а именно создания Соедиенных Штатов. В их состав должны были войти независимые государства: Литва, Белоруссия, Украина, Латвия. В этой федерации не отводилось место ни Польши, ни России, учитывая их сильное культурное влияние и предположительное желание доминирования. Такая пропозиция была заявлена на Конференции наций в Лозанне в 1916 году. В то время, однако, действительность была совершенно иной. Пространство, на котором, при заинтересованности немцев, задумывалось начать строительство белорусских государственных структур, представляло собой пока что небольшую территорию немецкой оккупации, охватывающую Гродненскую землю, южную часть Виленской губернии и частично Минской (без Минска). Причем, ни немецкие оккупационные власти, ни Берлин не выявляли желания поддержать эту концепцию. К тому же литовские политики достаточно быстро отклонили концепцию формирования литовско-белорусского государства, предпочитая видеть Литву в этнических границах.

Первым человеком, который заявил о необходимости создания независимого белорусского государства в этнических границах (следовательно, из земель по обеим сторонам линии немецко-российского фронта) стал Вацлав Ластовский – основатель организации «Связь независимости и неделимости Беларуси» (СНиНБ), которая возникла в Вильне до мая 1916 года. На белорусской конференции, организованной в Вильне в конце января 1917, победила однако идея дуалистического белорусско-литовского государства, состоявшего из двух автономных территорий, действующих на равноценных правах. Однако, вероятно под воздействием СНиНБ, победило мнение, что в состав конфедерации ВКЛ, состоявшего из двух автономных частей литовско-белорусского государства, должны были войти уже все белорусские земли, включая и с восточной стороны фронта. Результатом конференции было создание Белорусского Виленского совета (БВС) под руководством Антона Луцкевича, который должен был представлять белорусов и являться центром координации белорусского движения на территории немецкой оккупации.

Совершенно другие возможности белорусской политической деятельности существовали с российской стороны фронта, где вплоть до Февральской революции 1917 года мог действовать в принципе лишь Белорусский комитет помощи жертвам войны. Запрет проведения национальной (кроме русской) деятельности естественно негативно отразился на белорусском национальном сознании. Ситуация была неблагоприятной, поскольку эти территории стали российским укрепительным лагерем. В районе Западного фронта стала дислоцироваться армия и люди, работающие на ее нужды. Число жителей возросло в несколько раз. Мобилизованное население Белоруссии оказалось прежде всего на отдаленном Румынском фронте. Там же в 1917 году была начата белорусизация военных частей. Присутствие прибывших россиян, естественно, влияло на формирование взглядов белорусов, традиционная привязанность к монархии уступала место радикальным позициям. Так же на это влияли и падение монархии, и распад армии, и революционная пропаганда.

Весной 1917 года состоялся совместный съезд Белорусской социалистической громады, возобновившей свою работу после Февральской революции, и Белорусской партии народных социалистов. Обе партии высказались за белорусскую автономию в составе российской федерации. Вести переговоры с Временным правительством по этому предмету был призван новосозданный Белорусский народный комитет. Его возглавил землевладелец с Полесья и член Думы Роман Скирмунт, по убеждениям краёвец, считавший себя одновременно белорусом и поляком. Он стремился консолидировать при помощи государственной программы разные слои населения, в том числе землевладельцев, поддерживавших белорусское национальное движение. Нежелание Скирмунта сочетать белорусские политические цели с общественными отодвинуло от сотрудничества с ним белорусских социалистов-революционеров. Кроме того, негативно к образованию белорусской автономии отнеслось и Временное правительство. Программные споры среди белорусских деятелей, как и отсутствие успехов на политической сцене, не способствовали единству белорусского национального движения.

Вновь оно начало консолидироваться лишь в середине октября 1917 года. В Минске возникла Белорусская Великая Рада. В ее составе оказались делегации политических, военных, культурно-просветительских, общественных организаций, а также представители эмиграции, большинство из которых были членами Белорусской социалистической громады. На III Съезде БСГ в октябре 1917 года был утвержден постулат основания в России Демократической Федеративной Республики, а также территориальной автономии для всех национальностей.

И вот в то время, когда в Минске консолидировалось движение, стремящееся к независимости, и были организованы координационные органы, в Петрограде 25 октября произошел большевистский переворот. Уже на следующий день минский Совет рабочих и солдатских депутатов провозгласил свою власть в Минске. 20 ноября 1917 в Минске прошел II Съезд Армии Западного фронта во главе с армянином Александром Мясниковым. В конце ноября был организован Исполнительный комитет Западной области и фронта, президиум которого состоял исключительно из военных, а в его руководстве не было ни одного белоруса. Полномочия органов Западной области и фронта распространялись, впрочем, лишь на территорию Минской губернии и часть Виленской губернии. Его власти не признали даже большевистские Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Могилевской и Витебской губерний.

C навязыванием власти местными большевиками с Западной области и фронта не могли согласиться ни Белорусская Великая Рада, ни Белорусский центральный военный совет, созданный летом 1917 года. Необходимым было признано как можно быстрее создать Белорусскую Республику как автономную часть Российской Федеративной Республики, охватывающую губернии: Виленскую, Витебскую, Гродненскую, Минскую, Могилевскую, западные уезды Смоленской губернии и северные уезды Черниговской губернии, а также создание белорусской армии для защиты территории.

5 декабря 1917 года в Минске (следовательно, под боком большевиков с Западного фронта) начал заседания Всебелорусский съезд, созванный Белорусской Великой Радой и Белорусским областным комитетом (БОК). Целью съезда был выбор национального представительного органа и определение политического будущего Белоруссии. Съезд представляло левое крыло белорусского национального движения. Выделилось четыре концепции, касающиеся политического будущего Белоруссии.

Первая. Создание Белоруссии как демократической республики в федерации с Россией (концепция поддерживалась Белорусской социалистической громадой, Белорусским военным комитетом Петербургского гарнизона, Белорусским комитетом моряков Балтийского флота, Белорусским комитетом беженцев.

Вторая. Создание широкой политической автономии с собственной администрацией.

Третья. Создание Белорусской области в составе российского государства, которая ограничивалась лишь до культурной автономии либо «национально-этнографической» автономии на территории Российской Федерации (концепция делегатов из Могилевщины и Смоленщины, в основном деятелей из БОК).

Четвертая. Полное слияние Белоруссии с Россией (группа «ассимиляторов», которые боролись с белорусским национальным движением). Во время заседаний никто не высказывался за абсолютную государственную независимость.

17 декабря Съезд принял окончательную резолюцию. Было дано согласие на создание Белорусской Республики в союзе с Россией и назначение органа национальной власти как органа советской власти. Совет Съезда был органом исключительно временным. Его задачей было организовать Законодательный Съезд, который был обязан принять окончательную резолюцию о самоопределении, а также избрать в демократических выборах постоянный орган власти, опираясь на положении о выборах. Бесспорным достижением Съезда являлся перелом у части его участников традиционного взгляда на белорусские земли и белорусов. До этого момента Белоруссия даже не являлась отдельной территориальной единицей, была частью российского государства, а белорусы отличались от русского народа только с этнографической точки зрения. Белорусские национальные деятели показали другую возможность наладить белорусско-российские отношения. Их взгляды, впрочем, базировались на революционных лозунгах и распространении идеи самоутверждения народов. Предлагали создание относительно независимой структуры с собственным национальным правительством, связанной федеративным союзом с Россией. Хотя они и не решились на полный разрыв с Россией, но это был огромный шаг вперед на пути к национальной консолидации и развитию государственного сознания. Теперь к идее создания Белорусской Народной Республики должны были определить свое отношение все белорусские политические деятели.

Но еще прежде, чем прошло голосование по всем резолюциям, в ночь с 17 на 18 декабря большевики с Западной области и фронта разогнали Съезд. Это произвело удручающее впечатление, но прежде всего показало намерения большевиков относительно белорусского национального движения. Разочаровывали также мирные переговоры в Брест-Литовске, где стороны разговаривали о будущем белорусских земель, не допуская на заседания представителей белорусов. Для белорусских национальных деятелей становилось понятно, что ни русские центристские группировки, ни правительство Ленина, ни русские монархисты не заинтересованы в поддержке белорусских национальных стремлений как отдельных от русских интересов. И в то же время белорусские политики наблюдали активную деятельность в направлении создания собственных государственных структур своих соседей – украинцев, литовцев, поляков, латышей – и делали выводы.

После срыва переговоров в Брест-Литовске делегацией большевиков, 18 февраля немцы начали наступление на восточном фронте против Советской России. И белорусские национальные деятели по обеим сторонам фронта увидели необходимость объединения обеих частей Белоруссии, очутившихся под немецкой администрацией. Минск, который поспешно покидали большевистские комиссары, был разделен на две зоны, контролируемые Польской организацией войсковой и Белорусской центральной военной радой.

Вместе с уходом большевиков начали проявлять активность белорусские деятели в Минске, сосредоточенные вокруг Исполнительного комитета Совета Всебелорусского Съезда, который провозгласил себя наивысшим органом власти на Белоруссии – Белорусским Краевым Представительством. Из его состава было выбрано первое белорусское правительство – Народный Секретариат Беларуси во главе с Иосифом Воронко. 21 февраля Исполком Совета Съезда выдал Первую уставную грамоту. В ней он обращался к белорусскому народу, призывая его ввиду угрозы немецкой оккупации взять власть в свои руки над краем и позаботиться о своем будущем. Авторы Первой грамоты не упоминали ни о государственной независимости, ни об автономии Белоруссии, зато акцентировали внимание на социальных вопросах, определяя их как главную задачу защиты и воплощение в жизнь завоеваний революции.

Народный Секретариат БНР как временную власть поддержала Минская Городская Дума, которая неформально выполняла функцию представительства страны как постоянно действующая структура местного самоуправления. Ее члены предпочитали, однако, тесную связь с демократической Россией. Не провозглашение независимости Белоруссии Первой уставной грамотой оказалось роковой ошибкой. Но, с другой стороны, в тогдашней ситуации, когда немцы приближались к Минску, принятие такого решения было очень трудным, поскольку могло вызвать по отношению к Народному Секретариату обвинения об измене со стороны минских пророссийских организаций, и даже помешать формированию Народного Секретариата. В свою очередь, появление нового органа, претендовавшего на власть в Белоруссии, и его настойчивое подчеркивание связей с Россией в глазах вступающих в Минск немцев могло порождать подозрения, что это филиал противника. Немцы были убеждены в этом, потому и сразу устранили Народный Секретариат из Дома Губернатора и сбросили со здания бело-красно-белый флаг.

3 марта 1918 года Советская Россия подписала с Германией и ее союзниками мирный договор. Советской России удалось добиться, что немцы обязались не признавать никаких новых государств, которые провозгласят независимость на территории бывшей Российской империи. Тем временем, 9 марта 1918 года, Вторая уставная грамота объявляла возникновение Белорусской Народной Республики на базе этнического критерия. Расширение немецкой оккупации на восток позволило приехать в Минск членам Виленского Белорусского совета во главе с братьями Луцкевичами. Анализ ситуации виленскими и минскими белорусскими деятелями предрешил провозглашение независимости БНР, а также срыв политических связей с Советской Россией. О том, как сложно идея независимости пробивала себе путь, можно судить потому, что Акт независимости БНР, принятый 25 марта 1918 года, не был поддержан единогласно, а лишь небольшим большинством голосов. За его принятие голосовали члены Совета Всебелорусского Съезда и Белорусского Виленского совета. Против – представители Бунда и российской Партии социалистов-революционеров, а также представители земного и городского самоуправления Минской губернии. От голосования воздержались члены Объединения Еврейских социал-рабочих партий и Еврейская социал-демократическая рабочая партия «Поалей Цион».

Третьей уставной грамотой Народный Секретариат БНР отказывался от каких-либо связей с Россией, равно как и постановлений брестского договора относительно Белоруссии. Хотя границы Белоруссии должны были охватывать белорусские этнические земли, обращает на себя внимание большая забота об одинаковом отношении к другим народам, проживавших в Белоруссии, и восприятии страны как многонационального государства. Провозглашение независимости БНР состоялась без согласия немецких властей. Следует отметить, что белорусские органы – Народный Секретариат и Рада БНР – заявляли о себе не как о политическом представительстве, а как о национальном.

В момент объявления независимости территория, на которой могли действовать учреждения БНР, была небольшой. Это пространство на востоке не выходило за линию, разделявшую немцев и большевиков, поэтому Витебский, Виленский, Смоленский край и часть Могилевщины оставались за его пределами. Территорию от Могилева по устье Березины с городом Старобин заняли войска I Польского корпуса генерала Юзефа Довбора-Мусницкого, подчиненного польскому Регентскому совету, который однако вскоре оставил эту территорию. На часть губерний Гродненской, Минской и Черниговской претендовала Украинская Народная Республика. Территория Западного Полесья находились под немецким управлением с центром в Киеве, что дополнительно осложняло введение белорусской администрации на этих землях. На Гродненскую и Виленскую губернии претендовали Литва и Польша, на южные уезды Гродненской губернии – Украина. Так называемую, «территорию первой немецкой оккупации», Виленский край и северную часть Гронденского края немцы планировали передать Литве, хотя там сформировался также Белорусский Виленский совет (который подчинялся Раде БНР). Латыши хлопотали о присоединении к Латвии Двинского уезда с Двинском. Восстановления России в старых границах хотели русские монархисты и большевики.

В момент прокламации независимости Белоруссии только в общих чертах была определена концепция границ, которая формировалась вплоть до конца 1918 года. Границы, на которые претендовала БНР, были начерчены на карте под заглавием «Карта Беларускай Народнай Рэспублікі – Carte de la Republique Democratique Blanche Ruthenienne» (Карта Белорусской Народной Республики), разработанной с мыслью о мирной конференции на двух языках: белорусском и французском. На тему делимитации границы весной 1918 года делегация БНР вела переговоры с представителями Украинской Народной Республики. Планировалось начать переговоры с латвийским правительством.

От провозглашения независимости БНР в 1918 году до подписания Рижского мирного договора, стабилизирующего политическую ситуацию в Восточной Европе, существовало пять правительств Белорусской Народной Республики: Иосифа Воронко, Романа Скирмунта, Ивана Середы, Антона Луцкевича, Вацлава Ластовского. Как главную цель они определяли добиться признания Белорусской Народной Республики на международной арене, но эта деятельность не увенчалась успехом. Белорусская Народная Республика не смогла состояться как государство, на что повлияли факторы не только внутреннего характера, но и отсутствие поддержки на международной арене. Среди таких факторов следует назвать, по крайней мере – отсутствие покровителя БНР среди европейских государств, разделение белорусского национального движения, деятельность большевиков и белорусских социалистов-революционеров, отсутствие консолидации и построения широкой общественной платформы по отношению к государственной программе и выдвижение на первый план радикальных социальных постулатов, неприязнь соседей по отношению к белорусским государственным стремлениям, запрет немцами организации независимых белорусских военных формирований (такие формирования существовали под литовским и польским командованием), присутствие чужих войск на территории, на которую претендовала БНР (немецких, большевистских, польских, не позволяющих строить внутренние государственные структуры), нехватка финансовых средств на зарубежную деятельность, политическая игра между Советской Россией, Польшей и Литвой. Зато на восточных белорусских землях как квази-государство формировалась Белорусская Социалистическая Советская Республика, провозглашенная 1 января 1919 года под патронатом Советской России. Возникла она по инициативе и под гегемонией Москвы в противовес Белорусской Народной Республики с одной стороны, и как защита от польского влияния на этой территории – с другой.

Олег Казак

Историческая память. Как она складывется?

Рефлексия по поводу событий Первой мировой войны была и остается заметной краской национально-культурной жизни в большинстве стран и регионов, в том числе и находящихся на периферии Центральной Европы. Как правило, представители различных идеологических течений выборочно акцентируют внимание на определенных аспектах той эпохи, пытаясь таким образом сконструировать приемлемую для себя модель исторической памяти. Успешность подобных операций во многом определяет доминирование тех или иных элит в общественном ландшафте региона. В качестве примера такого феномена рассмотрим события национально-культурной жизни Подкарпатской Руси в период ее пребывания в составе Венгрии.

Первая мировая война стала одним из самых драматичных периодов в истории Подкарпатской Руси (сегодня – Закарпатская область Украины). С сентября 1914 года по весну 1915 русские войска занимали большую часть австрийской Галиции, включая так называемую Лемковину. После того, как армия Российской империи покинула эти земли, в регионе, а также в соседней Подкарпатской Руси, которая после установления дуалистической монархии Австро-Венгрии подчинялась Будапешту, развернулся настоящий террор в отношении местного населения, преимущественно именовавшего себя этнонимом «русины» и придерживавшегося русофильских симпатий. Преступления австрийских и венгерских войск были подробно описаны в литературе (в качестве примера – работы П.С. Гардого «Военные преступления Габсбургской монархии 1914–1917 годов», В.Р. Ваврика «Терезин и Талергоф» и др.).

После краха империи Габсбургов Подкарпатская Русь вошла в состав Чехословакии. Представители местной интеллигенции имели довольно широкие возможности свободного выражения своих воззрений в прессе и публицистике, впрочем, при определенных преференциях Праги приверженцам проукраинских идей (особенно в 1920-е гг.). В указанный период интеллектуальные элиты региона представили на суд общественности несколько моделей идентичности местного восточнославянского населения. Русофилы трактовали русинов как самую западную ветвь единого русского народа от Карпат до Тихого океана, указывали на огромный духовный потенциал русской цивилизации, к достижениям которой, по их мнению, должны приобщиться русины. Украинофилы считали местное население частью украинского народа с «неразбуженным» украинским самосознанием. Из русофильского направления постепенно выделилось русинофильское течение, считавшее русинов отдельным славянским народом, а не частью русских или украинцев.

После повторного присоединения территории региона к Венгрии власти сделали ставку именно на третье направление. В рамках официального курса «угро-русинизма» утверждалось, что русины являются отдельным народом, которому одинаково чужды как прорусские, так и проукраинские идеи. При этом подчеркивалось, что русины связаны с венграми тесными историческими узами, а Будапешт позиционировался как покровитель самобытной русинской культуры. Отмечалась также традиционная верность русинов идеям венгерской государственности.

В официальном дискурсе события Первой мировой войны позиционировались как один из примеров верности русинов, которые якобы на протяжении всей истории сражались рука об руку с венграми против общих врагов. В этой связи представляет интерес программная речь А. Гергейфи в нижней палате венгерского парламента. Депутат отмечал, что русины мужественно боролись против захватчиков даже в тех трагических условиях, когда Венгрия, будучи частью империи Габсбургов, не могла вести политику, полностью отвечающую ее интересам. Ревизия Трианона и «возвращение» Подкарпатской Руси в состав Венгрии, по мнению А. Гергейфи, стало закономерным итогом «унизительного краха Бенеша и унизительного падения грубо сфальсифицированной государственности». Восстановление венгерской власти в регионе преподносилось как исправление исторической несправедливости, вызванной событиями Первой мировой войны.

В Подкарпатской Руси проводились разного рода мероприятия, посвященные событиям Первой мировой войны. Например, в ноябре 1943 года в Хусте в присутствии премьер-министра Венгрии М. Каллаи и ряда высокопоставленных особ был открыт мемориал в честь воинов той кампании. На мероприятии присутствовали русины и венгры, принимавшие участие в боевых действиях. В своей речи М. Каллаи указал на общность судьбы всех народов, проживавших на территории Венгрии.

В официальной пропагандистской публицистике появлялись (хотя и не часто) заметки о событиях Первой мировой войны. В одной из статей воспевался подвиг «простой русинской девушки» М. Голущек, которая якобы под видом помощи русским войскам завела их в засаду, крикнув перед смертью: «Пусть живет Венгрия». Автор данного материала следующим образом описывает поведение войск Российской империи: «Однажды под градом пуль появились на угроруськой земле русские. Московское войско разоряло, опустошало, грабило все, что попало». Подобным пафосом проникнута статья И. Контратовича в официозе «Новая неделя». Автор говорил о дикости солдат русской армии по отношению к русинам, которых в одном из сел «изрубили на куски». Действительно, отдельные случаи неподобающего отношения представителей русских войск к населению Галиции и Лемковины имели место, однако в официальной публицистике именно эти факты преподносились как типичные для ситуации в регионе в 1914–1915 годах. В свою очередь, жестокости австро-венгерского террора против русинского населения русофильской ориентации венгерская пропаганда, естественно, замалчивала.

Факт проявления в годы войны прорусских симпатий местным населением Карпат также практически не озвучивался. Некоторые сведения о тех событиях содержатся в венгероязычных монографиях Ш. Бонкало и К. Ратца, изданных соответственно в 1940 году и 1941 и не предназначенных для массового читателя. Ш. Бонкало в работе «Русины» утверждал, что население региона на протяжении всего периода войны сохраняло верность венгерскому государству, но русская и панславистская пропаганда привели к тому, что в среде местного восточнославянского населения нашлись «один – два предателя». Схожий взгляд на события предлагал и К. Ратц в монографии «История панславизма». Прорусские симпатии местного населения трактовались исключительно как продукт пропаганды немногочисленных политиков во главе с братьями А. и Г. Геровскими, действовавшими на деньги Российской империи. Но подобные заявления венгерских историков не выдерживают никакой критики. Зафиксированы многочисленные случаи приязни русинов к русской армии, например, предоставление русинами информации о перемещениях австро-венгерских подразделений и т. п.

Особым взглядом на проблему отличался один из самых влиятельных политиков и общественных деятелей Подкарпатской Руси С. Фенцик. Будучи убежденным русофилом, он считал, что оптимальное развитие региона возможно в рамках венгерской государственности. В опубликованном на страницах газеты «Карпаторусский голос» манифесте С. Фенцик проводил параллели между концентрационным лагерем в Талергофе, действовавшем в годы Первой мировой войны, и концентрационным лагерем близ Рахова, который был создан в период деятельности автономного проукраинского правительства А. Волошина (октябрь 1938–март 1939.). В это время проходила политика агрессивной украинизации всей общественной и культурной жизни региона. Проводя параллели между двумя концентрационными лагерями, С. Фенцик акцентировал традиционное среди русофильской интеллигенции и во многом отвечающее действительности представление об активистах радикального украинского национального движения как пособниках преступлений австро-венгерских войск. В этом же манифесте С. Фенцик утверждал: «При помощи братского венгерского народа мы стрясли с себя нависшее украинское ярмо. Русско-венгерское братство было снова наглядно продемонстрировано». Таким образом, рефлексия по поводу событий Первой мировой войны для политика стала одним из аргументов в разоблачении украинского идеологического направления в регионе. Такие взгляды С. Фенцика шли в фарватере курса официального Будапешта.

Но на страницах издания влиятельного общественного деятеля публиковались статьи с критикой официального курса угро-русинизма, который объявлялся переходным этапом к господству радикальных проукраинских идей. Авторы принадлежавшего С. Фенцику издания обвиняли «русинистов» в нагнетании слухов об опасности русофильских идей для интересов венгерской государственности. В подтверждение несостоятельности подобных мнений авторы газетных заметок приводили следующие аргументы: «Русскость – явление глубоко идеологическое, бытовое, традиционное и политической окраски не имеет. Тысячу лет мы считали себя русскими и, тем не менее, оставались под короной Святого Стефана, ибо карпатская русскость не означает карпато-русской ирреденты». Тем не менее, подобные заверения не встречали энтузиазма у приверженцев официального курса. Само акцентирование внимания на событиях, связанных с репрессиями австро-венгерских властей в отношении русинов Подкарпатской Руси и Галиции, не приветствовалось Будапештом. Издательская деятельность С. Фенцика была значительно затруднена.

Таким образом, рефлексия стала важным элементом в идеологическом ландшафте Подкарпатской Руси. В официальном дискурсе факты проявления симпатии местного населения к русской армии либо не озвучивались, либо объяснялись исключительно вражеской агитацией. Информация об имевших место напряженностях в отношениях между русинами и русскими военными и чиновниками, наоборот, гиперболизировалась. Злодеяния австро-венгерских властей в Галиции и Подкарпатской Руси во время Первой мировой войны, за исключением отдельных случаев, замалчивались.

Елена Серапионова

Пражский кружок по изучению Первой мировой войны

За последнюю четверть века тема «Русская послереволюционная эмиграция» стала чрезвычайно популярной: изданы многочисленные коллективные труды, индивидуальные монографии, сборники статей и материалы конференций, защищены кандидатские и докторские диссертации. Достаточно исследована и колония россиян в Чехословацкой республике в 1920–1930-е годы, которая в середине 1920-х насчитывала около 30 тысяч человек. Написано много статей, защищена даже диссертация по историографии проблемы Русской эмиграции в ЧСР.

Но работа в архивах приносит новые плоды, и появляются ранее неизвестные или малоизвестные сюжеты…

В начале 1920-х годов в Чехословакию хлынул поток русских эмигрантов. Это было связано с начатой чехословацким правительством так называемой «Русской акций помощи». Правительство ЧСР координировало волну беженцев, стараясь сосредоточить у себя лишь земледельцев и интеллигенцию – студентов, профессоров, творческих работников. Вскоре Чехословацкая республика превратилась в своеобразный «Оксфорд» – научно-образовательный центр Русского Зарубежья. Возникли научные, культурные и образовательные учреждения, одним из которых стал Русский народный университет (РНУ), в 1934 сменивший название на Русский свободный университет (РСУ). В 1942 году наименование РСУ было изменено на Русскую ученую академию, а в 1945 возвращено прежнее. Ректором РНУ одно время являлся биолог профессор М.М. Новиков. В отличие от некоторых заведений-однодневок университет просуществовал более двух десятилетий с 1923 до 1946-го. Строился он по принципу общедоступного московского городского народного университета имени А.Л. Шанявского со свободным посещением лекций, семинаров, докладов и кружков, куда можно было поступить без экзаменов.

В Праге, ее окрестностях и других чехословацких городах обосновался ряд русских историков и специалистов по военному делу. Многие из них являлись участниками Великой войны, среди них: генерал-лейтенант Генерального штаба Михаил Григорьевич Михеев, генерал-майоры Михаил Михайлович Зинкевич и Виктор Васильевич Чернавин, полковники Генерального штаба Владимир Васильевич Добрынин, Авраам Кузьмич Фортушный, Николай Николаевич Тилли, полковник Николай Александрович Бигаев, капитан Владимир Иванович Гепнер, инженер-капитан Георгий Вениаминович Студенцов и др. В 1927 году по инициативе офицеров-слушателей РНУ при университете с согласия его руководства был организован «Кружок по изучению мировой войны».

Первое, организационное, заседание кружка состоялось 24 сентября 1927 года. На нем был избран совет преподавателей в составе: профессора, генерала П.Ф. Рябикова, генерала В.В. Чернавина, полковников Л.В. Темникова и Н.А. Бигаева. В дальнейшем состав совета менялся, в разное время в него входили: генерал Н.Н. Шиллинг, полковники В.В. Добрынин и Е.Е. Шайтанов, капитан В.И. Гепнер, лейтенант М.С. Стахевич и др. В 1932 году в ЧСР проживали 59 участников мировой войны, ставших преподавателями Кружка по изучению Первой мировой войны.

В Советской России и позже в СССР Первая мировая война была признана «империалистической с обеих сторон», что исчерпывало проблему и не способствовало ее интенсивной разработке. Позднее изучение Первой мировой войны отошло на второй план, так как основное внимание военных историков было приковано ко Второй мировой войне. Не зря часто можно слышать, что Первая мировая находилась как бы «в тени» Второй, и была войной «забытой».

В эмиграции, наоборот, уже в межвоенный период появились серьезные труды, посвященные Первой мировой или Великой войне, как ее называли современники. Эти исследования готовили сами ее участники, а иногда и организаторы военных операций. Им было принципиально важно разобраться, в чем были просчеты и ошибки военного планирования, осуществления боевых действий и организации работы тыла. Необходимо было выяснить ее истоки, восстановить и проанализировать ход военных действий и развертывание отдельных операций, определить причины побед и поражений. Интерес к этим исследованиям был не только «чисто академическим», так как им хотелось понять, что явилось причиной ряда поражений в войне, приведших к ее затягиванию, революционным событиям в России, сепаратному миру, и, в конце концов – к Гражданской войне, вынудившей покинуть родину, и это отчасти стало смыслом их жизни.

Сами участники кружка объясняли его появление необходимостью сохранить в эмиграции вековые традиции Русской армии, которой в России больше не существовало, там была создана новая Красная интернациональная армия. Кстати сказать, интерес к ней военные специалисты в ЧСР также проявляли, тщательно изучая ее и выступая с публичными докладами и лекциями о Красном флоте (мичман П.В. Репин), характерных чертах современной Красной армии (генерал В.В. Чернавин), новостях в современной советской военной печати (полковник В.В. Добрынин). Эмигрантам представлялось, что новое поколение русского зарубежья сыграет существенную роль в строительстве будущей России, в организации ее вооруженных сил, поэтому старое поколение стремилось передать молодежи свой опыт и знания, подготовить новые военные кадры.

Целями кружка являлись: изучение истории войн, которые вела Россия (в том числе и за освобождение славян), участие России в Великой войне, а также ознакомление с современным состоянием военной науки и техники. Участники кружка ставили перед собой задачи, с одной стороны, освоить огромный западно-европейский военно-научный запас знаний, так как они жили в стране, где формировалась новая армия, основанная на военном опыте и практических выводах, осмысленных послевоенной научной мыслью. С другой стороны, они считали важным сохранить вековые славные традиции императорской Русской армии. Ежегодно разрабатывались программы курса по истории Первой мировой войны. Подробно изучался Русский фронт. Особое внимание уделялось участию в войне России и выяснению роли и значения русских вооруженных сил в исходе войны. В лекциях рассматривались такие вопросы как: сравнение вооруженных сил сторон накануне войны, степень их готовности к ведению современной войны, планы сторон и стратегическое развертывание, боевые операции и ход отдельных сражений. В программе курса «История мировой войны 1914-1918 гг.» первые 10 лекций посвящались операциям на Русском и Кавказском фронтах в 1914-1915 гг. Анализировались и более частные вопросы, касавшиеся отдельных родов войск, например, «Тактика пехоты по опыту мировой войны» (М.М. Зинкевич).

Кроме анализа конкретных событий Первой мировой войны читались и более общие лекции, в которых обобщался накопленный военный опыт. В.В. Чернавин выступил с докладом об условиях работы русского командования в мировой войне.

В кружке изучалось современное положение отдельных родов войск и их возможная роль в будущей войне. Дискуссионным был вопрос о роли конницы в будущей войне. Полковник Н.А. Бигаев подготовил выступление на тему «Переживает ли конница эпоху своего отмирания?», вызвавшее бурные прения. А.К. Фортушный выступил с лекцией «Развитие и характеристика военной авиации в отношении техническом», а Н.Н. Тилле проанализировал участие авиации в войнах будущего, одновременно дав характеристику средствам противостояния авиации на фронте и в тылу, в частности, современной зенитной артиллерии и подвижным огневым единицам. О высоком профессионализме участников кружка говорит хотя бы тот факт, что Н.Н. Тилле удалось полностью предугадать огромную роль авиации в будущей войне (разведка, подготовка прорыва, участие в наступлении, преследование, прикрытие отхода, корректировка стрельбы артиллерии, акции в тылу, разрушение объектов стратегического значения противника, транспортная и др.). В его докладе читаем: «Авиация первой откроет военные действия». В другой лекции он же задавался вопросом, что перспективнее – тяжелый танк или легкая боевая колесница?

Основными предметами изучения в кружке являлись авиация, химические средства ведения войны, моторизация, механизация и беспроволочная техническая связь.

Некоторые лекции посвящались военной истории до Первой мировой войны. Причем темы были самые разнообразные, например, «Первый военный флот в России (проф. В.В. Стратонов), «Казачество до мировой войны в оценке военного министерства» (полковник Генерального штаба В.В. Добрынин). На занятиях кружка изучалась также военная психология и методы ведение пропагандистской войны. Одно из выступлений полковника Н.А. Бигаева называлось «Психика и техника» и было посвящено «механизмам разложения духа армии противника и его народных масс». Поднимались вопросы о роли армии в государстве. Особое внимание в 1930-е годы уделялось анализу международных отношений, изменению геополитической обстановки в Европе и на Дальнем Востоке.

Кружок поддерживал непосредственную связь с профессором Академии Генерального штаба генералом Николаем Николаевичем Головиным, который организовал Высшие военно-научные курсы в Париже, а позднее в Белграде. Участники кружка высоко ценили работы генерал-лейтенанта Н.Н. Головина о России в мировой войне (своеобразным обобщением стал вышедший в Париже в 1939 году его солидный двухтомный труд «Военные усилия России в мировой войне», в России эта книга впервые увидела свет в 2001 г.). В них он показал решающую роль России в победе стран Антанты в мировой войне. По его подсчетам, на долю России выпало в 3 раза больше «военного напряжения в сравнении с нашими союзниками».

В кружке выступали приезжавшие в Чехословакию военные специалисты, жившие в других странах. Предложение выступить с лекцией получил, например, приезжавший в 1928 году в ЧСР генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев, один из высших военачальников мировой войны (весной 1917-го он являлся помощником Главнокомандующего армиями Румынского фронта, летом 1919-го представителем Генерального штаба ВСЮР при союзном Верховном командовании), стяжавший славу и доброе имя.

Подчеркнем, что в работе кружка участвовали и чехословацкие военные. Подполковник чехословацкого Генерального штаба Ф. Погунек прочитал три доклада, две лекции – полковник чехословацкого Генерального штаба Й. Новозамский, одну лекцию – генерал чехословацкого Генерального штаба В. Лужа и одну лекцию – майор чехословацкой армии К.Л. Капнин. На лекциях постоянно присутствовали офицеры чехословацкой армии, и ее генерального штаба, в частности. Кружок поддерживал тесную связь с чехословацким Военно-научным обществом (Чехословацким научным военным институтом). В знак признательности за моральную и материальную поддержку президент этого общества полковник Й. Чермак и его генеральный секретарь майор Ф. Кучера были избраны почетными членами кружка.

Кроме военных для чтения лекций привлекались и гражданские специалисты. Инженер П.П. Юренев проанализировал роль железных дорог в мировой войне. Л.Ф. Магеровский провел цикл лекций на тему «Армия и государство». Славист Д.Н. Вергун выступил дважды. Тема первой лекции «История славянства в картинах Алоиса Мухи», а второй – «У Радко-Дмитриева». Н.И. Астров рассказывал о роли общественности в организации тыла современной войны (на основе русского опыта), П.А. Скачков также остановился на организации тыла в современной войне.

Следует особо отметить высокую квалификацию и опыт лекторского состава кружка. Первым руководителем кружка стал профессор генерал М.А. Иностранцев, отметивший в 1928 году 25-летний юбилей военно-научной и военно-педагогической деятельности. 15 октября 1931 его сменил генерал П.Ф. Рябиков. После смерти последнего, 27 августа 1932 руководителем кружка был избран генерал-лейтенант Генерального штаба М.Г. Михеев, а его заместителем – генерал-майор Генерального штаба М.М. Зинкевич. С января 1935 года кружок возглавлял генерал-майор Евгений Григорьевич Булюбаш.

Лекции, как правило, проводились раз в неделю. Начинались все собрания, лекции и доклады по-военному точно в 18:30. Количество слушателей иногда доходило до 200-250 человек. В конце 1920-х средняя посещаемость занятий была свыше 100 человек, позднее число слушателей несколько уменьшилось.

Кроме лекций и докладов в кружке велись семинары, проводились торжественные собрания и заседания, посвященные юбилейным датам либо отдельным историческим и военным деятелям. Так, 27 июля 1931 года отмечали 100-летнюю годовщину со дня рождения Главнокомандующего Русской армией на Балканах во время Русско-Турецкой войны 1877-1878 гг. его императорского высочества великого князя Николая Николаевича старшего (1831-91), 5 октября 1932 г. в аудитории РНУ (на Краковской, 8) состоялось собрание памяти профессора генерала П.Ф. Рябикова, через неделю было проведено торжественное заседание по случаю 5-летия научной деятельности кружка и 50-летия со дня смерти генерала М.Д. Скобелева, а 26 октября того же года прошло торжественное заседание, посвященное 100-летию со дня рождения великого князя Михаила Николаевича. Для участников кружка организовывались специальные исторические экскурсии под руководством профессора Д.Н. Вергуна.

В 1930 году при кружке были организованы курсы высших военных знаний с программой для государственных высших учебных заведений. На курсах читались лекции для подготовленной аудитории по высшим военно-научным дисциплинам. Руководил курсами профессор, генерал М.А. Иностранцев, привлекавший для чтения лекций и ряд гражданских ученых (профессоров А.А. Вилкова, А.Н. Фатеева, приват-доцентов Н.С. Жекулина и В.В. Саханева). Для молодежи были открыты курсы прикладных военных знаний под руководством капитана В.И. Гепнера.

В начале кружок не имел никаких денежных средств, но все же вел работу, затем небольшую поддержку кружку оказывал РНУ (РСУ). С 1 ноября 1928 по 1 октября 1932-го на нужды кружка по изучению мировой войны было отпущено РНУ 7900 чехословацких крон. Кроме того кружком было получено от Чехословацкого научного военного института с 1929 по 1931 г. 6 тыс. крон. С 1932 г., ввиду стесненных средств самого Университета, эта поддержка прекратилась. В результате денег на оплату 15 профессорам не было отпущено. В этой связи руководитель кружка, в то время генерал-лейтенант Генерального штаба М.Г. Михеев, и секретарь, полковник Н.А. Бигаев, обращались за помощью к начальнику Военной канцелярии президента Чехословацкой республики генералу С. Благе. В этом обращении от 9 января 1933 года в частности говорилось, что за 6 лет существования в кружке прочитано 170 часов лекций и докладов и совершена 21 историческая экскурсия. Количество слушателей составило 7500 человек при средней посещаемости 44 слушателя. Специально подчеркивалось, что среди слушателей можно видеть офицеров чехословацкой армии и ее Генерального штаба. Руководство кружка просило выделить хотя бы 6 тыс. крон в год, обращая внимание на то, что только русские офицерские организации в Чехословакии не получали никакой денежной помощи от правительства ЧСР, но вплоть до 1933 года «сохраняли свое лицо, все больше и больше разрастаясь и укрепляясь».

Военные историки, преподаватели кружка участвовали в работе и других эмигрантских учреждений и организаций: Русского исторического общества (где В.В. Добрынин прочитал 7 лекций, в том числе «Россия в Первой мировой войне»), историко-философского отделения РНУ (проф. М.А. Иностранцев в 1929-1930 учебном году выступил с лекцией «Фош как военный мыслитель и военачальник»), печатались в эмигрантской прессе. Особо тесные связи установились у участников кружка с «Русским военным вестником», газетой выходившей в Белграде с 1925 года.

В середине 1930-х кружок был реорганизован, основной центр тяжести был перенесен на Школу военно-научных знаний, но Кружок по изучению мировой войны продолжал действовать вплоть до конца 1930-х годов, и, судя по тематике докладов, его участников очень занимала проблема организации и боеспособности Красной армии.

Заключение к отчету о деятельности членов кружка, составленному в сентябре 1932 года, звучит как своеобразный завет потомкам: «Задачи на будущее: в Великой войне победы одерживали не гениальные полководцы, а государства – коллективная подготовка армий и населения, моральное единение офицера, солдата и гражданской общественности. Поэтому нужен живой интерес к армии всех образованных людей, а не только специалистов-профессоров. Армия вне личных и групповых интересов, она служит идее всего государства, идее нации».

В заключение отмечу, что некоторые труды русских военных историков-эмигрантов все еще не изданы (хранятся в рукописях), многие из опубликованных работ стали редкими и малодоступными книгами. Как рукописи, так и печатные труды ждут своих исследователей, специалистов по военной истории, чтобы определить их ценность и значение на момент написания и сегодня, учитывая современные наработки. Конечно, изучать Первую мировую на высоком научном уровне эмигрантам было сложно из-за отсутствия доступа к надлежащим документам, но все же думается, что их труд не пропал даром, они заложили традиции изучения Первой мировой войны, внесли свой вклад в научную разработку отдельных проблем. Что касается просветительской и образовательной составляющей их деятельности в ЧСР, то она, на наш взгляд, реализовалась полностью.

Польша, польский вопрос

Мариуш Волос

Первая мировая и польский вопрос

Накануне Первой мировой войны польский вопрос не волновал международное общественное мнение, которое в течение многих десятилетий привыкло к отсутствию Польши на карте Европы и мира. Он считался внутренней проблемой России, Германии и Австро-Венгрии. Вряд ли и сами поляки утруждали себя мыслями о восстановлении независимости. Эту тему затрагивала прежде всего интеллигенция, привязанная к традициям, которые восходили к периоду независимости. Концепции и планы возвращения независимости рождались в умах немногих, и они стремились убедить как можно большую группу поляков в своих идеях. Многие из них, особенно крестьяне, несмотря ни на что, оставались равнодушными к призывам восстановления независимости. И тем не менее, не стоит забывать, что в польской традиции политического мышления оставалась очень сильной идея борьбы за независимость. В частности, она оказывала влияние на молодежь, воспитанную в духе польских восстаний XVIII и XIX веков.

Формирование в Европе на рубеже веков двух военно-политических блоков – Тройственного союза и Антанты, а также события на Балканах, в частности, присоединение Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии в 1908 году и войны 1912–1913 годов, несомненно, повлияли на поведение польских политиков. Ведь именно тогда создавались новые или адаптировались к актуальным условиям уже существующие концепции возвращения независимости. Их сторонники ждали начала Великой войны, которую воспринимали как предстоящий конфликт между державами-участниками разделов Польши. В столкновении России с Германией и Австро-Венгрией поляки видели для себя возможность обрести независимость.

Концепция Романа Дмовского

В 1908 года Роман Дмовский, лидер Национально-демократической партии, опубликовал на польском языке книгу под названием «Германия, Россия и польский вопрос». Она была переведена на русский, французский и финский языки. Финны, которые, так же, как и поляки, жили в границах Российской империи, очень интересовались политическими идеями, направленными на расширение автономии, и даже на создание собственного государства. Книга Дмовского в некотором роде была предвестником возвращения польского вопроса на международный форум – в большей степени в политическом мышлении, чем в конкретных действиях. На страницах своей работы лидер польских национальных демократов выдвинул идею решения польского вопроса при помощи предстоящего конфликта. Её называют прорусской, антинемецкой или пассивной концепцией. Дмовскому нравилась традиционная польская политическая мысль, которую ранее представляли князь Адам Ежи Чарторыйский (еще на Венском конгрессе 1815 г.) и маркграф Александр Велёпольский. Он создал современный польский национализм и руководствовался национальными категориями. Мышлению Дмовского были чужды категории социальных классов – ведь они ущемляли национальную солидарность. Поэтому он считал их опасными и боролся против социализма.

Дмовский полагал, что самым опасным противником для поляков является Германия. Это было связано не только с растущей на глазах силой западных соседей, которые после объединения в 1871 очень быстро развивались во всех сферах, особенно в экономике, но и с убеждением об их культурном превосходстве над поляками. Опыт германизации на территориях прусского раздела бывшей Польши предоставил ему много аргументов для обоснования этой точки зрения. Оплотом польскости он считал римско-католическую церковь, которая в немалой степени была показателем польскости в Западной Пруссии, провинции Позен и даже в Верхней Силезии. Он знал, что поляки не справятся с германизацией и рано или поздно поддадутся ей. В то же время Дмовский полагал, что русские, в отличие от немцев, культурно уступают полякам. Польское присутствие во всех ключевых областях империи Романовых – экономике, образовании, политике, науке, а также в Государственной Думе, где поляки некоторое время составляли почти 10 % депутатов, привело его к такой мысли. Он замечал культурное превосходство своих соотечественников в западных губерниях России. Вот почему он не боялся русификации, но был против неё. Не будет преувеличением сказать, что Дмовский на самом деле презирал русских, хотя его концепция ориентировалась на Россию. При этом он отрицательно относился к российскому империализму, неохотно взирал на разрекламированный в Санкт-Петербурге панславизм в русском издании. Однако он ценил военную мощь, человеческие ресурсы и развивающуюся российскую экономику. В долгосрочной перспективе Дмовский связывал свои надежды с союзниками России – Францией и Великобританией, веря в их превосходство над Центральными державами.

По этим причинам Дмовский убеждал поляков поддержать Россию в будущем конфликте с Германией и Австро-Венгрией. Он также разъяснял им цель такой политики – более широкая политическая, экономическая и культурная автономия всех польских земель, находящихся под скипетром российского императора. Ценой получения всего этого должно было стать прорусское отношение поляков, которое не могло остаться незамеченным в Санкт-Петербурге. Следовательно, дело было не только в территории российского раздела Польши, а и в получении немецкой и австрийской территорий польских земель, в том числе Восточной и Западной Галиции и Тешинской Силезии. Это требовало победы России в Центральной Европе и благоприятных решений для неё во время мирной конференции, оканчивающей войну с Германией и Австро-Венгрией. В этом случае Дмовский рассчитывал на дипломатическую поддержку Франции и Великобритании, которые наверняка поддержат усилия по включению Западной Пруссии, Великой Польши (провинции Позен), Верхней Силезии, Тешинской Силезии и Галиции в состав союзной России со статусом автономной территории для поляков. Концепция Дмовского была нацелена на достижение полной независимости. Он был глубоко убеждён в том, что поляки с территорий всех трёх разделов Польши, сосредоточенные в одной стране, обеспечат такое культурное и цивилизационное превосходство над русскими, что рано или поздно – путём эволюции – автономия превратится в независимое государство. Дмовский рассуждал не только в национальных, но и в эволюционных категориях. Он выступал против всех форм революции, что доказал своим поведением в 1905–1907 гг. в ходе революционных событий в России. В книге, которой предстояло получить одобрение российской цензуры, о преобразовании автономии в полную независимость Дмовский не писал открыто. Но поляки умели читать между строк. Дмовского поддерживали сторонники национальной демократии всех трех разделов, а к ним относилась, прежде всего, часть интеллигенции, а также торговцы, ремесленники, большая группа землевладельцев, крестьяне и католическое духовенство.

Концепция Юзефа Пилсудского

Основным конкурентом Дмовского на польской политической сцене являлся Юзеф Пилсудский, один из лидеров Польской социалистической партии (Polska Partia Socjalistyczna) и выдающийся деятель борьбы за независимость. Наиболее эффективный путь к ней Пилсудский усматривал в социализме. На рабочих он смотрел с надеждой, считая, что только их поддержка национальных восстаний и стремление к независимости может принести успех в виде возрождения собственного государства. В отличие от Дмовского, не к народу, а именно к государству Пилсудский относился как к высшей ценности.

Концепция обретения независимости Пилсудского называется повстанческой или – как её тогда называли – революционной. Пилсудский был воспитан в духе антироссийского Январского восстания 1863–1864 гг. Он сделал из этого поражения выводы, добавив к ним выводы из уроков революции 1905–1907 гг. в Царстве Польском, в которой активно участвовал. Пилсудский осознавал, что восстание поляков против России не удастся без собственных квалифицированных военных кадров, без зародыша армии. В отличие от Дмовского, опаснейшим противником поляков он считал Россию – основного вдохновителя всех разделов и угнетателя любых стремлений к независимости. Но это не значит, что он автоматически становился сторонником Германии или Австро-Венгрии. Пилсудский отчетливо понимал, что поляки сами не смогут победить Россию, поэтому им следует без колебаний присоединиться к германской и австро-венгерской армиям. Зачатки польской армии он мог создавать только в Галиции, в условиях автономии, за что должен был расплачиваться сотрудничеством с австрийской разведкой, которой предоставлял информацию о ситуации в Царстве Польском и в глубине Российской империи, где у него тоже были сторонники.

В 1908 году Пилсудский начал организовывать военизированные отряды, которые должны были подготовить польское восстание на территории России. По его инициативе во Львове был создан нелегальный Союз активной борьбы, а в 1910-м уже открытые – Стрелковый союз во Львове и спортивно-гимнастическое общество «Стрелок» в Кракове. Филиалы этих организаций существовали в России. Также они объединяли группы польской молодежи в Западной Европе, особенно в академических центрах – Вене, Париже, Брюсселе, Праге и др. Пилсудский искренне верил, что начало немецко-российской войны создаст идеальные условия для успеха польского восстания против России на территории Царства Польского. Полякам следовало готовиться не только к восстанию, но и к тому, чтобы показать входящим на территорию Царства Польского немцам и австрийцам своё присутствие в качестве хозяев. Пилсудский рассчитывал на рабочую и интеллигентскую молодежь, воспитанную в духе вооруженной борьбы за Польшу. Роль предводителя восстания он оставил для себя. Один из поэтов писал, что Пилсудский призывал поляков прекратить смотреть на историю и начать творить её собственными руками. В некотором смысле это верно, но с большой долей романтизма. Пилсудского поддерживали, прежде всего, молодые интеллектуалы, социалисты и люди с левыми взглядами.

Концепция триализма

На рубеже XIX–XX веков особенностью большинства польских консервативных кругов была преданность странам-участницам разделов и правящим в них династиям. Многие консерваторы из Царства Польского поддерживали концепцию Дмовского. Богатые землевладельцы из Великой Польши и Западной Пруссии защищали польскость доступными законными средствами. Галицийские консерваторы отличались от других тем, что многие из них происходили не из обычных семей интеллигенции или землевладельцев. Они были родом из университетской интеллигенции, в особенности из Ягеллонского университета в Кракове. Группу консерваторов из Западной Галиции называли «станьчиками». Эта политическая формация появилась в 60-х годах XIX века во время формирования дуалистической монархии и дарования провинциям автономии. Её девизом, выражающим отношение к Вене и к императору Францу Иосифу, были знаменитые слова: «Подле Вас, Ваше Величество, мы стоим и стоять хотим». Уже тогда «станьчики» стремились создать триалистическую монархию – Австро-Венгро-Польшу. Эти планы не удалось реализовать, потому что венгры были против этого, они не хотели делиться властью с поляками или ограничивать свою позицию в Монархии, аргументируя это слишком малой силой польского элемента в государстве Габсбургов. Эти концепции «станьчики» не оставили и в 1907 сформировали Национальную правую партию. Их сила заключалась не столько в количестве, сколько в политическом влиянии в Вене и в том, что они занимали ключевые позиции в политике и экономике государства. Именно из их рядов выходили министры, губернаторы, бургомистры и профессора университетов. У них имелся доступ к императору, их спрашивали в Вене о польском вопросе и прислушивались к их мнению. Перед началом Великой войны к числу самых влиятельных «станьчиков» относились министр финансов Леон Билиньский, граф Здзислав Тарновский, профессор Михал Бобжиньский, Владислав Леопольд Яворский и обер-бургомистр Кракова профессор Юлиуш Лео.

Консерваторы Западной Галиции увидели в приближающейся войне с Россией шанс реализовать триалистическую концепцию. Они надеялись добиться этого путем присоединения к Габсбургской монархии, конкретнее к Галиции, земель Царства Польского, а по возможности и не входившей в него части российского раздела (западные губернии, восточные окраины бывшей Речи Посполитой), заселенной преимущественно поляками. «Станьчики» рассчитывали на победу Германии и Австро-Венгрии над Россией, в результате чего русские будут отброшены из польских земель. После объединения Галиции, где проживало более пяти миллионов поляков, и Царства Польского с населением около семи миллионов, польский элемент монархии Габсбургов был бы достаточно сильным, чтобы компенсировать влияние венгров, и мог составить третий компонент Австро-Венгро-Польши. Это был бы путь к собственному государству, так же как и в случае с Венгрией в 1867 году.

Из этого краткого обзора видны лишь самые важные концепции решения польского вопроса. Даже для самих поляков это были разные, часто противоречившие друг другу планы, рассчитанные на поддержку тех или иных великих держав. Пилсудский с некоторой горечью говорил своим сторонникам, что только его концепция была рассчитана на поддержку польского народа, в то время как другие основывались на странах-участниках разделов Польши – России и Австро-Венгрии. Сторонников строительства польского государства при поддержке Германии было мало. Среди них выделялся Владислав Гизберт-Студницкий, который позднее, в 1916-м выдвинул проект создания польского государства при поддержке Германии. Его восточная граница проходила бы вдоль рек Двина и Березина, а западная совпадала бы с довоенной немецко-российской границей. Таким образом, Западная Пруссия (Поморье), Великая Польша (провинция Позен, Познаньщина) и Верхняя Силезия, не говоря уже об Ополе, остались бы за пределами Польши, в составе Германии. Такую идею было тяжело воспринять большинству поляков.

Теперь рассмотрим попытки воплощения этих концепций в первые месяцы Великой войны и отношение к ним держав-участников разделов Польши.

Сразу же после вспышки войны начались интенсивные переговоры с поляками в Вене и Санкт-Петербурге (с 18 августа Петроград). Ни австрийцы, ни тем более россияне, не были заинтересованы в продвижении польского вопроса на международной арене. Он должен был быть решён как внутренняя проблема каждой из этих стран. Возможно, наиболее ярким примером такого подхода стало давление российского посольства в Париже. Оно было направлено на то, чтобы остановить набор поляков в легион так называемых «байончиков», который в августе 1914-го начал формироваться из добровольцев в городе Байонна, на юге Франции. Именно из-за россиян это формирование не развилось и было присоединено к 1-му полку Иностранного легиона лишь в качестве роты, состоящей из около 200 солдат. «Байончики» воевали против Германии на Западном фронте и понесли очень большие потери. Летом 1915 данное воинское формирование была распущено, поскольку к тому времени три четверти солдат погибли в боях.

Крах концепции Дмовского

В столице России сторонники пассивной и лояльной концепций добивались какой – либо декларации со стороны властей, которая дала бы полякам надежду получить автономию в рамках империи Романовых. Отношение российских политиков к этому вопросу было неоднородным. Некоторые из них были против таких прокламаций. В конце концов, по поручению министра иностранных дел С.Д. Сазонова князь Григорий Трубецкой составил текст манифеста, который был объявлен 14 августа 1914 года. Это воззвание к полякам подписал верховный главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич Романов, поскольку императора Николая II отговорили выступать в роли автора текста. В манифесте написано: «Под скипетром этим [российским] возродится Польша свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении». Там не было ничего конкретного, однако впервые самые высокие российские власти обратились к полякам в такой одобрительной форме. Это было немало и в то же время немного. Манифест был хорошо принят сторонниками пассивной концепции в Царстве Польском во главе с Дмовским и даже нерешительными деятелями. Он эффективно противоречил повстанческой концепции Пилсудского и стал импульсом для Дмовского и его последователей, в том числе для большей части национальных демократов из Галиции. Успехи российских войск в первые месяцы войны, в том числе в боевых действиях в Восточной Пруссии, и завоевание в последние недели 1914 года большей части Галиции, дало надежду на выполнение обещаний, содержащихся в манифесте, и повлияло на поведение поляков. В конце ноября в Варшаве был создан Польский национальный комитет во главе с Зигмундом Велёпольским, а Дмовский стал председателем исполнительного совета. Российские политические власти не занимались чрезмерной поддержкой деятельности Комитета, хотя к нему положительно относились российские военные власти. Подполковник Витольд Горчиньский выдвинул предложение о создании Польского легиона, который будет сражаться на стороне России. Его назвали Пулавским легионом. Добровольно в её ряды вступило только около тысячи солдат. Тем не менее, добровольцам дали понять, что в случае вступления в легион, карьера в российской армии для Царства Польского им обеспечена. После знаменитого сражения при Горлице (май 1915 г.) шансы на объединение польских земель под скипетром русского царя значительно уменьшились. Дмовский покинул Россию и отправился в Западную Европу. Его действия во Франции и Великобритании были серьезно ограничены, так как в Париже и Лондоне польский вопрос считался внутренней проблемой России. Такая ситуация сохранялась вплоть до Февральской революции 1917 года. Таким образом, разработанная Дмовским пророссийская концепция потерпела неудачу спустя почти год после начала Великой войны. Произошло это потому, что не было выполнено главное условие его реализации – военная победа России над Германией и Австро-Венгрией на польской земле.

Крах концепции Пилсудского

Повстанческая концепция Пилсудского потерпела крах еще раньше. Стрелки, входящие в состав Западного легиона и обученные как элита, 6 августа 1914 из Кракова вошли на территорию Царства Польского. Живущие по другую сторону границы поляки приняли их равнодушно или с неприязнью. Они не относились к стрелкам как к польской армии. Прибегая к уловкам, Пилсудский объявил о создании Национального правительства в Варшаве. Само название «Национальное правительство» не случайно – это было обращением к традициям Январского восстания, но не возымело эффекта. В 1914-м поляки не восстали против России. Всего через несколько дней после вторжения стрелков Пилсудского в Царство Польское власти Австрии потребовали роспуска Западного легиона или преобразования его в отряды ландштурма. При активном участии галицийских сторонников концепции Дмовского и под влиянием манифеста Николая Николаевича, образовавшийся во Львове Восточный легион был расформирован в самом начале войны. Пилсудский находился в очень трудном положении, его многолетняя работа над организацией кадрового состава польской армии могла быть погублена. Тут на помощь подоспели галицийские консерваторы, которые опасались радикализма Пилсудского и его людей. Они предпочитали контролировать его. Кроме того, в обладании польскими воинскими частями, входящими в состав австро-венгерской армии, они видели важный аргумент для реализации своей концепции триализма. По их инициативе 16 августа как наиболее важный польский политический центр антироссийской направленности был основан преданный Вене Главный национальный комитет. Из отрядов стрелков было решено создать польские легионы. Пилсудский стал скромным командиром 1-го пехотного полка (позже 1-ой бригады) этих легионов. Главный национальный комитет стал их политической базой. Важную роль играл полковник Владислав Сикорский, возглавляющий военный департамент Главного национального комитета. Была создана имперско-королевская комендатура легионов, в которой служили австрийские офицеры польской национальности. Пилсудский неохотно принял эти решения, потому что знал, что они означают крах его повстанческой концепции, а с галицийскими консерваторами он сотрудничал только из тактических соображений. Он не хотел стать инструментом реализации их концепции триализма, которую считал только полумерой. На базе русского фронта Пилсудский создал подпольную Польскую военную организацию, которая занималась саботажем и предоставлением разведывательной информации. В его руках она быстро стала значимым политическим инструментом, как в борьбе с Германией и Австрией, так и с польскими политическими партиями, представляющими другие направления. В сентябре 1914-го Пилсудский создал Польскую национальную организацию, которая занималась вербовкой добровольцев из Царства Польского в легионы. Также, за спиной Австро-Венгрии и Главного национального комитета, он начал вести переговоры с геранскими военными властями, особенно с командованием IX Армии. Некоторые польские историки полагают, что Пилсудский применял против австрийцев и немцев принцип «повышения ставок». Можно его представить как старый латинский принцип do ut des («ты мне, я тебе»). Он заключался в постоянном напоминании немцам и австрийцам о том, что польский легион не бесплатно проливает свою кровь, сражаясь на их стороне. За эту кровь Берлин и Вена должны были сделать большие уступки в польском вопросе. Такая ситуация продолжалась до 1916 года, по сути вплоть до Манифеста 5 ноября, в рамках которого Вильгельм II и Франц Иосиф объявили о создании Польского Королевства на отвоёванных у России землях. Стоит отметить, что в последние месяцы 1914-го Пилсудский в значительной степени передал бремя политических переговоров Германии, понимая, что позиция Берлина в блоке Центральных держав гораздо сильнее, чем позиция Вены.

Крах концепции триализма

Судьба концепции триализма, которую поддерживали «станьчики», решалась немного дольше. В Вене имелось много её сторонников, среди них был и сам император Франц Иосиф, который усматривал в ней возможность не только на упрочения собственной власти на землях Царства Польского, но и укрепления позиции Вены в Будапеште и Берлине. Это значительно усилило бы позицию рода Габсбургов по отношению к династии Гогенцоллернов. Сторонником присоединения Царства Польского к Австро-Венгерской империи был также министр иностранных дел Леопольд Берхтольд. Один из «станьчиков», упомянутый уже выше министр финансов Австро-Венгрии Билиньский подготовил специальный манифест в духе концепции триализма, который намеревался подписать сам император Франц Иосиф. Это вызвало противодействие со стороны премьера Венгрии Иштвана Тисы. Он воспользовался правом высказаться против любых шагов во внешней политике дуалистической монархии, нарушающих интересы Венгрии. Тиса добавил аргумент личного характера: убедил императора, что после подписания данного манифеста он никогда не сможет установить нормальные отношения с императором России, и Франц Иосиф не подписал этот документ. Идея присоединения Царства Польского к Галиции по нескольким причинам не нравилась и немцам. Во-первых, им не по душе приходилось чрезмерное усиление династии Габсбургов. Во-вторых, у Германии были собственные планы относительно Центральной Европы, которые в 1915 году изложил в своей книге «Mitteleuropa» Фридрих Науман. В-третьих, в Берлине понимали, что после слияния Царства Польского и Галиции поляки начнут требовать земли третьего раздела, принадлежащие Германии – Западную Пруссию с выходом к морю, Великую Польшу и Верхнюю Силезию. Окончательный крах концепции триализма наступил с подписанием Манифеста от 5 ноября 1916 года. В нём говорилось о создании на территории Царства Польского польского государства, которое будет находиться под попечительством Германии и Австро-Венгрии. Но ведь это, по существу, не означало, что за счёт земель, ранее принадлежащих России, расширятся владения Габсбургов.

Величайшей трагедией поляков в 1914 году стало служение в трех армиях – российской, немецкой и австро-венгерской. Им пришлось участвовать в братоубийственных сражениях. Это же касается добровольческих формирований (Пулавского легиона, легиона «байончиков», Польского легиона), которые также оказались по разные стороны фронта. Первые месяцы Великой войны привели к краху всех концепций обретения независимости, разработанных Дмовским, Пилсудским и галицийскими «станьчиками». Тогда могло казаться, что война между державамиучастницами осуществленных в XVIII в. разделов, с которой были связаны большие надежды поляков, обернётся для них очередным поражением. В 1914 году никто не мог и предположить, что Великая война приведет к краху Российской, Германской и Австро-Венгерской империй и принесет полякам долгожданную независимость. Она превратится для них в победоносную, а день завершения войны, 11 ноября 1918 года станет первым днём независимости Речи Посполитой, возрожденной после векового плена.

Авторизованный перевод с польского языка

А. Голембевского

Анджей Шабацюк

Польско-российские отношения в царстве польском. Канун Первой мировой

Российская Империя накануне Первой мировой войны столкнулась с рядом экономических и политических проблем, что было результатом многолетних упущений, препятствовавших форсированной модернизации государства. Действия, предпринимаемые монархами и подчиненными им бюрократическими аппаратами, были неспособны реально ответить на жизненно важные социальные проблемы. Это отчасти было обусловлено обезличенным отношением к русскому народу. Отсутствие желания разобраться в реальных общественных потребностях способствовало углублению разрыва между правящей элитой и основной частью общества. Показательно, что стимулом, начавшим новую волну реформ, была, как и в середине девятнадцатого века, проигранная война. Потери российской армии на Дальнем Востоке вынудили царские власти принять меры для улучшения внутреннего положения.

Этим действиям препятствовало крепнущее социалистическое движение, строящее свою политическую позицию на однозначной критике царского режима. В своих воззваниях в качестве единственного пути для долговременных изменений политической системы социалисты указывали свержение царя и установление нового, справедливого социально-политического строя, при котором вся власть должна быть передана в руки рабочего класса. Единственным способом реализации этих амбициозных планов была, разумеется, пролетарская революция, окончательно разрушающая существующий на тот момент порядок. По их мнению, нельзя было доверять реформаторским декларациям властей, которые прежде так часто не были реализованы.

Российское правительство знало об угрозе, вызванной социалистической агитацией. Именно поэтому оно приняло меры для разработки ряда реформ по либерализации политической системы империи. Эволюция должна была идти в направлении постепенного расширения компетенции и состава представительских органов, представляющих общественные требования, что, в свою очередь, позволило форсировать изменения, адекватные потребностям широкой общественности и обеспечило по крайней мере формальную легитимность реформаторского направления. Для этой цели был форсирован проект создания Государственной Думы, а позднее – реформа, учреждающая земства в девяти западных губерниях.

Основной целью комплексных реформ было улучшение отношений между различными группами царских подданых, не обязательно русского происхождения и православных. Как мы знаем, аналогичные процессы также наблюдались в этот период в других европейских странах. Создание современного общества, основаного на фундаменте религиозной терпимости и свободы совести, было важной задачей для модернизирующейся России. Проблемой оказалось, однако, отсутствие последовательности и зачастую половинчатый характер изменений, который сильно отражался на общественных настроениях. В результате, как ни парадоксально, реформы, которые должны были привести к погашению этнорелигиозных конфликтов, усилили напряженность на этой почве.

В Царстве Польском первым импульсом к этнорелигиозной мобилизации русского населения был так называемый Толерантный указ от 17 апреля 1905 года. Это было связано, в первую очередь, со спецификой местной этнорелигиозной ситуации. После январского восстания местные власти стремились укрепить позиции русского элемента в Царстве и решили переформатировать свою религиозную политику. Целью изменений было приобретение значительной группы пророссийских подданых, при поддержке которых будет возможным снижение политической и социальной значимости групп, рассматриваемых в Санкт-Петербурге как особо опасные – польской шляхты и духовенства Римско-католической церкви. Выбор властей, как и в западных провинциях, пал на сельское население. Среди крестьян особую категорию представляло грекокатолическое население, составляющее, согласно официальной идеологии, часть большой русской семьи, оторванную от православного корня в результате «иезуитской интриги».

В новых условиях патриотическим долгом царского правительства было возвращение униатов в православие и к русской национальности, как это сформулировал Варшавский генерал-губернатор Иосиф Гурко. В результате в 1875 году власти решением сверху ликвидировали Грекокатолическую церковь и насильственно записали в православие 250 тысяч грекокатоликов. Значительная часть униатов, особенно в Седлецкой и Сувалкской губерниях, бойкотировала распоряжение царя и избегала принятия таинств в церквях. По разным данным, количество воспротивившихся колебалась от 80 до 120 тысяч человек. Однако эти данные не были точны, так как сопротивление по отношению к православию принимало разные формы. Иногда оно был открытым и прямым, в иных случаях скрытым.

Вне зависимости от оценок этого явления либерализация закона о вероисповедании рождала серьезные опасения. Масштаб опасности хорошо себе представляло местное православное духовенство, которое всеми средствами пыталось сдержать объявление Толерантного указа, предупреждало о трудных для прогнозирования последствиях подобных мер. Православный епископ Люблинской Евлогий в записке, представленной в Санкт-Петербурге, описывал необычайно драматичный сценарий «завоевания поляками Холмской Руси». В телеграмме обер-прокурору Святейшего Правительствующего Синода Константину Победоносцеву от 6 апреля 1905 года он предупреждал: «Решение униатского вопроса в духе неограниченной терпимости повлечет за собой потерю религиозной и национальной независимости ста тысяч русских человек».

Гражданские власти, равно как и духовные, были полностью осведомлены о возможных последствиях оглашения нового закона о религии. Министерство внутренних дел оценивало, что в результате от Православной церкви отойдут около 150 тысяч католиков, силой записанных в православие, но воспитанных в духе католического учения. Православное духовенство и православные иерархи осознавали это в полной мере. Они также имели полное представление о работе Комитета Министров над реформой закона о вероисповедании. Тем не менее, бытует уверенность, что Толерантный указ был большим сюрпризом для последователей Православной церкви в Царстве Польском, а дальнейшее развитие событий только подтвердило худшие опасения обеспокоенных судьбой прихожан священников. 2 мая 1905 владыка Евлогий отправил обер-прокурору Святейшего Синода телеграмму следующего содержания: «Гибнет православно-русское дело, тысячи православных ложью и насилием затягиваются в костелы».

Эта телеграмма была драматичным призывом к немедленному прекращению предполагаемых атак католиков, угрожающих «православно-русскому» делу в Царстве Польском. Он призвал к энергичным действиям и мобилизации пассивного – как мы можем догадаться – правительства к борьбе. И в самом деле, администрация в этот период не показывала повышенной активности, но, тем не менее, тщательно проверяла каждое донесение и в результате проведенного расследования выяснилось, что обвинения церковных властей не находят реального подтверждения. О положении православия на территории Холмщины и Подляшья докладывал Варшавский генерал-губернатор Константин Максимович в письме к К. Победоносцеву от 7 июня 1905 года: «Уже более месяца я слышу с разных сторон жалобы, в которых говорится о том, что православное население Холмщины и Подляшья страдает от насилия со стороны католиков. Ясное дело, что любая такая жалоба не остается без проверки. Расследования проводились с большой тщательностью, но большая часть информации о фактах, якобы имевших место, не только не подтвердилась, но и оказалось совершенно фальшивой».

Даже российские власти не отрицали, что реальные причины конверсионного движения были совершенно иными. Массовый отход от православия не был связан с деятельностью «латинско-польской пропаганды» или насилия со стороны католиков – эти явления были незначительными. Что, впрочем, подтверждала российская администрация. Он был результатом принудительного обращения греко-католиков в православие. Откуда в таком случае брались эти жалобы? Варшавский генерал-губернатор утверждал, что они могли быть результатом удивления и разочарования от Толерантного указа – многие местные русские не могли безучастно наблюдать, как десятки тысяч людей отходят от православия. Считается, что к 1915 году на территории Царства польского от православия отошло 200 тысяч человек.

Первые попытки по мобилизации российских элит в защиту Православной церкви в Царстве Польском закончились полным поражением холмских общин. Тревожный тон рапортов иерархов расходился с реальностью, описанной в докладах гражданских чиновников. С точки зрения русских, в Царстве Польском наиболее тревожными были первые попытки отхода государства от устоявшейся русско-православной модели, ослабление привилегированного положения православия и медленная эволюция в направлении современной, многонациональной империи. Сдержать изменения было тяжело, поскольку их одобрял сам монарх. Таким образом, кажется вполне логичным, что в необходимости изменения либерального курса, в первую очередь, следовало убедить его самого, что не было легкой задачей.

В первую очередь следовало поставить под сомнение обоснованность либерального курса и доказать, что с оглашением Толерантного указа не произошло ожидаемого снижения этнорелигиозных трений, а даже наоборот. Видна растущая неприязнь иноверцев к русским и православию. В этом ключе высказывались представители русского населения на съезде, организованном 17 мая в Холме. Выступления отдельных докладчиков призывали к солидарному сопротивлению угрозе со стороны поляков и католиков. Таким образом, согласно этой логике, новый религиозный закон и предполагаемые преследования православных вынуждали принять меры по сопротивлению.

Неподтвержденные властями случаи массого преследования православных после оглошения Толерантного указа стали главным оружием политической борьбы холмских сообществ. Эту информацию следовало донести до монарха, в обход скептически настроенной администрации, владеющей полнотой информации в Конгрессовой Польше. Самым простым казался удар по самому фундаменту новой либеральной реформы, то есть по ее декларируемому демократическому характеру. Логика была такова: «Если мы будем в состоянии убедить Николая, что сам народ противится изменениям, реализация которых на недружественных границах империи может привести к полному упадку православия, которое не может защищаться от атак «фанатичных» католиков, то намного легче будет изменить либеральный курс».

Проблема массового отхода от православия бывшими греко-католиками и дестабилизирующие империю революционные события существенным образом повлияли на польско-русские отношения в этот период. Однако следует отметить, что римско-католическое духовенство и население Царства Польского абсолюютно иначе реагировали на либеральные реформы. Хотя римско-католическое духовенство достаточно спокойно восприняло информацию о планируемых изменениях в законе о религии. Это официальное спокойствие проистекало главным образом из опасений перед репрессиями со стороны царских властей, решительно преследующих даже малейшие проявления «польско-латинской пропаганды», любые формы продвижения католицизма. Однако неофициально новые правила вызвали огромный энтузиазм, который также проявляла большая часть польского общества. Это не ускользнуло от внимания царских властей. Например, Варшавский генерал-губернатор Константин Максимович в письме к министру внутренних дел подчеркивал, что римско-католическое духовенство оптимистично смотрело в будущее и проявляло желание сотрудничать с администрацией в борьбе с социалистическим движением.

Этот период также был полон официальных жестов признательности. Католические иерархи направляли царю и чиновникам письма с благодарностями, а в костелах на территории Люблинской епархии епископ Франчишек Ячевский рекомендовал после богослужения исполнять благодарственный гимн Te Deum laudamus. Подобным образом реагировали иерархи из других римско-католических епархий.

Население реагировало еще более бурно. Изначальное недоверие сменилось несдерживаемой эйфорией, а толпы людей открыто манифистировали свою принадлежность к римско-католической церкви, исполняли католические песнопения и собирались на совместные молитвы. Сельское население отправляло множество благодарственных телеграмм царю и чиновникам высокого ранга.

Для нескольких десятков тысяч бывших грекокатоликов Толерантный указ был исполнением их самых сокровенных желаний. В течение многих лет они стремились исповедовать католицизм, отправляли жалобы и петиции царю и высокопоставленным петербургским чиновникам. За свое сопротивление они понесли тяжелые наказания, часть из них была лишена собственности и сослана в глубь России. И хотя слухи о возможности изменений в законодательстве появлялись уже многократно (особенно активно их сеяли их эмиссары подпольного Товарищества Опеки над Униатами), однако чаще всего население относилась к ним с недоверием.

Непосредственно перед опубликованием Толерантного указа в листовках ТОнУ беспардонно критиковалась российская религиозная политика и были дискредитированы заслуги царя Александра II – «фальшивого освободителя». В них также восхвалялась героическая позиция бывших униатов и содержался призыв к ним оставаться в сопротивлении. Массовая пропагандистская акция началась в апреле и мае 1905 года, то есть день перед и сразу после выхода Толерантного указа. В распространяемых в то время листовках широко комментировались российские поражения на Дальнем Востоке, трактованные как кара Божья, отмерянная «москалям» за преследования католиков. Также в них предполагалось, что российское правление скоро кончится и униаты смогут перейти в Латинскую церквь.

Помимо пропаганды, основной целью листовок Товарищества Опеки над Униатами был инструктаж конвертитов относительно того, как следует поступать в реалиях, наступивших после объявления Указа 17 апреля. Помимо всего прочего им советовали не платить за переход в Католическую церковь и не верить в сплетни о восстановлении Греко-католической церкви. Товарищество в чрезвычайно радикальных выражениях критиковало позицию царских властей и православного духовенства, которым не следует доверять, но одновременно призывало к тому, чтобы удерживаться от применения насилия по отношению к ним.

Оценивая позицию Товарищества Опеки над Униатами, стоит заметить, что католическое духовенство официально дистанцировалось от этой организации. Неприязненно относилась к ней католические иерархи. Это следует подчеркнуть, поскольку царские власти неоднократно пытались отождествить взгляды, выражаемые Товариществом, с позицией Римско-католической церкви. В действительности часть духовенства поддерживала эту организацию, однако столь же большая группа критиковала националистов за присутствующий в их листовках ненавистнический тон.

Помимо светского общества, католическое духовенство также было включено в пропагандистскую борьбу. Основную тяжесть взяли на свое плечи краковские иезуиты, которые приготовили так называемые «Католическiе Oтвѣты», ответы на злобные и обидные «народные» православные газеты, особенно те, что издавались в Почаевской Лавре («Почаевскiе Листки») и в Холме («Холмскiе Народные Листоки»). Главной темой этих полемик были теологические расхождения между католицизмом и православием. Несмотря на то, что о. Кароль Дембинский высоко оценивал их уровень, на самом деле они были написаны герметичным языком, непонятным простому народу, в силу чего не могли существенно влиять на массы. К тому же власти запретили их распространение.

Православные листовки готовило прежде всего холмское братство Пресвятой Богородицы, которое с момента создания (в 1879 году) направило свою деятельность на борьбу с «латинско-польской пропагандой», а также на «повышение религиозного сознания православно-русского населения». В течение более 20 лет в издательстве братства было подготовлено и издано несколько десятков брошюр и книг религиозной и исторической тематики. Поскольку эта организация подчинялась люблинским викариям, а с 1905 года – люблинскому епископу, она могла являться интеллектуальным тылом политической борьбы владыки Евлогия, лично вовлеченного в агитацию и призывающего к этому парафиальное духовенство.

Из пропагандистских православных изданий, круживших в то время на территории Холмщины и Подляшья, стоит перечислить еще и черносотенные газеты, издаваемые в Почаевской Лавре – «Почаевскiе Листки», оскорбляющие Папу Римского, католическое духовенство и католицизм вообще. Редактором этих газет был архимандрит Виталий, деятельность которого поддерживал архиепископ Волынский и Житомирский Антоний (Храповицкий).

В более поздний период органом черносотенной пропаганды на Холмщине стал «Холмскiй Народный Листокъ» (с 1908 года на титульном листе размещался знак Союза русского народа), под редакцией архимандрита Дионисия (Валединского), впоследствии главы Автокефальной Православной Церкви в межвоенной Речи Посполитой. Этот журнал выходил с 1906 года, сначала как дополнение к «Холмской Церковной Жизни», и адресовалось прежде всего народу. Простым и доступным языком объяснялось в нем превосходство православия над католицизмом, и содержались призывы оставаться в «вере отцов».

Исключительную категорию листовок, изданных в тот период, составляли печатные издания люблинского помещика и будущего депутата в Российской Думе Яна Стецкого. В декабре 1905 года он обратился к русскому населению Холмщины и Подляшья со специальным обращением, составляющим, впрочем, элемент его предвыборной кампании. Она опровергала различные неправдивые, по его мнению, слухи о враждебных планах польского населения в отношении русских, а прежде всего о мнимых планах по лишению их земли: «Нам, полякам, подобное даже не снится. Получите здесь наше ручательство и наше слово, что мы желаем согласия и любви для себя и для вас, что мы хотим общего блага, а не зла. Мир нашим домам, как и вашим, а кто говорит иначе, тот приходит не от нас, и он – враг».

Пропаганда влияла на отношения между конфессиями. Тем более, что Толерантный указ не ввел полной религиозной свободы, что сильно раздражало бывших униатов. Однако главной причиной ухудшившихся католическо-православных отношений была, как и в предыдущие годы, непродуманная политика царских властей. Система наказания населения за религиозные преступления провоцировала эскалацию религиозных конфликтов, главным образом путем развитого доносительства, усиливающего неприязнь к реальным, а также предполагаемым доносчикам. Негативно на настроения населения влияла также агитация, проводимая не только путем раздачи листовок или газет, но также распространением разных слухов. Самые популярные из них говорили о близким «наступлении Польши», а также переселении всех русских и православных за Буг. Упоминалось также о том, что «царица уже полька» и что «царь принимает веру поляков как лучшую и вскоре станет польским королем». Типичными были также рассказы о мнимом переходе в католицизм всей парафии вместе с «попом и дьяком» или об отречении от православия церковного старосты, который одновременно «присягнул на верность Папе».

В документах сохранилось много информации о подобных слухах, воспринимаемых властями как инструмент «латинской пропоганды». Иногда эти слухи использовались для атак. Например, владыка Евлогий в отчете о состоянии епархии, подготовленном для Святейшего Синода, намекал, что латинское духовенство использует подкуп для того, чтобы православное население переходило в католическую веру. Эти необычайно серьезные обвинения не были подкреплены никакими доказательствами. Впрочем, похожие невероятные обвинения также появлялись в польской прессе, издаваемой за границей. Анонимный корреспондент с Подляшья информировал редакцию «Поляка», что одна православная монахиня из Лесьна-Подляски ездила по деревням и уговаривала крестьян принять православие взамен на 25 рублей.

Легкость распространения слухов по бывшим униатским территориям способствовала деятельности разнообразных православных сект, в том числе одной из самых колоритных – секты так называемых иоаннитов. Царские власти причисляли к ним лиц, обосновывающих свою квази-религиозную деятельность авторитетом отца Иоанна Кронштадтского. И хотя он сам пробовал побороть компрометирующий его культ, результаты этих действий были несущественны. Православное духовенство также не было в состоянии контролировать это спонтанное и популярное движение.

Один из «последователей» отца Иоанна, Лев Сивко, даже добрался до Седлецкой губернии. Одетый в белое одеяние, вместе с сопровождавшей его женщиной, призывал жителей деревни Захайки (Влодавский повят) прекратить ходить в церковь и убеждал, что Польша – проклятая страна и скоро в ней появится Антихрист. Своих слушателей призывал к молитве и покаянию, а также отказу от нажитого добра. Многие жители деревни и округи продали свое имущество и отправились за этим «пророком». Влияние иоаннитов, однако, стало сокращаться после того, как несколько членов секты вернулись домой в лохмотьях и с жалобами на очень плохие бытовые условия.

Стоит добавить, что по делу Льва Сивки высказался сам отец Иоанн Кронштадский. В письме, адресованном газете «Холмскій Народный Листокъ», он отказывался от каких-либо контактов с этим человеком и обвинял его в том, что тот сеет неразбериху. Опроверг также кружившие по Подляшью слухи о своем мнимом переходе в католичество.

Однако часто происходили и более серьезные инциденты. На территории Седлецкой губернии самые острые стычки католиков и православных произошли в Острове во Влодавском повяте. 24 октября 1905 года католики этой деревни забросали камнями дом местного священнослужителя и псаломщика, а также два дома, принадлежавших православным. Власти направили туда армию. Однако это не успокоило ситуацию. Католическое население продолжало вызывающе себя вести по отношению к православным, петь о чиновниках и царе высмеивающие песенки. Исполнялись также патриотические песни, в том числе запрещенный гимн «Боже, что Польшу» («Boże, coś Polskę»).

После островских событий администрация начала детальное расследование. Окружной суд в Седльцах приговорил Антония Громека, главаря нападения на дом православного свещеннослужителя, а также трех его наиболее ревностных товарищей к году тюрьмы. Интересно, что главный подсудимый, согласно показаниям свидетелей, руководил нападением, будучи одетым в краковский костюм, имел переброшенную через спину саблю, а в руках держал красный флаг с белым орлом.

Серьезные конфликты также были зафиксированы в деревне Желизна в Радзыньском повяте, где две бывшие сопротивляющиеся униатки побили православную жительницу за то, что она уговорила одного из жителей крестить своего ребенка в православной церкви. Ко всему прочему, эти женщины оскорбляли православие и православное духовенство. Такие ситуации повторялись достаточно часто, как и акты вандализма. Под конец сентября в церкви в Янув-Любельском неизвестные выбили 4 окна, в декабре стекла были выбиты также в приходе св. Петра и Павла в Мендзыжец-Подляском, а также относящейся к ней церковно-парафиальной школе в деревне Тлушчец.

В свою очередь католики больше всего опасались слухов о мнимых нападениях черной сотни, которые начали массово появляться на территории Седлецкой губернии на рубеже декабря-января 1905-1906 годов. Иногда доходило до критических ситуаций, когда группы испуганных католиков, вооруженных топорами и косами, собирались отражать атаку черносотенцев, что вызывало панику среди православного населения, опасавшегося погрома. Известно, что сплетни о бандах черносотенцев появились, в том числе, в Острове, Парчеве во Влодавском повяте, а также в гминах Миланув и Шимень в Радзыньском повяте. Власти, обеспокоенные реакцией католического населения, были вынуждены официально опровергнуть эти слухи. 2 декабря 1906 года специальное обращение по этому вопросу опубликовал сам Варшавский генерал-губернатор.

В Бялой Подляскей ситуация также не была безоблачной. Там в больнице лежала больная старушка униатского вероисповедания, которая многократно обращалась к старшей над сестрами Красного Креста с просьбой о визите католического священника, однако безрезультатно. Даже после прихода священника сестры не хотели согласиться на его визит, поскольку больная не сменила вероисповедание официально. Несколько часов спустя сочувствующие привезли больную старушку в приходской дом, где она могла принять таинства.

Проявления религиозной нетерпимости случались и с другой стороны. Предосудительным можно назвать, например, поведение бяльского свещенника викария Владислава Шишки. Во время похорон жительницы деревни Стыжинец, в речи, адресованной скорбящим, он называл православие «схизмой», а всем православным участникам церемонии советовал как можно быстрее принять католичество.

Трудным было также положение в деревне Вырыки во Влодавском повяте. Согласно отчету католического декана, местные католики многократно сталкивались с проявлением враждебности со стороны местного православного населения. Их оскорбляли и высмеивали. Происходили даже случаи, когда в окна домов, в которых верующие собирались на совместную молитву Розарий, бросали камни. В деревне Хоростыта неизвестные разрубили католический крест и закопали его на ближайшем поле. Когда католики нашли его фрагменты, они соединили их и передали в костел в Сосновицах, где его демонстрировали как физическое доказательство святотатства. 16 июня 1905 г. во Влодаве, во время похорон жителя Яна Гронтовского бывший униат Йозеф Анисевич оскорбил и избил наблюдавшего за участниками траурной церемонии православного священнослужителя на пенсии Михаила Сомика.

В Мендзыжец-Подляском на католическо-православных отношениях сильно сказалась позиция местного православного настоятеля, и одновременно радзыньского благочинного отца Петра Гапановича. По его инициативе свыше 100 человек подписалось под письмом, адресованным обер-прокурору Святейшего Синода, а при его посредничестве и к царю, содержащим жалобы на мнимые преследования со стороны польского населения. Организуя эту акцию, настоятель новомендзыжецкого прихода рассчитывал на то, что лица, подписавшие письмо, не отойдут от православия, чего не скрывал в письме к епископу Евлогию. Так и произошло.

На этом дело, однако, не кончилось, поскольку радзыньский благочинный вмешивался также в вопросы католического кладбища, которое по инициативе местного католического настоятеля было огорожено каменной стеной. Отец Гапанович жаловался, что это ограждение преграждает дорогу, к православному кладбищу, изолируя его как «кладбище отщепенцев». Седлецкий губернатор посоветовал разобрать часть огрождения, что принесло местным католикам убытки в размере 1000 рублей. Это событие должно было серьезно их разозлить, и видимо по этой причине они подкинули по дом отца Гапановича письмо, полное угроз и обвинений.

Еще более плачевная ситуация была в Ошчове в Хрубешувском повяте. Среди католиков ходили слухи, что православные, как когда-то поляки, должны пойти совершить молитву под крестом и просить о милосердии. Также говорилось, что все православные – пришельцы и должны либо принять католичество, либо будут быстро изгнаны.

Вторая сторона не ограничивалась только словами. Как доносил костельный дозор при приходе в Ошчове, в мае 1905 года неизвестные разрублили на 4 куска придорожный католический крест. Власти не слишком энергично проводили расследование по этому делу, а среди местных католиков ходили слухи, что в этом принимал участие сам войт гмины.

Это не было концом неприятностей. 3 августа 1905 года в Хорошчинах, недалеко от Ошчова, группа нетрезвых «русинов» во время церковных торжеств в честь св. Стефана подняла крик: «резать ляхов» („ляхивъ рызати”) и атаковала местных католиков. Во время этого проишествия несколько человек получили тяжелые травмы. Ситуация повторилась несколькими днями позднее, 7 августа. Участвовавшие в предыдущих событиях православные затаились с вилами и кольями в мелиоративном рву недалеко от костела в Ошчове. Когда католики покинули храм, напали на них и во время замешательства уничтожили часть церковного ограждения. Православные атаковали также жилища «покропельцев и перекрестов» – католиков и бывших униатов, которые перешли в католицизм. Было уничтожено их имущество, выбиты окна, били даже детей.

В Ошчове некоторое время безнаказанно орудовала группа православных, терроризирующая католиков, находящихся поблизости, во главе которой стоял якобы местный житель Йозеф Ткачик. Они разбивали окна, уничтожали ограждения хозяйств, травили скотину и т. д. Жалобы в администрацию и суды не приносили результатов. Ситуация изменилась после 8 июля 1906 года. Поляки связывали это с трагичной смертью Йозефа Ткачика, которого укусила бешеная собака, и местное население интерпретировало этот случай как Божью кару. Об этом происшествии писала газета «Люблинская земля» в номере 154 в 1906 году. Следствие по этому делу поручил провести сам Варшавский генерал-губернатор, однако оно не подтвердило информации, содержащейся в газете.

Не лучшим образом выглядело положение католического населения в Потоке Ординацком. Под конец мая 1905 года примерно 30 католиков из этой деревни, молящихся у придорожного креста, были закиданы комками земли и обруганы православным населением. Любопытно то, как власти интерпретировали данный инцидент: местный суд гмины осудил четырех молящихся около креста католиков на один день под арестом «за нарушение тишины».

Подобные нападения повторились во время освящения полей. Тогда православные вульгарными словами оскорбили викария парафии в Потоке Ординацком священника Стефана Бочковского, а также участвовавших в богослужении женщин. Местный суд гмины аналогично не прекратил преследований католиков. Он наказывал арестом местных жителей-конвертитов за то, что они не хотели нести ночного дежурства под церковью.

Наиболее загадочное событие имело место в деревне Майдан Велки в Краснобродском приходе. Отряд казаков арестовал терциарку Анну Денисовну, готовящую детей к принятию Первого Причастия. Она находилась под арестом в Томашове Любельском, где и умерла при невыясненных обстоятельствах. Священник Кароль Дембиньский указывает, что причиной смерти были побои и плохое обращение с арестованной, а российские власти пробовали скрыть это, указывая в качестве официальной причины смерти туберкулез. В торжественных похоронах Денисовны участвовало около 5 тыс. человек.

На польско-русские отношения также необычайно сильно влиял вопрос возвращения автономии Царства Польского. По теме обоснованности такого шага много писали польские консервативные сообщества. Эту идею горячо поддерживала Национально-демократическая партия, польские помещики, интеллигенция. С другой стороны, она вызвала серьезные опасения русского населения, жившего на территории Царства Польского. Его заступником был владыка Евлогий. 15 июня 1905 года он послал К. Победоносцеву телеграмму следующего содержания: «В настоящее время над Холмской Русью нависла новая угроза, поляки добиваются введения автономии, внутреннего управления, вплоть до польского сейма. Что тогда будет с несчастной Холмской Русью? Отдать ее во власть полякам означает погубить последние остатки ее самостоятельного религиозного и национального развития […] Может ли допустить российская власть, чтобы исконные русские территории были отданы на правление инородцам? Какой это будет тяжелый грех перед нашим православным русским народом».

Российские власти заверили владыку Евлогия в том, что о восстановлении автономии нет и речи. Примерно в это же время, то есть под конец 1905 года различные холмские круги предприняли действия, направленные на выделение Холмской губернии из Царства Польского в форме новой губернии, административно подчиняющейся Киеву или Вильне. Эти действия вызвали очередную волну напряженности в польско-русских отношениях.

Однако стоит заметить, что дискуссия о проекте создания новой губернии, хоть и вызвала бурные эмоции в политической плосткости, не так сильно повлияла на польско-русские отношения, как вопрос массовой конверсии бывших униатов или проблема возвращения автономии Царству Польскому. Этот вопрос в значительно большей мере интересовал польское население, чем местных русских, которые не всегда понимали смысл выделения новой губернии.

Начало новой волны напряженности в польско-русских отношениях следует датировать 1909 – 1910 годами, когда решение вопроса выделения Холмской губернии входило в решающую фазу. В это время наблюдается мобилизация польских националистических кругов. В очередной раз активизировалось Товарищество Опеки над Униатами, которое направило ряд обращений к польскому обществу, собрало подписи под петициями за неотделение этих территорий, были даже организованы специальные службы в костелах. Интересно, что в отличие от предыдущего периода, на этот раз движение охватило все три части разделенного государства. Особенный размах оно приобрело в Австро-Венгрии, где во Львове и Кракове были организованы массовые антироссийские митинги, на которых протестовали против антипольской политики российских властей в царстве Польском.

Русское общество в Царстве Польском не наделяло большим значением мобилизацию русского населения в самом Царстве, концентрируясь скорее на популяризации этой проблемы в русском общественном сознании. Это должно было способствовать продвижению проекта в Государственной Думе. Вызывающая много эмоций дискуссия и заинтересованность этим вопросом знаменитых российских деятелей привели к тому, что о Холмщине начали много писать читаемые общероссийские газеты, такие как «Московскіе Вѣдомости», «Новое Врѣмя», «Рѣчь», «Свѣть» и т. д. Эти статьи, как и работы Александра Будиловича или Аркадия Логинова должны были познакомить русское общественное мнение с положением православного населения на Холмщине, кратко описать историю этих территорий, а прежде всего сжато и доступно перечислить все аргументы в пользу самостоятельной Холмской губернии.

Параллельно с выделением Холмской губернии, также негативные настроения порождал план национализации Варшавско-Венской железной дороги, окончательно принятый в 1912 году. Националистические группы ответили на него созданием «Комитета Национального Траура», организации с очень точным названием, призывающей население Царства к всеобщему трауру. В листовке Комитета, изданной в декабре 1911 года, содержатся призывы, адресованные польскому населению, к сбору средств, в том числе на борьбу с русификацией Холмщины и Подляшья.

Эти призывы не принесли ожидаемых результатов, только небольшая часть населения Царства Польского поддержала идею траура, выражаемого ношением черной одежды и избегания танцевальных мероприятий. После думского голосования, в мае 1912 года Товарищество Опеки над Униатами приостановило свою деятельность в Царстве и было перенесено в Галицию, где изменило название на Товарищество Обороны Восточных Кресов. Дополнительно 19 мая 1912 года во Львове был создан комитет «Холмского Дара», которым управляли Станислав Грабский, Ян Домбский и Евгениуш Ромер – выдающиейся польские деятели межвоенного времени.

Анализ этих событий заставляет задуматься об отсутствии вовлеченности в эти события лидирующей в то время политической силы в Царстве Польском – национал-демократов. Трудно однозначно утверждать, каковы были причины молчания Романа Дмовского и его сторонников. Скорее всего, оно было связано с их политическими рассчетами. Национал-демократы не хотели портить отношений с российскими властями, веря, что таким образом им удастся добиться больше конкретных уступок со стороны Петербурга. Российские власти немного делали для того, чтобы эти расчеты поддержать.

Шаткая царская национально-религиозная политика повлияла на позицию польских элит, особенно на сторонников пророссийского курса. Более всего этим отношениям навредила пропагандистская акция, предшествовавшая выделению Холмщины. Как известно, проект создания новой губернии был утвержден Государственной Думой в 1912 году, а новая Холмская губерния возникла только в 1913 году, при этом из Царства Польского она была только в 1915 году. С рациональной точки зрения от создания новой губернии не было никакой реальной пользы. Холмский проект повлек за собой прежде всего ухудшение польско-русских отношений.

А ведь эти отношения не были наилучшими. Память о жестком подавлении январского восстания, антикатолическая религиозная политика России, вытеснение польского языка из публичной сферы, а прежде всего госучреждений и школ – все это не способствовало польско-русскому сближению. Особенно плачевным было положение на окраинах, где польско-русские и католическо-православные отношения были особенно трудными. Это сильно влияло на отношение польского населения к русским во время Первой мировой войны и после ее окончания.

Кшиштоф Лятавец

Административные учреждения в царстве польском и военные действия 1914 года

Великая война, как называли её современники, началась на Балканах, откуда распространилась по всей Европе. Противниками России прежде всего стали Австро-Венгрия и Германия. 30 июля 1914 года правительство России объявило мобилизацию. Касалась она и варшавского генерал-губернаторства. Уже через несколько дней начались регулярные военные действия, которые в основном велись на территории Царства Польского. Государственная администрация оказалась в очень сложной ситуации, но, как ни странно, была готова к участию в вооруженном конфликте.

Следы подготовки мы находим уже в 90-х годах XIX века. В 1892 году был составлен проект инструкции, регулирующей действия таможенных органов в случае мобилизации. И это неудивительно – таможенные учреждения функционировали в непосредственной близости от границы, и первыми должны были подвергнуться атаке вражеских войск. В случае войны им должно было оставить работу и отправиться в сборные пункты на территории Царства Польского в городах Кутно, Варшава, Лодзь, Радом и Люблин. В этих местах надо было сконцентрировать эвакуированные лица и их имущество.

Вопрос о деятельности по обеспечению безопасности гражданской администрации в случае вооруженного конфликта был поставлен и стал решаться еще в начале ХХ века. Для эвакуации правительства Королевства Польского в случае войны были приняты решения в 1909 году, они являлись частью мобилизационных планов Варшавского военного округа и касались всех гражданских властей. В мае 1909 года по распоряжению Варшавского генерал-губернатора были составлены списки чиновников и членов их семей, подлежащих вместе со своим имуществом отправлению в эвакуацию[1]. Списки были обширными – в каждом из администратовных гражданских учреждений, таких как губернские палаты, казенные палаты, контрольные палаты или акцизные управления, находилось несколько десятков чиновников, которых надо было отправить подальше от возможных военных действий[2].

В эвакуационной инструкции государственного имущества оно делилось на две группы и соответственно на два раздела. В первом находились вещи, подлежащие безусловной эвакуации – документы о составе должностных лиц, ликвидационные табели, финансовые дела и другие документы разных видов. Во вторую попали документы второй степени важности, например, описи дел, журналы входящих и исходящих бумаг и т. д. Но большую часть имущества составляли документы архивов административных учреждениях[3]. И такие списки обеих категорий казенных активов подготовлены были во всех государственных и судебных учреждений. Списки были утверждены одним из высших чиновников, который по соглашению с начальником сообщения и связи Варшавского Военного Округа устанавливал вес, объем, места погрузки и местности, куда надо было эвакуировать имущество. Транспортировку сопровождал особый чиновник, который имел план автомобильного транспорта и финансовые ресурсы для этой цели. Всё было продумано и учтено до мелочей.

В дополнение к составлению списков государственных активов высшие власти поручили чиновникам представить списки членов своих семей и личного имущества, предназначенного к вывозу. Каждый мог взять с собой 4, 10, или 15 пудов имущества, в зависимости от ранга и служебного положения сотрудника администрации. В 1909 году в эвакуационном списке было перечислено более 9000 чиновников. Понятно, что впоследствии это число значительно возросло из-за включения членов семей.

Подготавливая планы эвакуации, прежде всего надо было попытаться определить возможную дорогу и место пребывания. Прежде всего учитывались пожелания уезжающих, они в основном предпочитали территории российской империи (от Киева и Чернигова до Владивостока). Эвакуацию предписывалось проводить по железным дорогам: Вильнюс-Санкт-Петербург, Полоцк-Бологое, Барановичи-Москва, Ковель-Киев и т. д.

Три года спустя, в результате обострения международной обстановки на европейской политической арене МВД решило подготовить планы для повышения размеров эвакуации. В августе 1912 года Варшавский генерал-губернатор Георгий Скалон направил письма губернаторам Царства Польского, в которых приказал вновь провести инвентаризацию имущества, которое было предназначено для эвакуации вместе с должностными лицами и их семьями[4].

В течение нескольких месяцев, вновь были подготовлены списки чиновников, их семей и личного имущества, подлежащих эвакуации. Такая документация имела задачу эффективно подготовить административный аппарат и остальное население на случай войны. Тогда же был решен вопрос относительно вывоза государственного имущества и технического оборудования административных учреждений.

Во второй половине 1913 года в Генеральном штабе принято решение не удалять ресурсов и архивов судебной ипотеки от территорий военных действий. Почему? Да потому что губернаторы были заинтересованы в делах эвакуации. 30 апреля 1914 года правительство поручило им провести инвентаризацию всех активов губернии. И было приказано, чтобы особо важное ценное имущество, например, утварь православных храмов, портреты царской семьи, все секретные дела, билеты разных финансово-кредитных учрежденией, личные дела, отчеты и документы не оконченных дел – всё это оставалось внутри империи[5].

После начала военных действий гражданская администрация охваченных войной областей оказалась в очень сложной ситуации. Нужно было принимать решения, действовать. То, что продумывалось и предполагалось в мирное время, теперь, в военное, предстало в гораздо более сложном виде. Государственные органы, работающие в Калишской губернии уже 2 августа 1914 года, уехали из своих постоянных мест вглубь Царства Польского. Они были переведены в город Лодзь и Кутно. Чиновники таких учреждений, как Губернское присутствие по крестьянским делам, казенная палата, были назначены в помощь действующим в Радомской, Люблинской или Варшавской губернии. Аналогичная ситуация имела место в уездной администрации Калишской губернии[6].

Уже 30 июля все таможенное административные учреждения вместе со структурами пограничной стражи перешли на специальное эвакуационное положение. Гражданские чиновники были готовы к эвакуации. Все офицеры и нижние чины пограничной стражи попали в кавалерийские части[7].

Очень интересная обстановка сложилась в Люблинской губернии. Австро-венгерские воинские части 13 августа вошли в пределы этой территории Царства Польского. Хотя все и ожидали атаки вражеских войск, но не все чиновники, работающие в администрации Яновского уезда, успели эвакуироваться из Янова. 21 августа 1914 года наступление было особенно сильным и, спустя 2 дня, началось известное сражение при городе Краснике, после чего русская армия 25 августа отступила[8].

После этих событий люблинский губернатор Аркадий Келеповский 26 августа приказал временно прекратить работу всем административным учреждениям. Началась эвакуация чиновников и государственнного имущества по железной дороге Люблин Луков. Аналогичная ситуация сложилась и в южных частях Холмской губернии. Уездные управления в Билгорае, Замостье, Томашове и их городские магистраты ушли в направлении Холма (а дальше в Брест или Ковель)[9].

На территории келецкой и радомской губерний эвакуация наступила уже в конце августа. Поначалу это касалось всех административных учреждений Келецкой губернии. Они переехали в город Радом, а когда вражеские войска пошли в этом же направлении, всех эвакуировали на правый берег реки Вислы и далее в города Седлец и Варшаву. Все административные учреждения этих губерний прекратили свои действия. Несмотря на это, все чиновники получали свои вознаграждения, а их семьи столовые деньги.

В ситуации военной, крайне неблагоприятной, а зачастую опасной, было решено сосредоточить большинство административных структур в восточной части Королевства Польского, надеясь, что после получения стратегической инициативы сотрудники вернуться на свои прежние рабочие места.

Не везде шло всё спокойно и гладко. Во многих губерниях Царства Польского были видны признаки паники. Например, плоцкий губернатор Алексей фон Розеншильд Паулин, видя стремительное продвижение немецких войск в районе Плоцка, 18 августа 1914 оставил город и всю подчиненную ему администрацию и бежал в Варшаву. Министерство внутренних дел резко отреагировало на его незаконный отъезд – он был лишен своего поста и причислен к Министерству Внутренных Дел[10].

Также повел себя и начальник Олкушского уезда Келецкой губернии Михаил Лабудзинский. Уже в первые дни войны он оставил Олькуш и уехал в центр Царства Польского. Такое поведение возмутило келецкого губернатора Валериана Лигина, и по просьбе командира Северо-Западного Фронта генерала Якова Жилинского начальник уезда был уволен от должности с 6 августа[11].

Некоторых сотрудников из административных органов не удалось эвакуировать из зоны боевых действий. Некоторые чиновники попали в плен. Так случилось с главой города Янова, Павлом Герасимовым.

Очень нашумевшим стало дело варшавского губернатора Корфа. Он неожиданно попал в плен при осмотре деятельности уездной администрации в Ловичском и Кутновском уезде. И причиной стало слишком добросовестное выполнение своих обязанностей[12].

Нельзя не сказать и еще одном аспекте поведения государственных работников в военное время. Некоторые сотрудники МВД из губернской, уездной и городской администраций с начала войны вообще перестали выполнять свои обязанности в гражданских учреждениях. Проведение военных операций требовало создания соответствующих административных структур, поддерживающих военную администрацию, а также воинские части, например, в рекрутском деле или покупке продуктов питания или приобретения необходимых товаров[13]. От самих чиновников ожидалась большая поддержка военных сил, находившихся в походах или сраженьях.

Действующая администрация оказывалась перед лицом новых задач. Появилась потребность введения цензуры – в военном положении борьба со шпионажем приобретала важнейшее значение. Также требовалось наблюдение за путями сообщения, забота о беженцах и семьях погибших на фронте, предание земле погибших. Необходимо было заниматься депортациями в Россию граждан государств, находившихся в положении войны с российской империей, а также населения протестантского вероисповедания, проживающего в Царстве Польском[14].

В сентябре 1914 года русские войска восстановили стратегическую инициативу в юго-восточных частях Царства Польского. Это означало возвращение эвакуированных административных учреждений на прежние места работы. Уже 11 сентября начали работать все административные учреждения министерства внутренных дел в Люблинской и Хомской губерниях[15].

Русское контрнаступление привело к захвату Восточной Галиции и довольно большой части Западной Галиции. На занятых территориях создавались структуры оккупационной гражданской администрации. Для того, чтобы они эффективно функционировали, надо было направить туда опытных чиновников. Их нашли в губернской и уездной администрации Варшавского генерал-губернаторства и Киевско-Волынско-Подольского генерал-губернаторства.

Но вернемся к вопросу об эвакуации администрации, которая во многих случаях не до конца была успешно завершена. Министерство внутренних дел очень быстро анализировало все события, связанные с деятельностью администрации в Царстве Польском. Уже 15 сентября 1914 года Совет министров установил новые правила для эвакуации. Они подтверждали необходимость эвакуации всех чиновников и их семей. Кроме того, представляли четыре категории государственного имущества по их ценности. К первой категории относились вещи, подлежащие обязательной эвакуации – в основном финансового характера, секретной переписки, телеграфных шифров, неоконченных дел. Ко второй относились журналы входящих и исходящих бумаг. В третью попали вещи, которые следовало уничтожить. Последнюю категорию составляло имущество, которое можно было оставить на месте[16].

Почему существовал такой план? Центральные власти хорошо понимали, какие трудности представляла собой транспортировка и людей, и имущества, и считались с этими трудностями, а они были связаны прежде всего с отсутствием транспортных средств.

Надо несколько слов сказать о деятельности административных учреждений Царства Польского по делу депортации разного рода населения из территорий военных действий. Местные административные губернские и уездные гражданские учреждения играли не последнюю роль в передаче информации о потенциально враждебно настроенном населении. И отношения между Центральными державами и российской империей стали доминирующим фактором в определении положения австро-венгерских и германских жителей, по различным причинам живущих в империи Романовых. Иностранцы, представляющие эти страны, были немедленно признаны в качестве нежелательного элемента в империи, и это привело к введению особой политики в отношении к этому населению. Двойная правовая позиция немецкого населения в некоторой степени повлияла и на судьбу жителей Царства Польского в 1914–1915 годах. Свой анализ начнем с первых шагов административных властей в отношении к этой группе жителей Царства Польского в августе 1914 года.

Полностью свою позицию российское правительство определило к гражданам центральных государств спустя несколько дней после начала войны. 7 августа губернаторы в Царстве Польском получили указ, подписанный Николаем II. Он гласил:

1) иностранных подданных, внушающих подозрение, арестовать или выслать за Волгу,

2) германских и австрийских военнообязанных считать военнопленными и с ними поступать как с таковыми,

3) к подданным германским и австрийским, не внушающим никаких подозрений, особенно к австрийским славянам, принимать эти меры с необходимой осторожностью,

4) с еще большею осторожностью принимать эти меры к подданным союзных и нейтральных государств[17].

9 августа 1914 года российские власти выдали следующее постановление: по соглашению Министерства Внутренних Дел с Военным Министерством, Министерством Внутренних Дел установлено, что Военное Министерсво будет распоряжаться только военнопленными, взятыми с театра военных действий, остальные же германские и австровенгренские подданные, оказавшиеся на территории империи, должны находиться в ведении Министерства Внутренних Дел. Все австрийские и германские подданые мужского пола возраста от 18 до 45 лет, способные носить оружие, считались военнопленными, они подлежали немедленному аресту и высылке в нижеуказанные местности. Арестованные с уликами в шпионаже предавались военному суду, а арестованных по подозрению в шпионаже, но без определенных улик, нужно было немедленно высылать в те же местности. Все остальные австрийские и германские подданные, занимающиеся мирным трудом и находящиеся вне всякого подозрения, могли оставаться на своих местах и пользоваться покровительством местных законов или выехать за границу, кроме признанных военнопленными, выезд коих из России воспрещался.

Равным образом аресту и высылке подлежали заведомо больные и неспособные к военной службе, если только они не подозревались в шпионаже. Семьи арестованных и высылаемых могли следовать за своими родными.

Арестованные австрийцы и германцы выдворялись из Царства Польского в следующие ближайшие от места их задержания губернии: Вологодскую, Вятскую, Оренбургскую, Заволжскую, часть Казанской губернии, (кроме местностей, прилегающих к Волге и Каме), Костромскую губернию (кроме приволжских уездов), восточные уезды Олонецкой губернии и Шенкурский и Пинежский уезды Архангельской губернии. Из местностей, входящих в Омский Военный Округ – в северные уезды Тобольской губернии, из остальной Сибири – в Якутскую область, из Туркестана – в Семиречинскую область. Арестованных отправляли в места водворения под стражей за свой счет по железным дорогам в вагонах третьего класса или на пароходах во втором классе. В случае отказа следовать за свой счет, отправлялись по этапу.

По прибытии в места назначения с них брали подписку о невыезде и селили по усмотрению губернской власти на общем основании в те сельские или городские местности, где за ними был обеспечен полицейский надзор. Проживали они за свой счет и помещались по возможности группами.

Административные и полицейские власти следили за тем, чтобы военнопленные пользовались лишь самым необходимым. Всякого рода преступления и проступки, ими чиненные, в силу чрезвычайных обстоятельств военного времени, были изъяты из общей подсудности и переданы на рассмотрение военных судов.

После передачи инфромации административным учреждениям, они приступили к исполнению циркуляра. Во всех пунктах в конце августа и первой половине сентября, где существовали уездные управления, начали формировать списки всех военнообязанных и военнопленных. Затем всех направляли во временные сборные пункты, например, в Волковыск, Брест Литовский, Ковель и т. д.

Нужно заметить, что перед войной русские власти не разработали конкретных планов эвакуации гражданского населения из Царства Польского, и только чиновники и их семьи по закону имели возможность уехать из театра военных действий. Население само уходило в августе и сентябре 1914 года перед наступлением вражеских войск.

В российском военном штабе бытовало мнение, что нашествию германских войск могли способствовать колонисты протестантского вероисповедания. Это население в течение прошлого столетия перемещалось из Прусского Королевства и Монархии Габсбургов на территорию Царства Польского. Они получали российское гражданство, но конфессию не меняли. Следует отметить, что административные власти в статистике второй половины XIX и начала ХХ века всех граждан протерстантского вероисповедания определяли как германцев. Это была серьезная ошибка. Многие из них, хотя и принадлежали к эвангелическим приходам, по национальности были поляками.

23 декабря 1914 года в канцелярию варшавского генерал-губернатора попал приказ главнокомандующого армиями Северо-Западного фронта. В нем предписывалось высылать во внутренние губернии из с левого берега реки Вислы всех немцев колонистов мужского пола в возрасте 15 лет и старше, кроме тяжело больных, не способных выдержать недельного переезда. Варшавский генерал-губернатор того же дня отправил циркуляр к губернаторам Привислянского Края (кроме Келецкой губернии), в котором давались следующие разъяснения:

1) под колонистами надлежит разуметь всех крестьян русских подданных немецкой национальности,

2) онемеченные литовцы-лютеране равно подлежат выселению,

3) на немцев, проживающих в городах, высылка не распространяется,

4) равно от высылки освобождаются немцы, состоящие на выборной общественной службе, но за ними усиливается наблюдение,

5) от высылки освобождаются нижние чины, находящиеся в продолжительных отпусках,

6) немцы, подлежащие вскоре призыву и еще не призванные ратники ополчения, должны быть высланы, так как могут быть призваны и в новых местах жительства.

29 декабря Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта приказал значительно разширить территорию выселения немцев-колонистов. Приказ охватывал колонистов с 30-ти верстной полосы железной дороги Варшава-Млава, Остроленка-Малкиния и Тлущ-Остроленка.

Несколькими днями позже главный начальник Двинского Военного Округа передал следующие разъяснения. Высланы должны быть:

1) призывные колонисты 1915 года,

2) члены семейств колонистов, находящихся в войсках, за исключением женщин и лиц мужского пола не достигших 15 лет,

3) учащиеся в гимназиях и университетах мужского пола за исключением тех, которые не достигли 15 лет или которые проживают в городах,

4) отдельные лица немецкого происхождения имеющие свои усадьбы в деревнях с польским населением,

5) немцы-крестьяне, наделенные землей правительством по табелям с 1864 и 1866 годов.

Из губерний Царства Польского выселились во внутренние районы империи до 11 тысячи населения. Например, из Радомской губернии на восток уехало 1700 мужчин.

Ход военных действий в конце 1914 года значительно повлиял на деятельность административных учреждений. Спектр их задач значительно расширился, в том числе появилось, как мы видим, много вспомогательных задач. И главные из них, как уже говорилось – помощь населению и наблюдение за депортацией тех, кто мог содействовать вражеским войскам. Но и сама администрация переживала трудные времена. Чиновники и их семьи переживали несколько раз эвакуацию. В результате она была завершена успешно. Последние административные учреждения из Царства Польского во внутренние районы империи уехали в конце августа 1915 года[18].

Мариуш Кулик

Поляки в русском офицерском корпусе в Первую мировую

В 1914 году русская армия была одной из самых больших армий Европы и мира, а её численность достигала 1,4 млн. человек[19]. Территория Русской Империи по военным причинам (для улучшения управления войсками) делилась на большие административные единицы – военные округа. Перед войной в России было 12 округов (Петербургский, Виленский, Варшавский, Киевский, Одесский, Московский, Казанский, Кавказский, Туркестанский, Омский, Иркутский и Приамурский), а самыми сильными были западные округа (Петербургский, Виленский, Варшавский и Киевский), в которых находилась большая часть (около 40 %) русской армии. Во время войны каждый военный округ развертывался в полевую армию[20].

Накануне Первой мировой войны в русской армии было около 43371 офицеров (1290 генералов, 7506 штаб-офицеров и 38 757 обер-офицеров). В ней служило много национальностей, проживающих в империи. Служили также и поляки, которых источники насчитывают до 5,4 % в 1912 году.

Состав русского офицерского корпуса перед мировой войной по вероисповеданию и национальности (в %). Волков С.В., Русский офицерский корпус. Москва 1993, С. 564.

В рассматриваемый период в подразделениях русской армии служило много поляков – офицеров, военных чиновников и нижних чинов. Большие трудности представляет определение точных критериев, которые помогают из многих тысяч людей выделить только поляков или лиц польского происхождения. В военной документации того времени не отражалась информация о национальности служащих в армии. Подсказками, помогающими облегчить задачу, могут служить разнообразные косвенные данные. Это, прежде всего, критерий вероисповедания, потому что большинство поляков было католиками. Среди них были также протестанты, православные и мусульмане. Но буквальное следование указанному показателю в отрыве от прочей информации может привести к ошибке, ибо католиками могли быть также и немцы, и французы, и литовцы или латыши. В целом, на польское происхождение могут указывать фамилия, имя, отчество, место рождения и образование (оконченные учебные заведения, в том числе средние). Ясность в отношении происхождения дает национальная самоидентификация отдельных лиц, однако не всегда этому можно доверять. Дополнительным подтверждением польского происхождения может быть последующая служба в Войске Польском или жизнь в независимой Польше после 1918 года. Идентификации мешает похожесть польских и русских имен и фамилий, а также некомплектные источники, что во многих случаях не позволяет произвести полную верификацию данных.

Очень интересной проблемой является самоидентификация офицеров русской армии, выходцев из семей, смешаных по вероисподению. Очень часто это было и смешение по национальности. Прежде всего православным родителем был отец, а мать – католичой или протестанткой. Дети в этих семьях были православные. Во взрослой жизни или после окончания Первой мировой войны некоторые из них декларировались как поляки или русские. Из таких семей были, например: Александр Билински и Вячеслав Побоевски (польские генералы)[21], Антон Деникин (генерал «белой» армии)[22] и Алексей Антонов (генерал Красной Армии)[23].

Среди офицеров польского происхождения, которые во время первой мировой войны служили в русской армии, были православные. Некоторые из них изменили своё вероисповедание во время или после окончания войны. В этой группе были вышеупомянутые Александр Билински, Вячеслав (после войны Владислав) Побоевски, а также Максимилиан Евгений Линда и Вячеслав (после войны Вацлав) Суходольски[24].

После Январского восстания 1863-1864 года в русской армии был введён ряд ограничений для лиц, не принадлежащих к православию. Действовала так называемая «католическая вакансия»: офицеры-католики (прежде всего поляки) или женатые на католичках могли составлять не более 20 % офицерского состава воинской части (полка или отдельного батальона). Не имели права служить в штабах военных округов (особенно Варшавского ВО), армейских корпусов и дивизий, а также не могли занимать высоких командирских должностей (начальник дивизии или корпуса). Многие ограничения службы офицерам-католикам касаются частей, дислоцированных в Варшавском военном округе, в крепостях в европейской части России и на Кавказе.

«Католическая вакансия» действовала также во всех военных училищах. Ограничения для офицеров-католиков были введены и при приеме в военные академии. В Николаевскую Академию Генерального Штаба и Александровскую Военно-Юридическую Академию католиков не принимали. В Михайловскую артиллерийскую академию, Николаевскую инженерную академию принимали одного офицера-слушателя в год[25].

Офицеры-католики польского происхождения, желавшие поступить в Николаевскую Академию Генерального Штаба, вынуждены были переходить в другое вероисповедание. Одним из них был Иосиф Довбор-Мусницкий, который перешел из католицизма в протестантизм и окончил академию как один из лучших выпускников. То же сделал его старший брат Константин, который окончил военно-юридическую академию[26]. Те, которые были другого исповедения, поступали в академию и кончили её, н.п. Евгений дe Геннинг-Михелис и Александр Скерски (протестанты) или Вячеслав Дзевановский, Вячеслав Суходольский, Януарий Цихович и Валериан Желенский (православные).

Все офицеры-католики окончили военные училища. Большинство из них пехотные училища, других родов войск было намного меньше. Между ними были также выпускники Пажеского корпуса (Модест Ромишевский)[27]. Некоторые офицеры поляки попадали в гвардейские полки, включая те, которые располагались в Варшаве[28].

До начала войны офицеры-католики (прежде всего поляки) за нимали посты командиров разного уровня от командира взвода до начальника бригады, очень редко выдвигаясь на должность начальника дивизии. Несмотря на значительное количество ограничений, некоторым из них удалось сделать карьеру в российской армии. Офицеры-католики служили во всех военных округах империи, но высшие военные должности занимали в центральных и восточных военных округах, прежде всего в пехотных подразделениях[29].

В 1910 г. среди офицеров русской армии было:

– генералов – 1493, в этом числе: 56 (3,7 %) католиков, 154 (10,3 %) протестантов, 12 (0,8 %) мусульман[30].

– полковников – 3191, в этом числе: 150 (4,7 %) католиков, 185 (5,8 %) протестантов, 22 (0,7 %) мусульман[31].

– подполковников – 231 католиков[32].

– капитанов: гвардейской пехоты – 223, в этом числе: 3 (1,3 %) католиков и 28 (11,2 %) протестантов[33]; армейской пехоты – 5878, в этом числе: 545 (9,3 %) католиков, 201 (3,4 %) протестантов, 57 (1 %) мусульман[34].

– ротмистров – 1074, в этом числе: 44 (4,1 %) католиков, 39 (3,6 %) протестантов[35].

Из представленных данных видно, что большинство офицеров-католиков служило в западних военных округах – Виленском, Варшавском и Киевском. Высокая численность генералов в петербургском и кавказском военном округе по причине их службы в военных управлениях – инженерном и судебном.

Накануне войны только два поляка исполняли должность начальника дивизии – Иван Зарако-Зараковский (11-й Сибирская стрелковая дивизия) и Эдуард Колянковский (30 пехотная дивизия).

Численность офицеров-католиков в русской армии в 1910 г.

Похоая ситуация была и ранее, например, в 1910 году: только три поляка занимали должность начальников дивизии – Станислав Абаканович (27 пехотная дивизия, штаб в Вильне), Эдуард Колянковски (30 пехотная дивизия, штаб в Минске) и Иван Зарако-Зараковский (11 Сибирская стрелковая дивизия, штаб в Омске). Между начальниками бригад было 14 генералов польского происхождения. Прежде всего они служили в западных военных округах – 8, и по одному в других округах[36].

Начальники бригад польского происхождения в русской армии в 1914 г.

В марте 1914 г. пост командира полка занимало 15 лиц польского происхождения. Не все и них были католиками: Вячеслав Побоевски и Януарий Цихович были православные. Большинство из них служило в полках, расположеных в центральных округах империи – Московском, Казанском и Иркутском ВО. Два было командирами полков Пограничной Стражы в Заамурском округе[37].

На командных постах были ещё командиры батальонов – 8 желенодорожного батальона – полковник Виктор Гавроньски и 4 понтонного батальона – полковник Владислав Вейтко[38].

Кроме командных должностей, поляки занимали также разные посты в военных управлениях. С 1911 г. начальником артиллерийского полигона Варшавского ВО был полковник Антони Качински, a одним из судей окружного суда был тоже поляк – Леон Ивановски[39]. Можно увидеть, что в некоторых случаях военные власти допускали офицеров поляков на запрещеные для них служебные должности.

Офицеры польского происхождения занимающие в русской армии посты командира полка в марте 1914 г. и в начале первой мировой войны

До начала Первой мировой войны офиеры-поляки занимали посты командиров разного уровня от командира взвода до начальника бригады, очень редко выдвигаясь на должность начальника дивизии. Несмотря на значительное количество ограничений, некоторым из них удалось сделать карьеру в русской армии.

Кадровая ситуация в командном составе изменилась во время войны. Военные действия, мобилизация и развернутая до военных штатов армия дали многим лицам возможность ускоренных служебных повышении. Эти перемены относились ко всем офицерам русской армии, также и к полякам.

На войне, как на войне

Олег Слесарев

Бои русских войск на ковельском направлении в 1916 году

Брусилов вспоминает

Сражения русских армий с австро-германскими войсками под Ковелем являются одним из героических и трагических эпизодов широкомасштабного Луцкого (Брусиловского) прорыва Юго-Западного фронта, который начался в конце мая и продолжился до середины ноября 1916 года.

Каковы были общие задачи наступления трех русских фронтов? Количество сил и средств противоборствующих сторон, подготовка к ковельской операции и, наконец, бои за Ковель? Почему русские войска не сумели его захватить? И наконец – ключевой вопрос исследования: означало ли невзятие Ковеля русскими частями провал всего Луцкого прорыва?

Начнем с событий, происходивших в Ставке Верховного Главнокомандующего. Именно здесь закладывались предпосылки Луцкого (Брусиловского) прорыва.

1 апреля 1916 года в Ставке в Могилеве состоялся военный совет. На нем председательствовал сам император, присутствовали главнокомандующие: Северным фронтом генерал Куропаткин, Западным фронтом генерал Эверт, Юго-Западным фронтом генерал Брусилов, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев.

Главная задача этого совещания – выработка программы боевых действий на 1916 год.

Генерал Алексеев считал, что наступать могут только Западный и Северный фронты. Западный должен наносить свой главный удар в направлении на Вильно, а Северный наступать с северо-востока на Вильно, помогая этим выполнению задачи Западного фронта. Юго-Западный фронт должен держаться оборонительной тактики и перейти в наступление после того, как остальные фронты обозначат свой успех.

Вот что отмечает Брусилов в своих мемуарах по этому вопросу: «Генералы Куропаткин и Эверт заявили, что на успех их фронтов рассчитывать трудно. Прорвать фронт немцев очень сложно, так как их позиции сильно укреплены. Поэтому они предложили оборонительный образ действий, пока мы не будем обладать тяжелой артиллерией в том же размере, как наш противник. Я же высказал мнение о том, что мой Юго-Западный фронт может наступать. Я считаю, что недостаток, которым мы страдали до сих пор, заключается в том, что мы не атакуем врага сразу всеми фронтами, чтобы лишить противника возможности быстро перебрасывать подкрепления по железным дорогам, а атакуем только лишь в одном месте, тем самым оказывается, что участок, который мы штурмуем, всегда сильнее нас и в техническом, и в количественном отношении. Я попросил разрешения наступать своим фронтом одновременно с моими соседями. Было условлено, что на всех фронтах мы должны быть готовы к середине мая».

Брусилов приказал не в одной, а во всех армиях своего фронта: 8-й, 7-й, 9-й, 11-й подготовить по одному ударному участку. Таким образом, противник лишался возможности стягивать к одному месту все свои силы и не мог знать, где будет наноситься главный удар.

Было решено нанести основной удар Юго-Западного фронта в 8-й армии направлением на Луцк, куда Брусилов направил большое количество резервов и артиллерию, а остальные его армии должны были наносить второстепенные, но сильные удары.

Итак, обобщая задачи трех русских фронтов, нужно отметить, что Западному и Северному фронтам отводилась главная роль в наступлении весны-лета 1916 года, Юго-Западному фронту второстепенная роль в наступлении, то есть он должен был помочь Западному фронту нанести главный удар. Все фронты планировали наступать одновременно.

Брусилов вспоминает: «Уже заранее при помощи войсковой агентуры и воздушной разведки, мы ознакомились с расположением противника и сооруженными им укрепленными позициями. Выяснилось, что немцы сняли с нашего фронта несколько своих дивизий для их переброски на французский. В свою очередь австрийцы, надеясь на свои значительно укрепленные позиции, также перебросили несколько дивизий на итальянский фронт, в расчете, что мы больше не способны к наступлению. Также стало известно, что в тылу у неприятеля резервов почти нет».

Общее соотношение сил и средств в полосе наступления армий Юго-Западного фронта исчислялось примерно: в 573 тысячи штыков и 60 тысяч сабель у русских против 448 тысяч штыков и 27 тысяч сабель у австрийцев. Против 1 тысячи 770 полевых и 168 тяжелых орудий у русских, австрийцы выставили 1 тысячу 300 полевых и 545 тяжелых орудий.

По различным цифрам видно, что русские превосходили противника в пехоте и коннице, но уступали австрийцам в количестве тяжелой артиллерии.

Но все же ни местность, ни численность не давали армиям Юго-Западного фронта решительного преимущества. Поэтому главным фактором стало тщательное планирование операции, ее всесторонняя подготовка и рациональное распределение имеющихся сил и средств.

Стоит отметить, что в качестве приоритетной задачи Юго-Западному фронту было поставлено захватить Ковель. Но зачем нужно было завоевывать Ковель?

Во-первых: Ковель являлся важным железнодорожным узлом, при помощи которого можно было быстро перебрасывать подкрепления на разные участки фронта.

Во-вторых: Наступление армий Юго-Западного фронта на Ковель предполагало взаимодействие с армиями Западного фронта, наносившего главный удар. Если бы генерал Брусилов перенес направление своего основного удара с Луцка-Ковеля, например, на Львов, то генерал Эверт, сомневающийся в успехе своего Западного фронта, вообще мог добиться отмены своего наступления и Юго-Западный фронт действовал бы в одиночку, что означало разрушение оперативно-стратегического планирования Ставки на кампанию 1916 года. И в случае перегруппировки войск Брусилова на другое направление, которое заняло бы много времени, противник мог бы опрокинуть русские части контрударом от Ковеля.

В-третьих: Взятие Ковеля выводило бы 8-ю армию на Брест-Литовск, в тыл всей германской обороны севернее Полесья.

Теперь вернемся непосредственно к событиям, которые произошли в конце мая 1916 года на Юго-Западном фронте.

План одновременного наступления всех трех русских фронтов не был реализован. Юго-Западный фронт начал наступление раньше других, 22 мая 1916 года, по просьбе наших итальянских союзников, так как Австро-Венгрия нанесла в середине мая серьезное поражение итальянским войскам.

Брусилов отмечает: «Мои намерения состояли в том, чтобы настолько сильно сковать противостоящие мне части противника, чтобы он не только не мог ничего перекидывать с моего фронта на другой, но наоборот – вынужден был посылать подкрепления на мой фронт».

Действительно, австро-венгры спешно стали перебрасывать свои дивизии из Италии на Юго-Западный фронт против наступающих на них русских армий.

22 мая начался сильный артиллерийский огонь по всему Юго-Западному фронту. Огонь легкой артиллерии проделал многочисленные проходы в проволочных заграждениях противника, тяжелая артиллерия уничтожила окопы первой укрепленной полосы. После этого, в атаку пошла пехота, а наша артиллерия своим заградительным огнем препятствовала подходу резервов неприятеля.

Вот что пишет Брусилов: «К полудню, 24 мая нами было взято в плен 900 офицеров, свыше 40 тысяч солдат, 77 орудий, 134 пулемета, 49 бомбометов. К 27 мая в плен попало уже 1 тысяча 240 офицеров, 70 тысяч солдат, захвачено 94 орудия, 179 пулеметов, 53 бомбомета противника».

Из этих данных видно, что наступление русских армий было успешным и ошеломляющим.

Что же касается действий Западного фронта, то генерал Эверт постоянно откладывал наступление своих армий. Он ссылался на то, что против его ударного участка собраны большие силы противника и мощная тяжелая артиллерия. В итоге Эверт, с разрешения царя, перенес пункт атаки к Барановичам.

По этому поводу Брусилов вспоминает: «Случилось то, чего я боялся. Я буду брошен без поддержки соседей и, таким образом, мои успехи ограничиваются лишь тактической победой. Неминуемо противник со всех сторон начнет снимать войска и бросать их против меня, в итоге я вынужден буду остановиться».

В дальнейшем, в конце июня, войска Эверта под Барановичами были разбиты, а к середине осени наступление армий Юго-Западного стало приостанавливаться.

Более подробно следует остановиться на описании первых попыток захвата Ковеля.

В конце мая выделенные из 8-й армии 4-й кавалерийский корпус генерала Гилленшмидта и 46-й армейский корпус генерала Истомина пытались завоевать Ковель. Причем на кавалерию возлагался прямой конный прорыв к городу. Но немцы уже в это время начали перебрасывать на данный участок свои подкрепления. Атаки русских частей были отбиты.

Нужно еще добавить, что 3-я армия генерала Леша, входившая в состав Западного фронта, могла бы быть передана в конце мая Брусилову на Юго-Западный фронт, и с ее помощью Ковель, возможно, был бы захвачен. Но 3-я армия была переброшена к Брусилову только в июне.

Возникает вопрос: могли ли русские войска взять Ковель в конце мая и в июне 1916 года? Могли, но если бы ударная группировка Гилленшмидта была усилена подкреплениями, в частности, тяжелой артиллерией. Также не стоило использовать кавалерию для прорыва. Прорывать вражескую оборону должны артиллерия и пехота, а конница – развивать прорыв в глубину. Еще надо отметить, что 46-й армейский корпус состоял из плохо обученных новобранцев. В начале июня Ковель тоже можно было взять, но генерал Каледин в 8-й армии и генерал Леш в 3-й армии производили перегруппировку своих сил, а немцы в течение июня продолжили укреплять ковельское направление.

Как же происходило укрепление позиций перед Ковелем?

Противник превращал болотистые берега реки Стоход, перед самым Ковелем, в непреодолимое препятствие. Выстроенные доты усиливались техникой – легкими и траншейными пушками, пулеметами, минометами. Превосходство в артиллерии, пулеметах, боеприпасах давало австрийцам и немцам преимущество по всей линии, на которой находились русские части.

Каковы были тактические задачи армий Юго-Западного фронта в июне 1916 года?

Брусилов так описывает направление своих сил: «Я поставил задачей 3-й армии генерала Леша, которую мне передали с Западного фронта, и 8-й армии генерала Каледина – разбить противника и овладеть районом Городок-Маневичи на ковельском направлении, 7-й генерала Щербачева и 9-й генерала Лечицкого армиям продолжать наступление на Галич и Станиславов, 11-й армии генерала Сахарова на Львов. С 11 по 21 июня, помимо перегруппировки, 8-я армия отбивала многочисленные контратаки подкреплений противника, стремившихся прорвать фронт армии Каледина и отбросить ее к Луцку. Из-за продолжающегося бездействия моих соседей по фронтам, противник успел подвезти многочисленные войска с наших Северного и Западного фронтов, а также с французского под Ковель. Мне, конечно, посылали подкрепления с бездействующих фронтов, но противник пользовался возможностью более быстрой перевозки своих сил. Их количество возрастало в значительно большей прогрессии, нежели у меня».

21 июня армии генералов Леша и Каледина перешли в решительное наступление и к 1 июля утвердились на реке Стоход, перекинув в некоторых местах свои авангарды на левый берег реки.

Стоит отметить, что с 25 июня главная роль в наступлении уже отводилась Юго-Западному фронту.

Для развития операции на Ковель и дальше – на Брест-Литовск, Юго-Западному фронту был передан резерв Ставки: 1-й и 2-й Гвардейские пехотный и конный корпуса, 4-й Сибирский корпус под общим командованием генерала Безобразова. С Северного фронта передавался 3-й армейский корпус. Гвардейские корпуса стали называться Особой армией.

В начале июля генерал Брусилов планировал атаковать 3-й армией Камень-Каширский, в обход Ковеля с севера, а 8-й армией – на Ковель фронтально, в обход с юга. Но операцию отложили до прибытия подкреплений.

Подкреплениям, а это была Гвардия, была поставлена задача: форсировать реку Стоход и овладеть Ковелем с юга. На правом фланге у деревни Рай-Место занял свои позиции 1-й гвардейский корпус, которому в начале сражения отводилась второстепенная роль. Основной удар – в направлении на деревню Трыстень, с последующим выходом на Витонеж, наносил 2-й корпус, кавалерия находилась позади 1-го корпуса, ей предстояло преследовать отходящего противника.

3-я армия должна была атаковать Ковель с севера и востока, овладеть переправами через Стоход и затем действовать в тыл Пинской группе немцев. 8-я же армия помогала Особой и 3-й армиям наступлением на Владимир-Волынский. Параллельно с тремя этими армиями, готовились к наступлению: 11-я армия – на Броды – Львов, 9-я – на Галич, 7-я должна была наступать между 11-й и 9-й армиями. Трем нацеленным на Ковель нашим армиям противостояла группа войск Линзингена: части Гронау, Гауэра, Бернгарди и 4 австро-венгерская армия. Всего против наших 29 пехотных и 12 кавалерийских дивизий (около 247 тысяч), неприятель сосредоточил на подступах к Ковелю 25 пехотных и 7 кавалерийских дивизий (около 114 тысяч.)

15 июля все армии Юго-Западного фронта перешли в общее наступление.

В 3-й армии правофланговый 4-й Сибирский корпус генерала Сирелиуса потерпел неудачу на Огинском канале.

Центральные 3-й и 31-й потеснили противника на Припяти и Нижнем Стоходе. Неприятель (группа Гронау) перешел 19-20 июля в сильные контратаки и потеснил наш правый фланг 4-го сибирского и 3-го армейского корпусов. Наступление на Камень-Каширский, в обход Ковеля с севера захлебнулось. Трофеи 3-й армии в этих боях составили около 3 тысяч пленных и 4 орудия.

Особая армия генерала Безобразова, в отличие от 3-й армии, имела блестящие тактические успехи. На правом фланге 30-й корпус генерала Зайончковского форсировал Стоход и глубоко вклинился в расположение неприятеля. На левом фланге 2-й Гвардейский корпус генерала Рауха разбил группу Лютвица ударом стрелков у Трестеня и 3-й Гвардейской пехотной дивизии у Ворончина, но в центре 1-й Гвардейский корпус великого князя Павла Александровича остановился у Рай-Места и Немера, понеся жестокие потери.

Один из участников июльских боев, Глиндский В. П., вспоминает о сражениях 3-го стрелкового полка Лейб-гвардии: «15 июля началась наша артиллерийская подготовка. Участок, назначенный полку для атаки, громили: 1-я батарея Корниловича, 2-я и 3-я под командой Некрасова. К ним присоединен огнь тяжелой батареи Алданова и огонь мортир Шпигеля. Ровно в 13 часов артиллерийский шквал оборвался и полк устремился на штурм, сразу неся жестокие потери. Заговорили батареи противника. Левее нас, рядом шел надежный сосед 4-й полк. Редут у высоты 90 и первая линия укреплений были взяты первой волной атаки полка. Роты второй волны перешли захваченное, взяли следующую немецкую линию и работая штыками вошли в поле ржи. Ужас объял германцев. Немцы сдавались или бежали против левого фланга полка. Но против правого, противник ожесточенно сопротивлялся. Однако к вечеру, 7-я и 6-я роты под командой Звонникова, завалив укрепления немецкими трупами, взяли трудный участок. 8-я рота вышла в деревню Щурин, а 4-я западнее этой деревни вступила в бой со свежими резервами противника. К ночи наш и 4-й полк приказано было отвести, заменив 1-м и 2-м полками. Наш полк прошел боем около 3-х верст, взял: 12 пулеметов, 2 окопных пушки, 2 тяжелых орудия, 9 офицеров, 400 солдат пленными. Поле было усеяно заколотыми немцами, но и мы потеряли до 35 % личного состава, скошенного пулеметами. 17 июля полк снова был двинут в бой в районе деревни Витонеж. 18-го бой продолжался, и за этот день полегло очень много наших солдат и офицеров. После новой немецкой атаки, последовавшей 19 июля, в полку почти не осталось никого из строевого состава, вышедшего в поле 15 июля. Сведенные в один батальон под командой Шелковникова, мы стояли в лесах около сожженных деревень».

Из этих строк становится ясно, какие ожесточенные, кровопролитные бои, в которых доблестно участвовала Гвардия, происходили на ковельском направлении.

Всего в ходе наступления 15-19 июля Особой армией взято: 2 генерала, 400 офицеров, 20 тысяч солдат, 56 орудий. Но генерал Безобразов остановил сулившее крупную победу продвижение 30-го корпуса за Стоход, равняясь по отстающим частям, и не сумел использовать уже одержанную победу под Трестенем.

В это время 8-я армия генерала Каледина наступала на Владимир-Волынский. С 15 по 19 июля у Киселина и Пустомыт правофланговые корпуса 39-й и 33-й атаковали позиции Бернгарди. Трофеями этих боев стали: 2 тысячи 300 пленных и 12 пулеметов. Левофланговые же корпуса 40-й и 8-й разгромили 4-ю австро-венгерскую армию Генерала Терстянского в сражении при Кошеве 15 июля. Честь Кошевской победы принадлежит 14-й дивизии, оренбургским казакам, стрелкам 40-го корпуса. 40-й корпус разбил 10-й корпус противника, Подольский полк полковника Зеленецкого разгромил 11-ю австро-венгерскую пехотную дивизию, а Житомирский полк полковника Желтенко в рукопашном бою истребил 70-ю дивизию неприятеля. Всего в коротком Кошевском сражении нами было захвачено: 2 генерала, 320 офицеров, 9 тысяч солдат, 46 орудий, 90 пулеметов.

Во всей австро-венгерской армии из 38 тысяч осталось 17 тысяч солдат и офицеров. За три часа боя противник лишился двух третей своего состава. Если бы Каледин продолжил наступление, то мог рухнуть весь фронт Линзингена. Но штаб Каледина был далеко от войск, и о своей победе командующий 8-й армией узнал позже. Только 17 июля возобновилось наступление, но противник уже успел перебросить свои подкрепления на этот участок фронта. Так завершилось первое ковельское сражение.

Параллельно с военными действиями на ковельском направлении, 11-я армия разбила неприятеля под Бродами, взяв в плен: 216 офицеров, 13 тысяч солдат, 9 орудий, 40 пулеметов. 9-я армия разбила противника под Хоцимержем и прорвала фронт неприятеля у Хлебичина. В плен было взято: 8 тысяч солдат и офицеров, 20 орудий, 85 пулеметов.

На 23 июля было назначено новое наступление южной группы фронта: 11-й, 7-й, 9-й армий, а 25-го числа должен был состояться вторичный удар трех северных армий на Ковель. 11-я армия генерала Сахарова перешла в наступление в ночь на 23 июля. В течение шести дней происходило сражение при Заложице, которое нами было выиграно. Было захвачено: 268 офицеров, 14 тысяч солдат, 6 орудий, 30 пулеметов.

С 25 по 28 июля происходило сражение 9-й армии генерала Лечицкого с австро-германскими войсками под Станиславовом. 28-го числа противник начал отступать, и 22-й армейский корпус занял Станиславов. Наши трофеи составили: 250 офицеров, 19,5 тысяч солдат, 18 орудий, 157 пулеметов.

7-я армия генерала Щербачева 31 июля нанесла противнику крепкий удар, отбросив его на Золотую Липу, затем 2-й армейский корпус форсировал эту реку и овладел Збаражем. Нами было захвачено 166 офицеров, 8 тысяч солдат, 4 орудия, 19 пулеметов.

Успешное наступление этих трех армий дало нам в последние июльские дни до 50 тысяч пленных, но развить данные успехи было сложно, потому что все силы и средства фронта шли на ковельское направление.

Между тем, наступление на Ковель, назначенное на 25 июля, было отложено на сутки из-за того, что 3-й армии пришлось выдержать сильный немецкий натиск у Заречья.

26 июля началось второе ковельское сражение. 30-й корпус Особой армии атаковал без прежнего подъема, 1-й армейский корпус был отброшен сильными контратаками неприятеля. Потери 1-го армейского корпуса составили за 26 число около 4 тысяч, 30-й корпус потерял 1 тысячу 300 человек, 1-й гвардейский корпус около 5.500 тысяч.

27 июля 3-я армия перешла в наступление, но успех имел только один 3-й корпус. 8-я армия два дня вела безрезультатные бои у Киселина. Неудача концентрического наступления тремя армиями на Ковель стала ясна, и 29 июля атаки были прекращены.

Возникает вопрос: почему гвардия понесла громадные потери в первых двух ковельских сражениях?

Брусилов вспоминает: «Прибывшая на подкрепление гвардия состояла из великолепных офицеров и солдат, обладавших высоким боевым духом, но их высшие начальники не соответствовали своему назначению. Находясь долго в резерве, они отстали от своих армейских товарищей в технике управления войсками при современной боевой обстановке».

Огромными потерями и плохим руководством возмущались сами гвардейские офицеры. В дальнейшем, на основании письма председателя Государственной Думы Родзянко, посетившего фронт, и рапорта генерала Брусилова, царь, которому лично подчинялись командующий Гвардии и его помощники, снял с поста генерала Безобразова и ряд других начальников. Командовать Особой армией назначили талантливого генерала Гурко, но эти перестановки уже никак не могли повлиять на исход ковельских сражений.

Следует отметить, что именно на ковельском направлении противник сосредоточил большое количество самолетов.

Эскадрильи неприятеля, по 15-20 машин, полностью захватили господство в воздухе, не позволяя нашим немногочисленным самолетам ни вести разведку, чтобы выявить точное расположение артиллерии противника, ни корректировать стрельбу нашей тяжелой артиллерии. Также самолеты неприятеля наносили массированные штурмовые удары, расстреливая с воздуха нашу наступающую пехоту.

Каковы же были общие трофеи всех наших армий Юго-Западного фронта с 22 мая по 30 июля? Брусилов отмечает по этому поводу: «Вверенными мне армиями было взято 8.255 офицеров, 370 тысяч солдат, 496 орудий, 144 пулемета, 367 минометов, около 400 зарядных ящиков, громадное количество патронов, винтовок, снарядов». Как видим из этих данных, за 2,5 месяца наступления, русские армии нанесли существенный урон противнику, который продолжал отступать на многих участках фронта, кроме ковельского направления.

После неудач трех армий под Ковелем, 30 июля 3-я и Особая армии, по приказу Ставки, были переданы Западному фронту, в надежде на то, что генерал Эверт тоже начнет наступление на Ковель. Но этого не произошло.

18 августа армии Юго-Западного фронта вновь перешли в общее наступление. 8-я армия в районе Владимира-Волынского атаковала своим центром: стрелковыми 40-ым и 4-ым сибирским корпусами. Успех у Шельвова, Бубнова и Корытницы был мимолетный, а затем немецкие контратаки остановили наше наступление. 21 августа генерал Каледин повторил удар, но с тем же результатом. Третье ковельское сражение вновь завершилось неудачно.

В это время 11-я армия наступала на Бржезаны, но к 22 августа она приостановилась из-за сильных контратак противника.

7-я армия наступала на Галич. В сражении «на двух Липах» 10 русских пехотных дивизий разбили 14, 5 дивизий неприятеля. Слабость огневых средств и недостаток тяжелой артиллерии не дали 7-й армии возможности преодолеть мощные укрепления врага. Наши полки остановились на подступах к Галичу. Трофеи 7-й армии составили: 29 тысяч пленных, 25 орудий, 30 минометов, 200 пулеметов.

9-я же армия приступила к организации горного прохода в Трансильванию. С 18 по 29 августа данная армия все время отражала контратаки противника, преодолевая перевал за перевалом.

В конце августа в 8-ю армию из Особой стала передаваться гвардия.

3 сентября началось новое наступление армий Юго-Западного фронта.

В 8-й армии генерал Каледин ударил центром: 40-ым, 1-ым, 2-ым, гвардейскими корпусами, но это наступление было отражено по всему фронту у Шельвова, Бубнова. 7 сентября Каледин повторил атаку, наши части овладели Корытницей и Свинюхами. Но этот скромный успех стоил громадных потерь. Четвертое ковельское сражение окончилось безрезультатно. Наши потери за всю операцию дошли до 30 тысяч человек.

Что же касается 11-й, 9-й, 7-й армий, то они вели бои на своих направлениях с переменным успехом.

10 сентября в состав Юго-Западного фронта была включена вновь вся Особая армия. Нужно отметить, что Ставка окончательно разочаровалась в ковельском направлении. Генерал Алексеев, под свежим впечатлением августовской победы 7-й армии Щербачева «на двух липах», советовал Брусилову перенести центр тяжести на юг, подкрепить 7-ю и 9-ю армии, но генерал Брусилов решил начать пятое ковельское сражение.

Особой армии нужно было активно оборонять линию Стохода и наступать левым флангом на Владимир-Волынский, в обход Ковеля с юга. 8-я армия должна содействовать гвардии наступлением на Грубешов. 11-я армия продолжала наступать на Львов, 7-я армия на Галич, 9-я на Дорна-Ватру.

17 сентября генерал Щербачев ударил своей 7-й армией на Львов совместно с 11-й армией, вместо галицкого направления, потому что противник его сильно укрепил. В день наступления русских частей, был штыковой бой под Диким Ланом. 19 и 20 турецкие пехотные дивизии оказали отчаянное сопротивление. Трофеи 7-й армии составили: 112 офицеров, 2.200 солдат, в основном австро-германцев, турки в плен не сдавались. После форсирования рек: Нараевки и Ценювки, корпуса генерала Щербачева приостановили наступление из-за контратак противника.

19 сентября перешли в наступление Особая и 8-я армии. Особая армия атаковала левым крылом (39, 25, 34, 40 армейские корпуса), генерал Гурко непрерывно наносил удары, пока 22 сентября не истощил своих войск. Ковель уже был превращен в гигантскую крепость. 8-я армия ударила тремя правофланговыми 1-ым, 2-ым гвардейскими корпусами.

Глиндский вспоминает: «19 сентября наш полк был назначен атаковать Квадратный лес, южнее Шельвова. Наши роты, преодолев проволоку и огонь пулеметов, ворвались в лес, взяв три линии окопов и пулеметов, но потеряв половину своего состава, мы отошли на исходные позиции». Атака Квадратного леса закончилась неудачно, противник занимал оборудованные по-крепостному позиции.

25 сентября – 5 октября произошло последнее, шестое, ковельское сражение. Упорнейшие бои вел 25-й армейский корпус генерала Корнилова, 3-5 октября гвардейские стрелки вновь штурмовали Квадратный лес.

Вот что пишет Глиндский о последнем штурме леса: «В ночь на 3 октября наш полк сменил царскосельцев в Квадратном лесу. После упорного боя ручными гранатами и штыками, выбиты все офицеры. 5 октября бой затих на линии основных окопов перед лесом».

Шестое ковельское сражение опять завершилось неудачно для русских войск, а к середине ноября наступление всех армий Юго-Западного фронта приостановилось.

Обобщая все вышеизложенное, нужно отметить, что в июле был последний шанс взять Ковель, но успешное наступление корпусов 8-й и Особой армий было приостановлено командующими, генералами: Калединым и Безобразовым. Пользуясь паузой, немцы перебросили на этот участок новые подкрепления. А в августе и сентябре 1916 года Ковель был уже настолько сильно укреплен, что новые штурмы ковельских позиций русскими войсками были бесполезны. Конечно, в начале осени можно было отказаться от ковельского направления, как того советовала Ставка генералу Брусилову, и поддержать войска, наступающие на Львов и Галич, но существовала опасность того, что мощные немецкие корпуса с Ковеля могли бы ударить в тыл нашим войскам.

Каковы же основные причины, почему русские части не смогли захватить Ковель?

Во-первых – бездействие Северного и Западного фронтов. Если бы генералы: Куропаткин и Эверт начали наступление своими фронтами в июне-июле, то немцы не смогли бы перебрасывать большое количество солдат, самолетов, артиллерии, пулеметов на ковельское направление с данных фронтов. И, вероятно, войска Юго-Западного фронта взяли бы Ковель.

Во-вторых – неэффективное командование Особой армией в первых двух ковельских сражениях.

Если говорить об общих потерях русских частей в боях за Ковель, то они составили около 50 тысяч солдат и офицеров. 30-й армейский корпус – 10 тысяч, 1-й армейский корпус – 8 тысяч, 1-й Гвардейский корпус – 12 тысяч 755, 2-й Гвардейский корпус – 17 тысяч 700, Гвардейский кавалерийский корпус – 168 человек.

Что касается потерь противника, то установить их гораздо сложнее, потому что немецкие историки до сих пор не опубликовали данных о потерях германской армии в сражениях за Ковель. Нам известно, что в русский плен попало не менее 20 тысяч солдат и офицеров неприятеля. Очевидно, что потери германцев убитыми и ранеными были не меньше, чем они потеряли пленными. Из этого следует, что русская армия нанесла весьма тяжелый урон противнику, несмотря на то, что он оборонялся на очень хорошо укрепленных позициях, а русские части наступали на тяжелом и невыгодном для прорыва, болотистом участке.

Некоторые исследователи считают, что невзятие Ковеля русскими войсками означало провал Луцкого (Брусиловского) прорыва, но это не так. Несмотря на неудачи наших частей на ковельском направлении, на других участках Юго-Западного фронта, в районах Львова, Галича, в Карпатах остальные русские армии нанесли серьезные поражения противнику.

Каковы же общие итоги Луцкого (Брусиловского) прорыва?

Тактические результаты были внушительны. Нами завоевана Буковина, Восточная Галиция, захвачено 600 орудий, около 600 минометов, 2,5 тысячи пулеметов. Потери войск Юго-западного фронта составили 750 тысяч солдат и офицеров. Австро-Венгрия потеряла 1 миллион 200 тысяч, а Германия 350 тысяч убитыми, ранеными и пленными.

Конечно, наши войска не смогли окончательно разгромить Австро-Венгрию, но велико было и политическое значение наступления. Итальянская армия была спасена от разгрома. Данный прорыв, вынудил противника перебросить большое количество сил и средств с Западного фронта на Восточный фронт, тем самым позволив нашим союзникам, англичанам и французам, начать наступление на реке Сомме в июле, а буковинская победа Лечицкого побудила к выступлению Румынию на нашей стороне. При общем наступлении всех трех русских фронтов: Юго-Западного, Западного и Северного летом-осенью 1916 года, Австро-Венгрия могла быть разбита, потому что немцы не смогли бы перебросить большие подкрепления, чтобы помочь австро-венграм, на Юго-Западный фронт, так как им самим пришлось бы отражать атаки Северного и Западного русских фронтов. В дальнейшем Германия, лишившись основного союзника Австро-Венгрии, не смогла бы в одиночку противостоять армиям Антанты. А Турции, еще одному союзнику Германии, к концу 1916 года русские войска нанесли ряд тяжелых поражений на Кавказском фронте, и ее силы были истощены.

Если сравнивать Брусиловский прорыв 22 мая – 15 ноября 1916 года на Восточном фронте с битвой наших союзников на Сомме в июле-ноябре на Западном фронте, то стоит отметить, что русские войска продвинулись вперед на 120 километров, получив огромные трофеи, а союзники, обладая в два раза большей тяжелой артиллерией, чем русские армии, к ноябрю завоевали территорию всего лишь в 10 километров, потеряв при этом около 620 тысяч солдат и офицеров.

В заключении скажем, что одновременный прорыв Брусилова в четырех местах, отказ от шаблонной подготовки удара кулаком в одном направлении, указывает на самостоятельное стратегическое творчество. Генералу Брусилову удалось то, что до сих пор не удавалось ни одному командующему союзных армий – прорыв фронта противника в стратегическом масштабе.

Список литературы

1. Брусилов. А. А. Мои воспоминания. М, 2013.

2. Глиндский. В. П. Боевая Летопись Лейб-Гвардии 3-го Стрелкового полка. 1914-1917. Париж, 1953.

3. Оськин. М. В. Брусилов. Царский красный генерал. М, 2013.

4. Тихомиров. А. В. Русская гвардия в Первой мировой войне. // Вопросы истории. 2000. № 9.

5. Керсновский. А. А. История русской армии. Т. 4. М, 1994.

6. Шамбаров. В. Е. За веру, царя и Отечество! М, 2003.

Олег Слесарев

Крепость Перемышль, ее оборона и русский штурм

Борьба за австро-венгерскую крепость Перемышль в 1914-1915 годах на Юго-Западном фронте – это только один из эпизодов Первой мировой войны, но эпизод очень важный.

Русские армии, в первых числах сентября 1914 года разгромив австро-венгерские части в Галиции в ходе Галицийской битвы, стали преследовать отступающего ротивника. Преследование приостановилось 8 сентября, упершись в австрийскую крепость Перемышль.

В период с 1 по 8 сентября 1914 года русские армии Юго-Западного фронта выходили к Сану, форсировали его и сосредоточивались для удара по крепости Перемышль, в которой заперся многочисленный гарнизон противника. В связи с тем, что австро-германцы предприняли перегруппировку и перенесли центр боевых действий на левый берег Вислы, штаб Юго-Западного фронта стал отвечать за шедшие здесь сражения, вплоть до Варшавы. Поэтому в сентябре на левом фланге фронта была образована Галицийская группа войск под общим командованием командарма 8-й армии генерала А. А. Брусилова. В нее вошли 3 я армия под командованием генерала Радко-Дмитриева, 8-я армия и формирующаяся Блокадная 11-я армия. В задачу Галицийской группы армий входило прикрытие львовского направления и осада Перемышля.

На момент начала войны Перемышль представлял собой первоклассную крепость. Он вполне справедливо считался шедевром фортификационного искусства, где мощные форты хорошо сочетались с полевыми укреплениями и природными условиями. Крепость была укреплена в соответствии с новейшими достижениями инженерно-технической мысли и обладала: электроснабжением, радиосвязью, прожекторами, вентиляцией, лифтами. В ней было более 60 артиллерийских фортов и батарей, свыше 1000 орудий, из которых немало современных артиллерийских систем большого калибра. Численность гарнизона доходила до 150 тысяч. С большими запасами продовольствия он был способен держаться достаточно долго.

Первым действием генерала Брусилова стала попытка взять с ходу Перемышль, рассчитывая на моральный надлом австро-венгерских частей после Галицийской битвы.

Брусилов пишет о крепости так: «Взятие Перемышля развязало бы нам руки, закрепило бы за нами Восточную Галицию, не оставляя за собой неприятельской крепости и осадной армии. В начале сентября гарнизон крепости состоял из части разбитых войск, он был настолько расстроен, что можно было взять Перемышль штурмом при небольшой артиллерийской подготовке»[40].

Но время было упущено для взятия крепости с ходу из-за нерешительных действий Верховного Главного командования.

Во второй половине сентября стала формироваться 11-я Блокадная армия, командующим которой был назначен генерал Селиванов.

Командовать осадою Перемышля до прибытия генерала Селиванова был назначен командир 9-го корпуса 3-й армии генерал Щербачев.

Брусилов вспоминает: «Я испросил разрешение гланокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова на производство операции по штурму крепости и получил утвердительный ответ. Я сознавал, что время для взятия Перемышля с ходу прошло и что теперь это дело гораздо труднее. При составлении плана атаки Перемышля у меня возникло некоторое разногласие с генералом Щербачевым. По его мнению, следовало атаковать группу восточных фортов, наиболее укрепленных, в особенности Седлисских. Он полагал, что с падением этих фортов австрийцам держаться далее в крепости было бы невозможно. Я же полагал, что атака западных фортов, наименее вооруженных, сулит большой успех и отрезает гарнизон от его путей отступления. Решено было сначала атаковать восточную группу фортов, чтобы привлечь внимание и резервы противника в эту сторону, а с остальных сторон охватить Перемышль и брать штурмом форты с северо-запада и юго-запада».

В это время австрийская армия, отошедшая на запад и находившаяся недалеко от Перемышля, успела восстановиться и пополниться. В дальнейшем она перейдет в наступление для того, чтобы не допустить падения крепости.

Брусилов подробно описывает штурм Перемышля, который произошел 22-23 сентября: «Для атаки крепости, помимо частей формировавшейся 11-й армии, были назначены из 12-го корпуса 19 пехотная дивизия для штурма фортов Седлисской группы и 12 пехотная дивизия, которая должна была овладеть северо-западными фортами, наиболее слабыми. Юго-западные форты предназначались 3-й стрелковой бригаде, для артиллерийской подготовки штурма фортов Седлисской группы были собраны два дивизиона тяжелой артиллерии.

Артиллерийская подготовка не могла быть продолжительной из-за недостатка снарядов, но тем не менее стрельба велась удачно, и артиллерийский огонь противника подавлялся нашей артиллерией, которая качеством стрельбы была неизмеримо выше. Два форта Седлисской группы были взяты штурмом 19-й пехотной дивизией.

Все внимание осажденных и большая часть его резервов были притянуты к Седлисской, и становилось более удобным начать атаку северо-западных и юго-западных фортов. Но в этот момент австрийская армия перешла в наступление для спасения Перемышля. Штурм крепости требовал еще пять-шесть дней, которых у нас не было в распоряжении. Поэтому пришлось отозвать 12-й корпус из Перемышля и приказать 11-й армии снять осаду, чтобы отбить нападение австрийской армии»[41].

В дальнейшем, после перелома в Варшавско-Ивангородской наступательной операции, когда немцы были отброшены от столицы русской Польши Варшавы и стали отступать от крепости Ивангород, русские войска вновь подошли к Перемышлю.

23 октября 1914 года специально образованная из второочередных дивизий Блокадная армия генерала А.Н. Селиванова снова осадила австрийскую крепость. Отсутствие тяжелой осадной артиллерии не позволяло взять Перемышль новым штурмом. Ничего не оставалось, как блокировать крепость в ожидании капитуляции.

В октябре в горах оставалась только одна 8-я армия генерала Брусилова, а 3-я, 9-я и 4-я русские армии планировали наступать на Краков – столицу австрийской Польши.

У войск генерала Брусилова была задача в одиночку преодолеть Карпаты, чтобы не допустить прорыва врага к Перемышлю с целью его деблокады.

Командарм 8-й, дабы поддержать натиск соседей на Краков, 2 ноября перешел в наступление на перевал Дукла. В тяжелейших боях 2-10 ноября 8-й и 24-й армейские корпуса сбили 3-ю австро-венгерскую армию генерала Бороевича фон Бойна с Бескидских позиций, заняв Лупковский перевал. 6 ноября 12-й армейский корпус генерала Л. В. Леша взял Дуклу. К 13 ноября корпуса 3-й русской армии вплотную подошли к фортам Кракова, разгромив 4-ю австро-венгерскую армию у Кошице, а Брусилов взял ключевые перевалы сквозь Карпаты.

В этот момент Верховное Главнокомандование прервало операцию, так как русские войска на Северо-Западном фронте, под Лодзью, понесли большие потери, оставили Лодзь и отступали к Варшаве, чтобы сократить линию фронта и остановить натиск немцев.

После приостановки русского наступления на Юго-Западном фронте, австрийцы подтянули резервы и перешли в контрнаступление в Карпатах, вытесняя русские корпуса с гор на равнину.

Генерал Брусилов смог остановить противника, оттеснил его в горы, но теперь все важнейшие перевалы остались под контролем австрийцев. Продолжение русского наступления вглубь Карпатского хребта означало бы не только довершение поражения неприятеля, но и обеспечение устойчивой блокады крепости Перемышль, к которой противник упорно рвался вплоть до ее капитуляции в марте 1915 года.

В то же время осажденный гарнизон Перемышля в середине декабря 1914 года предпринял массированную атаку с целью прорыва осады. Но в течение трехдневных боев войска Блокадной армии Селиванова отразили все эти попытки. Австро-венгры, понеся тяжелые потери, отступили в крепость, при этом они потеряли ряд опорных позиций, тем самым ослабив свою оборону.

7 января 1915 года австро-германцы двинулись вперед в Карпатах. Войска Южной германской армии (генерал фон Линзинген), и 2-й австрийской армии (генерал фон Бем-Эрмолли), атаковали 8-ю армию генерала Брусилова. Также против русской 8-й армии сосредоточивалась и 3-я австрийская армия генерала Бороевича фон Бойна. Войскам Брусилова противостояли три австро-германские армии. Задача 8-й русской армии заключалась в том, чтобы удержать Юго-Западный фронт в центре, остановив наступление противника. В этих боях понес большие потери 21-й армейский корпус генерала Шкинского, части 12-го армейского корпуса генерала Леша были прорваны у перевала Дукла и стали отходить.

Противник имел численный перевес, вводил в бой все новые резервы, поэтому остановить его представлялось очень тяжелой задачей. Но все же русские части, после непродолжительного отступления, заняли жесткую оборону. В этот момент Брусилов внезапно приказал перейти в наступление. Атаковать навстречу атакующему противнику. У командиров корпусов этот приказ вызвал недоумение, так как они в обороне с трудом сдерживали превосходящего противника, а о наступлении, как они полагали, не могло быть и речи. Войска начали переходить в наступление и наносить короткие, но мощные контрудары. Австро-венгры ошибочно полагая, что к русским подошли свежие резервы, стали переходить к обороне. В пятидневных боях наступление противника было остановлено, а 14 января русские части перешли в контрнаступление. Австрийцы снова были сбиты со своих позиций.

8 этих ожесточенных боях особенную доблесть проявила 4-я стрелковая бригада под командованием А.И. Деникина, прозванная «железной». Ее также называли «пожарной командой», потому что она направлялась командованием в самые жаркие места сражений и каждый раз она спасала положение в казалось бы безвыходных ситуациях. На этот раз 4-й бригаде Деникина пришлось наступать в крайне тяжелых условиях в районе Лутовиско, где австрийцы удерживали господствующие высоты и упорно оборонялись.

Деникин так описывал эти бои: «Это был один из самых тяжелейших наших боев. Сильный мороз, снег по грудь. Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они – мертвые, застыли в тех позах, в которых их застала вражеская пуля во время перебежки. Бригада таяла. Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804…»[42]

Железной бригаде все же удалось взять высоты у Лутовиско, захватив там 2.000 пленных. Это сразу же сказалось на остальных участках фронта. Австрийское командование, опасаясь обхода с фланга, начало спешно отводить войска за Сан. Возникла пауза в боевых действиях. Положение русских войск улучшилось.

В течение февраля 1915 года генерал Селиванов продолжал сжимать кольцо блокады Перемышля. Им была предпринята внезапная ночная атака позиций противника, которая имела успех. Удалось захватить первую линию траншей и несколько опорных пунктов крепости. Австрийцы спешно отступили на вторую линию обороны.

20 февраля 1915 года противник в очередной раз сконцентрировал свои войска на перемышльском направлении.

Главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами генерал фон Гетцендорф сделал последнюю попытку выручить из осады запертый в крепости Перемышль гарнизон генерала Кусманека.

Брусилов отмечает: «Перемышль переживал последние дни осады, и по беспроволочному телеграфу комендант сообщал в Вену, что если крепость не будет вскоре деблокирована, то ему придется ее сдать».

Удар австро-германцев был чрезвычайно мощным по своей силе. На 8-й корпус генерала Драгомирова обрушились 9 дивизий противника. 7-й и 22-й русские корпуса сдерживали яростный натиск 10 австро-германских дивизий. В этом сражении у Балиг рода-Лиски судьба Перемышля и всей Галицийской группы русских войск висела на волоске. Если бы противнику удалось прорвать позиции 8-й армии, то разгром 11-й блокадной армии Селиванова стал бы неизбежен, что в свою очередь могло повлечь обрушение всей Галицийской группы войск.

Положение усугублялось тем, что в русских частях зимой 1915 года уже начала ощущаться нехватка снарядов. Все меньше боеприпасов поступало в армию. Но 8-я армия Брусилова держалась стойко. После неудач в лобовых атаках австро-венгры предприняли обходной маневр против левого фланга 8-й армии через Восточные Карпаты. Здесь противнику удалось прорваться и поставить 8-ю армию на грань разгрома, но в этот момент на помощь армии Брусилова подошел 11-й корпус Сахарова и с ходу атаковал австрийцев. Его успешному удару способствовало то, что австро-венгерские части сильно растянулись, двигаясь по бездорожью. Между дивизиями возникли значительные промежутки, куда и пришелся удар корпуса Сахарова. Противник не ожидал такого удара и был разбит.

В итоге все атаки 19 австро-венгерских и германских дивизий разбились о стойкость 8 русских дивизий. В этих тяжелых боях 8-я армия Брусилова потеряв до 50 тысяч своих солдат, нанесла урон противнику в 100 тысяч убитыми и ранеными.

Главным итогом этого сражения было то, что попытки австро-венгров и германцев деблокировать Перемышль были полностью сорваны, и осажденный гарнизон Кусманека оказался в безвыходном положении.

Во время этих боев противник, находящийся в крепости, испытывал тяжелейшие лишения. Начавшийся голод и болезни усугублялись махинациями с продовольствием и произволом интендантов. Больше всего страдало славянское население города, потому что основная часть продовольствия доставалась наиболее верным империи венгерским частям. У чехов, поляков и русин это вызывало возмущение. После того, как попытки деблокировать Перемышль не увенчались успехом, в крепости начались волнения, переросшие в столкновения между славянами и венграми.

Генерал Кусманек осознал, что единственной возможностью остановить бунт может быть только попытка прорыва. Прорыв начался 7 марта. В первой линии атаки шли наиболее надежные венгерские части. Но генерал Селиванов давно готовился к такому развитию событий и заранее укрепил наиболее опасные участки блокады. Позиции были хорошо пристреляны, постоянно велась авиаразведка. Все эти мероприятия позволили выявить начало скрытого выдвижения колонн противника на исходные позиции для прорыва. Венгерские дивизии были остановлены огнем русской артиллерии, пулеметов и винтовок, большая их часть была уничтожена, остальные части противника обратились в бегство. Войска второй линии также не выдержали мощного огня русских и тоже отступили.

Перед генералом Кусманеком встал нелегкий выбор: продолжать атаки с целью прорыва, а это означало бессмысленное истребление армии, в то время как дальнейшее сидение в осаде вело к бесславной гибели гарнизона от голода и болезней или бунту. Поэтому Кусманек принял решение о капитуляции гарнизона для сохранения жизни своих солдат.

9 марта 1915 года Перемышль сдался. В плен попало 9 генералов, 2.300 офицеров и 122.800 солдат. Русские войска захватили 1.050 орудий[43].

Конечно, большая часть взятых в Перемышле орудий была переброшена на фронт, потому что у русских армий наблюдалась острая нехватка артиллерии.

Эта победа праздновалась по всей России колокольным звоном и патриотическими манифестациями. Она стала одним из самых ярких эпизодов Первой мировой войны и вызвала вторую по размаху, после лета 1914 года, волну патриотического подъема. Взятие Перемышля должно быть вписано золотыми буквами в русскую военную историю, поскольку до 1915 года в военной истории России не было случаев пленения такого количества солдат противника.

Месснер Е.Э. справедливо заметил, что: «Взятие Перемышля – заслуга генерала Брусилова. Зимою 1914-1915 годов он так упорно отбивал в Карпатах атаки австро-венгерских и немецких сил, стремившихся деблокировать Перемышль, что принудил ге нерала Кусманека потерять веру в помощь из-за Карпат и сдать крепость блокадной армии генерала Селиванова»[44].

Эта победа имела громадное значение для подъема боевого духа всех русских войск Юго-Западного фронта. После падения крепости командованию Юго-Западного фронта удалось высвободить большие силы. 11-я армия, осаждавшая Перемышль, была расформирована, и ее корпуса влились в 8-ю и 3-ю армии, которые воевали в Карпатах.

Австро-венгерские войска, обескровленные и измотанные попытками прорвать осаду Перемышля, откатывались назад под ударами русских частей. 25 марта русские войска захватили Лупковский перевал. В Австро-Венгрии началась паника. Казалось, вторжение русских в Венгрию неизбежно. Поэтому, чтобы спасти своих союзников австрийцев от полного разгрома, немецкое командование перебросило подкрепления с Западного фронта на Восточный.

Через месяц, 19 апреля 1915 года началось мощное контрнаступление австро-германских войск в Галиции (Горлицкая операция), в результате которой крепость Перемышль была сдана противнику.

Целью атакующей стороны ставилось уже не только оттеснение русской 3 й армии от Кракова, но и отбрасывание русских частей в глубь Галиции и очищение Карпат.

Соотношение сил сторон на фронте 3-й армии генерала Радко-Дмитриева было следующим: австро-германцы – 360 тысяч штыков и сабель, 1 тысяча 272 легких и 334 тяжелых орудия, 96 минометов, 1 тысяча 660 пулеметов: русские – 219 тысяч штыков и сабель, 675 легких и 4 тяжелых орудия, 600 пулеметов. В ходе боев 19-23 апреля русская 3-я армия была разгромлена и ее части стали отходить к Сану. 30 апреля немцы подошли к фортам крепости Перемышль, удерживаемой частями 8-й армии[45].

Брусилов вспоминает: «В крепости оставалось незначительное количество артиллерии, снарядов, в ней не было гарнизона, за исключением нескольких дружин ополчения для содержания карау лов. Мне было приказано обеспечить Перемышль гарнизоном в составе не менее одной дивизии пехоты»[46].

Возникает вопрос, нужно ли было оборонять Перемышль в данных условиях в течение месяца? У главного командования не было единого мнения относительно судьбы крепости.

Брусилов отмечает: «Мне сначала телеграфировали, что на Перемышль следует смотреть лишь как на участок боевого фронта, а не как на крепость, что отвечало действительности. То мне сообщали, что Перемышль следует отстаивать. Пришлось вести борьбу за удержание крепости в наших руках. В данной ситуации Перемышль как один из участков позиции важного значения не имел, но он имел огромное моральное значение. Было понятно, что потеря крепости усилит упадок духа в войсках и высоко поднимет дух нашего врага. Было ясно, что удержать крепость продолжительное время невозможно».

Следует добавить, что в тот момент, когда противник подходил к Перемышлю, командующий 8-й армией генерал Брусилов, заранее отослал в тыл свои обозы и склады, узнав о прорыве немцев. А 11-я и 9-я русские армии не смогли своевременно отступить и поэтому 8-я армия стала сдерживать врага у крепости, чтобы прикрыть отход этих армий.

Брусилов в своих воспоминаниях описывает оборону Перемышля так: «Противник стремился отрезать крепость с ее гарнизоном от армии. Неприятель всеми силами старался захватить Медыку, дабы отрезать путь отступления гарнизону Перемышля. Ряды наших войск были малочисленны, пришлось взять из крепости лучшую часть гарнизона, чтобы отстаивать путь отступления из Перемышля, в котором оставалось главным образом ополчение. Ополчение в основном было небоеспособно. Мне стало известно, что на двух западных фортах крепости противник спокойно резал проволоку заграждений, а гарнизон этих фортов не мешал этому и не позволял своей артиллерии стрелять вследствие опасения, что сильная артиллерия противника обрушится на форты. При таких условиях удержать Перемышль дальше было невозможно».

Еще один участник обороны крепости, командующий 4-й стрелковой «Железной бригады» генерал Деникин вспоминал: «Весна 1915 года останется у меня навсегда в памяти. Тяжелые кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов. Сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жесточайшего боя железной бригады. Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с их защитниками. И молчание моих батарей. Мы не могли отвечать, нечем было. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Солдаты отбивали одну атаку за другой штыками или стрельбой в упор. Я видел, как редели ряды моих стрелков и испытывал отчаяние. И когда, после трехдневного молчания, нашей шестидюймовой батареи подвезли пятьдесят снарядов, все стрелки вздохнули с облегчением»[47].

22 мая 1915 года крепость Перемышль была оставлена русскими войсками и досталась противнику разоруженной, без каких бы то ни было запасов.

Но генерал Брусилов все же выполнил задачу – сдержал врага и помог выйти из гор 9-й и 11-й русским армиям.

Когда наши войска брали Перемышль, у нас практически не было тяжелой осадной артиллерии, и лишь с помощью отваги русской пехоты крепость была взята. А когда наши части обороняли крепость от австро-германских сил, мы ничего не смогли поделать с мощной осадной немецкой артиллерией и вынуждены были сдать крепость[48].

Обобщая сказанное, стоит отметить, что взятие русскими войсками австро-венгерской крепости Перемышль было стратегически необходимо в связи со сложившейся обстановкой на Юго-Западном фронте.

Падение крепости закрепило за Россией восточную Галицию, при сдаче Перемышля был обезаружен многочисленный 120 тысячный гарнизон крепости, который нельзя было оставлять в тылу русских войск.

Также нашим частям в качестве трофеев досталось 900 пушек противника, которые усилили наш фронт.

Крепость Перемышль была взята русскими войсками в марте 1915 года благодаря высоким профессиональным качествам командующих дивизиями, корпусами 8-й, 11-й армий и командующего 8-й армии генерала Брусилова, а также высокой боеспособностью частей армий.

Сдача же крепости противнику в конце мая 1915 года являлась неизбежной ввиду общего ухудшения положения русских войск на Юго-Западном фронте в связи с широкомасштабным контрнаступлением австро-германских сил, которое началось в середине апреля и продолжалось до осени 1915 года.

Бои за крепость Перемышль в 1914-1915 годах остаются одной из самых выдающихся и героических страниц в военной истории России, и память о них должна быть восстановлена после долгих лет несправедливого забвения.

Сергей Храмков

Остановленный натиск. Виленская операция и ликвидация Свенцянского прорыва

Лето 1915 года – время самых тяжелых испытаний для Русской армии на Восточном фронте за всю Первую Мировую. Германская и Австро-Венгерская армии наступали по всему фронту. На полях сражений бушевал огненный смерч германской артиллерии, на который русской артиллерии практически нечем было ответить. Нехватка снарядов, патронов, винтовок, экипировки была самой острой за всю войну. За время «Великого отступления» потери Русской армии составили 1 410 000 человек. Если за всю войну в среднем русская армия теряла 140 000 солдат в месяц, то летом 1915 года среднемесячные потери составляли 235 000 человек[49]. Если июль стал рекордным по количеству кровавых потерь русской армии за войну, то август поставил рекорд по количеству сдавшихся в плен. Пик неудач пришелся как раз на август. В этом месяце русское командование вынуждено было полностью очистить Польшу, оставить героически сражавшуюся шесть с половиной месяцев крепость Осовец, отступить из западной части Прибалтики к Риге и Двинску. Затем пала крепость Ковно. Гарнизон крепости доблестно сражался 12 дней и нанес тяжелые потери германцам, но не мог долго держаться против тяжелых и сверхтяжелых орудий противника. Остатки гарнизона крепости вынуждены были переправиться на восточную часть Немана и вскоре влиться в состав сражающейся 10-й русской армии.

Разумеется, Великое отступление не было периодом одностороннего избиения Русской армии, как это часто представлялось общественными деятелями того времени. Русская армия сражалась с невероятным упорством и ожесточением. В течение всего лета германские войска медленно наступали, проламывая русскую оборону, но при этом несли огромные потери. В течение июня-июля русские в большинстве случаев отступали организованно и в полном порядке, изматывая противника сильными контрударами. Благодаря этому организованному отступлению удалось избежать катастрофы в «польском мешке», которую готовило для Русской армии германское командование. Германско-Австрийская армия так и не смогла срезать «польский выступ» и окружить полумиллионную группировку русских войск. Попытка устроить русским гигантские «Канны» в очередной раз окончилась неудачей.

Но хотя отступление Русской армии и было стратегическим выигрышем, было оно также продиктовано необходимостью спасти армию, любой отход войск, как правило, ведет к падению боевого духа. А когда отступление осуществляется в крайне тяжелых условиях превосходства противника в численности и артиллерии при нехватке собственного материального снабжения и боеприпасов, силы отступающей армии быстро приближаются к критической точке, за которой может последовать паника, бегство и крушение фронта. Именно в августе 1915 гораздо чаще, чем раньше, солдаты не подчиняются своим командирам, бегут с позиций – увеличились случаи дезертирства и сдачи в плен. Все это свидетельство падения боевого духа армии, и если этот процесс не остановить, он неизбежно приведет к полному крушению фронта.

В довершении ко всем бедствиям армии на фронте, разразилась и ужасная трагедия беженцев в тылу. Ставка Верховного Главнокомандующего, пытаясь создать атмосферу 1812 года, начала массовую эвакуацию 4 миллионов человек из западных областей Империи вглубь России, совершенно не подумав о том, как она будет при этом обеспечивать их пропитание. Громадные толпы доведенных до отчаяния людей, бесконечные вереницы обозов загромождали все дороги. Смешиваясь с отступающими войсками, нарушая их движение, они вносили беспорядок и тем самым еще более деморализовали армию.

В таких несообразных решениях было виновно руководство Ставки Верховного главнокомандующего в лице Великого князя Николая Николаевича. Он лишь умел производить впечатление сильного и волевого человека, но в действительности таким не был – ни как стратег, ни как организатор ничего из себя не представлял. Справедливо отзывается о нем историк А.А. Керсновский: «Стратегический примитив, великий князь Николай Николаевич расценивал явления войны по обывательски. Победу он видел в продвижении вперед и в занятии географических пунктов: чем крупнее был занятый город, тем, очевидно, крупнее была победа (…) Поражение же он усматривал в отходе назад. Средство избежать поражение было очень простое: стоило только не отходить, а держаться «во что бы то ни стало»[50].

Николай Николаевич без сомнения ответственен за ряд провалов в компании 1915 года. В первую очередь за Горлицкий прорыв. Когда за две недели до подготовки германского удара по 3-й армии Радко-Дмитриева британская спецслужба Inteligent servis предоставила Николаю Николаевичу информацию о готовящейся угрозе. Но великий князь не соизволил принять ее к сведению. Он остался глух, даже когда Радко-Дмитриев несколько раз докладывал о концентрации больших германских сил на участке его армии. Когда разразилась трагедия, то Николай Николаевич вместо того, чтобы своевременно вывести войска из-под удара, постоянно требовал удерживать позиции во что бы то ни стало, по принципу «Ни шагу назад!». Но в дальнейшем падение Ковно и Новогеоргиевска вогнало его в такой шок, что он совершенно потерял контроль над ситуацией и все нити управления фронтом полностью выпали из его рук. Император Николай II после Горлицкого прорыва дал ему шанс реабилитировать себя, но вместо этого великий князь своими действиями еще более усугубил ситуацию. Как отмечает Керсновский: «Прежнее упорство – «Ни шагу назад!» – сменилось как-то сразу другой крайностью – отступать, куда глаза глядят. Великий князь не надеялся больше остановить врага западнее Днепра. Ставка предписывала сооружать позиции за Тулой и Курском».

Боевой дух армии пал так низко, как никогда прежде.

А в тылу известия о поражении Русской армии раздувались в десятки раз. Там царила паника, настоящая истерика. Рождались совершенно нелепые слухи о «невиданных катастрофах», о предательстве царских особ, о готовящихся сдачах Киева и Минска. Думой была назначена комиссия по эвакуации Киева. В Совете Министров обсуждался вопрос о том, следует ли вывозить с собой при отступлении мощи и другие святыни из Киево-Печерской лавры. «Псков, древний Псков укрепляется на скорую руку, кое-как, впопыхах, при общем беспорядке и сумятице» – говорилось в одной из записок думской военно-морской комиссии[51].

В этой ситуации, когда, казалось бы, Русская армия избежала катастрофы в Польском выступе, и самый тяжелый период отступления миновал, в результате полного упадка духа, дезорганизации и потере управления, над армией нависла новая катастрофа, не менее страшная. Над русским командованием довлела тяжелая дилемма: с одной стороны нужно было отступать, чтобы спасти армию от разгрома, но с другой – дальнейшее отступление приводило к хаосу и дезорганизации, надлому физических и моральных сил, развалу фронта.

И в этот момент решение императора Николая II 23 августа 1915 года снять с поста Верховного Главнокомандующего Николая Николаевича и самому возглавить Ставку стало спасительным для Русской армии. Многие общественные деятели подвергали это решение яростным нападкам. Буквально все, и даже высокопоставленные министры в один голос заявляли, что это гибельное решение, оно может привести к окончательному краху, и теперь все неудачи будут связывать с именем Николая II, которого народ считает царем неудачливым. Многие говорили, что это решение было принято вследствие дворцовых интриг, к которым лично причастен Г.Распутин, ненавидевший «талантливого» полководца и стремившийся его устранить. На самом деле решение было принято императором без чьего-либо давления, в минуту, когда он почувствовал, что кроме него никто не способен остановить надвигающуюся катастрофу. И это было абсолютно правильно, потому что князь Николай Николаевич полностью потерял контроль над ситуацией и, полагая, что остановить противника можно будет не ранее, чем под Курском и Тулой, готов был отдать противнику всю Белоруссию и Смоленскую область без боя! В руках такого человека оставлять руководство армией было недопустимо.

Императора Николая II называли неспособным к военному руководству, но он был хорошо образован и вполне компетентен для принятия важных военных решений. Очень многие считали и до сих пор продолжают считать его слабым и безвольным. Однако, его решение говорит об обратном.

После вступления в должность Верховного Главнокомандующего Николай II произвел ряд важных кадровых перестановок. После того, как 17 августа Северо-Западный фронт вследствие своей громоздкости и трудностей в управлении был разделен на Северный и Западный, возник вопрос о назначении командующих новыми фронтами. Император принял верные решения, назначив М.В. Алексеева, классического штабного работника и стратега на должность начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, а вместо него на должность командующего Западным фронтом назначил А.Е. Эверта.

С раннего утра император заслушивал доклады, проводил совещания и активно и энергично участвовал в принятии важнейших военных решений. Николай II приложил огромные организационные усилия для улучшения снабжения армии оружием и боеприпасами. И эти усилия дали свои результаты. В августе ситуация со снабжением армии стала выправляться, началось преодоление «снарядного голода». Выпуск снарядов достиг одного миллиона в месяц. Этого было по-прежнему недостаточно, но русская артиллерия уже могла отвечать огнем на огонь германской артиллерии.

В целом с вступлением Николая II в должность верховного Главнокомандующего Русская армия постепенно стала обретать второе дыхание. Ее боевой дух вновь возродился. От командующих фронтами до простых солдат утвердилась уверенность, что настало время положить конец отступлению и дать жесткий отпор врагу.

К середине августа германские войска, несмотря на свое продвижение, упускали главную цель – им никак не удавалось уничтожить русскую армию, которая выскальзывала из намечавшихся для нее гигантских окружений. Германское командование не могло быть удовлетворено результатами кампании 1915 года, цель которой состояла вывести Россию из войны в результате разгрома и заключить сепаратный мир.

Приближалась осень. Время активных боевых действий и наступательных операций из-за плохой мобильности войск в условиях осеннего бездорожья было неподходящим, и нанести сокрушительное поражение России становилось все труднее. В конце августа германское командование приняло решение собрать все свои, порядком истощенные силы, сосредоточить их и нанести смертоносный удар русской армии. Впереди было решающее сражение, которое и должно было решить исход и подвести итог всей кампании 1915 года. Именно от него, этого сражения, и зависело – выстоит ли Россия или потерпит сокрушительное поражение и выйдет из войны.

Центром противостояния стала западная Белоруссия. Северный фронт, умело оборонявший Прибалтику по линии укрепленных районов Рига – Якобштадт – Двинск, не только сдерживал натиск германских армий, но даже успешно контратаковал. Но на Западном фронте положение постоянно ухудшалось.

Главный удар германцев должен был последовать по наиболее ослабленному Западному фронту. На этом направлении войска противников были расположены следующим образом: армейская группа Лауэнштейна в составе 4-х пехотных и 2-х кавалерийских дивизий должна была наступать на Двинск, обороняемый 5-й армией под командованием генерала Плеве, находящейся на левом фланге Северного фронта. Южнее Северного были расположены войска русского Западного фронта, оборонявшие Белоруссию. На северной оконечности Западного фронта, своим правым флангом примыкавшая к 5-й армии Северного фронта на Виленском направлении оборонялась 10-я армия Е.А. Радкевича. Южнее группы Лауэнштейна развернулась 10-я германская армия Эйхгорна в составе 6-го кавалерийского корпуса, 1-го и 21-го армейских корпусов, 40-го и 3-го резервных корпусов, которая должна была наступать на Вильно против оборонявшейся русской 10-й армии. Перед ней стояла задача взять Вильно. Южнее Вильно, на фронте Друскеники – Мосты была развернута 8-я германская армия фон Шольца в составе 8-ми пехотных дивизий, цель которой состояла в том, чтобы ударами в направлении на Мосты – Лида – Вороново охватить левый фланг 10-й русской армии и отрезать ей пути к отступлению выходом в тыл. Южнее армии Шольца наступала 12-я армия Гальвица на фронте Лида – Барановичи в составе 9-ти пехотных дивизий, которая должна была сковывать силы русских армий на этом направлении.

Русские армии были развернуты следующим образом: на северной оконечности Западного фронта, своим правым флангом примыкавшая к 5-й армии Северного фронта, на Виленском направлении оборонялась 10-я армия Е.А. Радкевича в составе 7 корпусов, общей численностью 117 000 штыков и сабель при 601 орудии. Ее задача состояла в упорной обороне крупного административно-политического центра Вильно и удержании сети важнейших железных дорог. Левый фланг 10-й армии на Гродненском направлении прикрывала 1-я армия А.И. Литвинова в составе 9 корпусов, численностью в 106 000 штыков и сабель. В дальнейшем по плану русского командования она должна быть переброшена на Полоцкое направление, а на ее месте развернута 2-я армия генерала В.В. Смирнова в составе 4-х корпусов, численностью 53 000 штыков и сабель. На направлении Белосток – Волковыск – Барановичи против войск 12-й германской армии сражалась 4-я армия А.Ф. Рагозы численностью 68 000 штыков и сабель.

Силы русских и германских армий, задействованных в Виленской операции, по численности были примерно равны, и составляли по 400 000 пехоты и кавалерии в каждой из сторон. Но германцы обладали определенными преимуществами. Во-первых, они владели инициативой в боевых операциях, начиная с мая 1915. Во-вторых, значительную часть русских армий к концу августа составляло наскоро подготовленные дивизии второго и третьего разряда, а также ополчение, качество которых оставляло желать лучшего. В-третьих, снабжение артиллерией, боеприпасами и винтовками русской армии хотя и значительно улучшилось по сравнению с маем-июлем, но было по-прежнему недостаточным, и германская артиллерия имела значительное преимущество над русской. Тяжелой проблемой оставался «винтовочный голод» в Русской армии. Производство винтовок было пока еще не налажено в полной мере. Русская промышленность, хотя и произвела за 1915 год 1 100 000 винтовок – больше чем Англия и Франция за то же самое время, но для снабжения огромного Восточного фронта этого оказалось недостаточно. Французы сорвали все контракты по поставкам винтовок в Россию, но затем решили реабилитироваться и продать России 170 000 устаревших однозарядных винтовок систем «Гра» и «Шасспо» времен франко-прусской войны 1870–1871 гг. Когда стоял вопрос воевать с такими винтовками или вообще без винтовок, выбирать не приходилось. Русское командование вынуждено было также собрать со складов и выдать ополчению несколько сотен тысяч устаревших винтовок системы «Бердана» времен русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Но и в этом случае в полках на всех винтовок не хватало. Иногда пополнения нечем было вооружать. При полках накапливались команды безоружных, которые могли составлять до 5–10 % от состава полка. Они находились в резерве и могли получить оружие только после гибели или ранения солдат, сражающихся на первой линии обороны.

Сама русская армия к концу лета 1915 года сильно изменилась. От превосходных полков, с которыми она начинала войну, уже мало что осталось, сильно поредел состав гвардии. Кадровые части выбывали, а на подготовку второразрядных и третьеразрядных частей времени не хватало. Армия постепенно обращалась в ополчение. И хотя этот процесс происходил во всех воюющих армиях в Первой мировой войне, так как к концу 1915 года почти все они лишились кадрового состава, в Русской армии в крайне тяжелых условиях «Великого отступления» он ощущался особенно остро. Численность самих подразделений русской армии чрезвычайно сократилась. Они носили гордые названия полков, дивизий, корпусов, но в реальности таковыми не являлись. Например, 2-я армия генерала Смирнова по численности равнялась корпусу, а ее корпуса в среднем составляли по 10 000, то есть в четыре раза меньше своего состава и по факту соответствовали бригадам. Силы Западного фронта были растянуты на огромном расстоянии и физически не могли прикрыть все опасные участки, особенно на стыках армий и фронтов, где складывалась наиболее угрожающая ситуация.

Германская армия также понесла громадные потери в ходе своего наступления в Польше и Прибалтике и предпринимала лихорадочные попытки наскрести отовсюду, где это возможно, свежие резервы для предстоящего завершающего удара по Русской армии. Но, поскольку техническое превосходство и инициатива в боевых действиях была на тот момент на стороне Германии, а густая железнодорожная сеть, захваченная в Польше, позволяла быстро концентрировать силы в нужном месте, германцы могли лучше подготовиться к предстоящему сражению. Как правило, немецкое командование для своего главного удара выбирало стыки между армиями или фронтами. В это время между Западным и Северным фронтами образовался большой разрыв, закрыть который своевременно из-за недостатка сил не представлялось возможным. Таким образом, выбор германского командования был очевиден, но пришло оно к этому решению не сразу. Германская армия действовала как бы на ощупь, нанося удары на разных участках русского фронта, пока не нащупывала слабое место, именно туда и наносился главный удар.

Первоначальная задача 10-й армии Эйхгорна состояла во фронтальном штурме Вильно, а 8-я армия Шольца наносила удар в левый фланг 10-й русской армии.

После взятия Ковно части армии Эйхгорна продвигались в Виленском направлении, постепенно тесня русскую 10-ю армию. С 18 августа усилился германский натиск не только из района Ковно на запад, но и севернее, в направлении на Янов. 40-й немецкий корпус Линцмана вступил в бои с 25-м армейским корпусом русской 10-й армии, прикрывавшей Вильно с запада.

Несколько дивизий 10-й армии Радкевича находились в полном расстройстве, по своей численности реально равнялись полкам и не могли обеспечить устойчивость в обороне, поэтому было принято решение отказаться от обороны города Вилькомира, северо-западнее Вильно, и отвести Яновский отряд к станциям Кошедары и Ландварово. Русские части медленно отходили ближе к своим резервам, чтобы вовремя получить необходимую поддержку. Командование русской 10-й армии стремилось удержать в своих руках важные железнодорожные узлы: Вильно, Лида, Молодечно до подхода резервов. В течение 22-23 августа разгорелись упорные бои за Кошедары. Немцы смогли проломить оборону 25-го корпуса и занять Кошедары. Усилившийся натиск на Вильно заставил Алексеева быстро перебрасывать корпуса из района Белостока в Ландварово, станцию западнее Вильно. С 24 августа наметился обход Вильно германцами с северо-запада, в районе Ширвинты-Мейшагола, а в центре противник продолжал теснить русские части, и к 25 августа армия Эйхгорна находилась уже в 18 км от Вильно. В то же время германское командование силами правого фланга своей 10-й армии и левым флангом 8-й армии предприняло попытку охвата левого фланга 10-й армии Радкевича с юга в районе Олита-Ораны. 26 августа войска Эйхгорна ворвались в Олиту, выбив оттуда части 26-го корпуса, но дальше за Ораны развернулись упорные бои и наступление завязло. Три дня в ходе ожесточенного боя Ораны переходили из рук в руки. Дальнейшие германские атаки в этом направлении встретили уверенный отпор, с тяжелыми потерями противник смог захватить первую и вторую линию обороны русских 26-го и 36-го корпусов, но дальше был остановлен, и попытка опрокинуть левый фланг 10-й армии не увенчалась успехом.

На Виленском направлении ген. Радкевич, получив подкрепления, сформировал группу Олохова на основе Гвардейского, 5-го Кавказского корпусов и конного отряда ген. – лейт. Тюлина на своем правом фланге, и предпринял контрудар по подходящим к Вильно частям Эйхгорна. После длительного огневого боя германские линии все же были прорваны, противник отброшен от Вильно на 30 км. Развивая успех, русские части повели наступление на правом берегу Вилии, лейб-гвардии Московский, Финляндский и Гренадерский полки выбили противника из деревень Контромишки, Жиндули и Повазареле. В районе Мейшаголы финляндские стрелки опрокинули противника, захватив орудия и пулеметы. К 26 августа части 10-й русской армии дошли до Вилькомира. Было захвачено 5 орудий, 12 пулеметов и 1000 пленных.

Казалось, чаша весов в сражении склоняется в русскую сторону. Но к концу августа немецкая разведка нащупала уязвимое место в русской обороне. Это был стык Северного и Западного фронтов в районе Свенцян, между Двинском и Вильно. На этом направлении, на участке в 30 км Эйхгорн успел сконцентрировать мощный ударный кулак – 6 пехотных и 4 кавалерийские дивизии против 4-х кавалерийских дивизий и 7-ми пехотных батальонов русских войск. Германскую кавалерию возглавлял генерал-лейтенант Отто фон Гарнье, прославившийся блестящими атаками во Франции в сентябре 1914 г. в ходе битвы на Марне. Возможно, это был лучший кавалерийский генерал Германии на тот момент. Задача его состояла в том, чтобы ударом из Вилькомира на Свенцяны рассечь русские Северный и Западный фронты и совершить глубокий прорыв во фланг и тыл 10-й армии Радкевича с целью ее окружения и разгрома. На участке прорыва находились части правого фланга 10-й армии Западного фронта – отряд под командованием ген. М. Тюлина в составе 1-й Кубанской казачьей дивизии, 1-й бригады 2-й Кубанской казачьей дивизии и семь рот пехоты, а также части левого фланга 5-й армии Северного фронта – отряд ген. – лейт. Казнакова в составе 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, конной бригады, гусарского полка и 4-х пехотных батальонов. В общем, противник создал численный перевес над русскими войсками примерно в 6 раз и имел все шансы на успех.

В 6:45 ч. 27 (9 сент.) августа тишина теплого и ясного утра была нарушена разрывами германских снарядов. Так началось немецкое наступление, названное впоследствии «Свенцянским прорывом». Завершив мощную артподготовку в 8:45, немецкие цепи ринулись в атаку. Наиболее сильный удар в районе фольварка Жмуйки пришелся на кавалергардов – элитных частей русской армии. После короткого замешательства они быстро пришли в себя и организовали твердый отпор. Вместе с ними кирасиры, конногвардейцы и александрийские гусары сражались также стойко. Четыре раза германские цепи накатывались подобно волне на русские полки и четыре раза меткий артиллерийский, ружейный и пулеметный огонь заставлял эти волны откатывались назад с тяжелыми потерями. Так русские полки держались 3,5 часа, но силы были слишком неравные, и 1-я Гвардейская кавалерийская бригада ген. Е.К. Арсентьева под непрекращающимся сильнейшим давлением противника вынуждена была оставить позиции и отойти в район озера Рубики-Смульки. Мощный удар пришелся и по отряду Тюлина. На его правый фланг обрушились сразу 1-й германский корпус Эбена, 77-я резервная и 42-я пехотная дивизии. Отряд избежал разгрома, но был сильно потеснен. В целом немцам удалось вбить клин между 10-й и 5-й русскими армиями и на следующий день им предстояло этот клин расширить. Утром 28 (10 сент.) августа немцы предприняли обход правого фланга Гвардейского корпуса. Весь день ожесточенные атаки 77-й рез. 42-й и 115-й немецких дивизий следовали одна за другой. Полки гвардейского корпуса не только сдерживали их натиск, но и смогли провести контратаку и отбросили противника. Но в 8:30 вечера немецкая атака оказалась более успешной и подготовленной. Четыре полка кавалерии противника внезапно ударили по отряду Казнакова. С трудом отбиваясь от лихого натиска кавалерии противника, отряд стал отходить на Кукуцишки. Затем основной удар переместился на малочисленный отряд Тюлина, который к тому времени растянулся на огромном 60 – верстном фронте. Наиболее сильным атакам подвергся 496-й пехотный Вилькомирский полк в районе озера Ширвинты. Полк этот фактически являлся ополчением и не имел ни артиллерии, ни пулеметов, ни шанцевого инструмента для сооружения укреплений. Некоторые бойцы не имели даже военной формы и сражались в гражданской одежде. Численность полка не превышала 600 человек, то есть меньше численности батальона. Вооружены солдаты были только однозарядными «берданками» и приняли бой на открытой местности без каких-либо укреплений. Тем не менее, Вилькомирский полк проявил потрясающее упорство в обороне отражая атаки противника дружными залпами винтовок и удерживал свои позиции на протяжении всего дня. Он все же вынужден был отступить, когда потерял более половины своего состава (около 300-350 человек), но вышел с честью из этого крайне тяжелого положения. 29 августа предприняли обход правого фланга гвардии. После мощной «обработки» русских позиций своей артиллерией немецкая пехота ринулась в атаку и, несмотря на ожесточенное сопротивление русских, взломала их оборону и заставила отступить к Мариамполю. При этом от разгрома спасся Московский полк, который был окружен, но решительной штыковой атакой разбил германские заслоны и прорвался на господский двор Подбжезе-Казимрово. В течении 29 августа германский клин, вбитый между двумя русскими армиями, продолжал расширяться. Отряд генерала Тюлина сражался упорно, но был слишком растянут и малочислен, поэтому долго держаться не мог. Отряд получил сильнейшие удары по фронту и одновременно охвачен с флангов, после чего оказался расчлененным на несколько разрозненных групп, одни из которых отступали в относительном порядке, другие были разгромлены и изрублены немецкой кавалерией. Так были опрокинуты и перебиты оказавшие слабое сопротивление 9-й Сибирский казачий и 54-й Донской казачий полки. Многие отступающие части смешались, в них нарастал хаос и паника, управление ими потеряно. Воспользовавшись этим, генерал Гарнье предпринял решительный рывок тремя кавалерийскими дивизиями на Свенцяны. Одновременно 115-я германская дивизия сильной атакой разгромила смешавшиеся русские части в районе Дусяты и взяла 1000 пленных.

Русский Гвардейский корпус с трудом сдержал яростные атаки немцев у д. Шунеле и не отступил, но германская кавалерия уже прорвалась к железнодорожной линии Вильно – Двинск и неслась к городу Свенцяны и ключевой станции Ново-Свенцяны. Оборонялись эти пункты ничтожными по численности силами отряда Назимова: три минских ополченских дружины – 350 человек, 80 казаков и 2 роты солдат гвардейского корпуса – 300 человек. Всего 730 человек без артиллерии и пулеметов. Вооружены они были в основном «берданками». Некоторые ополченцы были без оружия. Но германскому удивлению не было предела, когда такая горстка храбрецов вступила в бой против целого корпуса и держалась против него в течение двух часов. Только после ожесточенного сопротивления, понеся тяжелые потери, остатки отряда Назимова покинули Свенцяны. Таким образом, 29 августа между Северным и Западным русскими фронтами образовался огромный разрыв в 50 км, куда устремилась кавалерия 6-го корпуса Гарнье. Вырвавшись на оперативный простор, ликующие кавалеристы Гарнье гнали во весь опор лошадей по бескрайним Беларусским полям, не встречая ни кого на своем пути. Вечером 30 августа (11 сент.) Гарнье получил приказ от штаба армии Эйхгорна остановить свое движение на восток и с утра 31 августа (12 сент.) двинуться на юг в тыл 10-й русской армии в направлении Сморгонь – Молодечно. Гарнье четко выполнил приказ и силами своих четырех дивизий (1-й, 3-й, 4-й, 9-й) общей численностью 7000, двинулся в указанном направлении. Его корпусу была придана батарея 8-ми дюймовых орудий, рота самокатчиков на велосипедах, батальон егерей, количество пулеметов увеличено вдвое. Корпус имел постоянную связь со штабом армии при помощи телеграфа, телефона и трех радиостанций. Такими силами Гарнье 1 (13) сентября переправился через реку Вилию у Жодишек и устремился к железной дороге Вильно – Минск. Вскоре, достигнув ее, германская кавалерия начала захват участков перегруженной поездами железной дороги и погром тылов 10-й армии. С этого момента полностью прекратилось снабжение боеприпасами по железно дороги пяти корпусов 10-й армии Радкевича, сражавшихся под Вильно. Затем кавалеристы Гарнье в конном строю у Жупран провели лихую атаку на русскую пехоту и, разгромив ее разрозненные части, пленила 300 солдат и 4 офицера.

Когда Гарнье развивал свой прорыв, правый фланг 10-й армии Эйхгорна и 8-я армия Шольча усилили снова натиск на левый фланг 10-й русской армии в районе Ораны – Лида – Барановичи, пытаясь отрезать и окружить ее с юга. 10-я русская армия оказалась на грани катастрофы, ее положение буквально повисло на волоске. Одновременно активизировалась германская авиация. Самолеты и цепеллины противника подвергли бомбардировке Минск и ряд ключевых железнодорожных станций Западного фронта. Эти меры были рассчитаны в первую очередь на то, чтобы посеять хаос и панику в тылу фронта, дезорганизовать управление войсками. Паника и смешение частей русских корпусов сделала бы возможным опрокинуть фланги 10-й армии и, обрезав ее коммуникации, окружить ее и уничтожить в треугольнике Молодечно – Сморгонь – Крево. После разгрома 10-й армии немцам открывался бы прямой путь на Минск и далее на Москву. Морально и физически ослабленный и истощенный потерями фронт, переживший тяжелое отступление лета 1915, грозил развалиться. Корпусу Гарнье действительно удалось посеять панику в тылу Западного фронта. Командование Западным фронтом также пребывало в некотором замешательстве. Но положение исправил император Николай II своими уверенными распоряжениями. Есть мнение, озвученное А.И. Деникиным, что «участие Государя в командовании» было «лишь внешнее», и вся его заслуга заключалась в том, что он не мешал работать настоящим профессионалам, таким как начальник Штаба Алексеев. Но это заблуждение опровергается любопытным эпизодом, который приводится в истории Лейб-Эриванского полка: «В ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев небезопасен от налета. Шопотом говорили о необходимости перенести Ставку ближе к Москве – в Калугу… К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряженны. 3 сентября, в девятом часу утра, еще до обычного доклада Генерала Алексеева Его Величеству, я пришел к Начальнику Штаба, дабы выяснить события на фронтах.

Ген. Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был растерянный и тревожный. На мой вопрос: «В каком стоянии находятся наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, так охватившая Ставку? Михаил Васильевич схватился за голову и голосом полным отчаяния ответил: «Какая у нас армия! Войска наши погибли на полях Галиции и Польше. Все лучшее перебито. У нас в полках теперь остались сотни, а в ротах десятки людей. У нас нет патронов и снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержим напор и где остановимся… Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу Его Величеству».

Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой на душе. Половина первого в тот же день я снова увидел Ген. Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился – смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что, вероятно, с фронта получены лучшие вести, и он стал бодрее смотреть на будущее? «Нет, известий новых не получено, но после доклада его величеству о положении на фронте, я получил от Государя определенные указания; он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу назад. Надо держаться и укрепиться. А прорыв Вильно-Молодечно приказано ликвидировать войсками ген. Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя, и, Бог даст, справимся»… Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося ген. Алексеева находился спокойный, уверенный Начальник Штаба Верховного, приводящий в исполнение волю Главнокомандующего, Русского Императора».

На этом примере мы видим, что даже такой профессиональный штабист как Алексеев потерял на некоторое время самообладание. Но благодаря твердой воле императора временное замешательство в Ставке быстро прошло, восстановилась четкая и слаженная работа. Николай II отдал распоряжение ликвидировать прорыв войсками Эверта. Он также распорядился дать телеграмму по всему фронту о прекращении отступления, паники и спешки с приказом «Ни шагу назад! Стоять насмерть!». Как писал историк Керсновский: «Директива эта оказала самое благотворное влияние на войска, почувствовавшие, что ими, наконец, управляют». Благодаря твердой воле императора временное замешательство в Ставке быстро прошло, и восстановилась четкая и слаженная работа. Была предпринята сложная рокировка войск. Не имея никаких резервов, решено было получить их за счет сокращения линии фронта. 3-я и 4-я русские армии отходили на 120 км к Барановичам и Пинску, одновременно 2-я армия Смирнова снимается с Лидского направления для совершения контрманевра с целью закрытия прорыва в тылах 10-й армии в районе Молодечно – Сморгонь. Фактически 2-я армия была заново сформирована в составе 27-го и 36-го, 14-го, 29-го армейских корпусов и 4-го Сибирского корпуса. Два корпуса (27-й и 29-й) были направлены по железной дороге со станции Лида на Молодечно, остальные корпуса должны были двигаться пешим порядком. 2-я армия должна стать «пожарной командой» для Западного фронта. Для этого ей необходимо было покрыть большое расстояние за короткий срок, с чем она блестяще справилась, показав поистине наполеоновские темпы маршей, особенно 14-й корпус, который расстояние в 200 км до Молодечна преодолел не за 10 суток, как предполагалось, а за 7 суток. Ставка также приняла решение перебросить 1-ю армию в направлении на озеро Нарочь, для локализации прорыва с севера. Была сформирована также конная армия Орановского в составе 20 000 сабель, 67 орудий и 56 пулеметов.

Но все эти необходимые меры не могли быстро отразиться на положении дел на фронте, а корпус Гарнье продолжал развивать свой успех. Утром 1 (13) сентября с ним лично связался командующий Восточным фронтом Гинденбург, поблагодарил за успешные действия, заявил, что внимание Кайзера и всей Германии приковано к нему и что сокрушение русских уже близко, а также отдал указание продолжать свои рейды, и пообещал скорое подкрепление. Гарнье прекрасно понимал, что, несмотря на его значительное продвижение, оно получит полный успех, только если будет своевременно закреплено пехотой. Поэтому ему оставалось до подхода подкреплений использовать психологический фактор с целью посеять панику и добиться развала фронта. Кавалерия немцев захватила станцию Солы. Затем она устремилась к р. Ошмянке. Там немцам удалось прижать к реке 39-й Томский полк. Он некоторое время отбивался ружейным огнем, но вскоре у него закончились патроны. Убедившись в этом, немцы решили атаковать в конном строю, построившись в сомкнутый боевой порядок и изрубить русских лихим кавалерийским налетом. Кавалерия противника ринулась в атаку, и Томскому полку грозило полное уничтожение, как вдруг раздались орудийные выстрелы с другого берега Ошмянки. Разорвавшаяся шрапнель буквально изрешетила плотные ряды немецкой кавалерии, и всадники вперемешку с лошадьми грудами повалились на землю. На помощь Томскому полку пришла на помощь четырехорудийная батарея артиллерийского взвода особого назначения, предназначенная для отправки во Францию и случайно оказавшаяся на восточном берегу Ошмянки. Несколько волн немецкой кавалерии было истреблено шрапнелью, многие лошади заметались по берегу, сбрасывая своих наездников, остальная часть кавалерии была рассеяна.

В тот же день 3 (16) сентября с утра германцы атаковали небольшой белорусский город Сморгонь с 16-ти тысячным населением, в 90 километрах восточнее Вильно. Его обороняли русские маршевые роты, которые были вооружены в основном «берданками», а некоторые бойцы и вовсе были без оружия. На обороняющихся немцы обрушили ураганный огонь артиллерии, но маршевые роты держались 8 часов, отразив несколько атак противника. Они нанесли ему немалый урон, но и сами понесли тяжелые потери и к вечеру отступили в район Крево, навстречу подходящим подкреплениям 2-й армии.

4-го (17) сентября 3-я кавказская дивизия корпуса Гарнье с 5-м гвардейским полком и 3-м егерским батальоном попыталась овладеть городом и станцией Молодечно – северо-западными воротами Минска и железнодорожным узлом на пересечении дорог Вильно – Минск и Волковыск – Полоцк. Но 304-й Новгород-Северский полк, оборонявший город, имевший при себе 5 артиллерийских батарей, встретил противника сильным огнем в 4 километрах от города. Германцы решили атаки не предпринимать, а ограничиться артиллерийской дуэлью с русскими батареями. Хотя Молодечно осталось в руках русских, но немцам удалось перерезать железную дорогу Вильно – Минск.

Примерно в эти же дни в руках немцев оказался белорусский городок Вилейка, благодаря чему немцам удалось перерезать железную дорогу Лида – Полоцк. Дерзкий налет на станцию Кривичи совершил 8-й конно-егерский Вестфальский полк, атаковав несколько рот 1-й стрелковой бригады. Несколько десятков солдат немцы порубили, а остальных рассеяли, а затем, по общепринятому большинством советских и современных историков мнению, преследуя отступавших, достигли станции Смолевичи, где взорвали железнодорожный мост. Далее германская кавалерия устремилась к городу Борисову и даже взяла его, а затем с севера обошла Минск и захватила некую железнодорожную станцию восточнее Минска. Но эта версия совершенно неправдоподобна. Ее убедительно опроверг белорусский историк В.В. Бондаренко, доказав, что к тому моменту лошади кавалерии Гарнье были крайне истощены, и в день, в эскадронах погибало по 3-4 коня, поэтому для совершения такого 100 километрового марша от Кривичей до Смолевичей, по бездорожью, через сплошные леса и болота она была физически неспособна. Тем более совершить рейд в 130 километров до Борисова и взять его с ходу, и все это в течение одного дня! Это притом, что самые быстрые всадники Гарнье никогда не проходили более 25 километров в сутки[52]. Кроме того никаких документальных подтверждений пребывания немцев в Борисове или его окрестностях нет.

В то время как германская кавалерия атаковала тылы 10-й армии Радкевича, сама эта армия с огромным трудом сдерживала яростный натиск армии Эйхгорна под Вильно. Вильно обороняли 3-й Сибирский корпус фронтом на юго-запад, 35-й корпус фронтом на запад, 2-й Кавказский-фронтом на северо-запад, 5-й Кавказский – фронтом на север и Гвардейский фронтом на северо-восток и восток. Сокрушительный огонь германской артиллерии сменялся волнами атак. Когда эти волны разбивались о русскую оборону и откатывались, на обороняющихся обрушивался новый шквал огня тяжелой артиллерии в течении 20-40 минут с целью перемолоть русские окопы вместе с их защитниками. И затем – новая атака… Так германцы медленно, но верно прогрызали русскую оборону, продвигаясь в среднем по 3-4 километра в сутки. Бои не прекращались ни днем, ни ночью. Особенно сильному натиску подверглись русские позиции в районе Мейшаголы с 29 августа по 2 сентября. Канонада не умолкала целые сутки.

В то время как немецкая артиллерия обрабатывала русские позиции, ее пехота собиралась перед окопами для атаки в 300-400 шагах, резала проволоку и, как только заканчивалась артподготовка, поднимаясь во весь рост, бросалась в атаку, чтобы не дать русским опомниться. Но русские войска хорошо укрывались от огня и в решающий момент успевали подняться из укрытий и открыть по противнику смертоносный огонь, косивший его ряды с ужасающей силой. Отдельные участки позиции несколько раз переходили из рук в руки, и были завалены трупами в несколько рядов. Наиболее искусно в обороне проявил себя 2-й стрелковый Царскосельский полк. В то время как его соседи два Финляндских полка были разгромлены немецким огнем и атаками, он продолжал сражаться с перевернутым фронтом, несмотря на то, что немцы атаковали его с фронта, с тыла и флангов, и несколько раз вырывался из окружения, прокладывая себе путь огнем и штыками. Каждую позицию он отстаивал до крайней возможности и организованно отступал только глубокой ночью, на новую уже подготовленную позицию. За время самых ожесточенных боев за Мейшагольские позиции Царскосельский полк потерял 632 бойца – 50 % своего состава, но при этом нанес противнику потери в 2 500 солдат и офицеров.

К 2 сентября с большими потерями части Эйхгорна взяли Мейшагольские позиции. Это значительно ухудшило положение обороняющих Вильно русских войск, особенно с учетом того, что их снабжение было прервано, а тылы подвергались разгрому кавалерией Гарнье. Армии приходилось отражать натиск одновременно с запада, севера и востока. Алексеев понял, что дальнейшее удержание Вильно в таких условиях более не представляется возможным и приведет к полному окружению 10-й армии. Поэтому было приказано оставить Вильно и вытягивать армию из образовавшегося мешка. 5 (18) сентября русские оставили Вильно. Со своей задачей генерал Радкевич справился блестяще. Все действия его частей были четко организованы и слажены. Никакой паники не было. Каждую ночь войска отходили на 10-15 километров. Днем удерживали новую позицию и затем ночью снова отходили. Как вспоминает один из офицеров Лейб-Эриванского полка, находившегося в самой глубине «Виленского мешка»: «Это был один из самых тяжелых периодов кампании: части корпуса оборонялись фронтом на запад, в переходе на восток вел бой Гвардейский корпус фронтом на север и на восток. Орудийная пальба ясно раздавалась в тылу и на флангах. Окружение почти назревало».

В это время, чтобы не дать противнику выскользнуть из наметившихся клещей, резко активизировалось правое крыло армии Эйхгорна, пытавшееся отрезать русскую армию с юга. В направлении Лида – Вороново германцами были предприняты крайне мощные атаки с целью прорваться своей южной клешней на соединение с корпусом Гарнье в Сморгонь, где и должно было захлопнуться окружение 10-й армии. Особенно ожесточенные бои шли у Воронова, Радуни и западнее Эйшишкес, в 40 километрах южнее Вильно. Здесь германцы, наскребая последние резервы, сформировали добровольческую дивизию из студентов, и также как в ноябре 1914 на Западном фронте, под Ипром, когда кайзер и его командование, не моргнув глазом, бросило в мясорубку 20 000 плохо подготовленных студентов на английские пулеметы, поступило подобным образом и на этот раз. С фанатичной верой в своего кайзера, маршируя без маскировки, плечом к плечу, плотными рядами, с песнями, подобно тому, как это было в наполеоновскую эпоху, студенты в неудержимом порыве ринулись в атаку. Но их плотные ряды, а в некоторых случаях и колонны, представляли отличную мишень, и русские пулеметы и винтовки дали понять противнику, что наполеоновская эпоха давно канула в лету. Эффект огня русских пулеметов был ужасающий. Смертоносная коса прошлась по немецким боевым порядкам, вырывая из них целые ряды. За считанные минуты линии атакующих были сметены и трупы в несколько рядов загромоздили подступы к русским позициям. Все поле устилали тысячи убитых и раненых. Но невероятного германского порыва хватило на то, чтобы ворваться в первую линию и захватить ее. Однако дальше на вторую линию русских позиций в атаку могли подняться жалкие остатки от дивизии, которые были без труда остановлены.

Большого накала достигли атаки баварцев под Вороново, где оборонялся Елисаветградский полк 26-го армейского корпуса. Все атаки противника были отражены с огромными для него потерями. Елисаветградский полк также понес значительный урон. На следующий день новые волны атак хлынули на позиции Елисаветградского и Николаевского полков. Немцы шли напролом, несмотря на убийственный огонь. Они ворвались на позиции русских, началась яростная штыковая схватка, но вовремя подошедший батальон из резерва 26-го корпуса спас положение. Германцы были отброшены, а позиции полка восстановлены.

Пока правое крыло армии Эйхгорна пыталось прогрызть оборону 10-й армии под Вороново, Гарнье, находясь в Сморгони, ждал с нетерпением подхода пехоты, которая должна была закрепить его успех. Но подкреплений все не было. Причина состояла в том, что на реке Дрисвятице авангардная сотня Уссурийской дивизии, ночью, соорудив переправу из разобранного сарая, переправилась через речку и внезапно обрушилась на немцев, вызвав панику и замешательство. За ней переправилась и вся Уссурийская дивизия, быстро захватив вторую линию немецких окопов и прорвав фронт. Затем дивизия совершила свой собственный Свенцянский прорыв на 76 километров в глубину немецкого фронта, дойдя до Дукшт, сильно погромив тылы противника. Но дальше ей пришлось отходить, сдерживая жестокие атаки противника, к селу Воля-Каниговская, где они встали в прочную оборону.

Однако главное было сделано. Удалось отвлечь и сковать силы той самой пехоты, которую с таким нетерпением ждал Гарнье. Выиграно было время, за которое к станции Сморгонь уже подходили части 2-й армии Смирнова. 7 (20) сентября совместной атакой 10-й Сибирской, 68-й и 25-й дивизий 2-й армии Сморгонь была освобождена. Так вспоминал о смелой атаке на Сморгонь 68-й дивизии полковник И.А. Первышин: «…Германские егеря в окопах усиливают огонь по двум моим атакующим ротам. Мы уже близко: их покрытые чехлами каски нам ясно видны. Настал решающий момент… Я крикнул «ура»… «Ура…ура», – несется по всему полю. Ротные командиры с обнаженными шашками впереди своих рот бегут на германские окопы… Штыковой бой… Вижу слева, как прапорщик Денисов сверкает шашкой уже в неприятельских окопах. Справа прапорщик Федуленко рубит не менее лихо… Не отстают и наши солдаты. 1-й батальон Новоржевцев ворвался в Сморгонь… На большой улице не было видно ни единой души… Мы продолжали углубляться в город. Из какого-то дома выскочил германец с отчаянным лицом и стал целиться в меня из карабина. Мои солдаты гаркнули «ура». С перепугу немец выстрелил в воздух, бросил карабин и пустился бежать… К полудню 7 сентября Сморгонь была полностью в наших руках». В ходе боя было захвачено 8 офицеров, 450 солдат и 12 пулеметов. Немцы не могли смириться с таким поворотом событий и немедленно стали готовить контрудар для того, чтобы вернуть Сморгонь. Для этого была создана группа Гутьера в составе 42-й и 115-й пехотных, 75-й и 77-й резервных дивизий. Удар был намечен на 8 (21) сентября. Русские тоже не теряли времени даром, укрепляли позиции, усиленно готовились к отражению удара. Подошли резервы – лучшие полки русской гвардии 3-й гвардейской пехотной дивизии: Кексгольмский, Волынский, Литовский, Петроградский, Измайловский. Подтянуты шесть легких батарей артиллерии, а также 8 тяжелых орудий Гвардейского дивизиона. Недостатка в снарядах на этот раз не было. До солдат уже дошел приказ императора «Ни шагу назад! Стоять насмерть!». Войска были готовы сражаться, понимая, какая ответственность лежит на них. Ни разу еще за сто лет с 1812 года враг не проникал так глубоко в пределы Российской Империи, и армия была полна решимости его остановить. Утром 8 (21) сентября немцы предприняли последнюю попытку окружить 10-ю армию ударом на Сморгонь. Как обычно германской атаке предшествовала сильнейшая артиллерийская подготовка. Как и раньше, немцы пытались перемолоть своим огнем русские окопы, но на этот раз русская артиллерия не молчала, а вела мощный ответный огонь. Под прикрытием своей артиллерии в атаку пошли лучшие германские дивизии. Целые ряды германской пехоты валились на землю под градом пуль, но противник неудержимо рвался вперед. Немцы ворвались в окопы гвардейцев, но после беспощадной штыковой схватки были отброшены в свои окопы.

Германская артиллерия подожгла город. Вокруг пылающих зданий происходила кровавая свалка – германская и русская гвардии бились насмерть. Никто не сдавался и не просил пощады. Противник на лодках переправлялся через Вилию и попытался ударить во фланг русским, но русские части отреагировали быстро и штыковой атакой перекололи на берегу и потопили множество немцев. Попытка охватить город с севера также была отражена. Обе стороны в сражении использовали плотные боевые построения колоннами как в наполеоновских войнах. Как отмечает белорусский историк Владимир Лигута: «Преображенцы шли как на учении – в батальонной колонне, с разомкнутыми рядами, в ногу, с офицерами на местах, перепрыгивая через окопы и опять попадая в ногу. Под шрапнельным артиллерийским огнем люди валились десятками, но остальные смыкались и держали равнение в ногу». Обе стороны несли колоссальные потери. Весь город и окрестности были завалены грудами трупов. Две людские стены сначала расстреливали друг друга с близкого расстояния, а затем сходились в штыковую, почти так же, как это было на полях сражений сто лет назад.

В этом невероятно ожесточенном, кровавом рукопашном побоище русская гвардия одолела врага и заставила его отступить. Но и развить успех она не могла, так как сама понесла огромные потери. Атаковать хорошо укрепленные позиции противника уже не было никаких сил. На утро немцы выступили с белым флагом и попросили о перемирии для того, чтобы собрать убитых и раненых.

По данным Владимира Лигуты «за время перемирия было захоронено 3800 павших русских солдат и офицеров. Немцам было передано 5500 убитых. Среди погибших было и 150 местных жителей». В этом сражении проявили себя будущие лидеры Белого Движения – М.Г. Дроздовский и А.П. Кутепов.

После того, как Сморгонь была отбита, необходимо было деблокировать крайне важную железнодорожную артерию Молодечно-Полоцк, для чего требовалось отбить у противника станцию и город Вилейка. Подготовку атаки на Вилейку провели быстро и тщательно. Все дивизии действовали четко, как единый слаженный механизм. Атаки на Вилейку начались 9 (22) сентября весьма успешно. Под прикрытием сильного артиллерийского огня роты 304-го Новгород-Северского полка форсировали Вилию и смелой атакой захватили плацдарм, переправились через несколько рукавов реки и сблизился на 200 шагов с противником, занимавшим высоты юго-западнее Вилейки. Утром 10 (23) сентября русская артиллерия, в составе которой были две батареи тяжелых орудий Ивангородского артдивизиона, своей чрезвычайно точной стрельбой подвергли разгрому позиции противника. Эта артподготовка значительно ослабило огонь немцев и позволила начать успешную атаку пехотой одновременно с четырех направлений: с юга, юго-запада, запада и северо-запада. Виндавцы и новгород-северцы совершив молниеносный бросок, несмотря на убийственный огонь противника, быстро преодолели расстояние в 200 шагов и, сблизившись с противником, смели его штыковой атакой, захватив высоты юго-западнее и западнее Вилейки. Русская артиллерия своим ураганным и метким огнем по окраинам Вилейки нанесла тяжелые потери противнику. Вилейка была объята огнем, сопротивление германцев дезорганизовано, и в этот момент русские начали штурм города. В течение четверти часа немцы были оттеснены с окраин в центр города.

На улицах пылающего города шла беспощадная штыковая схватка, германцы упорно держались за каждый дом, но их фланги и тыл уже подверглись сильному натиску русских полков. На северной окраине Вилейки командир роты виндавцев, прапорщик Максимов, благодаря решительным действиям, захватил немецкую гаубичную батарею и пулеметы, и, недолго думая, развернув их, открыл огонь по скопившимся частям противника, изрешетив картечью с близкого расстояния. Далее рота Максимова более двух часов удерживала позицию по полотну железной дороги северо-западнее города, отбивая контратаки и попытки немцев вернуть орудия, при этом ей удалось подбить бронеавтомобиль противника.

Ближе к вечеру немцы были выбиты из городского кладбища и с большей части Вилейки. В то же время шел ожесточенный бой за железнодорожную станцию Вилейка, которая два раза переходила из рук в руки и, в конце концов, осталась за русскими. В ходе сражения за Вилейку было перебито до 3 000 германцев и 200 взято в плен. Захвачено 4 орудия и 3 пулемета. Потери русских составили 1 200 солдат и офицеров. В дальнейшем германцы предпринимали немало атак, чтобы вернуть Вилейку, но все они успешно отражались.

Со взятием Сморгони и Вилейки ликвидировался германский клин, вбитый между Северным и Западным фронтами. Кавалерия Гарнье сама оказалась в опасном положении, и под ударами русской кавалерии вынуждена была пробиваться к своим, потеряв до 50 % своего состава. Многих германских кавалеристов, голодных и оборванных находили русские войска в лесах. Свенцянский прорыв был ликвидирован.

11 (24) сентября корпуса 10-й армии Радкевича, которым угрожала катастрофа в «Виленском мешке», полностью вышли из окружения и встали прочно на позиции Крево-Сморгонь. Германцы, по-видимому, до конца не осознавая, что их план окружения провалился, продолжали кровавые атаки на Сморгонь и на Крево, которые стоили им громадных потерь при незначительном продвижении вперед. Так описывает эти атаки один из офицеров Лейб-Эриванского полка: «По страшному грому канонады можно было подумать, что от полка ничего не останется, а в результате: убито 9 чел., ранено 15. Немцы в этот день сломали себе на нас зубы, а атака была направлена специально на нас. Вчера повторилась та же история, хотя и в несколько меньшем масштабе: тоже стреляли весь день, лезли в атаку, но ничего не смогли сделать. А мы в свою очередь, накрошили их массу». «11 сентября наша дивизия стала прочно на позиции в районе Крево. В течении нескольких дней немцы, развивая страшный огонь, упорно вели яростные атаки как на нас, так и на соседей, но каждый раз, понеся огромные потери, они были отбиты с жестоким уроном. Около 20-21 сентября атаки их прекратились, и они начали зарываться в землю».

Но и русские армии не в силах были развить свой успех, так как были до предела истощены не только самим сражением, но и всем невероятно тяжелым отступлением лета 1915 года. К примеру, от 14-го корпуса осталось всего 2 000 солдат, то есть по своей численности он равнялся 8-ми ротам! От армии, пережившей такие испытания, невозможно было ожидать успешного контрнаступления. Поэтому части 1-й армии Литвинова, продвинувшиеся с большими потерями до озера Нарочь, были остановлены приказом Эверта. Ни о каком дальнейшем наступлении не могло быть и речи. В то же время и германцы в конце сентября, осознав бессмысленность своих лобовых атак на Сморгонь и Крево, прекратили их.

Эти атаки были последним эпизодом кровавой драмы, разыгравшейся в западной Беларуси в августе-сентябре 1915 года, называемой Виленской операцией и Свенцянским прорывом. Результатом стала стабилизация фронта по линии Дрисвяты – озеро Нарочь – Сморгонь – Пинск.

Потери обеих сторон были огромны. Русские армии лишились не менее 80 000. Что касается пленных, то их число было невелико и не превышало 2000. Трофеи Русской армии составили: 39 орудий, 45 пулеметов и 2000 пленных солдат и офицеров противника.

Германские потери оценить сложнее, т. к. исследований на эту тему ни со стороны российских, ни со стороны немецких историков не нашлось. Известно лишь, что армия Эйхгорна только в боях за Вильно потеряла 50 000 солдат[53]. Исходя из этого, несложно предположить, что на других участках фронта немецкие потери были как минимум не меньше. Следовательно, их можно оценить примерно в пределах от 100 до 120 тысяч человек.

Для Германии это сражение должно было поставить победную точку в их натиске на Восток. Но Русская армия, пожертвовав тер риторией, оставив Литву и Виленский районы, истощенная до крайности, находившаяся на грани гибели, неимоверными усилиями смогла одержать победу в последнем крупном сражении с германцами в 1915 году. Враг был остановлен на пороге империи. «Великое отступление» Русской армии прекратилось.

В то время как главная цель германского командования, состоявшая не в захвате территории, а в окружении и разгроме 10-й армии (как минимум) и всего Западного фронта (как максимум) – не была достигнута. И как следствие не была достигнута цель всей кампании 1915 года – вывести Россию из войны и перенести все военные усилия на Западный фронт. Советский исследователь Свенцянского прорыва Евсеев, несмотря на всю его неприязнь к ненавистной ему царской армии, вынужден был признать поражение немцев в этой операции: «…Немцы выиграли пространство. Иными словами операция не привела к решительному результату. …Если бы эта операция преследовала цель не окружения, а овладение Виленским районом, то представляется, что немцы могли добиться более дешевой ценой, чем та, которую они заплатили разгромом их конницы».

Идея «Канн» стала навязчивой для германского командования. В течение всего 1915 года попытка устроить русским «гигантские Канны» стал драматической погоней за миражом – постоянно ускользавшей русской армией. В течение всего «Великого отступления» германскому командованию не удалось окружить ни одного русского полка. В стратегическом плане это была отчаянная попытка Германии вырваться из тупика войны на два фронта. Этот рывок закончится поражением.

Несмотря на то, что для Русской армии 1915 год был в целом неудачен, и летом она часто висела на волоске от сокрушительного поражения, ей удалось выдержать страшные по силе удары и остановить противника. Русская армия пережила самый тяжелый год войны и продолжила борьбу в составе Антанты. Страны германского блока бросили огромные силы и средства на разгром России, и не добились конечной цели.

Историки, в общем, сходятся в цифрах, что наибольшие потери в войне Русская армия понесла в 1915 году. Они составили по разным подсчетам от 2,6 миллиона до 3 миллионов солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными (в сражениях с армиями Германии и Австро-Венгрии). Но признавая эти огромные цифры, мало кто отмечает при этом так же и огромные цифры потерь Германии и Австро-Венгрии на Восточном фронте в 1915 году. Согласно данным французских военных специалистов, германская армия потеряла на Восточном фронте в 1915 году более 1 млн. человек[54]. Потери Австро-Венгрии за тот же год, на Восточном фронте составили 1 778 000 человек. Таким образом, общие потери Германии и Австро-Венгрии можно оценить в пределах 2,7-2,8 млн. человек, что, в общем, сопоставимо с потерями Русской армии. А с учетом того, что Германия сражалась на два фронта, то эти потери для нее были более чувствительны, чем для России, т. к. мобилизационный ресурс стран Тройственного союза истощался быстрее мобилизационного ресурса Антанты в целом и России в частности. Потери в 2,8 млн. за 1915 год – это самые тяжелые потери для всех государств германского блока за всю войну. Это говорит о том, что все значительные территориальные завоевания Тройственного союза за 1915 год были весьма призрачным успехом, за который пришлось очень дорого заплатить. В дальнейшем свидетельством серьезного истощения сил Тройственного союза стал тот факт, что до самого конца войны на Восточном фронте как германцы, так и австрийцы все время усовершенствовали свои укрепления, уходя в глухую оборону, стремились только удержать захваченное, даже не помышляя ни о каких крупных наступлениях до конца 1917 года. Крушение попыток вывести Россию из войны означало затяжную войну на два фронта, а значит неизбежное поражение Германии.

Сергей Храмков

Две битвы за Прасныш

История Первой Мировой войны изобилует выдающимися героическими, и в то же время малоизвестными событиями, заслуживающими гораздо большего внимания. Одними из таких событий являются слабо освещенные в военно-исторической литературе сражения за маленький провинциальный польский городок Прасныш и его окрестности, которые стали центром героической борьбы двух армий и оказали огромное влияние на ход боевых действий на Восточном фронте в 1915 году.

Первые бои в окрестностях Прасныша начались еще в сентябре 1914 г. после поражения 2-й армии Самсонова в Восточной Пруссии, когда отступающие ее части отходили к реке Нарев. Тогда им удалось закрепиться на новых позициях и успешно отразить германское наступление. Затем в ноябре 1914 г. в ходе Лодзинской операции здесь происходили бои I-го Туркестанского корпуса с германским корпусом Цастова. Но самые ожесточенные бои за город Прасныш разгорелись в 1915 году.

К началу 1915 г. русское командование Северо-Западного фронта ставило задачу более глубокого продвижения в Восточную Пруссию. Для этого необходимо было сосредоточенными силами 1-й армии Литвинова и новой, только что сформированной 12-й армией Плеве на линии Ломжа – Прасныш – Плоцк, наступать на Сольдау и далее в северо-западном направлении, одновременно с наступлением 10-й армии Сиверса, находящейся севернее. Сиверс должен был наступать на запад, далее в глубину Восточной Пруссии по сходящимся направлениям с 1-й и 12-й армиями. Но германскому командованию удалось сорвать эти планы своей наступательной операцией против 10-й армии. В результате этого наступления немцы окружили в районе Августовских лесов 20-й армейский корпус, пленив его остатки, который, тем не менее, своим героическим сопротивлением сковал большие силы немцев и спас 10-ю армию от гибели. Но, хотя задуманное немцами окружение и разгром всей 10-й армии не удались, все же она была вынуждена очистить весь район Восточной Пруссии, отступив в Польшу.

В этой резко изменившейся ситуации в феврале 1915 г. русское командование 1-й армии в лице ген. Литвинова ставит более ограниченную задачу – прикрыть подступы к Варшаве со стороны Виленберг и Торн наступлением в северо-западном направлении, не дожидаясь окончательного сосредоточения 12-й армии. Основные силы Литвинов стягивал на левый фланг армии, которым он собирался наносить главный удар, в то же время как его правый фланг становится значительно ослабленным. Там, в районе Прасныша находились небольшие части I-го Туркестанского корпуса и конница ген. Химеца.

К началу сражения против 1-й русской армии была сосредоточена немецкая группа ген. Гальвица, состоящая из 4-х корпусов: генералов Цастова, Дихгута, 1-го резервного корпуса, частей 20-го арм. корпуса, а также 1-й гвардейской дивизии, ландштурма и 2-х кавалерийских дивизий. Германские войска были хорошо оснащены тяжелой артиллерией.

Войска 1-й армии, противостоящей группе Гальвица, состояли из 3-х пехотных корпусов: 1-й Туркестанский, 27-й, 19-й и конного корпуса ген. Орановского вместе с конной группой ген. Эрдели. Всего 4 германским корпусам и 2 кав. дивизиям противостояли 3 пехотных и 1 кавалерийский корпуса русских. Стоит учитывать и то, что на тот момент в русских армиях Северо-Западного фронта был большой некомплект личного состава. 1-ю армию должна была вскоре поддержать 12-я армия Плеве, но ее формирование еще не завершилось, и в начальном этапе сражения она участвовать не могла. В то же время в феврале 1915 г. на боеспособность русской армии уже начал сказываться «снарядный голод». Выдача боеприпасов несколько сократилось. Приходилось экономить снаряды.

Таким образом, к началу сражения немцы обладали как численным, так и техническим перевесом над русской армией.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Литвинов допустил ошибку в начале операции. Он стянул на свой левый фланг 2 корпуса (27-й и 19-й), в то время как на правом фланге, на Млавском (Праснышском) направлении, против которого концентрировались основные силы германцев в составе 20-го корпуса и ландштурменные части – всего 2,5 корпуса, русские располагали ослабленным Туркестанским корпусом и 63-й пехотной дивизией из состава 27-го армейского корпуса. Было очевидно, что на Праснышском направлении немцы имели как минимум двойное превосходство в силах.

Тем не менее, Литвинов не заметил опасного сосредоточения германских сил против его правого фланга и с 15 февраля предпринял попытку наступления своим левым флангом в районе Рационж – Дробин. На этом направлении немцы предприняли лишь демонстрации в течении 15 и 16 февраля, которые Литвинов принял за действия основных сил немцев и перешел в контрнаступление. Здесь в районе Рационж – Дробин бои приняли затяжной характер, и ни одна из сторон не имела решающего успеха. Главное немцам удалось своими демонстрациями сковать 2 корпуса на русском левом фланге и подготовить мощный удар на Праснышском направлении.

17 февраля немецкое наступление началось силами 1-го резервного корпуса в районе Хоржеле и корпуса Цастова, наступавшего правее. В течении 17-18 февраля немцам удалось незначительно продвинуться севернее Прасныша, но вскоре они встретили ожесточенное сопротивление на переправе у реки Оржиц восточнее Единорожец. Не менее трех атак немцев были отражены с тяжелыми потерями. Большое содействие русской обороне оказали бронированные автомобили, которые искусно маневрировали на линии обороны и на наиболее опасных участках встречали смертоносным огнем густые немецкие цепи, расстреливая их иногда с 75 шагов.

Тогда 18 февраля ген. Гальвиц принял решение совершить обходной маневр, ударив восточнее Прасныша во фланг и тыл 1-го Туркестанского корпуса. 20 февраля 1-му резервному корпусу германцев удалось обойти Прасныш с востока и юго-востока, а затем построиться своим флангом на запад.

Гальвиц поставил задачу 1-му резервному корпусу нанести удар с северо-востока из района Еднорожец и Шля, захватить Прасныш, откуда затем возможно будет наступать на Цеханов – в тыл 1 Туркестанскому корпусу. 1-я резервная дивизия немцев должна была поддерживать этот удар своим наступлением навстречу 1 резервному корпусу восточнее и юго-восточнее Прасныша.

Весь день 21 февраля шел ожесточенный бой, в результате которого германцам удалось выбить русских с передовых позиций на окраины города, а 36-я дивизия, встретив упорное сопротивление, только к вечеру 21 февраля взломала правый фланг 63-й пехотной дивизии и устремилась на юг, охватывая Прасныш восточнее. Положение 63-й стрелковой дивизии, оборонявшей Прасныш, постоянно ухудшалось, в основном по причине того, что ген. Литвинов по-прежнему продолжал считать главным направлением Рационж – Дробин на своем левом фланге и совершенно не замечал угрозы, нависшей над Праснышем и всем 1-м Туркестанским корпусом. Только после того, как он получил телеграмму от главнокомандующего Северо-Западного фронта Рузского, где говорилось о необходимости признать главным направлении Праснышское, он начал перебрасывать свои основные силы с левого фланга на правый. Но к тому моменту положение 63-й дивизии в Прасныше сильно ухудшилось. 22 февраля после упорных боев немецкая дивизия ген. Верница вышла на шоссе Млава – Прасныш в районе Грудуск, а 36-я резервная дивизия, охватив город с востока и юга, начала штурм русских позиций на его южной окраине, и в то же время, заняла Воля Вержбовска юго-восточнее города, отрезав тем самым дорогу, соединявшую Прасныш с основными силами 1-го Туркестанского корпуса. А на следующий день дивизия ген. Верница, двигаясь с северо-запада, вошла в соприкосновение с частями 1-го резервного корпуса. Кольцо вокруг города захлопнулось.

В Прасныше оставались небольшие части 63-й стрелковой дивизии с весьма ограниченным количеством боеприпасов и всего с 16 орудиями. На них в период с 22 по 24 февраля и обрушился всей своей мощью целый германский корпус, то есть силы, превышающие русский отряд в городе более чем в четыре раза. К тому же никаких особых укреплений, кроме обыкновенных полевых окопов, вокруг города не было. Но отряд, сформированный из частей 63-й с.д. во главе с полковником Барыбиным не пал духом, но оказал ожесточенное сопротивление. Особенно проявили себя 249-й Дунайский, 250-й Балтийский, а также Волынский и Минский полки. Они несколько суток выдерживали ураганный огонь германской артиллерии, в то время как их снаряды уже закончились. 23 февраля немцы ворвались в южные окраины Прасныша, а в восточной его части овладели казармами. Но дальше они были остановлены одним ружейным огнем. Так были отражены несколько штурмов города. Однако к утру 24 февраля патроны у обороняющихся уже были на исходе, а немцы подтянули свежие силы. Последовал новый штурм. Защитники Прасныша были смяты превосходящими силами. В центре города остатки отряда Барыбина расстреляв все патроны, пошли в штыковую атаку. Численный перевес немцев был подавляющим, поэтому эта атака казалась отчаянным безумием. После короткого, но ожесточенного боя, почти все герои, пошедшие в атаку пали в бою. Сам Барыбин был тяжело ранен и попал в плен. Его подвиг был высоко оценен самими немцами. Ему было возвращено его оружие. Как пишет историк Керсновский: «Полковник Барыбин оказал высокую честь германской армии, согласившись принять от ген. Моргена свою шашку».

В первой половине дня 24 февраля Прасныш был взят немцами.

Но это отчаянное сопротивление и жертвы оказались не напрасными. Немцы также понесли тяжелые потери, потратили немало времени на овладение городом. К моменту падения города, когда немцы еще не успели прочно закрепиться в нем, закончилось формирование 12-й русской армии, из которой 1-й и 2-й сибирские корпуса уже выдвигались на помощь 1-й армии. Возникла небольшая заминка из-за того, что 1-й сибирский корпус был подчинен командованию 12-й армии, а 2-й сибирский корпус – 1-й армии. Это вызвало некоторую несогласованность в действиях, поэтому продвижение их было недостаточно быстрым, как было намечено командованием. Их движение началось 21 февраля; 2-й Сибирский корпус наступал с востока, а 1-й Сибирский с юга. 22 февраля 2-й Сибирский корпус продвинулся на 8 км. западнее Остроленки, 1-й Сибирский находился в районе Пултуска. К вечеру 23 февраля оба корпуса находились в 18 км от Прасныша. Перед ними стояла задача нанести удары во фланг и тыл германцам, не давая им возможности закрепиться в городе.

Выполняя эту задачу правофланговая 5-я дивизия 2-го Сибирского корпуса наступала на Шля и Бартники, а левофланговая 4-я дивизия корпуса стремилась захватить переправу у Подосья и наступать в восточном и юго-восточном направлении, навстречу 1-му Сибирскому корпусу с целью рассечь противника с флангов, ударив по его коммуникациям. Немцы после взятия Прасныша построили свою оборону следующим образом: южные подступы к городу обороняла 36-я резервная дивизия, восточные 9-я ландверная бригада и часть 3-й дивизии, в самом городе в резерве оставалась 1-я резервная дивизия.

Ожесточенные бои завязались днем 24 февраля. Части 4-й Сибирской дивизии перешли в наступление на переправу через реку Оржиц. Немцы, как могли, цеплялись за позиции на переправах, особенно у д. Красносельц. Там с особенным ожесточением они обороняли господский двор. Им удалось отразить несколько атак русских, но к вечеру русская артиллерия подавила огневые точки этого опорного пункта. В 6 вечера последовал решительный штурм. Русские ворвались в господский двор, и после упорных штыковых схваток немецкий гарнизон был большей частью уничтожен. Около 150 уцелевших немцев сдались в плен.

С взятием Красносельца русские войска форсировали Оржицу, части 36 немецкой дивизии были отброшены. На следующий день 2-й сибирский корпус, развивая наступление своим правым флангом, прорвал позиции 9-й ландверной бригады восточнее Прасныша и продвинулся на фронт Б. Гржибки – Франково – Карвач. К вечеру 25 февраля части 2-го Сибирского корпуса стояли в 5 км от Прасныша. В тот же день наступление 2-го Сибирскоко корпуса поддержал 1-й Сибирский корпус ударом с юга. Ему удалось потеснить части 36-й резервной дивизии немцев на 6 км, в то время как части 1-го Туркестанского корпуса, которые уже вошли к тому времени в соприкосновение с частями 1-го Сибирского корпуса, атаковали немецкие позиции у Воля Вержбовска. В течении 24-25 февраля русскими войсками взято в плен 30 офицеров, 2600 солдат, 7 орудий, 11 пулеметов.

Утром 26 февраля командующий 12-й армией ген. Плеве был настроен решительно и отправил директиву 2-му Сибирскому корпусу «бить противника, преследовать его самым настойчивым, беспощадным образом, если можно, не выпустить его, а взять или уничтожить, вообще проявлять крайнюю энергию… стараясь не выпускать отступающие от Прасныша части противника и захватить пути отступления его от Прасныша на северо-восток и север». Но в полной мере эту директиву выполнить не удалось по причине того, что командование 2-й Сибирской дивизии слишком поздно выдвинуло 17 стр. полк в район Еднорожец для более глубокого охвата немцев с севера. Тем не менее, позиции 9-й ландверной бригады были снова прорваны, и русские заняли Дембины, Карвач, Фиялково.

В то же время 1-й Сибирский корпус нанес мощный удар с юга по позициям 36 рез. дивизии в районе Добржаково. Позиции противника подверглись жесточайшему разгрому русской артиллерией. Сибиряки ринулись в атаку, но немцы успели стянуть сюда несколько батарей, которые своим губительным огнем нанесли им тяжелые потери и заставили остановиться. Но в этот момент положение спас штабс-капитан Гурдов, совершивший дерзкую атаку немецких батарей на своем бронеавтомобиле. Газета Русское слово так описывает этот эпизод: «Атака остановилась, смолкло «ура» наступающих цепей, – и вдруг далеко впереди наших позиций, но по ту сторону германских окопов, в тылу у врага затрещали пулеметы.

Все сильней и сильней. Сначала тарахтение пулеметов сливалось с гулом орудий, но с каждым моментом смолкали батареи, и только слышна была работа пулеметов.

Очищая поле для атаки, штабс-капитан Гурдов, прорвавшись на полном ходу с бронированными автомобилями через неприятельские цепи, выехал на холм, за которым расположились германские батареи, и с расстояния в несколько десятков шагов открыл по ним губительный огонь. Безумно смелый налет был так неожидан, что прислуга не успела укрыться и была почти целиком перебита.

Заставив замолчать артиллерию противника, штабс-капитан Гурдов, как рассказывают очевидцы, дал задний ход, отстреливаясь из скорострельного орудия, не имея возможности повернуть сразу автомобили.

Произошла небольшая заминка, во время которой штабс-капитан Гурдов, лично руководивший не только обстрелом, но и ходом машины, был тяжело ранен и вскоре скончался.

Геройский подвиг Гурдова сразу изменил положение боя, дав возможность нашей пехоте броситься в атаку, поддержанную с флангов кавалерией».

Противник был шокирован таким дерзким налетом и не успел от него оправиться в момент, когда сибиряки ворвались на его позиции, где завязалась кровавая рукопашная свалка. Немцы были опрокинуты и в беспорядке отступили, оставив на месте боя более 3 тысяч трупов. В ночь с 26 на 27 февраля 1-й Сибирский корпус овладел Добржаново. В этих боях в плен было взято 2000 немцев, захвачено также 20 орудий и около 25 пулеметов.

Добился определенного успеха и 1-й Туркестанский корпус. В течении дня он заставил отступить немцев из Воля Вержбовска, а затем вбил клин в стык между 36-й рез. и дивизией ген. Верница. К концу дня он также выбил немцев из Голяны и Дзилин, блокировав тем самым Прасныш с запада.

Вечером 26 февраля Прасныш был окружен с трех направлений: восточного, южного и западного.

27 февраля с этих трех направлений последовали решительные атаки. Первыми успеха добились части 1-го Сибирского корпуса. Немецкие позиции были сокрушены мощным артиллерийским огнем. Противник не выдержал атаки сибиряков, и фронт 36 резервной дивизии рухнул. Русские части, преследуя противника, на его плечах ворвались в Прасныш, где на улицах завязался упорный рукопашный бой.

Над городом бушевал настоящий ураган. Рушились здания, снаряды разносили вдребезги крыши домов, где находились немецкие пулеметные точки, откуда они открывали убийственный огонь по русской пехоте. Одновременно на улицах и в домах шли яростные рукопашные схватки. Каждый перекресток, улицу или дом приходилось брать штыковым натиском. Сибиряки, продвигаясь шаг за шагом от одного дома к другому, в конечном итоге добились победы. Немцы предпринимали отчаянные усилия, чтобы удержаться в городе, но все же были выбиты и отступили на север и северо-запад на заранее подготовленные позиции. Казалось, сражение закончилось, но это была лишь небольшая передышка. Вскоре перегруппировав свои части и получив подкрепления, противник ринулся в контратаку, пытаясь, во что бы то ни стало вернуть город. Теперь уже русским пришлось отчаянно отбиваться. Русские, укрываясь за домами, развалинами и баррикадами, открывали ружейный огонь, которым сильно прореживали густые немецкие цепи, и время от времени переходили в штыки, отбрасывая противника. Стреляли из окон, дверей, из-под крыш. Снова бой шел за каждый дом. Многие дома были завалены грудами трупов. Сибиряки упорно обороняли здание костела, откуда вихрь пулеметного огня косил противника. Противник его захватил, но ненадолго, после контратаки он вновь был в руках русских. Но немцы, развивая ураганный огонь своей артиллерии, не смолкавший, ни на минуту, потеснили сибирские корпуса на окраины города. Их натиск был настолько яростным, что им чуть было не удалось вновь овладеть городом. Однако, в это время на ход сражения уже стали влиять обходные колонны 2-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов, которые, развернув энергичное наступление на север и северо-запад и загибая фланги, стали тисками сжимать немецкие корпуса, сражающиеся в городе. Вскоре германцы попали под перекресный артиллерийский огонь с флангов. Осознав, в какой опасности они оказались, отдельные немецкие части ударились в панику и бросая орудия, пулеметы, обозы бросились бежать по узкому коридору на северо-западе от Прасныша между Шля и Дзилином. Кавалерийские полки 12-й армии, зайдя в тыл немцев, сильно расстроили его построения. Врезаясь в отступавшие колонны, кавалерия отсекала отдельные части, наводя в его рядах еще больший хаос и панику. Два немецких корпуса подверглись серьезному разгрому. В городе было захвачено более 5400 пленных.

На следующий день 28 февраля основной массе немцев все же удалось оторваться от русского преследования, которое было организовано весьма слабо. Противник стремился как можно быстрее привести себя в порядок и организовать сопротивление на новых подготовленных позициях. Но инициатива перешла к русской армии. Ее наступление развивалось в трех разных направлениях: в западном на Млаву, в северо-западном на Янов и в северном на Хоржеле. Схватки завязывались главным образом в северных и западных окрестностях Прасныша, где германцы укреплялись в халупах и наскоро возводили полевые укрепления. Части 2-й Сибирской дивизии все же не дали частям 1-го резервного корпуса немцев закрепиться и своим стремительным натиском выбивал их из деревень, захватывая сотни пленных. Всего с 23 по 28 февраля русская армия захватила 10 000 пленных, 37 орудий и не менее 40 пулеметов.

Дальнейшее наступление 1-й и 12-й армий также в целом имело успех. На одних участках фронта части 1-го и 2-го корпусов продвигались, захватывая одну деревню за другой, сотни пленных и трофеи, на других участках немцы, получив свежие подкрепления, производили контратаки. Но и в случаях, где деревни переходили несколько раз из рук в руки, в общем, каждый день фронт существенно подавался вперед.

Наиболее ожесточенный бой в ходе наступления 1-го Сибирского корпуса к западу от Прасныша произошел 2-3 марта под Радзановым. Этому пункту, лежащему на путях к Млаве, немцы придавали большое значение. Радзанов был окружен рядом окопов и проволочными заграждениями. Ночью 2 марта последовала внезапная и стремительная атака русских, которые быстро преодолели простреливаемое пространство перед немецкими позициями и ворвались в первую линию окопов. В штыковом бою сопротивление германцев было сломлено. Они оставили часть своих позиций. Утром, получив подкрепления, противник произвел сильные контратаки и почти полностью вытеснил русских части со своих позиций, но уже к вечеру 3 марта немцы были атакованы с флангов и после сильного артиллерийского обстрела, вынуждены отступить с большими потерями, оставив Радзанов. В этих боях русской армией было взято до 500 пленных с 7 офицерами и захвачено 3 пулемета. На млавском направлении была взята деревня Остров.

Однако, несмотря на общий успех наступления, чем ближе русские корпуса продвигались к границам Восточной Пруссии, тем сопротивление противника становилось все более ожесточенным. С каждым днем наступления увязало в германской обороне, продвижение замедлялось, а потери росли. В северном направлении на Хоржеле германские арьергарды упорно задерживали наступление 2-го Сибирского корпуса. Германцам удалось оторваться от русского преследования и отойти на сильно укрепленные позиции у Хоржеле. Когда части 2-го Сибирского корпуса попытались сходу взять их штурмом, немцы оказали крайне ожесточенное сопротивление. К тому же атака была весьма плохо организована, войска наступали без артиллерийской подготовки и разведки местности из болотистых низин на хорошо укрепленные высоты, укрытые за колючей проволокой. Наступление было остановлено и захлебнулось. Дальнейшие попытки прорвать немецкую оборону на протяжении нескольких дней так же не имели успеха. Один из участников этих боев вспоминал: «Наступать приходилось по местности совершенно открытой, с подъемом в сторону немецких окопов, земля была мерзлая и цепи, залегая от непосильного огня, не могли окопаться и поголовно расстреливались… Бой продолжался три дня. Три дня наши части поднимались, расстреливались, ложились и мерзли. В полдень верхний слой земли оттаивал и превращался в грязь. Гренадеры пользовались случаем и руками сгребали оттаивавшую грязь и устраивали род закрытия. К вечеру замерзали мокрые шинели, обращаясь в грязную кору. Винтовки стрелять не могли, ибо облепившая их грязь замерзла, и винтовки обращались в дубины».

Понятно, что такие атаки ничего кроме огромных потерь принести не могли. В течении нескольких дней 2-й Сибирский корпус был истощен до крайности, в то время как немцы, получив свежие подкрепления, почувствовали уверенность в своих силах и 7 марта вновь перешли в наступление. С 7 по 10 марта сибиряки уже отступали от Хоржеле к Праснышу вдоль реки Оржица, под натиском превосходящих сил противника. Натиск германцев был настолько силен, что вскоре они снова оказались у северных окраин Прасныша, чем поставили 12 армию в весьма сложное положение. Частям 2-го Сибирского корпуса несколькими контратаками удалось остановить немцев. Противник, немного отступив, начал обстреливать позиции сибиряков сильным артиллерийским огнем. Положение для 2-го Сибирского корпуса складывалось весьма угрожающее. Но в это время командующий 12-й армии ген. Плеве предпринял блестящий маневр, быстро сконцентрировав силы 23-го пехотного корпуса на левом фланге противника в районе Еднорожец. Они переправились через р. Оржице и 15-17 марта нанесли мощный удар в германский левый фланг на высоты у селений Стегны и Еднорожица. Вскоре левый фланг противника был обрушен. Волна атакующей пехоты 23-го корпуса достигла высот и заполнила линии окопов противника. В беспощадной штыковой схватке большая часть германцев была переколота. 23-й корпус захватил 4 орудия, 7 пулеметов и до 500 пленных. Противник предпринял яростные атаки, пытаясь вернуть высоты, но встречен был убийственным огнем, сметавшим его цепи. Эти атаки лишь увеличили германские потери.

Вскоре все корпуса 12-й армии перешли в общее наступление. Противник был разбит и отброшен на 15-20 км севернее Прасныша на линию Гребенцин – Грудуск – Еднорожец. На этой линии бои продолжались до конца марта. Но уже, ни у той не у другой стороны не было сил для крупного прорыва обороны своего противника, поэтому бои шли за отдельные деревни, станции, фольварки, которые не раз переходили из рук в руки. Эти бои, истощившие обе стороны, начали постепенно затихать. Последние бои произошли 30-31 марта на участке от Шквы до Оржице у деревень Ваха и Завады. Деревни несколько раз переходили из рук в руки и, в конце концов, русские овладели деревней Завады, захватив 600 пленных и 2 пулемета, а 31 марта взяли Вах, захватив 9 пулеметов.

На этом Праснышское сражение февраля – марта 1915 г. закончилось убедительной победой русской армии. Немцы были отброшены к 31 марта на территорию Восточной Пруссии. Германский план охвата русских в «клещи» в очередной раз провалился. Общие потери германской армии за Праснышскую операцию достигли 65 000, из них 14 000 пленными. В руки русской армии досталось 58 орудий и до 100 пулеметов. Но и русская армия была истощена тяжелыми боями и, наступать в Восточную Пруссию она уже не могла. Ее потери составили 50 000 человек, из них 10 000 пленными, 36 орудий и 19 пулеметов.

Благодаря этой победе удалось устранить угрожающее положение, нависшее над всем Северо-Западным фронтом, взять реванш за неудачное Августовское сражение, ликвидировав его негативные последствия. Германское командование также признало свою неудачу в этом сражении. Генерал Людендорф, отмечая неудачный для немцев исход в этой операции в своих воспоминаниях, выразился коротко и лаконично «Наши войска получили от русских урок».

Исход сражения способствовал срыву германских планов на зиму-весну 1915 года, в течение которой планировалось рядом операций устроить грандиозное окружение русских сил СевероЗападного фронта в Польше и вывести Россию из войны.

Но, поскольку этого сделать не удалось, Германии пришлось планировать новую наступательную операцию в мае 1915 г., на реализацию которой понадобились значительно большие силы, средства и время.

Однако немцам все же удалось удержать за собой Восточную Пруссию и не дать русским там закрепиться.

Обе стороны были истощены сражением и в период с апреля по июнь 1915 г. фронт в районе Прасныша оставался стабильным. Стороны не предпринимали активных действий вплоть до конца июня 1915 г., но положение дел на фронте вскоре круто поменялось.

В начале лета 1915 г. после отступления русских из Галиции в результате Горлицкого прорыва, русский фронт в Польше образовал огромный выступ или дугу, которая тянулась от Осовца севернее Нарева, огибала с запада Варшаву и Ивангород и подходила к Западному Бугу в районе Сокаль. Такая конфигурация фронта представляла огромную опасность для сконцентрированных в Польше русских войск. Этот выступ, называемый также «польский балкон», буквально напрашивался на то, чтобы быть срезанным с двух направлений: с севера, через районы Прасныш, Осовец, Ломжа в направлении на Брест-Литовск и с юга, против южного фланга выступа через район между Вислой и Бугом, также в направлении на Брест-Литовск. В случае успеха этих ударов, если бы северная и южная клешни германцев сомкнулись в районе Брест-Литовска, то это было бы величайшее в истории войн окружение, т. к. в «котле» могло оказаться до шести армий и от 500 000 до 1 миллиона русских солдат. Тогда весь Восточный фронт был бы обрушен, а остановить германское наступление уже не представлялось никакой возможности, потому как останавливать его было бы уже нечем. Это означало разгром России, выход ее из войны и переброска германских сил с Восточного на Западный фронт. В этом случае, чаша весов в Мировой войне склонилась бы в пользу держав Тройственного союза.

В конце июня последовал германский удар по южному флангу польского выступа. Завязались кровопролитные и героические сражения под Красноставом и Грубешевом. Но это был лишь отвлекающий удар. Главный удар по замыслу германского командования наносился по северному флангу выступа в районе Ломжа – Прасныш.

На этом направлении была сконцентрирована 12 армия Гальвица, занимавшая участок от реки Розога в районе Мышинец, до реки Висла в районе Плоцк, в составе: I, XIII, XVII, XI-го армейских корпусов, XVII резервного корпуса, сводного корпуса ген. фон-Диггут-Гараха, а также резерва армии состоящего из 36 пехотной дивизии, 2-й ландверной бригады и гвардейской кавалерийской бригады. Всего 164 батальона 37 эскадронов, численностью в 177 000 и 1256 орудий.

Таким огромным силам русские могли противопоставить части 12-й армии Чурина – это IV Сибирский корпус и вся 1-я армия ген. Литвинова, состоящая из 5 корпусов: 1-й и 2-й Сибирские, 1-й Туркестанский, 27-й, 1-й кавалерийский корпус и 1-я Сибирская дивизия находящаяся в резерве. Всего это были силы общей численностью 107 000 солдат при 377 орудиях. Если численности пехоты и было достаточно для сдерживания в обороне почти двух кратно превосходящего противника, то перевес в артиллерии у германцев был четырехкратным, что обеспечивало им громадное преимущество над русскими войсками. Но здесь надо учитывать также и то обстоятельство, что июнь-июль 1915 года для русской армии был временем, на которое приходился пик «снарядного голода» и в плане материального снабжения она находилась в наихудшем положении за весь период войны. В соответствии с распоряжением командования разрешалось расходовать не более 5 снарядов на одно орудие в день, в то время как у германцев для наступательной операции было заготовлено от 300 до 500 снарядов на орудие. Все это говорит о том, что германцы имели подавляющий перевес в силах. Одного лишь артиллерийского огня им было достаточно для полного уничтожения двух русских армий. Но на этом трудности русской армии не заканчивались. Генерал Гальвиц сконцентрировал мощный ударный кулак силою в 84 батальона и 782 орудия, то есть более половины своей пехоты и две трети артиллерии на участке в 35 км. между реками Оржиц и Лыдыня, направленный в стык между 1-м Сибирским и 1-м Туркестанским корпусами. Командующий 1-й армией Литвинов не смог выявить направление главного удара немцев и в очередной раз допустил ошибку, разместив свои войска равномерно по всему фронту. Поэтому сложилась такая ситуация, что на направлении главного удара противника ему противостояли всего две дивизии: 2-я Сибирская и 11-я Сибирская. На фронте 2-й Сибирской дивизии протяженностью в 10 км от р. Оржице до правого берега р. Муравки против 13 батальонов и 34 орудий русских готовились наступать силы XIII-го Вюртенбергского корпуса в составе 4-й гвардейской, 3-й пехотной и два полка 2-й пехотной дивизии. Всего 2,5 дивизии при 296 орудиях (из них 80 тяжелых) – перевес над русскими: в пехоте более чем в 2 раза, в артиллерии в 8 раз. Но еще более мощный удар готовился против 11-й Сибирской дивизии, которая занимала позиции левее 2-й Сибирской д. на участке от холма с высотой 62,2 до фольварка Помяны и реки Лыдыня. Перед фронтом 11-й Сибирской дивизии, состоящей из 20 батальонов и 44 орудий, кайзеровское командование выдвинуло два корпуса: XVII-й и XI-й в составе 86-й, 38-й, 36-й пехотных дивизий и ландверной бригады Пфейля при 496 орудиях (360 легких и 136 тяжелых), и еще 80 орудий находилось в резерве. На этом участке фронта германцы имели трехкратный перевес в пехоте и более чем 11-ти кратный перевес в артиллерии.

Русское командование конечно понимало, что на этом участке противник перейдет в наступление для того, чтобы срезать польский выступ, и готовилось к его отражению, но все же оно не осознавало в полной мере того, какая гроза собирается над ними. К этому времени командующий Северо-Западным фронтом Алексеев здраво оценил угрозу и последствия от срезания польского выступа и принял решение об эвакуации Варшавы. Как бы ни тяжело было оставлять столицу царства Польского, вопрос о спасении 6 армий Северо-Западного фронта стоял гораздо важнее. Но на эвакуацию Варшавы требовалось время для вывоза огромного количества военного имущества, вследствие чего Алексеев, предвидя наступление противника в праснышском направлении, требовал от 1-й армии упорной обороны на занимаемых позициях до конца эвакуации Варшавы.

Таким образом, к 30 июня (13 июля) 2-й и 11-й Сибирским дивизиям на главном направлении удара предстояло выдержать страшный натиск 8,5 дивизий противника.

30 июня (13 июля) в 5 ч. утра на позиции 2-й и 1-й Сибирских дивизий обрушился чудовищный по силе ураганный огонь, который начал крушить русские окопы. Канонада слилась в один сплошной гул. Огненный ураган буквально сметал русские окопы вместе с их защитниками. Позиции заволокло сплошным дымом от разрывов. Большая часть окопов и ходов сообщения были совершенно снесены и разрушены. Потери защитников огромны. Сокрушительная артиллерийская подготовка продолжалась 5 часов. За это время на позиции 2-й Сибирской дивизий было обрушено не менее 2 000 000 снарядов, а на позиции 11-й Сиб. д. не менее 3 000 000 (русская артиллерия в ответ выпустила только 60 000 снарядов). По мнению историка Керсновского, этого «достаточно было для испепеления нескольких армий». Казалось, сибирские дивизии совершенно стерты с лица земли и от них ничего не осталось. Однако каким-то чудом они не только выжили в этом аду, но и сохранили боевой дух и волю к сопротивлению. В 10 ч. германская пехота пошла в атаку, намереваясь занять, быстро зачистить разрушенные окопы сибиряков, и встретила на своем пути сначала разрозненный, нестройный, но далее все более нарастающий шквальный винтовочный огонь уцелевших защитников. Германское командование было чрезвычайно удивлено, когда убедилось, что русские не только не уничтожены, но и оказывают ожесточенное сопротивление.

На участке 2-й Сибирской дивизии германские полки 4-й гвардейской дивизии ринулись в атаку, заняли разрушенные окопы и смяли несколько рот 6-го Сибирского полка у Еднорожец. Далее последовала их решительная атака на вторую линию окопов и высоту 66,1. Но здесь волны немецкой пехоты начал косить интенсивный огонь сибиряков и после нескольких неудачных атак они отхлынули обратно на захваченную ими первую линию. Выжившие защитники продолжали сопротивление, занимая воронки от германских снарядов. Также и атаки 3-й пехотной дивизии немцев на высоты 59,3 и 58,6 были отражены со значительными для них потерями. После этого немцы предприняли атаки на крайне ослабленный артиллерийским огнем 43 пехотный полк, на левом фланге дивизии, который под сильным натиском вынужден был отступить, и оголил тем самым левый фланг 7-го Сибирского полка, чем незамедлительно воспользовались немцы. Они усилили нажим на этот левый фланг и постепенно вытесняли 7-й Сиб. полк со своих позиций, заставляя отходить его на Мховко. В это время части немецкой 4-й гвардейской дивизии провели мощную атаку встык между 5-м и 8-м Сибирскими полками и, прорвав позиции стали обходить их фланги через Обокский лес. Одновременно фронтальными атаками на позиции 5-го Сибирского полка удалось сковать русские силы у Осовец-Шляхецкий и дать возможность обходящим колоннам немцев заполнить большую часть Обокского леса, откуда он, имея перевес в силах, смог выдавить русских. Частям 5-го Сиб. полка удалось отразить несколько сильных атак на высоты 59,3 и 58,6, после чего они начали отход на вторую позицию в районе д. Осовец-Кмецый-Кот.

После 15 ч. новой атакой при поддержке ураганного огня артиллерии немцы силами 3-й и 4-й гвардейской дивизий снова прорвали центр позиций 2-й Сибирской дивизии. Части 8-го Сиб. полка были выбиты из района Оборки. Сильнейшему удару подверглись и части 5-го Сиб. полка, которые были окружены, и им пришлось, отступая, пробивать себе путь штыками. Отступавшие части 5-го и 7-го Сиб. полков, отойдя к фольварку Липа, и к Бартникам, несмотря на огромные потери, удержались на новой позиции, отражая немецкие атаки до позднего вечера. В тяжелой ситуации оказался 6-й Сибирский полк. Он был атакован с трех сторон в районе Дронджевского леса втрое превосходящими силами немцев, и едва избежав разгрома, отступил на Красносельц.

На участке 11-й Сибирской дивизии положение было еще более тяжелым. Только в районе Грудуска германцами было брошено 500 000 снарядов. После такой сокрушительной бомбардировки целые участки позиций 43-го, 44-го и 41-го Сиб. полков были буквально перемолоты вместе с их защитниками. Казалось, что германской пехоте остается только занять развалины окопов и пленить деморализованных защитников. Но когда части 36-й и 38-й пехотных дивизий германского XI-го корпуса поднялись и пошли в атаку на Грудуск и Колаке-Мале на левом участке 11-й Сибирской дивизии, их встретил убийственный перекресный огонь 42-го и 44-го Сиб. полков. Густые цепи противника были буквально разорваны пулеметным и винтовочным огнем русских. Потрясенные части немцев отступили и продолжили артиллерийскую «обработку» позиций русских. Неудача первой атаки заставила ген. Гальвица ввести в бой свой резерв, который он вводить рано не планировал, а намеревался использовать его для развития прорыва уже после разгрома 11-й Сибирской дивизии. После этого решения ландверная бригада Пфейля начала обход левого фланга 44-го Сиб. полка в районе р. Лыдыня. Последовали новые атаки на позиции 44-го и 42-го сибирских полков значительно большими силами, чем ранее. Но прорвать оборону сибиряков еще долго не удавалось. Германцы встретили поразительное по силе и упорству сопротивление, несмотря на то, что они имели пятикратное превосходство в пехоте и пятнадцатикратное в артиллерии над двумя сибирскими полками на этом участке обороны. После полудня противник врывается в деревню Космово. Там начинается яростная штыковая схватка, в которой германцы, имея численное превосходство, постепенно выдавливают русских с их позиций на первой линии. Наступающим удалось вклиниться между позициями 42-го и находящегося справа 41-го Сибирского полка, пытаясь таким образом расколоть фронт 11-й Сибирской дивизии пополам. Этот натиск удавалось некоторое время сдерживать, расстреливая германскую пехоту из-за каменной ограды кладбища, на окраине д. Павлово-Косцельне, не позволяя немцам разорвать фронт дивизии. Одновременно в районе Грудуска 44-й Сибирский полк отразил несколько сильных атак 36-й дивизии противника, но позиции полка к тому времени уже глубоко обошла с фланга ландверная бригада.

На правом участке 11-й Сибирской дивизии, где находились 41-й и 43-й Сибирские полки наступал XVII-й германский корпус.

43-й полк наиболее пострадал от артиллерийского огня, и к началу немецкой атаки его батальоны уже лишились от 50 до 60 % своего состава, поэтому долго держаться на своих позициях он не мог. 35-я германская дивизия атаковала Ольшевец и после тяжелого и упорного боя вытеснила 43-й Сиб. полк, который отошел за реку Венгерка и к Хойновскому лесу. Сильный удар пришелся по 41-му Сиб. полку, занимавшему позицию от Ольшевец до Павлово-Косцельного между 43 справа и 42 сибирским полком слева. От артиллерийского огня он потерял до 30 % своего состава. 1-я гвардейская резервная при содействии частей 36-й дивизии противника стремительно атаковали главный участок позиции полка у Павлово-Косцельне. Полк бился храбро и отчаянно. На остатках разрушенных окопов кипели свирепые штыковые схватки. Эти разрушенные окопы, доверху забитые трупами, постоянно переходили из рук в руки. Через некоторое время германцы начали охватывать полк с флангов, и сибирякам пришлось отступать, прокладывая себе дорогу штыками. Но один батальон оказался в окружении у д. Зберож. Он бился до тех пор, пока не был почти полностью уничтожен. Из состава батальона к своим прорвалось только 35 человек.

К 14 часам на левом фланге 44-го Сиб. полка в результате глубокого флангового охвата немцами был окружены две роты гарнизона Грудуска. У них не было никаких шансов на прорыв, так как противник превосходил их численно в 10 раз. Поэтому все, что им оставалось – это биться до конца и как можно дороже отдать свои жизни. К 15:25 сопротивление рот было сломлено, последние защитники Грудуска погибли.

Части 11-й Сибирской дивизии отступили на промежуточные позиции, где огонь артиллерии противника был не так эффективен. Германцам нужно было время на подготовку новой атаки. Это была драгоценная передышка, которую получили русские войска. В этот момент к ним подошли подкрепления – 3 роты 8-го Туркестанского полка. Они стали приходить в себя после того потрясения, которое они получили утром. Вечером начались новые атаки германцев, наиболее сильные против 43 Сиб. полка у Хойновского леса. Части обеих сторон смешались, по всему лесу гремела хаотичная ружейная пальба, сменявшаяся яростными штыковыми атаками. Сначала противник был потеснен, но он постоянно вводил в бой новые резервы и, получив трехкратное преимущество в штыках, принудил русских к отступлению. Противник занял деревню Хойново. 41-й Сиб. полк продолжал удерживать позиции у Чернищенского леса до позднего вечера. Но силы полка таяли на глазах, и когда от него осталось всего 500 человек, немцы, наконец, вытеснили его остатки из Чернищенского леса.

В этих боях 30 июня (13 июля) две русские дивизии понесли огромные потери. 2-я Сибирская дивизия лишилась 37 офицеров и 5 553 солдат. Об 11-й Сибирской дивизии известно, что из 15 000 солдат и офицеров, бывших в ее составе в начале сражения, к вечеру осталось не более 5 000, то есть она лишилась 70 % своего состава. Тем не менее, им удалось совершить невозможное – не только выжить под чудовищным артиллерийским огнем, но сдержать наступление превосходящего противника, в значительной степени сорвать германский план по разгрому 1-й и 12-й русских армий. Германцам удалось вклиниться в оборону русских на 7-8 км, захватив первую линию обороны двух дивизий. С учетом задействованных сил и средств на этом участке этот результат нельзя считать значительным. План кайзеровского командования начал рушиться уже в первый день сражения. Кроме этого русское сопротивление в обороне заставило Гальвица совершить ошибку – он не бросил в атаку все силы своего резерва вечером, когда 11-я Сибирская дивизия находилась в почти полном расстройстве и могла быть разгромлена. Тем самым Гальвиц упустил верную победу. Однако ген. Гальвиц не терял надежд на разгром русских армий, и у него были основания надеяться на успех, т. к. и в последующие дни сражения он обладал значительным перевесом в силах.

Ночью 1(14) июля командование Северо-Западного фронта, осознав, какая угроза нависла над всей 1-й армией, принимает вынужденное решение об отводе 1-го Сибирского и 1-го Туркестанского корпусов на более выгодные позиции. Поскольку срочно требовались подкрепления, необходимо было отвести часть армии как можно ближе к своим резервам. В то же время 1-я армия оказалась сильно скована в своих действиях не только из-за недостатка резервов и боеприпасов, но и из-за пассивности ген. Литвинова, который решил ограничиться одной обороной, и не предполагал предпринять никаких контрманевров для удара во фланг вырвавшемуся вперед противнику. Таким образом, ночью 1(14) июля части 1-го Сибирского корпуса оставили город Прасныш и отошли за левый берег р. Оржице в районе Красносельск – Подосье и на правом берегу на позиции Подосье – Велидрож – Грабове – Генсе. 1-й Туркестанский корпус отошел на позиции Грабов – Генсе – Конте – Цеханов.

Ночью 1(14) июля начался сильный дождь, превративший все дороги в грязевое месиво, что расстроило все планы Гальвица, т. к. германская артиллерия завязла на глинистых польских дорогах и для того, чтобы ее вытащить, понадобилось много времени. Этой задержкой воспользовался 1-й Сибирский корпус для укрепления своих позиций. Преодолев 7 км по грязи, пехота немецкой группы Плюскова начала атаку только в 18 ч. Атаки противника были уверенно отражены 1-м Сибирским корпусом.

На следующий день 2(15) июля германцы атаковали позиции 2-й Сибирской дивизии. Снова своим артиллерийским молотом они пытались расколоть позиции русских. Но на этот раз оборона была подготовлена более надежно. После артподготовки атаки немцев успешно отражались 6-м и 8-м Сиб. полками. В районе Подосье – Сулиха, где позиции 7-го полка имели вид входящего угла, силы XIII корпуса немцев предприняли 8 атак. Восемь раз 3-я пехотная дивизия шла в атаку и каждый раз немецкие цепи ложились рядами под перекресным огнем 7-го Сиб. полка. Последняя атака закончилась тем, что противник получил внезапную штыковую атаку во фланг и в беспорядке отступил. Так 2-я Сибирская дивизия в составе 11 батальонов и 33 орудий успешно отразила штурм 24 батальонов противника при 160 орудиях.

На участке 1-й Сибирской дивизии немцы, несмотря на их активные попытки найти брешь в позициях 2-го Сиб. полка, их атаки были отражены с тяжелыми потерями. 1-й и 4-й Сиб. полки прочно держали высоту 57,1, хотя немецкая 36-я пехотная дивизия перепахивала ее снарядами. Когда части 36-й дивизии двинулись в атаку, сибиряки, испытывая значительный недостаток в патронах, подпустили немцев на 300 шагов и открыли смертоносный ружейный огонь. Цепи противника были буквально сметены этим огнем, трупы немногих храбрецов, дошедших до окопов, повисли на колючей проволоке.

На участке 30-й пехотной дивизии, 1-й гвардейской дивизии противника все же удалось прорвать русские позиции на стыке между 43-м и 119-м полками в районе р. Сосна. Хлынувший в прорыв противник начал сминать фланги обоих полков. Положение спас 14 уланский полк, успевший закрыть брешь, но полкам пришлось отступить, избегая окружения. С арьергардными боями, отбивая многочисленные атаки немцев, полки отступили на 5 км в район Карнево – Млодзяново.

11-я Сибирская дивизия была в наихудшем положении и долго на позициях держаться не могла. 42-й и 44-й Сиб. полки отразили натиск 38-й дивизии, 7-й и 8-й Туркестанские полки также держались твердо. Но натиск противника все усиливался. 11-я Сибирская дивизия была уже на пределе своих физических и моральных сил. В конце концов, германцы очередной таранной атакой проламывают фронт дивизии и начинают охватывать фланги 7-го и 8-го Туркестанских полков, которые постепенно оставляют свои позиции. Этот отход повлек за собой и отступление 42-го и 44-го Сиб. полков. Все могло закончиться их полным разгромом, и лишь подкрепления направленные командующим 1-м Туркестанским корпусом Шейдеманом, спасли ситуацию от паники и развала фронта. Противник был остановлен на линии Уяздово – Крубин – Трушки – Нерадово. 11-я Сибирская дивизия, понеся огромные потери (от одного лишь 41 сибирского полка осталось 10 офицеров и 682 солдата из 4 243 солдат и офицеров, бывших в составе полка в начале сражения – это 84 % потерь), прекратила свое существование как боевая единица, до конца выполнив свой боевой долг и предотвратив прорыв фронта. После ее упорного сопротивления ген. Гальвиц не решился продолжить натиск, чтобы добить ее, а перенес главный удар на Рожан, тем самым упустив верную победу.

В этот день общее продвижение противника не превысило 7-8 км.

3 (16) июля XVII и XIII корпуса германцев нанесли удар по позициям 30-й пехотной дивизии. Фронт был прорван на стыке 120-го и 119-го полков. Положение становилось критическим, но было спасено атакой двух полков кавалерийской бригады, которые, несмотря на сильный огонь, изрубили две линии наступающей пехоты немцев и заставили их остановиться. Однако, новая угроза окружения и разгрома заставила русское командование отдать приказ об отходе 1-го Туркестанского корпуса на 20 км и 30-й пехотной дивизии на 10-12 км. В это время 1-я Сибирская дивизия проявляла удивительную стойкость, отражая четырехкратно превосходящего противника. 1-й и 4-й полки при сильном недостатке патронов демонстрировали высокую точность и выдержку в стрельбе. Некоторым полкам приходилось сражаться на три фронта. Противника подпускали на близкое расстояние, давали несколько залпов почти в упор, чтобы ни один выстрел не пропал даром, затем бросались в штыки, опрокидывая его. Так отбивались по 5-7 атак. Но численный перевес немцев должен был сказаться, и им удалось занять Збики-Вельке и д. Годачев. Русским пришлось оставить фольварк Августов и высоту 57,1, которую они так долго и успешно обороняли. Силы 3-й пехотной дивизии немцев попытались вбить клин между 1-й и 2-й Сибирскими дивизиями в районе Подосья и сначала успешно атаковали его, сумев переправиться силами 42 полка через Оржицу, но были сброшены в реку и переколоты штыковой атакой 5-го и 7-го Сиб. полков. Все же немцам удалось добиться определенного успеха, продавив позиции 6-го и 8-го Сиб. полков 2-й Сибирской дивизии в районе Бернаты-Красносельц. Снова пришлось отводить войска на новую линию Кржишеве-Надречна – Гуты-Малы.

4 (17) июля войска немецкой 26 дивизии повели атаку против 21-го и 9-го Туркестанских полков 2-й Сибирской дивизии в районе д. Затсижье. К этому времени русские войска получили, наконец, боеприпасы для артиллерии, которых было по-прежнему недостаточно, но это дало возможность более эффективно сдерживать противника. Русские батареи ожили и показали отличную стрельбу. Очевидцы боя видели, как шрапнель русских батарей проделывала огромные бреши в германских цепях, сметая их за считанные минуты.

Положение 1-й Сибирской дивизии было более тяжелым. Здесь германские 35-я и 36-я дивизии охватывали с флангов 1-й и 4-й Сиб. полки в районе д. Слонявы. Полки частично смешались и начали отходить, но благодаря батальону 20-го Туркестанского полка, прибывшему на помощь, отход удалось остановить.

Позиции 1-й армии были сильно растянуты, разрыв между 1-й и 12-й армиями увеличивался, немцы смогли переправиться через Оржицу и стали угрожать флангу и тылу 2-го Сибирского корпуса. Все это вынудило командование Северо-Западного фронта принять решение об отходе 1-й армии на укрепленные позиции Пултуск – Рожан – Хелхи – Пшистань. Отход на новые позиции произведен успешно. Германцы, понеся в сражении тяжелые потери, также были сильно измотаны, их атаки ослабли, благодаря чему попытки преследования были отражены арьергардами 1-й армии.

На этом сражение, начавшееся, казалось бы, с неминуемого уничтожения 1-й армии, закончилось ее организованным отходом на новые позиции. Гальвиц, вместо планируемого разгрома русской армии, добился лишь ее фронтального оттеснения, что при задействованных громадных силах и средствах было результатом отнюдь не блестящим. Потери сторон в ходе четырехдневного сражения были огромны. Русские потеряли 40 000 солдат и офицеров, из них 16 000 пленными (в основном раненые), а также 12 орудий и 48 пулеметов. Германцы свои потери оценили в 10 000, но по подсчетам историка Королькова, армия Гальвица лишилась 25 % своего состава (без учета потерь подходящих в ходе операции резервов), что также дает цифру потерь в 40 000.

Германия одержала тактическую победу. Но стратегический успех был за Россией. Это операция, которая по плану кайзеровского командования должна была положить начало окружению всей русской группировки войск под Варшавой и уничтожению всего Северо-Западного фронта, не достигла своей главной цели. Праснышское сражение дало Алексееву время на проведение важнейших мероприятий по эвакуации Варшавы и выведения из польского выступа всех русских армий. Величайшие «Канны» XX века не состоялись. Русская армия была спасена, а это значит, что Россия продолжает борьбу и надежды Кайзера на вывод ее из войны в 1915 г. рушатся. Так сражения вокруг небольшого, провинциального польского города Прасныша в 1915 году оказали огромное влияние на весь ход Первой мировой войны.

Юрий Кирпичев

Тирпиц, могильщик империй

Сейчас об адмирале Тирпице знают больше по линкору, названному в его честь и утопленному лихими британскими летчиками в 1944 году. Что несколько странно. Ибо линкор тот, несмотря на всю свою убийственную мощь, не принес миру и сотой доли бед в сравнении с адмиралом, который разработал так называемую «теорию риска». Каковая оказалась весьма рискованной и, судя по всему, привела к мировой войне…

Но по порядку. Сто лет назад, к лету 1915 года всем воюющим сторонам стало совершенно ясно, что война, ставшая к тому времени мировой, это всерьез и надолго, что исход ее неясен, но крови будет много в любом случае. И что теория Тирпица не оправдалась. Зато оправдались самые дурные предчувствия, и в войне 1914 англичан и французов погибло куда больше, чем за весь предыдущий век, намного больше, чем даже во Второй мировой. Что касается Тирпица…

Почему вообще началась Первая мировая? Вопрос неясен и поныне. Многие считают, что причиной стало убийство наследника австро-венгерского престола в Сараево 28 июня 1914 года. Или желание Франции смыть позор 1870 года и вернуть себе Эльзас и Лотарингию. Или неоправданное упорство России в поддержке Сербии. Или же дело в совокупности множества причин. Пишут, что ее ждали, что она была неизбежной, однако летом того года ничего как будто не предвещало грозы и до последнего момента казалось, что войны удастся избежать.

Вот, к примеру, что писала лондонская The Times 8 июля 1914 года, спустя десять дней после выстрелов Гаврилы Принципа, которые считают роковыми:

«Визит английского флота в Киль, завершение которого хоть и было омрачено трагедией в Сараево, прошел с большим успехом и стал примером братства всех моряков мира и германской гостеприимности. Прием был теплым и искренним. Визит не был похож на обычные подобные мероприятия, которые позволяют королям и императорам почувствовать себя главнокомандующими своих армий и флотов, при помощи которых они соревнуются, а иногда и обмениваются ударами. Это был скорее символ братства по оружию – когда в Киле император Вильгельм поднял британский адмиральский флаг для короля Георга V, когда сэр Георг Уоррендер и президент Лиги германского флота обменялись вдохновенными речами в ратуше Киля, когда британские и германские моряки прошли парадом по набережной».

Братство по оружию, совместный парад, все ликуют, германский император поднимает британский флаг! Даже не верится, что до Великой войны – так ее называли до Второй мировой войны – осталось двадцать дней. Да и тогда никто не хотел верить.

«Немыслимо. Невозможно. Безрассудство, страшные сказки, никто не решится на такое в XX столетии. Темнота полыхнет огнем, ночные убийцы нацелятся в горло, торпеды разорвут днища недостроенных кораблей и рассвет откроет истаявшую морскую мощь нашего, теперь уже беззащитного острова? Нет, это невероятно. Никто не посмеет. Цивилизованность, как и прежде, возобладает. Мир спасут многие установления: взаимозависимость наций, торговля и товарооборот, дух общественного договора, Гаагская конвенция, либеральные принципы, лейбористская партия, мировые финансы, христианское милосердие, здравый смысл», – живо и красочно писал об этом Черчилль. Но тут же обеспокоенно спрашивал: «А вы полностью уверены в этом?» В том, что мир спасут.

Прошло сто лет, наступил очередной просвещенный век, люди должны были бы поумнеть, но этого не произошло, и нет уверенности, что не случится новой катастрофы. И вот что важно в свете новой российской доктрины: основной причиной Первой мировой войны, скорее всего, была гонка военно-морских вооружений. Конечно, причин на самом деле было много, но эта наиболее вероятна и весома, хотя бы по количеству сил и средств, вложенных в строительство гигантских флотов. Да, флот – это всего лишь инструмент. Но всадив в него миллиарды, значительную часть бюджета большой страны, поневоле призадумываешься – об отдаче, об эффективности инвестиций…

Конец XIX – начало XX века недаром называли «эпохой нового маринизма». Действительно, это был период зарождения и господства теорий морской мощи. Недаром влияние ее авторов, американца А.Т. Мэхэна и англичанина Ф. Коломба, вышло далеко за рамки адмиралтейств и морских штабов.

Это была также эпоха индустриального развития, давшая в руки практиков войны на море новое оружие. И она сама породила их, последователей Мэхэна, воплощавших теории в жизнь и готовивших великие армады империй к схватке за мировое господство. Самыми известными из них стали, пожалуй, сэр Джон Арбетнот Фишер в Англии и Альфред фон Тирпиц в Германии. Судьба предоставила им уникальный шанс! Наверное, ни один из адмиралов в истории мира не имел подобных рычагов влияния на политику своего государства. Кроме разве что Петра I. И уж они-то воспользовались предоставленной судьбой возможностью в полной мере!

Именно им мы обязаны гонкой морских вооружений, в которую они вовлекли свои страны и которая, наряду с иными европейскими противоречиями, привела в конечном итоге к глобальному конфликту. Они построили огромные линейные флоты, красу и гордость империй. Но линкоры не любят стоять без дела, они должны себя окупать, будучи при всей своей величине и величии всего лишь инструментом ведения дел. В конце концов, война есть всего лишь продолжение бизнеса иными средствами.

К тому же, в отличие от сухопутных вооружений, боевые корабли тогда быстро устаревали и ружье, демонстративно вывешенное на международную морскую сцену – а бронированные монстры составляли предмет национальной гордости, их скрупулезно подсчитывали и учитывали, как вот сейчас ядерные боеголовки, – это ружье, как правило, очень скоро начинало стрелять! В том числе и по режиссерам…

Вспомните американо-испанскую или русско-японскую войну: не успели США построить броненосцы, как набросились на одряхлевшую империю, над которой уже давно зашло солнце. Как только Россия и Япония обзавелись броненосными флотами, они тут же сцепились в бою – за чужую землю. Ну и, главное, такая морская гонка неизбежно вела к мировой войне, ибо в те времена она означала вызов владычице мира – Англии. Со всеми вытекающими последствиями.

Человек, соблазнивший Германию

Кажется, та давняя война во многом связана с провалом теории адмирала Тирпица. Он называл ее «теорией риска», и она здорово подвела Германию. Будучи, по большому счету, теорией дорогостоящего шантажа.

Еще раз вернемся к прессе июля 1914 года. Шесть дней спустя после лондонской статьи Л. Персиус, капитан военно-морского флота Германии, популярный в те времена обозреватель и аналитик, сообщал в Berliner Tageblatt: «Количество военного персонала ВМФ впервые было серьезно увеличено в 1912 году. Тогда у нас было 6 500 человек, в 1913 году – 73 115, а сейчас – 79 386 человек… В 1912 году британский флот насчитывал 136 461 человека, а сегодня эта цифра составляет 151 363 человека. При этом водоизмещение английских кораблей в целом составляет 2,205 миллиона тонн, а немецких – только 1,019 миллион… 2 миллиарда 245 миллионов 633 тысячи марок заплатили мы в этом году нашим сухопутным войскам и флоту. Ни один народ в мире не тратит столько на собственные вооруженные силы. Русские платят 1834,9 миллионов, а англичане 1640,9 миллионов марок… содержание сухопутных войск и флота Франции в этом году достигло 1,44 миллиарда марок. Австрии сухопутные войска обходятся в 575,9 миллионов, флот – в 150,7 миллионов марок, Италия платит своей армии 369,4 миллионов, а флоту – 260,2 миллионов марок».

Внушительные цифры хорошо осведомленного германского капитана вполне объясняют, почему началась война. Во-первых, очевидно, что именно Германия и Россия к ней изо всех сил готовились. А во-вторых, Германия стала представлять серьезную угрозу британскому флоту, а значит, и самой британской империи. Которую недаром величали владычицей морей!

Так, 26 июня 1897 года, когда англичане пышно праздновали бриллиантовый юбилей царствования королевы Виктории, на рейд Спитхеда прибыло 165 военных кораблей. В их числе были 21 эскадренный броненосец 1-го класса и 25 броненосных крейсеров. Чествовали не только королеву, но и ее флот. «Наш флот, – писала „Таймс“, – без сомнения, представляет собой самую неодолимую силу, какая когда-либо создавалась, и любая комбинация флотов других держав не сможет с ней тягаться. Одновременно он является наиболее мощным и универсальным орудием, какое когда-либо видел мир».

Завоевав в жестоких морских боях XVII столетия мировое лидерство, флот стал основой британской мощи, и недаром лорд Ковентри писал, что «лучшие стены нашего королевства – это деревянные стены», имея в виду высокие борта многочисленных английских деревянных линейных кораблей. Но и наступление века пара и стали не изменило соотношения сил, и в конце XIX века в Британии одна за другой принимались дорогостоящие морские программы и строились целые серии мощных однотипных броненосцев. Тогда и была сформулирована величественная доктрина «стандарта двух держав», согласно которой британский флот должен быть сильнее объединенных двух других крупнейших флотов (то есть России и Франции). Она означала апофеоз морской мощи Британии!

Однако после двух веков безраздельного господства Роял Нейви на голубой арене появился новый игрок. Не прошло и трех лет после спитхедского парада, как в клуб сильнейших военно-морских держав ворвалась Германия. Причем сделала она это столь стремительно, что еще через несколько лет вышла на второе место в мире (флот США тогда мало кто принимал в расчет), вынудив Британию изменить свою европейскую и мировую стратегию и тем самым заложив основы будущей мировой войны.

Как же и почему немцы дошли до жизни такой? Ведь сам Мольтке Старший, победитель Австрии и Франции, один из создателей Германской империи и дядя не менее знаменитого Мольтке Младшего, предупреждал: «Среди великих держав лишь Англии непременно нужен сильный союзник на Континенте, и она не найдет лучшего, чем объединенная Германия; никто, кроме нас, не отвечает всей совокупности британских интересов: мы никогда не притязали на власть над морями».

Мольтке был прав! И Бисмарк его поддерживал, мол, мы в самом центре Европы и нам не следует со всеми ссориться. Особенно с Британией. Наполеон вон тоже с ней ссорился – и чем кончил? А на что уж крут был! Почему же немцы отошли от их заветов?

Дело в том, что незадолго до указанного юбилея королевы Виктории, 15 июня 1897 года талантливый контр-адмирал Тирпиц представил вниманию кайзера меморандум о развитии германского флота. Главным противником определялась Британия, а главным театром конфликта – район между Гельголандом и Темзой. Для чего, естественно, требовался мощный броненосный флот. Не крейсерами же воевать с мощными «Маджестиками»! Это броненосцы такие были, весьма неплохие, и было их у Британии много. Кайзер и рейхстаг прислушались, так что на основе оного меморандума Тирпиц подготовил кораблестроительную программу и добился, чтобы ее приняли в качестве закона.

Сие требовалось для дисциплинированности морского ведомства, рейхстага, да и самого кайзера с его чрезмерно живой и богатой фантазией. Тирпиц прекрасно понимал, что Германия не могла себе позволить создавать музей из разнотипных кораблей, что флот следовало развивать настойчиво и последовательно, будучи уверенным, что выделение средств будет гарантировано законом. Так начинался немецкий Hochseeflotte – Флот открытого моря. Ну, то, что кайзер внял адмиралу, это неудивительно, он был человеком мечтательным и военные красоты обожал, а вот согласие рейхстага – это уже любопытнее. Кажется, народ был под стать своему воинственному кайзеру…

Что касается самого Альфреда Тирпица, то уже к концу 1880-х был он хорошо известен не только в правительственных кругах и на флоте, но и среди крупных промышленников – сторонников колониальной экспансии. Он занимал пост морского министра (статс-секретарь по морским делам) почти двадцать лет – с 1897 по 1916 год, а его концепции оказали глубокое воздействие на весь курс внешней политики кайзеровского рейха.

Поэтому вторую судостроительную программу разработали уже с учетом соперничества Германии и Англии – как раз шла англобурская война, в которой Германия помогала бурам. Британские крейсера перехватывали немецкие транспорты с оружием, и Тирпиц откровенно сказал в декабре 1899 года – прямо в рейхстаге! – что программа предусмотрена на случай столкновения с самым сильным флотом в Северном море. Понятно, с каким. Но такое столкновение, пояснил он, требует создать соотношение сил, при котором борьба с германским флотом стала бы рискованной для англичан. И 1900 год стал переломным: Германия приняла Морской закон.

Преамбула коего гласила: «В сложившихся условиях для защиты германского товарооборота и коммерции нам не хватает лишь одного: линейного флота, достаточно сильного для того, чтобы даже самый мощный из возможных неприятелей увидел в морской войне с нами угрозу собственному превосходству на морях».

Начало гонки вооружений

Итак, Германии в том году не хватало только мощного линейного флота!? Насколько же мощного флота ей не хватало? К началу XX века Англия имела 38 эскадренных броненосцев и 34 броненосных крейсера, а Германия, соответственно, только семь и два. Однако первой программой предусматривалось, что через 5 лет Германия будет иметь уже 19 эскадренных броненосцев и 10 броненосных крейсеров. А по второй программе, продленной до 1920 года, основу германской морской мощи должны были составить уже 38 эскадренных броненосцев и 20 броненосных крейсеров!

Кайзеру идеи адмирала понравились: властителем он был весьма бравым – этакий Партобон Храброватый, собой молодцеватый – и большим любителем военных забав, церемоний и ритуалов. Ну и оружия, само собой, тем более столь представительного, как броненосцы. Тирпиц сам писал в воспоминаниях: «Император Вильгельм II, еще будучи кронпринцем, чертил схемы кораблей и, не имея прямого отношения к Адмиралтейству, завел себе специального судостроителя, который помогал ему в любимом занятии». Прямо немецкий Пётр I!

Во время маневров он круглые сутки проводил на палубе флагманского броненосца, с «явным удовольствием» командуя стрельбой по плавучим щитам. Начальника Генерального штаба Альфреда графа фон Вальдерзее даже пугает «военно-морская страсть» кайзера: «Для нас это уже чересчур!» В детстве правитель зачитывался книгами о морских путешествиях, теперь же он самостоятельно разрабатывает «идеальные корабли, которых еще не видел свет». «Наше будущее – на волнах», – заявляет он в 1898 году на открытии Штеттинской гавани, легкомысленно оспаривая до того неприкосновенное военно-морское могущество Англии.

Избавившись от мудрого Бисмарка, остерегавшего от молодцеватых глупостей, в контр-адмирале Тирпице кайзер нашел даже более агрессивного соратника, чем он сам, которому мощный флот виделся не только внешнеполитическим инструментом, но «отличным лекарством против социал-демократов». Флот для Тирпица был общенародной задачей, способной сплотить нацию и укрепить державу. Капитаны растущей промышленности, издатели и журналисты, пасторы, школьные преподаватели – все с готовностью платили новые акцизы на шампанское, с которых идет финансирование строительства новых кораблей. Появился военно-морской журнал; школьники за сочинения на военно-морские темы получали награды; премировались художники и писатели, посвятившие свое творчество военно-морскому делу. Даже известный либерал Фридрих Науманн описывает себя как «христианина, дарвиниста и страстного любителя флота»! Общество содействия флоту стало одной из самых многочисленных организаций, а маленькие немцы поголовно носили матросские костюмчики.

Характерная деталь: в июне 1902 года Вильгельм II после визита в Россию (кузен Вилли с помпой посетил кузена Ники…) покинул Ревель, подняв на прощание на яхте «Гогенцоллерн» заносчивый и двусмысленный сигнал: «Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана». Намек на раздел сфер влияния не только подталкивал Россию на противоборство с Японией, но и предупреждал Британию о непомерных амбициях Германии…

«Теория риска»

Но к делу. Определяя судостроительную политику, Тирпиц должен был считаться с тем, что для Германии, расположенной в центре Европы и не раз страдавшей от нашествий, совершенно необходимо содержать огромную сухопутную армию. Тем более что она лелеяла имперские замыслы. Но это означало, что Германия не могла ассигновать на флот такие же средства, как Великобритания. Даже та, будучи самой мощной финансовой державой, мировым кредитором, не могла себе позволить невозможного и, бросив все силы на развитие флота, могла содержать лишь небольшую профессиональную сухопутную армию.

Исходя из этих обстоятельств, Тирпиц и разработал свою знаменитую «теорию риска». Которой впоследствии фактически придерживался и авантюрист Гитлер. Да и в наше время находятся склонные к ней политики…

Тирпиц полагал, что если удастся создать сильное соединение эскадренных броненосцев в Северном море, то они составят серьезную угрозу Англии, особенно в условиях разбросанности соединений британского флота по отдаленным морским театрам. Над Британской империей, как известно, никогда не заходило солнце и потому эскадры требовались на всех морях и океанах. Имея противником достаточно сильный немецкий флот, Англия не рискнет начать войну против Германии, поскольку даже в случае победы ее морская мощь окажется настолько подорванной, что ситуацией поспешит воспользоваться какая-либо третья держава. Например, Франция. Не думаю, что Тирпиц думал о России и уж тем более о Японии…

С другой стороны, обладание первоклассным военным флотом должно было, по мнению рискового адмирала, превратить Германию в ценного союзника для всякого, кто рискнет поколебать могущество «владычицы морей». Но о достоинствах и недостатках данной теории мы поговорим позже, а вот практическое ее воплощение впечатляет. Патриотичные и трудолюбивые немцы засучили рукава, затянули пояса – и дело закипело! Немецкая промышленность быстро доказала, что она мало чем уступает британской, и ни одна страна мира никогда до того не демонстрировала таких темпов роста военного флота!

Холодная северная вода кипела, и вскоре вслед за первой пятеркой броненосцев сошла со стапелей вторая, за ней последовала закладка третьей – и в итоге к 1906 году Германия имела двадцать эскадренных броненосцев. Они были весьма близки по своим тактико-техническим данным, что весьма облегчает управление эскадрами и эксплуатацию кораблей. В отличие от России, у которой каждый корабль был уникален. Ничего не скажешь, блестящее достижение германской военно-технической мысли и промышленности!

И хотя в том же году наступил некоторый перерыв по техническим причинам, о котором мы еще поговорим, длился он недолго и даже пошел на пользу плану Тирпица.

Фишер против Тирпица

А что же предполагаемый противник? Он среагировал не сразу, и поначалу германские морские программы не вызвали особой тревоги в британском Адмиралтействе. Однако уже в 1902 году появились первые признаки беспокойства, и в итоге реакция Англии оказалась совсем не той, какой ожидал Тирпиц. По его прогнозам, она не могла соревноваться в гонке морских вооружений с Германией, одновременно поддерживая господствующие позиции на других потенциальных морских театрах, и в конечном итоге должна была пойти на уступки.

Однако он ошибся. Британцы были отнюдь не лыком шиты и толк в имперских делах понимали! Заключенный в 1902 году англо-японский союз, имевший антирусскую направленность, после последовавшего вскоре Цусимского разгрома избавил англичан от необходимости держать тяжелые корабли в водах Китая. А затем Британия и вовсе вышла из долгой и блестящей островной изоляции, вернулась на континент и, следуя своей старой практике создавать союзы против сильнейшей европейской державы, уже в 1904 году заключила соглашение с Францией, а затем и с Россией. В результате франко-русский союз трансформировался в Антанту, тогда как отношения Германии с той же Японией и Россией быстро портились.

До изменения политики Британии Тройственный союз был сильнее Франции и России. Теперь же из него фактически вышла Италия, предупредившая, что не будет воевать с Англией, и Германия оказалась в кольце враждебных государств. Она никак не могла рассчитывать на победу, если борьба затянется. Поэтому на суше, чтобы избежать гибельной войны на два фронта, ей пришлось придумывать сомнительный план Шлиффена, этот блицкриг начала века.

В таких условиях «теория риска» теряла базис, открывать третий фронт, морской, было очевидно самоубийственно, и даже самонадеянные немцы должны были это понимать. Но не понимали – их, как и всех тогда, завораживало державное величие, совершенно необходимым атрибутом коего был мощный флот. Величие тогда мерялось числом броненосцев! А раз уж Германия стала лидером континентальной Европы, то и флот у нее должен быть соответствующим. А там рукой подать и до мыслей о полноценном морском соперничестве с Британией…

Но что касается дел на море, то там немцы сразу же получили жесткий британский ответ. Когда в октябре 1904 года первым морским лордом стал известный адмирал-реформатор Дж. А. Фишер, он сразу забил во все анти германские колокола! Первый морской лорд – это глава Королевского военно-морского флота и всех военно-морских сил Великобритании. Он должен быть профессионалом, в отличие от первого лорда Адмиралтейства, который председательствовал в Адмиралтейском комитете, осуществляя политическое руководство, – и служить противовесом последнему в случае необходимости.

Так началось противостояние Фишера и Тирпица. Мы уже писали, что немецкий адмирал надеялся на разбросанность британского флота по всем морям и океанам – и тут Фишер нанес первый удар: он собрал основные силы в водах метрополии. Число новейших броненосцев в Средиземном море сократилось с 12 до 8, а вслед за ними и все пять современных броненосцев, составлявших главную ударную силу английской эскадры в водах Китая, были отозваны в Англию. Если в 1902 году в гаванях метрополии базировалось 19 эскадренных броненосцев и броненосных крейсеров, то в 1907-м – 64, то есть три четверти. И они были сосредоточены именно против Германии.

Фишер не только использовал растущие антигерманские настроения, но и раздувал их в борьбе за увеличение военно-морского бюджета. Как и Тирпиц, он привечал издателей и журналистов, давал прессе множество материалов и не скрывал своих кровожадных взглядов. Он даже пару раз обращался к Эдуарду VII с предложением внезапно напасть и уничтожить германский флот!

Эта политика оказалась эффективной, и многие в Германии, включая самого кайзера, верили в реальность его планов. Слух «Фишер идет!» вызвал настоящую панику в Киле в январе 1907 года: там родители два дня не пускали детей в школу, ожидая появления на горизонте английского флота. Разумеется, кайзер знал об этом и мечтал о возмездии…

Но особую роль сыграл Фишер в раскручивании нового витка гонки морских вооружений, связанного с «Дредноутом». Этот знаменитый линейный корабль воплотил принцип «как можно больше тяжелых орудий одного калибра» (all-big-gun). И был построен беспрецедентно быстро. Его заложили 2 октября 1905 года, а в декабре 1906 года он вступил в состав флота! Обычно в те времена на строительство линкора уходило не менее трех лет.

Если эскадренные броненосцы при водоизмещении 13–15 тыс. тонн несли четыре 305-миллиметровых орудия и развивали с помощью паровых машин скорость до 18 узлов, то турбинный «Дредноут» при ненамного большем водоизмещении (18 100 тонн) нес десять таких орудий, имевших к тому же централизованное управление огнем, со скоростью более 21 узла! Не удивительно, что дредноуты практически свели к нулю боевое значение прежних броненосных флотов.

Внезапное появление «Дредноута» опрокинуло все планы соперников, и Фишер ликовал: «Тирпиц подготовил секретную бумагу, в которой говорится, что английский флот в 4 раза сильнее германского! И мы собираемся поддерживать британский флот на этом уровне. У нас 10 дредноутов, готовых и строящихся, и ни одного германского не заложено до марта»!

Казалось бы, Британия надолго обеспечила себе безусловное лидерство, однако радость была преждевременной. Немцы приняли вызов и в июне 1906 года заложили «Нассау», головной корабль первой серии германских дредноутов. В закон о морском строительстве 1900 года внесли поправки: впредь все новые линейные корабли будут только дредноутного типа. Озаботились и линейными крейсерами, а всего к 1920 году Германия решила иметь 58 линкоров и линейных крейсеров.

Как только все эти факты стали известны в Англии, там разразился политический кризис, получивший название «морской паники 1909 года». Сложилась парадоксальная ситуация: до появления «Дредноута» Англия обладала подавляющим превосходством своего линейного флота за счет накопленного запаса броненосцев. Но немцы строили линкоры так же быстро, как и англичане. Это означало, что теперь отставание германского флота резко сократится, и если приложить усилия, его можно ликвидировать!

Неожиданно вышло так, что Англия, создав супероружие, своими же руками отдавала господство на морях. Поэтому 25 января 1910 года Фишер, получив пэрство и титул барона, вынужден был уйти в отставку. Но, думаю, в душе он был доволен, ибо добился своего: виконт Реджинальд Эшер давно рекомендовал ему использовать страх перед Германией для увеличения военно-морского бюджета и усиления флота: «Страх перед вторжением – это Божья мельница, которая намелет вам целый флот дредноутов и поддержит в английском народе дух воинственности!»

В ответ на планы немцев британцы решили брать мощью, и начался новый виток вооружений. В октябре 1911 года Черчилль занял пост морского министра и решил поднять планку повыше: создать еще более мощные дредноуты, вооруженные 15-дюймовыми орудиями, что ему горячо рекомендовал Фишер. Закладку знаменитого «быстроходного дивизиона» линкоров типа «Куин Элизабет» предусмотрели в программе 1913 года. Это были отличные корабли и при водоизмещении 27500 тонн и хорошем бронировании они имели высокую скорость хода – 25 узлов, а их главная артиллерия состояла из восьми 381-миллиметровых орудий. Благодаря смелости и настойчивости Черчилля они начали вступать в строй уже в 1915 году и сыграли важную роль в Ютландском сражении. Тирпиц же опоздал, и еще более мощные германские «Байерны» с 381-миллиметровыми орудиями появились тогда, когда кайзер уже отказался от риска линейных сражений.

Гонка вооружений съедала огромные средства. Если стоимость «Дредноута», уже устаревшего к началу войны, составила 1,7 млн. фунтов стерлингов, то линейный крейсер «Худ», заложенный в 1916 году, стоил уже 12 млн. Германия, справедливо опасавшаяся сухопутной войны на два фронта, вынуждена была треть средств, уходивших на оборону, тратить на флот, вместо того, чтобы сформировать и вооружить еще 4–5 дивизий.

Чего же она добилась в конечном итоге? Как оправдала себя «теория риска»?

Крах надежд и иллюзий

Первую мировую войну соперники начали при следующем соотношении сил: по додредноутным броненосцам Англия имела подавляющее превосходство (55 против 25), которое, впрочем, уже не имело большого значения. Важнее был дредноутный счет: 25 линкоров и 10 линейных крейсеров англичан против 17 и 6 немецких соответственно. Считать ли такое соотношение (3:2) удовлетворяющим теории Тирпица? Практика показала, что вряд ли.

Мало того, к лету 1916 года, когда война вступила в затяжную фазу, когда пришло время самых веских аргументов и наступил момент решающей пробы сил флотов, ситуация еще ухудшилась для Германии: 39 английских тяжелых кораблей против 23 германских. Иными словами, ситуация была безнадежной.

Не знаю, когда Тирпиц понял, что Британия, оценив всю опасность брошенного ей вызова, никогда не позволит ему иметь флот, сравнимый со своим по мощи, что кайзеровский Флот открытого моря так и останется вторым флотом, не способным выстоять против английского Гранд Флита в долгой войне. Кажется, очень скоро после начала войны, когда стало ясно, что он так и не смог создать стратегии преодоления сокрушительного военно-морского превосходства англичан.

Но неужели нельзя было предвидеть действий владычицы морей? Она стерпела бы любое усиление немецкой сухопутной армии, но флот – это принципиально! Это святое для морской империи, которая только на нем и держится.

В конечном итоге единственным достижением столь лелеемых линейных сил Германии стало подтверждение старой истины: второй по силе флот столь же бесполезен, как и вторая по силе комбинация в покере, когда приходит пора выкладывать карты на стол. Немцам не удалось ни защитить свою морскую торговлю, ни прорвать блокаду и разрушить торговлю вражескую, ни нанести противнику неприемлемый ущерб.

Началась война, и с первых же ее дней «теория риска», в принципе агрессивная, ибо направлена была на смену мирового порядка, вдруг обернулась своей теневой практической стороной. Она сыграла злую шутку с ее автором – и с Германией. Та наступила на собственные грабли…

Во-первых, в условиях своего подавляющего численного преимущества рисковать могли скорее англичане, что и показало Ютландское сражение. Для немцев же риск мог обернуться слишком дорого, воевать же по принципу пан или пропал не в их стиле.

Во-вторых, осознав это, столь решительный ранее кайзер теперь начал трястись над своими драгоценными линейными кораблями – и не пускал их в море! А вдруг с ними что-нибудь случится? Их так мало, они так дорого стоили Германии, а там, в холодном Северном море, рыщут по волнам, всматриваются зрачками орудий в серый горизонт и щелкают клыками эти кровожадные, эти беспощадные англичане!

Действительно, несколько попыток немецких линейных крейсеров обстрелять английское побережье с целью подорвать моральных дух населения и выманить часть британского флота в море – под удар основных линейных сил, закончились поражением в бою при Гельголанде, которое вообще могло обернуться разгромом. И потому флот тихо сидел в базе, в Вильгельмсхафене.

А ведь в предвоенные годы в кают-компаниях германских дредноутов морские офицеры частенько поднимали тост за «дер Таг» – за «День», когда в решающем сражении сойдутся флоты Германии и Британии. Но прошел 14-й год, 15-й, весна 16-го, а «дер Таг» всё откладывался. В итоге Тирпиц – сам Тирпиц! – изменил своей мечте: видя, что он опаздывает с окончанием строительства новых линкоров и что германский флот не может снять блокаду Северного моря, он стал сторонником неограниченной подводной войны.

И надо сказать, что и тут он выпустил очередного джинна из бутылки. Немецкие подлодки, на которые до войны никто не смотрел как на серьезный вид военно-морских сил, неожиданно показали чрезвычайную эффективность! Черчилль недаром говорил, что если он и опасался за Англию в той войне, то только из-за немецких подлодок.

Однако и тут Тирпиц оказался в проигрыше: кайзер после драматического потопления «Лузитании» и под жестким нажимом США отклонил его пиратское предложение о неограниченной подводной войне и даже не привлек Тирпица к совещанию по этому вопросу. Адмирал сделал вид, что обиделся, обратился с очередным прошением об отставке и получил ее 17 марта 1916 года. Так закончилась его военная карьера. На мой взгляд, полным фиаско.

А через полтора месяца закончилась и активность детища его жизни, линейных сил Германии. Новый командующий флотом энергичный Шеер добился разрешения кайзера и сделал, наконец, то, чего так требовал Тирпиц: вывел свои линкоры на решительный бой. «Дер Таг» наступил 31 мая 1916 года, когда армады двух империй сошлись в бою и померились силами. У кого пушки больше и броня толще…

Два дня длилось грандиозное Ютландское сражение, в котором участвовали с немецкой стороны 16 линкоров, 5 линейных крейсеров и 6 броненосцев, не считая легких крейсеров и миноносцев, против английских 28 линкоров, 9 линейных и 8 броненосных крейсеров. В сумме трубами дымили и из пушек палили 72 крупных бронированных корабля! Таким апофеозом войны завершался XIX век и начинался двадцатый.

Но сей решительный бой так ничего не решил и к стратегическому результату не привел. Точнее, его результатом стало сохранение стратегического преимущества англичан: несмотря на то, что их потери в кораблях и людях были больше, стало ясно, что одержать верх над ними и снять блокаду германского побережья не удастся. В итоге флот лишь позволял кайзеру цепляться за идею, что его еще можно будет использовать для торга на мирной конференции.

На том и закончилась боевая активность линейных сил Германии, более в море они почти не выходили за исключением последнего похода в место пленения, английскую базу Скапа Флоу. Там они и были затоплены летом 1919 года своими же экипажами. Тем и завершилось практическое применение тирпицевской «теории риска». Таким оказался результат двадцатилетних, поистине титанических усилий немецкого народа по созданию могучего флота.

А ведь кто знает, как пошла бы война, если бы Германия вместо колоссальных затрат на флот сформировала и вооружила хотя бы несколько дополнительных дивизий? Да завела бы, пользуясь мощью своей промышленности, инженерным гением и золотыми руками народа, приличную авиацию и армейскую автотехнику. Кто знает, случилось бы «чудо на Марне», если бы в августе 1914-го в Пруссии и у свирепого фон Клука, наступающего на Париж на правом фланге немецких войск, была пара лишних пехотных корпусов, господство в воздухе и хотя бы тысяча-другая грузовиков?

Эпилог

Подводя итоги, можно заключить, что именно Тирпиц завершил XIX век, обрушив по ходу дела четыре империи. Флот – это обоюдоострое оружие! Но лишь недавно, уже написав этот текст, я узнал, что схожих взглядов придерживается и Edward Luttwak, видный военный аналитик, политолог, советник американских президентов. Не скрою, лестно! Он писал, что если бы в 1910 году Германия продала весь свой флот хотя бы Бразилии, Англия потеряла бы к Германии весь интерес, и дело до войны не дошло бы…

И еще одно, самое, может быть, важное. О практической пользе знания истории. В конце июля 2015 года президент России одобрил проект новой морской доктрины страны. Проект предполагает постоянное присутствие в Средиземном море, в Атлантике, Индийском и Тихом океанах. Не говоря уже об Арктике. Для чего, что очевидно, потребуется значительное усиление ВМФ РФ. Увы, напоминает это также о предыдущих попытках соперничать на морях, о Цусиме, и о судьбе СССР – к 1991 году советский флот обошел по тоннажу американский! А также о «теории риска» адмирала Альфреда фон Тирпица.

Александр Горянин

Последний удар империи

Очень многое в истории не лежит на поверхности. К примеру, осталась совершенно не осмысленной изолированная цепочка событий 1918 года, разворачивавшихся вдали от основных фронтов Первой мировой войны, но, возможно, решивших её исход. Последнее слово в них оказалась за российским генералом Докучаевым – генералом армии, к тому времени уже полгода как переставшей в данной войне участвовать.

Этот упущенный из вида или намеренно замолчанный эпизод мировой истории стоит того, чтобы о нём рассказать.

Подписав в марте 1918-го Брестский мир с большевиками, Германия и Австро-Венгрия смогли снять с русского фронта и перебросить на запад основную часть доселе занятых на этом фронте сил, обеспечив себе на первых порах даже численный перевес против сил Антанты. Но Первая мировая, начавшаяся как война железных дорог, заканчивалась как война моторов, война нефтяных ресурсов. А с этим у Центральных держав, в отличие от Антанты, дела обстояли плохо. Аэропланы (Германия за годы войны произвела их 48 тысяч штук!), дизельные субмарины, частично плававший на мазуте надводный флот, военные автомобили, грузовики, мотоциклы – все это надо было чем-то заправлять. Единственным источником горючего была Румыния, и пока это королевство оставалось нейтральным, оно исправно снабжало Центральные державы нефтепродуктами. Но в 1916 году Румыния, решив войти в число победителей и прирезать себе кусок Австро-Венгрии, объявила своим клиентам войну. В ответ те немедленно вторглись в королевство и смогли захватить огромные запасы горючего в порту Констанца, однако промыслы в Плоешти им не достались: англичане успели их взорвать перед отступлением в декабре 1916-го. Вновь вывести их на расчётную мощность немцам не удалось даже к весне 1918 года.

Обезопасив себя с востока Брестским миром, Германия начала свое последнее наступление на Западном фронте в условиях, когда запасы горючего (пополненные в том числе в России) опасно близилось к концу. Как пишет историк нефтяной промышленности швед Дэниел Ергин («Добыча», М., 2001. С. 188), «генерал [начальник штаба германской армии] Людендорф сделал ставку на «большую добычу» – ту, которая обеспечит огромные и все растущие потребности Германии в нефти и позволит изменить ход войны. Речь шла о Баку».

Положение дел в Баку и в Закавказье было в это время таково. 26 и 28 мая 1918 года Грузия, Армения и Азербайджан объявили о своей независимости, причём Грузия сразу же пригласила немецкие войска. Трехтысячное соединение немцев было переброшено по морю из Крыма (где они оказались благодаря Бресту) в грузинский порт Поти, а вскоре немецкий контингент в стране был доведен до 30 тысяч за счет мобилизации вчерашних военнопленных, которых только что освободили из лагерей, и лиц призывного возраста из семей немецких колонистов. Азербайджан, в свою очередь, пригласил турок, союзников Германии.

Баку с Батумом связывал керосинопровод длиной 863 км, крупнейшая для своего времени труба в мире, введённая в строй ещё в 1907 году. Плавание танкера с нефтепродуктами через Чёрное море (бывшее в это время немецко-турецким озером) от Батума до болгарской Варны заняло бы 3-4 дня, а дальше горючее в цистернах могло спокойно следовать по рельсам в Австро-Венгрию и Германию. То есть, каждая поставка занимала бы дней десять. Казалось, мечта Людендорфа сбывается. Но она не сбылась.

Дело в том, что власть в Баку и на всём Апшеронском полуострове была в руках Бакинского Совета, который считал подвластную ему территорию частью РСФСР, настаивая, что азербайджанская независимость на Апшерон не распространяется. Нефтедобыча была национализирована, нефтепродукты шли по Каспию в Астрахань, а далее по Волге и по железным дорогам в Центральную Россию. Теоретически для немцев это мало что меняло: они имели с РСФСР прочные, как им казалось, договоры. Горючее пойдёт в Германию более длинным путём, только и всего, рассуждали в Берлине. В мае-июне 1918 года российская гражданская война ещё не разгорелась с такой силой, чтобы угрожать циркуляции грузов по стране, это стало реальностью позже.

Однако между РСФСР, Германией и Турцией царило постоянное взаимонепонимание в закавказских вопросах, причём свои споры они улаживали не на месте, а через Москву, Берлин и Стамбул. Впрочем, немецкие планы сорвались не только из-за этого. Не менее важным оказалось отчаянное сопротивление осколка империи, каковым был тогдашний Баку.

Баку был вполне представительным осколком империи. В 1910 г. из 224 тыс. жителей азербайджанцы составляли 67 тыс. чел. (30 %), русские – 62 тыс. (28 %), армяне – 52 тыс. (23 %). Остальные 19 % приходились на персов, осетин, грузин, поляков, немцев и евреев («Новый энциклопедический словарь», т.4, СПб, б.г. [1911], стб. 795-796). К лету 1918 года из-за угрозы голода в городах центральных губерний доля «понаехавших», в основном русских, ощутимо выросла. Еще более выросла доля армян.

У большевиков и левых эсеров Бакинского совнаркома (именуемого также «Бакинской коммуной», а чаще всего просто Баксоветом) отношение к Германии было иное, чем у ленинского руководства. Поставлять горючее немцам (неважно, через Батум или через Астрахань) они не были настроены. Д.Ергин цитирует ответ Баксовета на телеграмму с соответствующим приказом от наркома по делам национальностей Сталина из Москвы: «Ни в победе, ни в поражении не дадим германским грабителям ни капли нефти, добытой нашим трудом». Они даже разобрали головной участок керосинопровода вместе с дизельными насосами. Не совсем ясно, довела ли Москва до немцев эту информацию.

Тем временем Азербайджан напрямую обратился к турецкой армии, уже вошедшей в Закавказье, с просьбой помочь ему вернуть Баку, свою столицу. Заявив, что «сотни тысяч тюрок и мусульман терпят в Баку и окрестностях кровавое ярмо безжалостных бандитов, так называемых революционеров», турецкое командование начало наступление на Баку. Уже 5 июня турки вошли в Елисаветполь (Гянджу). Возьми они Баку вскоре после этого, им, конечно же, удалось бы наладить снабжение своих союзников нефтепродуктами. Мировая история вполне могла пойти иным путём. Тем более, что германский генштаб уже запланировал на 15 июля новое генеральное наступление («заключительное») на Париж. Как видим, в запасе у «Центральных держав» было 40 дней.

Бакинский совнарком был уверен, что приход турецкой армии приведёт к резне бакинских армян. Кремлёвский же совнарком определил свою позицию так: занятие турками Баку будет означать их вторжение на территорию РСФСР в нарушение Брестского мира. Москва пытается нажать на турок через Берлин. Иоффе, посол большевиков в Берлине, докладывал Чичерину, что в ходе встречи в немецком МИДе ему в очередной раз обещали «не пускать турок в Баку» (а точнее, «препятствовать пересечению границ Шемахинского и Бакинского уездов войсками любой третьей державы» в обмен на поставки бакинских нефтепродуктов). Берлин просит турок не штурмовать Баку не потому, что хочет помешать геополитическим планам своей союзницы Турции и не потому, что его сильно заботит судьба армян. Кайзеровское руководство опасалось, что в случае вступления турок в город обороняющиеся могут взорвать промыслы и поджечь обширные запасы нефтепродуктов. Немцы уже видели подобное в Плоешти.

То, что Турция в непростом положении, понимают и руководители молодого азербайджанского государства. Глава Национального Совета Азербайджана М.-Э.Расулзаде пишет своему министру иностранных дел: «Нефть воюющим союзникам нужна как вода страждущим. Поэтому немцы стараются решить бакинский вопрос мирным путем». Туркам всё это не нравилось и выход был найден: «В одном официальном приказе Энвер-паша требовал остановить движение на Баку, другим секретным приказом немедленно отправлял необходимое количество солдат, оружия и снаряжений, требуя немедленно штурмовать город, не допуская вмешательства немцев». Чтобы подстегнуть наступление, турецкий генштаб перебросил дополнительные части с Месопотамского, Сирийского и Балканского фронтов.

Вопреки просьбам Берлина и Москвы, турки, преодолевая сопротивление контратаковавших сил Баксовета, продолжали наступать в направлении Апшерона. Но наступали много медленнее, чем ожидалось. 27 июля они были всего в 16 вёрстах от Баку, однако взять город смогли лишь 50 дней спустя.

Тут-то и кроется главная загадка – ведь и большевистские, и зарубежные авторы дружно уверяют, что оборона Баку была из рук вон плоха и даже, можно сказать, отсутствовала, а оборонительные сооружения не упоминаются, видимо, из жалости. Так почему же турки вместе с азербайджанской добровольческой «Армией ислама» (состоявшей, впрочем, в основном из необученных крестьян) так долго преодолевали эти последние считанные вёрсты?

Хотя рассказ о сложнейшем переплетении событий мая – сентября 1918 года в Закавказье увёл бы нас слишком далеко, нельзя хотя бы вкратце не коснуться того, что происходило в осаждённом городе.

В какой-то момент у большевистского Бакинского совнаркома сдали нервы. Встревоженный турецкой угрозой, он пригласил в Баку английские войска, находившиеся в Персии, а сам 26 июля сдал власть Директории Центрокаспия (Центрального комитета Каспийской военной флотилии). Новая власть в Баку заявила о своей лояльности по отношению к демократической, т. е. белой России, противопоставляемой ленинскому режиму. Тем самым Центрокаспий объявлял, что не признает Брестский мир и находится в состоянии войны с Турцией и Германией.

Отставной же Бакинский совнарком и его красные отряды отплыли на нескольких пароходах в Астрахань. До цели они не дошли, их настигли в море военные корабли Центрокаспия. После предупредительного артиллерийского обстрела пароходы под конвоем были возвращены в Баку, где беглецов разоружили, а 35 человек препроводили в тюрьму. Оказалось, комиссары покинули Баку «без сдачи отчета об израсходовании народных денег». Их обвинили также в незаконном вывозе военного имущества и «в бегстве перед лицом неприятеля». История с последующей казнью 26 бакинских комиссаров на туркменской стороне Каспийского моря остается тёмной и выходит за пределы нашей темы.

В те дни, когда турецкая армия рассматривала в бинокли стены Баку, немцы обстреливали Париж из дальнобойной пушки «Колоссаль». Но сил для решающего удара у немцев не хватило. Особенно лимитировала германский натиск нехватка горючего. В начале августа натиск сошёл на нет, а к 9 сентября армия кайзера откатилась на позиции, с которых начинала свое последнее наступление. Правда, даже тогда в Берлине не сочли случившееся полным крахом. Уже освоивших производство танков A7V и бронемашин Ehrhardt E-V/4 немцев не оставляли мысль о новом наступлении в случае решения вопроса с горючим.

И попытки его решить не прекращались. 27 августа, когда все сроки уже были упущены, в Берлине между Германией и ленинским режимом было подписано дополнительное соглашение к Брестскому мирному договору. В нем опять, среди прочего, шла речь о нефти. Когда турки всё же взяли Баку (15 сентября), спасать Германию было поздно, она капитулировала неполных два месяца спустя. Однако войди они в Баку хотя бы в начале августа – кто знает? Могучий исполин, каким была германская императорская армия, еще мог быть оживлён «нефтяной иглой».

Что помешало такому развитию событий, кто помешал? На одной из научных конференций в ответ на этот вопрос было названо несколько воинских соединений и несколько имен: «Кавказская Красная армия», наркомвоенмор Бакинской коммуны Корганов, армянские части полковника Аветисова, терские казаки полковника Бичерахова, царицынский отряд комиссара Петрова… Но беда в том, что по поводу каждого есть какая-то оговорка. Так, Бичерахов руководил обороной Баку лишь с 7 по 23 июля, Корганов устранился в конце июля после самоликвидации Баксовета и роспуска «Кавказской Красной армии», Петров действовал с 19 июля по 5 августа, Аветисов уже в начале августа требовал капитулировать перед турками… Те же, кто, проявив стальную волю и решимость, удерживали Баку последние и решающие семь недель, до 15 сентября, почему-то упоминаются редко и сквозь зубы.

Первым из них должен быть назван начальник обороны Баку, генерал-майор Георгий Аркадьевич Докучаев, бывший командир бригады 5-й Кавказской стрелковой дивизии. Вторым – Пётр Григорьевич Садовский, председатель Директории Центрокаспия (иногда именуемой «Диктатурой Центрокаспия»). Если бы не они, эвакуация (с 31 июля по 4 августа) военных сил Баксовета, уход трёхтысячного армянского отряда, терских казаков и царицынских большевиков привели бы к немедленной сдаче города. Брошенные половиной защитников, эти двое, руководя оставшимися силами, совершили почти невозможное.

Ряд источников подает дело так, будто решающую роль в обороне Баку играли «английские войска», советские историки говорили даже об «английской оккупации» города. Тут требуется ясность. Центрокаспий действительно пригласил англичан, базировавшихся в Персии. Точнее, подтвердил приглашение, сделанное Баксоветом. «1 августа бакинское правительство посылает за англичанами в порт Энзели корабли, способные доставить в Баку до двух тысяч человек с оружием. Однако с прибывшего 4 августа в Баку парохода сошли один полковник, четыре офицера и 18 солдат». Это было что-то вроде разведки. Заслуживающая упоминания английская часть появилась позже. Генерал Данстервилль (Dunsterville) 17 августа «прибыл в Баку лично в сопровождении небольшого английского контингента. Всего в Баку [начиная с 17 августа] до 13 сентября прибыло около тысячи человек с 16 орудиями». Чтобы быть точными, не тысяча, а девятьсот, это цифра самого Данстервилля. 900 человек на большой город, располагающий собственным 12-тысячным войском и военной флотилией – не повод говорить об «оккупации». Офицеры в белом осторожно сходили по трапу «в белых перчатках и [тропических] шлемах, с обезьянками на руках». С целью поднять настроение бакинцев, англичане пустили маршировать по городу роту солдат, которые снова и снова проходили по тем же улицам, чтобы создать видимость крупных сил.

В связи с малочисленностью британского контингента его основная роль состояла, считал генерал Данстервилль, в том, чтобы быть «инструкторами и вдохновителями» войск Центрокаспия, «оказывать политическую поддержку» его правительству, повышать боевой дух обороняющихся. Тем не менее, англичане приняли участие минимум в трёх боях; по утверждению Данстервилля, 180 человек из них, каждый пятый, были убиты или пропали без вести, честь им и вечная память. (Правда, другой участник событий, майор Cecil Judge, называет в полтора раза меньшую цифру, а на каменной плите мемориала в честь англичан, павших в боях за Баку, выбито почему-то только 52 имени).

Участие и потери войск Центрокаспия были, понятно, несопоставимо выше.

В ночь на 14 сентября, не пробыв в Баку и месяца, англичане под покровом темноты и втайне от Центрокаспия эвакуировались обратно в Персию. Туркам была известна численность отряда Данстервилля, так что говорить о каком-то психологическом эффекте «английского экспедиционного корпуса» не приходится. Тем более, что турки, имея перед этим крайне успешный опыт побед над англичанами в Дарданеллах и Месопотамии, боялись их куда меньше, чем русских.

(Тут будет кстати напомнить, что русский Отдельный экспедиционный корпус на Кавказском фронте под командованием генерала Николая Баратова в кампании 1915-16 гг выбил турок из Персии, а затем вошел в принадлежавшую тогда Турции Месопотамию. К моменту, когда Временное правительство весной 1917 распорядилось свернуть операции на турецком фронте, корпус был в 90 вёрстах от Багдада.)

К сожалению, Данстервилль в своих записках (Lionel Dunsterville. The Adventures of Dunsterforce. – London, 1920) постарался принизить людей, державших оборону Баку. Ловко избегая подробностей в главном, он изобразил их слабыми и неумелыми («десять тысяч безвольных добровольцев» – потрясающее словосочетание, если вдуматься), особенно по сравнению с собой, сильным и мудрым. Он не был бы английским джентльменом колониальной выучки, если бы написал что-то иное. Никаких причин верить его словам нет, поскольку объективно мы видим другое: в течение всего времени, когда это еще могло как-то изменить судьбу Центральных держав и когда все решали даже не месяцы, а недели и дни, бакинцы успешно преграждали врагу путь к нефти и, в конечном счёте, к ещё возможной победе.

Как мы знаем, кайзеровская Германия капитулировала в 1918 году не потому, что победители взяли Берлин, как в 1945-м. Наоборот, германский сапог продолжал попирать земли бывшей Российской империи, Франции, Бельгии, Люксембурга, Румынии и даже Восточной Африки. Ни один солдат противников Германии не вступил на ее территорию, боевой дух немецкой армии был по-прежнему высок, но верховное командование страны ещё 29 сентября доложило кайзеру, что военная ситуация безнадежна. Без горючего не повоюешь. Ворвавшиеся в Баку 15 сентября турки уже никак не успевали спасти своих немецких союзников.

В сдержанных мемуарах Людендорфа бакинская неудача названа «тяжким ударом». Не случайно именно в 1918 году тогдашний французский премьер Жорж Клемансо провозгласил: «Капля нефти равна капле крови», а вскоре после капитуляции Германии тогдашний английский министр вооружений Уинстон Черчилль признал: «Мы плыли к победе на потоках нефти» (в начале войны он такое сказал бы вряд ли). Но определённее всех высказался тогдашний британский премьер Ллойд Джордж, заявивший в дни Версальской конференции: «Если бы немцам удалось проникнуть в Баку и захватить неисчерпаемые нефтяные ресурсы этого района, война продолжалась бы до бесконечности».

Отважный осколок империи, сперва в «красном» (Баксовет), а затем в «белом» (Директория Центрокаспия) обличье, продолжал сражаться после и вопреки гибели самой империи. Можно спорить, отнял ли он у врага победу или нанёс ему то, что французы называют coup de grace («удар милосердия», сокращающий муки обречённого) – в любом случае история не вправе забыть этот подвиг.

Алексей Ренкель

Первая мировая война как катализатор развития техники и технологий

20 июля 1914 г. царь Николай II опубликовал манифест о войне. По военным соглашениям Николай должен был двинуть свои армии в наступление против Германии на 14-й день после объявления войны. Австро-Венгрия объявила 28 июля 1914 г. войну Сербии, Германия – 1 августа России как ответный шаг на начавшуюся мобилизацию войск. В конечном счете, в вооруженное противоборство между двумя коалициями было втянуто 38 государств. В огне той войны сгорели четыре империи – Российская, Австро-Венгерская, Германская и Османская, убито более 10 млн. солдат и около 12 млн. гражданского населения, искалечено вследствие ранений более 20 млн. человек. Потери России были самыми большими – 6 млн. убитых, раненых, искалеченных[55].

Многое в той общеевропейской схватке было впервые или почти впервые. Применение химического оружия, танков, авиации, воздушных бомбардировок, подводной борьбы на море. Война вызвала взрыв патриотизма среди большей части научно-технической общественности России. 27 августа 1915 г. было утверждено Положение о военно-промышленных комитетах, которые стали организовывать в своем составе отделы изобретений. Для более быстрого проведения изобретений в жизнь профессор Н.Е. Жуковский предложил дорабатывать новации в мастерских и посылать их для испытания на фронт[56].

Среди поступивших предложений были: передвижной блиндаж, артиллерийский прицел по движущимся целям, дальномер и дальнобойный снаряд, вентилятор к грузовому автомобилю для развития ветра от удушающих газов, способы создания водяных завес и борьбы с ядовитыми газами, аппарат для рытья траншей, ножницы для разрезания проволочных заграждений. Много предложений поступило по приспособлениям, защищающим стрелка (ружейные перископы, щиты, панцири и др.). Сам Н. Жуковский разрабатывал теорию бомбометания, занимался вопросами баллистики артиллерийских снарядов.

23 июля 1916 г. на совещании представителей общественных, ученых, научных организаций и учебных заведений Москвы был избран оргкомитет по проведению Всероссийского съезда по вопросам изобретательства. Съезд открылся 1 октября 1916 г. приветственным словом председателя оргкомитета Н.Е. Жуковского, подчеркнувшего, что правильная организация дела изобретений заключается в предварительной правительственной и общественной помощи, вызывающей и поддерживающей новации, в разработке их, в содействии заводскому выполнению.

Съезд принял резолюция, в которой констатировалось, что в интересах развития изобретательства в России необходима достаточно полная и энергичная правовая охрана изобретателей и что действующее русское законодательство страдает в этом отношении большими недостатками и нуждается в реформе. Патентное законодательство должно быть переработано в направлении более полной защиты прав истинного изобретателя. Урегулирования на началах справедливости прав на служебное изобретение; допустимости принудительного отчуждения изобретения в интересах государства, и важных общественных интересах; замены принудительного приведения в действие привилегий системой принудительных лицензий с правом требования прекращения действия привилегии; установления срока давности для исков о прекращении действия привилегии.

Пожеланиям отца русской авиации Жуковского и научно-технической общественности не суждено было сбыться. Буржуазное патентное право в 1919 г. заменило советское изобретательское право (патентная наука была низложена). В течение 70 лет исключительная собственность на изобретения принадлежала государству, и российское патентное законодательство, действующее последние 20 лет, так и не ассимилировало основные признаки, положения глобальной патентной науки и практики. Патентное дело в России не восстало, как птица Феникс из пепла, заменено лишь слово изобретение на инновация. Очевидно, что патентный нигилизм всех и вся, прежде всего юристов, исключает инновационное развитие экономики предприятия, отрасли, страны.

Наш законодатель, не имеющий представление об этом праве, трижды пытался довести его до международного уровня. Не случилось. Понятно и неудивительно, что законодательство это сегодня представляет собой дуршлаг из множества черных дыр и белых пятен. Вывести нас из инновационного тупика может только всенародный патентный ликбез, о проведении которого должно позаботиться правительство. Охватить ликбез должен всех, от воспитанников Московского городского дворца детского творчества на Воробьевых горах до действующих академиков РАН.

В Первой мировой войне использовались технические находки ученых и изобретателей. Знаменитый инженер-изобретатель Владимир Григорьевич Шухов (1853–1939) работал во многих областях техники, его жизнь была удивительно плодотворной на всех ее этапах. Изобретенный Шуховым эрлифт лег в основу принципиально новой технологии добычи нефти выдавливанием ее из пласта. Паровая форсунка Шухова позволила сжигать мазута в топках, а для перекачки нефтяных остатков он предложил метод подогрева, который обеспечивает резкое снижение вязкости жидкости.

Серия изобретений Шухова относится к переработке нефти: кубовая батарея, аппарат для непрерывной дробной перегонки нефти и ее разложение под давлением (1888). Не менее известен Шухов как создатель водотрубных котлов (1896), которые и сегодня носят его имя. На «ЭКСПО-1900» в Париже Владимир Шухов получил за них Золотую медаль.

Первая мировая война поставила перед Шуховым новые задачи. Наиболее известны созданные им плавучие мины и минные якоря, приспособления для обезвреживания мин, боны для швартовки субмарин, платформы для осадных орудий, мощные стальные ворота для сухих судоремонтных доков (батопорты)[57].

Конструкторскую деятельность Сергей Алексеевич Ульянин (1871–1921) начал в 1895 г. Его первые опыты с воздушными змеями касались сигнализации. Фотограммы со змеев передавались из форта в форт и из них в цитадель. Затем на змее стали поднимать фотоаппарат системы Ульянина, создавшего пять типов аэрофотоаппаратов, в том числе первый в мире для съемки с борта аэроплана. В 1896 г. Ульянин изобрел и создал змейковый поезд – систему из нескольких змеев его конструкции (7–13 шт.), соединенных между собой последовательно, а с землей общим леером на лебедке.

4 марта 1910 г. полковник армии, военный летчик и изобретатель Сергей Ульянин подал заявку на изобретение управления движущимся объектом на расстоянии с помощью электромагнитных волн. В этом же году он получил привилегии на складной воздушный змей и на парусную каретку, служащую для управления с земли или автоматического подъема и спуска фотоаппаратов и иных приборов. Получил также два приза на конкурсе воздушных змеев Первого праздника воздухоплавания в России.

Воздушные змеи Ульянина славно послужили России. В 1899 г. Ульянин изобрел Прибор для воображаемой стрельбы при пособии тиражных чисел. Прибор представлял собой в миниатюре полигон или местность расположения неприятеля и имел ряд назначений: проведение стрельбы по видимым, закрытым, появляющимся и движущимся целям. Прибор служил пособием при обучении офицеров, фейерверкеров, наводчиков и наблюдателей. Он широко применялся в войсках вплоть до двадцатых годов ХХ века[58].

Разработав метод построения плана местности по фотоснимкам, полученным с летательных аппаратов, и способ развертывания перспективных фотоснимков в план местности и метод переноса объектов со снимка на карту, изобретатель стал пионером аэрофотограмметрии. Долгое время в Русской армии пользовались аэрофотоаппаратамии и фотограмметрическими методами Ульянина.

Инженер-конструктор Иван Александрович Рубинский (1890–1967) после окончания Харьковской духовной семинарии поступил на механическое отделение Московского технического училища (МТУ). Уже на 1-м курсе активно включился в деятельность Воздухоплавательного кружка, созданного при училище под руководством Н.Жуковского, участвовал в постройке летательных аппаратов, создании измерительных приборов и проведении экспериментальных исследований.

С начала Первой мировой войны он принял участие в организации авиационной школы добровольцев при Московском обществе воздухоплавания и обучался в ней «искусству летания». В октябре 1914 г. сконструировал тренажер для обучения пилотированию самолета, использовавшийся впоследствии в школе. В 1915 г. поступил в действующую армию и после производства в прапорщики заведовал технической частью и авиационными мастерскими военно-авиационных школ в Москве. Рубинский разработал прибор для записи реакции самолета на действие элеронов и рулей, исследовал коэффициент сопротивления авиационных стрел – металлических стержней с оперением, которые широко применялись тогда авиацией воюющих стран для уничтожения живой силы противника. Спроектировал зеркальный коллиматорный прицел, применявшийся с весны 1917 г. на фронте и переданный военным миссиям союзников.

Андрей Нартов в 1746 г. был награжден за изобретение оптического прицела. Но его производство запоздали надолго, а без массового применения в военной технике оптических прицелов сила российского оружия была значительно слабее. Выдающийся ученый и инженер-изобретатель князь Андрей Гагарин (1855–1920) во время Первой мировой войны исполнял должность постоянного члена Технического артиллерийского комитета по отделу оптики. В этом качестве организовал первое в России производство оптических стекол для прицелов, нехватка которых в армии была катастрофической.

Первый российский консервный завод для нужд армии начал выпускать продукцию в 1870 г. Изготавливалось пять видов консервов: говядина жареная, рагу, каша, мясо с горохом и гороховая похлебка. В 1897 г. русский изобретатель Фёдоров придумал консервные банки с подогревом. Банка состояла из двух половинок, верхней с тушенкой и нижней с негашеной известью и водой. При повороте вода вступала во взаимодействие с известью и тушенка моментально разогревалась. Партии таких тушенок поступили на фронты Первой мировой, использовались в основном в охотничьих командах (разведке). Бойцы очень положительно отзывались об этом изобретении, горячая пища, нет признаков демаскировки (огня и дыма).

Не безынтересно, и сегодня в двухконтурной алюминиевой «Hot Can» (Горячая банка) находится жидкость или суп. А стенки ее камеры окружает смесь негашеной извести с водным раствором. Как только банку открывают, воздух попадает внутрь и начинается бурная реакция с обильным выделением тепла. Несмотря на высокую температуру протекания процесса, потребитель может не бояться обжечь руки, так как наружные стенки надёжными термопластичными полипропиленовыми вставками.

Разведка доложила точно

В конце XIX века француз Тейнак изобрел пчелиную почту, при помощи которой он сообщался со своим приятелем (у знакомого была пасека, находившаяся примерно в 5 км от дома Тейнака). Друзья обменялись несколькими пчелами и держали их взаперти. Пчелу выпускали с приклеенным к спине кусочком папиросной бумаги – и она устремлялась к родному улью. Когда насекомое добиралось до него, депеша застревала в зауженном отверстии летка.

Первым теоретиком шпионажа был китайский военачальник и стратег IV в. до н. э. Сунь-цзы. Он считал, что шпионаж лучше войны, ведь работа разведчика заведомо дешевле, чем содержание целой армии. Поэтому изобретение Тейнака тут же привлекло внимание германской разведки, разглядевшей в нем нечто большее, чем остроумную забаву любителей природы.

…Начиналась Первая мировая война. Французы подтянули свои войска к границе, а германские шпионы тут же отправили через нее пчел с донесениями. Из предосторожности они заменили заметные кусочки папиросной бумаги намотанными на брюшко тонкими шелковинками. Пехоту обозначала красная ниточка, кавалерию – синяя, артиллерию – зеленая. В германском Генштабе довольно потирали руки: пчелы исправно доставляют бесценные сведения, не требуя при этом повышения жалованья.

С развитием средств связи боевые животные и насекомые-шпионы, по идее, должны были бы уйти в историю, но, как оказалось, они до сих пор так и не уволены в запас. В одной из недавних зарубежных публикаций утверждается, что сотрудники разведывательных служб всего мира по-прежнему используют пчел для доставки шпионских донесений, но теперь не увидишь даже ниток, только еле приметная точка на крылышке. Стоит взглянуть на нее в микроскоп, и глазу предстанет микрофотография подробной зашифрованной депеши.

В войне принимали участие и голуби. За большие заслуги в Первой мировой войне звание полковника английской армии было присвоено почтовому голубю № 888, который был похоронен после смерти со всеми воинскими почестями.

Говорят, что специалисты разведслужб используют сегодня не только голубей и пчел, но даже тараканов и мух. Возможно, это только слухи, но чем черт не шутит? Так что смотрите на всякий случай себе под ноги, чтобы ненароком не раздавить «спецагента» стоимостью в миллионы долларов…

В 1915 г. в штаб русского Военно-морского флота поступило письмо. На конверте стояла подпись Владимира Леонидовича Дурова – основателя знаменитой цирковой династии. Дрессировщик предлагал использовать дальневосточных сивучей для решения боевых задач. По его словам, животные могли бы находить и обезвреживать мины, а также уничтожать вражеские подводные лодки. Обучить ластоногих этим премудростям Дуров брался сам, причем всего за несколько месяцев.

Москва. Дом номер четыре по улице Дурова. Сегодня здесь находится знаменитый театр, который носит имя дрессировщика. В подвале дома был оборудован специальный бассейн. В нем тюлени постигали военную науку. Для этого Дуров приказал изготовить макеты морских мин в натуральную величину. Задача тюленя была проста – перерезать стальной трос, который удерживал боезаряд на месте. Делалось это с помощью автоматических пневмо-ножниц. Они крепились на теле животного и срабатывали от одного лишь прикосновения к тросу. Дрессированные тюлени отлично проделывали этот трюк. Дуров готовился рапортовать об успехах, как вдруг его питомцы один за другим стали гибнуть. Позже выяснилось – причиной смерти тюленей стал яд. Им была приправлена рыба, которая шла на корм животным. По одной из версий, среди помощников дрессировщика оказался агент немецкой разведки. Он-то и пронес яд на запретную территорию. Смелый эксперимент Владимира Дурова был сорван, а рассекреченный проект – закрыт.

Мишень – голова солдата

С началом Первой мировой войны появляется пуленепробиваемая каска. Это связано с так называемой окопной войной. Головы солдат, находящиеся в окопах, стали легкой мишенью. От винтовочной пули такая каска не спасала, но предохраняла от осколков и шрапнели. Первые подобные каски появились у англичан, затем у французов (каска Адриана). Немцы поначалу игнорировали каски. Но затем в 1915 г. провели испытания касок нескольких форм. В результате к началу 1916 г. в Ганновере была разработана знаменитая модель – стальная каска (штальхельм) – M1916.

Танк – сухопутный корабль

Война потрясла Европу и ускорила технический прогресс. Пулемет загнал воюющие армии в окопы, создав кровавый тупик. Идея создания бронированной машины уходит вглубь веков, однако практическая возможность появилась только после разработки двигателя внутреннего сгорания и гусеничного движителя. В 1912 г. лейтенант австро-венгерской армии Бурштын предложил военному министерству проект танка. Разработка была возвращена изобретателю с надписью: «Человек сошел с ума».

В это же время в Италии фирма «Fabbrica Automobili Lancia» выпустила автомобиль марки «Лянча–1Z», ставший прототипом бронеавтомобиля на упрощенном шасси 1Z (апрель 1915 г.). После испытания первого бронеавтомобиля фирма получила заказ на 20 машин такого типа, предназначенных для разведки, охранения и связи. Итальянская армия, вступившая в войну в 1915 г., уже имела в своем составе первое подразделение из двух бронеавтомобилей, оснащенных вращающейся башней с тремя пулеметами «максим». Наблюдение из бронеавтомобиля ведется через оптические приборы и смотровые щели. Пневматические шины включают камеры, сохраняющие герметичность при попадании пуль и мелких осколков.

Бронеавтомобилем русской армии в 1915 г. стал защищенный стальными листами «Рено». Такую конструкцию предложил штабс-капитан Мгебров. Все машины этой марки имели радиатор, расположенный за двигателем, поэтому Мгеброву удалось построить бронеавтомобиль с сильно скошенной передней частью, напоминавшей по форме клин. Защищенность машины Мгеброва выгодно отличалась от других типов броневиков: пуля, пробивавшая вертикальный бронелист, скользила по наклонным плоскостям корпуса новой машины. В том же году русский офицер Поплавко разработал на шасси полноприводного грузовика «Джеффери» бронеавтомобиль оригинальной конструкции. Форма его корпуса позволяла легко разрушать проволочные заграждения. Практически это был прообраз танка, который должен был двигаться перед наступающей пехотой, прокладывая ей путь.

Первые танки создали в Великобритании, и в начале Первой мировой войны ими ведало английское адмиралтейство как сухопутными кораблями. Они были вооружены пулеметами Максима и Льюиса, имели противопульное бронирование. Основной проблемой первых танков была ненадежность – они часто ломались и выходили из строя. Совершенный танк «Марк-IV» впервые участвовал в битве при Камбре 20.11.1917 г.[59].

Для решения инженерно-саперных задач в английской армии появились специальные танки. Они могли:

1. Нести на себе и укладывать под огнем мосты через препятствия, шириной до 8 м;

2. Специальным тяжелым катком, толкаемым танком перед собой, уничтожать мины;

3. Проделывать проходы в проволочных заграждениях при помощи специальных крюков;

4. Отрывать окопы при помощи специального плуга, а также производить другие инженерные работы под огнем противника.

Единственным средством в тот момент, способным остановить танки, оказались мины. Успехи немецкого минного оружия заставили союзников озаботиться средствами преодоления минных полей. В 1918 г. англичане на базе танка «Mark V» создают танк-тральщик. Союзники своевременно предупредили Россию о возможности применения немцами танков на Восточном фронте. В России срочно были разработаны несколько образцов противотанковых мин и налажено их фабричное производство. Мина конструкции Ревенского была противогусеничная с взрывателем нажимного действия. Мины Драгомирова и Саляева имели взрыватель наклонного типа и взрывались как под гусеницами, так и под корпусом танка, уничтожая и экипаж, и машину. Однако на русском фронте немецкие танки так и не появились.

Подвижная крепость

Накануне мировой войны броневая секция российского Военно-технического департамента в 1912 г. завершила разработку первого проекта типового бронепоезда для русской армии. В августе 1914 г., почти одновременно с первыми залпами великой войны, в мастерских 9-го железнодорожного батальона русской армии завершилось строительство первого бронепоезда в составе бронепаровоза и четырех бронеплощадок. Вооружен он был четырьмя горными 76,2-мм пушками и восемью пулеметами. В начале 1915 г. бронепоезд отправился на фронт.

За первым составом вскоре последовал второй, появились и новые проекты, предлагавшие более совершенные конструкции. Воплощение в металле получили два из них – генерал-майора Колобова и инженера Балля. Четыре бронепоезда вошли в состав русской армии в конце 1915 г. В российской армии бронепоезда организационно входили в состав железнодорожных войск, что облегчало их строительство, техническое обслуживание и ремонт в полевых условиях. Несмотря на то, что спешно построенные поезда имели довольно примитивную конструкцию и слабое вооружение, их боевое применение оказалось весьма успешным. Ведя боевые действия и оказывая огневую поддержку войскам в полосе, прилегавшей к железнодорожным линиям, бронепоезда показали высокую эффективность.

В России еще до Первой мировой войны возникла идея приспособить броневой автомобиль для движения по рельсам в качестве броневой дрезины. Так, для защиты от бандитов (хунхузов), по заказу Амурской железной дороги, в российском отделении немецкой фирмы «Benz» в период 1911–1912 гг. был разработан и построен «Блиндированный автобус «Бенц». Отличительной особенностью броневого автомобиля-дрезины являлось широкое применение рационального размещения под большими углами наклона броневых листов. С началом войны идея применения бронедрезин в русской армии получила новый импульс. Моторные бронедрезины стали создаваться непосредственно в армии силами железнодорожных войск.

Субмарина, самолет и авианосец – новое оружие

В океанах подводные лодки представляли страшную угрозу мореплаванию, а самолеты быстро развились в смертоносное оружие. На субмаринах стали использовать сочетание дизельного и электрического двигателей. Применялись они, соответственно, для надводного и подводного движения. Британские острова зависели от подвоза продовольствия и сырья по морю. В ситуации превосходства британского надводного флота немцы пытались блокировать подвоз продовольствия и товаров на британские острова с помощью подводной войны. Это сражение немецких подлодок с британскими судами стало известно как первая Битва за Атлантику.

Кстати, когда подводные лодки только начинали использоваться, английский адмирал Артур Вильсон заявил, что субмарины – это нечестно и не по-английски, а пленников с вражеских подлодок нужно вешать как пиратов. Помня эти слова, командир английской субмарины E9 после затопления немецкого крейсера в начавшейся Первой Мировой войне поднял пиратский флаг «Весёлый Роджер» и вошел в порт.

Английское правительство назначило лауреата Нобелевской премии по химии (1908 г.) Эрнеста Резерфорда членом «адмиральского штаба изобретений и исследований» – организации, созданной для изыскания средств борьбы с подводными лодками противника. В лаборатории Резерфорда в связи с этим начались исследования распространения звука под водой, чтобы дать теоретическое обоснование для определения местонахождения подводной лодки. Гибель огромного пассажирского лайнера «Лузитания» 7 мая 1915 г. всколыхнула мировую общественность. Утром сгустился туман, капитан уменьшил скорость и приказал включить сирену, чтобы военные корабли знали о приближении лайнера. Вскоре «Лузитания» была атакована немецкой подводной лодкой U-20. Погибло 1198 человек.

Подводные лодки стали настоящим чудо-оружием морских сражений. В 1915 г. появился первый проект субмарины-авианосца, способной перевозить самолет. Аэроплан планировалось использовать в разведывательных целях.

Потопление в феврале и марте 1917 г. нескольких американских судов вынудили президента Вильсона запросить согласие Конгресса на вступление страны в войну. 6 апреля 1917 г. Конгресс объявил войну Германии. Армия США сыграла значительную роль в разгроме Германии, успешно действуя против вклинившейся Сен-Мийельской группировки противника и приняв участие в общем наступлении союзных войск. Здесь капитан Эдвин Армстронг с удивлением обнаружил, что Американский экспедиционный корпус очень слабо оснащен радиосредствами. Практически в одиночку Армстронг постарался исправить ситуацию. Он лично снабжал радиооборудованием союзнические воздушные силы, зачастую самостоятельно усовершенствуя и испытывая аппаратуру непосредственно перед применением.

В военные годы Армстронг изобрел устройство, названное странным словом «супергетеродин» – сложный продукт электронного «колдовства», с тех пор ставший основой подавляющего большинства радиоприемных устройств. Он продал права на изобретения крупнейшим корпорациям США и внезапно на радиобуме 20-х годов стал миллионером. Именно благодаря патенту супергетеродинного приемника Армстронга, компания «Westinghouse» в 1920 г. запустила первую вещательную радиостанцию KDKA в Питсбурге.

Самолет Игоря Сикорского «Илья Муромец», построенный в 1914 г., стал первым тяжелым бомбардировщиком. В конце войны они были у всех стран-участников. На самолетах не было стационарного оружия, поэтому до определенного момента пилоты использовали личное оружие. Через какое-то время появился пулемет, но со стрельбой из него были некоторые трудности. Позже появилось устройство, которое синхронизировало темп стрельбы и скорость вращения пропеллера, и стрелки начали спокойно стрелять через пропеллер, не боясь его повредить.

Всего этих воздушных крепостей было построено 85 штук, и каждый новый «Илья Муромец» получался все более и более совершенным. Помимо тяжелых бомбардировщиков, в 1914–1917 гг. Сикорский создал легкие истребители, морской самолет-разведчик, легкий разведчик-истребитель, двухмоторный истребитель-бомбардировщик и штурмовик.

С 1912 г. начинают появляться статьи Н. Жуковского по вихревой теории гребного винта – пропеллера. Подробный анализ вихревой схемы винта позволил не только найти подъемную силу и лобовое сопротивление элементов лопастей этого винта, но и указать выгоднейшую геометрическую форму лопасти винта. Винты, спроектированные по указаниям Николая Егоровича, получили название «винтов НЕЖ» и во время мировой войны 1914–1918 гг. с успехом ставились на различные самолеты и показали вполне удовлетворительные качества.

Человек, чьим именем назван теннисный стадион в Париже и одно из главных теннисных соревнований – француз, авиатор, спортсмен Ролан Гаррос. В Первую мировую сражался в рядах французских ВВС, сбил 4 немецких самолета, попал в плен, бежал и был сбит уже под занавес войны в воздушном бою над Арденнами в октябре 1918 г.

В ноябре 1914 г. летчик-испытатель лейтенант Гаррос предложил идею создания истребителя, вооруженного пулеметом, закрепленным параллельно линии полета и стреляющим через воздушный винт. Его идее была в использовании пулеотражающих щитков на лопастях винта, и считается, что именно Гаррос первым применил пулемет, стреляющий чрез пропеллер и первым сбил таким образом вражеский самолет в бою. Правда, щитки оказались не самой удачной конструкцией – вскоре был изобретен синхронизатор, позволяющий стрелять точно в промежуток между вращающимися лопастями. Ну, а со своими 4 воздушными победами Гаррос считается первым французским асом.

А непосредственно синхронизатор, т. е. та же конструкция, но без отсекателя пуль, была впервые установлена немцами на Фоккер E.I. Синхронизатор блокировал затвор пулемета в момент, когда лопасть винта проходила мимо дульных срезов. При разработке своего синхронизатора Антон Фоккер практически повторил патент французов Шнейдера и Солинье (1913 г.).

Немецкий авиаконструктор и промышленник Хуго Юнкерс в 1910 г. получил патент на самолет – летающее крыло. Х.Юнкерс был автором тысячи изобретений в области термодинамики и газовых нагревателей, контрольно-измерительной аппаратуры, двигателей. В 1915-16 гг. выпустил первые в мире металлические самолеты со свободнонесущими крыльями: стальной моноплан Ю-1, дюралевые бронированный биплан-штурмовик Ю-4 и истребитель Ю-9. Созданные им боевые самолеты воевали за Германию в Первую мировую войну. Вообще, за годы войны Германия произвела 48 тысяч самолетов.

В 1910 г. американец Чарльз Кеттеринг замыслил создание беспилотного аппарата. «Жук» Кеттеринга – первый «настоящий» беспилотник в истории человечества. Шасси отсутствует, поскольку одноразовая летающая бомба запускалась с разгоняемой рельсовой тележки. Конструкция машина – немного фанеры, немного папье-маше, крылья из усиленного картона. БПЛА представлял собой неуправляемый биплан, своего рода летающую бомбу, которая после взлета двигалась по заранее заданному курсу к выбранной цели с помощью механического автопилота. Было изготовлено несколько опытных образцов БПЛА, но к тому времени, как они начали совершать свои первые полеты, война уже закончилась. Первый полет аппарата, разработка которого началась после вступления США в войну в 1917 г., состоялся уже 4 октября 1918 г. Взлеты с наземной катапульты оказывались в основном успешными, а 7 из 24 полетов добились условного удара по району, намеченному для нападения.

Осенью 1917-го разработку БПЛА начали и немцы. Fledermaus был не одноразовой машиной-самоубийцей, а возвращающимся на базу дроном, для облегчения автоматической посадки которого впервые в мировой истории предлагалось использовать тормозной парашют.

Некоторые из опытных образцов летательных аппаратов Kettering «Bug» были предназначены для поражения вражеских целей с помощью неуправляемых реактивных ракет, которые к тому времени уже были разработаны. Неуправляемые ракеты в силу непредсказуемого характера их поведения представляли опасность. Для решения этой проблемы доктор Генри Уолден, дантист из Массачусетса, изобретатель и летчик-пионер (он построил и поднял в воздух первый самолет-моноплан в США в 1909 г.), в 1915 г. начал разработку первой ракеты с системой дистанционного радиоуправления. Эта ракета запускалась с самолета, пилот визуально контролировал полет ракеты и корректировал ее траекторию с помощью передаваемых радиосигналов. Радиосигналы управляли положением крошечных серводвигателей, которые перемещали положение лопастей хвостового оперения, а система радиоуправления базировалась на основе системы, продемонстрированной Николой Теслой еще в 1898 г.

Идея Уолдена осталась вне поля интересов американского правительства и военных, несмотря на то, что на нее был оформлен патент. А работоспособность и целесообразность этой идеи была доказана почти четверть века спустя, когда первые радиоуправляемые ракеты были созданы и использованы немцами в ходе Второй Мировой Войны. (В 1957 г. Уолден пожертвовал свою радиоуправляемую ракету в фонд Национального Смитсоновского музея авиации и космической техники, где она и находится в настоящее время).

Для бомбардировки пытались использовать дирижабли Цеппелина, но это себя не оправдало. Их применяли для разведки: аппараты могли подолгу висеть в облаках, оставаясь незамеченными противником. Только дирижабли оказались слишком удобной целью для систем ПВО, которые стали появляться в это время. Первоначально это были простые пулеметы на станках, позволяющих вести огонь по воздушным целям, но потом стали использовать зенитные орудия. В ночное время цели обнаруживались с помощью прожекторов. В 1915 г. крупный британский производитель фототехники Thornton Pickard выпустил фотопулемет, представлявший собой точную копию американского пулемета Льюиса. Фотопулеметы использовались для тренировки британских пилотов. Полученные с их помощью фотографии служили доказательством победы летчика или стрелка в тренировочном бою.

С развитием авиации появилась летная куртка. Ее впервые создали в Германии. В те времена кабина пилота была открытая, поэтому летчикам было необходимо одевать что-то теплое, что может спасти от холода на высоте. Куртки были длинными и изготавливались из кожи.

Развитие авиации в начале XX в. заставило морские ведомства различных стран обратить внимание на возможность применения самолетов в морском военном деле. Первый взлет с палубы совершил 14 ноября 1910 г. американец Юджин Эли с борта легкого крейсера «Бирмингем». Это стало возможно благодаря установленной на носу судна взлетной платформе. Через два месяца он же совершил посадку на борт броненосного крейсера «Пенсильвания». Первым настоящим авианосцем, несущим гидросамолеты, являлся британский авианосец HMS Ark Royal, который был принят на вооружение в 1915 г. Корабль участвовал в Первой мировой войне и проводил бомбардировки турецких позиций.

Самый первый авианосец во флоте Российской империи появился 19 ноября 1904 г., им стал аэростатоносец «Русь», купленный на пожертвования графа Строганова в Германии. «Русь» нес на борту 8 аэростатов и 1 сферический воздушный шар. С началом Первой мировой войны было принято решение переоборудовать 4 парохода в гидроавианосцы, которые должны были принять активное участие в войне.

Парашют Котельникова

Франц Рейхельт не был ни ученым, ни инженером. Он был французским портным, который однажды поверил в то, что ему удастся сшить плащ-парашют. Для испытания образца была выбрана Эйфелева башня. На глазах у огромной толпы портной-инноватор разбился, спрыгнув в злополучном плаще вниз. А русский изобретатель Глеб Евгеньевич Котельников в декабре 1911 г. попытался зарегистрировать свое изобретение – ранцевый парашют свободного действия, однако по неизвестным причинам в России патент не получил. Вторую попытку зарегистрировать изобретение он предпринял во Франции, получил 20.03.1912 г. патент № 438 612.

Парашют РК-1 (русский, Котельникова, модель первая) был разработан в течение 10 мес., и его первое показательное испытание Глеб Евгеньевич произвел в июне 1912 г. Парашют имел круглую форму, укладывался в металлический ранец, расположенный на летчике при помощи подвесной системы; причем конструктивно человек прикреплялся к парашюту в двух точках. На дне ранца под куполом располагались пружины, которые выбрасывали купол в поток, после того как прыгающий выдергивал вытяжное кольцо[60].

На разных высотах с аэростата сбрасывался манекен весом около 80 кг с парашютом. Все броски прошли успешно, но Главное инженерное управление русской армии не приняло его в производство из-за опасений начальника российских воздушных сил, великого князя Александра Михайловича, что при малейшей неисправности авиаторы будут покидать аэроплан. В начале войны поручика запаса Г.Е.Котельников вызвали в Главное военно-инженерное управление и предложили принять участие в изготовлении ранцевых парашютов для авиаторов. Котельников предложил использовать для самолетов Сикорского и Слесарева прицепной парашют; их было изготовлено 75 штук, но применения они не получили.

Пушка – бог войны

Пушечное вооружение также активно развивалось. В Берлинском университете Макс Борн проводил военные исследования по звукометрии и давал оценку новым изобретениям в области артиллерии. Целью работы было определение местоположения вражеского орудия по измерению времени регистрации звука выстрела в нескольких разнесенных пунктах.

Мощь гаубиц увеличивалась, они стали подходящим оружием для разрушения оборонных сооружений. В 1914 г. у немцев было небольшое количество минометов, но к концу войны их число достигло 15 тысяч. Они использовались для разных целей: от поражения пехоты, до стрельбы газовыми снарядами, что позволяло выводить из строя вражеских солдат с минимальными повреждениями строений.

Парижская пушка, также известная как «Труба кайзера Вильгельма» была изготовлена на заводах Круппа. Ствол калибром 210 мм был 28 м в длину и оснащался дополнительным 6-метровым гладкоствольным удлинением, устанавливаемым на его выходном конце. Орудийный комплекс весил 256 т и был смонтирован на специально разработанной для этих целей железнодорожной платформе. Масса снаряда – около 120 кг, порохового заряда – 180 кг, дальность выстрела – 130 км, начальная скорость снаряда – около 1600 м/с. Движение снаряда в стратосфере с высокой скоростью было одним из основных факторов уникальной дальнобойности орудия, благодаря значительному уменьшению сопротивления воздуха.

Орудийный расчет составляли 80 моряков под командованием адмирала. Время полета снаряда до цели составляло около трех минут. Относительно тонкий ствол массой 138 т прогибался под собственной тяжестью, поэтому его поддерживала специальная тросовая система. Ресурс ствола составлял не более 65 выстрелов. Первый выстрел по Парижу был совершен 21 марта 1918 г. Таинственные взрывы вызвали растерянность и панику среди парижан, так как происходили внезапно и по непонятным причинам. Тем не менее, разрушения в целом были не очень значительными. Всего было произведено, по разным данным, 320–370 выстрелов по Парижу, убивших 250 и ранивших 620 человек. В августе 1918 г. «Парижская пушка» была эвакуирована в Германию и уничтожена во избежание захвата врагами.

«Французский Форд» парижанин Андре Ситроен, опираясь на увиденный в Америке конвейерный принцип производства, организовал массовый выпуск снарядов – до 50 тыс. штук в день. После окончания войны Ситроен перепрофилировал свое предприятие на конвейерный выпуск автомобилей.

Химик Владимир Ипатьев, военный инженер, генерал-лейтенант, основоположник каталитического органического синтеза, сконструировал «бомбу Ипатьева» (прообраз нынешних автоклавов и реакторов), открыл реакцию Ипатьева и пр. Во время Первой мировой войны он был председателем Комиссии по заготовлению ВВ. К задачам Комитета относились организация производства порохов, взрывчатых веществ и лекарств, поиска новых источников сырья. Ипатьев создал новые разработки в области до того времени неизвестных взрывчатых веществ.

Развитие огнеметного вооружения – прекрасный пример прозорливости одиночек в развитии военной техники, и недальновидности тех, кто отвечает за перевооружение армии новыми средствами ведения войны. Фидлер со своим патентом более 10 лет (!) колесил по европейским столицам, демонстрируя возможности реально действующих образцов, предлагая выгодные условия на приобретение исключительного право на свое изобретение, и нигде он не получал поддержки. Но после Первой мировой войны уже было невозможно представить ведение боевых действий без огнеметных систем различных типов. Правда, сам их изобретатель сгинул в пучине времени.

Противогаз – защита от иприта

Немцы на поле боя употребляли удушающие газы хлор (присутствие которого обнаруживалось по желто-зеленому облаку), фосген и горючий газ иприт, который действовал на глаза и кожу. Отравление газами длится очень долго и по своим последствиям относится к числу тяжелейших болезней человека. Для защиты от ядовитых газов пользовались противогазами.

Американское патентное бюро 12 июня 1849 г. выдало Льюису Хаслетту первый патент на устройство противогаза. Изобретение называлось «Легочным протектором» и состояло из блока с клапанами на вдох-выдох и войлочного фильтра, подсоединяемого непосредственно или через трубку к этому блоку. Последний мог крепиться к носу или ко рту. Активная работа над усовершенствованием средств защиты дыхательных органов человека началась в период Первой мировой войны, когда в апреле 1915 г. на германо-французском фронте немцы провели первую газовую атаку. Вторая атака была устроена на Восточном фронте против русских войск.

13 октября 1914 г. Гаррет Морган получил патент на свой противогаз. Химики воюющих сторон активно искали неспецифические адсорбенты, обладающие наибольшей поглощающей способностью. Немцы использовали кизельгур с пемзой, специалисты из Горного института – смесь гашенной извести с едким натром (натронную известь). После многочисленных экспериментов химик-органик Николай Дмитриевич Зелинский предложил использовать активированный березовый или липовый уголь. Противогаз 1915 г. Зелинского-Кумманта – первый противогаз, обладающий способностью поглощать широкую гамму отравляющих веществ. Изобретение спасло жизнь тысяч русских солдат.

И еще одно «противогазовое» изобретение – смотровое стекло. В 1903 г. французский ученый Эдуард Бенедиктус случайно уронил на пол пустую стеклянную колбу, и она не разбилась?! Как оказалось, до этого в колбе хранился раствор коллодия, который испарился, но стенки сосуда были покрыты его тонким слоем. В 1910 г. Бенедиктус запатентовал способ производства особо прочного пуленепробиваемого стекла (триплекс) путем помещения специальной целлулоидной пленки между двух листов стекла. Впервые такие стекла начали использоваться в противогазах во время Первой мировой войны.

Ацетон для ВВ и бензин из угля

Случилось так, что в начале 1915 г. редактор влиятельной газеты «Манчестер гардиан» С.Скотт интервьюировал министра вооружения Дэвида Ллойд-Джорджа, который пожаловался на крайний недостаток ацетона – растворителя в производстве взрывчатых веществ. К немалому удивлению министра, Скотт сказал, что может ему помочь. «У нас в Манчестерском университете, – продолжил он, – работает замечательный химик Вейцман из России, готовый помочь Великобритании».

Ллойд-Джордж распорядился срочно организовать ему встречу с профессором. После их беседы Хаим Вейцман немедленно принялся за исследование. Поразмыслив над возможными направлениями исследования, он остановился на пути великого французского микробиолога Луи Пастера, который впервые показал, что определенные микроорганизмы способны производить химические вещества в больших количествах. На этом пути Вейцману оставалось «всего лишь» выделить из естественной микрофлоры микроорганизм – производитель ацетона. И он его нашел, меньше чем за 3 недели. Вернее ее, бактерию «Клостридиум ацетобутиликум», способную производить ацетон и бутиловый спирт, и которую теперь называют «организмом Вейцмана».

Первая мировая, начавшаяся как война железных дорог, заканчивалась как война моторов, война нефтяных ресурсов. К концу войны в Германии резко выявилась нехватка бензина, получаемого путем прямой перегонки нефти. Без горючего не повоюешь, но химик-технолог Фридрих Бергиус разработал и запатентовал ещё в 1913 г. способ получения моторных жидких топлив путем насыщения водородом смеси, состоящей из измельченного угля и смолообразных отходов производства кокса и генераторного газа под давлением выше 20 Мн/м² и температуре порядка 500°С. Практическое применение способ нашел после того, как концерн «И.Г.Фарбениндустри», приобретя патент Бергиуса, применил катализаторы.

Этот метод получил название процесс Бергиуса, и в 1931 г. Бергиус разделил с Карлом Бошем Нобелевскую премию по химии за их общие заслуги в области открытия и разработки химических процессов высокого давления.

Фармацевтика на войне

Первая мировая война заставила уделить большое внимание фармацевтике – страна не была готова к появлению огромного количества раненых и больных. Ученый Алексей Чичибабин занимал активную общественную позицию, и со страниц газеты «Русские ведомости» обратился ко всем химикам с призывом принять участие в работе по производству медикаментов. Он организовал и возглавил Московский комитет содействия развитию фармацевтической промышленности, в Московском техническом училище организовал алкалоидную лабораторию, где под его руководством разрабатывались способы производства опия, морфия, кодеина, атропина. По инициативе А.Чичибабина были осуществлены посевы опийного мака в Туркестане, что освободило страну от импорта сырья для получения алкалоидов.

В другой лаборатории того же училища Чичибабин разработал технологию получения салициловой кислоты и ее солей, а также аспирина, салола и фенацетина. В стране было налажено производство салициловой кислоты, при производстве которой до сих пор используется химическая реакция, открытая А.Е.Чичибабиным в 1914 г. и носящая его имя. Она позволяет синтезировать многие полезные вещества. Созданные Чичибабиным медицинские препараты спасли жизнь тысячам русских солдат.

Святое имя Мария

Польский ученый-экспериментатор (физик, химик), педагог, общественный деятель Мария Склодовская-Кюри родилась 7 ноября 1867 г. в Варшаве (Российская империя). Она лауреат Нобелевской премии по физике (1903) и по химии (1911) – первый дважды нобелевский лауреат в истории. Основала Институты Кюри в Париже и в Варшаве. Жена Пьера Кюри, вместе с ним занималась исследованием радиоактивности. Совместно с мужем открыла элементы радий (от лат radi re «излучать») и полоний (от латинского названия Польши, Polonia – дань уважения родине Марии Склодовской). Разработала методы радиоактивных измерений, впервые применила радиоактивное измерение в медицинских целях[61].

Мария Кюри – человек большой и щедрой души – такой она была всю жизнь. В 1914 г. Кюри организовала рентгенологическое обследование раненых в госпиталях, обучила работе на рентгеновских установках более 1500 человек.

Во время Первой мировой войны сербский инженер, климатолог Милутин Миланкович (1879–1958) попал в плен в Будапеште, но благодаря венгерским коллегам продолжал свои исследования. Установил, что из-за периодических изменений параметров своей орбиты Земля проходит через повторяющиеся ледниковые периоды (Циклы Миланковича). В 1914–1916 гг. рассмотрел климатические условия на Марсе и сделал расчет температуры на его поверхности и в атмосфере; нашел, что верхний предел температуры на поверхности составляет 3°C на экваторе и 52°C на полюсах (эти значения близки к современным данным). Миланкович автор учебников «Небесная механика» (1935) и «История астрономии» (1948). В 1970 г. Международный астрономический союз присвоил имя Милутина Миланковича кратеру на обратной стороне Луны.

Альберт Эйнштейн знаком каждому. В 1915–1916 гг. когда им была сформулирована Общая теория относительности, широкой публике было не до науки. Но вот закончилась Первая мировая война, и вдруг осенью 1919 г. все разом заговорили об этой революционной теории, ее авторе. Физик стал международной знаменитостью. С чего бы это? Год минул, как окончилась мировая бойня, в которой чуть ли не полсвета воевало с Германией. А тут немец подарил мировому сообществу такую интересную интеллектуальную игрушку: «все относительно». И мир обрадовался – как тогда многим верилось – окончательному замирению…

Первая мировая война продолжалась 1568 дней и ночей. Для России она закончилась сепаратным Брестским миром с Германией 3 марта 1918 г. Россия потеряла Польшу, Литву, Латвию, часть Белоруссии. Исключалось военное присутствие российских войск в Прибалтике, Финляндии, Украине. Россия обязалась демобилизовать армию, передать Германии корабли Черномор ского флота, выплатить денежную контрибуцию. Уинстон Черилль так писал о роли нашей страны в Первой мировой: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была уже близко. Она уже претерпела бурю, когда все обрушилось. Хотя все жертвы были уже принесены».

29 сентября 1918 г. верховное командование доложило кайзеру, что военная ситуация безнадежна. 11 ноября. Германия, последняя из Срединных Держав, заключила перемирие со странами Антанты и сложила оружие.

Во время и после Первой мировой войны Великобритания вручала родственникам всех погибших памятный медальон с надписью «Он умер за честь и свободу», который в народе прозвали «Пенни мертвеца». На нём были изображены женская персонификация Британнии рядом с другим символом страны – львом. Два дельфина в стороне символизировали морскую мощь государства, а второй лев внизу медальона раздирал на части немецкого орла. Уникальность награды в том, что на каждом из миллиона выпущенных медальонов отчеканены имя и фамилия конкретного человека. Причем звание или должность погибшего не указывались и не влияли на форму или размер награды – тем самым подчёркивалась равнозначность жертвы каждого для достижения общей цели.

Последним британским солдатом, погибшим в бою Первой Мировой войны, был Джордж Эллисон. Его похоронили неподалеку от места смерти на военном кладбище к востоку от бельгийского города Монс. По случайному совпадению, могила Эллисона оказалась расположенной напротив могилы Джона Парра – первого погибшего в этой войне британца.

А еще это была первая война, которую широко запечатлели на цветную фотографии. Особенно, с французской стороны. Они оставили наследие в тысячи снимков, которые позволяют гораздо сильнее почувствовать дух того времени, от которого нас теперь отделяет столетие.

Заключение

Александр Янов

Актуальные уроки Первой мировой

То была поистине великая в своей бессмысленности – если позволительно такое словосочетание! – война. До такой степени великая, что не закончилась и поныне – столетие спустя, продолжается в свирепых битвах в Сирии и в Ираке. Продолжается потому, что границы этих государств были произвольно начертаны 26 апреля 1916 (!) года в знаменитом меморандуме Сайкс-Пико, полностью игнорировавшем непримиримую историческую вражду между суннитами и шиитами. И столетия, как видим, не хватило, чтобы разобраться в том, что наделала Первая мировая.

Тогда, в 1916-м, делили – как скоро выяснилось, преждевременно – Оттоманскую империю, которой принадлежал арабский Ближний Восток. Тогда же и выяснилось, что распад вековых империй обходится миру дорого и кроваво. Насколько дорого обходится он, видим мы сегодня на примере России. Порожденная Первой мировой революция 1917 не только расколола мир надвое (впоследсвии этот раскол назвали «холодной войной»), но и привела к тому, что окраины Российской империи побежали от революционного Петрограда, как от чумы. Огнем и мечом, по кусочкам «собрали Русский мир» тогда заново большевики. Но швы остались. И едва закончилась холодная война, и рухнуло большевистское царство, история повторилась. И вот опять, столетие спустя, мы оказались свидетелями попытки «собрать Русский мир» заново. Едва ли многие усомнятся, что, как и в конфликте на Ближнем Востоке, имеем мы здесь дело все с тем же роковым наследством Первой мировой.

Безыдейная война

Теперь о ее бессмысленности, о втором уроке. За этой смертельной схваткой великих держав Европы не стояло никаких ИДЕЙ. Сплошная геополитика. Другими словами, имперские амбиции, имперские страхи, месть за давние поражения в имперских войнах – и всё. Идеологии, т. е. понятного нормальному человеку смысла, Первая мировая была полностью лишена.

Могущественная Германская империя не могла, видите ли, терпеть владычества на морях своей Британской соперницы! И вообще того, что не она хозяйка Европы, что по тогдашним меркам означало – и мира. Фридрих фон Бернгарди, известный немецкий геополитик, так обосновывал это в популярной книге Germany and the Next War (1912): «Либо Германия будет воевать сейчас, либо она потеряет свой шанс на мировое господство». И еще глубокомысленней – «закон природы, на который опираются все другие ее законы, есть борьба за существование. Следовательно, война есть биологическая необходимость».

Франция не могла смириться с горечью и позором своего поражения в 1870 году. Статуя в Страстсбурге на Place de la Concorde так и стояла, задрапированная черной тканью, все эти десятилетия до самого 1914-го. Дети в школах повторяли слова знаменитого патриота Леона Гамбетты: «Не говори об этом никогда, но думай об этом всегда». Такая была имперская мечта – отомстить.

Австро-Венгерская империя боялась Сербии (за которой стояла Россия). Как объяснял кронпринцу Францу Фердинанду начальник Генерального штаба барон Конрад фон Гетценберг, «Судьба Монархии зависит от того, произойдет ли объединение южных славян под ее эгидой или под эгидой Сербии. В последнем случае сербы создадут свою империю, захватив все побережье Адриатики и навсегда отрезав Монархии выход к морю». Кронпринц обещал подумать о том, как сделать Двойственную империю Тройственной, кооптировать южных славян, обезвредив тем самым Сербию.

Для сербов это означало бы распроститься с собственной имперской мечтой о «Великой Сербии». Еще в 1908 году во время своего балканского турне П.Н. Милюков заподозрил, что Сербия готова спровоцировать европейскую войну. Общение с молодыми сербскими военными позволило ему тогда сделать два главных вывода. Во-первых, что «эта молодежь совершенно не считается с русской дипломатией». Во-вторых, что «ожидание войны с Австрией переходило здесь в нетерпеливую готовность сразиться, и успех казался легким и несомненным. Это настроение казалось настолько всеобщим и бесспорным, что входить в пререкания на эти темы было совершенно бесполезно». Попросту говоря, Россия нужна была сербам лишь как инструмент для развала Двойственной империи – и создания собственной, пусть мини-империи.

У англичан были свои соображения. Они не желали ни уступить свое владычество на морях, без которого не могла бы существовать их раскиданная по лицу земли империя, ни допустить немцев стать хозяевами Европы. И ни в коем случае не позволили бы они им оккупировать Бельгию – потенциальный плацдарм для высадки на остров. А оккупация Бельгии была составной частью плана Шлиффена, т. е. неизбежна.

Россия вообще была тут с боку припёку. Ей не угрожал никто. И торопиться ей было некуда. Могла бы и подождать, если не двадцать лет, как завещал ей Столыпин, чтобы привести себя в порядок, то, по крайней мере, три года, чтоб завершить военную реформу. Америка не перестала быть великой державой из-за того, что ждала прежде, чем вмешаться в войну, эти самые три года. И вообще прав, похоже, британский историк Доминик Ливен, что «с точки зрения холодного разума ни славянская идея, ни косвенный контроль Австрии над Сербией, ни даже контроль Германии над проливами ни в малейшей степени не оправдывали фатального риска, на который пошла Россия, вступив в европейскую войну».

Но… если уместен тут уличный жаргон, «жадность фраера сгубила». Живы ведь были и славянофильская грёза о кресте на Св. Софии в Царьграде (каковой крест и был уже заранее припасен), и мечта о проливах, и – чем черт не шутит! – о теплых водах Персидского залива тоже. Между прочим, в мае 1916 года турки разгромили русскую дивизию на подступах к этому самому заливу. Как львы дрались тогда турки за свою обреченную империю.

Цена вопроса

Вот за эту гремучую смесь имперских амбиций, фантазий и страхов должна была Европа заплатить страшную, непомерную цену. Девять миллионов (!) солдат, моряков и летчиков пали в ходе войны на поле боя. Втрое больше оставила она после себя молодых калек. Сколько разбитых семей, сколько исковерканных жизней! Добавьте к этому пять миллионов гражданских, погибших от тягот оккупации, от бомбежек, да что там – просто от голода. Уже в 1915 зарегистрировано было в Германии 88 232 голодных смертей, в 1916-м – 121114. Голодные бунты перестали быть редкостью. Что поделаешь? Блокада. Не забудьте и побочные следствия Первой мировой: геноцид армян в 1915-м в Турции и несчитанное число умерших от «испанки», смертельного гриппа, тоже зачатого несчастной этой войной.

Такова оказалась цена той безыдейной «войны народов».

Кассандры

Нельзя сказать, что никто не предвидел этого кошмара. Первым был Уинстон Черчилль, совсем еще тогда молодой, но уже имевший за спиной опыт войны в Индии, в Судане и в Южной Африке, парламентарий. «Войны народов, – предупредил он 13 мая 1901 года Палату общин, – не похожи на войны королей». И «кончаются они тотальным разгромом побежденных и едва ли менее опасным истощением победителей». А предстоит Европе именно война народов.

Если вспомнить, что в той же битве при Седане в 1870 году, в которой капитулировал Наполеон III и которую столько десятилетий не могли простить Германии французы, пало шесть тысяч (!) человек с обеих сторон, и этим в общем-то ограничились потери во франко-прусской войне на поле боя, начинаешь понимать, с какой зловещей точностью предсказал ужас грядущей «войны народов» Черчилль. И насколько прав был Август Бебель, когда под громовой хохот в Рейхстгаге заявил, что европейская война закончится революцией.

Но кто, когда слушал Кассандр?

«Европа сошла с ума»

Когда известный полярный исследователь Эрнст Шаклтон после двух лет изоляции во льдах Антарктики, добрался, наконец, в 1916 году до твердой почвы, он первым делом спросил, чем кончилась заварушка, начавшаяся в дни его отъезда. Ответ был такой: «Похоже, она никогда не кончится. Европа сошла с ума».

Многие и впрямь сходили с ума. 28 июля того же года юный пехотинец Джордж Ли-Маллори описал родителям свой вчерашний полузатопленный окоп под Верденом: «Рядом плавали трупы, слышны были стоны умирающих, и никто не мог им помочь, потому что нельзя было поднять голову над бруствером, огонь ураганный. Не представляю, как я смогу жить после этого». Другие отчаянно искали смысла в том, в чем его не было. И, представьте, находили.

Лейтенант Гарольд Макмиллан (будущий премьер-министр) писал матери уже в 1915-м, что его солдаты не вынесли бы напряжения этой войны, «если б не верили, что это не бессмысленная бойня, а крестовый поход – чтоб навсегда покончить с войнами». Вот эта мысль и призвана была играть роль своего рода «заменителя» (substitute) смысла, если хотите, идеологии Первой мировой. Она помогла многим не сойти с ума.

Нет спора, «заменитель» был слабый. Он не остановил предказанную Бебелем революцию – ни в России, ни в Германии. И подтвердил пророчество Черчилля об «опасном истощении победителей» тоже. Но главное – он оказался ложным. Уже 21 год спустя, не успели зажить раны, потрясла Европу новая, еще более кровопролитная война.

Но – вот сюрприз! – Вторая мировая война не породила революций и, в отличие от Первой, не сводила людей с ума. Она не была геополитической бойней, напротив, полна была смысла. Возможно, это была первая в истории «война за идею», за великую идею свободы. И осталась она в истории как легендарная победа сил Добра над силами Зла, как светская версия Евангелия от Иоанна. А Первая так и запомнилась как величайшая геополитическая катастрофа, бессмысленная, как все стихийные бедствия, подобная, допустим, библейскому Потопу.

Спор о наследстве Первой мировой

Я понимаю, что многие не согласятся со столь категоричным суждением. Оппоненты могут сослаться на то, что разрушила все-таки эта война четыре европейские империи – Российскую, Оттоманскую, Австро-Венгерскую и Германскую. И подарила независимость многим народам. Могут даже на то, что в Сараево до самого распада сербской мини-империи, известной под именем Югославии, стоял монумент Гавриле Принципу, одному из шести террористов, отряженных сербской контрразведкой для убийства кронпринца Франца Фердинанда. Гавриле повезло: он спровоцировал Первую мировую.

Что ж, кому-кому, а сербам, казалось, было, что праздновать. Развалив с помощью России своего извечного врага, Двойственную империю, они создали именно то, чего, как мы помним, боялся начальник ее Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, – свою мини-империю. Только и для них кончилось, как мы знаем, наследство этой войны плохо. Кончилось распадом Югославии, а когда «собиратель сербского мира» Милошевич попытался воссоздать империю силой, – и вовсе позорным судом в Гааге.

Сошлются, быть может, оппоненты на независимость Литвы, Латвии, Эстонии, Венгрии, Чехословакии, Финляндии и Польши, обретенную в результате распада Российской и Двойственной империй. Так и тут ведь все было неоднозначно! И не исключено, что горько пожалели о распаде Двойственной империи Венгрия и Чехословакия, когда оказались сателлитами «второй» Российской империи, которая и сама была, как мы помним, порождением Первой мировой. Особенно Венгрия в 1956 и Чехословакия в 1968. О прибалтийских государствах я уже и не говорю, они просто были этой «второй» империей аннексированы.

В том-то и состоит третий урок Первой мировой, что ВСЁ ее наследство оказалось неустойчивым, зыбким, обманчивым. Начиная с мира в Европе, который зашатался задолго до Мюнхена, едва предшественник «балканского мясника» Гитлер выступил в роли «собирателя германского мира». Тем более, что и сама гитлеровская Германия тоже была косвенным порождением этой войны.

Немного теории

И тут перед нами встает совсем новая проблема: объяснить, почему столь разными оказались уроки двух столь разных мировых войн и что дает нам эта удивительная разница для прогноза о будущем.

Тогда как Первая мировая была войной безыдейной, во второй мировой представлены были целых три идеологии. Одна сторона воевала в ней под знаменами двух универсальных идеологий – либеральной и социалистической, – другая под знаменем националистической, чья привлекательнось (appeal) не могла выйти за пределы нации. Именно в такой ситуации оказалась тогда Германия. Она была по определению сектантской. Да, у нее была самая сильная в мире армия, но противостоять универсальным идеологиям не могла и она.

Ибо даже ближайшие ее союзники, страны «оси», были в этой ситуации ненадежны, не торопились в решающий час помочь партнеру. Японцы ведь могли без особого труда добить СССР, если в момент, когда немцы подходили к Москве, ударили бы с востока. Сибирские дивизии, которые спасли в 1941-м Москву, увязли бы в этом случае в восточной войне. Но Япония дралась под знаменем собственной националистической идеологии, а вовсе не германской. А в секстантских войнах надежных союзников не бывает.

Впрочем, даже разгром СССР не изменил бы для Германии результат второй мировой. Не удержала бы она своих гигантских завоеваний, рухнула под их тяжестью. Короче, при любых обстоятельствах национализм обрек Германию (как, разумеется, и Японию), на неминуемое поражение.

То же самое относится и к сектантскому фундаментализму. Никто, даже Аль Каеда, не поможет в решающий час новоявленному Исламскому государству во главе со самозванным халифом аль Багдади, объявившему себя «собирателем суннитского мира» (еще один «собиратель»). Он – один против мира. И поскольку Халифат оказался в ситуации Германии, он обречен, сколько бы локальных побед он еще не одержал.

Вот к чему подвели нас теоретические итоги сравнения двух мировых войн. Наследников Первой мировой осталось в мире лишь два: Халифат да Россия, хотя и тот, и другая пытаются присвоить секстантскую, националистическую идеологию Второй мировой. Это, однако, исход изменить, как мы видели, не может. Обречены наследники Первой мировой на судьбу Германии. Таков, похоже, самый важный актуальный урок сравнения двух мировых войн.

Об авторах

Александр Викторович Волков – журналист, обозреватель журнала «Знание-сила».

Мариуш Волос – доктор исторических наук, профессор Института истории, Педагогического Университета в Кракове и института истории польской Академии наук в Варшаве.

Александр Борисович Горянин – писатель, сценарист документального кино, член Союза писателей России и Международного ПЕН-клуба. Автор десятка книг и двух с лишним сотен статей в газетах, журналах и Сети, а также цикла исторических расследований о российской Гражданской войне. Номинант премий «Имени Ивана Петровича Белкина» и «Национальный бестселлер» (за повесть «Груз»).

Олег Казак – историк, аспирант Минского Государственного Университета.

Юрий Владимирович Кирпичев – историк, журналист, писатель.

Мариуш Кулик – доктор исторических наук Варшавского Университета

Кшиштоф Лятавец – доктор Университета Марии Кюри-Склодовской, Польша.

Дорота Михалюк – доктор исторических наук на Кафедре Восточной Европы Университета Николая Коперника в Торуни (Польша). Специализируется в истории стран Восточной Европы нового и новейшего времени, а особенно Белоруссии.

Геннадий Александрович Постнов – преподаватель педвуза в Липецке. Основные научные публикации посвящены исторической западне, в которой находится Россия, и путях выхода из нее, исходя из механизмов социальной психологии и духовного самоопределения личности.

Алексей Фридрихович Ренкель – патентовед, историк.

Олег Игоревич Слесарев – историк. Статьи, которые мы предлагаем вниманию читателей – последняя совместная работа Олега Слесарева с журналом – он ушел из жизни в результате врачебной ошибки, не дожив до 35 лет. Талантливый человек, умный историк, темпераментный, яркий гражданин своей страны. Сначала увлекался историей Средневековой Европы, Столетней войной, войной Роз, но потом всё-таки интерес к своей стране перевесил, и он с головой окунулся в бурное и судьбоносное начало ХХ века.

Елена Павловна Серапионова – доктор исторических наук, зав. отделом истории славянских народов периода Мировых войн Института славяноведения РАН.

Марианна Юрьевна Сорвина – историк, кандидат искусствоведения, писатель.

Сергей Петрович Храмков – историк, политолог, исследователь истории Первой мировой войны.

Анджей Шабацюк – профессор Люблинского Университета, Польша.

Александр Львович Янов – доктор исторических наук, профессор, крупнейший исследователь истории России.

Примечания

1

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Rz d Gubernialny Lubelski (1867-1918), sygn. K 1909:33, л. 19; K. Latawiec, Ewakuacja organyw administracji ogylnej wy szego i niszego szczebla guberni lubelskiej w sierpniu 1914 roku, „Radzy ski Rocznik Humanistyczny”, t. 2, 2002, c. 44.

2

Там же, л. 20-23; K. Latawiec, Ewakuacja organyw…, c. 45.

3

Там же, л. 42-50; A. Korobowicz, Ewakuacja s dyw Krylestwa Polskiego i ich losy w czasie pierwszej wojny wiatowej, „Czasopismo Prawno-Historyczne”, т. XLI, 1989, ч. 1, c. 92-93.

4

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Rz d Gubernialny Lubelski (1867-1918), sygn. K 1909:33, л. 73.

5

Archiwum Pa stwowe w Bia ymstoku oddzia w om y, omyski Dekanat Prawos awny, sygn. 6, л. 11-14; Archiwum Pastwowe w Lublinie, Rz d Gubernialny Lubelski (1867-1918), sygn. K 1914:25, л. 2-3; K. Latawiec, Ewakuacja organyw…, c. 46.

6

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Kancelaria Gubernatora Lubelskiego, sygn. 1914:37/2mob.

7

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Zarz d Powiatu Janowskiego, sygn. 5, л. 2-3; K. Latawiec, Rosyjska stra graniczna w Krylestwie Polskim w latach 1851-1914, Lublin 2014, c. 278.

8

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Rz d Gubernialny Lubelski (1867-1918), sygn. WP III 1914:276; J. D browski, Wielka wojna 1914-1918, Warszawa 1937, c. 155; А. Зайончковский, Мировая война. Маневренный период 1914-1915, Москва-Ленинград 1929, c. 119.

9

Archiwum Pastwowe w Lublinie, Kancelaria Gubernatora Che mskiego, sygn. 355, c. 65; A. Korobowicz, Ewakuacja s dyw…, c. 97; K. Latawiec, Ewakuacja organyw…, c. 48; A. Wrzyszcz, Administracja gubernii che mskiej wobec wojny i ewakuacji w latach 1914-1915, „Rocznik Che mski”, t. II, 1996, c. 169-173.

10

Российский Государственный Исторический Архив, фонд 1284, опис 46, 1902 год, дело 24; „Ломжиския Губернския Ведомости”, 1914, № 34, c. 2; A. Gyrak, J. Koz owski, K. Latawiec, S ownik gubernatoryw i wicegubernatoryw w Krylestwie Polskim (1867-1918), Lublin 2014, c. 312-313.

11

Archiwum Pastwowe w Kielcach, Rz d Gubernialny Kielecki, sygn. 2988, л. 5-6; sygn. 2988a, л. 1; J. Koz owski, Naczelnicy powiatyw w guberni kieleckiej w latach 1867-1914, „Wschodni Rocznik Humanistyczny”, t. V, 2008, с. 181.

12

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Rz d Gubernialny Lubelski (1867-1918), sygn. osobowe 532, Рапорт помощника начальника яновского уезда по администратовно-хозяйственным делам к начальнику яновского уезда, 1 ферваля 1917 года; K. Latawiec, Ewakuacja organyw…, с. 48.

13

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Archiwum Pa stwowe w Kielcach, Rz d Gubernialny Kielecki, sygn. 2988, л. 5-6; sygn. 2988a, л. 1; J. Koz owski, Naczelnicy powiatyw w guberni kieleckiej w latach 1867-1914, „Wschodni Rocznik Humanistyczny”, t. V, 2008, с. 181.

14

См. K. Latawiec, Deportacje ludno ci pochodzenia niemieckiego z obszaryw guberni radomskiej w gb imperium rosyjskiego w latach 1914-1915, [w: ] Ewangelicy w Radomiu i regionie (XVI – XX w.). Studia i materia y, pod red. J. K aczkowa, Radom 2007, с. 71–82.

15

A. Korobowicz, Ewakuacja s dyw…, с. 98; K. Latawiec, Ewakuacja organyw…, с. 51.

16

Archiwum Pa stwowe w Lublinie, Kancelaria Gubernatora Lubelskiego, sygn. 1914:173/st. I; Akty prawodawcze wydane w zwi zku z wojn 1914/1915 roku, Warszawa 1915, с. 259–285.

17

Archiwum Pa stwowe w Bia ymstoku oddzia w om y, Zarz d Powiatowy omyski, sygn. 2712, л. 42-42v.

18

См. K. Latawiec, Ewakuacja cywilnej administracji ogylnej szczebla powiatowego z guberni lubelskiej latem 1915 roku, „Wschodni Rocznik Humanistyczny”, t. 1, 2004, с. 159–170.

19

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование, ред. Г. Кривошеев, Москва 2001, С. 65.

20

А. Безугольный, Н. Ковалевский, В. Ковалев, История военно-окружной системы в России 1862-1918, Москва 2012, С. 339–358.

21

Centralne Archiwum Wojskowe (далее CAW), Akta personalne Aleksandra Bili skiego, sygn. Ap. 2930, 9652; Wac awa Pobojewskiego, sygn. Ap. 8006.

22

А. Деникин, Путь русского офицера, Москва 2012, С. 15.

23

А. Китник, «Прибыл недюжинный человек и большой знаток штабной службы…», „Военно-Исторический-Журнал”, № 9/ 2001, С. 15–22.

24

CAW, Akta personalne gen.: Aleksandra Biliskiego, sygn. Ap. 2930, 9652; Maksymiliana Eugeniusza Lindy, sygn. Ap. 4226; Wac awa Pobojewskiego, sygn. Ap. 8006; Wac awa Suchodolskiego, sygn. Ap. 15795; Список подполковникам по старшинству. Составлен по 15-е Мая 1913 года, Петербург 1913; Список полковникам по старшинству. Составлен по 1-е Марта 1914 года, Петербург 1914; M. Kulik, Polacy czy Rosjanie? Polscy genera owie wywodz cy si z armii carskiej – konwertyci wyznaniowi, [w: ] Granice i pogranicza. Mikrohistorie i historie ycia codziennego, red. P. Guzowski, M. Liedke, M. Ocytko, Krakyw 2011, s. 255-265.

25

Л. Горизонтов, Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше, Москва 1999, С. 224–237.

26

Lietuvos Valstybes Istorijos Archyvas (LVIA), ф. 1135, оп. 24, д. 3; J. Dowbor-Mu nicki, Moje wspomnienia, Warszawa 1935, С. 44, 46.

27

CAW, Akta personalne gen. Modesta Romiszewskiego, sygn. Ap. 6006.

28

М. Кулик, Поляки в царской гвардии в Варшаве на рубеже XIX–XX вв. // Военная история России XIX–XX веков. Материалы III Международной военно-исторической конференции, Санкт-Петербург 2010, С. 70–77.

29

Kulik M. Polacy w ryd wy szych oficeryw armii rosyjskiej Warszawskiego Okr gu Wojskowego (1865-1914), Warszawa 2008; Кулик М. Поляки на старших и высших должностях в Кавказском военном округе на рубеже XIX и ХХ вв. // Поляки в России: история и современность, Краснодар 2007, C. 213-226; Кулик М. Офицеры польского происхождения в Казанском военном округе на рубеже XIX и ХХ веков // Polonia в Казани и в Волго-Урале в XIX–XX вв., Казань 2011, С. 226–238; Кулик М., Поляки в подразделениях Российской армии в Сибири на рубеже XIX–XX вв. // Проблемы российско-польской истории и культурный диалог, Новосибирск 2013, С. 332–348.

30

Список генералам по старшинству. Составлен по 1-е Января 1910 года, Петербург 1910.

31

Список полковникам по старшинству. Составлен по 1-е Марта 1910 года, Петербург 1910.

32

Список подполковникам по старшинству. Составлен по 1-е Марта 1909 года, Петербург 1909.

33

Список капитанам гвардейской пехоты по старшинству. Составлен по 1-е Сентября 1910 г., Петербург 1910.

34

Список капитанам армейской пехоты по старшинству. Составлен по 1-е Ноября 1910 г., Петербург 1911.

35

Список ротмистрам армейской кавалерии по старшинству. Составлен по 1-е Сентября 1910 г., Петербург 1910.

36

CAW, Akta personalne gen.: Filipa Dubiskiego, sygn. VM 17-1059; W adys awa Frankowskiego, sygn. Ap. 1350; Adama S awoczy skiego, sygn. Ap. 16555; Antoniego Symona, sygn. Ap. 19899; Ap. lyzefa Szamoty, sygn. Ap. 19781; Jana Zarako-Zarakowskiego, sygn. Ap. 3433; Краткое росписание сухопутных войск. Исправлено по сведении к 1 Марта 1914 г., Петербург 1914; Список генералам по старшинству. Составлен по: 1-е Апреля 1914 г., Петербург 1914; О. Данилов, Пролог «Великой войны» 1904-1914 гг. Кто и как втягивал Россию в мировой конфликт, Москва 2010, С. 299–388; С. Волков, Генералитет Российской Империи. Энциклопедический словарь генералов и адмиралов от Петра I до Николая II, Т. 1, 2, Москва 2010; S. Czerep, Genera owie i admira owie polskiego pochodzenia w armii rosyjskiej 1914-1917, Bia ystok 2014.

37

CAW, Akta personalne gen.: Bronis awa Babia skiego, sygn. Ap. 9649; Aleksandra Bili skiego, sygn. Ap. 2930, 9652; Konstantego Ihnatowicza, sygn. Ap. 623; Wac awa Iwaszkiewicza, sygn. Ap. 625; Franciszka Karasia, sygn. Ap. 16498; Aleksandra Karnickiego, sygn. Ap 16363; Henryka Koiszewskiego, sygn. Ap. 16493; Stefana Latour, sygn. Ap. 4221; Adama Mokrzeckiego, sygn. Ap. 8885; Stefana Mokrzeckiego, sygn. Ap. 8886; Kajetana Boles awa Olszewskiego, sygn. Ap. 3458; Edwarda Piotrowskiego, sygn. Ap. 9112; Wac awa Pobojewskiego, sygn. Ap. 8006; Stanis awa Suryna, sygn. Ap. 20076; Antoniego Towia skiego, sygn. Ap 2471; Aleksandra abczy skiego, sygn. Ap. 8922; Краткое росписание сухопутных войск. Исправлено по сведении к 1 Марта 1914 г., Петербург 1914; С. Волков, Генералитет…; S. Czerep, Genera owie i admira owie…; В. Юшко, Генералы российской службы польского происхождения – кавалеры ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия периода первой мировой войны // Wrogowie. Sojusznicy. Towarzysze broni. Polsko-rosyjskie stosunki wojskowe pierwszej po owy XIX wieku, red. J. Wojtkowiak, Pozna 2013, С. 73–74, 91.

38

CAW, Akta personalne gen.: Wiktora Gawro skiego, sygn. Ap. 8 747; Краткое росписание сухопутных войск. Исправлено по сведении к 1 Марта 1914 г., Петербург 1914.

39

CAW, Akta personalne gen.: Leona Iwanowskiego, sygn. Ap. 624; Antoniego Kaczyskiego, sygn. Ap. 16369; Список полковникам по старшинству. Составлен по 1-е Марта 1910 года, Петербург 1910.

40

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М, 2013. С. 103–104.

41

Брусилов А. А. Указ. Соч. С. 108–109.

42

Деникин А. И. Путь русского офицера. М, 2014. С. 275.

43

Керсновский А. А. История Русской армии. Т. 3. М, 1994. С. 266–267.

44

Месснер Е. Э. Хочешь мира, победи мятежевойну!. М, 2005. С. 526–527.

45

Оськин М. В. Указ. Соч. С. 96–98.

46

Брусилов А. А. Указ. Соч. С. 151.

47

Деникин А. И. Указ. Соч. С. 289.

48

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М, 2001. С. 52.

49

Головин Н.Н. Россия в Первой Мировой войне. М. «Вече». 2006. С. 394.

50

Керсновский А.А. История Русской армии. М. 1994. Т. 3. С. 275–276.

51

Ольденбург С.С. Царствование Николая II. М. АСТ. Астрель. 2003. С. 655.

52

Бондаренко В.В. Утерянные победы Российской Империи. События Первой Мировой войны на Белорусской земле, изменившие ход мировой истории. Минск. «Харвест». 2010. С. 77–80.

53

Asprey R. The German High Command at War. Hindenburg and Ludendorf and the First World War. Lnd. 1994. Р. 190.

54

Подполковник Лярше. Некоторые статистические данные войны 1914-1918 гг.//Военный зарубежник. 1934. № 12. С. 125.

55

История Первой мировой войны 1914–1918» под ред. Ростунова И.И. – Москва «Наука» 1975 г.

56

Юрий М.Ф. Центральный Военно-промышленный комитет. 1915–1917. – М., 1981.

57

Арнаутов Л. И., Карпов Я. К. Повесть о великом инженере. – М.: Московский рабочий, 1978.

58

Турьян В.А. Полеты полковника Ульянина // Воздушный флот, 07/2004.

59

Библиотека военной истории. Энциклопедия танков, Санкт-Петербург, 1998.

60

Залуцкий Г. В. Изобретатель авиационного парашюта Г.Е.Котельников. – М.: 1953.

61

Иоффе А.Ф. «Мария Складовская-Кюри», 1977.

Content

сост. Г.П. Бельская
Неизвестная война. Правда о Первой мировой. Часть 2

Вступление

Человек и война. Историческая память

Александр Горянин Россия. Год 1913

Геннадий Постнов О социальной психологии в России во время Первой мировой войны по материалам мемуарной литературы

Елена Серапионова Союз чешско-словацких обществ в России в годы Первой мировой войны

Марианна Сорвина Одинокий голос Клары Иммервар

1. Их первая встреча

2. Химики

3. Трагедия или статистика

4. Женщина, которая всем мешает

5. Ядовитые зеленые облака

6. Нобелевский лауреат

Марианна Сорвина ОБРЕЧЕННЫЙ НАРОД

Александр Волков Вилли идет на войну

Ура! Я солдат лихой!

Волк войны и Бабушка мира

Каждый удар французу в дар!

Метаморфозы сбитого всадника

Пробуждение

Дорота Михалюк РОЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИДЕИ Первая мировая война. Белоруссия

Олег Казак Историческая память. Как она складывется?

Елена Серапионова Пражский кружок по изучению Первой мировой войны

Польша, польский вопрос

Мариуш Волос Первая мировая и польский вопрос

Концепция Романа Дмовского

Концепция Юзефа Пилсудского

Концепция триализма

Крах концепции Дмовского

Крах концепции Пилсудского

Крах концепции триализма

Анджей Шабацюк Польско-российские отношения в царстве польском. Канун Первой мировой

Кшиштоф Лятавец Административные учреждения в царстве польском и военные действия 1914 года

Мариуш Кулик Поляки в русском офицерском корпусе в Первую мировую

На войне, как на войне

Олег Слесарев Бои русских войск на ковельском направлении в 1916 году

Олег Слесарев Крепость Перемышль, ее оборона и русский штурм

Сергей Храмков Остановленный натиск. Виленская операция и ликвидация Свенцянского прорыва

Сергей Храмков Две битвы за Прасныш

Юрий Кирпичев Тирпиц, могильщик империй

Человек, соблазнивший Германию

Начало гонки вооружений

«Теория риска»

Фишер против Тирпица

Крах надежд и иллюзий

Эпилог

Александр Горянин Последний удар империи

Алексей Ренкель Первая мировая война как катализатор развития техники и технологий

Разведка доложила точно

Мишень – голова солдата

Танк – сухопутный корабль

Подвижная крепость

Субмарина, самолет и авианосец – новое оружие

Парашют Котельникова

Пушка – бог войны

Противогаз – защита от иприта

Ацетон для ВВ и бензин из угля

Фармацевтика на войне

Святое имя Мария

Заключение Александр Янов Актуальные уроки Первой мировой

Безыдейная война

Цена вопроса

Кассандры

«Европа сошла с ума»

Спор о наследстве Первой мировой

Немного теории

Об авторах

Примечания