Корбут Андрей Евгеньевич

Тиль Гаримму

Андрей Евгеньевич Корбут

Хроники Ассирии. Син-аххе-риб

Книга первая.Тиль Гаримму

Главные действующие лица первой книги*

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 32 года

Шумун, начальник охраны царя, 43 года

Мар-Зайя, царский писец, 20 лет

Гульят, туртан, 46 лет

Набу-шур-уцур, начальник внутренней стражи Ассирии и молочный брат Арад-бел-ита, 32 года

Арад-Син, помощник Набу-шур-уцура, 30 лет

Шимшон, глава семьи, сотник царского полка, 56 лет

Варда, старший сын Шимшона, 33 года

Гиваргис, второй сын Шимшона, 30 лет

Арица, третий сын Шимшона, 29 лет

Дияла, дочь Шимшона, 25 лет

Ашшуррисау, ассирийский лазутчик, 33 года

Ариэ, дядя Мар-Зайя, 45 лет

Теушпа, киммерийский царь, 60 лет

Полный список действующих лиц находится в конце книги.

1

Я — Син-аххе-риб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, послушный великим богам, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро, приходящий на помощь убогому, обращающийся ко благу, совершенный герой, могучий самец, первый из всех правителей, узда, смиряющая строптивых, испепеляющий молнией супостатов. Бог Ашшур, Великая Гора, даровал мне несравненное царствование, и над всеми обитающими в чертогах возвеличивает он свое оружие. От Верхнего моря, где закат солнца, до Нижнего моря, где восход солнца, всех черноголовых склонил я к моим стопам, и враждебные правители устрашились боя со мной, поселения свои они покинули и, подобно совам ущелий, одиноко улетели в места неведомые.

В первом моем походе я в окрестностях Киша нанес поражения Мардук-апла-иддине, царю Кардуниаша, вместе с воинами Элама, приспешника его. Посреди этого сражения он покинул свой лагерь, умчался один и спас свою жизнь. Колесницы, коней, повозки, мулов — все, что в разгаре битвы он бросил, захватили руки мои. В его дворец, что посреди Вавилона, с ликованием я вошел. Я отворил его сокровищницу, золото, серебро, золотую и серебряную утварь, драгоценные камни, все, что только было, добро и имущество бессчетное: тяжелую кладь, его дворцовых женщин, вельмож, придворных, певцов, певиц, всех ремесленников — все, принадлежащее к обиходу его дворца, я повелел вынести и забрал как добычу. Силою бога Ашшура, моего владыки, я осадил и взял 75 могучих городов, крепостей Страны Халди, а также 420 малых городов, что в окрестностях их, и добычу их добыл…

Анналы Син-аххе-риба, 691 год до н. э.

Перевод сделан по изданиям:

DelitzschF. AkkadischeLesestiicke. Leipzig, 1912;

Липин Л. А. Аккадский (вавилоно-ассирийский) язык. Л., 1957, вып. 1.

Перевод Якобсона В. А.

2

Весна 685 г. до н. э.

Передняя Азия. Восточная Каппадокия[1]. К западу от верховий реки Евфрат.

Город Тиль-Гаримму[2]. Население не более 30 тыс. человек

Тиль-Гаримму пал на рассвете.

Осада длилась десять дней. Сделав насыпь до половины высоты крепостных стен, ассирийцы подвели тараны, разрушили ими каменную кладку и через бреши ворвались в город.

Какой долгой была эта ночь! Какой короткой была эта ночь!

Когда смолк лязг мечей, крики, детский плач и стенания матерей, среди омертвевшей тишины стал слышен стрекот цикад да тихие стоны раненых. Санитары отыскивали ассирийцев: легких перевязывали здесь же, на поле боя, тяжелых — отправляли в лагерь к лекарям. Защитников Тиль-Гаримму оставляли умирать под открытым небом, пока кто-нибудь не добивал их ударом копья. Повсюду, словно призраки, падая от усталости, бродили по пепелищу воины, пережившие ночную схватку. Уцелевшие жители прятались в норах, в развалинах, питая слабые надежды спастись из города. А в это время стервятники и вороны, воспользовавшись передышкой, слетались на обильную трапезу, приготовленную им человеком.

К полудню подошли свежие отряды из ассирийского лагеря на противоположном берегу реки Тохма-Су, и солдаты, не участвовавшие в битве, принялись сгонять горожан, будто скот, на городскую площадь, за малейшее неповиновение нанизывая людей на копья. Потом пленным приказали снести убитых за крепостную стену, в глубокий ров, на треть наполненный нефтью. Еще до наступления сумерек он оказался завален сотнями и сотнями обезображенных трупов мужчин, женщин, детей, обезглавленных, со вспоротыми животами, с отрубленными частями тела, в крови, перемешанной с землей. После чего несколько лучников взяли в руки горящие стрелы... Ветер дул с юга, и оттого смрад и густой дым поползли над степью, теряясь в ночи, избавляя древний Тиль-Гаримму от напрасных переживаний и горьких воспоминаний…

Всего месяц назад здесь бурлила жизнь: на рынках торговались за еду, скот и рабов, в лавках продавали оружие, утварь и ткани, в тавернах предлагали пиво, а купцы снаряжали в дальние страны богатые караваны…

Ни к чему портить праздник славным сынам Ашшура [3]…

Царь Ассирии Син-аххе-риб из династии Саргонидов [4], владыка Вавилонии, Сирии, Палестины, Киликии, Мидии, Мелида, Табала [5] и прочее, прочее, еще накануне, не ставя под сомнение исход штурма, повелел найти ради этой победы побольше вина и мяса.

Ближе к ночи, когда спал зной, воины и обозники, раненые и без единой царапины, ассирийцы и их союзники стали пиршествовать, сидя прямо на земле у костров среди разоренных домов или танцуя, горланя дикие песни, радуясь, что одержали верх над неприятелем и остались живы.

Син-аххе-риб наблюдал за праздником с золоченого трона, стоящего на открытой верхней террасе дворца свергнутого владыки Тиль-Гаримму, пил вино из серебряного ритона, изображавшего голову диковинного двухголового быка и беседовал со своим полководцем.

Накануне штурма царю исполнилось пятьдесят четыре года; высокий и худощавый, горбоносый, с большими карими глазами на вытянутом лице, он выглядел еще достаточно молодо, хотя и устало. Нет, он не ходил сегодня в бой, не бился с неприятелем, но боль и человеческие страдания следовали за ним неотступно, и это старило его от битвы до битвы все больше и больше.

В длинную тщательно ухоженную бороду и завитые волосы, ниспадающие до плеч, были вплетены серебряные нити, голову защищал позолоченный шлем конической формы с белым султаном, грудь — бронзовые доспехи, надетые поверх расшитой золотом, украшенной искусным орнаментом долгополой туники, на ногах сидели мягкие сапоги со вставками из кожи носорога. На тонкие длинные пальцы нанизаны золотые и серебряные перстни с рубинами, сапфирами и гранатами, запястья охватывали серебряные браслеты, уши украсили большие серьги из золота, усыпанные мелкими черными алмазами.

Огромный голубой алмаз, ограненный в форме еще не раскрывшегося бутона розы, венчал и навершие царского меча, спрятанного в золотых ножнах. Син-аххе-риб дорожил этим оружием, всегда бережно укладывал рядом с подушкой, когда ложился спать, разговаривая со своими подданными, любил прикоснуться к его теплой рукояти из черной эфиопской кожи и ласково называл «мой Нергал»[6].

Рядом с повелителем Ассирии стоял туртан[7] Гульят. Военачальник был на голову ниже своего господина, однако намного шире в плечах, его доспехи забрызгала кровь, а туника в нескольких местах порвалась. Предыдущая ночь едва не стала для него последней. Он въехал в город, когда на улицах еще шли бои, попал в засаду, с трудом отбился и сам сразил трех врагов.

На почтительном расстоянии от владыки и его полководца расположилась многочисленная свита. В первом ряду стояли военные советники: наследник трона Арад-бел-ит, возглавлявший секретную службу Ассирии, вместе со своим заместителем, начальником внутренней стражи рабсаком [8] Набу-шур-уцуром — молочным братом и другом детства, командующий царским полком [9] рабсак Ашшур-ахи-кар, поставленный царем на высокую должность после взятия Вавилона (где он, еще будучи шестнадцатилетним воином, первым поднялся на стену осажденного города), командир отряда колесниц, опытный рабсарис [10] Шаррукин, а также молодые офицеры Санхиро и Юханна, стоявшие во главе конных эмуку [11] . На ком-то короткая кольчуга, на ком-то — массивный пластинчатый панцирь, из-под доспехов выглядывает льняная туника, доходящая лишь до колен (чтобы не сковывать движения в бою), голову защищал шлем, и все в невысоких сапогах из толстой воловьей кожи.

Наместники Ша-Ашшур-дуббу из провинции Тушхан и Набу-Ли из Хальпу, приведшие под Тиль-Гаримму большую часть войска, держались обособленно, стараясь подчеркнуть свою значимость. Защитного снаряжения на них не было вовсе, но у пояса висели мечи в позолоченных ножнах. Хотя об этом, наверное, говорить излишне: только рабы в Ассирии не носили оружия. Поверх туники пурпурного цвета, которую из-за дороговизны, наверное, лишь они и могли себе позволить, оба наместника надели длинные плащи, дабы понадежнее укрыться от пыли, что нес сюда с юга шарди, обычный для этого времени года ветер. Ша-Ашшур-дуббу был в голубом тюрбане, на голове у Набу-Ли красовался золотой обруч. Не стали они и надевать сапоги, отдав предпочтение куда более легким сандалиям.

Во втором ряду находилось ближайшее окружение царя: два министра [12]— раббилум [13] Саси, в чьем ведении находились царские рудники, и раббилум Мар-Априм, назначенный управлять государственными рабами накануне похода — казначей Нерияху, ревизор царских счетов Палтияху, кравчий Ашшур-дур-пания, колесничий Нимрод, астролог Бэл-ушэзибу, писец Мар-Зайя и лекарь [14]Адад-шум-уцур… Богатые одежды, яркие краски, склоненные головы, смиренные лица, осторожные взгляды.

Дальше прятались сановники рангом поменьше. Но даже самый незначительный из них владел если не тысячей рабов, так богатым имением, и званием, которое в глазах простолюдинов казалось выше неба, и богатством, исчисляемым не одним талантом серебра и золота.

По обе стороны от высокородных сынов Ашшура выстроились шеренги стражников, вооруженных копьями и серповидными мечами-хопшами, каждого защищал бронзовый с замысловатым орнаментом панцирь, остроконечный шлем с полумесяцем, а также начищенный до блеска круглый щит с изображением шеду[15] с львиной головой.

И за всеми, кто находился на террасе, словно пытаясь отыскать среди этих голов кровного врага, зорко присматривал начальник охраны царя, двухметровый Шумун — самый сильный воин Ассирии, не раз доказавший свою доблесть в боях, поединках и игрищах.

— Какие у нас потери? — спросил Син-аххе-риб у Гульята.

— Немалые, мой повелитель, — на правах старого боевого товарища туртан говорил с царем, как с равным. — В царском полку полег один из пяти. Нам пришлось сражаться за каждый дом… Только прикажи предать бунтовщиков казни — и я сделаю это с огромной охотой.

— Сколько мы взяли пленных?

— Около восьми тысяч мужчин. Женщин и детей — вдвое больше.

— Отдели от них кормящих и беременных женщин, — Син-аххе-риб говорил неспешно и равнодушно, словно повторял хорошо заученный урок, — найди их мужей и сыновей и обещай им и их родным жизнь и достаток, если они вступят в мой полк. Остальных женщин и детей бросить в огонь… в ров к трупам. Мужчин обратить в рабов и отправить в Ниневию, надо заканчивать дворец, там потребуется много рук. Раненых посадить на кол…

— Будет исполнено, мой повелитель.

— Царь Гурди?

— Твой пленник. С ним его жена, двое малолетних сыновей и дочь.

— Приведи их.

Гульят оглянулся на своих старших офицеров. Легким наклоном головы отдал приказ.

— Она и в самом деле так прекрасна?

Туртан понял, о ком говорит царь.

— Ее зовут Марганита, мой повелитель.

— Жемчужина? Разве ее родители эллины?

— Ее бабка из Милета.

— Издалека. Но, может быть, настала пора покорить Фригию, за ней Лидию, а затем и Милет, как считаешь, дорогой Гульят?

Эта шутка была сказана с каменным лицом. Ассирийский военачальник также сдержанно улыбнулся, вежливо давая понять, что оценил чувство юмора царя.

Прерывистый женский плач заставил их обернуться. Это привели знатных пленников.

Ни израненный отец в серых лохмотьях, что остались от царских одежд, ни рыдающая полуголая мать, которую, судя по всему, изнасиловали ассирийцы, ни напуганные мальчишки Син-аххе-риба не интересовали. Его взор остановился на девушке.

Ей было всего пятнадцать: стройная, тонконогая газель, с едва выпуклой грудью, по-детски длинной шеей и острыми ключицами. Однако прекрасней этого лица царь раньше не видел. И пусть оно было в пыли, перепачкано сажей и кровью, а в огромных карих глазах стояли слезы… но как же хотелось ему поцеловать их! Она напомнила ему дерзкую и бесстрашную Яффит, его последнюю жену, — юную сирийскую принцессу, умершую этой зимой при родах.

На ней почти не осталось одежд: разорванная во многих местах туника едва прикрывала живот и грудь, ноги кровоточили от разбитых коленок до щиколоток. Он представил, как облачает ее в царское платье и одаривает своей милостью, как нежно обнимает ее и снисходительно прощает ее отца и мать… и даже подумал о том, не пощадить ли ради нее Тиль-Гаримму…

— Подойди ко мне, дитя, — ласково произнес на арамейском[16] саргонид, сопровождая свои слова жестом.

Чего царь не ожидал, так это увидеть в ее взгляде не страх, не растерянность и даже не мольбу, а одну лишь ненависть. И это так покоробило его, что он вздрогнул и изменился в лице — и куда делась его доброта. Впрочем, он тотчас укорил себя за мимолетное малодушие и на этот раз уже холодно сказал:

— Если бы твой отец обладал такой же стойкостью и мужеством, как ты, этот город не лежал бы сейчас в руинах, а его семья не была бы обесчещена… На рассвете вспорите ему живот, — Син-аххе-риб показал на низвергнутого владыку Тиль-Гаримму, — и оставьте умирать на солнцепеке. Его жену отдайте солдатам, но только тем, кто завтра поступит ко мне на службу из числа горожан. Пусть это будет мой подарок для них… Юнцам, как и девчонке, перебить руки и ноги, и бросить на съедение свиньям.

Царь Гурди рухнул на колени, умоляя пощадить его наследников. Несчастная мать, вскрикнула и без чувств упала на каменный пол. Двое суток спустя она умрет, уверенная, что не уберегла своих отпрысков, превращенная бывшими поданными, а ныне новобранцами Син-аххе-риба, в кусок мяса, оставленный после всего на потеху воронам посреди дворцовой площади рядом с мужем. Мальчики, кажется, так и не поняли, на что обрекли их боги и царь Ассирии. И только Марганита восприняла приговор спокойно, прошептав сухими губами, что-то похожее на молитву на языке своей бабки:

«Настанет день и великие боги накажут тебя за твое жестокое сердце. Когда, стоя на коленях, ты примешь смерть, вспомни, как обрек на муки невинных детей…»

3

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За три месяца до падения Тиль-Гаримму

Марганита… «Жемчужина» на языке эллинов… Черный жемчуг моей судьбы…. Единственное сокровище моей души… Сверкающая на солнце печаль, горе и радость моего сердца.

Марганита… Мне достаточно закрыть глаза, чтобы почувствовать тебя рядом, и тогда я слышу аромат горных лугов, прячущийся в твоих волосах, и терпкий запах мускуса, исходящий от твоего тела. Я помню каждый поцелуй, который ты мне подарила, и нежность, и горячие ласки, и страстные слова, и губы, что их шептали, словно в горячечном бреду, и безраздельную любовь, и целый мир надежды…

Верните мне сон, долгий, без раннего утра и могильных кошмаров. Как же не хочется просыпаться.

Когда это было? Память надрывно смеется — давно, очень давно.

Кем я тогда был? Едва оперившимся птенцом, нечаянно поверившим, что способен искупаться в теплых солнечных лучах. Единственное оружие — стилус [17]для письма, лучшая защита — слово. Был и достойный союзник: не безрассудство, не беспечность и не леность души, а изуверски хитрый план на завтра, на сегодня, на сейчас… Лечебная микстура от могущественных врагов и тайных недругов.

Когда я впервые увидел Марганиту? За три месяца до падения Тиль-Гаримму, во дворце ее отца. Собственно, с этого путешествия моя жизнь и свернула с мощеной дороги на ухабистую тропу, из солнечного короткого дня — в бесконечную темную ночь.

Покажите мне хоть одну звезду на черном небе…

Я прибыл в Тиль-Гаримму вместе с посланником Син-аххе-риба, приехавшим за объяснениями царя Гурди о невыплате дани в установленный срок. Свита мар-шипри-ша-шарри [18] Хошаба была немногочисленной: пятеро писцов (я в том числе), ревизор Раанан, десятник Нахшон, стражники, караванщик, пара бедуинов и совсем немного рабов.

Владыка Тиль-Гаримму встретил нас в тронном зале в присутствии ближайшего окружения льстивыми речами и приторной улыбкой, потом заговорил о казнокрадах и бестолковых слугах, суховее и угрозе с севера со стороны кочевников, перед лицом которой было бы нелепо ссориться с могучим союзником. Хошаба выслушал оправдания царя Гурди, ничем не выразив своих эмоций, но задал вопрос с единственно возможным ответом ради сохранения мира: готов ли Тиль-Гаримму отправить в Ниневию, как было оговорено ранее, две трети урожая фруктов, треть овощей, двести голов крупного скота и тысячу овец, а также серебра и золота необходимую меру?

— Разумеется, разумеется! — заметно оживляясь, ответил царь, нервно заерзав на широком троне. — Я верен своим союзническим обязательствам. Всего несколько дней — и все будет готово. Вы вернетесь домой вместе с караваном из Тиль-Гаримму. А пока мои слуги позаботятся обо всем, что потребуется дорогим гостям…

Пространные речи царя были прерваны вторжением его дочери. Она вбежала в тронный зал и, полная детского восторга, воскликнула:

— Отец, ты видел, какого коня мне подарил наш гость?!

Царь Гурди ударил кулаком по подлокотнику трона, налился кровью от ушей до кончика носа, зашипел, ища взглядом виновного — того, кто допустил принцессу к нему в столь неудобный момент, и, лишь заметив снисходительную улыбку Хошаба, у которого была дочь таких же лет, увидевшего во всем этом ее отражение, овладел собой и принужденно рассмеялся.

— Дети... Маленький пони от наших друзей бедуинов совершенно вскружил ей голову.

Марганита посмотрела на отца с удивлением: кто эти люди? зачем они здесь? перед кем ты оправдываешься? разве есть что-то важнее моего подарка?.. и почему пони?.. и почему бедуины?..

Обиженный ребенок.

Зардевшись и смутившись, она тотчас упорхнула прочь.

А я остался один в этом огромном тронном зале, где еще долго оставался шлейф дивного аромата ее волос.

О, милая, милая моя Марганита, ты даже не заметила меня, не взглянула в мою сторону, а я едва смог сойти с места; оглушенный, ослепленный, пронзенный стрелами любви несчастный агнец, безропотная жертва.

Я плохо помнил, как покинул тронный зал, как шел по длинному коридору с мраморными колоннами, думая лишь о ней, моей Марганите.

Несчастный глупец…

— Надо будет выяснить, что это за гость и почему он подарил коня принцессе, — подумал вслух Хошаба, едва мы остались одни.

Нас разместили в северном крыле дворца, выделили комнаты, посланнику со стражей — четыре, остальным — по одной, рабы остались в городе с караваном. Вечером царские слуги принесли богатый ужин, но никто не взял со стола ни крошки.

— Будьте начеку! — предупредил стражу десятник Нахшон.

— Надо выяснить, готовит ли царь караван к отправке или это пустые слова, — сказал ревизор Раанан.

— Не думаю, что он собирается платить дань, — согласился Хошаба. — Мар-Зайя, следуй за мной.

Мы вошли в просторный зал с колоннами и бассейном с золотыми рыбками, я осторожно притворил за собой дверь и с готовностью достал из кожаной сумы стилус и глиняную табличку, завернутую во влажную ткань.

— Собрался что-то писать? — сделал мне замечание Хошаба. — Напрасно. Убери… Ты не спрашивал себя, почему я взял с собой безусого юнца, который едва появился при дворе?.. Это правда, что ты можешь нарисовать звездное небо с закрытыми глазами?

— Проверь, господин, — спокойно ответил я.

— В другой раз — обязательно, а сейчас у меня есть задача полегче…

Посланник вытащил из-за пазухи два свитка из папируса и, развернув их передо мной, показал мне подробные планы города и дворца.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы все это запомнить? Здесь нанесены все дома, все улочки и выходы к реке, скрытые калитки в городской стене, потайные ходы и секретные комнаты во дворце… Не уверен, что у самого царя Гурди есть такой рисунок.

Я сказал, что недолго.

— Тогда я оставлю тебя. Найдешь меня, как только будешь готов.

Когда Хошаба был у дверей, я остановил его.

— Господин…

Он раздраженно обернулся:

— Не трать время попусту.

— Господин, я все запомнил, — пояснил я.

— Ты уверен? — усомнился Хошаба.

— Я могу нарисовать оба плана по памяти.

Посланник вернулся на скамейку, забрал у меня свитки и предупредил:

— У нас нет времени на рисунки. Ошибешься — пеняй на себя. Сколько домов на Гончарной улице?

— Сорок пять.

Ему пришлось потратить некоторое время, чтобы проверить мой ответ.

— Как пройти от рынка к калитке, заложенной на северной стене?

— От постоялого двора свернуть налево в первый проулок за городским бассейном, идти по улице Каменщиков, через десять домов повернуть направо, выйти на Кузнечную улицу…

— Нет, — злорадно перебил меня Хошаба. — Кузнечная улица не идет к северной стене.

— Не идет, — согласился я. — Но если план нарисован правильно, там есть узкий проулок, он плохо виден, слишком мелкий масштаб. Присмотрись. По нему и можно выйти к калитке.

Мой экзаменатор замолк, принялся изучать карту, наконец удивленно крякнул — по-видимому, я произвел на него должное впечатление.

— Признаюсь, ты достоин тех похвал, которыми тебя наградил Ашариду… Хорошо, слушай меня внимательно. Тебе придется пройти через весь дворец. В южном крыле, где-то здесь, — кривой палец с голубым сапфиром очертил круг, включавший несколько комнат на втором этаже, — найдешь вельможу по имени Шем-Тов, он скупает продукты для дворца на местном рынке. Слуг и прочего люда здесь много, ты легко сумеешь среди них затеряться. Выдашь себя за торговца фигами. Шем-Тов скажет, где и когда вы встретитесь. Он многое знает. Поговори с ним. Выясни то, о чем проболталась принцесса, о каких гостях шла речь. Будь осторожен: здесь повсюду глаза и уши. И последнее, самое главное: при встрече с ним скажешь ему, что ты знаешь Мальахе, а еще покажи этот перстень, иначе он тебя не признает.

— Господин, — я смиренно поклонился, принимая дорогой подарок.

Мой ум пребывал в смятении. Мне было всего двадцать, я служил на царской службе писцом третий месяц, и вдруг в мановение ока превратился в шпиона, от которого зависело будущее всего нашего предприятия и, наверное, Тиль-Гаримму… Меня раздирали и гордость, и страх, что я могу оказаться недостойным оказанной мне чести.

4

Весна 685 г. до н. э.

За десять дней до падения Тиль-Гаримму.

Передняя Азия. Фригия[19]. Город Хаттуса[20]. Население не более 10 тыс. человек.

Шесть дневных переходов от Тиль-Гаримму

Хаттуса.

Неприступная и величественная...

Разрушенная и низвергнутая...

Оставленная людьми за пятьсот лет до описываемых событий и всего два поколения назад восстановленная из пепла и руин усилиями царей из династии Гордия [21], ко времени вторжения во Фригию киммерийцев [22]она представляла собой жалкое подобие древнего города. В несколько раз сократилось ее население, так и не был полностью отстроен дворец, некогда многочисленные искусственные озера ныне превратились в пустующие глазницы среди голых скал, крепостные стены стали тоньше и ниже, но самое главное — Хаттуса утратила ту притягательную силу, что может быть свойственна только великим столицам, тем, чем она была в свое время. Единственное, что осталось от былого величия, — ее слава. Лучший союзник по праву предательства. Та самая слава, что привела под ее стены несколько лет назад киммерийцев.

— Столица? Этот город был столицей хеттов [23]? Грозных хеттов? — с насмешкой произнес тогда киммерийский царь Теушпа, впервые рассматривая новую Хаттусу, раскинувшуюся на неуютном высокогорном плато. — Скажи, Балдберт [24], разве не лучше жить в шатре на зеленой равнине у полноводной реки, нежели в этих холодных склепах, среди серых камней, где гуляет ветер? Что мы вообще тут делаем, дорогой друг?

Его советник сказал без тени лукавства:

— Здесь хорошие пастбища, много источников, и сюда не подобраться незамеченным. С севера и юга — ущелья, с востока и запада — отвесные скалы. Чем не отличное место для твоего стана, мой царь?

Ашшуррисау, — коренастый, кривоногий, с округлым брюшком и плутоватым лицом, со щелками вместо глаз, — для всех торговец пряностями из Сирии, обосновался в Хаттусе больше двух лет назад. Через полгода он взял себе киммерийскую жену, в положенный срок родившую ему дочь, обзавелся хозяйством и многочисленными знакомствами.

В месяце айар[25],за десять дней до падения Тиль-Гаримму, Ашшуррисау принимал дома своего тестя, кузнеца-киммерийца, служившего царю Теушпа.

Кочевника звали Магнус. Он был почти в два раза выше ростом зятя-инородца, неимоверно силен, ловко управлялся с молотом и наковальней, но оказался совершенно не сведущ в делах житейских. Однажды за долги его едва не сделали рабом. Но тут появился Ашшуррисау, выкупил бедолагу, да еще захотел с ним породниться.

Осторожно подбирая с большого медного блюда хорошо прожаренные куски мяса, Магнус косился в сторону дочери, занятой домашними делами в соседней комнате. Он до сих пор не мог понять, зачем такому богатому человеку понадобилась его неуклюжая и рослая дочь, не отличающаяся ни умом, ни красотой.

А ведь с той самой встречи жизнь Магнуса круто изменилась к лучшему. Поди разберись сейчас, но ведь кто-то заметил, насколько он хорош в кузнечном деле, о нем узнал царский конюший, приказал сделать подковы [26] для лошадей, да чтоб и долговечные, и удобные, и такие, каких ни у кого нет. Знать бы с чего начинать… Помог снова Ашшуррисау, чей караван привез из Сирии настоящие сандалии для лошадей^26. Так Магнус стал царским кузнецом.

— Устал я за эту неделю, — пожаловался киммериец, вытирая тыльной стороной ладони жирный рот.

— Что так? Не приболел ли?

— Нет. Здоровья хватает. Работал с утра до позднего вечера. Всей дружине менял подковы.

— Дошли и до меня эти слухи, мол, царь готовится к войне, — потянувшись за пивом, сказал Ашшуррисау. — Какая война? С кем? Фригийский царь исправно платит дань. Лидия[27] далеко. Ассирия сильна… Да и стар наш драгоценный царь гоняться за ветром в чистом поле.

— Стар, говоришь? — хитро подмигнул Магнус. — Может и стар, только завтра в стане царя соберутся все наши вожди и старейшины. Тебе, конечно, не знать, но о последнем таком сборе я помню, когда мы были в походе и собирались напасть на Фригию. Мне тогда лет было как тебе сейчас… зим десять назад, наверное.

— Ну, война так война. Мне бы только знать, в какую сторону караван посылать не стоит, — намекнул торговец, но киммериец только пожал плечами, потом сострил, мол, сейчас лучше вообще дома сидеть, и уверенный, что удачно пошутил, громогласно рассмеялся.

На смех выглянула его дочь Айра. Сверкнула черными очами, гневно мотнула длинной косой:

— Тише, отец, тише. Ребенка разбудишь.

Магнус открыл было рот, чтобы выругаться: мол, не смей указывать отцу, что делать, но встретился с насмешливо-спокойным взглядом зятя — и поперхнулся словами. Киммериец и сам не знал, отчего так боялся этого маленького толстого человечка, которого он при желании мог бы раздавить одним мизинцем.

— Пойду я, пожалуй, — сказал кузнец, вставая и расправляя плечи, словно пытаясь убедить самого себя, что главней его здесь никого нет.

— Пойдем вместе, — поднялся вместе с ним зять. — Мне тоже пора. Схожу на рынок, посмотрю, как идет торговля.

Пока тесть ждал его во дворе, Ашшуррисау нежно попрощался с дочерью и женой. Первую он поцеловал в лоб, вторую между грудей, выше ему не позволял рост, к тому же его кочевница была сейчас уж слишком рассержена.

До рынка зять и тесть шли вместе, вполголоса обсуждая непривычную для месяца Айара жару, отсутствие дождей и то, какое лето ждет эту землю.

— А ты думаешь, почему под стенами Хаттусы осталось так мало наших коней? Все ушли на Галис [28]. Стойбища растянулись от верховий до самого устья.

От последней битвы между Гордием, царем Фригии, и вождем киммерийцев Теушпой прошло немногим больше пяти лет. Раны за это время успели зарубцеваться, нанесенные обиды забыться. Фригия смирилась с поражением и научилась жить с оглядкой на могучих кочевников, а те, добившись победы, довольствовались пастбищами всей этой огромной страны к востоку от реки Галис, от гор Тавра до Северного моря [29], и небольшой, но регулярной данью.

— Отец! Они разбиты! — горячился сын царя, Лигдамида. — Мы разрушим их города, возьмем богатую добычу, золото, серебро, скот, рабов... Эта земля будет нашей!

— Как ты собираешься ее защищать? — спокойно отвечал Теушпа. — Сколько конников мы сможем собрать, если завтра на нас нападут враги? Сколько киммерийцев останется у тебя, после того как ты разрушишь все города Фригии? Нас слишком мало. Нам надо научиться копить силы и находить если не друзей, то хороших соседей… Мы будем хорошими соседями.

Кочевники нередко появлялись в Хаттусе. К ним привыкли, хотя и сторонились, старались не трогать, помня об их необузданном нраве, но в то же время не боялись, так как не раз слышали о казнях, введенных киммерийскими вождями для тех безумцев, кто осмелится ослушаться указа царя Теушпы: обижать горожан понапрасну воспрещалось под страхом смерти. Многие приезжали на рынок за покупками или торговать, кто-то подолгу пропадал в таверне, предпочитая местное пиво привычному и опостылевшему вину, иные отправлялись в город ради падших женщин.

Ашшуррисау знал одного из таких киммерийцев — царского конюшего Эрика. В Хаттусе не осталось шлюхи, которую бы не попробовал этот жеребец. И расставшись около рынка с тестем, сириец прямиком отправился на постоялый двор. Его хозяин — высокий и широкоплечий моложавый старик с красным родимым пятном на пол-лица, фригиец Манас, встретил гостя настороженно:

— Зачем надо было приходить ко мне днем?

— Чего ты боишься, мой дорогой друг? Тебе не приходило в голову, что мне тоже иногда хочется женского тела?

— Тебе? — хмыкнул Манас. — А о чем ты думал, когда выбирал жену?

Ашшуррисау ответил лукавой улыбкой.

— Эрик у тебя?

— Уже час развлекается. Думаю, он ненадолго.

— С чего это?

— Он молодой, здоровый, ненасытный. Меньше двух с собой не приводит, а сегодня у него только Ракель.

— Ракель, — оживился сириец. — Это хорошо. Это очень хорошо.

— Что ты опять задумал, купец? Когда я помогал тебе в прошлый раз, то едва не лишился головы.

— Разве ты пожалел об этом, старый скряга? — усмехнулся Ашшуррисау, запуская руку в холстяной мешочек на поясе, туго набитый серебром. Пара серебряных кружочков[30], подброшенных в воздух, мигом вернули хозяину спокойствие.

Во дворе заскрипела калитка. Манас живо вскочил, выглянул из дома в открытую дверь, кивнул кому-то, улыбнулся, окликнул слугу, чтобы гостей проводили на второй этаж и, вернувшись на скамью рядом с Ашшуррисау, пояснил:

— Еще один сириец, соскучившийся по женскому телу. Со вчерашним караваном из Табала появился.

— Что привез?

— Женские штучки. Запахи, краски, мази…

— Объясни ему, как найти меня. Скажи, я хочу купить кое-что для моей жены.

— Для твоей жены? — сопровождая свои слова гримасой отвращения, уточнил Манас.

Ашшуррисау снова широко улыбнулся.

— Мне нравится твое хорошее настроение, старик. Пришли за мной в лавку, когда тебе понадобится моя помощь, — поднимаясь, сказал он.

— А она мне понадобится?

— Обязательно.

От постоялого двора до своей лавки, торговавшей пряностями, сириец пошел быстрым шагом, торопился.

Солнце, разливаясь по небу огненно-красной рекой, оседлало горизонт. Деревья, высаженные по периметру рыночной площади, стояли безмолвно и неподвижно. Изнывая от жары, замер воздух. С трудом отрывая ноги от раскаленной брусчатки, медленно и лениво двигались по кругу, словно в водовороте, горожане. И, кажется, единственными, кто еще верил в то, что вечер принесет прохладу, оставались птицы, с пронзительными криками проносящиеся над городом.

Около его лавки стояли две молодые и красивые женщины — судя по одежде, госпожа со служанкой. «Странно, что я их не знаю», — подумал Ашшуррисау, подходя к ним со спины, чтобы понаблюдать, как с ними обойдется Трасий — его помощник из племени мушков [31], которого торговец взял к себе на службу в прошлом месяце.

— Моя госпожа, как всегда? Немного тмина, немного куркумы и корицы?

— Что скажешь, Наама? — обратилась к служанке хозяйка. — Тебе не кажется, что юноша обвиняет нас в однообразии, как бы ему не стало с нами скучно.

«Да они кокетничают с ним, — усмехнулся в мыслях Ашшуррисау. — Это хорошо, значит, и бывают здесь часто, и любят его навещать. Кто бы мог подумать, что этот обычно молчаливый рыхлый увалень пользуется таким успехом у женщин».

Трасия же подобное обращение ничуть не смутило.

— Тогда, может быть, анис?

— Да, да, я слышала о нем, — подхватила служанка.

— К тому же, — продавец перешел на шепот, — говорят, он очень полезен женщинам. Возьмите немного на пробу.

«Надо будет подумать над тем, чтобы оставить ему лавку, когда придется отсюда уезжать. Или забрать его с собой? Надо будет подумать», — размышлял хозяин, отвлекаясь на подъехавшего на гнедом жеребце пожилого киммерийца. Это был повар царя Теушпы.

— Мой дорогой, Эрн! Как я рад тебя видеть! — помогая кочевнику слезть с коня, приветствовал его Ашшуррисау.

Киммериец, также выразив свое почтение купцу, сразу перешел к делу:

— У царя завтра будет много гостей. Хочу порадовать его чем-нибудь особенным. Есть чем меня удивить?

— Я был бы плохим купцом, если б ответил на твой вопрос отказом! Ты ведь давно просил меня привезти царя всех специй, да, да, того, что родом с берегов далекого Инда, — сириец перешел на шепот и сказал подмигивая: — На днях из Сирии пришел караван с моим товаром.

У царского повара загорелись глаза, и он сдержанно улыбнулся.

— Лучшего подарка ты не мог мне сделать.

Ашшуррисау сам сходил за прилавок, нашел заветный мешочек с кардамоном [32] и, вернувшись к киммерийцу, отказался от всякой платы.

Потом они поговорили о намечающемся пире, о том, куда и какие пряности, специи и приправы уместно класть, в каком количестве, а также о том, что будут за гости, откуда, как надолго, о чем пойдет их разговор…

— Думаю, царь готовится к войне. Только вот когда она начнется и с кем, пока непонятно.

Впрочем, Эрн торопился, намечался приезд более чем сотни гостей — почти всех киммерийских вождей, многих старейшин, военных советников, — и на всех надо было наготовить, заставить восхищаться царской кухней, обилием яств и их непревзойденным вкусом.

— Что бы я без тебя делал, мой дорогой друг! — признательно кланяясь, прощался киммериец.

Его товарищ меланхолично кивал, а простившись, провожал его долгим взглядом.

Пока все шло как он задумал.

Присев на скамью, стоявшую в тени старого раскидистого платана, Ашшуррисау блаженно вытянул уставшие ноги.

Молодой погонщик Ахаз — почти черный от солнца крепкий малый, вернувшийся вчерашним караваном в Хаттусу и приглядывавший в свободное время за товаром в соседней лавке, в это время обычно прекращал торговлю. Он снял с прилавка все ножи, мотыги, лопаты, аккуратно спрятал в длинный ящичек сверла и зубила, затем со всей осторожностью, на какую только был способен, собрал оружие: пару дорогих мечей, три булавы, несколько копий средней длины, а также доспехи и пару шлемов. Все это он сложил на повозку, но перед тем как тронуться, решил навестить соседа, которому нередко помогал во всех его делах, явных и тайных.

— Здравствуй, дорогой Ашшуррисау. Вот увидел тебя, хотел выразить свое почтение, — потупив взор, Ахаз низко поклонился.

— Здравствуй, мой юный друг, здравствуй. Когда ты вернулся?

— Вчера. Уже затемно. Привезли много товара.

— Пряности есть?

— Нет. Пряностей нет.

— Это хорошо. Торговля и так плохо идет. Как Ракель? Видел ее уже?

— Нет. Не было времени. Вот закрылся пораньше, чтобы найти ее и провести с ней ночь.

Ашшуррисау нахмурился.

— Постой-ка, я, кажется, знаю, где она сейчас.

— Так говори! — встрепенулся погонщик.

— Не уверен, что это тебе понравится…

— Не может быть! Она снова с этим киммерийцем! Я убью его! — вне себя от гнева вскричал юноша, срывая с пояса длинный кинжал и собираясь немедленно воплотить в жизнь свою угрозу.

— Ахаз! — остановил его Ашшуррисау. — Если ты хочешь, чтобы она была твоей, не делай этого. Избей его, но не убивай. Забери Ракель, но не мсти ей… А чтобы твоя голова была такой же ясной, как сегодняшний день, вот тебе немного серебра. Мой тебе совет: вымести свою злобу на этом старом своднике, хозяине постоялого двора. Он виноват куда больше, чем тебе кажется. Да и мне окажешь услугу.

5

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Он устал. От крови, смертей, человеческих страданий, слез, пыли, грязи, походов, сражений, побед, пиршеств, славословий в его честь, но больше всего — от лицемерия, лжи и предательства, которые он видел и ощущал почти физически в каждом.

И все равно убивал, казнил, посылал войска от одного края ойкумены до другого, пил вино в неисчислимом количестве, слушал сладострастные речи, но все больше мрачнел.

Он хотел остаться один, так как устал от людей, слуг, сановников, врагов, друзей.

И, наверное, поэтому не колеблясь посылал и тех, и других на плаху.

Он устал от казней, доносов и бесконечной череды лиц, которые сменялись из года в год в его пышной свите.

Он устал от мыслей и голосов, кричащих в его голове, от чужих советов и намеков, от настойчивых просьб царицы и осторожных взглядов сыновей.

Но знал, что прояви он хоть малую толику жалости, это сочтут за слабость, и тогда его съедят заживо все те, кто называл его господином, царем, повелителем Вселенной, кто готов был целовать пыль у его ног, питался из его рук и беспрекословно исполнял самые чудовищные его приказы.

Самый могущественный из смертных, он устал от постоянного чувства тревоги.

Страх то и дело настигал его среди ночи, и тогда он бежал из дворца туда, где, скорее всего, и могла подстеречь смерть — поближе к своим поданным, прячась среди толпы под чужой личиной, будто преступник.

А еще он бесконечно устал от богов со всем их добром и пророчествами.

Для того чтобы подозвать писца, повелителю достаточно было взглянуть в его сторону.

Царского секретаря звали Мар-Зайя. Немногие знали, откуда он появился, еще меньше — о том, что помогло ему занять этот высокий пост. Совсем недавно его, простого школьного учителя, сына учителя, внука учителя, посетил жрец Ашариду, ученый, известный далеко за пределами Ассирии. Когда выяснилось, что юноша знает акадскую, древнешумерскую и египетскую клинопись, угаритское письмо и финикийский алфавит, говорит на эламском, урартском, фригийском и касситском языках, более того — умеет читать по губам, жрец взял его с собой, определил на царскую службу в штат писцов, которых при Син-аххе-рибе было великое множество. Чтобы подняться на первую ступеньку в этом списке, ему понадобилось всего полгода.

Среднего роста, сухой и жилистый, с узкими плечами, тонкокостный, длиннолицый и безбородый, он казался еще совсем подростком, не достойным ни внимания, ни должного уважения, но стоило заговорить с ним, узнать ближе, как впечатление менялось.

Его лицо с правой стороны изуродовала свежая, еще не зарубцевавшаяся рваная рана. Серые умные глаза немного щурились, ноздри его большого прямого носа раздувались, как у лошади, голос был тих, но тверд. Все, что он делал, — брал ли глиняную дощечку, стилус для письма, ритон, наполненный вином, или кинжал, чтобы повесить его себе на пояс, — делал неторопливо, выверяя каждое движение, словно искал во всем особый сакральный смысл.

— Что она прошептала? — спросил его Син-аххе-риб, как только Мар-Зайя встал рядом. — Она ведь что-то прошептала?

Писец перевел ее слова так:

— Она молит тебя, повелитель, о пощаде, в честь твоей блистательной победы. Для нее и ее братьев… ибо их смерть принесет тебе бесчестие, гнев богов и обречет на вечные муки.

Царь усмехнулся. Он правил восемнадцатый год, покорил полмира и не должен был бояться ребенка. Но богов, пророчества и чужих проклятий…

— О пощаде? Как быстро она сдалась. Жаль в ней разочаровываться, — царь обернулся к туртану. — Что скажешь, Гульят? Или достаточно будет замуровать этот выводок в крепостной стене?

— Полностью согласен с тобой, повелитель.

— Тогда пусть так и будет, — смилостивился Син-аххе-риб и, не смея посмотреть в глаза принцессе, взглянул на Арад-бел-ита, желая, чтобы тот привел приговор в исполнение.

Даже себе царь не мог признаться, что весь дрожит внутри, как будто он тяжело и смертельно болен.

«Гнев богов и вечные муки» — неужели это то, о чем его предупреждали? То, чего он боялся, о чем непрестанно думал многие месяцы, пока новые заботы не затянули кровоточащую рану?

Страшный сон приснился полгода назад Син-аххе-рибу.

Каково это — изнывая от жары, бесконечно долго брести по аравийской пустыне, найти источник, припасть губами к живительной влаге и вдруг понять, что это не вода, а густая и липкая солоноватая кровь.

Каково это, всем своим нутром чувствовать, как тебя окружают враги. Их дыхание все ощутимее, глаза светятся злобой, и слышен могильный голос: «Син-аххе-риб…»

Каково это, если на тебя массивной плитой обрушивается само небо и ты барахтаешься, как будто таракан, которого раздавили каблуком ради того, чтобы насладиться его мучениями.

После этого царь долго бродил по своей опочивальне. Томился, читал молитвы, обращался к богам и вздрагивал от каждого шороха. Когда признался себе, что больше не сомкнет глаз, оделся бедуином и вместе с верным молчаливым Чору, постельничим и телохранителем, всегда спавшим у его ног, тайно бежал из дворца. В секретном месте за городом его всегда ждали свежие лошади. Через несколько часов он был в Калху [33], в храме Нинурты[34], чтобы спросить у старого астролога о том, что значит этот ночной кошмар.

Если и был на земле человек, которого боялся властелин мира, то звали его Набу-аххе-риб. Белый как лунь, высохший как старое дерево, твердый как кремень, прямой как стрела.

«Ты смертен, я смертен, все мы смертны — от последнего раба, пропитанного потом, мочой, с заскорузлыми от грязи руками, беззубого и жалкого, лишенного чести и достоинства, до вершителя судеб целых народов, купающегося в роскоши, — не уставал повторять он царю, пытаясь достучаться до его гордыни, — но там, за последней чертой, отделяющей тебя от небытия, вы станете равны, вы превратитесь в пыль под ногами смеющегося ребенка, что радуется жизни, незатейливым играм и слепому дождю среди ясного неба».

Поговаривали, что он общается с мертвыми и слышит их голоса, а они подсказывают ему, кто будет следующим в длинной очереди у врат во владения Нергала. Набу-аххе-риб предсказал и внезапную смерть его деда Тукульти-апал-Эшарры[35], и гибель от руки наемного убийцы его отца Шарру-кина II[36], и разрушение Вавилона [37], когда об этом никто не мог помыслить.

— За мной идет смерть? — спросил царь, рассказав о своем сне.

— Идет, и ты это знаешь. Но ты хочешь знать, от кого. Я отвечу. Дождись меня.

Жрец оставил его одного, заставил мучиться сомнениями и укорами судьбы, что он где-то поступил неверно, где-то кого-то обидел незаслуженно и теперь понесет кару… Никогда не верится, что конец уже близко…

Вот только к тому времени, когда вернулся Набу-аххе-риб, солнце успело заглянуть внутрь, залить храм ярким светом и развеять ночные страхи.

— Я видел женщину рядом с тобой, взывающую к милости богов, и удар, нанесенный в спину. Не думай о счастье, что она подарит тебе. Помни о горе, которое принесет. Ты будешь в опасности, пока она жива, — сказал старик.

Но царь уже упрекал во всем свою слабость; рассмеялся жрецу в лицо, спросил: «О ком он говорит? Если о царице Закуту, то ему известно о ее вражде с Набу-аххе-рибом, а также о многочисленных доносах, очерняющих их обоих. Так можно ли удивляться такому видению?»

А что если ошибся не жрец, а Син-аххе-риб?

Не о Закуту предупреждал Набу-аххе-риб, о Марганите.

Предвидел встречу с ней. Знал о яде, что несет ее жало, о беде, которую она накличет…

Слава богам, что завтра ее замуруют заживо.

Как только пленников увели, царь вдруг сказал, что желает отдохнуть. Он так поспешно удалился во внутренние покои, приказав сановникам праздновать его победу, что кто-то даже подумал, не связано ли это с каким-то недугом.

— Ты разобрал, что пробормотала эта девчонка? — обратился Арад-бел-ит к Набу-шур-уцуру.

— Ты о том, что сказал царю писец?

— Нет, эти слова я услышал.

— Тогда отвечу — нет. Писец ошибся?

— Я не уверен. Надеюсь, если он и обманул отца, то лишь для того, чтобы не огорчать его.

— А что она сказала?

— Я не так хорошо знаю язык эллинов, как наш писец, но в чем я уверен — принцесса не молила о пощаде.

После ухода царя придворные ожили, расселись за столом, повели громкие длинные разговоры, славя царя, ассирийское оружие, богов, и лишь шепотом или вполголоса заводили речь о том, что волновало на самом деле.

— Мне пришлось оторвать от земли треть общинников, чтобы собрать войско. И сколько их вернется назад, живыми и невредимыми? Туртан вроде бы говорил о серьезных потерях в царском полку и не словом не обмолвился об ополчении. А там убитых вдвое больше. Каждому теперь плати пенсию, содержи их дома. Расходы, расходы… — жаловался Ша-Ашшур-дуббу, пряча при этом свое опухшее немолодое лицо в тарелке с бараньим супом. Наместник Тушхана хотя и любил застолье, о чем можно было судить по отвисшему животу и полным щекам, его изрядный аппетит в данном случае был вызван скорее осторожностью: а что если кто доложит царю о подобных мыслях!

Набу-Ли, наместник Хальпу, не уступавший своему дородному приятелю ни фигурой, ни желанием поесть, отвечал с набитым ртом:

— Ничего, ничего… говорят, это в последний раз. У нашего царя довольно и без того сил, чтобы карать своих врагов. Я слышал, он собирается вдвое увеличить царский полк, а значит, отпадет надобность в нас. Скорей бы.

— Вдвое. Разве этого достаточно. Ему все равно понадобится ополчение. Но пока царь карает бунтовщиков, хозяйства приходят в упадок, на полях трудятся одни рабы… Не может так больше продолжаться… Никакие трофеи не возместят те потери, что мы несем ежегодно от этих бесконечных войн.

— Как будто есть выбор. Может, стоило оставить Тиль-Гаримму в покое и согласиться на его измену?

— Я говорю не об этом. Царю нужен не царский полк, а целая армия, которая взяла бы на себя все тяготы войны. У него есть золото и серебро, а тысячи нищих бродят по окрестностям Ассирии в надежде найти хоть какое-то пропитание. Так дай им в руки меч и копье и оставь в покое общинников, уставших от войны.

— Ты хочешь, чтобы в ассирийской армии служили инородцы?

— А почему бы нет? Позволено же им служить в царском полку.

Набу-Ли перестал жевать и настороженно оглянулся по сторонам. Встретился с насмешливым взглядом рабсака Ашшур-ахи-кара и поперхнулся.

— Тс-сс… За нами наблюдают.

Командующий царским полком и не думал следить за наместниками. Все было куда проще: он и его офицеры откровенно насмехались над двумя бурдюками с жиром и мясом, которые подчистую сметали все, что стояло перед ними на столе.

— И после этого они будут говорить, что постоянные войны их разоряют? Да как тут не разоришься с таким аппетитом?

— Свиньи. Посадить бы их на кол… — поддержал настроение рабсака его заместитель Ишди-Харран.

— Да, вот бы мы потешились!

Они были не похожи друг на друга ни внешностью, ни характером. Первый — статный, широкоплечий, с чистым продолговатым лицом, по молодости лет без какой-либо растительности, второй — приземистый загнанный зверь с озлобленным взглядом, с черной курчавой и квадратной бородой; один — насмешлив и прямолинеен, другой — неразговорчив и мстителен. Но как это нередко бывает на войне, кровь и постоянное чувство опасности сблизили их настолько, что они стали ближе, чем братья.

— Клянусь, я зарежу тебя лично, если лет через десять ты станешь таким же жирным и подлым, как эти двое, — громко рассмеялся рабсак.

— Вам обоим стоит придержать язык, — вмешался в их веселье туртан Гульят, подошедший к ним со спины.

Ашшур-ахи-кар быстро обернулся, покраснел, как будто школьник, которого уличили в неблаговидном поступке, и почтительно поклонился.

— Пейте, гуляйте, злословьте, но только по поводу наших врагов, а не друзей. Это наместники царя, а не ваши слуги. Помните об этом, — веско произнес военачальник.

Гульяту было сорок шесть лет. Больше двадцати из них он провел в войнах. Младший сын кузнеца из города Ашшур, древней столицы Ассирии, он начинал подмастерьем, работая у отца, пока не влюбился в юную Марьям, дочь вавилонского купца, состоявшего на царской службе. На сватовство юноши тамкар [38] ответил насмешкой: жалкий ремесленник, поди наберись ума и достатка, отмойся от грязи и копоти, и тогда, может быть, я отдам за тебя свою рабыню, которых у меня множество. И как ни гордился до этого Гульят своим отцом, тем, какие мечи он кует, какие делает доспехи и шлемы, понял одно: чтобы добиться руки прекрасной Марьям, нужны богатство и слава.

В тот же год Гульят поступил на царскую службу в армию простым аконтистом [39]. Природа не обделила сына кузнеца силой, и его сразу записали в царский полк. В первом же сражении у крепости Марубишту в Эллипии против царя Нибэ, он спас своего командира и удостоился великой награды — предстать перед прекрасным ликом царя Ашшура, великим Шарру-кином II. Четыре года спустя в битвах при Куту и Кише [40], против вавилонян, Гульят бился уже как тяжелый пехотинец в первой шеренге фаланги [41]. И снова проявил храбрость, отмеченную его офицерами. Теперь дома у него был свой участок земли, рабы и скот. Гульят осаждал Иерусалим, Сидон Большой и Сидон Малый, дрался против эламитов, сирийцев, палестинцев, финикийцев, давно потерял счет тем, кто пал на поле брани от его руки, но всегда помнил, сколько добра у него скопилось за годы службы. Через десять лет, став командиром кисира[42], он вернулся в Ашшур[43], и там узнал, что купец давно умер от аппендицита, а его осиротевшая дочь вышла замуж за бедного учителя и живет где-то под Арбелами[44]. Гульят отыскал свою Марьям, надеясь тайно убить соперника, если надо — выкрасть свою возлюбленную, бежать с ней в Урарту или Элам[45], но, приехав в далекую горную крепость, где они жили, нашел счастливую семью.

Этот ранило его. Все причиняло боль: и ее светящиеся глаза, когда она обнимала мужа, и дети, дом, и полная чаша счастья. Он не смог ее простить, а любил по-прежнему. И поэтому стал мстить через мужа, его родню. Сначала обвинил в лжесвидетельстве и лишил жизни свекра, через год засудил и продал за долги земельные наделы его братьев, подкупил воров, чтобы те подожгли школу, где учительствовал муж Марьям, а когда понял, что все впустую, — отправил соперника на рудники.

И только тогда заставил себя забыть обо всем.

Больше Гульят не вспоминал ни о Марьям, ни о ее семье, гоня прочь мысли об утраченной любви и несбывшихся надеждах. За свою долгую жизнь он так и не обзавелся ни семьей, ни наследником.

Год назад все перевернулось. Царского туртана нашел дальний родственник Марьям, с трудом добился у него аудиенции и там поведал: на смертном одре несчастная женщина взяла с него клятву рассказать, что ее первенец по имени Мар-Зайя — сын Гульята.

С тех пор Гульят тайно покровительствовал ему. Это ведь он рассказал Ашариду о простом школьном учителе, достойном царской службы. И при каждой возможности туртан старался быть поближе к сыну, а если надо и предостеречь:

— В следующий раз будь осторожнее, — напутственно сказал он сыну, найдя его на пиру. — На моем веку было немало писцов, которые поплатились головой и за меньшее, чем за небрежно сказанную фразу. Зачем надо было говорить царю о плохом пророчестве?

Мар-Зайя посмотрел на туртана свысока, давая понять, что не нуждается ни в чьих поучениях. «Никогда не доверяй тем, кто набивается тебе в друзья. Особенно если они сильнее и могущественнее тебя», — нередко приговаривал его дядя Ариэ, который заменил ему отца.

— О прославленный и непобедимый туртан, разве я вхожу хоть в один кисир, который тебе подчиняется? — Мар-Зайя произнес эти слова в насмешку на незнакомом для Гульята языке.

Военачальник в ответ улыбнулся:

— То, что ты умен, может лишь повредить тебе при дворе… Неважно, что ты сказал, главное — как и кто ты. Я уверен, в твоих словах не было ничего обидного. И чей же это язык? Киммерийцев?

Мар-Зайя, кажется, удивился прозорливости туртана:

— Ты почти угадал… Скифов. У них похожие языки. В чем мне действительно нужна твоя помощь, так это в поисках Омри, начальника внутренней стражи Тиль-Гаримму. Я слышал, что его не нет ни среди пленных, ни среди убитых.

— Откуда тебе знать о том, где прячется этот мерзавец?

— У меня есть тайный план города. Если ты дашь мне два десятка воинов, я обойду с ними все лазейки, где он мог укрыться.

— Зачем он тебе?

— По его приказу были убиты мои друзья. Я успокоюсь лишь, когда увижу его отрубленную голову.

— Прости, уважаемый Мар-Зайя, — с улыбкой и легким поклоном ответил отказом военачальник. — Даже, если это как-то связано с твоим предыдущим посещением Тиль-Гаримму, стоит ли ворошить рану? К тому же сегодня мы празднуем победу!

У Гульята были причины отговаривать сына. Хотя бои давно стихли, где-нибудь в подземных ходах и потаенных местах все еще могли скрываться защитники города. Попади Мар-Зайя с его людьми в западню, откуда нет выхода, — неизвестно чем все закончится. Кроме того, судьбой начальника внутренней стражи Тиль-Гаримму был обеспокоен принц, накануне предупредивший туртана: по возможности захватить сановника и в плен втайне ото всех привести к нему.

«Не хватало еще, чтобы Мар-Зайя наделал глупостей и настроил против себя Арад-бел-ита», — с тревогой подумал Гульят, и осмотрелся, выискивая за столом наследника. Кажется, еще недавно он был рядом, а теперь его и след простыл.

Наместник Ша-Ашшур-дуббу из провинции Тушхан поднял кубок, славя царя Ассирии, ему отвечали хором, воздавали хвалу богам и пили до дна, музыканты стали играть на арфах гимн, посвященный Гильгамешу[46]. Веселье было в самом разгаре.

За спиной у Мар-Зайи встал Набу-шур-уцур и тихо сказал:

— Принц хочет с тобой поговорить. Ступай за слугой, он проводит тебя.

6

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

За семь лет до падения Тиль-Гаримму.

Тринадцатый год правления Син-аххе-риба

Они ворвались в наш дом среди ночи.

Сорвали с петель дубовую дверь, тяжелыми сапогами прошлись по маминому цветнику, перевернули котел с еще теплой водой, стоявший на очаге, ногой отшвырнули в угол, встретившуюся на пути кошку, закололи бросившегося на них старого раба.

Пятеро остались во дворе, пятеро вбежали в дом. Кто-то выкрикивал:

— Атра! Нам нужен Атра!

Опрокинули стол на толстых резных ножках со львами у основания — отцовскую гордость. Зачем-то принялись рыться в сундуках, выбрасывая из них старую одежду, поношенную обувь, запасы ткани, глиняную и медную посуду, мамины безделушки, сестрины игрушки, семейные реликвии…

Бессловесные, бесполезные амулеты, развешанные у входа, статуэтки божков, аккуратно расставленные мамой на шкафах, дрожали, падали на пол, уже не ожидая ни молитв, ни поклонений. Они не защитили нас. Бросили на произвол судьбы. О, жестокосердные, слабовольные боги, будьте вы прокляты!

— Уведи детей, — приказал матери мой отец; с покорностью шагнув навстречу судьбе, он стал их упрашивать: — Что вы делаете? Не надо! Прошу вас, не трогайте никого!

Огромный безбородый, обритый наголо гигант в сером длинном плаще ударил его рукоятью меча..

Я видел, как отец падает на пол, пытается опереться на больную ногу, выставить перед собой руки, чтобы смягчить падение… и как гигант бьет его ногой в живот, без капли сожаления, без тени сомнения.

— Ты Атра? Учитель? — рявкнул десятник.

— Да. Это я. Что вам надо? Что я сделал? — глотая слезы, произнес отец.

— Берите его.

Стражники не медлили. Подхватили своего пленника под руки и поволокли из дому. Мать бросилась следом.

— Куда?! — десятник схватил ее за волосы и швырнул о стену.

Я больше не мог терпеть этого унижения, схватился за кинжал и бросился на обидчиков моей семьи, собираясь или пасть с честью, или спасти моих родителей.

Мне было тогда всего тринадцать, я плохо дрался, почти не владел мечом, не знал, как держать лук, не сумел бы, наверное, проскакать и двух стадиев[47], чтобы не свалиться с коня, но порой, в редкие минуты ярости, во мне просыпался зверь — дикий, ненасытный, стремительный, безумный…

Я успел лишь замахнуться, как стражник оглушил меня, даже не знаю чем.

Когда я пришел в себя, надо мной плакала моя младшая сестренка Элишва, плакала и приговаривала:

— Мар-Зайя, не умирай, пожалуйста, не умирай, очнись, дорогой братец!

— Все хорошо, — успокоил я ее слабым голосом. — Где мама?

— Они забрали ее вместе с отцом.

Я не знаю, почему десятник пощадил мне жизнь в ту ночь. Почему не приказал вырезать всю семью? Может, посчитал, что потеря родителей и без того достаточная кара для трех малолетних детей.

Мать вернулась на рассвете. Она едва держалась на ногах, харкала кровью, плохо говорила и с трудом кушала. Через три дня ее не стало.

Ты становишься взрослым, когда теряешь родителей, когда, наконец, понимаешь, как равнодушен этот мир к тебе и твоему горю. И чтобы ты ни делал, тебе никогда не заглушить ни отчаяния, ни боли от того чувства одиночества, что с этой поры поселяется в твоем сердце.

После похорон мы остались в доме совсем одни. Как тихо стало вокруг, как печально! Мы обнялись и заплакали. Я, мой десятилетний брат Рамана и восьмилетняя Элишва. Счастье, которое еще вчера было таким осязаемым, таким близким, закончилось.

Мы так и уснули, обнявшись, лежа на голой земле в родном дворе под открытым небом.

А утром в нашу калитку постучал дядя Ариэ.

— Я троюродный брат вашей матери. Буду теперь жить с вами, — сказал он, наблюдая за нашей испуганной реакцией на его появление. Не часто увидишь на пороге своего дома одноглазое чудовище с вырванными ноздрями и отрубленными ушами. Однако на нем были добротная длинная туника и новые сандалии, а перстень с темно-синим сапфиром на указательном пальце правой руки один стоил больше, чем весь наш дом, сад, земля и рабы вместе взятые.

— Вот что, принесите-ка мне пива, — с усмешкой попросил этот человек.

Ариэ заменил нам отца и мать. Без него мы все бы погибли — не от голода, так от болезней, долгов или безысходности.

Через пару месяцев, когда мы к нему привыкли и перестали бояться, я попросил его научить меня драться на мечах.

— Отец говорил, что мне это не нужно, что мне надо учить языки и это важнее, чем владение оружием…

— И когда ты решил, что он ошибался? — спросил дядя Ариэ.

— В тот день, когда стража взяла моего отца и погубила мать.

— Сколько их было?

— Десять.

— И скольких бы ты убил, умей ты обращаться с мечом?

Он говорил со мной серьезно, без скидки на возраст и мою неопытность.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может быть, одного или двоих. Против десятерых врагов долго не выстоишь.

— Хвалю. По крайней мере, ты не хвастлив… Однажды я дрался против троих. Это стоило мне одного уха и проколотого правого бока. Это только кажется, будто стоит тебе научиться держать меч — и ты выйдешь победителем из любой схватки. Но так думают все… Ты уверен, что победишь троих, но каждый из этих троих так же уверен, что одолеет троих. В результате ты сможешь убить одного, если повезет больше — двоих, ну а справиться со всеми тремя — настоящая удача.

— А ты встречал бойцов, которые бились против четверых или пятерых и остались живы?

— Если ты научился драться против четверых, не так уж важно, насколько их больше — пять, семь, десять… если, конечно, у них нет луков или нескольких копий.

— Разве сила, помноженная на силу, не дает нам…

— Да, я знаю, ты прекрасно владеешь математикой. Но ты забыл о такой переменной, как площадь, — с усмешкой подсказал мне дядя Ариэ.

— Они не смогут окружить меня все вместе, — понял я.

— Правильно. Если только не станут мешать друг другу, что будет только на пользу тебе. Поэтому запомни: ты всегда дерешься только против четверых. Остальные заменяют место убитых, и бой продолжается в той же пропорции.

Мне уже не терпелось начать уроки.

— Ты научишь меня? Когда?

— Ты торопишься. Слишком торопишься. Ответ на вопрос, как долго ты сможешь продержаться против четверых или десятерых, зависит не только от умения — еще от удачи и храбрости. И от того, насколько боги благоволят к твоему сопернику, а также от накапливающейся усталости и кровопотери, неважно чьей. Ведь никакая схватка не обходится без ран. За свою долгую жизнь я встречал не много бойцов, способных справиться с подобной задачей. Есть везунчики, есть настоящие мастера клинка, но больше всех — хвастунов. Они-то и распространяют такие слухи.

— Уж лучше умереть с честью!

— Мертвый лев — это всего лишь мертвый лев. Падаль для ворона. И ничем не отличается от мертвого зайца, буйвола или гиены.

— Пусть так, — упрямился я.

— Наверное, когда-нибудь ты сможешь победить в честном бою одного, или пятерых, но вряд ли больше, если пойдешь этим путем. Твоя сила здесь, — дядя Ариэ постучал себя кулаком по лбу. — И она куда опасней, чем меч, копье, или лук со стрелами. Я научу тебя биться разным оружием. Но ты как никто другой должен понимать, что есть пути более верные для победы, нежели просто вытащить меч из ножен. Скажи, какими еще полезными умениями ты обладаешь кроме того, что знаешь языки и математику?

Я пожал плечами, не понимая, что он имеет в виду.

— Разве что подражать чужим голосам, — и, откашлявшись, я изобразил нашего старого ворчливого соседа, у которого мы иногда воровали яблоки: «Эй, вы, ребятня, а ну-ка слезайте с дерева, я вам сейчас уши надеру!» — чем привел дядю в неописуемый восторг. Кажется, он тогда смеялся до слез.

— Похоже, и правда похоже. Надеюсь, и это когда-нибудь тебе пригодится, — успокоившись, согласился он. — А сейчас давай-ка попробуй развязать этот веревочный узел.

До этого я никогда не задумывался, что любой узел, по сути, является математической моделью. Оказалось, достаточно понять, что идет снизу, что сверху, определить основные элементы — пересечения и дуги, чтобы разобраться в его проекции, а следовательно, и конструкции, потом нарисовать перед глазами диаграмму и разобраться, в чем ее секрет. В тот первый раз я потратил на это несколько мгновений, еще минуту — чтобы применить свои знания на практике.

Дядя Ариэ вполне искренне удивился тому, как я быстро справился с этой задачей, и добавил, что обладай он моими талантами, ему бы не пришлось сегодня смотреть на мир одним правым глазом.

И хотя после этого сложность узлов только росла, я неизменно расправлялся с ними раньше, чем мой наставник успевал досчитать до трехсот.

Затем пошли фокусы с исчезновением или появлением различных предметов, чему я учился неохотно, поскольку все сводилось к обману и ловкости рук. Иные я придумывал сам. Например, играя с кем-нибудь из сверстников в кости, я всегда заранее знал, что на них выпадет; или мог с точностью до зернышка сказать, сколько ячменя взяла в руку Элишва; или уловить по одному движению губ, о чем говорят люди.

Но главный урок дядя Ариэ преподал на мое шестнадцатилетие.

— Утром поедем в предгорья. Мне надо повидаться со старым приятелем, — сказал он, немало удивив меня этим: никогда не слышал, что у дяди Ариэ есть друзья.

Дорога заняла у нас трое суток. К середине четвертого дня на холме показалось селение, обнесенное невысокой стеной из кирпича-сырца, с полуразвалившейся башней, охранявшей ворота. За ней укрывались четыре десятка глинобитных домов. В поле паслись овцы и козы. Общинники вспахивали на волах землю, готовясь к посеву.

— Приехали, — сказал дядя. — Теперь можно немного отдохнуть. Разводи костер, поедим.

Мы укрылись в лощине и стали дожидаться темноты. Почему — для меня оставалось тайной. Спрашивать — остерегался.

Дядя разбудил меня среди ночи, повел за собой в селение, приказал не шуметь. Лошадей мы стреножили и оставили.

Мне показалось, что он был здесь не впервые: все знал наперед, где надо свернуть или не таясь идти в полный рост, а где на стенах не окажется дозорных.

На первой же улице на нас чуть было не набросились две собаки, едва не выдали, но дядя Ариэ полез в сумку и бросил им несколько костей, остатки нашего ужина.

Свернули за угол, перелезли через глинобитный забор. Во дворе дядя сбросил с очага котел с водой, подняв шум, и сказал мне стать на видном месте, сам же укрылся за дверью. Через минуту она распахнулась и на пороге возник хозяин дома с мечом в руках:

— Кто здесь?!

Сначала я не разглядел его. И только когда он шагнул ко мне, я узнал десятника, забравшего моих родителей. Прошло три года — но это лицо все еще стояло у меня перед глазами, наверное, не было дня, чтобы я не думал о его смерти. А он и не вспомнил меня.

— Кто ты? — в его голосе слышалось удивление.

Я был спокоен как никогда, хотя мое сердце так и рвалось из груди.

— Однажды я пытался тебя убить.

— Вот еще новость! Ты и представить себе не можешь, сколько человек хотели меня убить.

— Тогда вспомни учителя Атру.

— Атра?.. Учитель?.. Так ты его сын? Тот самый мальчишка...

Мне показалось, что он смеется надо мной. Рука слилась с мечом в одно целое. Я был уверен в себе, уверен, что месть будет желанной, а смерть — расплатой.

— Ты вырос, — спокойно сказал десятник. — Так ты пришел убить меня?

Он не боится — вдруг понял я, решительно делая к нему первый шаг, второй и третий. Но тут из дома выбежала девочка лет восьми, так странно похожая на Элишву, с ее волосами, с той же застенчивой улыбкой и даже голосом:

— Папа, ты скоро?

Все это было так неожиданно, что я замер… Опустил оружие.

Десятник заслонил собой дочь и сказал совсем тихо:

— Уходи, однажды я пощадил тебя. Второго раза не будет.

Я пребывал в нерешительности. Во мне не было жалости к десятнику, но убить его при дочери… Я невольно нашел взглядом дядю Ариэ, все это время стоявшего за спиной моего кровного врага. А тот понял, куда я смотрю, и обернулся.

Тогда я впервые увидел, каким дядя Ариэ может быть в схватке. Как быстро он двигался, как мгновенно покинул свое укрытие. Он и сделал-то всего один выпад мечом, ударил им десятника в самое сердце, а затем просто толкнул застывшее тело рукой, словно расчищая себе дорогу.

Хозяин дома с шумом и грохотом рухнул на спину, на скамейку, опрокидывая и разбивая ковш с водой.

— Папаааааааа! — закричала дочь.

Я совершенно растерялся. Кто-то уже бежал из дома на помощь. С улицы послышались голоса, залаяли собаки. Тарабанили в калитку. Я оглянулся, потом посмотрел назад, на дверной проем, увидел, как дядя Ариэ убивает женщину, выбежавшую во двор, и лежащее на ступеньках безжизненное тело ребенка.

— Уходим, — сказал мой учитель.

По лестнице, на крышу дома, с него на забор, по нему в соседний двор, который выходит на другую улицу, где тихо, где нас не ищут...

Дядя Ариэ заговорил со мной только когда мы подъезжали к дому:

— Ты никогда не спрашивал себя, почему ассирийцы не знают пощады, когда встречают сопротивление? Разве пропалывая огород ты не пытаешься уничтожить все сорняки с корнем, от мала до велика?.. Никогда не останавливайся на полпути. Всегда помни о своем брате, сестре, о том, кто придет за ними, чтобы ответить на твой удар…

— Она была ребенком, — прошептал я.

Кажется, он не услышал меня.

7

Весна 685 г. до н. э.

За десять дней до падения Тиль-Гаримму.

Хаттуса

Прибежавший от Манаса мальчик-прислужник говорил сбивчиво и быстро:

— Там, там, меня послал хозяин, там такое, там все в щепки разнесли, кровь повсюду, все орут, бегают, за тобой прислали, надо туда скорее…

Ашшуррисау оглянулся на своего помощника из племени мушков, торгующего в лавке.

— Что скажешь, Трасий? Думаешь, стоит мне идти? Или отправиться на боковую? Отчего меня всегда клонит ко сну на заходе солнца?

— Моя бабушка говорила, что сон в это время вреден для здоровья.

— Неужели? — усмехнулся Ашшуррисау. — Что ж, тогда придется посетить моего друга Манаса.

Впрочем, на этот раз сириец шел не спеша, останавливался у каждого прилавка, чтобы прицениться к товару, перекинуться парой слов с торговцами, подолгу отдыхал в тени деревьев, часто пил пиво из бурдюка, предусмотрительно взятого у Трасия. Присланный за ним мальчик то забегал вперед, то возвращался, вздыхал, ходил кругами с понурой головой и все время повторял: «Хозяин мне строго-настрого приказал поторопиться».

Первое, что увидел Ашшуррисау, переступив порог постоялого двора, — сидящего на земле у забора и истекающего кровью Манаса. Настала пора изобразить самое искренне участие. Торговец бросился к нему, как к родному, не уставая приговаривать:

— Кто это, кто это сделал?

— Как будто ты не знаешь кто! — корчась от боли, с трудом произнес Манас. — Кого должен был избить этот ревнивец? Меня — или этого киммерийца?

— Ты-то тут причем?

— Я тоже так полагал.

У хозяина был свернут набок нос и выбито несколько зубов, однако наибольшую опасность представляла рваная рана предплечья, откуда обильно сочилась кровь. Мальчик-прислужник принес бинты, снадобья и мази.

— Чем это он тебя? На кинжал не похоже, — перевязывая руку, спросил Ашшуррисау.

— Это я сам — налетел на сук, когда этот негодяй дал мне под дых. Кинжал он обнажил, когда отправился за киммерийцем.

— Он еще здесь?

— Киммериец или твой юный друг?

— Он мне не друг. Я просто сказал ему, что Ракель взялась за старое.

— Да уж… Ревнивец успел смыться; забрал Ракель и смылся. А киммериец, наверное, подыхает в комнате. Мне только его трупа здесь не хватает. Ты понимаешь, чем мне это грозит? Да киммерийцы сожгут мой дом!

— Не дрожи раньше времени.

Покончив с хозяином постоялого двора, Ашшуррисау пошел наверх, на второй этаж. Здесь было почти два десятка комнат. Встревоженные постояльцы поспешили либо запереться, либо оставить свое пристанище и сбежать на время в город.

В двенадцатой комнате, где дверь была распахнута настежь, сириец нашел сидящего на кровати Эрика, который держался рукой за правый бок.

— Ты? — удивился царский конюший. — Сами боги послали тебя.

— Что случилось? — присаживаясь рядом с ним, спросил Ашшуррисау. — Дай-ка посмотреть, насколько все серьезно.

— Жить буду.

— По-моему ты слишком самонадеян, — усомнился в его словах сириец, — ты потерял много крови.

— Разве это много, — усмехнулся Эрик, — однажды мне едва не отсекли руку по локоть, вот когда было много крови.

«Ахаз перестарался», — размышлял, занявшись раной, Ашшуррисау. Он был неплохим лекарем и понимал, что землистый оттенок кожи и обильный пот — плохие вестники. Если не остановить внутреннее кровотечение, киммериец не доживет до вечера.

«А он нужен мне живым, только живым, иначе какой с него прок».

Так что ему тоже пришлось попотеть, спасая Эрика: сначала остановить кровь и вычистить рану, затем срезать огрубевшую плоть и взять в руки иглу с ниткой. Шов получился аккуратный, и Ашшуррисау не без удовольствия подумал, что он действительно неплохой лекарь.

Эрик, ни на мгновение не терявший сознание, упорный и сильный, благодарно посмотрел на сирийца и сказал о том же:

— Всегда тобой восхищался. Есть что-то, чего ты не умеешь?

— Ты не поверишь, я никогда не брал в руки меча. Что там скрывать, кинжалом, который висит у меня на поясе, я пользуюсь только когда сижу за столом. Тебе надо поспать, набраться сил. Отдыхай.

Ашшуррисау не стал прощаться с Манасом (тем более что услышал его храп из комнаты на первом этаже), объяснил мальчику-прислужнику, когда и как следует поменять повязки хозяину и раненому постояльцу, и покинул постоялый двор.

Уже стемнело. Повсюду зажигались факелы и светильники. Повеяло ночной прохладой, город оживал и роился, как растревоженный улей. Ашшуррисау любил эти часы: пустые улицы его пугали и нагоняли тоску. Ему нигде не приходилось жить больше двух-трех лет, в свои тридцать пять он успел побывать в Мемфисе, Иерусалиме, Тире, Сидоне, Дамаске[48], конечно же, в Ниневии и Вавилоне — перед его концом, и вот теперь оказался в Хаттусе. Насколько еще придется задержаться здесь, спрашивал он себя.

Сириец обошел стороной бывший царский дворец, где сейчас жил наместник Гордия, спустился по каменным ступеням на узкую улицу, по ней углубился в старый ремесленный квартал, долго петлял между домами, пока не оказался перед знакомой калиткой. Она была не заперта.

Миновал тесный двор, толкнул рассохшуюся дверь в жилище. Внутри сильно пахло мочой, потом, перегаром и женщинами. Деревянная кровать заменяла всю мебель, пол устилала солома, стены дышали сыростью. Свеча горела около самого входа, ослепляя вошедшего и оставляя в тени большую часть помещения.

— Касий! — тихо позвал Ашшуррисау.

— Ты что-то скоро, — недовольно произнес густой бас из глубины комнаты.

— Неси стилус и таблички.

Раз или два в месяц Касий покидал город, чтобы доставить послание от Ашшуррисау в нужные руки, однако с момента последнего визита сюда прошла всего пара дней.

— В последний раз я загнал двух лошадей, — проворчал хозяин дома.

— Я куплю тебе еще пару, — успокоил его гость.

«Свинья, только и можешь, что напиваться и таскаться по шлюхам», — подумал он, с опаской и брезгливостью присаживаясь на кровати.

Касий наконец отыскал все, что надо, отдал письменные принадлежности Ашшуррисау, а сам тяжело заходил по комнате:

— Устал я. Тошно… Может, будет какое-то дело, или мне так и гнить в этом клоповнике заживо?

— Тебя не поймешь, то ты устал и не хочешь никуда ехать, то рвешься на дело?

— Толку с этих поездок. День туда, день обратно. Я эту дорогу уже наизусть знаю. У меня скоро меч в ножнах заржавеет…

— Не мешай, — заставил его замолчать Ашшуррисау и, взяв стилус в левую руку, быстро вывел:

«Шумуну, купцу из города Руху[49], да возвеличат великие боги твое имя и твоих детей, и твоих внуков и правнуков, пишет тебе твой друг и брат Ашшуррисау, торговец пряностями из города Хаттуса.

Спешу сообщить тебе, что в этом месяце я пришлю тебе свой долг, как было оговорено, точно в срок. С серебром отправлю тебе два тюка корицы, три тюка куркумы и один тюк тмина.

С низким поклоном, твой верный друг Ашшуррисау».

Затем, отложив эту табличку в сторону, принялся за послание для начальника секретной службы Ассирии:

«Арад-бел-иту, наследнику Син-аххе-риба, да славят тебя боги, да ниспошлют они тебе здоровье, счастье и благополучие, пишет тебе твой верный слуга Ашшуррисау, из города Хаттуса.

Киммерийские вожди и их старейшины собираются держать совет. Съезжаются в стан их царя Теушпы, чтобы решить: идти войной против отца твоего Син-аххе-риба или нет.

Сообщаю тебе об этом заранее, чтобы ты принял меры. Как только разузнаю подробнее, отправлю гонца снова.

С низким поклоном, твой верный раб Ашшуррисау».

Эту вторую табличку он и передал Касию.

— Все как обычно: обожжешь ее в печи, покроешь слоем глины и напишешь поверх, по образцу, второе послание — к моему другу Шумуну. Не забудь разбить образчик на мелкие кусочки. Когда вернешься?

— Завтра к вечеру.

— Когда ты в последний раз проверял всю цепочку?

— Пару месяцев назад.

— Люди надежные? Я беспокоюсь за это послание. Оно важное, а следующее будет еще важнее.

— Надежные. Зря беспокоишься, — нахмурился Касий.

— Смотри. Головой рискуешь. Вечером будет дело погорячее, как ты хотел. Надо будет пробраться в стан к Теушпе и выкрасть его лекаря. Потом сбросишь его живого со скалы, чтобы это выглядело как несчастный случай.

8

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Из всех многочисленных отпрысков Син-аххе-риба Арад-бел-ит был самым образованным. Человек незаурядный, лишенный напускного величия, но отнюдь не упрямства, он до всего хотел дойти сам, ко многому относился без предубеждения, и на то, на что другие закрывали глаза, напротив, смотрел по-особенному. Даже о богах он говорил без смирения, а если и вспоминал, то не скрывал, что нужны они лишь для поддержания всеобщего страха перед троном, царем и священнослужителями.

Набу-аххе-риб, жрец бога Нинурты, покровителя земледелия и скотоводства, пытался в отрочестве обучать молодого принца всему, что знал сам, однако, натолкнувшись на каменную стену неприятия, вскоре отказался от этой затеи.

«Все, что мне от него было надо, я уже получил, а как думать и кому поклоняться, я решу сам, — спокойно ответил Арад-бел-ит на упреки отца после того, как жрец пришел к нему с жалобой на царевича.

Зная клинопись, он больше не нуждался в поводыре. С этого времени принц подолгу оставался в храмах Ниневии, Ашшура и Калху, где хранились тысячи глиняных табличек, повествующих о том[50], как покорялись страны великие и малые, низвергались всесильные правители и карались целые народы.

Арад-бел-ит знал имена всех ста одиннадцати правителей Ассирии до восшествия на престол его прадеда Тукульти-апал-Эшарра III, поднявшего страну с колен. Однако превыше всего принц ставил деяния отца и своего деда[51]. Ведь это при них страна взлетела на доселе недосягаемую высоту, простерла свою длань от Аравии на юге до реки Аракс и Верхнего моря[52] на севере, от Каспийских ворот[53]на востоке до Великого моря Заката[54] на западе.

Он помнил обо всех битвах, маневрах и военных хитростях ассирийских царей, сколько солдат сопровождало их в походах, а также имена полководцев, офицеров и воинов, особо отличившихся в боях, какие пустыни, реки и горные хребты они пересекали, сколько скота, рабов и золота забрали после побед, об отстроенных городах, о реках, повернутых вспять, об ученых мужах, восславивших своих владык. Кроме истории и географии обучился математике и нескольким языкам, сам втайне пробовал писать поэму о своем отце, которому поклонялся и старался во всем подражать. И все время мечтал о том, что когда-нибудь он повторит и превзойдет подвиги самых великих властителей Ашшура… Мечтал, зная, что эти мечты напрасны. Арад-бел-ит был вторым сыном Син-аххе-риба, а потому, по ассирийским законам, не мог претендовать на царский трон.

Боги, в которых он не верил, думали иначе. В месяце нисану, день двадцатый, эпонимах Метуны, наместника Исаны, Син-аххе-риб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро[55], подарил Вавилонское царство своему первенцу, возлюбленному Ашшур-надин-шуми[56], наследнику ассирийского престола, и, сам того не ведая, подписал ему тем смертный приговор. Через шесть лет Вавилон низверг нового царя, и тот пал от руки эламского правителя Халлутуш-Иншушинака II[57]. Так преждевременная смерть Ашшур-надин-шуми сделала следующим претендентом на трон Ассирии Арад-бел-ита.

В знак своего безграничного доверия Син-аххе-риб назначил нового наследника начальником разведки. Секретная служба Ассирии находилась на особом положении в государстве. Она имела доступ ко всем сферам жизни страны — от управления рабами до расходов на строительство дворцов и храмов, влияла на настроение толпы и сановников, плела интриги дома и за границей, отчитывалась перед царем о каждом шаге врагов и друзей и никогда не прекращала войны. Она получала донесения от царицы Фригии и министров Урарту, жрецов Вавилона и купцов Элама, египетских офицеров и ремесленников Дамаска. Ее шпионы были повсюду. Ее царских посланцев, которых называли мар-шипри-ша-шарри, считали черными вестниками смерти и боялись больше, чем бога Нергала — владыки города мертвых.

Арад-бел-ит оправдал надежды отца. В победе Ассирии над Вавилоном была немалая доля заслуг принца. Лазутчики секретной службы сделали все, чтобы Элам забыл о своем союзнике, а затем внесли разброд в ряды защитников древнего города, обещая пощаду тем, кто перейдет на сторону ассирийцев. Син-аххе-риб сдержал слово, но в отместку за гибель своего первенца снес стены Вавилона, его дома, дворцы и храмы, а руины затопил водами Евфрата.

Казалось, после этого наступит мир. Он должен был наступить, когда сильнейшие из врагов были повержены, а слабые не смели поднять голову. Он стал так желанен, что, кажется, сами боги молили простых смертных вложить меч в ножны. Он стал нужен Ассирии, Ниневии, Син-аххе-рибу.

Однако стоило царю поверить в мир, как в Киликии взбунтовался Кируа, правитель города Иллубгу[58]. Потом восстал Тиль-Гаримму. Оттуда же, с севера, нависла угроза вторжения в страну киммерийцев, о которых раньше никто не слышал, кочевников без родины и корней.

А потом вскрылась правда, в которую не хотелось верить.

Киммерийцы, стремительные и беспощадные, в поле перегонявшие ветер, без труда покорившие Фригию, о чью армию ассирийские войска не раз разбивались, словно волны о скалы, пришли сюда… спасая женщин, детей и свое хозяйство от врага куда более сильного, чем они сами… Поговаривали, что они бежали от божьей кары, демонов, восставших из недр земли, рыжебородых страшных «ишкуза»[59], силы, которой невозможно препятствовать.

Они бежали от скифов…

Стало известно о том, что скифы перешли Аракс и вторглись на север Урарту. Посланные туда лазутчики это подтвердили, но уточнили, что отряды были небольшими и царь Урарту Аргишти II [60]не предпринимает на этот счет никаких мер.

Потом о них забыли. На время. Так вода, ушедшая в песок, не оставляет следов.

И вдруг Арад-бел-ит слышит скифскую речь на царском пиру — было чему удивиться. Когда же прозвучало имя Омри, Арад-бел-ит насторожился и потребовал привести к нему Мар-Зайю.

Царского писца проводили в подземелье, туда, где еще недавно пытали Шем-Това, на время оставили одного.

Ждать принца пришлось недолго. Тяжелая деревянная дверь, обитая бронзовыми листами, тихо заскрипела и медленно отворилась, впуская Арад-бел-ита. Она даже заперлась, как будто в крышку гроба вонзили железный костыль.

Тридцатидвухлетний наследник престола, несмотря на свой невысокий рост, был необычайно силен. Поговаривали, что у царевича медвежья хватка. Он не раз побеждал на ковре самых известных борцов Ассирии, которым было запрещено поддаваться под страхом смерти.

Его борода и волосы были тщательно завиты и уложены вместе с золотыми нитями, одежда отличалась не только богатством, но также изяществом: Арад-бел-ит давно стал эталоном моды для ассирийской аристократии и внимательно относился к подобным мелочам. Поверх пурпурного платья с многочисленными оборками на нем был надет долгополый плащ с широким поясом и бахромой, доставленный его слугами из Аскалона[61] от знаменитого портного. Пальцы украшала пара недорогих, но искусно сделанных серебряных перстней, на руках — от запястья до локтя — сидели, переливаясь всеми цветами радуги, массивные браслеты с драгоценными каменьями, которые вполне можно было использовать в рукопашной схватке. Широкое лицо делало его непохожим на отца, чего нельзя было сказать о характере и манере держать себя. Оно всегда оставалось спокойным: и во время приступов гнева, и в минуты счастья. Единственное, что могло выдать истинные чувства Арад-бел-ита, — большие раскосые глаза: когда он волновался, сердился и даже радовался, они меняли свой индиговый оттенок на цвет ночи.

При виде царевича Мар-Зайя поклонился, смиренно опустил глаза.

Арад-бел-ит обошел стол и сел в кресло на мягкие подушки.

— Хотел поблагодарить тебя за верную службу. Царь успел проникнуться к тебе доверием. Это дорогого стоит. Ты помнишь, что о наших встречах никто не должен знать? Ни о том, что мы встречаемся, ни о том, что обсуждаем.

— Да, мой господин, — ответил писец.

— Знаешь, зачем я тебя звал? — с нажимом спросил Арад-бел-ит.

— Нет, мой господин. Я в чем-то провинился?

— Никогда не спрашивай о своей вине. Каждому есть что скрывать. А значит, есть и вина.

— Мой господин…

Они замолчали. Царевич пристально посмотрел на писца, опустившего глаза.

— Меня интересует, откуда ты знаешь язык скифов?

— Мой господин… Три месяца назад я приобрел на рынке раба для своего дяди. Раб оказался скифом. Понемногу учусь языку, от него узнал об этом народе.

— Он живет у тебя дома?

— Да, мой господин.

— Что ты узнал? Умеешь отделять зерна от плевел?

Мар-Зайя понял, что от него требуется: быть кратким и точным.

— Родина скифов находится далеко за Верхним морем, в северных предгорьях Кавказа. Все они конные лучники. Число их столь огромно, что когда они пускают стрелы, те заслоняют солнце…

— Зерна от плевел, — напомнил Арад-бел-ит. Все враги Ассирии, описывая ее армию, не уставали говорить об ассирийских лучниках и всегда прибегали к подобным сравнениям.

— Я говорю словами раба, — Мар-Зайя осторожно поднял глаза, осмелился спорить. — Никто из них не умеет ни считать, ни писать… Скифы идут через горы и оседают в долине Аракса. Пока налегке, без повозок, женщин и детей… Племен не больше трех десятков, в каждом сотня-две мужчин… редко до пятисот. Значит, не больше пяти-шести тысяч. Пока немного. Сколько будет еще — неведомо. Раб говорил, что до конца года их число вырастет вдвое. Верить ему или нет — решай сам.

Царевичу понравилась его дерзость:

— Продолжай.

— Во главе каждого племени вождь, а над всеми стоит царь Ишпакай. Они не умеют брать города, но непобедимы в чистом поле. Может быть, потому, что у них особенные луки и стрелы[62]. Сам я их не видел, в чем секрет — не знаю, но этот скиф смеялся, испытав наше оружие. А может быть, потому, что они превосходные всадники[63]. Их лошади низкорослы, но выносливы. Вместо попоны они пользуются треугольными седлами, которые крепятся двумя подпругами. У них свои боги, но больше других они поклоняются богу войны Аресу. Скифы перешли горы в надежде на богатую добычу и сейчас готовятся к войне с Урарту… Это все, что заслуживает твоего внимания, мой господин.

— Ты покажешь мне его, когда мы вернемся, — Арад-бел-ит внимательно посмотрел на писца. — Скифы… Скифы… Ты думаешь они опасны?

— Так думают киммерийцы, а киммерийцы опасны.

— Хорошо, — Арад-бел-ит поднялся, чтобы уйти. — Если кто-нибудь спросит тебя, зачем ты понадобился мне сегодня, можешь сказать правду… И забудь об Омри — я слышал твою просьбу Гульяту, — внутренняя стража его ищет, это все, что тебе следует знать. Теперь ступай.

— Мой господин, могу ли я просить тебя о милости выслушать твоего покорного слугу?

— Говори.

— Не гневайся, царевич, что вмешиваюсь в дела государственные… но Марганиту, принцессу Тиль-Гаримму, следовало бы оставить в живых.

— Отчего такая забота? — царевич спросил, не глядя на писца.

— Киммерийцы еще не разбиты. Неважно, сойдутся наши армии в битве или нет, но казнив Марганиту, мы сжигаем все мосты для мирных переговоров. Она пришлась по сердцу Лигдамиде, сыну царя Теушпы. Такое не прощают.

Арад-бел-ит окликнул слугу, чтобы принесли холодного пива, и благосклонно разрешил Мар-Зайе присесть на скамью у стены.

— Ты разве не заметил, что эта девчонка напугала моего отца?

— И понравилась. Царь одинок. И мы оба знаем это. Он будет благодарен тебе, если ты спасешь ту, кого он обрек на смерть в минуту… слабости.

Глаза царевича сверкнули гневом и радостью — значит, не он один обратил внимание на то, что происходит с его отцом.

— Ты говоришь так, будто у тебя две жизни, — усмехнулся Арад-бел-ит. — Для кого ты ее бережешь: для нашего царя, для киммерийского царевича или… еще каких целей?

— Дорогому алмазу требуется дорогая оправа.

— Ослушаться приказа царя… Это непросто. Но допустим, я отложу ее казнь…

— И ее братьев, чтобы можно было держать ее в узде.

— Хорошо, и ее братьев… Но как долго удастся это скрывать от царя? Где их спрятать?

— В Ниневии.

— Да ты еще более безумен, чем я думал. В столице? Под носом у Закуту, сгорающей от ревности? Хотя... это и в самом деле забавно. Киммерийцев мы раздавим, они хорошие воины, но малочисленны, а вот сделать подарок отцу, когда он забудет о своем гневе и страхах… Заставить эту сирийскую змею проглотить собственное жало… Ты прав, это того стоит. Она отправится в Ниневию вместе с рабами. Для начала поселишь ее в своем доме…

После этих слов Арад-бел-ит задумался и замолчал.

Мысль использовать в своих целях принцессу Тиль-Гаримму, чье появление сначала смутило, а затем почему-то напугало отца, показалась царевичу интересной. Син-аххе-риб в последнее время, казалось, утратил вкус к жизни. Он действительно много времени проводил в одиночестве, стал рассеян, выглядел уставшим, страдал от бессонницы, редко посещал свой гарем… Так сразу и не вспомнишь, когда его в последний раз настолько увлекала женщина…

Арад-бел-ит жестом отпустил писца, а едва за ним закрылась дверь, громко позвал:

— Набу!

Молочный брат принца выступил из темноты, где он подслушивал разговор, опустился на скамью, не спрашивая разрешения, и выжидающе посмотрел на наследника.

Набу-шур-уцур был массивнее молочного брата, покатые плечи и сутулая спина делали его похожим на тягловую лошадь. Его лицо перепахали рытвины, взгляд был тяжелым, черные глаза подслеповато щурились. Одевался он намного проще царевича, лишь широкая богатая перевязь и длинная льняная туника свидетельствовали о высоком статусе.

— И чем мы рискуем? — неопределенно спросил Арад-бел-ит.

— Примерить на себя гнев царя, что ты не исполнил его приказа, — спокойно ответил Набу. — И все-таки я соглашусь с писцом. Такой шанс нельзя упускать. Не вижу, пока, зачем нам стоит налаживать отношения с киммерийцами… Но если твой отец увлечется Марганитой и она станет его любимой женой…

— Мы избавимся от Закуту, — закончил за него Арад-бел-ит. — Как думаешь, случайно у нашего писца объявился этот скиф или это боги с нами так забавляются?

— Разве можно что скрыть от богов, — рассудительно заметил Набу, который был куда более религиозен, нежели молочный брат. — Что до его рассказа… Обрывочных сведений о скифах у нас и без того достаточно. Нам бы что-нибудь повесомее.

— Наберемся терпения.

— Понимаю, о ком ты говоришь… Думаешь, он еще жив? В последний раз мы получили от него сообщение год назад. Кстати, всего третье за все время. Отправь мы нескольких лазутчиков, может быть, кто-нибудь из них и сумел бы осесть среди скифов.

— Что толку в каком-то скотоводе или чужаке, который не сумеет приблизиться к скифскому царю даже на расстояние полета стрелы? Нет, нам нужен человек, который будет стоять рядом с троном, — принц снова вспомнил о Мар-Зайе. — А ведь писец всерьез собрался искать Омри. Хорошо еще, что Гульяту хватило ума отговорить его…

— Думаешь Мар-Зайе, что-то известно?

— Думаю, он собирался воспользоваться тем планом, что я когда-то дал мар-шипри-ша-шарри Хошабу.

— Я сегодня же обыщу все подземелья.

— Найди его. И лучше живым, чем мертвым. Гульяту же скажи, чтобы объявил в армии награду за поимку Омри.

9

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Как ни пытался Гульят себя уговорить, будто беспокоиться не о чем, на сердце у него было тревожно. Он видел, как Набу-шур-уцур что-то говорил Мар-Зайе и как тот после этого поспешно покинул пир, и теперь туртан гадал, что послужило этому причиной.

Возможно, принц слышал их спор и чем-то недоволен? Гульят снова и снова повторял в голове каждое сказанное ими слово: не было ли в их разговоре какой крамолы, не проскользнуло ли чего лишнего — боялся за сына.

Принц давно следил за каждым шагом Гульята, но пока покровительство царя спасало от большой беды. Как-то Арад-бел-ит даже обвинил военачальника в казнокрадстве, были основания, но Син-аххе-риб лишь пожурил своего любимца, будто речь шла о неудачной шутке, сказал: впредь быть осторожнее и не попадаться. Между туртаном и принцем и раньше-то не было особой дружбы, а после этого они и вовсе стали врагами. Но что случится, если выяснится, кто настоящий отец Мар-Зайи? Не отыграется ли тогда на нем принц?

«Наверное, стоит сохранять в наших отношениях определенную дистанцию. Как же я сразу не подумал: мне ли, великому туртану Син-аххе-риба, опускаться до разговора с писцом, который при дворе всего пару месяцев! Это кого угодно подтолкнет к размышлениям», — пришел к неутешительному выводу Гульят.

С наступлением ночи, едва повеяло прохладой, туртан набросил на плечи плащ.

Пил он, как обычно, мало, но при этом зорко следил за своими подчиненными, чтобы не дать никому превысить норму. Больше всего опасений у него вызывал Ишди-Харран. Прихватив со стола кубок — огромный, размером с его шлем — офицер стоял на краю террасы вместе со своим командиром и другом Ашшур-ахи-каром и о чем-то горячо с ним спорил.

«Как бы чего не вышло», — подумал Гульят, поднимаясь со своего места и решительно направляясь в их сторону.

— Ее отец отказал мне! И отказал из-за тебя! Не появись ты тогда за моей спиной!.. — услышал туртан, когда подошел ближе. То, что они говорят о женщинах, его немного успокоило, и все-таки он предпочел вмешаться.

— О чем идет разговор? Неужели о том, как взять штурмом еще одну крепость? — с улыбкой спросил Гульят. Он знал, что солдаты его уважают и по-своему даже любят, и поэтому никогда не упускал случая подчеркнуть, что он относится к ним как родной отец.

Ашшур-ахи-кар с готовностью откликнулся на появление туртана и даже попытался найти в нем союзника.

— Рассуди нас! За неделю до того как покинуть Ниневию, мы вместе посетили дом наместника Набу-дини-эпиша и там повстречались с его дочерью.

— Ее зовут Мара, подлый ты человек, — заплетающимся языком произнес Ишди-Харран, поднимая наливающиеся злобой глаза на своего друга.

— И поспорили, — не заметил оскорбительного выпада юноша, — что она достанется тому, кто больше убьет в бою врагов…

— После того как ты перешел мне дорогу! — зарычал его соперник. — Все было не так! Я увидел ее первым! Ее отец отказал мне только потому, что за моей спиной возник ты… Куда лучше иметь зятем знатного, чем простого воина…

На этот раз Гульят заставил себя улыбнуться. Все было так похоже, все так напоминало его собственную историю, что стало даже горько.

«Ничего не меняется в этом мире».

— И кто из вас убил больше? — спросил он.

— Ашшур-ахи-кар, — процедил сквозь зубы Ишди-Харран. — Но только потому, что в разгар боя приказал мне отойти назад, чтобы я прикрыл нас с фланга. Это было нечестно.

— Военная хитрость, — отшутился Гульят. — Хотите мой совет? Дайте это решить ей.

— Женщине?! — скривился Ишди-Харран.

— Уж лучше женщине, чем ее отцу, ведь он тебе уже отказал, как я понял, — кивнул туртан. Затем он поманил к себе стражу, стоявшую навытяжку неподалеку. — Возьмите-ка этого храбреца и отведите спать.

Ишди-Харран не сопротивлялся, он уже едва держался на ногах.

Оставшись наедине с командиром царского полка Гульят строго спросил:

— Что вы забыли у Набу-дини-эпиша?

— Пытались добиться его помощи, чтобы обеспечить новыми сапогами и плащами полк. Половина воинов ходит в обносках.

— Ты обращался к казначею?

— С ним бесполезно говорить. Ответ у него всегда один и тот же: казна пуста.

— Хорошо. Поговорю с ним сам. О дочери наместника забудь. Я знаю сановника, которому она обещана. Наживешь себе кровного врага.

— Ну, это не впервой. Мне ли врагов бояться? — молодцевато откликнулся на это Ашшур-ахи-кар. — Да и род мой из самых знатных в Ассирии. Я не Ишди-Харран. Но за сведения спасибо, туртан. Буду осмотрительнее.

— Как знаешь, — пожал плечами Гульят, отходя в сторону.

О положении в царском полку он знал не хуже его командира, но понимал, что сейчас, сразу после взятия Тиль-Гаримму, это сделать проще, чем перед началом похода, поэтому и не стал откладывать разговор с казначеем.

Невысокий, щуплый, одетый во все синее, с синей ермолкой на голове, казначей Нерияху стоял в окружении министров и наместников. По напряженным лицам туртан без труда догадался, что идет дележ добычи и каждый из них хочет что-то приберечь для себя лично. Все, что было захвачено в Тиль-Гаримму, следовало тщательно пересчитать: крупный и мелкий рогатый скот, птицу, запасы зерна, украшения, золото и серебро из царской сокровищницы, все оружие, ковры, товары из городских складов, даже балки перекрытия из ценных пород дерева, которые могли пригодиться для строительства дворцов, и, конечно же, рабов. Трофеи отправлялись несколькими караванами в Ниневию и там проверялись снова: живность нередко гибла в пути, что-то пропадало при переправах через водные преграды, но больше всего терялось пленных, что дороже всего и обходилось.

«Самое время вмешаться, не то они снова забудут, кто добывал для них это добро», — мысленно усмехнулся Гульят.

— Ты все получишь сполна, как только мы вернемся в Ниневию, мне ли не знать, как тебе сейчас нужны рабы, — заискивал перед кем-то Нерияху, сопровождая свои слова легкими ужимками.

«Вот-вот, так и будет вертеться как уж на сковороде, хоть на части его руби, а все равно ничего вам не даст», — подумал Гульят, незаметно вставая за спиной у казначея.

Раббилум Саси, самый крупный мужчина из этой пятерки — грузный, вечно обливающийся потом, но отнюдь не рыхлый — так искренне, так по-доброму посмотрел на еврея, что, кажется, не поверить ему было просто нельзя:

— Дорогой мой, уважаемый всеми нами Нерияху, ты же знаешь, что я люблю тебя, как брата! Так могу ли я предать нашу дружбу и подвести тебя? Кому, как не мне препоручить отправку рабов в Ниневию, если большая их часть все равно достанется мне? На рудниках скоро некому будет работать, у меня остались одни больные и дети.

Говорил Саси медленно, уверенно, словно отец с сыном, его сильный грудной голос, казалось, может убедить кого угодно, вот только Нерияху оставался непреклонным.

— Уважаемый раббилум, ты напрасно переживаешь. Единственное, о чем я забочусь, — о всеобщей пользе. Сколько отдать рабов тебе, или многоуважаемому Мар-Априму, или наместникам, чьи армии сражались сегодня на поле боя, я решу после того, как проведу повторный учет. А значит — в Ниневии.

«Как ни пытайся, а всем не угодишь», — думал Гульят, исподлобья поглядывая на насупившихся Ша-Ашшур-дуббу и Набу-ли, им эта сделка казалась самой грабительской. Все прекрасно понимали, чем закончится для них переход более чем десяти тысяч рабов из-под Тиль-Гаримму в Ниневию, не выгрызи они сейчас лучшие куски.

Это только на первый взгляд рабы казались серой безликой массой обреченных на неволю людей, растоптанных, забытых судьбой и богами. Стоило к ним присмотреться повнимательнее, как становилось понятно, вокруг чего разворачиваются все эти подковерные игры. В первую очередь сановников интересовали купцы и богатые иноземцы, которые не успели вернуться домой до начала осады: даже один такой брильянт мог принести огромную прибыль в качестве выкупа. Во вторую — ремесленники, ювелиры, кузнецы, мебельщики, портные, обувщики, ткачи, строители, гончары, лекари, писцы. В третью — те, кто посильнее да покрепче здоровьем: кому нужен ни на что не годный немощный доходяга, который через месяц умрет в канаве точно собака. А через полтора-два месяца — ведь именно столько времени займет путь в столицу — ничего ценного в этой толпе не останется, все лучшее приберет к своим рукам Нерияху.

Однако пользуясь его осторожностью, замешанной на откровенной трусости — вдруг обвинят в излишней корысти либо в отсутствии прозорливости, такое уже случалось, когда среди рабов в дороге начинался мор, — иногда сановникам удавалось склонить казначея к тому, чтобы поделить добычу сразу.

— Нет, нет, — отказывался Нерияху, — жара, кажется, через пару дней спадет, пыли немного, дождей вообще не предвидится. А в Ниневии уже со всем разберемся, чтобы никто не остался в обиде.

Мар-Априм неожиданно для всех поддержал казначея, хотя, казалось бы, уж ему-то как царскому министру, в чем ведении находились государственные рабы, надо понимать, какие выгоды могла сулить эта победа.

— Оставьте, друзья! Конечно, мы должны положиться на благоразумие нашего достопочтимого Нерияху. Он прав в своем стремлении следовать тем неукоснительным правилам, соблюдения которых требует от него наш мудрый царь. Думаю, если каждый из нас будет так же внимателен к своим обязанностям, мы никогда не обманем доверие повелителя.

Гульят почти не знал этого министра. Раббилум, приходившийся царю дальним родственником, долгое время жил на юге и появился в столице только этой зимой. Все в нем располагало к открытому разговору: и широкое открытое лицо, и умные серые глаза, и спокойная улыбка. Даже его туника была скроена так, чтобы скрыть очевидные его преимущества: невысокий, но широкий в плечах, он вполне мог бы сражаться и в царском полку — силы в нем было хоть отбавляй.

«Кажется, ему всего двадцать пять, а ведь выглядит намного старше, — бесцеремонно рассматривал его Гульят. — Как же быстро он сдался! Так запросто встал на сторону казначея, словно вся эта возня не волнует его вовсе».

— Нет, нет… никто и не думал перечить уважаемому Нерияху, — всполошился после такого заявления Ша-Ашшур-дуббу, наместник провинции Тушхан. — Да и кто тут может усомниться в его чистых помыслах! Весь этот разговор затеян лишь ради того, чтобы избавить нашего друга от лишних хлопот.

— Лучше всего от хлопот его избавит хорошая и надежная охрана, — нашел повод вмешаться Гульят.

Нерияху с готовностью обернулся на его голос, низко, но с достоинством поклонился:

— Да, да, я как раз об этом думал. Хотел просить почтенного туртана, дать мне две-три сотни из царского полка…

Военачальник усмехнулся в бороду и переглянулся с наместниками:

— К сожалению, на царский полк сейчас возложена другая задача. Да и воины из Тушхана или Хальпу не хуже моих.

Ша-Ашшур-дуббу и Набу-ли не рассчитывали на такое одолжение от всегда грозного и неуступчивого туртана и тут же наперебой принялись предлагать своих солдат. Гульят подсказал, что будет лучше взять из каждого ополчения по две сотни, чтобы не ослабить ни одну из армий. Однако теперь нахмурились министры. Неужели все сливки снимут наместники?

Казначей даже растерялся:

«Неужто нельзя иначе?! Да это все равно, что волчьей стае доверить пасти стадо овец!»

Однако Гульят больше ничего говорить не стал, пожелал всем хорошего праздника и, сославшись на усталость, сказал, что отправляется спать. И добавил как бы между делом: «Тем более — мне завтра уезжать на рассвете», — намекая на то, что прощается с присутствующими на неопределенное время.

Он был почти уверен, что Нерияху бросится за ним следом, стоит ему отойти.

Так и случилось.

— Дорогой Гульят! — уже на выходе с террасы догнал его казначей. — А может ли что-то заставить тебя изменить решение?

— О каком решении ты говоришь? — почти искренне удивился Гульят.

— Как же! Касательно двух сотен из царского полка!

— Даже не знаю… А что ты скажешь на то, чтобы до лета обеспечить моих солдат всем необходимым?

— Разумеется, разумеется, я давно об этом думал! Кажется, накануне похода с этим же подходил Ашшур-ахи-кар, — осенило вдруг казначея. — Но я и не думал ему отказывать! Так мы договорились?

10

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За три месяца до падения Тиль-Гаримму

Шем-Тов — неповоротливый, переваливавшийся с одной ноги на другую, жирный боров — казалось, не заметил меня, когда я сказал, что могу предложить фиги по очень выгодной цене. Говорить что-то еще в окружении его слуг, рабов и какого-то вельможи с крысиным лицом и упорным взглядом, я не рискнул. А тот спросил меня, кто я такой и как попал во дворец. Я ответил что-то невнятное и тут же подумал: или возьми себя в руки, или тебя посадят на кол.

— За меня договаривался Мальахе…

— Отвечай, кто пропустил тебя во дворец, щенок, — хмуря брови, повторил вельможа.

— Мальахе? — откликнулся Шем-Тов. — Я ждал тебя вчера! Омри, оставь его в покое. Тем более что он уже уходит. Встретимся на рыночной площади завтра в полдень, покажешь мне свои фиги.

Вполне довольный собой, что у меня все получилось, я закивал и пошел прочь, но за первым же поворотом Шем-Тов нагнал меня и быстро зашептал:

— В полночь, постоялый двор около рыночной площади. Возьмешь себе угловую комнату.

Когда я вышел из дворца, давно стемнело. Стоял тихий вечер, воздух был чист и прозрачен, но из-за дворцовых огней звезды таяли на свету. Те немногие, что оставались в небе, я знал наперечет…

Ярче всех сияла Стрела бога Нинурты[64]…

«В дни холода, мороза, льда, в дни появления звезды Стрела, которая тогда огненно-красная, как медь»[65]…

В Грузовой повозке[66] виднелась звезда Ниневии[67], за ней вдогонку мчался ее Страж и ярость Ашшура[68], а над горизонтом повис Канопус[69]— «золотая земля», как ее называют египтяне.

Я не спешил, побродил по городу, поглазел на местных красоток, в каждой из них мечтая разглядеть Марганиту, и, пока добрался до места, сделал несколько лишних кругов.

Хозяин, приземистый человек с большим горбом, молча взял плату, молча провел в комнату, знаками спросил, не хочется ли мне немного поесть. Я не стал отказываться:

— Неси, тарелку полбы и пива.

Горбун закивал и дал понять, что скоро вернется.

В ожидании ужина я присел на скамью. Ночная прогулка изрядно утомила меня. Но тут дверь приоткрылась, и на пороге появился Шем-Тов.

Я поднялся, чтобы встретить его поклоном, однако лазутчик вместо ответного приветствия с несвойственной для его тучной фигуры резвостью преодолел то небольшое расстояние, что нас разделяло, и приставил к моему горлу кинжал.

— Кто ты такой, и почему я должен тебе верить?

— Посмотри на перстень на моей правой руке, — ответил я.

Как только он узнал голубой сапфир, доказательство того что я служу Арад-бел-иту, кинжал вернулся в ножны. После этого вельможа нервно заходил по комнате.

— Ты не вовремя нашел меня во дворце. Омри — мы с ним считаемся приятелями — давно подозревает меня в связях с Ниневией. Он командует в Тиль-Гаримму внутренней стражей. Какие указания дал тебе Хошаба?

— Запомнить все, что ты мне скажешь, и точно передать ему.

— Хорошо. Тогда передай, что я не сплю второй месяц, с тех пор, как стража арестовала царского постельничего, который знает все обо мне и моих делах.

Я взял на себя смелость высказаться на это счет:

— Два месяца — большой срок. Не думаю, что кто-нибудь продержался бы так долго под пытками. И раз ты здесь, значит, он умер, не выдержав боли, что тебе на руку.

Шем-Тов посмотрел на меня с удивлением. Согласился и тотчас заулыбался, как будто с души у него сняли тяжелый камень. Вздохнул и присел рядом со мной.

— Царь Гурди готовится к долгой осаде. Закрома заполнены ячменем, полбой и финиками. В прошлом месяце по указанию царского кравчего я скупил для дворца впятеро больше запасов, чем требуется. Дважды приезжали киммерийцы. Поговаривают, что наш повелитель хочет отдать свою дочь за сына царя Теушпы, взамен попросит военной помощи.

— Они и сейчас в Тиль-Гаримму?

— Да. Как ты узнал?

— Дочь царя вбежала в тронный зал, когда нас принимал царь Гурди. Хвастала подарком — дорогим скакуном.

— Она выдала секрет. Их прячут от вас в дальних комнатах. С киммерийцами приехал царевич. Марганита ему понравилась, а он, похоже, ей. Отец на их брак пока не дает согласия, надеясь выторговать лучшие условия.

Мы оба вздрогнули, когда в дверь постучали.

— Кто это? — не на шутку встревожился Шем-Тов.

— Наверное, хозяин. Обещал принести пива и еды, — успокоил я.

Помогло мало: вельможа побледнел и прижался к стене, словно это могло бы его спасти, принялся бормотать себе под нос молитву, а когда я подошел ко входу, чтобы впустить хозяина, — поднялся и взялся за кинжал.

Я скинул защелку, отворил дверь… и все, что успел увидеть, — чей-то кулак, летящий мне в голову, услышать — хруст моей челюсти, почувствовать — как мир проваливается в бездну.

Когда я очнулся, меня несли на руках, на голове был мешок, веревки на ногах и на запястьях.

Кокон для гусеницы. Подскажите, как стать бабочкой.

Просмоленная ткань не позволяла ничего разглядеть, но, судя по звуку шагов и гулкому эху, мы снова были во дворце. Шли коридором с высокими каменными сводами, по гранитным плитам. Повернули налево, вышли на открытое пространство — очень похоже на внутренний дворик: журчанье фонтана и вспорхнувшая птица. Опять оказались в коридоре, коротком, как аппендикс, и настолько тесном, что моим носильщикам стало неудобно меня нести — они выстроились в одну линию, кто-то тихо выругался, другой голос приказал заткнуться.

Подумал: если я нигде не ошибся, то сейчас будут ступеньки вниз, затем витая лестница и длинный проход с тюремными камерами по обе стороны, в самом конце — пыточная.

Нелепые попытки памяти прийти мне на помощь…

По поводу пыточной я не ошибся. Не скажу, что это меня обрадовало. Значит, сразу будут добиваться признания. Неплохо было бы знать больше. Впрочем, все это уже не имело смысла, из подобных мест никто не выходит живым.

Добрались: было слышно, как тяжело и со скрипом открылась дверь. Внесли, бросили на пол под стену… Заныл бок, ушибленная рука.

Снимите же наконец этот мешок!

Послушались. Я вздохнул полной грудью и огляделся. Шем-Тов был уже здесь, его привязывали веревками к деревянной колоде. Он тихо плакал, слезы текли по щекам, а голова и тело тряслись в ознобе: страшно.

Мне тоже…

Помещение пять на десять саженей[70], шесть колонн разделяют его на две половины. Семеро стражников, и пока все они заняты предателем. Вот он мой — призрачный шанс на спасение!

Я один знал о потайной двери за выступом стены в ближнем ко мне углу, но сначала надо было освободиться от веревок. На ногах и на руках оказался обыкновенный прямой узел, таким пользуются и египтяне, и финикийцы: два полуузла, последовательно завязанные один над другим в разные стороны. Четыре конца. Найти первый коренной, второй ходовой, и развести в разные стороны…

Крик боли, нервов и отчаяния взорвал мой мозг, как если бы сосуд с запаянной ртутью опустили в ледяную купель. Это был Шем-Тов. Ему сделали надрез скальпелем вдоль голени и щипцами ухватились за края кожи, чтобы снять ее, как одежду, сначала с одной ноги, затем с другой. Потом поднимутся выше…

Не думай об этом, принялся уговаривать я себя. Надо найти, за что зацепиться. За второй конец можно попытаться ухватиться зубами. Пока тюремщики наслаждались зрелищем чужих мучений, я сумел освободить руки. С ногами после этого разобрался в два счета.

Я перебрался в угол. Спрятался за выступом.

На плане дворца был помечен не только потайной ход, но также шифр, обозначающий способ, чтобы его открыть: три — пять — двенадцать — четыре. Поди узнай, что это такое.

— Где писец?! — заставил меня содрогнуться знакомый голос.

Это был Омри.

Третий ряд, пятый кирпич…. Что такое двенадцать и четыре?

А что если все наоборот: третий кирпич в пятом ряду… Что такое двенадцать и четыре?

Они приближались, искали меня...

Я восстановил в памяти весь план дворца, все подписи и шифры: третье число всегда было либо шесть, либо двенадцать…. Циферблат?

Третий ряд, пятый кирпич, и четвертый кирпич на двенадцать часов.

Не получилось. Запечатанная дверь не открылась.

— Вот он! — закричали сзади.

Не оглядывайся, на это нет времени.

Я нажал наудачу, на пятый и четвертый кирпичи одновременно.

Оба камня с натугой вошли внутрь; стена сдвинулась в сторону, стоило мне лишь немного надавить на нее. Я рухнул в открывшуюся щель и едва успел перевести рычаг в обратное положение.

Я не сразу поверил, что спасен. Вокруг был кромешный мрак. За стеной раздавались приглушенная ругань и простукивание кирпичей. Пытайтесь.

Потом я понял, что это только полдела. Мои тюремщики либо уже знают, кто я такой, либо вот-вот узнают: сколько времени может продержаться человек, когда с него живьем сдирают кожу? Снова обращаюсь к плану, роюсь в закоулках памяти; придется идти вслепую.

По прямой от входа — десять саженей, или тридцать с небольшим шагов. Поворот направо — сто шагов. Двадцать пять ступенек вверх. Двести шагов по прямой…

Я блуждал почти час, пока не добрался до зала с колоннами и бассейном, где Хошаба наставлял меня, перед тем как отправить к Шем-Тову. Последняя преграда — витая бронзовая решетка, спрятанная за зимней оранжереей; решетку пришлось вынимать из пазов, а потом ставить на место.

Я выбрался из кустов сирени, прислушался к голосам и шорохам. В соседней комнате разговаривали. Два голоса: один — чужой, отрывистый и недовольный, второй — очень хорошо мне знакомый. Омри. Он уже здесь.

Меня охватила паника. Я попятился, наткнулся на колонну, обошел ее вокруг и едва не упал, споткнувшись о чью-то руку. На полу лежал разрубленный поперек туловища десятник Нахшон.

Он умирал, жадно хватая ртом воздух, захлебываясь собственной кровью…

11

Весна 685 г. до н. э.

За семь дней до падения Тиль-Гаримму.

Хаттуса

Три дня, с раннего утра до позднего вечера, вожди и старейшины киммерийцев прибывали в стан Теушпы. О цели сбора не говорили до последнего, и пока ждали всех, делились новостями, заключали между собой торговые сделки, обсуждали союзы — брачные и военные, спорили о том, можно ли доверять фригийцам, хвастали добычей из лидийских походов, своими женами, сыновьями, дочерьми, количеством скота, рабов и богатыми пастбищами. Все хвалили мудрость царя, приведшего их сюда, верили в его прозорливость, желали долгих лет… Пировали по ночам — много и жадно ели, воздавая должное искусству царского повара, без устали пили неразбавленное вино, не пьянея, не теряя головы; отсыпались в дневное время.

Царь Теушпа, чье имя наводило на врагов страх, могучий седовласый старец с орлиным взором, был радушен, принимал гостей в огромном шатре, наполненном благовониями, чтобы отпугнуть многочисленных комаров и прочий гнус, восседая на широком покрытом позолотой троне среди мягких подушек, новые лица встречал доброй улыбкой, старых знакомых — легким наклоном головы. Он знал всех поименно, слышал об их вражде, помнил о затаенных обидах, видел разброд и недовольство и своим присутствием старался всех примирить хотя бы на время. Но на второй день, ближе к вечеру, его скрутила боль в животе, режущая, не прекращающаяся, изнуряющая. Он послал за своим лекарем и, пытаясь заглушить боль, стал пить больше вина. Однако от этого стало только хуже. Стало тошнить, но вырвав в предусмотрительно подставленную чашу, Теушпа оглушительно расхохотался, чтобы не дать подданным усомниться в здоровье хозяина.

— Вина! Больше вина! — сипло прокричал царь, вскакивая с трона. — Да чтобы потом ни капли его не осталось в вашем чреве! Нас ждет хорошая драка! И тогда нам понадобятся трезвые головы!

— Больше вина! — хором откликнулись киммерийские вожди, хватая обеими руками амфоры и опустошая их до дна.

Теушпа, воспользовавшись всеобщим весельем, выскользнул незаметно из шатра и тут же упал на руки слугам. Едва живого его отнесли в личные покои. Положили на высокую кровать с мягким матрацем.

Царь был бледен, его бил озноб, а лоб покрыла испарина. Не различая тех, кто стоял рядом с ним, то впадая в полузабытье, то пытаясь приподняться на ложе, он лишь выкрикивал грязные ругательства или хрипел.

Появился Балдберт, побратим царя и его первый советник, точь в точь бурый медведь, такой же косматый, огромный и страшный, сверкнул черными очами, зарычал:

— Да вы отравили его!

— Мой господин, помилуй, как это возможно! — всполошился царский кравчий. — Я пробую каждое блюдо, пью из каждой амфоры…

Высокий худощавый жрец по имени Ролан покачал головой:

— Сегодня царь ел с общего стола. Нет, такое с ним уже случалось. Весной. Едва выходили. Потом месяц отпаивали молоком. Балдберт тогда был в дальнем походе, оттого и не помнит.

— Лекаря! Почему нет лекаря?

Слуги, посланные за ним, вернулись с пустыми руками, упали ниц перед разгневанным Балдбертом и, дрожа от страха за свои жизни, доложили:

— Его нигде нет. Еще вчера куда-то выехал и до сих пор не вернулся.

— Так привезите другого! Из Хаттусы!

— Я не доверю этому шарлатану даже жизни своего раба, — воспрепятствовал этому Ролан и напомнил, как однажды местный придворный лекарь лечил своего господина и долго не мог справиться с обыкновенной простудой. Жрец был убедителен, и побратим царя в конце концов с ним согласился.

— Хорошо. Тогда пошлем гонца в стойбище к Эрику Однорукому?

— Отправляйте, — закивал Ролан. — Берите нескольких коней, но чтобы к утру он был здесь.

— Долго, — осмелился подать голос царский конюший. — Даже если они успеют к утру, это долго. Я знаю хорошего лекаря. И, главное, я доставлю его так быстро, что вы и оглянуться не успеете.

— О ком ты говоришь? — не поверил ему Балдберт.

— Торговец пряностями Ашшуррисау.

— Так он торговец или лекарь? — нахмурился Ролан.

— Как лекарь он не раз спасал мне жизнь. В его роду все были лекарями, а торговцем он стал, потому что это куда прибыльнее.

Балдберт спросил, может ли конюший за него поручиться.

— Я давно его знаю. Он женат на дочери царского кузнеца Магнуса.

— Да, я тоже о нем слышал, — подтвердил слова Эрика царский кравчий. — Мой повар только у него пряности и закупает.

Точку в споре поставил Ролан:

— Отправляйте гонца к Эрику Однорукому, а пока везите сюда торговца.

Меньше чем за час царский конюший доставил Ашшуррисау в царский стан. Торговец приехал со своими снадобьями, напоил ими царя, унял боль, дал уснуть, велел не тревожить. К утру, когда гонец вернулся с лекарем от Эрика Однорукого, Теушпа уже проснулся, был свеж и бодр, смеялся над своим ночным припадком, отказался от лекарей, приказал принести побольше еды и вина.

Повинуясь приказу, киммерийский лекарь попятился к выходу из шатра. Ашшуррисау, в отличие от него, не сдвинулся с места, чем вызвал недовольство царя.

— Ты хочешь получить награду? — усмехнулся Теушпа. — Ступай, я не забуду о тебе.

— Нет, мой повелитель. Мне не нужна награда. Но я хотел попросить твоих слуг вернуть мой кинжал: его отняли у меня, как только я вошел к тебе.

— Вернуть сейчас? Зачем? Ты же не собираешься убить меня на глазах у моих стражников? — у царя было хорошее настроение.

— Почему бы нет. Если я перережу моему повелителю горло, это принесет ему меньше мучений, чем еда и вино, которые ты велел принести.

Царь изменился в лице от подобной дерзости. Стражники, ловящие каждый вздох своего владыки, бросились к сирийцу с обеих сторон, сбили его с ног, приставили меч к груди, там, где сердце. Но Теушпа выдохнув, избавившись от гнева, заставил себя рассмеяться.

— Да будут к тебе милостивы боги! Грязный раб! Ты смелее, чем кто-либо из моих слуг. Уберите от него меч! — приказал он стражникам. — Хорошо. Ты останешься подле меня, пока я буду болен.

— И мой повелитель готов меня слушаться? — поднимаясь с колен, спросил Ашшуррисау.

— Да… да… да… Ты доволен? Так с чего мы начнем лечение?

Сириец не отходил от больного двое суток кряду. Потчевал редкими снадобьями, настойками из трав, составил список блюд, которые должен был приготовить повар, из питья оставил только молоко. Он был рядом с царем, даже когда тот обсуждал со своими вождями и старейшинами план предстоящего похода на Тиль-Гаримму.

— Они не ждут нас, — говорил Теушпа. — Син-аххе-риб не брал с собой большое войско. Он не верит, что мы выступим на помощь царю Гурди…

Ашшуррисау в это время осторожно встал по левую руку от царя, зашептал на ухо.

— Мой господин, пора принять лекарство.

12

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Син-аххе-риб не смог уснуть в приготовленных для него покоях. До полуночи он сидел неподвижно, словно каменный идол, на краю постели, потом позвал Чору собираться для ночной вылазки. С длинных холеных пальцев исчезли перстни, черное платье бедуина скрыло и слишком приметное в армии лицо, и высокий сан.

Вдвоем с постельничим они покинули дворец через потайной ход, заранее обнаруженный шпионами Арад-бел-ита, и сразу оказались в городе. Пробираясь между развалин, подошли к одному из костров, где праздновал победу царский полк.

Старый воин со смехом рассказывал о штурме:

— Лезу по лестнице, как черепаха, на ходу стреляю из лука, голову повернуть некогда…

— Хотел бы я увидеть, как это черепаха ползет по лестнице, — встревает молодой воин, настолько похожий на рассказчика, что в нем можно без труда угадать его сына, — лапы у нее коротки… точь в точь как у нашего Шалиты.

Воины вокруг костра дружно рассмеялись, а один, коренастый короткорукий воин, не раздумывая швырнул в обидчика первым, что попалось под руку, — большим яблоком с общего стола. Насмешник едва успел увернуться.

— Варда, не перебивай! — отмахнулся отец, отпивая из кубка вино. — А ты, Шалита, — чтобы в следующий раз бил точнее, ему не повадно будет… Так вот, сверху льется смола, я еле успеваю прижаться к стене, шлем вот-вот расплющится от камней, что шлют нам в подарок эти ублюдки, как вижу по другой лестнице меня обгоняет Арица… Вот кого черепахой не назовешь... Обезьяна! Прыткая злобная обезьяна! Лезет наверх — по головам, по рукам, только бы поскорее забраться.

Взрыв хохота заставляет улыбнуться даже Син-аххе-риба. Как же хорошо здесь! Еще прошлой ночью эти воины были на волосок от гибели, а сейчас они смеются над собственными страхами, потому что эта война для них уже окончена. Для всех, кроме него. Все, на что он имеет право, — это короткие передышки для сна и еды… Хотя после того, как пять лет назад его пытались отравить на пиру, он перестал получать удовольствие и от этого. Вспомнив, что здесь можно есть без опаски, царь вдруг почувствовал, как голоден, и тихо сказал на сафаитском диалекте своему верному Чору, чтобы тот передал вина и мяса.

— Кто бы мог подумать, что у меня такой геройский сын! Я чуть с лестницы не свалился от счастья и гордости. Потом смотрю — а он наверх этак нехорошо смотрит. Как пес, нацелившийся на сахарную кость, которую того и гляди у него отымут. Проследил я за его взглядом, а там… ну, если не туртан, так рабсак вражеский, наверняка. Доспехи с позолотой, шлем с позолотой, меч сверкает… Но ведь и рубит им налево и направо! Куда там моему Арице. Смотрю — и думаю: все, потерял сына. Сейчас сойдутся лицом к лицу…

Увлекшись ужином, Син-аххе-риб упустил нить увлекательного рассказа, а когда снова прислушался к разговору, оказалось, что Арица уже обзавелся дорогими доспехами и оружием и теперь яростно отбивался от наседавших на него горожан.

— Дошло до того, что добрая половина защитников стены перебралась к башне, чтобы одолеть убийцу их командира. И ведь на помощь к нему никак не пробиться! Место узкое, он потому еще и держится, но движения стеснены добычей. А сзади прямо к стене подходит крыша казармы. Я ему и кричу: «На крышу! Бросай все! Уходи!» И что вы думаете?... Он так и сделал. Только не сам прыгнул, а побросал на крышу и доспехи, и шлем, и меч. Тут как раз его и достали. Один копьем проткнул, в бок ранил, другой — меч выбил да чуть руку не отхватил, третий, здоровый как бык, с секирой, щит расколол натрое. Арица без оружия лежит на спине, теперь как черепаха, спорить трудно, и, наверное, уже общается с Нергалом, выговаривает тому, почему он забрал у него такие ценные трофеи, как тут на стену взбирается еще один добытчик. Думаете, моего парня спасать? Какой там! На крышу нацелился. Но для этого надо же сначала хотя бы этих троих одолеть. И первого не прошел. А сзади другой сюда рвется, за ним третий, четвертый. Целая очередь! Луна полная, доспехи под нею как зеркало сияют. Вот все сюда и ринулись. Об Арице, конечно, забыли. Там уже не до него. А он отлежался, перебрался спокойно на крышу и все забрал.

— Как он убил этого рабсака? Ты внимательно слушал? — спросил Син-аххе-риб у Чору.

— Да, мой господин. Этот Арица швырнул в него свой щит, да так удачно, что тот краем перерезал ему шею.

— Да он счастливчик. Таких вот смельчаков и берегут боги.

Царь внимательнее присмотрелся к герою рассказа. Скуластое лицо — от отца, глаза и нос, наверное, от матери: есть что-то в них женственное. Среднего роста и хорошо сложен, хотя такому в бою больше не на силу надо полагаться, а на умение и смекалку.

Он отдыхал на циновке, укрывшись плащом, немного в стороне от костра, улыбался снисходительно, у ног лежали дорогие доспехи. И в самом деле не великан, но уверенности в себе не занимать, делает вид, что дремлет, но стоит кому-то сделать замечание на его счет, все равно лестное или не очень, осторожно приоткрывает один глаз, чтобы оценить и запомнить чересчур говорливого приятеля.

— Скажи Арад-бел-иту, чтобы нашел его. Он ему пригодится.

Син-аххе-риб верил своему чутью. Он когда-то сам во время царствования своего отца возглавлял разведку Ассирии и нередко лично подбирал себе лазутчиков.

Старый воин, по-видимому, устал болтать языком и безо всякого сожаления уступил место рассказчика молодому аконтисту, для которого это сражение было первым и оттого самым запоминающимся. Впрочем, тот вызвался не сам. У него в насмешку спросили, убил ли он кого-нибудь сегодня, а он увлекся и принялся всерьез доказывать, что бился наравне со всеми. Ему поддакивали, потихоньку улыбались, но даже не думали перебивать. Он выжил в этом первом своем бою, это было лучшей его наградой и доказательством настоящей, а не напускной храбрости.

Син-аххе-риб подсел к старому воину поближе. Невысокий, но широкоплечий, он казался почти квадратным. Оружие и доспехи аккуратно сложены и спрятаны под походным покрывалом. Простая льняная рубаха и привычные для ассирийских воинов штаны, только украшенные поясом с потрепанной бахромой. Борода ровно пострижена и тщательно ухожена, волосы заплетены в толстые косы. Суровое обветренное лицо обезображено четырьмя глубокими шрамами, еще один идет через всю шею, как будто однажды ему пытались отрубить голову, а потом пришили. Правого уха не было вовсе.

— Давно воюешь? — спросил Син-аххе-риб. — Откуда эти отметины?

По обычаю за праздничным столом все были равны и дружелюбны, и ассирийский воин не видел ничего дурного в том, что этот бедуин завязал с ним беседу. К тому же в глазах аравийца он прочел и живой интерес, и усталость от прожитых лет. Они были примерно ровесниками, и это тоже сближало.

— Этот, самый длинный, — он и самый первый, — воин коснулся шрама, идущего через лоб и правую щеку, — мне его подарили во время осады Самарии[71]. Секирой.

— Это ведь… лет сорок назад?

— Да, наверное… Второй, — он показал на короткий, но глубокий шрам пополам разрубивший его нос, — от стрелы, при взятии Харкара[72]. Третий, тот, что около виска, я получил почти через десять лет после этого, в походе на Эллипи[73]. Тоже от стрелы. Ну а четвертый — в Иерусалиме[74], от меча.

— А тот, что на шее?

— Аркан. Пять лет назад, сопровождали царского посланника к бедуинам, тут на нас и налетели. Из двадцати человек я один уцелел. Аркан на шею, к коню меня привязали, и давай по барханам за собой тащить. Поэтому и бросили — думали, что мертв…

Ветеран вдруг рассмеялся:

— А вот про ухо рассказывать не стану — глупо вышло.

Выпили вина. Син-аххе-риб снова поинтересовался:

— Хозяйство хоть нажил, за сорок лет?

— За царскую службу хорошо платят. Главное, чтоб цел был. Скота всякого почти три сотни голов у меня, птицы не счесть, земли достаточно, рабов… много рабов. Семья большая. Одних сыновей, вон, со мной пятеро служат. Четверо в пехоте, в моей сотне. И младший, в коннице. Да еще дочери, внуки, жены, жены сыновей… Но ты ведь тоже не бедствуешь, я смотрю, слуга при тебе. Купец?

Син-аххе-риб усмехнулся:

— Угадал. Пригнал два табуна царскому казначею, а он после взятия Тиль-Гаримму их брать не хочет. Придется в Сирию теперь вести.

— Это плохо. Дороги сейчас опасные. Ходят слухи — киммерийцы повсюду. От них и на конях не уйдешь.

— Киммерийцы, говоришь? Царю бы только со своим двором разобраться, а с киммерийцами он как-нибудь справится.

— Слышал что?

— Так, сплетни да слухи. Ты как будто не слышал…

— Лгут, наверное.

Воин был непрост. Одно дело говорить о семье, другое — сплетничать о царе.

— А у тебя большая семья? У бедуинов и жен много, и детей.

— Большая… Гарем большой. Но жена все равно одна.

— Это я понимаю. Какой с молодой жены толк…

— Вот-вот. Конечно, и сыновья, и дочери есть... И все хотят наследства, все рвут на части. От этого и устал, — признался Син-аххе-риб. — Поэтому сам гоню табуны на продажу. Дома стены давят.

— Бедуины разве не в шатрах живут? — подметил воин.

— В шатрах, в шатрах… с казначеем сегодня говорил, его слова, — исправил свою ошибку царь. — А ты не устал воевать?

— Я так скажу. Пять лет назад я ровно год дома просидел. Думал, и правда — хватит. Сыновья-то все равно служат. Хозяйство держится. Да невмоготу стало. Сколько раз со смертью в бою встречался — и ничего, а тут в четырех стенах… умереть от старости побоялся. Как ты сказал? Дома стены давят? Оно и правильно. В общем, снял со стены оружие и вернулся в царский полк. Пока меч могу держать, никуда не уйду. А дети… Что я им дам, то им и будет. Пока я хозяин этой семьи, я и решать буду, где и как им жить. Это я для них и царь, и бог.

— Как твое имя?

— Шимшон.

— А я Бадр. Если будешь в чем-нибудь нуждаться, спроси обо мне у начальника царской стражи, он всегда знает, как меня отыскать. Чем смогу — помогу.

Бедуин поднялся, за ним его верный слуга.

— Возвращаемся, — тихо произнес Син-аххе-риб.

Он почувствовал, что стал сильнее.

Он поверил в себя и теперь знал, как будет жить дальше.

Ночь начиналась в тридцати шагах от костра. Растворившись в ее сумерках, царь и его спутник свернули к полуразрушенной школе, находившейся в двух кварталах от дворца. Это был пятый дом по левой стороне улицы. Там начинался потайной ход, которым они воспользовались.

Когда поравнялись с четвертым домом, постельничий безо всякой причины остановился, словно почувствовал что-то.

— Мой господин, мы можем вернуться во дворец через главные ворота?

— Нет. Идем, — сказал царь, а сам подумал: «Я устал, мой верный Чору, и хочу спать. А так нам придется сделать изрядный круг».

В пяти шагах от них, через улицу, среди развалин в это время прятались двое.

— Подай сигнал. Это они. Не дайте им уйти, — прошептал голос на арамейском наречии.

Вход в эддубу[75] был привален сорванной с петель тяжелой дверью. Чору осторожно приподнял ее, позволяя протиснуться царю, и торопливо проскользнул следом.

Внутренний дворик в форме правильного параллелепипеда, закрытый с улицы глинобитными стенами, был ярко освещен лунным светом. Тени прятались в доме, под навесом, в подвалах и закоулках, терпеливо поджидая, что облака придут им на помощь и вернут ночи ее подлинное лицо. Воздух дышал едким запахом гари, перебивавшим все остальное: и душистый степной аромат, и человеческий дух, и зловоние от гниющей плоти, и смрад от сожженных трупов. Тишина была странной, как грубое домотканое покрывало, в чье нутро прихоти ради вплели разноцветные нити: то ее разрывало ржанье осла или мула, то крики боли, невыносимых мук, то далекое эхо песен, то непотребные ругательства, то жалобный плач выпи…

Птица прокричала уже дважды. Син-аххе-риб подумал, что она всегда приносит ему удачу, но верный Чору поднял руку, призывая царя остановиться. Не к месту здесь эта выпь — она ведь тишину любит, покой. А какой покой в городе, где идет гулянье? Откуда здесь взяться выпи?

Син-аххе-риб начал проявлять нетерпение. Чего они ждут? Смело шагнул вперед и в то же мгновение услышал стон тетивы. Сколько раз ему приходилось слышать этот звук на поле битвы или охотясь в горах, но никогда еще он не был таким пугающим.

Чору прыгнул сверху, повалил царя на землю, накрыл своим телом.

Стрелы, одна за другой, вонзились ему в спину и в шею.

От дома к ним рванулись две тени. Еще две перемахнули через забор. Чору успел подняться. Истекающий кровью, едва стоящий на ногах, он ударил мечом ближайшего убийцу в грудину. Клинок скользнул по кости вправо и застрял между ребер. Выдернуть его уже не хватило сил.

Второй убийца подсел под царского постельничего и одним взмахом распорол ему живот. Чору упал на колени — и потому что не было сил устоять, и потому что только так смог подхватить с земли меч поверженного противника. Следующий удар он отразил, завязал короткий бой — небольшая передышка для его царя.

Он видел, что Син-аххе-риб тоже сражается, оказавшись сразу против двоих врагов, и пятится к стене, чтобы никто не зашел ему за спину.

Даже теряя сознание, Чору продолжал бороться, несмотря на то, что выронил меч, и уже стоял на коленях — ему удалось вцепиться во врага обоими руками, повиснуть на его одежде, сковать движения. Говорят, что мертвую хватку не разжать никакими клещами.

Всего мгновение отделяло постельничего от смерти, когда противник вдруг пошатнулся и упал навзничь: чье-то копье пригвоздило его к земле.

Это был Шумун. С яростным криком он налетел со спины на убийц, сражающихся против царя, оглушил рукоятью меча одного, отсек ногу по колено другому.

Оглядевшись, начальник царской стражи перевел дыхание. Поклонился царю.

— Никуда от тебя не деться, — вкладывая свой Нергал в золотые ножны, хладнокровно заметил Син-аххе-риб. — Выследил меня?

— Мой господин, — извинялся и снова кланялся Шумун.

— Ты вовремя подоспел, мой верный друг. Позаботься о Чору. Отдай его моему врачу. Если он умрет, посади этого мерзавца на кол.

— Слушаюсь, мой господин.

Син-аххе-риб вышел из схватки без единой царапины. Царь счел это хорошим знаком и, вернувшись в свои покои, немедленно созвал военный совет. Ему не терпелось объявить о принятом этой ночью решении.

Весть о покушении быстро распространилась по дворцу, и свита собралась по призыву царя не без трепета. Пьяные сановники мгновенно отрезвели, а трезвые были бы не прочь выпить для храбрости. В подобные моменты любая голова могла запросто слететь с плеч.

Царь пребывал в отличном расположении духа, шутил и благосклонно посмеивался над осоловевшими глазами своих вельмож. Но первые же слова благодарности богам в честь чудесного избавления от убийц, рассердили Син-аххе-риба. Он нахмурился и поднял руку, давая понять, что больше не хочет ничего слышать о происшествии.

— Мы выясним, кто подослал убийц. Уверен, расследование не займет много времени. Теперь о том, зачем я собрал этот совет. Я возвращаюсь в столицу. Во главе войска остается мой достойный сын Арад-бел-ит. Дорогой Гульят, будь ему надежной опорой. Отсюда, из Тиль-Гаримму, армия сможет начать поход на север против киммерийцев и добиться победы, — Син-аххе-риб сердечно посмотрел на сына. — Я буду ждать от тебя хороших вестей в Ниневии.

— Отец, — благодарно преклонил колени его сын.

Сановники с почтением поклонились и царю, и его престолонаследнику.

Двор все понял без лишних слов. Назначение на должность военачальника Арад-бел-ита означало только одно: царь признал за старшим сыном право на трон.

Кто знает, может, уже завтра Син-аххе-риб и Арад-бел-ит станут соправителями.

13

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За три месяца до падения Тиль-Гаримму

Я торопился. Страх гнался за мной по пятам. Все, с кем я вчера прибыл в Тиль-Гаримму, погибли. Я нашел моих соплеменников изрубленными, заколотыми, задушенными. Кто-то умер во сне, кто-то погиб от стрелы, кинжала в спину, и лишь немногие — с мечом в руках.

Я бежал из дворца, выбрался из города. Дорога на Ниневию лежала через Мелид на запад, потом вниз по Евфрату.

Сколько можно пройти без сна, отдыха, еды и воды? Когда стертые в кровь ноги отказываются идти, а горло сковала жажда?

Подарите мне глоток слюны, чтобы сказать хоть слово.

На закате я упал в зарослях терновника — без сил, надежды дойти и веры в завтрашний день: не доживу. Не верилось, что может быть хуже.

Оказалось — это только начало.

Я очнулся от солоноватого вкуса во рту, от затекших рук и ног, обмотанных веревками, от тяжелой головы, к которой притекла кровь: меня везли на лошади, перебросив через круп, куда-то на юг. По говору, по одеждам я узнал бедуинов, по повадкам — обыкновенных воров, радовавшихся, что им дадут за меня большой выкуп.

С чего они решили? И кто за меня заплатит золотом? Разве что царь Гурди?

Объявил награду за беглеца?

Близился полдень, мы ехали, сторонясь главной дороги, выбирая лощины, овраги, стараясь держаться деревьев и высокого кустарника. Все дальше и дальше от Тиль-Гаримму.

Не Гурди… Не он… Мы ехали в сторону Хальпу, древнего сирийского города, расположенного ниже по течению Евфрата, — богатой, цветущей вотчины наместника Набу-Ли, но, может быть, и еще южнее: несколько раз в разговорах бедуины упоминали Пальмиру, где арабы чувствовали себя как дома.

Выжженная солнцем, выхолощенная ветром серо-коричневая степь не знала ни конца, ни края. Время от времени ее однообразный вид нарушали небольшие островки лесистых гор или скалистые кряжи, здесь реки были похожи на старческие жилы, а пересохшие бурые озера вперемешку с илом — на кровоподтеки. Нам дважды встречались волки, несколько раз — стада газелей, из травы поднимались перепела, и целый день в небе парил черный орел-могильник, словно надеясь на мою скорую погибель.

Мы встали лагерем после захода солнца, когда до Хальпу оставалось не больше дня пути; укрылись в овраге и разожгли костер.

Налейте мне вдоволь пива, дайте мне баранью ляжку и пустите перед смертью в прохладную и чистую постель.

Бедуинов было семеро. Только теперь я смог рассмотреть их лица, до этого скрытые платками. Больше других мне запомнился их предводитель, лающим голосом отдававший приказы. На его загорелом до черноты худом лице резко выделялись белесые глубоко посаженные глаза.

Он подошел ко мне с миской кобыльего молока, присел на корточки и спросил на сафаитском диалекте, кто я и куда бежал из Тиль-Гаримму.

В ответ я испуганно замотал головой, показывая, что не понимаю, о чем меня спрашивают.

Предводитель разочарованно зацокал языком и уже собирался уходить, как неожиданно спросил, знаю ли я Шем-Това?

Можно не понимать язык, но не расслышать имени? И я решился сказать «да».

Нет… нет… я сделал это иначе, я встрепенулся, как будто услышал что-то до боли знакомое и принялся как в бреду повторять: «Шем-Тов, Шем-Тов…»

Бедуин почему-то засмеялся, снова зацокал языком, хотя на этот раз, кажется, от удовольствия.

Избавиться от пут в этот раз было бы куда легче, чем во дворце царя Гурди: и руки, и ноги связала одна веревка, а это всегда дает преимущества для пленника; чего у меня не хватило — это сил совершить побег. В тот момент сон казался мне важнее свободы и жизни.

В полночь я проснулся от приезда гостей. К нам подъехали шестеро всадников, одетых в длинные черные плащи, из-под которых выглядывали чешуйчатые доспехи. Я не заметил у них другого оружия кроме мечей и пары луков. Под одним был великолепный несейский конь. Его владелец, рослый широкоплечий мужчина, легко соскочил на землю и быстрым шагом приблизился к костру.

— Нашли? — спросил он также на сафаитском диалекте; голос у него оказался сильным и хриплым, как у ворона.

Предводитель бедуинов медлил с ответом, степенно поклонился, предложил вина из кожаного бурдюка, и, получив отказ, по привычке недовольно зацокал языком.

— Шем-Тов не пришел… Два дня ждали… Пришел другой. Он знает его. Он бежал из Тиль-Гаримму.

— Покажи.

Я подобрался, приготовился к худшему.

Лицо знатного сановника скрывал платок. Я видел только его черные с дымчатой поволокой глаза. Он посмотрел на меня, как на навозного жука, который попал ему в блюдо.

На этот раз вопрос, кто я такой и почему спасался из города, мне задали на арамейском.

Я ответил на староегипетском, чем привел высокого гостя в страшное раздражение.

— Тан! Зачем ты мне привез его? Мне был нужен Шем-Тов! Шем-Тов, а не этот шакал-египтянин!

— Он знает Шем-Това, — попытался оправдаться предводитель.

— Его знает каждая собака в Тиль-Гаримму, — зло сказал сановник, возвращаясь к костру. Тан, цокая языком, пошел за ним, не переставая оправдываться, что он сделал все как было велено.

— Ты получишь золото, только когда сделаешь все как надо, — проговорил сановник. — Проведешь моих людей в Тиль-Гаримму. Если не найдешь в городе Шем-Това, сам спрячешь их понадежнее. Старший у них Ерен… Тебе все понятно?

— Да, господин… Что делать с этим мальчишкой? Он может рассказать о тебе или о моих людях.

Высокий гость вдруг усмехнулся:

— Да брось его здесь. Закопай, но не убивай… Пусть боги сами решат его судьбу.

Великодушная смерть.

Утром я остался один. По плечи закопанный в землю. Живая голова вместо клумбы, которую на прощанье щедро полили водой.

— Если продержишься семь дней, мы придем и перережем тебе горло, чтобы не мучился, — с ехидной улыбкой обнадежил меня Тан.

Будь ты проклят…

Солнце стало моим врагом. Ветер — союзником. А в небе по-прежнему парил старый знакомый, орел-могильник, с каждым часом уменьшая круги надо мной.

К полудню у меня затекло все тело. К вечеру я уже не чувствовал его.

Мысль о воде, единственном глотке, стала для меня навязчивым бредом. Мне снились тысячи ручьев и тихое течение Евфрата, отец, обливающий меня из кувшина, мать, участливо спрашивающая, хочу ли я пить, и младший брат, толкнувший меня в бассейн, хрустальная стена водопада и теплый дождь, его огромные капли, медленно летящие к земле.

Скоро меня навестили муравьи; наверное, им понравился запах крови, моего разбитого лица. Они стали заползать мне в глаза, нос, и уши; это было неприятно, немного щекотно, но пока терпимо.

Ночь принесла живительную прохладу, а еще — завывание волка и тысячи шорохов, отчего я боялся уснуть. Звезды и луна скрылись за тучами и подарили мне надежду на дождь.

С мыслью о чуде я провалился в черный колодец — бездонный, безводный, кишащий муравьями, червями, личинками, где они питались мною живым, растягивая мои мучения на целую вечность.

Сознание вернулось ко мне только под утро, когда в лицо пахнуло резким животным запахом. Я открыл глаза и увидел прямо напротив лица тощего старого волка.

Кажется, зверь удивился тому, что его ужин оказался живее, чем предполагалось, и поэтому неохотно отступил на шаг. Он прилег на передние лапы и стал выжидать.

Ты прав, серый разбойник, мне от тебя никуда не деться.

Первые лучи солнца напомнили мне, что жара, наверное, погубит меня раньше, чем волк перегрызет горло, если же нет, то скорая смерть станет всего лишь избавлением от долгих мук.

Я снова впал в забытье. Вернулся во дворец, брал за руку принцессу, она улыбалась мне, говорила со мной, спрашивала мое имя, имена моих родителей и показывала подарок кочевника… Я садился на этого коня, брал ее с собой, и мы вместе мчались по серо-бурой степи под палящим солнцем, навстречу ветру.

«Берегись», — вскрикнула Марганита. Я успел оглянуться, увидеть, как серая тень падает на меня с неба, почувствовать острую боль… и прийти в себя.

Это был волк. Он вырвал из моего лица кусок мяса и, жадно проглатывая его, отскочил назад. И вдруг сверху на него камнем обрушился орел-могильник. Его когти повредили зверю один глаз и расцарапали морду, вцепились в пасть, не позволяя ее разомкнуть и пустить в ход зубы. Птица была крупнее волка. Она сумела оторвать его от земли, но бросила вниз слишком рано. Серый разбойник ударился о камень, взвизгнул, заскулил, но в тот момент, когда орел ударил снова, успел огрызнуться, вонзить клыки в шею пернатого хищника. Они сцепились, завертелись в смертельном танце, а в стороны полетели перья и шерсть. Схватка была жестокой, но недолгой. Старый волк так и не разжал свою пасть, могильник так и не расцепил своих когтей. Они остались на земле в пяти саженях от меня, куда мертвее, чем их добыча.

Следующей ночью снова пошел дождь… Снова в моем сне, навязчивом бреде.

А едва я проснулся — понял, что сон стал явью. Дождь скоро превратился в ливень и взрыхлил вокруг меня землю. Мне пришлось постараться, но спустя несколько часов я все-таки сумел освободить одну руку, затем другую, и к рассвету выбрался из своей могилы полностью.

День спустя, у ворот Хальпу, меня обступили стражники: мертвец, только что выбравшийся из могилы, как на такое не подивиться.

— Я царский писец. Ведите меня к своему правителю, — сказал я, теряя сознание.

Кто посмеет ослушаться вельможу Син-аххе-риба?

Набу-Ли, наместник Хальпу, приказал дать мне несколько лучших комнат в своем дворце, прислал целую свиту из врачей и слуг. Нагие рабыни искупали меня в бассейне, рабы облачили в дорогие одежды, накрыли стол, полный яств и всевозможных напитков. Я проспал целые сутки, после чего попросил об аудиенции у наместника.

Правитель встретил меня по-доброму, спросил, что со мной случилось.

— Я был в Тиль-Гаримму, со свитой царского посланника Хошабы. Царь Гурди поднял мятеж. Он убил всех, и об этом надо немедленно сообщить царю.

14

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Когда лежишь, свернувшись калачиком на циновке, брошенной на земляной пол, укрывшись тонким плащом, среди сырости и смрада от нечистот, стекающих сюда со всей улицы, а сверху доносится звон мечей, слышны боевые кличи, крики и стоны умирающих, топот от тяжелых солдатских сапог вступающих в город ассирийцев, сон едва ли может быть крепким. Но Омри был бы не Омри, если бы обращал на все это внимание. Всю ночь, пока шло сражение за город, и весь последующий день, в то время, как победители утверждались в захваченном Тиль-Гаримму, он спал будто младенец, наслаждаясь исключительной для себя возможностью ни о чем не думать и ничего не бояться.

О начале штурма он знал за сутки, предусмотрительно перенес в свое убежище еды, вина, забрал все украшения и золото, скопившееся у него за годы службы у царя Гурди, аккуратно сложил в углу ассирийскую военную амуницию вместе с оружием и приготовился к ожиданию. Что-что, а терпение у него было.

Однако за сутки он выспался, отлежал все бока, и на второй день после взятия Тиль-Гаримму его глаза открылись сами. Напротив лица, всего в шаге, сидела большая жирная крыса. Она смотрела на человека, вторгнувшегося в ее чертоги, пристально изучала его, и, кажется, пыталась понять, ждать ли отсюда беды.

Омри в ответ и сам уставился на нее, с любопытством наблюдая за спокойной реакцией необычного соседа на его пробуждение.

— Может, тебя покормить? — тихо сказал он, медленно поднимая голову. — Глянь, какая ты бесстрашная. Хоть бы шелохнулась. Смотри, как бы это тебя не сгубило.

Когда он сел, крыса показалась ему все-таки меньше, чем минуту назад. Впрочем, это не умаляло ее характера: она по-прежнему сидела неподвижно, продолжая неотрывно следить за человеком, ожидая от него любого подвоха. Однако Омри и не думал ей вредить. Не вставая он потянулся к глиняному горшку, приподнял тяжелую крышку и взял оттуда еще почти свежую пшеничную лепешку.

— Угощайся, — разрывая ее пополам и бросая еду на пол, сказал Омри.

Крыса повела носом, поднялась на задние лапы, потом опустилась и быстро приблизилась к куску хлеба, но вместо того чтобы схватить его, замерла, снова выжидающе посмотрев на внезапного благодетеля.

— Та-ак? — обиженно брякнул Омри, поудобнее усаживаясь на циновке. — А тебя не смущает, что я кормлю тебя тем же, что и себя? С другой стороны — как хочешь.

Он пододвинул к себе амфору с вином и, приложившись к горлышку, долго не мог напиться. А когда поставил ее на пол, увидел, что крыса все-таки ест его хлеб.

— То есть мы подружились? Тогда, может, расскажешь, что там делается наверху? Город-то хоть пал? — И, сказав так, он прислушался, всматриваясь в узкую щель в дальнем углу его каземата, через который проникал солнечный свет, благодаря чему глаза могли хоть что-то различать в окружающих его сумерках. Отвечать пришлось самому — крыса уж слишком увлеклась завтраком. — Тихо-то как. Выходит, ассирийцы снова победили…

Его убежище находилось неподалеку от того самого постоялого двора, где три месяца назад схватили писца Мар-Зайю. Наружу отсюда было три выхода: во дворец, в город и спасительный — за крепостную стену. Но уходить из города было рано.

— Извини, но мяса не дам. Самому мало, — объявил он, найдя среди припасов хороший кусок жареной баранины. — Да ты и так жирная непомерно. Глядишь, и бегать скоро разучишься. Ты тут самая главная? Молчишь?.. Тебя бы в пыточную, ты б у меня заговорила…

Эта шутка его рассмешила, и он заулыбался, показывая крысе ровные крепкие зубы. Мужчина он был сильный, хотя и среднего роста, здоровья хватало — трех, а то и четырех человек мог в рукопашной одолеть. Одна шея чего стоила — в три обхвата шириной. Его голова была как будто приплюснута с боков и немного вытянута вперед, отчего лицо казалось чересчур узким, глаза сидели совсем близко к носу, спасали положение лишь густая квадратная борода и длинные заплетенные в тугую толстую косу волосы, черные как смола.

Где-то совсем рядом с его убежищем, наверху, послышались негромкие голоса. Позабыв о крысе, Омри бесшумно поднялся, по камням добрался до самого верха, и занял место около щели, чтобы посмотреть, что делается снаружи. И вдруг услышал:

— Карр! Давай сюда! Тут что-то есть! Давай, пошевеливайся! Под домом!

***

Сотня Шимшона пировала всю ночь, а под утро, едва задремали, всех подняли по тревоге из-за покушения на царя. Воинов разделили на пары и отправили обыскивать дома, подвалы, колодцы, сараи, развалины — на случай если у заговорщиков остались сообщники. К постоялому двору, где когда-то брали Мар-Зайю, отправились Шалита и новобранец по имени Карр.

— Да мы здесь уже все обшарили! — проворчал юноша, падавший от усталости. Прикажи начальство его казнить сейчас, ради короткого отдыха перед смертью он бы согласился и на это.

— Заткнись и делай что велено! — оборвал его стенания ветеран.

На постоялый двор они прошли через главные ворота, сорванные с петель, с десятком вонзившихся в дерево стрел, обыскали все комнаты, в таверне нашли немного вина и утолили жажду, потом снова оказались на улице. Один ее конец уходил к рыночной площади, другой к привратной башне, повсюду были разбросаны вещи, вынесенные из соседних домов, рваная одежда, черепки битой посуды, на всем виднелись следы крови.

Карр устало присел на полуобвалившийся забор и принялся с силой растирать виски.

Шалита отошел от него на пару шагов, спустил штаны и стал мочиться в сточную канаву, бесцельно наблюдая, как желтоватый ручеек бежит по ложбинке, стремясь исчезнуть среди камней. Тогда-то он и увидел под стеной дома глубокую расщелину, показавшуюся ему подозрительной.

— Карр! Давай сюда! Тут что-то есть! Давай, пошевеливайся! Под домом!

Чтобы выяснить, как глубоко под землю уходит нора разобрали завалы и вскрыли пол. На это ушло не меньше часа.

— Тут точно кто-то прятался, — засунув в дыру голову, через какое-то время сказал Карр, — здесь циновка, и даже еда припасена.

— Все-все! Давай назад! — потянул его за штаны Шалита. — Беги к Шимшону, пусть даст подмогу. Опасно соваться сюда вдвоем. А я посторожу.

***

Пока стражники наверху пытались проникнуть в подземелье, Омри успел и поесть, и переодеться — точь-в-точь ассирийский воин. Он был совершенно спокоен. Да, где-то глубоко внутри него в такие минуты жил страх, но ему всегда удавалось цепко взять его за горло.

«Страх ведь как зверь, стоит показать ему, кто из вас двоих сильнее, — и он способен лишь на то, чтобы рычать и смотреть на тебя исподлобья», — всегда считал Омри.

Сначала он хотел сразу уйти подальше, в узкий коридор, где без труда можно было противостоять не одному десятку солдат, а двоим и подавно, но затем подобрался поближе к лазу. Чтобы не выдать себя пришлось красться, прижимаясь к стене. Ему было видно, как Карр свесился через дыру в потолке, слышно, как Шалита отдал приказ привести подкрепление.

Когда все стихло, Омри подумал: «А ведь этот ассириец мог и уснуть. Разморило на солнце, задремал».

Как же ему хотелось в это верить! Но если он ошибается — это конец, стоит высунуться, и ему снесут голову…

От этой мысли у него похолодели ноги.

С минуту Омри еще раздумывал, но потом рванулся наверх, прекрасно понимая, насколько опрометчиво поступает. И только твердо встав на ноги, уже с мечом в руках, он огляделся по сторонам и облегченно вздохнул. Ассирийца нигде не было.

***

А ведь Шалита действительно задремал. Присел рядом с лазом — и сразу провалился в сон, хоть и на пару минут всего. После чего, продрав глаза, решительно встал и отправился на постоялый двор, где можно было окунуть голову в бассейн и прийти в себя. Однако оказавшись у воды, ассириец увидел, что там плавает чей-то сильно разбухший труп с двумя стрелами в спине. Купаться от этого зрелища сразу расхотелось, да и сон как рукой сняло.

Шалита вспомнил об амфоре с вином в доме и решил воспользоваться случаем, чтобы утолить мучившую его жажду. Но ему снова не повезло. Вина осталось лишь на донышке — хватило только смочить губы. Пришлось повернуть назад не солоно нахлебавшись.

С Омри он столкнулся около ворот и от неожиданности выругался, потом спросил:

— Ты кто? Из какого кисира? И что тут делаешь?

— Кто ты такой, чтобы требовать от меня ответа? — нагло усмехнулся незнакомец.

Шалита сдержанно ответил:

— Кисир Таба-Ашшура, а служу я в сотне Шимшона… Твоя очередь.

— Вот и служи, — Омри смешался, надо было выкручиваться, а он не знал, как, ему и в голову не приходило, что придется отвечать на подобные расспросы. — Веди меня к своим. Я только что из Ниневии, пытаюсь разобраться, где ставка царя. У меня послание к Набу-шур-уцуру.

— А лошадь где потерял?

— Загнал перед самым городом.

— Перед самым городом, говоришь? — Шалита посмотрел на его чистую одежду и сияющие доспехи и понял, что незнакомец лжет. — Давай-ка вперед. А я за тобой.

Омри пожал плечами, но подчинился. Пока шли по пустынной улице, он несколько раз оглядывался, надеясь улучить момент, чтобы напасть на провожатого, и все время видел копье, нацеленное ему в спину. Помог случай. Шалита вдруг споткнулся, нет, не упал, не упустил оружие, но на мгновение перестал следить за своим подопечным, а тот с быстротой молнии обернулся, одним взмахом обрубил древко, вторым попытался отсечь воину голову. Тот отклонился назад, и меч лишь оставил на лице глубокую рваную рану.

Зазвенела сталь. Омри был искуснее, стремительнее, да к тому же превосходил соперника длиной рук, и Шалита вынужден был отступать, прикрываясь щитом, на который обрушились тяжелые удары, пока не уперся в стену. Но в это время в конце улицы показались ассирийцы — Карр с подкреплением.

Омри услышал сзади крики и, не оборачиваясь, бросился к своему убежищу. Наверное, будь вход в подземелье чуть дальше, не успел бы: бегун из него был плохой, но раньше, чем его настигли, он нырнул в спасительный лаз. Следом о стену ударились два копья.

Бежать! Ни о чем не думать! За крепостную стену, и немедленно! Всего через тридцать шагов проход, укрепленный деревянными сваями. Сбить их, перекрытия за его спиной обрушатся, и он спасен!

Однако Омри вдруг захромал и, не в силах справиться с болью, упал. Прыгая вниз, он подвернул ногу. Теперь пришлось уходить ползком, на четвереньках, только бы подальше от входа…

Между тем ассирийцы уже вовсю готовились к охоте.

— Где он?!

— Искать! Искать! Не мог он далеко уйти!

— Проклятье! Здесь ничего не видно!

— Дилшэд, Короуш, Дэра, Ервэхша — направо! Омид, Керуш — сторожить лаз! Остальные за мной!

Омри в надежде, что его не заметят, даже когда глаза у его врагов привыкнут к сумеркам, словно та же крыса забрался в самый темный угол и затаился.

***

Набу-шур-уцур и его помощник Арад-Син взяли для поисков Омри в подземелье только самых проверенных стражников, кто служил своему господину не один год. Будь они немыми, глухими или незрячими, Набу-шур-уцур, наверное, ценил бы их больше, но ему так часто требовались их острый слух, пытливый взор и ясный ум, что приходилось чем-то жертвовать. Он любил поучать своих подчиненных: сначала слушайте — случайно обороненное слово порой стоит дороже, чем долгая речь; потом присматривайтесь — с дурака больше ничего не возьмешь, а значит, не стоит и тратить на него время; но если человек умен — решайте, как лучше поступить: идти ли за ним следом или бежать прочь с тем, что есть, что уже не отнять, если только уцелеет на плечах голова.

— Мар-Априм не может быть в сговоре с Нерияху? — спросил Набу-шур-уцур, которому только что доложили о состоявшемся на террасе разговоре между сановниками, касающемся рабов.

Арад-Син — длиннолицый, со впалыми щеками, невысокий поджарый человек средних лет — ответил после некоторой паузы:

— Прямых улик у меня нет, но Мар-Априм своего не упустит. Вероятно, он хочет завоевать доверие Нерияху. Что стоит новому раббилуму пожертвовать одним походом, когда впереди не одна война.

Доспехов на Арад-Сине не было, лишь короткая туника из грубой шерсти, перехваченная широким кожаным поясом, на голове — остроконечная шапочка, на ногах простые сандалии.

— Нерияху замечен в казнокрадстве?

— Нет. Он ведет дела крайне осторожно. Если и ворует, то с оглядкой…

А в это время начальник внутренней стражи Тиль-Гаримму был приперт к стене в своем убежище ассирийцами, взявшими его в плен.

— Кто ты такой? Как твое имя? Откуда на тебе эта одежда, эти доспехи? Кого ты убил, грязный мятежник?! — кричал ему в ухо десятник, сопровождая каждый вопрос ударом либо в живот, либо по лицу.

Омри даже не сопротивлялся, когда его взяли: на одной ноге особенно не попрыгаешь, а пасть смертью храбрых, отбиваясь от десятка разъяренных нападением на их товарища солдат, ему не хотелось, поэтому, как только его нашли, он отбросил меч и стал молить о пощаде.

Его и не убили сразу только потому, что кто-то предположил: а вдруг он и есть Омри.

Не зная, что лучше: признаться или скрыть свое имя, пленник предпочел отмолчаться.

Набу-шур-уцур и Арад-Син вместе с пятью стражниками появились здесь, когда допрос был в самом разгаре.

— Что происходит? — вышел вперед начальник внутренней стражи Ассирии.

Десятник, служивший в царском полку не первый год, узнал, кто перед ним, отвесил поклон, доложил:

— Поймали тут одного, переодетого. Шалиту ранил, когда тот пытался его привести в расположение. Может, Омри? — с надеждой посмотрел на Набу-шур-уцура. — За него ведь награда полагается.

— Полагается, — процедил сквозь зубы сановник. — Как проникли сюда?

— Приказ был искать заговорщиков, — ответил за всех Карр. — Заметили дыру, разобрали завал, оказалось — тайник. Он, наверное, здесь и прятался, а пока я ходил за подкреплением, его Шалита взял… Может, конечно, и не взял, только собирался. Они на мечах схватились, а тут мы… Он — бежать, мы следом.

— Ладно, ладно, понял, — сухо сказал Набу-шур-уцур.

— Так это все-таки Омри? — догадался десятник.

— Вот как мы поступим: подземный ход, откуда мы пришли, ведет к сокровищнице царя Гурди. Сейчас вы пойдете за моими людьми, чтобы вынести оттуда все золото. Здесь же, на месте, я вручу вам награду, — и с улыбкой, неожиданно появившейся на его лице, добавил: — Уж я-то знаю, как золото в таких случаях утекает из честных рук: набегут командиры, станут бить себя в грудь, клясться, что это они схватили мерзавца…

Ассирийцы тоже заулыбались, приободрились, стали довольно переглядываться.

Набу-шур-уцур с наигранной строгостью предупредил их:

— Только мечи не забудьте оставить, а то я вас знаю, золото кого угодно с ума сведет… Арад-Син! Как закончишь со всем, возвращайся.

— Может, мне остаться? — снова вылез вперед Карр, уж больно ему хотелось поприсутствовать при допросе знатного пленника, которого он помог поймать. Сказал, и сам испугался; но сановник вдруг согласился:

— Почему бы и нет. Хочешь ко мне во внутреннюю стражу?

— Да… да! — опешил от такого предложения новобранец.

— Хорошо, тогда вылезай наверх и последи, чтобы сюда никто больше не забрался.

Омри, о котором все на время забыли, между тем присел около стены на голые камни, вытянув поврежденную ногу. Он казался совсем спокойным и отчего-то даже довольным.

Арад-Син неожиданно вернулся и шепотом спросил у Набу-шур-уцура:

— Всех?

— Да. К вечеру трупы надо будет поднять наверх, отдать их сотнику. Шимшону, кажется, — потом, повернувшись к пленнику, сказал: — Да сотри ты эту дурацкую улыбку со своего лица. Как это тебя угораздило попасться?

— Я бы ушел, если бы не нога, — Омри пожал плечами.

— Сломана?

— Не знаю. Может вывих.

Арад-Син к этому времени уже скрылся в подземелье, и они могли спокойно говорить; о некоторых вещах не должен был знать даже он.

— Принц передает тебе, что он недоволен гибелью Шем-Това, но в остальном ты молодец. Велел поблагодарить тебя за верную службу. Из Тиль-Гаримму отправишься в Мидию[76]. В Хархаре тебе надо избавиться от начальника внутренней стражи. Подумай, как это лучше сделать поаккуратнее, чтобы не навлечь на себя подозрения. Подберись поближе к царю Деиоку. Он сейчас набирает силу, пользуется все большим уважением. Тебе надо стать его правой рукой…

Омри регулярно отправлял в Ниневию донесения о настроении царя Гурди. Это было несложно, так как свергнутый правитель всецело доверял своему сановнику. Почему — объяснялось просто: за три года в Тиль-Гаримму были раскрыты пятеро лазутчиков Арад-бел-ита. Принц не раз гневался на чрезмерное рвение своего шпиона, Омри же оправдывался: как иначе он вознесся бы на подобную высоту. Но помимо прочего в нем говорила обычная ревность: зачем Ассирии иметь здесь кого-то еще, если он и так со всем справляется. Однако решение убить мар-шипри-ша-шарри Хавшабу и его свиту, было принято по другой причине. Царь Гурди хотел потянуть время, лучше подготовиться к осаде, дождаться ответа кочевников на призыв о помощи и в любом случае не трогать посланников Син-аххе-риба — это дало бы отсрочку в несколько месяцев. Расправа ускорила события и сорвала планы бунтовщиков.

«Мой царь! — объяснялся потом Омри. — Шем-Тов обо всем догадался и рассказал ассирийцам о твоих планах. Медлить было нельзя».

Царь Гурди доверял ему до последнего.

— Мне бы провожатого, — лазутчик с тоской посмотрел на Набу-шур-уцура.

— Возьмешь этого новобранца? Из него можно слепить все что угодно. Да и желание у него есть.

— Не знаю, уж больно молод… А что с остальными? Ты же не думаешь, что награда сможет избавить их от болтливости.

— Не переживай. Арад-Син о них позаботится. Зато представь, какая о тебе пойдет слава. Один расправился с десятью ассирийскими воинами.

15

Весна 685 г. до н. э.

За пять дней до падения Тиль-Гаримму.

Хаттуса

Белое солнце, прячущееся за паволокой пасмурного неба, нещадно палило землю. Было душно и безветренно. Вдали, на возвышенности, паслись киммерийские табуны. Дорога от стана Теушпы в Хаттусу шла в гору, петляла между огромными валунами и глубокими впадинами, которые в период дождей доверху наполнялись водой, местами проходила по краю пропасти, так, что захватывало дух. Ашшуррисау здесь спешился и повел коня за узду, с опаской поглядывая вниз. Его соглядатай, приставленный к нему накануне, сказал:

— Да уж, высоко, если что — костей не соберешь. Царский лекарь тут и сорвался. Его нашли сегодня утром.

Киммериец с самого начала пытался завести с ним беседу, на что сириец отвечал то легким кивком, то сдержанной гримасой, мало похожей на улыбку, в лучшем случае ограничиваясь коротким «да» или «нет».

Пошли по шаткому веревочному мосту, теперь спешился и киммериец. Коней пришлось тянуть силой.

«Как его зовут? Кажется, Тарг… Все правильно — Тарг. Не о нем ли рассказывал как-то Эрик, мол, есть у царя такой дружинник, который десятерых стоит, и в бою не раз Теушпу спасал, и от стрелы своим телом прикрыл… Нет, с этим не справишься. Силен, проворен, но хуже всего — не глуп. Знал царь, кого дать ему в провожатые. И предлог ведь какой благовидный выдумал: если что с тобой случится — кто меня тогда лечить будет. Бережется царь, видел, что я крутился в шатре, когда вожди и старейшины держали совет, и решил до поры до времени подержать рядом со мной человечка, — размышлял Ашшуррисау. — Вот только почвы для подозрений у него нет, потому и отпустил домой к жене, к ребеночку…»

По ту сторону моста из-за скалы вышли трое коренастых арабов в поношенных, но дорогих одеждах. Без лошадей, с оружием, и не самого приветливого вида.

— Эй, вы! Пошевеливайтесь, что ли! — крикнул один из них с сильным арабским акцентом.

«Интересно, откуда они здесь», — подумал Ашшуррисау, снова покосившись на киммерийца, на чьем лице не дрогнул ни один мускул. Кого-кого, а этого так просто из себя не выведешь.

— Прикусил бы ты язык, грязная собака, — сириец ответил на сафаитском диалекте[77],чтобы его поняли только чужаки, и тут же невинно потупил взор, словно он сказал «мир вашему дому».

Арабы, не ожидавшие подобного обращения, стали ругаться и выхватывать мечи, угрожая убить и лекаря, и его провожатого. Киммериец толкнул сирийца в спину, спросил хмурясь:

— Что ты им сказал?

— Ничего такого, чтобы могло их обидеть, — недоуменно пожал плечами Ашшуррисау.

— Тогда скажи им, чтобы они успокоились. Я не хочу их убивать.

— Мой друг сказал, чтобы вы заткнули свои поганые рты, или он убьет вас, — перевел сириец.

Один из арабов бросился на мост, потрясая мечом.

Тарг шагнул вперед, заслонив собой царского лекаря. Эта первая схватка длилась считанные секунды: нападающий попытался нанести колющий удар в живот, но киммериец оказался проворнее: почти без замаха он отсек противнику руку по локоть, а затем уклонился от летящего на него по инерции араба вправо, чтобы столкнуть того в пропасть.

Путники, видя, как их товарищ исчезает в бурлящем горном потоке, на мгновение остолбенели. Потом стали медленно отступать и расходиться в стороны, выбирая более выгодную для себя позицию. Похоже, они быстро поняли, что на свою беду повстречали сильного соперника, и поэтому решили выманить киммерийца на себя — стали выкрикивать на своем языке обидные слова, скалиться и улюлюкать. Пока Тарг находился на мосту, шансов на победу у них было немного. А он вдруг поддался, пошел на врага, заведомо теряя свое главное преимущество. Ашшуррисау же двинулся следом, держа за уздечки обоих коней.

Перейдя мост, киммериец немедленно вступил в бой с одним из врагов, несколькими стремительными выпадами заставил его отступить и при этом словно нарочно открыл тыл. Второй араб незамедлительно воспользовался этим. Но стоило ему занести меч для удара, как Тарг внезапно прокрутился на месте точно юла, — острие клинка коснулось горла врага, — и киммериец снова встал лицом к лицу с первым соперником, вынуждая его попятиться к обрыву.

За раненым арабом странно было наблюдать со стороны. Он выронил оружие и схватился руками за рану, пытаясь остановить хлынувшую из сонной артерии кровь, на мгновение замер, сделал два неуверенных шага назад, а затем медленно опустился на землю.

Добил его Ашшуррисау. После чего, наблюдая за окончанием схватки, принялся бережно вытирать свой меч.

Тарг как будто играл с последним оставшимся в живых противником: нанес ему несколько легких ран, дважды выбил из рук меч и дважды позволил его поднять. Наконец араб обессилел, упал на колени и стал просить пощады.

— Зачем надо было вставать на моем пути? — миролюбиво произнес киммериец.

Он посмотрел врагу в глаза, увидел в них и ужас смерти, и удивление, и мольбу, и все равно вонзил акинак в живот по самую рукоятку.

Но почти одновременно с этим Ашшуррисау ударил Тарга со спины, под правую лопатку, изо всей силы, так, что острие меча вышло за ключицей.

Торговец вернулся домой после захода солнца; с двумя лошадьми и раненым киммерийцем, который все это время оставался без сознания. Жена, встречавшая мужа после нескольких дней отсутствия, сгребла его в охапку и нежно поцеловала в лоб.

— Нет, нет, давай-ка лучше занесем в дом твоего соплеменника, — отмахнулся от нее Ашшуррисау.

— Он умрет? — спросила Айра.

— Не знаю. Парень крепкий. Я подлатал его, но он потерял много крови. Тебе надо собрать пожитки. Мы уезжаем.

— Когда?

— В полночь. Бери только самое необходимое. Я пришлю к тебе моего помощника из лавки. Его зовут Трасий. Он поможет, будет охранять тебя, дочь и добро в дороге. Меня не ждите. Езжайте на север, к Верхнему морю. До Трапезунда. Это колония эллинов, там вы будете в безопасности.

— А что делать с раненым?

— Возьмете его с собой. Скажешь, что я спас ему жизнь после того, как умирающий араб ударил его в спину.

Ашшуррисау торопился, слишком многое надо было успеть: поднять с постели Трасия, составить донесение для Касия и проститься с Манасом. Ассириец надеялся, что сможет убедить хозяина постоялого двора служить Син-аххе-рибу.

16

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

Арад-бел-ит проснулся с первыми лучами солнца от осознания смутной тревоги, прислушался к шорохам: кто-то крался к его постели.

Рука потянулась за кинжалом, спрятанным под подушкой.

Знакомый приглушенный голос поспешил успокоить:

— Мой господин.

— Когда-нибудь я посажу тебя на кол, мерзавец, — усмехнулся царевич, вернув кинжал на место.

Это был Ашшуррисау, его разведчик.

Когда Арад-бел-ит отправлял этого смельчака в стан киммерийцев, тот нисколько не смутился, узнав, что на этот раз станет купцом, заметив: «Уж куда легче, чем притворяться дезертиром, погонщиком или, хуже того, жрецом».

— Как ты миновал стражу?

— Мой господин, я был бы плохим лазутчиком, если бы попался твоим людям. Будет лучше, если здесь меня никто не увидит. К нам нередко наведываются сирийские купцы, а их тут немало.

— С чем ты пришел? Почему сам? Почему не отправил гонца?

— Отправил. По эстафете, как обычно. Но чтобы убедиться, что донесение дойдет до тебя, сам также сел на коня. Если он не приехал, значит, его перехватили киммерийские разведчики. Они наводнили всю степь к северу от Тавра.

— Слушаю тебя.

— Киммерийцы в четырех днях пути от города.

— Они представляют серьезную угрозу? Сколько их?

— Два отряда. От верховий реки Галис сюда направляется царь Теушпа с пятью тысячами конных воинов. С запада через горное плато в Каппадокии движется его сын Лигдамида, это еще три тысячи всадников. К Тиль-Гаримму они подойдут вместе.

— Значит, надо опередить их, разбить по частям, пока они не так сильны.

— Не знаю, осталось ли у тебя время, мой господин. Но я спешил как мог.

Задумавшись, Арад-бел-ит вышел на террасу, посмотрел в сторону гор, откуда шли киммерийцы. Доложи он сейчас обо всем отцу, тот, скорее всего, переменит свое решение и вернет командование над войском себе. Ведь одно дело — дать ему, Арад-бел-иту, армию и сказать: готовься к походу, и совсем другое — пытаться действовать на опережение, да еще против такого сильного и опасного врага.

Если же промолчать, позволить сегодня отцу уехать, будет потеряно драгоценное время: Теушпа и Лигдамида объединятся, и чем закончится сражение — одним богам известно. Но главное — с отцом уйдет царский полк. А это почти треть всех сил.

С чем он остается? Десять тысяч лучников и пращников с аконтистами, пять тысяч тяжелых пехотинцев, двухтысячная конница и сто двадцать колесниц. Против лавины конных лучников в восемь тысяч голов... Чаша весов может качнуться в любую сторону.

А если попросить у отца подкрепление? Сказать не всю правду, а лишь часть ее? Тогда у него будут резерв и возможность для маневра… У него все получится. Не об этом надо сейчас думать, о будущем.

— Ашшуррисау, — окликнул он лазутчика.

Тот с опаской выглянул на открытое пространство.

— Мой господин…

— У киммерийцев остались верные тебе люди? Кто-то, на кого ты можешь положиться как на себя.

— Да простит господин мою дерзость, но я даже богам не доверяю.

Арад-бел-ит нетерпеливо покачал головой:

— Ты понял, о чем я спрашиваю.

Ашшуррисау наморщил лоб.

— Это хорошо, что мне пора уезжать из Хаттусы. Мне больше нельзя там оставаться.

— Вот за что я тебя ценю. За то, что ты все знаешь наперед. Возвращайся в последний раз в Хаттусу. Поставь вместо себя кого считаешь нужным и отправляйся в Трапезунд. Найдешь там купца Полипета, сына Тендредона. Он обеспечит тебя золотом и товарами. Оттуда переберешься в Урарту, в Эребуни. Там начнешь собирать сведения о скифах. Слышал о них?

— И немало. Исконные враги моих братьев киммерийцев, — с насмешкой сказал разведчик.

— Превосходно. Передаю тебе в подчинение всю сеть наших лазутчиков в Урарту. Подобрать к скифам ключи непросто. Поэтому золота не жалей, обещай все, что захочешь. Выясни, с кем можно договориться, кого подкупить, если надо — убить. Мне понадобятся среди них соглядатаи. Получится приобрести друзей и союзников — будет еще лучше.

Царевич повернулся к Ашшуррисау и, сделав к нему шаг, обнял за плечи:

— Сейчас ты нужен мне как никогда. Найди Арад-Сина, моего офицера, ты его знаешь, возьми у него свежих лошадей. Ступай, и береги себя, мой верный друг.

Ашшуррисау довольно улыбался.

Царь принял Арад-бел-ита сразу после завтрака. Царевич рассказал о последних донесениях шпионов: по его сведениям, киммерийцы находились в четырех днях пути от города. Прослышав о падении Тиль-Гаримму, они встали там лагерем и не помышляют об атаке на ассирийцев.

— Ждут, когда мы уйдем, чтобы снова овладеть городом? К чему им эти развалины? — вслух размышлял Син-аххе-риб. — Что думаешь предпринять?

— У них три тысячи всадников. Если подойдем скрытно и сумеем их окружить, победа будет за нами. Им придется пробиваться сквозь нашу пехоту и направить коней на копья.

— Хороший план, если тебе хватит воинов для кольца.

— Отец, я не смею просить тебя…

— Я понял, чего ты хочешь. Я оставлю тебе тяжелых пехотинцев из царского полка.

Арад-бел-ит возликовал. Это было даже больше, чем он рассчитывал. Теперь у него были армия и целых три дня в запасе.

— Тогда мы выступаем немедленно!

Син-аххе-риб нахмурился:

— Ты торопишься. Войско всю ночь праздновало победу. Они пьяны, не выспавшиеся, какой с них прок. К тому же кочевники встали лагерем, выжидают. Да и подойти надо скрытно… Ночью. Выступите ночью.

Царь подозвал Гульята и, давая понять Арад-бел-иту, что надо считаться с опытом его туртана, повторил:

— Выступите ночью, с рассветом встанете лагерем, чтобы себя не выдать, и ночью нападете.

Царевич почувствовал, как к горлу подступил ком. Все рушилось. Идти по ночам! Терять драгоценное время! Если он не успеет разбить Теушпу и Лигдамиду порознь, его ждет поражение…

17

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За три месяца до падения Тиль-Гаримму

Меня разбудил среди ночи горячий шепот Марганиты.

— Я пришла тебя предупредить. Уезжай, беги сейчас же. Днем тебя убьют. Я слышала, как наместник отдал приказ.

Наверное, я открыл глаза, только чтобы увидеть ее.

Увы… Это была одна из тех служанок, что подавала мне вино за ужином.

Смысл ее слов все еще не дошел до моего сознания.

— Кто ты? — спросил я.

— Дияла, дочь сотника Шимшона… Беги сейчас же. Я слышала, как наместник говорил своему виночерпию о яде. Они убьют тебя.

Я разглядел ее лицо при свете луны. Назвать эту девушку красивой было трудно, особенно ее портил длинный и широкий у основания нос, большие светящиеся глаза лишь отчасти компенсировали этот недостаток.

— Как мне выбраться из дворца?

— Спустишься с террасы во двор, пройдешь вдоль северной стены до калитки, там встретишь моего брата. Он спрячет тебя до утра. На рассвете в Ниневию уходит караван, с которым мы привезли сюда вино.

— Я увижу тебя еще? — спросил я, не понимая, почему она помогает мне.

Даже сумрак не смог скрыть того, как она смутилась от моего вопроса.

— Да. Уходи. Поторопись…

Все это время она сидела на корточках, рядом с моей постелью и теперь, когда она поднялась, я подивился ее рослой и сильной фигуре, больше напоминавшей мужскую.

— Да благословят тебя боги! — поблагодарил я ее, и более не мешкая кинулся к террасе.

Марона, брат Диялы, спрятал меня до утра на постоялом дворе, среди тюков с тканями, готовыми для отправки в столицу Ассирии. С восходом солнца мы тронулись в путь.

18

Весна 685 г. до н. э.

Тиль-Гаримму

К полудню сотне Шимшона без объяснений было приказано прекратить поиски заговорщиков. После общего сбора выяснилось, что десять человек отсутствуют. Сотник отправился к командиру кисира, чтобы узнать, как поступить, но по дороге встретил гонца, направленного к нему с поручением.

— Не ходи к нему сейчас, — сказал он Шимшону. — Таба-Ашшур просто в ярости. Говорят, они все убиты. Вроде бы нарвались на Омри. А он их всех и порубил… Только Шалита уцелел.

— Да быть того не может, — не поверил сотник.

— Таба-Ашшур тоже так сказал. Даже поссорился с Набу-шур-уцуром.

— А тебя зачем ко мне послали?

— Сообщить, что ночью выступаем. Идем без обоза.

Так ни с чем Шимшон и вернулся в сотню. До захода солнца надо привести себя в порядок, почистить оружие и доспехи. Посоветовавшись с товарищами, решили найти место у реки, чтобы помыться и отдохнуть. Так и поступили. Всем отрядом расположились у излучины, рядом с небольшой ивовой рощицей. Разделись догола и полезли в воду, наслаждаясь коротким счастьем.

Накупавшись, разлеглись на песчаном берегу. Шимшон рядом с сыновьями. Задремали.

Через какое-то время его старший, Варда, не открывая глаз, поинтересовался:

— На сколько дней поход?

— Если выступаем налегке, значит, недалеко. Скорей всего, двинемся через плато, — сотник сонно выговаривал слова, а затем предположил: — Значит, против киммерийцев.

— Киммерийцы так киммерийцы, — передернул плечами Варда.

Тут же проснулся Нинос, четвертый сын Шимшона.

— Отец, а ты уже воевал с ними?

— Нет. Раньше о них никто не слышал. Никто не знает, откуда они взялись. Но слухи ходят, что с ними лучше не связываться.

Варда ухмыльнулся:

— Это с нами лучше не связываться.

— Ты лучше скажи, куда ты дел свою девчонку? Спрятал? Смотри, внутренняя стража узнает — несдобровать, — по-доброму наставлял его отец.

— Не узнает.

— Он ее вместе с рабами отправил в Ниневию, серебра для надсмотрщика не пожалел, чтобы прямо домой привели, — выдал Арица.

— Хитро. Много дал?

— Нет.

— Двести сиклей, — смеясь, снова подвязался Арица.

— Двести! Да это в несколько раз больше, чем за самого лучшего раба! — Шимшон аж сел на песке, мигом позабыв о сне.

— Я тебе сейчас зуб выбью, — пообещал Варда брату.

— Да не все равно — сейчас отец узнает или дома? Отец, он ее в жены взять хочет.

Лицо старого воина вдруг просветлело.

— Ну… ничего… красивая?

— Ты позволишь ему жениться на ней? На рабыне? — возмутился Арица.

— Это она сегодня стала рабыней, а еще вчера кто его знает, кем она была. Может, дочерью царя, — и Шимшон сам рассмеялся своей шутке.

— Спасибо, отец, — просто сказал старший сын.

В первый раз Варда женился десять лет назад. Через год армия Син-аххе-риба выступила в поход против вавилонского царя Мардук-апла-иддина[78], а дома, в родной Ниневии, начался мор. Умерла старая мать Шимшона, его первая жена, а с нею и беременная жена его первенца. С тех пор Варда обходил женщин десятой дорогой. И если ему хочется взять в жены рабыню — на здоровье, — здраво рассуждал Шимшон, — Был бы счастлив, ну, и без внуков никак. Вон, у того же Гиваргиса уже пятеро детей, двое у Ниноса. Еще бы Марона или Арицу женить… Хотя, этот если и возьмет кого, так точно принцессу…

Из рощи донесся громогласный голос сотника Хавшабы:

— Шимшон! Шимшон! Кто-нибудь скажет, где прячется эта старая выдра, этот тайный страж Лахаму[79]?

Шимшон коротко свистнул в ответ.

Хавшаба не заставил себя ждать: показался из-за деревьев, помахал другу рукой и огромными шагами двинулся к берегу. Почти двухметровый великан, с короткой и толстой шеей бегемота, могучим торсом, на котором сейчас не было одежды, и с кулаками, похожими на те каменные ядра, что недавно швыряли ассирийские машины при осаде Тиль-Гаримму, — словом, настоящий демон, но с улыбкой младенца и взглядом агнца. Его миролюбивая внешность нередко приводила к нежелательным казусам: он был терпелив и беззлобен, любил пошутить и не прочь посмеяться над собой, но так продолжалось до тех пор, пока это не касалось службы… Вот тогда в ярости за малейшее неисполнение приказа он мог запросто проломить кулаком какому-нибудь бедолаге грудную клетку, выбить половину зубов, свернуть челюсть, однажды, например, от такого удара у десятника из его сотни вылетел из глазницы правый глаз, за что к Хавшабу прицепилось прозвище Победитель циклопов.

Двадцать лет назад Шимшон был его первым командиром. Старый воин не раз заслонял молодого в бою, учил, как биться, как переносить лишения, в дальнем походе делился с новобранцем едой и водой. Однако по-настоящему друзьями они стали, когда уже Хавшаба принял на себя удар мечом, предназначенный Шимшону, и целый год пролежал пластом в его доме, с благодарностью принимая ухаживания всей большой семьи своего товарища.

— Что приперся? Только тебя и твоих людей тут не хватало. Мало, что ли, вам места? — проворчал старик, когда приятель присел на корточках рядом.

— Приперся… А ты хотел, чтоб я вплавь? — заулыбался Хавшаба. — Вода не холодная?

— Рассказывай, не тяни…

Его товарищ перешел на шепот:

— Видел, как Марона твой ушел только что с разведчиками.

— Ну, ушел и ушел, — сказал Шимшон, однако же сам после этого поднялся и стал с тревогой смотреть в мутные воды Тохма-Сук.

В конную разведку царского полка — отборную сотню воинов, лучших наездников, стрелков и следопытов — его младший сын попал после того, как выиграл скачки в Ниневии во время праздника, приуроченного ко дню рождению царского внука Ашшур-бан-апала. Марона был самым молодым в этом отряде, и потому служба давалась непросто, но сколько ни звал его к себе отец, сын отвечал отказом.

Перед разведчиками, высланными вперед, туртан Гульят поставил задачу отыскать лагерь киммерийцев; решение это он принял самостоятельно, и когда о нем узнал Арад-бел-ит, было уже поздно.

— Чем я вызвал твой гнев, мой господин? — искренне удивился туртан, увидев, как почернели глаза царевича. — Разве мы не должны знать местонахождение нашего врага?

— Дорогой Гульят, не забывай, кто принимает здесь решения и отдает приказы, — заставив себя благосклонно улыбнуться, ответил Арад-бел-ит. В его сердце закипала ярость. Как теперь выйти из-под удара, если в любой момент может раскрыться обман, как убедить этого отцовского любимца, что киммерийцы даже не думают атаковать Тиль-Гаримму?

Выпроводив туртана, царевич тотчас позвал к себе Набу-шур-уцура, от которого у него не было тайн.

— Что тут сказать, — посочувствовал неудаче молочный брат, — наш туртан воюет по правилам.

— На поиски киммерийцев должны были отправиться твои люди, а не его.

— Это еще не поздно исправить, — подсказал рабсарис.

— Для этого ты мне и нужен. Пошли вслед за ними своих стражников. Кого поставишь старшим?

— Арад-Сина, мой господин. Лучше его с этим поручением никто не справится.

— Пусть выступает немедленно. Не трогать разведку до тех пор, пока они не выйдут на киммерийцев.

— А потом?

— Мне надо знать, какое донесение они отправят туртану. И если в нем будет что-то, что следует скрыть… Значит, это надо будет скрыть. И все следы тоже.

Через час туртан Гульят, объезжавший на колеснице свою армию, заметил отряд всадников, покидающих город через южные ворота.

— Кто это? По чьему приказу? — спросил он у рабсака Ашшур-ахи-кара, командира царского полка.

— Внутренняя стража; знаю, потому что тот, впереди, — Арад-Син, правая рука Набу-шур-уцура.

— Выясни, куда они направились.

— Слушаюсь, мой господин. Я пошлю за ними лазутчика.

***

Выбор на Гиваргиса пал неслучайно. Он нередко ходил в разведку, во всем царском полку было всего несколько человек, разбирающихся в следах лучше него, и когда Ашшур-ахи-кар вызвал к себе Шимшона, чтобы спросить, кого можно отправить вдогонку за стражниками, сотник так сразу и сказал:

— Сына моего второго. Он справится.

Рабсак вдруг решительно поднялся с деревянного кресла, обошел широкий стол, за которым в этом доме когда-то сидели, наверное, человек десять, скамью и стоявшего навытяжку Шимшона, пересек комнату, такую просторную и почти голую, лишь для того, чтобы выглянуть за дверь. Убедившись, что за ней никого, а во дворе людно, значит, кто-нибудь да заметит, если их вздумают подслушивать, Ашшур-ахи-кар сказал:

— Командует ими Арад-Син. Думаю, сам понимаешь, как он осторожен и опасен. Скажи сыну, чтобы не рисковал, пусть держится от них на расстоянии. Как выяснит точно, куда поехали, пусть немедленно возвращается.

Ашшур-ахи-кар занял один из самых больших двухэтажных домов в городе — из тех, что находились на площади перед дворцом царя Гурди. Наверху расселил всех своих офицеров, многочисленную свиту и слуг, сам же остался внизу, так, чтобы можно было в любой момент вскочить в колесницу, стоявшую во дворе. Даже сейчас, когда враг был повержен, он берегся, потому что знал: опасность надо ждать всегда, а лишняя минута на поле боя может стоить и жизни, и победы. С некоторых же пор он стал замечать, что иные его тайные приказы на поверку оказываются не такими уж тайными. И этот поход лишь подтвердил его подозрения. Перед тем как покинуть Ниневию, он получил приказ двигаться строго на Тиль-Гаримму, не захватывать по пути никаких поселений, не вступать в бой: и для того чтобы сохранить силы, и чтобы не допустить распространения недовольства среди подданных царя Син-аххе-риба в отдаленных провинциях Ассирии. Но что это за война, рассуждал командир царского полка, если ты не вынимаешь меча из ножен, а солдатам приходится себя во всем ограничивать. В результате несколько селений были разорены, многие мужчины убиты, а женщины изнасилованы. Воины Ашшур-ахи-кара действовали в этих схватках подобно стае волков, напавшей глухой ночью на отару овец, — не столько взяли, сколько попортили. Но то, что отняли, командир распорядился целиком отдать своим пехотинцам — тем самым поднимая им боевой дух: как там все сложится впереди, неизвестно, а они свою долю уже получили. Вот только едва они встали под Тиль-Гаримму, как его вызвал к себе царь и, пребывая в хорошем настроении, пожурил за самоуправство, за излишнее рвение и, словно по секрету, сказал: «Как бы осторожен ты ни был, все твои старания напрасны, и благодари богов, что за тебя заступился мой сын Арад-бел-ит».

Но разрываясь между долгом и благодарностью, Ашшур-ахи-кар все-таки выбрал первое, хотя у него и были мысли предупредить принца о приказе, отданном Гульятом.

— Если они поскакали в Ниневию, то вовсе не обязательно провожать их до самой столицы, — добавил Ашшур-ахи-кар. — Лошадей пусть возьмет из моей конюшни. Куда и зачем твой сын отправляется, никому знать не надо.

Он вернулся за стол, сел в кресло и задумался.

Сотник видел: командир обеспокоен необходимостью следить за внутренней стражей, догадывался, что приказ исходит не от него, а от кого-то повыше, и ждал лишь, раскроет он это имя или нет, примет ответственность на себя или переложит на кого-то еще, лишний раз перестраховываясь.

— Передай сыну, что посылает его сам туртан. Чтобы понимал, насколько это важно…

— Да, мой господин.

Вернувшись к своей сотне, Шимшон не сразу нашел Гиваргиса. Все говорили: «Только что был здесь, а куда пропал — неизвестно».

Помог Хавшаба — повел на берег, показал на старый тополь, затесавшийся между зарослями терновника на невысоком холме:

— Там посмотри. Как ты ушел, его обозники с собой забрали.

— Опять в кости играть? — поморщился старый воин.

— Сам знаешь, я ему не указ, — Хавшаба словно извинялся перед другом.

— Ему никто не указ, — резко ответил тот и быстрым шагом пошел к секретному месту.

Кто из его детей был ему дороже? Он никогда не задумывался над такими сложными вопросами. Может быть, потому, что всегда находил в своих детях самое лучшее, данное им родителями, а может быть, потому, что так казалось проще закрыть глаза на их недостатки. Но чего он не понимал, так это пагубной страсти своего сына. Сколько раз уже случалось: вернувшись из похода, Гиваргис оказывался ни с чем только из-за того, что не мог удержаться от игры. Семья у Шимшона была большая. Варда, Гиваргис, Арица и дочь Дияла были у него от покойной Махназ, его первой еще юношеской любви. Лишь после ее смерти он решился взять двух жен, да и то не сразу. Хемда родила ему Ниноса. Шели — Марона и двух дочерей. Гиваргис и Нинос, женившись, отделяться не стали, у обоих скоро появилась дети: пятеро у одного, двое у другого, отчего дом стал напоминать растревоженный улей.

«Но уж лучше бы он жил самостоятельно», — сердился Шимшон, думая о том, что опять придется сориться с сыном, наставляя его на праведный путь.

На этот раз повезло им обоим. Одному — в игре, другому — в том, что он был избавлен от необходимости говорить обидные, хотя и справедливые слова.

Шимшон столкнулся с Гиваргисом, едва вошел в заросли.

По довольному лицу сына нетрудно было догадаться, что этот день оказался для него удачным.

— И здесь меня нашел, — беззлобно заметил сын.

— Ты мне нужен. Пойдем со мной, по дороге расскажу, — сухо сказал отец.

До города, где стояла армия, было не менее получаса пешком. Шимшон, по большей части, молчал. Лишь однажды, посмотрев на солнце, он заметил, что лето обещает быть жарким и сухим и дождей ждать не стоит. С ним такое уже случалось — как только останется с кем-нибудь из сыновей наедине, словно кто заставляет его в рот воды набрать. Наверное, потому, что понимал: они уже выросли, живут своим умом и что бы ты им ни твердил, все попусту.

А сын шел рядом и сокрушался только о том, что на последний кон он не поставил больше серебра: «Знать бы, что выпадет две шестерки подряд!».

Он все же ждал, что отец начнет учить его уму-разуму, мол, хватит играть, довольно нести семье убыток, и прочую чепуху, но родитель молчал, и это сбивало его с толку.

Этой зимой Гиваргису исполнилось тридцать, но выглядел он намного старше. Его курчавая черная борода успела покрыться инеем. Широкое плоское лицо было сильно обветрено, отчего кожа стала напоминать древесную кору. Серые, сильно прищуренные глаза смотрели всегда с вызовом. Изо всех сыновей Шимшона он единственный уступал отцу в росте, да еще почти на голову. И всю свою жизнь Гиваргис доказывал, что сильнее, бесстрашнее, выносливее, хитрее, удачливее своих братьев. Получалось лишь отчасти. Варда всегда одерживал верх в схватках, Арица брал смекалкой, Марона был бесстрашнее. Нинос же оказался удачливее. А как иначе можно объяснить его невероятную женитьбу на первой красавице в их квартале, которая отдала предпочтение этому заморышу, — уверял себя Гиваргис. Но в чем ему нельзя было отказать, так это в упорстве.

«Ничего, когда-нибудь я стану командиром кисира, и что вы все тогда скажете!» — сгоряча пообещал он как-то на домашнем празднике.

Шимшон почему-то вспомнил эти слова именно сейчас и подумал, что если у кого и есть шансы осуществить свою мечту, так это у него. Гиваргис уже сейчас был лучшим десятником, лучшим разведчиком и, скорей всего, станет сотником, когда отцу придется уйти со службы.

«Взять ту же историю с этой рабыней, — размышлял отец. — Варда, что бы он там ни говорил, а растаял. Мягок он слишком для сотника. Далеко ему до Гиваргиса, ой как далеко».

Шимшон рассказал сыну о поручении Гульята, только когда они вошли в город, при этом ни словом не обмолвившись об Ашшур-ахи-каре, и, прощаясь, напутствовал:

— Не геройствуй. Туртан хочет знать, в каком направлении они отправились. Как убедишься, куда едут, тут же поворачивай назад.

***

С Арад-Сином отправились десять человек. Провизии — солонины и овсяных лепешек — взяли на четыре дня. Воды же по одной фляге, ведь в пути все равно надо было останавливаться, поить лошадей. Выехав в сторону Ниневии, они вскоре повернули на север, сделали круг и поскакали на восток, туда же, куда ушла разведка Гульята. К концу дня, когда степь осталась за спиной, а справа и слева поднялись покрытые густым лесом горы, им удалось обнаружить следы разведчиков, нагнать их и приблизиться на расстояние, которое при желании можно было преодолеть за полчаса езды. Арад-Син подозвал Фархада, своего десятника, рослого сурового ветерана со шрамом через все лицо с правой стороны.

— Держимся за ними.

— Нам бы привал сделать.

Арад-Син посмотрел на сгущающиеся сумерки, на взмыленных лошадей и согласился:

— Хорошо. Костер не разводить. Выставить посты. Вперед вышли лазутчика, пусть подберется поближе, осмотрится и возвращается. Они тоже скоро станут привалом.

Лазутчик скоро вернулся, рассказал о том, что увидел:

— Спокойны. О нас не помышляют, — и добавил с ухмылкой, говорившей о том, что он не разделяет беспечности разведчиков: — Мясо жарят…

— Ступай, отдохни, — кивнул ему Арад-Син, сам же подошел к задремавшему под деревом десятнику, присел рядом, стал трясти за плечо. — Фархад, Фархад…

Но когда тот, открыв глаза, попытался встать, командир удержал его:

— Нет, нет, лежи. Шахрам вернулся, говорит, разведчики костер развели, ни о чем не беспокоятся. Что скажешь? Ты ведь Ахикара знаешь. Может, заподозрили что, нас выманивают?

Ахикар, командир разведчиков Гульята, и Фархад когда-то служили в царском полку. Потом оба попали в конную разведку, оба десятниками, иногда даже вместе ходили на задание. Товарищами они никогда не были, хотя и относились друг к другу уважительно. Фархада как лучшего следопыта очень скоро забрал к себе Арад-Син. Ахикар же, оставшись при туртане, стал у него первым командиром, отважным, решительным, осторожным, самым разумным.

Фархад был озадачен:

— Чтобы Ахикар вел себя так безрассудно? Ума не приложу… Разве что у него несварение желудка. Вот и потянуло на горячую пищу.

— Боюсь, как бы он нас не заметил. Нарочно делает вид, что беспечен, а сам за нами следит, — предположил Арад-Син.

— Как по мне, слишком мудрено, даже для Ахикара.

— Вот и проверим. До полуночи отдыхай, а там возьми того же Шахрама и давай-ка походи вокруг нас.

Отдав такой приказ, командир отправился спать. Растолкав стражников, лег между ними, чтобы согреться, — в горах ночью было свежо, — да еще закутался в плащ. Засыпая, он думал о жене и сыне, а еще о том, что пора бы ему устроиться на место поспокойнее, чем нынешнее.

«Все-таки уже не юноша давно, да и дети вон пошли, — заговорила в нем гордость, — не расти же им без отца».

Женился Арад-Син еще совсем молодым, по воле отца, невесту до свадьбы не видел и долгое время был к ней безразличен. Можган[80] была тихой, ласковой и очень доброй. Спустя полгода после их свадьбы она подобрала в их саду подбитую голубку, принесла в дом, стала за ней ухаживать. Его это тогда страшно взбесило: он пришел со службы, уставший, злой, им был недоволен Набу-шур-уцур, разбил своему первому помощнику лицо, а тут эта нелепая никчемная птица! Арад-Син вырвал голубку из ее рук, бросил на пол, принялся топтать ее, как будто недостаточно было одного раза, чтобы убить это хрупкое создание. Можган замерла, заплакала, а потом отступила на шаг, качнулась и вдруг упала, сама. Он ведь даже не трогал ее. Арад-Син развернулся, ушел на свою половину дома, и в тот день жену больше не видел. Утром его разбудила старая сварливая рабыня, которую он терпел только потому, что она лечила всю его семью: и отца, и мать, и братьев, и сестер, — разбудила, бросив ему в лицо окровавленный лоскут ткани, со словами: «Получи, это все что осталось от твоего ребеночка. Не будет у твоей жены больше детей».

С тех пор прошло десять лет. Все, кто не понаслышке знал, что такое внутренняя стража, боялись одного имени Арад-Сина. Даже Набу-шур-уцур порой испытывал оторопь, когда видел, к каким пыткам прибегает его подчиненный. Помимо этого, он был полезен и во многом другом: найти нужного человека, выведать о планах врагов, склонить к заговору кого-нибудь из неблагонадежных сановников, чтобы потом за это их и уничтожить, превратить убийство в несчастный случай — ко всему этому Арад-Син имел самый настоящий талант.

Можган стала его единственной слабостью. С того самого дня, когда она потеряла ребенка, дом стал для него священной обителью, лишь здесь он чтил богов и боялся их гнева. Слово «любовь» для него было незнакомо, но он заботился о жене так нежно, так трепетно, так искренне, что даже сварливая рабыня забыла о его прегрешениях и стала относиться к нему с почтением, чего от нее нельзя было добиться долгие годы.

«Дом, полный счастья, — часто с грустью говорила об их семье Можган. Она смотрела в его непроницаемые глаза и уговаривала: — Возьми себе вторую жену. Зачем тебе такой пустоцвет, как я?!»

Он гладил ее своей сильной грубой рукой по волосам, обветренными губами целовал в лоб и нос, сиплым басом успокаивал: «Мне никого, кроме тебя не надо».

Когда она забеременела, все сочли это чудом. Он впервые за долгие годы появился в храме, каждый день молился, и хотя до последнего не верил, обрел-таки сына…

«Я хочу, чтобы он был счастлив, — сказал Арад-Син, взяв младенца на руки. — Мы так его и назовем — Парвиз[81]».

Однако уже на следующий день счастливый отец был вынужден покинуть и жену, и чадо, вместе с армией Син-аххе-риба выйдя в поход на Тиль-Гаримму.

«Береги себя, я ведь так тебя люблю», — со слезами прощалась с ним Можган.

Он обещал, говорил, что служба у него без опасностей, без лишних тревог и ни о чем волноваться не стоит, успокаивал: «Не переживай зря, а то еще молоко пропадет».

А между тем с начала этой войны внутренняя стража потеряла шестерых, даже несмотря на то, что не участвовала в штурме.

Двоих посланных вперед лазутчиков, выдававших себя за торговцев певчими птицами, раскрыли почти сразу, хотя и по воле случая — кто-то из покупателей на рынке обнаружил среди их багажа корзину с голубями. Разъяренная толпа разорвала обоих ассирийцев на части. Когда армия Син-аххе-риба подошла к Тиль-Гаримму, их головы, водруженные на длинные пики и выставленные напоказ перед главными городскими воротами, уже высохли на солнце.

Еще один погиб в самом начале осады, когда вызвался провести в город по подземному ходу небольшой отряд, чтобы открыть ворота. Командир гарнизона Тиль-Гаримму, проведавший об этой возможности для атакующих, залил лаз нефтью и в нужный момент поднес к ней факел. Все сгорели заживо.

Внутренняя стража проникла в город сразу за ворвавшимися через бреши передовыми отрядами, окольными путями добралась до дворца, и там попыталась захватить царя, чтобы он не покончил с собой, не скрылся. Однако охрана царя Гурди своего повелителя не бросила, дала стражникам бой и едва не обратила их в бегство. Так потеряли еще троих. Если бы не подоспевший на выручку царский полк, неизвестно, чем бы все закончилось.

«Береги себя», — говорила с ним во сне Можган, а он отвечал, что причин для беспокойства нет, заглядывал ей в глаза, видел в них щемящую тоску и спрашивал, отчего ей так грустно.

«Чего же мне не грустить, если ты умер, погиб в этом походе», — сказала она, снова плача, снова роняя слезы.

Он рассмеялся ей в лицо:

«Как же так? Вот ведь я — живой!»

«Только ненадолго, — ответила любимая жена. — Скоро все кончится».

После этих слов Арад-Син почти заставил себя проснуться, огляделся, увидел над головой среди верхушек деревьев голубое небо, справа спящего стражника, слева другого. Пришел в себя, выдохнул. Но где-то на сердце все равно шевельнулось нехорошее предчувствие. Чтобы избавиться от него окончательно, поднялся и какое-то время сидел, обхватив колени руками. Он встал, когда заметил в нескольких шагах Фархада, выбирающегося из зарослей.

— А ведь прав ты был, командир, — сблизившись с ним, сразу сказал десятник. — Идут за нами. Я это еще ночью заметил. Неподалеку на конский навоз наткнулись, совсем свежий. В темноте искать никого, конечно, не стал. Сейчас вот сходил, перепроверил — один, держится поодаль. Только кажется мне, что этот лазутчик не от Ахикара, а кто-то другой.

Арад-Син, подойдя к кустам, нисколько не стесняясь Фархада, сбросил штаны, чтобы опорожнить переполненный за ночь мочевой пузырь и, наблюдая за сильной струей, взрыхлившей землю, приказал:

— Поднимай всех. Отправимся за разведчиками, а после полудня он и думать престанет об опасности. Ты и Шахрам отстанете. Возьмите его живым и приведите ко мне.

***

Единственной причиной, почему Гиваргис не повернул назад, было его желание угодить туртану, тем более, когда стало ясно, что внутренняя стража тоже идет по чужому следу, да еще в сторону неприятеля. Потом догадался за кем. Понял, что оказался между двух огней, и стал решать, кому лучше услужить — Гульяту или Арад-бел-иту.

«Наследник, конечно, важнее, но как к нему подступиться? На такого, как я, он даже не посмотрит. Или, хуже того, прикажет убить, чтобы не проболтался о чем. Туртан же солдат уважает. Если он меня послал, мне ему и докладывать. И тогда требовать награду. Для начала можно стать сотником. А что если сразу просить больше? Когда еще такой случай представится! Это ведь как две шестерки подряд, сразу — и все!» — вознесся он в своих мечтах.

Эти мысли мучили Гиваргиса всю ночь, не давали заснуть. До полудня еще держался, а затем стал засыпать прямо на лошади — те, за кем он ехал, были далеко впереди, над головой нещадно палило солнце, и ничего не предвещало беды. Арад-Син не ошибся и здесь.

Фархад и Шахрам подъехали к нему едва слышно с двух сторон, словно старые друзья. Десятник осторожно взял коня под узду. Подчиненный ухватился за рукоять меча, чтобы незаметно вынуть его из ножен.

Гиваргис перехватил эту руку в последний момент, с силой рванул на себя, так, что Шахрам слетел с лошади. Справиться со вторым противником — не успел. Фархад свалил его на землю ударом кулака и приставил наконечник копья к шее.

— Тебе повезло, что Арад-Син после рождения сына пребывает в хорошем настроении. Моя воля, ты бы уже без головы остался. Шахрам, свяжи этого ассирийца, да посади на коня, посмотрим, насколько он хорошо управляется без рук.

19

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За три месяца до падения Тиль-Гаримму

Дияла была старшей дочерью сотника Шимшона. Его любимицей. Его опорой. Его глазами и ушами. И правой рукой со стальной хваткой, которая в отсутствие главы семьи управляла всем хозяйством.

Она была необыкновенно умна, что для женщины всегда оставалось и остается невообразимой роскошью. Мягкость в ней гармонично уживалась с твердостью, хитрость — с открытостью, а доброе сердце — с гордостью и чувством собственного достоинства.

Это она приняла решение купить и виноградник, и давильню, а затем наняла винодела из Урарту, чтобы научиться делать вино, которое бы нравилось не столько простолюдинам, сколько вельможам. Виночерпий наместника Набу-Ли первым оценил его приятный и терпкий вкус, хорошую цену, и за три года он ни разу не пожалел о совершенной сделке. Так Дияла стала желанной гостьей в сирийском Хальпу. На счастье мне.

Путь от Хальпу до Ниневии занимал без малого месяц.

Шестьсот сорок два верблюда, сто пятьдесят семь мулов, восемьдесят ослов, десять лошадей, а также царская стража из сотни всадников, семьдесят четыре погонщика, караванщик и его помощник, пятнадцать торговцев с пятью десятками слуг и двести пятнадцать рабов… Кажется, я забыл о собаках: целая свора — тридцать четыре отборных мастифа, охранявшие наш сон и покой по ночам. Словом, средних размеров караван с тканями, финиками и неведомыми мне фруктами, краской, папирусом, дорогим оружием и красным деревом для мебельщиков Ниневии.

Когда во время нашего первого привала я перечислил всех, кто вместе с нами пересекает пустыню, Дияла не поверила, а Марона подумал, что это шутка. Три следующих дня брат и сестра занимались тем, что проверяли мои слова. Несколько раз пересчитывали, ошибались, спорили, снова пересчитывали — и наконец сошлись на том, что я прав.

Тогда я улыбнулся и попросил в награду недорогой перстенек с мизинца Диялы. Потом зажал его в кулак, накрыл второй рукой, а через мгновение показал ей пустые ладони. Мои новые друзья были покорены окончательно, когда перстенек нашелся за поясом у Марона.

За несколько дней мы подружились. Много и часто шутили, смеялись, беззлобно подтрунивали друг над другом, а я показывал все новые и новые фокусы.

На седьмой день, ближе к вечеру, к каравану присоединились пятеро всадников. Я встретился с их предводителем глазами и узнал в нем одного из людей Набу-Ли. Вспомнил, как и где его видел: дворец — тронный зал — аудиенция у наместника — вельможи — стража — и где-то у самой стены осторожное и сосредоточенное лицо, отличающееся ото всех показным простодушием, за которым скрывалось лукавство.

Его неожиданное появление здесь, посреди пустыни, после моего бегства от наместника не предвещало ничего хорошего. Эти пятеро держались неподалеку от меня, стараясь не обращать на себя внимания. Они наблюдали за мной. Ждали удобного случая. Я только не знал — для чего. Чтобы убить кинжалом, придушить или подсыпать мне яду в вино, как было задумано в самом начале?

Марона, заметив озабоченность на моем лице, спросил, что случилось.

— Здесь люди наместника, — коротко сказал я.

— Ты о всадниках, которые недавно нагнали нас? Они безобидны. Это коневоды Набу-Ли. С одним из них я знаком. Его зовут Тахир. Они едут в Ниневию, чтобы подобрать лошадей для колесницы наместника.

— Надеюсь, ты прав.

Мы спали по-походному, втроем в небольшой палатке. В полночь я проснулся от смутного чувства тревоги. Ночь была ветреная, темная, беззвездная, луна то и дело хоронилась за тучами, тоскливо завывали собаки, всхрапывали и тихо ржали лошади.

Я вышел на воздух, осмотрелся и тотчас заметил тень, мелькнувшую за соседней палаткой.

Мое сердце забилось чаще, зрение и слух обострились, а рука легла на кинжал.

Еще одна тень появилась и исчезла за другой палаткой, с противоположной стороны.

Неподалеку у костра тихо разговаривали погонщик и двое торговцев. Я пошел к ним, надеясь, что свет и люди придадут мне уверенности.

Первые десять шагов дались мне через силу, пришлось перебороть собственный страх, похожий на тот, что испытывает ребенок пугаясь темноты.

Затем я почувствовал, как кто-то заходит мне за спину.

Не один… Не двое... Скорее всего, трое…

Я обернулся — и застал их врасплох.

«Коневоды» Набу-Ли замерли вместе со мной. В пяти шагах. Обнаженные кинжалы в руках. Немного растерянные лица. Короткое замешательство. Пока справа, из темноты не появился Тахир и их предводитель.

Никто не произнес ни звука, они просто переглянулись и двинулись на меня с трех сторон.

— Мар-Зайя! — окликнул меня Марона от самой палатки.

— Да! Я здесь! — громко отозвался я.

Это остановило моих врагов. Первым повернулся и ушел предводитель. Следом за ним все остальные.

Я пережил эту ночь, но теперь знал наверняка, что в следующий раз помощь может и опоздать.

Днем Марона как мог успокаивал меня, говорил, что у него есть меч, которым он превосходно владеет, и рассказывал какие-то невероятные истории, как он один дрался против троих воров, как схватился с волком, убил вепря, и убеждал, будто сон ему не нужен вовсе.

В отличие от брата, Дияла смотрела на ситуацию здраво.

«Они дождутся, когда одного из вас сморит сон, и вырежут нашу палатку, так что никто даже не услышит, а утром как ни в чем не бывало продолжат свой путь в Ниневию,— рассуждала она. — Не дождутся за несколько дней — убьют, никого не таясь. После чего наместник объявит награду за их головы, но это уже ничего не изменит».

Мне некуда было бежать, негде было спрятаться, не от кого было ждать помощи. Разве что от царской стражи, сопровождавшей наш караван, но для них я был лишь одним из многих путешественников, чья жизнь ценилась куда меньше, чем товары, которые они охраняли. И все-таки стражники оставались для меня последней и единственной надеждой.

— Дияла, что ты везешь в Ниневию? — поинтересовался я.

— Ткани для домашних, купила немного, потому что хотелось подороже и получше. И пятьдесят рабов. На рынке Хальпу они обошлись мне почти даром.

Это было немного. Дияла довольствовалась малым: продала вино, взяла серебро — и домой…

— Сделка была выгодная? — снова спросил я.

Вместо ответа Дияла сняла с пояса два толстых полных кошеля и, довольная собой, подбросила их на ладонях. А потом расстроилась, почти до слез, потому что, заглянув мне в глаза, поняла, на какую жертву я ее толкаю.

— Думаешь, этого хватит, чтобы стража охраняла нас до самого дома? — выдавила она.

— Если бы мы нанимали их в Хальпу или Ниневии — тогда да. Здесь… Вряд ли. Но нам этого и не надо. Просто поверь мне и отдай на время это серебро в мои руки.

Все те дни, что мы шли по пустыне, единственным развлечением стражи были кости.

Как только серебро кончалось у одного, в игру вступал другой, заканчивалось у этого — садился третий. Никто из них не отказался бы от соблазна раздеть одного из торговцев, которых они сопровождали.

Едва мы расположились на привал, я взял Марона, серебро Диялы и отправился к царской страже.

Найти игроков было нетрудно. Еще проще оказалось разбудить в них интерес ко мне, когда я сказал, что ставлю на кон сразу два кошеля, полных серебра. Желающих ответить мне нашлось трое, один из них, к моей радости, был сотником.

О, великие боги! Подарите мне хоть чуточку азарта, холодного рассудка у меня хоть отбавляй… Ведь я не проигрываю в кости.

Сотник, пунцовый от переполнявших его чувств, к полуночи стал самым большим моим должником и полностью созрел для переговоров.

Тогда я отвел его в сторону, вернул все выигранное у него и у других стражников серебро, и сказал, что вдобавок прощу весь долг, накопившийся за ночь, при условии, что я, Марона и Дияла будем под надежной охраной целые сутки кряду до конца путешествия.

— Похоже, в Хальпу ты выиграл больше, чем смог унести… Я прав? — подмигнув мне и своей удаче, сказал сотник, искренне радуясь, что удалось так просто выйти из крайне затруднительного положения.

Люди Набу-Ли провожали нас до самой Ниневии, посматривая на нас издалека, как свора собак на свежее мясо, на которое не смели посягнуть в присутствии хозяина, захлебывались слюной, подходили ближе, рычали, но, получив пинка, поджимали хвост и поспешно прятались в кустах до следующего раза, пока голод не брал верх над осторожностью.

Они так и остались голодными.

20

Весна 685 г. до н. э.

Восточная Каппадокия

С наступлением темноты армия выступила из Тиль-Гаримму по мощеной дороге, ведущей на север, по речной долине пересыхающей Тохма-Су, чтобы оттуда подняться в горы. Шли одной колонной, растянувшейся на добрый десяток стадий, сверкая чешуей из стали и бронзы, стройными рядами, соблюдая строжайшую дисциплину. В авангарде — две сотни конников из царского полка; за ними — пешие: эмуку наместника Ша-Ашшур-дуббу из провинции Тушхан и эмуку наместника Набу-Ли из провинции Хальпу; в середине — колесницы вместе с Арад-бел-итом и Гульятом. Замыкали марш царский полк и конница. Помимо этого с обеих сторон войско сопровождали по одной сотне конных воинов, удалившиеся от основных частей на расстояние двух стадий. Обоз и инженерные войска не взяли.

Всех встреченных людей было приказано умерщвлять, в пути не останавливаться, разговоров не начинать, костров не разводить.

После двух часов пути наместник Набу-Ли на тяжелой колеснице, запряженной четырьмя лошадьми, со штандартом своего эмуку с изображением мифического Лаббу обогнал строй, чтобы пообщаться с Ша-Ашшур-дуббу, для чего даже перебрался в его повозку.

— Каково! — тихо возмущался Набу-Ли. — Мы думали, что все кончилось, а оказывается — это только начало нового бесконечного похода! Да еще какого! С кем мы будем сражаться! С киммерийцами, у которых нет ни городов, ни серебра, ни золота. О боги! Ни славы! Пустая бесполезная война, ради честолюбия молодого царевича и одного лишь желания царя доказать, что Арад-бел-ит — достойный продолжатель дела своего отца…

Ша-Ашшур-дуббу со всеми этими словами соглашался и кивал, осторожно добавляя от себя яду:

— Я получил известия из столицы, от царицы Закуту, она интересовалась ходом войны. Пришлось ответить ей как есть. Сообщил ей последние новости.

Набу-Ли довольно потер руки:

— Тогда царя ожидает горячая встреча. Царица не простит ему возвышения Арад-бел-ита.

— Она все еще надеется, что наследником будет объявлен ее сын?

— Поверь, не напрасно. Вчера ко мне приходил Адад-шум-уцур. Намекнул, что жречество готово поддержать Ашшур-аха-иддина, если найдет в нас опору…

Ша-Ашшур-дуббу произнес последние слова совсем тихо, но Набу-Ли показалось, что они были сказаны в полный голос; он заметно вздрогнул и посмотрел по сторонам: кто его знает, вдруг этот возница, стоящий вместе с ними в колеснице и управляющий четверкой лошадей, — тайный соглядатай Арад-бел-ита.

— Нет, нет, — Ша-Ашшур-дуббу догадался о его страхах, и успокоил: — Мой колесничий из бедуинов и не умеет писать, а язык я отрезал ему еще прошлым летом, чтобы спать спокойно.

Армия шла всю ночь и все утро. В полдень, остановившись среди труднопроходимых зарослей благоухающего мирта и дикой фисташки, разбавленных редкими дубами, ассирийское войско сделало привал.

Арад-бел-ит уединился в шатре вместе с Гульятом, чтобы еще раз выверить путь на север. Их маршрут пролегал через старые невысокие отроги Центрального Тавра, через горное плато, изрезанное множеством небольших речек и ручьев, порой обрывистое, порой совершенно открытое и плоское как ладонь, с редкой растительностью и практически безлюдное. По обоюдному мнению, киммерийцы должны были стоять в предгорьях Тавра, ближе к реке Галис. Но то, о чем знал царевич, приближало встречу с ними как минимум на два дня. И понимая это, он проявлял осторожность и заранее искал место для битвы.

— Тронемся в путь на два часа раньше. Возьмем немного севернее, будем идти вдоль вот этой ложбины, — он провел рукой по карте, указав направление. — Затем здесь подойдем к реке и на рассвете встанем на ее берегу лагерем.

Гульят усомнился в правильности такого выбора:

— Мой господин, разве твоя армия должна петлять точно заяц? Мы напрасно теряем и время, и силы.

Они посмотрели друг другу в глаза. Туртан не верил царевичу, Арад-бел-ит не имел права рисковать армией и всем походом, и ему надо было на что-то решаться.

— Дорогой Гульят, пока твоя разведка ищет стан киммерийцев, мои лазутчики доложили, что ситуация изменилась. На помощь киммерийскому царю идет его сын. Как только их силы соединятся, они выступят навстречу нам.

— Насколько? Насколько больше их станет?

— Общая численность — восемь тысяч.

— Тогда я против того, чтобы продолжать поход. Как я понимаю, ни о какой внезапности уже не может быть и речи. Сейчас у нас хорошая позиция, если же мы разобьем здесь укрепленный лагерь, это даст нам еще большее преимущество, а люди и кони не будут истязать себя в ночном марше.

— Мудрый совет. Так и поступим…

Они были недовольны друг другом, но обоим приходилось мириться с существующим положением вещей и царской властью. А потому Гульят, вернувшись к себе в шатер, надиктовал своему писцу донесение о странном поведении Арад-бел-ита и изменившихся планах, вызвал посыльного офицера и приказал немедленно доставить табличку царю. В это время царевич говорил с Набу-шур-уцуром:

— Ты все слышал?

— Да, мой господин.

— Туртан отправит царю гонца… Знаю, отправит. Перехвати это послание и доставь мне.

21

Весна 685 г. до н. э.

Восточная Каппадокия

— Отнести ему поесть, — приказал на ночном привале Арад-Син, посмотрев на Гиваргиса, привязанного к дереву. Шахрам отломил кусок лепешки, взял немного солонины и пошел к пленному.

— Он бы, наверное, и от вина не отказался, — пошутил кто-то из стражников, но, напоровшись на хмурый взгляд командира, тут же осекся.

— Что будешь с ним делать? — тихо спросил Фархад. — В живых ведь оставлять нельзя.

Они давно допросили его, узнали, что воин выполнял распоряжение туртана, но когда десятник занес над головой Гиваргиса меч, Арад-Син неожиданно остановил расправу:

«До утра пусть живет!»

Ему надо было подумать.

А вдруг это тот самый шанс, что даст возможность поближе подобраться к туртану?

Арад-Син превосходно разбирался в людях.

Его пленник был достаточно силен и храбр, чтобы, оставшись один на один, убить любого, и в то же время в нем жил трус, который перед лицом смерти пойдет на что угодно, чтобы спасти себя. Зато честное открытое лицо обычного солдата внушало доверие. Разве не это так любит туртан в своих подчиненных?

Гульят был крайне осторожен в выборе офицеров, свиты, слуг, собственной охраны, и все попытки приблизить к нему кого-то из внешнего круга пока терпели крах.

— И почему же его нельзя оставлять в живых? — неожиданно резко ответил своему десятнику Арад-Син.

«Хуже нет, когда у твоего командира настроение переменчиво, словно у женщины», — смутился Фархад. Как будто неясно было, зачем они идут следом за конной разведкой и чем это в конце концов обернется — уж точно не мирными посиделками за общим столом. Тем более, когда все делалось тайно и для всех они отправились в Ниневию, а не к киммерийцам.

И не зная, что ответить на этот выпад, Фархад лишь опустил глаза и потянулся за миской с горячим супом.

На вторые сутки они все-таки развели костер. И потому, что сильно отстали от разведчиков, и потому, что на это раз сделали привал в глубоком овраге. Лес их окружал густой, непролазный, и опасаться, кажется, было нечего. Сварили похлебку. Наломали веток, чтобы помягче спать. Позаботились о лошадях. Утром им предстояла долгая и утомительная погоня.

«Но дабы завоевать доверие туртана целиком, нужно нечто большее, чем пустой доклад о том, что мой отряд преследовал разведчиков, — размышлял командир.— А то, что он не умеет врать, даже хорошо».

— У кого есть свежая вода?

Ему протянули флягу, он молча забрал ее, тяжело встал и вразвалочку отправился к пойманному лазутчику. Тот в это время заканчивал с лепешкой, — одну руку ему освободили, — и ничего, что всухомятку: когда сильно голоден, приходится довольствоваться собственной слюной.

— Возьми, — Арад-Син дал ему запить, присел напротив, посмотрел на охранника. — Иди, поешь, я постерегу.

Оставшись наедине с Гиваргисом, заговорил с ним о семье, детях, не удержался, чтобы не похвастаться:

— У меня тоже перед самым походом сын родился.

— Как назвал?

— Ты не поверишь — Гиваргис.

Пленник принужденно рассмеялся:

— Да уж… Только поэтому меня и пощадил?

— А вдруг это знак? — усмехнулся Арад-Син. — Хочешь послужить наследнику?

— Если это сохранит мне жизнь, то почему бы и нет, — признался Гиваргис. — Что я должен делать?

— И жизнь сохранит, и даст все, о чем ты мечтаешь. Надо лишь помнить о том, что, однажды поклявшись ему в верности, ты не предашь его в минуту, подобную этой.

— Считай, что мы договорились.

Арад-Син вытащил из-за пояса нож и одним взмахом разрезал все путы державшие лазутчика.

— Когда доберешься до Гульята, все честно ему расскажешь: чем все началось и как закончилось, кроме нашего разговора, разумеется. Он должен знать о том, что мы идем по пятам за его разведчиками, чтобы извести их, если они обнаружат киммерийцев раньше времени. Скажешь, что подкрался к нашему костру, подслушал наши разговоры… Тебе все понятно?

— Как я узнаю, что сделал все как следует?

— Ты должен заслужить доверие туртана. Если он предложит тебе награду, значит, получилось, как мы задумывали. Чего бы ты хотел?

— Стать сотником.

— Неплохо. Вот с этого и начни. Но если он позовет тебя в личную охрану, соглашайся. В любом случае ты теперь будешь на виду. Он еще не раз о тебе вспомнит. А теперь ударь меня и беги. И когда будешь рассказывать об этом туртану, не жалей красок. Лошади стоят у ручья, охранника не убивай. Люди мне еще пригодятся.

Гиваргиса не надо было упрашивать долго. От сильного удара Арад-Син упал на спину, лицо залила кровь. Когда его обнаружили, привели в чувство, первое, о чем он спросил, — где пленник.

— Сбежал, — откликнулся Фархад. — Сбежал, гад. Мехрдад, что охранял лошадей, убит. Мне отправить за ним пару человек?

— Нет. Не надо, — потирая разбитую голову, ответил командир. — Не стоит распылять силы. Нас и так мало. Все, что ему известно, — мы идем в сторону киммерийцев.

— Он едва не раскроил тебе череп.

Арад-Син усмехнулся.

— А я удачлив.

Мехрдада ему жаль не было. Ведь если все пойдет так, как он задумал, то уже завтра Гиваргис доложит Гульяту о том, что Арад-Син, который служит Арад-бел-иту, пытается подослать к туртану убийц.

***

Гиваргис гнал коня всю ночь. К утру, когда бедное животное было уже в мыле, наездник словно опомнился, соскочил на землю, принялся уговаривать своего единственного товарища — «Ну все, все, все, ты отдохни, отдохни и дальше поедем» — да опоздал.

Лошадь стала заваливаться на бок, несколько раз протяжно заржала, передние ее ноги подогнулись; она упала на землю, задрожала, захрипела, на губах выступила пена, и вскоре умерла.

Горы к этому времени остались позади. Впереди простиралось плоское горное плато с редкой растительностью. Самое время осмотреться. Спасаясь из плена, перестраховываясь, он ушел южнее и, кажется, немного сбился с пути. И теперь гадал: куда дальше? Повернуть к реке — там, где вдали виднелись ивовые рощи, — так он не заблудится и, наверное, выйдет к Тиль-Гаримму. Но армия, скорее всего, уже покинула город. Значит, следует идти в прежнем направлении, и тогда рано или поздно ему повстречается ассирийский авангард.

Гиваргис сбросил с себя кожаную куртку. Вылил на голову остатки воды из фляги, взятой у убитого им Мехрдада.

Передохнуть — и в путь.

Сейчас он терзался, пытаясь решить, принять ли предложение Арад-Сина или рассказать обо всем Гульяту. Стать тайным лазутчиком Арад-бел-ита — почета мало. И чтобы ему там ни сулили, никто и никогда не придет ему на помощь в трудную минуту. Барахтайся сам как хочешь. Да и перед кем он сможет похвастать своим новым положением? Ни дома, ни среди друзей. А туртан сможет защитить его не хуже, да еще возвысит, надо только ничего не скрывать от него. Рассказать не только то, что должен, но и то, что запретили. Пусть обо всем знает и примет меры. Все-таки туртан — любимец царя. А принц еще даже не наследник.

И определившись, с кем и за кого будет воевать, Гиваргис со спокойным сердцем легко поднялся и побежал. Он с детства любил бегать, и не на кроткие дистанции, где его всегда опережал Варда, но на длинные, так, чтобы сошло три пота, а легкие раздувались, как кузнечные меха. Невысокий, коротконогий, излишне тяжеловесный для бегуна, он тем не менее всегда опережал в подобных забегах самых именитых соперников, сначала смотревших на него свысока, но в конце — всегда с уважением.

Он бежал весь день, иногда подолгу отдыхая. К ночи, когда высоко в небе сияла полная луна, освещавшая все вокруг словно днем, Гиваргис увидел впереди развалины небольшой крепости, сразу узнал ее и удивился, как далеко забрался. Он и в самом деле сильно сбился с пути, раз почти добрался до города и никого не встретил. Отсюда до Тиль-Гаримму было часа четыре, если идти не спеша и со свежими силами. Но сейчас, когда их почти не осталось, добраться бы до утра.

Поэтому когда среди развалин заржала лошадь, он не поверил своему счастью.

За остатками стены с полуразрушенной башней, на камнях, лежал истекающий кровью ассириец с мечом в руке. Вокруг валялись тела трех убийц, нашедших смерть намного раньше, чем тот, на кого они напали. Вдалеке паслась еще пара лошадей.

Раненый, увидев Гиваргиса, попытался поднять оружие, но застонал и потерял сознание. Судя по доспехам и богатой перевязи, это, скорее всего, был гонец, отправленный с донесением в Ниневию.

Лошадь заботливо склонила голову к умирающему хозяину не в силах ему помочь. Одна стрела пробила человеку шею, другая торчала в правом боку, но страшнее всего была рана на животе, откуда наружу вывалились кишки.

Гиваргис подошел ближе, обыскал поклажу гонца, нашел несколько глиняных табличек.

Что они содержат, не разобрался, так как никто в его семье клинописи не учился, зато сразу узнал подпись. Однажды, когда Марону пришлось отвозить донесение туртана Гульята, у него на руках оказалась точно вот такая табличка, с таким же знаком внизу.

«Это имя туртана», — гордый собой, знающим такие сложные вещи, похвастал тогда младший брат.

Гиваргис хорошо запомнил эту подпись и не мог ошибиться.

Он походил вокруг, изучил следы, смекнул, как все произошло: «Попал в засаду. Сбили стрелами. Думали, готов, а он дождался, пока подойдут ближе, и дал им бой».

— Помоги мне! — сквозь стон тихо проговорил гонец, который наконец пришел в себя. — У меня послание к царю… от туртана.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся от него Гиваргис.

— Помоги… ты будешь вознагражден.

— Ага. Тебя вон уже наградили.

Он подошел к гонцу, взял из его слабеющих рук меч, и хладнокровно добил им раненого ударом в сердце.

Ни во что вмешиваться Гиваргис не хотел, а лишнее добро, посчитал, не помешает: обыскал убитых, всех четверых, неторопливо, каждого раздев догола, поживился дорогой курткой из добротной кожи, новыми сапогами и горстью серебра, парой перстней, выбрал лучшее оружие и, довольный собой, сел на коня посланника, еще одну лошадь взял для смены.

«Видно, не сладко сейчас приходится туртану, ох как не сладко. Если рушится что-то одно, это еще можно списать на случайность, но когда беды сыплются на чью-то голову, словно тяжелые градины, от которых нет спасения, глупо не прислушаться к предупреждению богов», — здраво рассудил сын Шимшона.

То, что ему придется догонять армию, теперь порадовало: пусть все знают, с какой стороны он появился.

Утром Гиваргис наткнулся на арьергард ассирийцев и уже с провожатым был отведен к Ашшур-ахи-кару.

— Говори мне то, что должен был сказать туртану, — приказал рабсак.

«Сами боги благоволят ко мне! Чем не оправдание для Арад-Сина: мол, не решился, не оказавшись с Гульятом лицом к лицу, рассказать обо всем, как договаривались», — обрадовался неожиданному повороту Гиваргис.

Как всякий азартный игрок, он верил в предчувствия и знаки, и, если все говорило о том, что сейчас лучше держаться стороны, так тому и быть.

— Арад-Син со своим отрядом поскакал в сторону Ниневии.

— Что же так долго? — подозрительно посмотрел на солдата Ашшур-ахи-кар.

— Дорога кишит ворами и убийцами. Пришлось трижды вступать в бой, да еще уходить от погони.

***

Арад-Син со своими людьми пересекал холмистую степь, приближаясь к горной гряде, покрытой густым лесом. Весь минувший день они гнали коней, почти без отдыха, чтобы вцепиться конной разведке в загривок и уже не упустить ее. Как только подвернулся овраг, длинный и глубокий, постарались спрятаться. Здесь измученные лошади пошли шагом. Фархад, подъехав к Арад-Сину, тихо заговорил:

— Нам бы передохнуть, а то ведь пешком придется идти. Мерин под Шахрамом долго не протянет. Того и гляди подохнет.

Арад-Син обернувшись на понуро бредущую лошадь, о которой говорил десятник, спорить не стал.

— Дойдем до конца оврага, там и встанем.

Солнце уже село. Вечер стоял тихий, наполненный перешептыванием сверчков и далекими отголосками рокочущей трели козодоя. Арад-Син и не заметил бы ничего, если бы не Фархад — он вдруг поднял руку, призывая всех остановиться. Весь отряд, как один человек, замер и превратился в слух.

— Что? Что ты услышал? — помолчав так некоторое время, спросил командир.

— Козодой совсем иначе, чем обычно, запел. Спугнул его кто-то.

— Так, может быть, наши? Разведчики Ахикара.

— Нет. Они в другой стороне, — уверенно сказал Фархад. — Надо бы осмотреться.

— Спешиться! — приказал Арад-Син.

Фархад и Шахрам тут же полезли по склону наверх.

Арад-Син присел на камень, поглядывая на своих людей исподлобья. Они держались спокойно и уверенно. Отпил воды из фляги, передал ее соседу, тот — следующему.

К ним спустился десятник, доложил:

— Киммерийцы. Рукой подать. Двое. Едут степью, вдоль оврага, не таясь. Шахрам сейчас за ними присматривает. Если повернут к нам, он сигнал подаст… — потом, подумав, добавил: — Но я бы не упускал такого случая. Взять их будет легко, а заговорить заставим.

— Пойдем-ка глянем.

Добрались до Шахрама, укрывшегося в зарослях можжевельника, легли рядом с ним.

Киммерийцы ехали не спеша, словно на прогулке, о чем-то оживленно беседуя, один из них все время смеялся.

— Кони уж слишком под ними свежие, — наметанным глазом определил Арад-Син. — Погонимся — они от нас оторвутся.

— Это, конечно, верно,— согласился Фархад, — но нам за ними и гнаться не придется. Ты посмотри, как овраг извивается. Пройдем по нему, окажемся у них за спиной. Разделимся. Здесь пугнем, там встретим. И они наши!

План был хорош. А противник малочисленный. Поэтому решили не медлить.

Фархад взял с собой троих и двинулся с ними в обход по оврагу. Остальные повернули назад, к ближайшей тропе, по которой можно было подняться наверх на конях.

— Никому не отставать. Из луков не стрелять. Надо взять их живыми, — еще раз напомнил Арад-Син.

Когда разведчики выехали из оврага, между ними и киммерийцами было около одного стадия. Отряд Арад-Сина по команде перестроился, развернулся цепью, конники отпустили поводья и понеслись во весь опор. Однако кочевники, вместо того, чтобы показать им спину, неожиданно взялись за луки. Стрелы жалили смертельно. Та, что оторвалась от тетивы самой первой, убила стражника наповал, найдя брешь в доспехах. Следом с коня упал второй ассириец: стрела пробила ему шею. Арад-Син прикрылся щитом, ниже опустил голову, и в тот же момент почувствовал, что отрывается от крупа и летит через павшую под ним лошадь. На мгновение стало страшно. Ударившись о землю, он с минуту приходил в себя. Потянулся за мечом, принялся искать щит. Перед глазами плыли цветные круги, а ночь стала как будто во сто крат темнее.

Почти уравняв силы — двое против троих — киммерийцы с гиканьем поскакали навстречу. Едва схлестнулись с врагом, как голова в ассирийском шлеме сразу же покатилась по траве, будто какой-то шар. Следующим ударом кочевник с секирой, почти пополам разрубил мерина, на котором сидел Шахрам, и пока наездник лежал на земле, секира трижды поднималась и опускалась на его щит. Ассириец уцелел чудом, лишь благодаря своей ловкости, а как только оказался на ногах, сражаясь одним мечом, заставил киммерийца отступить.

Тем временем к месту боя подоспел Арад-Син. Под секироносцем тоже пал конь, и теперь враг дрался пеший — нападал, отступал, скалился и, кажется, даже смеялся. Его товарища убила стрела, прилетевшая сзади. Это спешил на помощь Фархад со своей частью отряда. Через несколько минут они окружили единственного врага вшестером, однако ярость его была настолько ожесточенной, что с ним пришлось покончить, дабы никого больше не потерять: четыре копья ударили в него почти одновременно. Но даже к мертвому стражники не осмелились подойти близко. Эта схватка обошлась им слишком дорого.

— Собираемся, — прервал гнетущую тишину командир и, оглядевшись, словно ожидая, что из ночи появятся новые враги, прибавил: — Уходим. Впереди лес. До утра там переждем.

Едва добрались до первых деревьев, расположились на отдых, как совсем стемнело. Но луна стояла полная, и оттого на открытом пространстве было светло как днем.

Все молчали, все были напряжены, все были вымотаны недавним боем.

— Шахрам, в дозор. Раненых перевязать. Оружие почистить, — Арад-Син был тверд и спокоен. Он видел подавленное состояние своих людей и пытался держаться так, как будто ничего не произошло.

Стреноженных лошадей пустили пастись. Расстелили скатерть, стали выкладывать на нее солонину и лепешки. Фархад, принялся подначивать одного из стражников, который опростоволосился накануне похода.

— Поймали мы, значит, эту красотку, — в подполе пряталась, — окружили ее, ну и давай по очереди иметь. Она сначала отбивалась… Да сколько нас там было… Всего трое… Тихий такой дом, с небольшим двориком. Так вот, отбивалась, кусалась, а потом вошла во вкус. Видно, понравилось. Рассказала, муж у нее старый, немощный, уже и забыла, что это такое. А тут мы — прямо счастье. Со слезами умоляла рабыней ее не делать. Я ее вином угостил, пообещал, что поговорю с кем надо. Тут в дверях Бахрам появляется. Она на радостях говорит, может, еще по разу. Мы-то устали, нам бы отдохнуть. Бахрама к ней толкаем. Он штаны снимает… А там никакой реакции.

Бахрам — крепкий малый, хоть и невысокого роста — стал оправдываться:

— Да ладно… не так все было…

Договорить он не успел. Из чащи показался Шахрам.

Арад-Син удивился ему и строго спросил:

— А в дозоре кто? — будь здесь немного светлее, он бы непременно заметил в уголке его рта тонкую струйку крови.

Шахрам сделал еще пару шагов и упал лицом вниз.

Из спины у него торчало копье.

Ассирийцы мгновенно оказались на ногах, схватились за оружие.

Но лес словно ожил, киммерийцы вырастали из-за каждого дерева. Один, другой, третий… казалось, им нет числа… И Арад-Син понял, что этот бой станет для него последним.

22

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба.

За два месяца до падения Тиль-Гаримму

Мы расстались у северных ворот.

Марона долго и с чувством жал мне руку, говорил, что будет рад видеть достопочтимого гостя в доме своего отца, шутя, спросил, нельзя ли как-нибудь научиться парочке фокусов, а на прощание подарил свой кинжал: утяжеленный хеттский клинок, специально предназначенный для метания.

Дорогой подарок… Я мог бы купить себе таких десяток, не поморщившись. Впрочем, пригодится.

Прощание с Диялой получилось коротким и скомканным — она быстро обняла меня, неловко коснулась сухими губами моей щеки, прошептала, что ей будет не хватать моей компании и, словно извиняясь своей нечаянной смелости, пожала плечами.

Подумал, что я ей понравился. И это было странно, ведь я редко вызывал у девушек какие-то чувства.

Я широко улыбнулся новым друзьям, пообещал, что обязательно навещу их, и пошел к дому. Надо было навестить дядю, брата и сестру, избавить их от волнения за мою судьбу, чтобы затем отправиться во дворец с докладом обо всем случившемся за последний месяц. Я успокаивал себя мыслью о том, что Набу-Ли оповестил обо всем царя, а приказ наместника убить меня связывал лишь с его желанием приписать все заслуги по раскрытию заговора себе лично.

Никогда не стройте планы, они имеют обыкновение рушиться. Просто живите.

Близился вечер, на центральных улицах стало многолюднее, чем в полуденный зной, но на окраине — тише и спокойнее. Поступив на службу к царю, я поселился в богатом квартале, расположенном сразу за холмом Неби-Юнус (на левом берегу Тигра, где жила большая часть сановников, не слишком высоких для отдельного дома за городом, однако куда более знатных, чтобы позволить себе не смешиваться с толпой простолюдинов), — вынужденная мера. Мне просто сказали, что я должен жить неподалеку от дворца.

В двадцати саженях от дома я столкнулся с нищим, хромавшим на обе ноги, замотанным в рваный плащ, и искренне удивился его появлению здесь. Обычно городская стража не подпускала их сюда и близко. Через минуту встретил царского повара Априма, старого вавилонянина с трясущейся головой, неожиданно показавшегося из проулка. Он впал в ступор, увидев меня, не ответил на приветствие, и когда я спросил, что случилось, торопливо зашагал прочь. А ведь накануне моего отъезда мы всей родней были у него в гостях, ели плов, приготовленный умелыми руками гостеприимного хозяина!

Я посмотрел вслед быстро удаляющейся фигуре и с подозрением осмотрелся вокруг, прислушался к звукам и отступил к стене.

Улица была пустынна. Человеческие голоса как будто растворились в тишине: куда делся детский смех из соседнего двора — там трое ребятишек от восьми до двенадцати лет; в доме напротив маленький ребенок — ведь не умер же он, в самом деле; рядом живет царский сапожник, и вечно ссорятся, визжат на весь квартал его шесть жен, — но даже там было тихо…

До калитки оставалось десять шагов, а я едва не повернул назад, предчувствуя беду.

Пришлось пересилить себя. Прятаться казалось незачем, бежать — некуда.

И лишь переступив порог своего дома, я понял, что тревожился не напрасно. По двору были разбросаны вещи, одежда и глиняные таблички — моя небольшая личная библиотека, ее начинал собирать еще мой отец; сломаны скамьи, на которых мы обедали в саду; на песке около бассейна осталась лужа запекшейся крови, цветник растоптан, дверь сорвана с петель.

— Дядя! — несмело позвал я.

В комнатах послышались шаги. Я так надеялся: все прояснится, уладится и это какая-то ошибка… что не поверил своим глазам, когда на пороге возник ревизор Раанан, тот, кого я считал погибшим в далеком Тиль-Гаримму. В тот же момент меня ударили сзади по почкам. Я изогнулся от боли и упал на колени, затем получил в довесок мощную оплеуху по уху, свалившую меня на землю…

— Осторожней! Он нам нужен живой, — произнес кто-то.

Голос… Я узнал этот голос. Я уже слышал его раньше. Это был хозяин несейского скакуна, приказавший закопать меня живьем и отправивший в Тиль-Гаримму пятерых человек во главе с Таном.

Последний проблеск сознания перед зияющей пропастью.

Стоило ли столько драться, карабкаться, цепляться за жизнь, чтобы умереть, ударившись о каменные ступени своего дома от обыкновенной пощечины! Еще большая ирония заключалась в том, что именно она и спасла меня, избавив от мук физических и душевных. Трое суток спустя, когда никто уже не верил в мое возвращение, я открыл глаза, чтобы увидеть перед собой не палача, а царевича Арад-бел-ита, сидевшего у моей постели в просторной комнате во дворце.

— Ты не поверишь… Он пришел в себя, — сказал он кому-то.

Из-за его спины вышел начальник внутренней стражи Набу-шур-уцур и тоже удивился:

— Его берегут сами боги.

— Мой господин, — слабо произнес я.

— Отдыхай, — успокоил меня Арад-бел-ит. — Ты верный слуга, Мар-Зайя. Все уже выяснилось. Эта подлая собака Раанан едва нас не обманул, когда вернулся из Тиль-Гаримму с одной третью от всей дани, но без Хошабы. Это Раанан обвинил тебя в предательстве и измене.

— Набу-Ли… — заговорил я, собираясь сказать, что наместник обо всем знал, но скрыл правду и пытался меня убить, но Набу-шур-уцур опередил меня.

— Наместник Хальпу, хоть и не поверил в твою историю, обо всем рассказал принцу. Твои родные живы, а единственный, кто пострадал в вашем доме, — один из моих стражников, которого заколол мечом твой неуступчивый дядя.

— Много ли он для тебя значит? — спросил Арад-бел-ит.

— Ариэ заменил нам отца. Мне, брату и сестре.

— Твой отец… Ты знаешь, что с ним случилось?

— Его обвинили в том, чего он не делал, — с присущей молодости горячностью вступился я за родную кровь.

— Наверное, ты будешь удивлен, но я скажу, что ты прав. Его оболгали. И если ты хочешь найти того, кто за этим стоит, я помогу тебе. Найти и отомстить.

— Я все отдал бы ради этого.

— Со временем… со временем… Ариэ мой старый слуга, который исполнил просьбу своего господина, когда трое детей остались сиротами. Он никто для вас. Не родственник и не брат твоей матери, кем назвался вам. Однако он хорошо обучил тебя… Любой другой на твоем месте давно бы отправился к Нергалу, но только не ты. Ты умен, изобретателен, наблюдателен и живуч, твоя память изумляет, а в умение читать по губам трудно даже поверить. Ты нужен мне… как, впрочем, и царю. Никогда не забывай о том, чем мне обязана твоя семья. И когда-нибудь мы вместе найдем собаку, что разрушила жизнь твоих родителей.

Я попытался приподняться, чтобы поблагодарить своего господина, но Арад-бел-ит удержал меня на ложе.

— Набирайся сил. Надеюсь, ты поправишься.

Арад-бел-ит не ошибся: я скоро встал на ноги. Мне понадобилось всего десять дней, чтобы окончательно избавиться от попечительства врачей.

По возвращении на службу мне сообщили, что с этого дня я числюсь помощником царского секретаря Тиглата, первого в иерархии писцов.

Новый начальник встретил меня радушно. Так искренне, так по-доброму, что это сразу встревожило. Тем более что все его побаивались. Нет, от этого горбуна никогда не исходило прямой угрозы: чудаковатый, занудный, мелочный… какой угодно, но не мстительный — говорили о нем. Но все и всегда помнили о том, что Тиглат занимал свою должность десятый год и ни с кем другим Син-аххе-риб не проводил столько времени, как со своим личным секретарем.

То-то и оно: не обязательно хватать пламя голыми руками, чтобы обжечься, достаточно, забыв об осторожности, снять с него медный котел.

Тиглат по-дружески обнял меня, хотя годился в отцы, повел в свои комнаты, напрямую соединяющиеся с покоями царя, не переставал расспрашивать о языках, которые я знаю, о том, где, сколько и у кого учился, как быстро пишу, не пробовал ли сочинять поэмы.

Этот слащавый, пахнущий как царский цветник старик с картавой речью хотел мне понравиться.

Я, как сумел, все рассказал. Почему с оговоркой? Мне показалось, что Тиглата не очень интересовали мои ответы.

Во-первых, потому, что он уже обо всем разузнал через многочисленных доброжелателей, изо всех сил старавшихся завоевать доверие царского секретаря, во-вторых, из-за его заносчивой манеры вести беседу с теми, кто был ниже по рангу. Он говорил, потом нелепо подставлял ухо, как будто желая лучше расслышать мои слова, но стоило мне открыть рот, как он уже выражал восхищение моими успехами и рассыпал похвалу, как изюм.

Наше знакомство продолжалось недолго, кажется, я быстро наскучил ему.

— Твое знание языков пригодится царю. Но главное — прилежание и дисциплина. Для начала отправляйся в архив и займись переписью сановников и наместников, имевших торговые и прочие сношения с Вавилоном до его падения, потерявших из-за этой военной кампании золото, серебро или другие доходы. Не торопись, времени у тебя много.

Он решил сослать меня в заповедные чертоги? Подальше от возможности покуситься на его место, от царя, от двора… Это неудивительно, рассуждал я.

Архив располагался в одном из дворцовых зиккуратов, почти у самой его вершины, и прямоугольные окна по периметру позволяли максимально использовать во время работы световой день. Здесь было тихо и спокойно. Работа оказалась несложной, неутомительной, но скучной, и, как мне показалось сначала, совершенно ненужной.

Покрываясь пылью, зарастая паутиной…

Впрочем, я не считал свое пребывание в архиве бесполезным. Наученный горьким опытом Тиль-Гаримму, первое, что я сделал, попав сюда, — отыскал подробный план дворца и навсегда запечатлел в памяти.

Через три дня меня навестил посыльный от Набу-шур-уцура. На рассвете начальник внутренней стражи Ассирии ждал списки, в бесполезности которых я раньше был абсолютно уверен.

Так возникли первые подозрения. Неужели Тиглат хотел меня подставить?

О сне и ужине пришлось забыть.

Ближе к полуночи я отправился к дальним стеллажам, где хранились расписки по ссудам вавилонских ростовщиков. Пирамида из двадцати четырех складированных в углу коридора деревянных ящиков с глиняными табличками, заставила меня призадуматься. Надо было идти за помощью, взять кого-нибудь из рабов или слуг. Ради этого я покинул зиккурат, нашел во дворце пару эфиопов, но вернулся другим путем.

Я поднимался по каменной лестнице одним из тех тайных ходов, которые были указаны на плане дворца, и услышал голоса. Они доносились из архива, с моего рабочего места.

Остановив рабов, я прислушался.

«Спрячь кинжал. Стражники были правы, он ушел», — произнес молодой голос.

«Ты хочешь сказать, что Тиглат солгал мне?» — ответил ему кто-то другой, значительно старше.

«Уже дважды. В первый раз — когда сказал, что о наших делах никто не узнает…»

«Кажется, он слишком уверовал в свою неприкосновенность. Пора его проучить. Займись этим, завтра же. А сейчас надо отыскать наши расписки. Где они хранятся?».

«По словам Тиглата — на северной стороне, в дальнем углу».

«Тогда не будем терять время».

Кажется, у меня пытались отнять и жизнь, и работу. Задержись я на полчаса в архиве, кто знает, не нашли бы меня здесь утром с перерезанным горлом?

Приказав рабам затаиться в небольшой укромной нише, я вошел в архив, стараясь ступать бесшумно, тогда как мои ночные гости даже не собирались таиться.

«Если они ведут себя настолько бесцеремонно, значит, могут себе это позволить. Скорее всего, кто-то из тех сановников, чье имя обязательно всплывет в этом списке», — размышлял я.

Мой единственный расчет был на то, что они испугаются Арад-бел-ита, тем более что списки предназначались ему.

Я с шумом прикрыл за собой дверь. Двинулся по узкому коридору, заведя диалог с воображаемым собеседником.

— Мой принц, все уже готово, — смиренно говорил я.

И отвечал сам себе тихим голосом, подражая Арад-бел-иту.

— Ты посмотрел все расписки, которые я тебе передал?

— Разумеется, мой господин. Но мне осталось сверить несколько документов, чтобы с уверенностью сказать, кто в этом замешан.

— Ты здесь один?

— Да, мой господин.

Затем я несколько раз прошелся из угла в угол, словно продолжая какие-то поиски, и только после этого позвал рабов, чтобы вместе с ними отправиться на северную сторону, где давно воцарилась тишина.

Разыграть изумление мне удалось превосходно, тем более, когда передо мной оказались царский кравчий Ашшур-дур-пания и царский министр Саси.

— Если вы ищете царевича, то я могу его позвать, — поклонившись, с легкой иронией спросил я.

— Он там? Арад-бел-ит? — тихо уточнил Саси, переглянувшись со своим приятелем.

Мне снова пришлось играть, на этот раз изображать понимание и находчивость.

— Тиглат меня обо всем предупредил. Я все сделаю, но сейчас вам лучше уйти, чтобы не обнаружить себя перед принцем. За колонной есть потайная дверь, достаточно надавить на выступ, третий кирпич снизу.

— Я не забуду твоей услуги, писец, — смотря мне прямо в глаза, произнес Ашшур-дур-пания.

Покорность и решимость, как щит и меч. Я успокоил обоих одним своим видом.

Когда к утру я подготовил списки, в них не хватало двух имен и было одно лишнее.

— Ты ничего не перепутал? Тиглат? — строго спросил меня Набу-шур-уцур, изучая мою работу. — Каким же образом он замешан в Вавилонских делах?

— Он был поверенным в делах вавилонского ростовщика Эгиби, который ссужал министра Саси и кравчего Ашшур-дур-пания. Об этом свидетельствуют расписки, реестры кредиторов и прочие второстепенные документы.

— А что эти двое?

— Документов на них нет. Связаны они или нет — думаю, подробнее об этом мог бы рассказать сам Тиглат.

Набу-шур-уцур долго и напряженно всматривался в глиняные таблички, говорившие о том, что Тиглат потерял от разрушения Вавилона десятки талантов золота.

— Ты знаешь, что будет с тобой, если я вскрою верхний слой и проверю клеймо писца, составившего эту табличку, а оно окажется поддельным?

Я покорно склонил голову. Мне нечего и некого было бояться…

Совесть? Но она молчала, зная мою правоту: Тиглат не раздумывая обрек меня на смерть. Кравчего или министра? Но они будут отрицать всякую связь с Тиглатом. Гнева Набу-шур-уцура? Тем более: возможно, я плохо обращаюсь с кинжалом или мечом, зато превосходно — со стилусом и прочими подручными средствами писца. Я потратил на это клеймо почти час, больше, чем на все поддельные расписки, под которыми стояли имена Тиглата и покойного Акрая.

Наконец, я совершено не боялся Тиглата. Я был уверен, что он не доживет до того мига, когда ему придется давать какие-то свидетельства в отношении Саси или Ашшур-дур-пании. А о том, чтобы они узнали об этом, я успел позаботиться.

Мысли иногда обретают плоть и кровь...

Дверь так неожиданно, так резко отворилась, что мне показалось, будто в комнату ворвался ураганный ветер. Впрочем, я не слишком ошибся. Это был Арад-бел-ит.

— Проклятье! — вскричал он. — Отец в гневе! Час назад скончался Тиглат… Я говорил с врачом, он утверждает, что у старика случилось несварение желудка.

Царевич только сейчас увидел меня и замер, словно вспоминая, кто я и что здесь делаю. Его глаза потемнели, а на скулах заходили желваки…

Чего я не ждал, так это его смеха.

Но Арад-бел-ит вдруг расхохотался как сумасшедший, безудержно и громко, так, что заходили стены, в то время как Набу-шур-уцур, не понимая, что происходит, остолбенел с открытым ртом.

Когда смех прекратился, царевич впервые посмотрел на меня без тени снисходительности, как он имел обыкновение смотреть на всех других, и сказал:

— Наш юный друг приготовил списки, о которых я просил?

— Да, мой господин, — ответил Набу-шур-уцур. — Он справился.

— О да, он справился, — многозначительно поддержал своего молочного брата царевич. — Он справился даже лучше, чем я рассчитывал… Мар-Зайя, я поговорю с царем о твоем назначении на должность его личного секретаря. Уверен, отец будет доволен твоими способностями.

О боги, почему я не остался простым школьным учителем…

23

Весна 685 г. до н. э.

Таврские горы

На третьи сутки отряд разведчиков вышел к одинокой горной гряде, которая, словно набухший чирей, портила холмистую степь, простиравшуюся до самого горизонта.

Сначала был долгий подъем по лесистому склону, извилистой горной тропе, потом спуск в расщелину, где протекал небольшой ручей. Дорога закончилась обрывом, откуда с высоты в двадцать саженей падала стена воды. Крохотное голубое блюдце внизу было окружено хаотично разбросанными камнями, за которыми начиналась дубовая роща.

Ахикар, почти черный от загара невысокий жилистый воин с водянистыми глазами, недовольный собой, что ошибся с выбором пути, отпил воды из кожаной фляги, обреченно вздохнул.

— Тупик значит… Ладно… Нимрод, Марона, остаетесь здесь. Обзор отсюда отличный… Нимрод — старший. Не спать. Быть начеку. Если что увидите, действуйте по обстоятельствам. Если будет тихо — дожидайтесь нас. Мы подойдем через день, может, два. Остальные — со мной, возвращаемся. Разделимся на два отряда: один обойдет гряду с севера, второй — с юга. К полуночи соединимся, там и привал сделаем.

Сказал так, и повернул коня.

Марона с завистью посмотрел вслед отряду и подумал, что Ахикар, скорей всего, просто хочет избавиться от Нимрода, который с самого начала был для них обузой.

Нимрод в свои шестьдесят два все еще оставался лучшим следопытом в армии, несмотря на то, видел не дальше чем в десяти шагах. В последнее время старый разведчик с трудом переносил дальние походы, с чужой помощью взбирался на коня, в дороге испытывал боли в животе и промежности, — и это из-за него Ахикар несколько раз вынужден был разводить в пути костер, пренебрегая опасностями, чтобы дать старику поесть горячей пищи.

«А я отдувайся за него, — проворчал в мыслях Марона, покосившись на старшего товарища. — И зачем его только брали? Толку-то».

Нимрод тем временем по-хозяйски расстелил на камнях циновку, под голову вместо подушки положил куртку, свернулся калачиком и мгновенно уснул.

«Не спать, быть начеку, — вспомнил слова командира Марона. — Как же, послушается он!»

Тяжело вздохнув, сын Шимшона подошел к краю обрыва. Окунуться бы разок в этом озере… искупаться, растянуться на камнях… Он почему-то вспомнил о рабыне, которую взял для себя его старший брат Варда. Тонкая пугливая лань с огромными черными глазами. Она ему тоже очень понравилась. Жаль, что ее заберет себе брат, очень жаль…

Он нашел для наблюдательного пункта место поудобнее: и сухое, и безветренное, где на скале рос мох — и на него можно было облокотиться, как на спинку кресла, чтобы устроиться основательнее. Решил сделать что-то вроде лежанки, для чего наломал сухих веток и собрал целую охапку листьев. К тому времени, когда все было готово, уже стемнело.

«Ничего, — успокоил себя юноша, — завтра здесь еще весь день придется торчать».

Неподалеку заржала лошадь.

Он готов был поклясться, что это Яхонт — жеребец командира.

Марона хотел было подойти к Нимроду — будить или не будить? Подумал: ни к чему, лучше сначала все выяснить самому, а уж потом поднимать шум.

Через несколько минут Марона исчез в чернеющем жерле расщелины, откуда недавно пришли разведчики.

***

Сразу за ущельем начинался густой смешанный лес, где днем и ночью царили сумерки. Здесь дерево в пяти шагах казалось стражником, а раскидистый кустарник мог сойти за всадника.

Первым по склону спускался Тиглат на опытной гнедой кобыле. Почувствовав, что она занервничала, разведчик остановился, поджидая Ахикара.

— Что случилось? — подъехав, тихо спросил командир.

— Впереди кто-то есть. Кукла что-то почуяла.

— Проверь.

Тиглат спешился, привязал лошадь и через минуту скрылся в зарослях.

Ахикар поднял руку для остальных, как знак, что надо придержать коней.

Стали ждать.

Ветер, понемногу набирая силу, раскачивал верхушки деревьев, но внизу он больше походил на пугливого ребенка: нашалит, спрячется в кустах, пригнет к земле и распушит ковыль, а то донесет пряный запах степи, как будто дразня свободой и простором. Может быть, оттого и звуки стали как обнаженный нерв. Ахикар вдруг ясно услышал, как где-то впереди хрустнула ветка, за ней другая — кто-то шел навстречу не разбирая дороги, так может идти или пьяный, или очень беспечный человек, или тяжелораненый…

Снять с плеча лук, приладить стрелу, натянуть тетиву.

Луна ненадолго спряталась за тучами.

В это время кто-то рванулся в его сторону прямо через кустарник, — лук принял боевое положение, — и Ахикар услышал цокот копыт, фырканье лошади. Испуганное животное без всадника выскочило на поляну и, заметив людей, остановилось.

Командирский Яхонт приветственно заржал, не справившись с эмоциями, но сразу успокоился, как только хозяин, припав к его уху, заговорил, погладил по загривку.

Через некоторое время вернулся Тиглат, обстоятельно доложил:

— Ниже по склону была хорошая драка. Там сейчас киммерийцы. Около пятидесяти конных. Тех, кто на них напоролся, было намного меньше. Закончилось все быстро. Собирают лошадей, подбирают оружие. Пару человек они взяли в плен.

— Наши?

— Похоже. Вот только откуда…

— Может, шли за нами всю дорогу?

— И зачем же?

— Сейчас уже не важно... Они собираются прочесывать склоны?

— Не знаю.

Сзади дважды зычно прокричал филин. Командир, немного обождав, ответил. Потом тихо приказал:

— Это Марона. Переждем. Может быть, минует. Предупреди всех, чтобы спешились и укрыли лошадей. А я вернусь к нашему желторотику и старику, узнаю, что там у них.

Ахикар и Марона встретились у входа в расщелину.

Молодой воин начал с оправданий:

— Я услышал, как заржал твой Яхонт, подумал…

— Не трать слов попусту, — перебил его командир. — Ты сделал все правильно. Здесь киммерийцы. Если нас обнаружат, мы вступим в бой, постараемся увести их подальше от вас с Нимродом. А вы пробуйте прорваться…

У Марона забурлила кровь:

— Это потому, что я самый молодой? Не надо меня спасать! Я готов к смерти!

— Ты просто баран, — незлобно заметил Ахикар, — я никогда не стал бы отправлять на смерть целый отряд ради какого-то юнца, который служит у меня всего месяц. Но ты лучший наездник, у тебя самый сильный конь, а без Нимрода тебе не выследить киммерийцев, их основные силы. Вам надо не просто прорваться, а выяснить, сколько киммерийцев, куда они идут, и вернуться живыми с донесением нашему туртану… Ступай за лошадьми, бери Нимрода, возвращайтесь сюда и ждите. Если они уйдут, мы вернемся за вами; если прокричу дважды — значит, приготовьтесь уходить без нас. Прокричу трижды — действуйте.

***

Киммерийцы не торопились. Собрав трофеи, они расположились на месте недавнего сражения лагерем; развели несколько костров и принялись жарить мясо. Несмотря на некоторую беспечность, по периметру и на всех тропах были расставлены посты, лошади охранялись, и никто из кочевников не расставался с оружием.

Ассирийцы долго выжидали, держались на расстоянии, полночи выясняли, где стоят секреты, потом принялись совещаться.

— С рассветом они поднимутся выше, и тогда наверняка обнаружат нас, — сказал Ахикар.

Тиглат посмотрел на бледнеющее небо, луну, сбегающую по небосклону, и заметил:

— Через час-другой начнет светать. Может, рискнем? Уберем дозорных… да перебьем их, пока они спят?

— Придется.

Ахикар дважды прокричал филином. Сверху, от расщелины, ответил Марона.

— Начинаем…

Разбились на группы по двое, лошадей оставили в укрытии.

Первого дозорного сняли стрелой с десяти шагов, пробив ему шею. Он захрипел, обнял дерево и захлебываясь кровью осел на траву.

Второго — тремя стрелами в грудь, руку и сердце.

Третий настолько умело укрылся в кустарнике, что его не было заметно вовсе.

— Он там, — уверенно прошептал Тиглат, — я видел, когда его меняли.

— Попробуй зайти с тыла. Смотри, слева от него валуны и поваленные деревья, они тебя прикроют.

Тиглат пополз, вооружившись мечом и кинжалом.

Спрятаться за валунами не получилось, там оказалось лежбище кабана. С перепуга огромный серый боров бросился прочь с ревом, визгом и хрюканьем, поднял на ноги дозорного, прятавшегося в кустах, и, прежде чем тот успел отскочить в сторону, вонзил ему в живот свои клыки, бросил на землю, принялся рвать его плоть и выворачивать наизнанку внутренности. На шум сбежались двое других дозорных, но увидев происходящее, замерли в растерянности на расстоянии десяти шагов от разыгравшейся драмы. Кончилось все довольно быстро. Кабан в последний раз ударил киммерийца, остановился, грозно посмотрел на обнаженные мечи и со всей прыти метнулся в лес.

Дозорные тут же бросились к израненному товарищу.

Пока они раздумывали, чем ему можно помочь, позади них показался Тиглат. Он шел в полный рост, быстро сблизился с кочевниками; сначала ударом меча в спину пробил сердце одному, затем кинжалом вскрыл шею другому.

Ахикар прокричал филином трижды — Марону и Нимроду пора было выступать. С их стороны проход уже никто не охранял. Потом подал сигнал для остальных. Собрались, определились, как действовать:

— Есть еще трое дозорных на южном склоне. Они нам не помешают. Идем в лагерь, снимаем охрану, убиваем спящих, забираем лошадей и уходим.

Лагерь кочевников был расположен на большой поляне. Вокруг затухающих костров, на воловьих шкурах, спало двадцать семь человек; еще трое чистили стреноженных лошадей, трое вполголоса совещались, спорили и, кажется, были недовольны друг другом.

— Тот, что в плаще и дорогих доспехах, клевец у ног, — это их предводитель, — пояснял Тиглат, который полночи наблюдал за врагами.

Ассирийские разведчики прятались в зарослях можжевельника и снова выжидали удобного момента.

— А те, что с ним? — спросил Ахикар.

— Один — тоже командир какой-то, тот, что бородатый, с косматой гривой. Подчиняется он предводителю неохотно, зато на всех остальных лает как цепной пес.

— Меч у него длинный.

— Я тоже заметил. Длиннее моей руки… Третий, в урартском шлеме, появился среди ночи. Встречали его как царевича.

— Может, царевич и есть? Молод, а говорит со старшими как с равными.

— Они уходят?

Военачальники в это время поднялись и направились к лошадям.

— Постой-ка, — Ахикар вдруг всполошился. — Их здесь человек тридцать, пятерых мы убрали, трое на южном склоне, где остальные? Ты говорил, их было больше.

— А ведь правда. И как это я не уследил. Уехали куда-то, пока я к вам возвращался.

— Ладно. Уже ничего не поделаешь. Как только эта троица сядет на коней, заходим в лагерь.

Но уезжал только один, тот, кого приняли за царевича. Двое других кочевников, проводив обладателя урартского шлема, отправились в противоположную сторону пешком.

— Проверять дозоры, — догадался Ахикар. — Времени мало. По моей команде…

Как только предводитель киммерийцев и его заместитель скрылись в лесу, ассирийцы покинули свое убежище. Уже светало, сумерки быстро отступали, а сон в это время был крепким. Действовали слаженно и бесшумно. У первого костра перерезали горло десятерым — короткими мечами, острыми кинжалами. Кто-то захрипел, кто-то захлебнулся кровью и попытался встать, но обошлось.

Трое киммерийцев, охранявшие лошадей, ничего не заметили. Один из них дремал, двое негромко разговаривали, стоя спиной к лагерю.

Ахикар показал: направляемся ко второму костру. Там спали еще восемь кочевников.

Командир разведчиков первым приблизился к крайнему воину, коротким быстрым движением перерезал ему горло и, вдруг почувствовав на себе чей-то упорный взгляд, поднял голову. Один из киммерийцев, спавший на боку, смотрел на Ахикара в упор, а рука тянулась к мечу. Поди пойми, отчего не закричал.

На выручку пришел Тиглат — заколол кочевника в сердце, подмигнул командиру: мол, ничего, сочтемся.

В общем, справились. Немного переждали, высматривая, как подобраться к третьему костру, который был ближе всех к лошадям и дозорным.

Ахикар понимал: стоит приблизиться еще на десять шагов, и враги их обнаружат. Снял из-за спины лук; знаками объяснил Априму, лучшему лучнику из своего отряда, что выстрелить надо одновременно, убить сразу двоих. Прицелились. Пустили стрелы… Без промаха. Одна вошла со спины под сердце, другая перебила верхние шейные позвонки. Киммерийцы упали замертво без звука. Третий дозорный по-прежнему дремал.

— Вперед! — скомандовал Ахикар, предвкушая скорое окончание дела.

Однако в это время на поляну с южной стороны, из леса за спиной у ассирийцев, осторожно выехали всадники. Те самые десять воинов, которых недоставало в лагере. Предводитель отряда, не дожидаясь рассвета, отправил их прочесать южный склон.

Киммерийцы сразу все поняли: увидели тела убитых товарищей, врагов, бегущих к спящим соплеменникам, — вскинули луки, и почти не целясь, так как их разделяли каких-то тридцать шагов, за несколько секунд выпустили в ассирийцев почти полсотни стрел.

Ахикар умер последним, успел оглянуться, увидеть, откуда пришла смерть и подумать: «Как быстро».

***

Нимрод стал ему обузой. Марона долго будил его, лишь с третьей попытки подсадил на коня, а когда тронулись, все время поглядывал, беспокоясь, не свалится ли старик на землю. Ехали они не спеша, настороженно оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к лесным шорохам. Заметив убитого дозорного, остановились.

Марона показал, что надо ехать прямо, путь свободен. Нимрод прикрыл глаза, словно засыпал, погрозил ему пальцем: не торопись. Объяснять этому юнцу, что сюда идут двое, которых он учуял за пятьдесят локтей, не стал: много чести. Поедут по тропе, с ними не разминешься, а напрямую, через лес, — и шумно, и далеко не уйдешь.

— Спешимся. Переждем, — совсем тихо скомандовал Нимрод: — Помоги.

Марона неохотно подчинился. Пришлось подставить спину, чтобы старик слез с коня; отводя лошадей в заросли, юноша проворчал:

— Только время теряем.

Нимрод приложил палец к губам. Сын сотника задохнулся от возмущения, но тут впереди, рядом с трупом дозорного, послышались чужие приглушенные голоса на незнакомом наречии.

«Киммерийцы, — догадался Марона, прильнув к листве, чтобы лучше разглядеть врагов, — Всего двое. Если нападем внезапно, одолеем».

Предводитель киммерийцев и его заместитель, обнаружив убитого, вместо того, чтобы сразу повернуть в лагерь, поднять тревогу, стали осматриваться, изучать вражьи стрелы, следы вокруг… Потом, не сговариваясь, посмотрели туда, где прятались ассирийцы, и с оружием наперевес направились к их укрытию.

— Не лезь. Нам с ними не справится, — сразу оценил противников старый воин. — Как только я выйду, скачи напролом, им будет не до тебя. Найди их основные силы… Очень тебя прошу…

Марона почувствовал, как у него пересохло в горле.

— У них нет лошадей, мы и вдвоем прорвемся.

— Посмотри на меня. Ты же знаешь, мне все равно не уйти… Найди их основные силы… Да помогут тебе боги…

Нимрод преобразился, когда вышел из зарослей навстречу киммерийцам. Он снова был молод, полон сил и отчаянного задора: метнул короткое копье — его с трудом отбил щитом предводитель — выхватил меч из ножен и с яростью атаковал обоих соперников. Старик даже заставил их отступить на несколько шагов. Однако затем клевец трижды взлетел в воздух и трижды обрушился на щит ассирийца, с последней попытки расколов его надвое. Нимрод упал на землю, подставил под длинный меч свой короткий; но отбить клевец ему уже не хватило времени. Тот опускался на его голову, когда предводитель вдруг сам рухнул на землю, харкая кровью: копье ударило ему в спину, пробив легкие. Это был Марона.

Он выехал из зарослей на коне, оставшись без копья, взялся за лук, и успел дважды пустить стрелы. Первая ранила врага в предплечье, вторая застряла в его кольчуге.

Их единственный противник оказался словно между молотом и наковальней. С одной стороны на него наседал Нимрод, который воспользовался заминкой, чтобы снова встать на ноги, с другой — конный, вооруженный луком с меткими стелами.

«Ему долго не продержаться, — был уверен Марона, видя, что враг пятится к лесу. — Как только он побежит, ему уже не спастись».

Когда до ближайших деревьев оставалось с десяток шагов, киммериец и в самом деле бросился наутек. Нимрод зарычал и, не желая упускать победу, побежал следом. Марона вынул меч и пустил лошадь в карьер.

А потом все изменилось в мгновение ока. Киммериец вдруг развернулся и одним взмахом снес набегающему на него Нимроду с плеч голову, да так, что она покатилась через всю поляну куда-то в кусты. Во всадника кочевник метнул свой щит, а когда конь от испуга встал на дыбы, все тот же длинный меч вспорол несчастному животному брюхо. Ни ему, ни себе Марона уже ничем помочь не мог. Лошадь завалилась на бок и придавила ездоку правую ногу, сделав его своим пленником.

Киммериец подошел к Мароне и, видя его беспомощность, стал измываться.

— Улыбнись! Улыбнись! Не надо смотреть на меня волком! Не хочешь? Так я помогу тебе, — говорил он на своем языке.

Острием меча киммериец разрезал пленнику рот почти от уха до уха, после чего, довольный собой, раскатисто рассмеялся, запрокинув голову.

Все это время Марона пытался незаметно дотянуться до кинжала. Теперь же, воспользовавшись моментом, взял холодное лезвие в руку, изловчился и метнул его точно под адамово яблоко.

Смех оборвался. Кочевник выпустил из рук оружие, схватился за горло, упал на спину и завертелся волчком, издавая хрипы и харкая кровью.

24

История, рассказанная писцом Мар-Зайя.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба

А потом был поход на Тиль-Гаримму, короткая осада, кровопролитный штурм и блистательная победа.

Когда наши войска входили в город, я дрожал от одной мысли, что с моей Марганитой случилась беда.

В полдень я выяснил, что она схвачена, но жива, что ее охраняет двадцать человек из царского полка и к ней никого не пускают.

Наброситься диким зверем на стражу, превратиться в камень, чтобы стать бессмертным, не чувствовать ни боли, ни раскаяния, рвать плоть, убивать без пощады… или пробраться змеей и подарить моей возлюбленной быструю смерть как избавление от мук.

Бесстрашные помыслы, нелепые мечты. Чем я мог ей помочь…

Я знал, что ее ждет: либо свирепая казнь, либо бесчестие и истязания на долгие годы.

Как мужественно она держалась, когда предстала перед владыкой мира, без слез, без стенаний, не думая о пощаде, не умоляя, забыв о каре, что ее ждала, о мире, который покидала.

Син-аххе-риб приказал вспороть живот ее отцу, отдал ее мать на растерзание воинам…

Несчастным детям царь приказал отрубить руки и ноги, а затем бросить на съедение свиньям.

И уже то, что он передумал в последний момент и решил замуровать Марганиту заживо, было пусть маленькой, но весомой победой: это давало ей отсрочку приговора, а мне — надежду, что все еще можно исправить.

Я лихорадочно думал, как ее спасти, решал, на чью помощь можно рассчитывать, кто осмелится нарушить приказ царя… И было только одно имя, которое приходило на ум, — Арад-бел-ит. Оставалось найти способ, как добиться встречи с ним.

Я вспомнил о скифах, которыми в последнее время очень живо интересовался царевич.

Наживка для большой рыбы. Как не спугнуть ее, забросив сеть?

Осторожно, только осторожно.

Пир уже был в самом разгаре, когда ко мне подошел Гульят. Кажется, туртан догадался, что я скрыл истинный смысл слов, сказанных царю Марганитой. Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит. Ответил ему на скифском наречии. Когда Гульят проявил смекалку, мне пришлось изобразить на своем лице удивление и признаться, чей это язык, так, чтобы это услышал Арад-бел-ит. Для верности заговорил о начальнике внутренней стражи Тиль-Гаримму, которого так настойчиво искал принц. И ловушка сработала.

Через полчаса я встретился с царевичем, убедил его отложить казнь и отправить Марганиту в Ниневию.

Забудь о ней на время, не выдай себя, чтобы Арад-бел-ит не заподозрил тебя в нечистых помыслах или личной выгоде, — говорил мой внутренний голос.

Она отправилась как простая рабыня, вынужденная идти босиком долгие дни, так и не узнав, кому обязана жизнью.

25

Весна 685 г. до н. э.

Предгорья Тавра

На рассвете двадцатитысячный лагерь ассирийцев — целый город с ровными улицами и площадями, с палатками для солдат, богатыми шатрами для офицеров, загонами для лошадей, складами с провиантом, для пополнения которого ночью отправили лучших охотников, и даже тюрьмой — весь этот кишащий муравейник погрузился в спячку. Туртан Гульят, отдавший приказ «отдыхать», оставил в строю лишь старших офицеров, чье присутствие было необходимо при осмотре возведенных укреплений, и, разумеется, дозорных, охранявших армию от внезапной атаки.

С трех сторон лагерь окружили неглубоким рвом и каменными насыпями, с четвертой был обрывистый берег реки.

Туртан, шествовавший во главе длинной процессии из тридцати человек, лично проверял каждый участок обороны и пока высказал больше замечаний, чем похвал по поводу проведенных работ:

— В этом месте следует поднять вал, даже ишак его одолеет, не то что вражеская конница… Что это за ров? Это не ров, а колыбель для младенца... Северные ворота плохо укреплены. Кто вас так учил ставить ворота? Усильте их боковыми башнями…

Рабсак Ашшур-ахи-кар, шедший ближе других к военачальнику, едва успевал раздавать поручения своим офицерам, уточнял, что надо подправить, что переделать.

Когда поднялись на вал, Ишди-Харран улучил момент, чтобы пошептаться с другом:

— Что это со стариком?

— Да все сразу. С царевичем не поладил. От разведчиков никаких вестей четвертые сутки. А утром не вернулись двое охотников. Когда ты выслал конные разъезды?

— Пару часов назад… Думаешь, киммерийцы уже поблизости?

— Вот-вот, все, что нам остается, — гадать и надеяться, что мы обнаружим их раньше, чем они нас. Как слепые котята…

— Не припомню, когда в последний раз наша секретная служба делала такие промахи…

Гульят всматривался в холмистую степь и думал об Арад-бел-ите, о том, как ему угодить, а не угодить — так хотя бы не разгневать напрасно. Если Арад-бел-ит и закрывал на многое глаза, не понаслышке зная обо всех проступках, промахах и тайных планах военной аристократии, то лишь потому, что за каждым военачальником, независимо от ранга, стоял древний и многочисленный род, могущественные связи и огромные богатства. Но сын кузнеца! Как можно было возвысить этого безродного до таких высот! Пока покровительство Син-аххе-риба спасало Гульята от подобных упреков, теперь же все изменилось.

И что будет дальше? — задался туртан непростым вопросом, напряженно всматриваясь в горизонт, подернутый предрассветной дымкой. — Я ему как кость в горле, а он царский отпрыск. Стоит мне оступиться, сделать одно неверное движение, и принц избавится от меня, потому что отец рано или поздно встанет на сторону сына. Родная кровь, и тут ничего не поделаешь… Ведь ты заступился бы за своего сына?

Надо все взвесить. Понять, куда дует ветер.

Что, если Арад-бел-ит покажет себя талантливым полководцем? Несколько уверенных побед — и царь отдаст бразды правления сыну. Тогда опала, и в лучшем случае служба где-нибудь в дальнем гарнизоне. Но случись обратное, окажись Арад-бел-ит не так удачлив в сражениях, как его отец… Син-аххе-риб простит своему туртану все промахи после их первой же совместной победы.

Главное — не допустить, чтобы в армии рос авторитет царевича. Не мешать и не помогать. И он сам наделает ошибок, в этом можно не сомневаться…

Наверное, так… Наверное…

И все-таки Гульят сомневался в правильности такого решения.

— Что это там? — обратил внимание туртан. — Сразу за холмами, на западе?

Рабсак Ашшур-ахи-кар присмотрелся внимательнее:

— Не вижу… Может быть, начинается пыльная буря?

— Не сомневаюсь, что дорогой Ашшур-ахи-кар, как всегда, прав, — приторно улыбаясь, пропел наместник Ша-Ашшур-дуббу. — Закат вчера был ярко-красный, а это всегда к сильному ветру.

— Как далеко высланы наши конные разъезды?

— Мой господин, — подал голос Ишди-Харран, первым догадавшийся, что происходит, — это вражеская конница. Пыльное облако на горизонте — киммерийцы...

***

Призывно, протяжно и гулко прогудела походная труба — армия была поднята по тревоге. Пехотинцы покидали палатки, бежали к точке сбора своей сотни, оттуда, получив приказ, маршем выходили через ближайшие ворота. Конники помимо оружия несли чепраки, садились на лошадей и выезжали из лагеря, не дожидаясь друг друга. Благодаря строгой дисциплине и слаженности, меньше чем за полчаса все войско выстроилось в боевом порядке за защитным валом и приготовилось к сражению. По фронту, растянувшись на восемь стадий, в три шеренги расположилась тяжелая пехота; за нею встали лучники, пращники и аконтисты; фланги прикрыла конница; все сто двадцать колесниц выдвинулись вперед, заняв центр. В целесообразности подобной тактики высказал сомнения Гульят.

— Мой господин, — попытался оспорить он приказ царевича, несмотря на то, что ранее дал себе слово ему не перечить, — мы еще не сражались против такого количества конницы. Это не пехота, которая дрожит от одного только вида наших колесниц…

Принц командовал армией, поднявшись на западный, самый высокий вал крепости.

— Что ты предлагаешь?

— Сохраним наши колесницы в резерве.

Арад-бел-ит задумался. Киммерийцы при виде разворачивающейся армии, ее ощетинившейся копьями ассирийской фаланги, остановились в пяти стадиях, и теперь выжидали, присматривая за противником издалека. Решатся ли кочевники на лобовую атаку, учитывая почти трехкратный перевес ассирийцев в живой силе? Вряд ли…

Полчаса назад туртан лично пришел к царевичу, чтобы оповестить о появлении врага, однако путь ему преградила стража. У Арад-бел-ита был Набу-шур-уцур с докладом о результатах расследования недавнего покушения: спустя двое суток пленные, не выдержав пыток, во всем сознались и выдали имена заговорщиков, чем внесли сумятицу в умы дознавателей. Гонец с тайным донесением был немедленно отослан к Арад-бел-иту.

— Убийцы клянутся, что действовали по твоему поручению, — рассказал Набу-шур-уцур.

— Кто еще об этом знает? — не веря своим глазам, царевич дважды перечитал клинопись на глиняной табличке.

— Двое дознавателей, писец, нельзя исключать, что также гонец… и, конечно, наши пленные… Но это ведь ложь, мой повелитель.

В это время стражник доложил о визите туртана.

— Пусть подождет, — ответил царевич, и снова обратился к другу: — Ложь, знаю, но сумеем ли мы оправдаться перед моим отцом, если этот слух дойдет до него? Всех свидетелей убрать. Всех до единого. Результаты расследования уничтожить.

Арад-бел-ит не закончил, так как в шатер, опрокинув стражника, шагнул туртан Гульят.

— Как ты смеешь врываться ко мне, червь, — произнес царевич, и глаза его стали почти черными от гнева.

Туртан припал на одно колено:

— Смилуйся, мой господин, время не ждет. Орды киммерийцев на подходе к лагерю.

Жалкий, ничтожный червь, — вспомнил об этом происшествии Арад-бел-ит и, скорее руководствуясь эмоциями, нежели рассудком, отказался перевести колесницы в резерв, впрочем, сопроводив свои слова пояснением:

— Ведь они тоже раньше не сражались против нас. Передайте рабсарису Шаррукину мой приказ атаковать неприятеля. Посмотрим, бросятся ли эти киммерийцы врассыпную или попытаются нас преследовать. Шаррукин должен повернуть назад при первом же серьезном сопротивлении. Заманим их поближе к нашим лучникам и тяжелой пехоте.

«Вот она, моя первая битва, началась», — с волнением подумал Арад-бел-ит, наблюдая за тем, как царские штандарты на огромной скорости понеслись навстречу врагу. Ассирийцы выстроились клином. На его острие впереди всех держалась тяжелая колесница Шаррукина, запряженная четверкой пегих жеребцов; в повозке помимо командира и колесничего стояли двое воинов, вооруженные копьями. Остальные колесницы были значительно легче: по две лошади в упряжке, возница и лучник.

«О великие боги Ашшура, ниспошлите мне удачу, и моя благодарность будет безгранична», — мысленно молился царевич.

Боги, казалось, вняли его просьбам. Киммерийцы расступились перед неистовым напором ассирийцев, закружились, поскакали прочь, уклоняясь от боя, и были настолько растеряны, что не смели даже осыпать противника стрелами.

— Выдвинуть вперед легкую пехоту, — скомандовал Арад-бел-ит.

Протрубил горн, сигнальщики подняли штандарты с приказом атаковать, и пехота пришла в движение. Копейщики расступились, чтобы позволить лучникам, пращникам и аконтистам занять более выгодную позицию для обстрела.

«Рано, — подумал туртан. — Если колесницы повернут назад, легкая пехота будет ими смята и окажется бесполезна».

Тем временем ассирийские колесницы, по-прежнему не встречая никакого сопротивления, стали разворачиваться, понимая, что в противном случае они могут быть окружены и отрезаны от основных сил. Но то, что сработало бы в бою против египтян или манийцев, обернулось катастрофой, когда им противостояла конница и только конница. Обладая превосходной маневренностью и мобильностью, киммерийцы предвосхитили замыслы ассирийцев: те лишь подумали о развороте, а крышка этого кипящего котла уже захлопнулась…

Когда Арад-бел-ит это понял, когда увидел, что его колесницы оказались внутри живого кольца и пути назад им нет, он растерялся. Первое, о чем он подумал, — что надо спасать отряд колесниц; второе — нет, нет и нет, киммерийцы слишком напуганы и не способны на какие-нибудь решительные действия; третье — послать в сражение всю конницу, у него есть две тысячи всадников, и как только они ударят с внешней стороны кольца, Шаррукин атакует изнутри.

— Бросьте эмуку Санхиро и Юханна на помощь нашим колесницам, — отдал приказ принц.

— Мой господин, — тихо сказал Гульят, уверенный, что начало этой битвы осталось за неприятелем, — поздно. Это не поможет. Кроме того, мы оголим фланги…

— Взять его под стражу, — ответил на это замечание Арад-бел-ит. — Рабсак Ашшур-ахи-кар, займите место нашего дорогого туртана на время сражения.

Перечить царевичу никто не посмел. У туртана Гульята отобрали оружие и увели с вала во временную тюрьму. Конные эмуку Санхиро и Юханна пошли в бой.

Рабсак Ашшур-ахи-кар, немало обрадованный внезапным возвышением, тем не менее был озадачен свалившейся на его плечи ответственностью, считая, что Гульят прав: их незащищенные фланги в любой момент мог атаковать неприятель. Наместник Набу-Ли многозначительно посмотрел на Ша-Ашшур-дуббу. Тот молча кивнул, но постарался отвести глаза в сторону. Офицеры, в большинстве по-своему любившие туртана, были недовольны и его арестом, и тем, как развивались события в битве.

Между тем Шаррукин, опытный командир, попытался переломить ход сражения, выжав максимум выгоды из своего незавидного положения. Он на ходу перестроил отряд, и теперь колесницы мчались по кругу, осыпая врагов стрелами. Тактика оказалась успешной. В то время как потери кочевников исчислялись десятками, у ассирийцев было всего несколько раненых. Киммерийские кони, испуганные колесницами, не давали всадникам прицелиться из лука, а стрельба навесом пока не приносила результатов, так как противник все время находился в движении.

Разумеется, бег по кругу не мог продолжаться бесконечно, но на помощь отряду колесниц уже спешила ассирийская конница. Из двух тысяч конников половина были вооружены луками и стрелами, остальные атаковали копьями, защищаясь при этом небольшими круглыми щитами. И все же удар получился сокрушительным. Эмуку Санхиро опрокинула киммерийцев и заставила их обратиться в бегство, эмуку Юханна завязала с кочевниками короткий бой.

Арад-бел-ит обратил внимание на то, что основные вражеские силы сосредоточены по центру ассирийской армии. Неприятель словно сам просился, чтобы его окружили.

— Лучников и пращников — на расстояние выстрела. Ша-Ашшур-дуббу и Набу-Ли, ваши эмуку должны охватить киммерийцев с флангов. Ашшур-ахи-кар, наступать и держать строй!

Наблюдая, как стройные ряды ассирийской пехоты выдвигаются на боевые позиции, и уже предвкушая победу, царевич на время забыл об отряде колесниц. Всеобщий вздох разочарования вернул его к действительности.

Киммерийцы неожиданно отказались от своей вялотекущей тактики. Они как будто проснулись от спячки. Единственное, что приходило на ум: все, что они делали до этого, было лишь попыткой усыпить бдительность противника. Но сейчас, когда притворяться стало бессмысленно, тысячи стрел вдруг сорвались с тетивы, чтобы мгновенно найти цель, сразить и покалечить, все равно — животное или человека.

Первой мишенью стали колесницы. Сразу три из четырех лошадей Шаррукина были ранены или убиты. И они падали, ломая ноги, налетая друг на друга, хрипели и ржали. Повозка командира перевернулась, встала на дыбы, выбросив людей на землю. Идущая следом за ней колесница едва успела увернуться от столкновения, но переехала обоих копейщиков, первому переломив позвоночник, второму размозжив голову. Следующие пять колесниц оказались не столь проворны и удачливы. Они врезались, тоже переворачивались, и гибли. Строй рассыпался, бег по кругу стал напоминать конвульсии, и те, кто уцелел, думали, только о том, чтобы спастись… Напрасно. Весь этот отряд, гордость ассирийской армии, был уничтожен кочевниками-варварами за несколько минут, оставив на поле боя лишь трупы и изуродованные деревянные остовы повозок.

Второй мишенью стала конница ассирийцев, которая в какой-то момент осознала, что осталась без противника. Он отступил настолько решительно, настолько стремительно, что впору было поверить в победу. Так замирает природа, предчувствуя бурю… Время остановилось для ассирийских всадников, чтобы затем обрушиться на них небесной карой, которая на этот раз приняла облик стрел. Они летели отовсюду, и от них не было спасения, как не может быть спасения от дождя или града в чистом поле. И все, что смогли командиры, — это повернуть коней назад. Отступление превратилось в бегство. Поражение — в позор.

Легкая пехота была смята своей же конницей. Аконтисты бросали тяжелые, в человеческий рост, щиты и бежали наперегонки с лучниками и пращниками. Однако они не могли состязаться в скорости с лошадьми, а страх уступал ярости. Киммерийцы уничтожили их так же легко, как морская волна стирает детский рисунок на песчаном пляже. И так же, как волна отступает назад, в море, отступили и кочевники, напоровшись на ассирийских копейщиков.

***

Сотня Шимшона стояла в первой шеренге царского полка. Это она приняла на себя основной удар киммерийской орды, пытавшейся довершить начатый разгром. Спрятавшись за большими трапециевидными щитами, ассирийцы выставили перед собой, прижав к бедру, деревянные копья с бронзовыми наконечниками. Сзади их подпирала вторая шеренга, державшая более длинные копья и бившая от груди. Третий ряд сражался, подняв древко на уровне головы.

Можно представить тот страх, который охватил кочевников, когда они налетели на этот частокол из копий, врезались в массивные щиты, теряли лошадей и товарищей.

Видя, что враг отступил, Шимшон провел перекличку среди десятников.

— Варда!

— Потерь нет!

— Гиваргис!

— Потерь нет!

— Ниниб!...

Весь урон, который понесли тяжелые пехотинцы, пока состоял в нескольких сломанных копьях и паре царапин.

— Нинос, с каких пор ты стал таким стеснительным? — с насмешкой спросил у своего младшего Шимшон.

— Чего? — не понял тот шутки.

— Чего-чего… Не опускай глаза, когда бьешь противника, — рявкнул на этот раз отец, и отправил провинившегося воина к командиру кисира с докладом об отсутствии потерь.

Киммерийцы тем временем перегруппировались и снова пошли в атаку.

На этот раз она начиналась стрелами. Шимшон любил повторять сыновьям: уж лучше первая шеренга, когда ты встречаешь врага лицом к лицу, чем ждать смерти под открытым небом. Пехотинцы во втором и третьем рядах, в отличие от них, имели небольшие круглые щиты и при таком обстреле несли немалые потери. Вот и сейчас — стоило подумать об этом, как за спиной стали падать раненые и убитые.

Одна из стрел попала в Ниноса. Ему пробило ступню, когда он, вернувшись от командира, занял место в строю. Заохав, он сел на землю, по неосторожности оставив незащищенной спину. Это было равносильно смерти… Но обстрел неожиданно прекратился. Киммерийцы уже израсходовали весь запас своих жал на сегодня, изрядно потратившись в первом столкновении с колесницами и конницей Ассирии.

— Приготовиться! — зарычал Шимшон, и его слова прокатились эхом по всему строю. Потом пробормотал себе под нос: — Сейчас начнется!

Лавина всадников остановилась за несколько шагов до леса из копий. Воздух наполнился ржаньем лошадей, лязгом оружия, а еще — неистовыми и призывными криками кочевников, бросившихся врукопашную с булавами и секирами наперевес. Спешившиеся киммерийцы стали неожиданностью даже для опытного Шимшона.

Все, что он успел, — ударить копьем одного из врагов под подбородок, почти оторвав вражью голову на обратном движении, и в тот же момент древко переломили пополам секирой.

Шимшон прикрылся щитом, инстинктивно пригнулся — секира скользнула сбоку по шлему, сорвала кольчужную подвеску. Он вслепую мечом рассек воздух — только бы отбиться; почувствовал боль в правом боку, отступил на шаг, потом еще на шаг. Успел осмотреться: не он один дал слабину, строй дрожал и рушился на глазах. В иных местах киммерийцы пробились до третьей шеренги. Трое из четырех ассирийцев дрались уже на мечах. Увидел сыновей — Варду, Гиваргиса, Арицу, окровавленных, раненых, но живых… Где Нинос?! Вдруг понял: нога! Они отступали, сдавали позиции, а он остался там, где был ранен.

На смену секире пришла булава. Кто-то кого-то убил, отвлек или ранил. Попробуй разберись.

Булава уже дважды ударила в щит. В ближнем бою тот только мешал, неповоротливый и тяжелый, он плохо был приспособлен для наступления…

Где Нинос?!.. Вон он! Впереди, в десяти шагах. Лежит на земле и, кажется, жив.

Шимшон поднял щит параллельно земле и швырнул его во врагов, как из катапульты. Киммериец с булавой пригнулся, пропустил этот снаряд над собой, но защититься от меча не успел. Сотник дважды вонзил клинок ему в грудь. А щит словно прорубил в лесу просеку: одному противнику едва не оторвал кисть, другому сделал подсечку, третьего отпугнул, чем помог Варде, ударившему неприятелю в глаз острием клинка.

— Давай к Ниносу! — крикнул Шимшон своему старшему. Поняли друг друга с полуслова. Бросились вдвоем в самую гущу, пробились на пару шагов, но, окруженные врагами, остановились.

— Прикрывай мне спину, — рычал отец.

— Не одолеем, их больше…

Врагов и в самом деле было значительно больше, не меньше пяти против двоих. И царский полк тоже сражался из последних сил, с трудом отбивая яростные атаки кочевников. Но когда казалось, что боги Ашшура отвернулись от своих сыновей, Арад-бел-ит, перегруппировав войска, ударил по врагу с флангов.

В это время киммерийский царь Теушпа, четвертый час наблюдавший за ходом битвы с удобной возвышенности, подозвал своего сына Лигдамиду и приказал отступать, пока это еще возможно.

— Они уйдут, отец, — попытался воспрепятствовать этому решению царевич.

— Пусть уходят. Они напуганы, разбиты, но это по-прежнему ассирийцы. Не стоит вынуждать их идти на нас войной. Подождем, как поведут себя скифы. Куда они пойдут, и с кем будут заключать союзы… Подождем…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Действующие лица первой книги:

АССИРИЙЦЫ

САРГОНИДЫ

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 32 года

БЛИЖАЙШЕЕ ОКРУЖЕНИЕ ЦАРЯ

Шумун, начальник охраны царя, 43 года

Нимрод, царский колесничий, 22 года

Тиглат, царский писец, 65 лет

Мар-Зайя, царский писец, 20 лет

Чору, постельничий, 36 лет

ЖРЕЧЕСТВО

Набу-аххе-риб, жрец в храме бога Нинурты (г. Калху), 75 лет

Адад-шум-уцур, царский лекарь, 65 лет

Ашариду, ученый, жрец из храма бога Ашшура в Ниневии, 57 лет

Бэл-ушэзибу, царский астролог и маг, 55 лет

МИНИСТРЫ И ЧИНОВНИКИ

Саси, раббилум (царские рудники), 33 года

Мар-Априм, раббилум (государственные рабы), 25 лет

Нерияху, царский казначей, 53 года

Палтияху, ревизор царских счетов, 53 года

ВОЕНАЧАЛЬНИКИ И ОФИЦЕРЫ

Гульят, туртан, 46 лет

Ашшур-ахи-кар, командующий царским полком, рабсак, 20 лет

Ишди-Харран, заместитель Ашшур-ахи-кара, 24 года

Шаррукин, рабсарис, командир отряда колесниц, 37 лет

Санхиро, рабсарис, командир конницы, 25 лет

Юханна, рабсарис, командир конницы, 27 лет

Набу-шур-уцур, рабсак, начальник внутренней стражи Ассирии и молочный брат Арад-бел-ита, 32 года

Арад-Син, помощник Набу-шур-уцура, 30 лет

Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии, 35 лет

НАМЕСТНИКИ

Ша-Ашшур-дуббу, наместник провинции Тушхан, 35 лет

Набу-Ли, наместник провинции Хальпу, 38 лет

СЕМЬЯ ШИМШОНА

Шимшон, глава семьи, сотник царского полка, 56 лет

Варда, старший сын Шимшона, 33 года

Гиваргис, второй сын Шимшона, 30 лет

Арица, третий сын Шимшона, 29 лет

Нинос, четвертый сын Шимшона, 22 года

Марона, пятый сын Шимшона, 16 лет

Дияла, дочь Шимшона, 25 лет

ВОИНЫ

Хавшаба, сотник царского полка, друг Шимшона, 46 лет

Шалита, воин из сотни Шимшона, 34 года

Ахикар, командир разведчиков Гульята, 34 года

Нимрод, следопыт из отряда Ахикара, 62 года

Тиглат, из отряда Ахикара, 28 лет

Карр, из сотни Шимшона, 18 лет

Фархад, десятник внутренней стражи, 36 лет

КИММЕРИЙЦЫ

Теушпа, царь, 60 лет

Лигдамида, сын Теушпы, 25 лет

Балдберт, советник и правая рука Теушпы, 55 лет

Эрик, царский конюший, 24 года

Тарг, царский телохранитель, 28 лет

Эрн, царский повар, 41 год

Ролан, жрец, 65 лет

Магнус, царский кузнец, отец Айры, 37 лет

Айра, жена Ашшуррисау, 19 лет

ЖИТЕЛИ ХАТТУСЫ

Манас, фригиец, хозяин постоялого двора, 46 лет

Трасий, из племени мушков, помощник Ашшуррисау, 18 лет

Ахаз, погонщик, 20 лет

ПРОЧИЕ

Ашшуррисау, ассирийский лазутчик, 33 года

Ариэ, дядя Мар-Зайя, 45 лет

Касий, помощник Ашшуррисау, 42 года

Шем-Тов, лазутчик Ассирии в Тиль-Гаримму, 46 лет

Омри, начальник внутренней стражи Тиль-Гаримму, 32 года

Гурди, царь Тиль-Гаримму, 35 лет

Марганита, дочь царя Гурди, 15 лет

Хошаба, мар-шипри-ша-шарри

Раанан, ревизор из свиты Хошабы

Нахшон, десятник из свиты Хошабы

Примечания

1

Каппадокия — область в центре полуострова Малая Азия.

2

Тиль-Гаримму — в Библии — город Тогарма, современный Герюн (Турция).

3

сыны Ашшура — Ашшур — бог войны, главное божество древних ассирийцев.

4

династия Саргонидов — последняя царская династия на ассирийском троне, вела свое начало от Саргона II (ассир. — Шарру-кина II), отца Син-аххе-риба, и правила с 722 г. до н. э. по 609 г. до н. э.

5

Вавилония, Сирия, Палестина, Манна, Мидия, Табал — наиболее крупные области Ассирийской империи (не путать с провинциями).

6

Нергал — бог преисподней у ассирийцев.

7

Туртан — высшее воинское звание Ассирии.

8

Рабсак — воинское звание у ассирийцев, более высокое, чем рабсарис.

9

Царский полк — наиболее боеспособная часть ассирийской армии, служба в нем осуществлялась на постоянной основе, тогда как остальное войско формировалось из ополченцев.

10

Рабсарис — в обозримый период — воинское звание у ассирийцев, и только позднее — начальник евнухов.

11

Эмуку — наиболее крупное воинское подразделение ассирийцев (от 2000 до 10 000 человек), делилось на кисиры (см. ниже).

12

Министры — ассирийская империя опиралась на многочисленный управленческий аппарат. Свои м. также были в провинциях, подчиненных центральной власти.

13

Раббилум — гражданский чин в Ассирии.

14

Лекарь — занятие медициной в Ассирии было прерогативой жречества, соответственно лекарь почти всегда был жрецом.

15

Шеду — дух, хранитель человека.

16

Арамейский язык — де-факто официальный язык древней Ассирии, по сути, язык общения в обозримый период на Древнем Востоке.

17

Стилус — металлический стержень, заостренный конец которого использовался для нанесения клинописи на глиняных табличках, покрытых воском.

18

Мар-шипри-ша-шарри — царский посланник в Ассирии, обладающий особыми полномочиями.

19

Фригия — одно из самых могущественных государств Малой Азии. Было основано во II тыс. до н. э. и долгое время на равных противостояло Ассирии. В середине VI в. до н. э. фактически утратило самостоятельность после того, как было завоевано Лидией.

20

Хаттуса — располагалась в 150 км от Анкары. Преобладающий рельеф — горная степь с очень сложным рельефом. Высота над уровнем моря — 1050 м.

21

Династия Гордия — самая продолжительная царская династия Фригии приблизительно X— VI вв. до н. э.

22

Киммерийцы — кочевые племена, вторгшиеся из Закавказья в Переднюю Азию. Их влияние на политическую ситуацию на Древнем Востоке в этот период трудно переоценить. Они воевали, и нередко успешно, с Ассирией, Фригией, Урарту, Лидией, Мидией и греческими колониями. Киммерийцы исчезают с политической арены в середине VII в. до н. э.

23

Хетты — Хеттская держава существовала с 1800 по 1180 г. до н. э. В какой-то степени ее правопреемницей стала Фригия

24

Балдберт — Если кто-то уже догадался, это немецкое имя. Дело в том, что исход киммерийцев пока остается одной из самых неразрешимых загадок для историков. Согласно одной из версий, киммерийцы двинулись сначала во Фракию, а затем еще дальше, на территорию современной Германии, где осели окончательно.

25

Айар — соответствует апрелю — маю по Вавилонскому календарю.

26

Подковы… настоящие подковы для лошадей — подковы в привычном для современного человека виде появятся намного позже. В обозримый период это, скорее, башмаки для лошадей.

27

Лидия — одно из древнейших государств Малой Азии. На востоке территория Лидии доходила до Эгейского моря, на западе она граничила с Фригией. Столица — город Сарды. Расцвет Лидийского царства приходится на VII — VI вв. до н. э.

28

Галис — античное название реки Кызылырмак, самой длинной реки современной Турции.

29

Северное море — так ассирийцы называли Черное море.

30

Пара серебряных кружочков — монеты в том виде, каком мы их знаем, появятся лишь через 30— 50 лет. Пока же и серебро, и золото оценивается только на вес. Это могли быть небольшие слитки, но чаще всего — кольца, чтобы их было удобно навешивать на бечевку и таким образом носить на поясе.

31

Племя мушков — кочевые племена, вторгшиеся на территорию Хеттского царства в XI— X вв. до н. э. и довершившие его окончательный разгром. По одной из версий, ближайшие предки грузин.

32

Кардамон — одна из самых дорогих пряностей, второе ее название — «царица специй». В Ассирию попадала из Индии. Чрезмерное количество к. приводило к возникновению весьма болезненных симптомов, чем и воспользовался Ашшуррисау.

33

Калху — в современной историографии этот город больше известен как Нимруд, однако ассирийцы знали его именно как Калху (библ. Калах). Его руины находятся у реки Тигр, вблизи современного города Мосул в Ираке. Был основан в XIII в. до н. э. ассирийским царем Салманасаром I. В IX в. до н. э., во времена царствования Ашшур-нацир-апала, был столицей Ассирии.

34

Нинурта — бог войны, охоты и рыболовства, растительности и плодородия, бог утреннего солнца, милостивого и всепрощающего. Его культ процветал в городах Калху и Мараде. Для Ассирии, ставившей войну превыше всего, — один из самых почитаемых богов.

35

Тукульти-апал-Эшарра — (в переводе с ассир. — сын Эсары — моя защита) считается первым из великих ассирийских царей-завоевателей. Совершил победоносные походы в Сирию и Египет, покорил финикийские города Библ и Сидон, воевал с Вавилонией и племенами арамеев, которые начали продвигаться на территорию Ассирии. Умер около 1076 г. до н. э.

36

Шарру-кин II— (в переводе с ассир. — «царь законный»), он же Саргон Второй. Годы правления — 722— 705 гг. до н. э. Согласно некоторым источникам, взошел на престол, не имея на то законных оснований.

37

Разрушение Вавилона — Син-аххе-риб разрушил Вавилон в 689 г. до н. э. После отказа жителей города сдаться добровольно Син-аххе-риб взял его силой; царь Мушезиб-Мардук был взят в плен. Солдаты ворвались в город и устроили резню; уцелевших горожан продавали в рабство или выселяли в другие области Ассирийской державы. Армия грабила Вавилон, реликвии вывозились в Ассирию. Обезлюдевший город был подвергнут тотальному разрушению; солдаты уничтожали храмы, дворцовые сооружения, жилые дома, некоторые постройки срывали под фундамент; зарево пожара было видно за десятки километров. Наконец согласно приказу Син-аххе-риба по улицам Вавилона были пущены воды Арахту, превратившие эту территорию в болото, а сама земля, на которой стоял священный город, была проклята на 70 лет.

38

Тамкар — государственный купец, нередко ростовщик.

39

Аконтист — воин, вооруженный дротиками, однако его основная задача состояла в том, чтобы прикрывать лучника щитом.

40

Битвы при Куту и Кише — речь идет о 702 г. до н. э., когда Син-аххе-риб в двух сражениях разбил вавилоно-эламское войско, захватив 200 000 пленных.

41

Фаланга — подобный строй применялся задолго до македонцев или эллинов, другое дело, что Александр Великий отточил этот прием до совершенства.

42

Кисир — крупное воинское подразделение ассирийцев, насчитывающее от 500 до 2000 человек.

43

Ашшур — древняя столица Ассирии. Был основан около ХХV в. до н. э. и существовал вплоть до XIV в. н. э. Развалины города расположены к югу от иракского города Шергат, в 260 км к северо-западу от Багдада.

44

Арбелы — современный Арбиль, или Эрбиль, — город в Ираке, столица Иракского Курдистана. Город расположен на равнине, у подножия гор, примыкающих к нему с севера и запада, посередине между реками Большой и Малый Заб. Это один из старейших непрерывно населенных городов в мире. В ассирийские времена считался посвященным богине Иштар. В храме Иштар был оракул: жрицы в экстатическом состоянии давали предсказания; как и во всех храмах этой богини, жрицы предавались храмовой проституции.

45

Урарту или Элам — Урарту — древнее государство в Юго-Западной Азии, располагавшееся на территории Армянского нагорья (современные Армения, восточная Турция и северо-западный Иран).

Элам — историческая область и древнее государство. Эламом в древности называлась низменная, а в средней и верхней части — горная долина рек Каруна и Керхе, вливавшихся в высохшую теперь лагуну Персидского залива восточнее р. Тигр, а также окрестные горные районы, по крайней мере нынешние иранские области Хузистан и Фарс, может быть, и более отдаленные (на Восток).

46

Гильгамеш — главный герой одного из древнейших сохранившихся литературных произведений «Эпос о Гильгамеше».

47

Стадий — в ассиро-халдейско-персидской системе равен 230,4 м.

48

Мемфис, Иерусалим, Тир, Сидон, Дамаск — наиболее крупные города Древнего Востока. Из этого перечня к 685 г. до н. э. только Мемфис не был еще завоеван Ассирией.

49

Руху — другое название города Эдесса, впоследствии столица Эдесского царства в области Осроена на территории современной Сирии.

50

Тысячи глиняных табличек, повествующих о том… — ассирийцы не «читали», а «слушали» глиняные таблички. Глагола «читать» они просто не знали.

51

Дед Арад-бел-ита — царь Ассирии Шарру-кин II (Саргон II).

52

Верхнее море — еще одно название Черного моря.

53

Каспийские ворота — историко-географическое название, которым со времен древних цивилизаций обозначали два узких прибрежных прохода, доступ к которым открывал северным первобытно-общинным кочевым племенам дорогу через Кавказ на юг, в Месопотамию. Подобные ворота образовались в естественном рельефе прикаспийской местности в двух ключевых местах. Это так называемые Албанские ворота (представлявшие собой узкую прибрежную полосу между западным берегом Каспийского моря и отрогом Кавказского хребта) и Горганские ворота на другой стороне Каспийского моря.

54

Великое море Заката — так в обозримый период называли Средиземное море.

55

В месяце нисану, день двадцатый, эпонимах Метуны, наместника Исаны, Син-аххе-риб, великий царь, могучий царь, царь обитаемого мира, царь Ассирии, царь четырех стран света, премудрый пастырь, хранитель истины, любящий справедливость, творящий добро — слова, выдолбленные на стеле времен Син-аххе-риба, описывающей данное событие.

56

Ашшур-надин-шуми — старший сын Син-аххе-риба, был пленен эламским царем Халлутуш-Иншушинаком II в октябре 694 г. до н. э., после чего был либо убит, либо умер в неволе в том же году.

57

Халлутуш-Иншушинак II — (ассир. Халушу) — царь Элама, правил приблизительно в 699 — 693 годах до н. э.

58

В Киликии взбунтовался Кируа, правитель города Иллубгу, — Иллубгу — по некоторым данным, современный Немрун в 16 км юго-западнее Киликийских ворот. Около 689 г. до н. э., после того, как Син-аххе-риб вернул себе город, население Иллубгу было уведено в Ассирию, а с плененного Кируа содрали кожу.

59

Ишкуза — самоназвание скифов.

60

Аргишти II — царь государства Урарту, период правления — 714— 685 гг. до н. э.

61

Аскалон — современный Аскалон расположен на юго-западе Израиля, на побережье Средиземного моря (в 56 км от Тель-Авива). Первое письменное упоминание о нем относится приблизительно к 2000 году до н. э. В период с 1150 по 604 год до н. э. здесь жили филистимляне. После завоевания Тиглатпаласаром, Аскалон вошел в сферу интересов Междуречья.

62

Особенные луки и стрелы — речь идет о том, что скифское вооружение подобного рода значительно превосходило соответствующее вооружение ассирийцев. Скифские стрелы дальше летели, точней били, обладали большей пробивной силой. Способствовали же этому, прежде всего, более прогрессивная для своего времени конструкция луков, а также более совершенная форма наконечников стрел.

63

Превосходные всадники — скифы, в отличие от ассирийских конных воинов, могли стрелять из луков на ходу, управляя лошадьми при помощи ног. В немалой степени этому способствовало наличие у кочевников седел и стремян, тогда как ассирийцы садились на коня поверх чепрака и обычно стреляли, только остановив лошадь.

64

Стрела бога Нинурты — Сириус у ассирийцев.

65

«В дни холода, мороза, льда, в дни появления звезды Стрела, которая тогда огненно-красная, как медь» — Надпись на монументе Тиглатпаласара (XI век до н. э.)

66

Грузовая повозка — Большая Медведица у ассирийцев.

67

Звезда Ниневии — звезда Мерак в созвездии Большой Медведицы.

68

Страж и ярость Ашшура — звезда Алькор в созвездии Большой Медведицы.

69

Канопус — использовался в северном полушарии как южная полярная звезда. В былые времена Канопус часто называли «путеводной звездой».

70

Сажень — мера длины на Древнем Востоке, равная приблизительно двум метрам.

71

Осада Самарии — ассирийская осада Самарии, одного из крупнейших древних городов Израиля, длилась около четырех лет (726— 722 гг. до н. э.).

72

Взятие Харкара — около 715 г. до н. э. Хархар — крупный город в Мидии.

73

На Эллипи — около 706 г. до н. э. Эллипи — область к югу от Мидии.

74

В Иерусалиме — около 701 г. до н. э. Ассирийцы, осадив тогда Иерусалим, вынуждены были вскоре отступить из-за начавшейся эпидемии, удовлетворившись огромной данью.

75

Эдуббу — школа в Древней Месопотамии.

76

Мидия — древнее восточное государство, а также древняя этногеографическая область на западе Ирана, от р. Аракс и гор Эльбурс на севере до границ Персиды (Фарса) на юге, и от гор Загроса на западе до пустыни Деште-Кевир на востоке, населенная ираноязычными племенами.

77

Сафаитский диалект — один из самых распространенных диалектов арабского языка в древности.

78

Мардук-апла-иддин — (в переводе с ассир. «Мардук дал наследника»; библ. Беродах Баладан — 4Цар.20:12) — царь Вавилона, правил приблизительно в 722— 710 и 703— 702 гг. до н. э.

79

Страж Лахаму — в шумерской мифологии — демон водной стихии.

80

Можган — на древнеиранском наречии означает «ресницы».

81

Парвиз — на древнеиранском наречии означает «счастливый».

Content

Корбут Андрей Евгеньевич Тиль Гаримму

Андрей Евгеньевич Корбут Хроники Ассирии. Син-аххе-риб Книга первая.Тиль Гаримму

Главные действующие лица первой книги*

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Действующие лица первой книги:

Примечания