Корбут Андрей Евгеньевич

Ниневия

Андрей Евгеньевич Корбут

ХРОНИКИ АССИРИИ. СИН-АХХЕ-РИБ

КНИГА ВТОРАЯ. НИНЕВИЯ

Главные действующие лица второй книги*

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года

Закуту, царица и старшая жена Син-аххе-риба, 45 лет

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 32 года

Шарукина, принцесса Табала и любимая жена Арад-бел-ита, 20 лет

Хава, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 16 лет

Шаммурат, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 15 лет

Ашшур-аха-иддин, сын Син-аххе-риба и принцессы Закуту из Сирии, 30 лет

Набу-шур-уцур, начальник внутренней стражи Ассирии и молочный брат Арад-бел-ита, 32 года

Гульят, туртан, 46 лет

Шумун, начальник охраны царя, 43 года

Мар-Зайя, царский писец, 20 лет

Ашшур-дур-пания, царский кравчий, 40 лет

Нимрод, царский колесничий, 22 года

Саси, раббилум (министр, царские рудники), 33 года

Мар-Априм, раббилум (министр, государственные рабы), 25 лет

Набу-дини-эпиша, наместник Ниневии, 43 года

Скур-бел-дан, наместник Харрана, 29 лет

АбиРама, наместник Изаллы, 40 лет

Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии, 35 лет

Хатрас, скиф, дружинник Арпоксая, 20 лет

Полный список действующих лиц находится в конце книги.

1

В те дни дворец, что внутри Ниневии, я сделал своей резиденцией, наполнил его роскошью всем людям на удивление. Задний дворец, который для размещения гарнизона, содержания лошадей и хранения всякой всячины, велели построить цари прежние, предки мои, террасы у него не было, жилые помещения малы, некрасив вид, фундамент его обветшал от времени, ослабла его основа, обрушились его башни, — дворец этот целиком я разрушил, большой пустырь из лугов и полей города я присоединил в качестве добавления. Место прежнего дворца я оставил, и на лугах, которые до самого берега реки, [землю] взял. Террасу я повелел насыпать, на 120 слоев кирпичей я сделал ее выше. В подходящий месяц, в благоприятный день, на террасе той по замыслу моему искусному дворец из мрамора и кедра на хеттский манер — много больше, превосходнее и прекраснее — мастерством моего умелого зодчего я велел соорудить для обитания моего величия. Я проложил над ним высокие балки из кедра — порождения горы Хаманим[1], горы светлой. Створки из благовонного дерева я обил скрепами из блестящей меди и навесил их в воротах. Из превосходного мрамора, что находят в стране баладайев, я велел сделать [статуи] шеду и ламассу [2] и установить их справа и слева — защиту их [ворот]. Для содержания черноголовых, хранения боевых коней, мулов, лошаков (?), верблюдов, колесниц, телег, повозок, колчанов, луков и стрел, всяческого боевого снаряжения, [а также] упряжек лошадей и мулов, у которых большая сила, для запряжки в ярмо, я повелел намного увеличить внешнюю мощеную площадь. Дворец этот от фундамента до крыши его я отстроил, завершил. Стелы — начертание имени моего — в нем я установил для будущих времен. Из царей, потомков моих, тот, кого Ашшур и Иштар[3] изберут для управления страной и людьми, когда дворец этот обветшает и обвалится, будущий правитель разрушенное да восстановит, стелу — начертание имени моего — да увидит, и елей да приготовит, возлияние да совершит, на место ее да возвратит он. Ашшур и Иштар окажут ему милость, услышат [его молитву]. На того же, кто изменит надпись мою и имя мое, Ашшур, великий владыка, отец богов, да выступит враждебно, да лишит он его жезла и престола, да ниспровергнет он его правление.

Анналы Син-аххе-риба, 691 год до н. э.

Перевод сделан по изданиям:

Delitzsch F. Akkadische Lesestiicke. Leipzig, 1912;

Липин Л. А. Аккадский (вавилоно-ассирийский) язык. Л. , 1957, вып. 1.

Перевод Якобсона В. А.

2

Весна 685 г. до н. э.

Северная Месопотамия. Долина реки Тигр.

Столица Ассирии Ниневия. Население не менее 200 тысяч человек

Когда вы молоды, полны сил, надежд и веры, даже кинжал, приставленный к горлу, к вашему горлу, холодный и такой реальный, станет свидетельством вашей абсолютной и безусловной правоты, независимо от поступков, послуживших всему причиной. Категоричность всегда была свойственна молодости, в этом ее привилегия, в этом ее сила, и в этом ее слабость. Однако с возрастом вы меняетесь. Да, да, мудрость так же часто ошибается и нередко проявляет трусость, пряча за фасадом здравого смысла обыкновенный расчет, но только у мудрости есть преимущество, которое в девяти случаях из десяти приносит уверенность в том, что вы поступили правильно, — жизненный опыт, полагающийся на долгие раздумья.

У царя было достаточно времени, чтобы понять, насколько серьезными могут быть последствия и принятого им трудного решения, и неприятного поражения сына.

Дорога от Тиль-Гаримму через Мелид[4]до Ниневии заняла у царя и его свиты пятнадцать жарких и ветреных дней: останавливались сразу после захода солнца, окружив лагерь тяжелыми колесницами со штандартами их высокородных хозяев, ставили богатые шатры, отдыхали, много пили и ели, одно неудобство — выезжали на рассвете. Син-аххе-риб спал мало, и к этому надо было привыкнуть. Гонец от Арад-бел-ита — пятый, в сменяющейся друг за другом связке посланцев, — нагнал их на второй день после выхода из оловянной столицы Ассирии[5]

Мар-Зайя, допущенный в шатер к царю сразу после получения донесения, прочел слово в слово его содержание, поклонился и замер.

Син-аххе-риб долго и сурово молчал, потом приказал повторить те места, где говорилось о потерях, пленных ассирийцах, отступлении и заточении под стражу Гульята.

«…потери войска нашего составили убитыми тысяча сто двадцать семь человек, ранеными четыре тысячи восемьсот сорок два человека, — монотонно пересказывал по памяти Мар-Зайя. — Свыше двухсот человек враг забрал в плен. Я принял решение оставить лагерь и отойти к Тиль-Гаримму. Киммерийцы меня не преследовали… твоего туртана мне пришлось взять под стражу за неповиновение, о чем не жалею, но жду твоего праведного суда».

Царь никогда не сомневался в Арад-Бел-ите, ни в его праве на престол после смерти Ашшур-надин-шуми, своего первенца, ни в полководческих или административных талантах, но — видел в нем свое отражение и начинал этого бояться.

После падения Вавилона мир изменился. Это был не Тиль-Гаримму, не Дамаск или Иерусалим[6], чьи судьбы для сынов Ашшура никогда бы не перевесили на чаше весов благоразумие, благополучие и благочестие. Мысли ассирийцев были далеки от них, а связи ничтожны. Другое дело — город, чья братская любовь хоть иногда и отдавала горечью, все равно оставалась частичкой души самой Ассирии, и растоптать ее оказалось ошибкой.

Неожиданно для себя Син-аххе-риб столкнулся с силой, которой ничего не мог противопоставить: он не мог послать войска, потому что не ведал, где и с кем воевать, не смел отдать приказ казнить, потому что тогда пришлось бы отправить на плаху половину своих подданных, не знал, как купить благосклонность пусть не богов, так хотя бы жрецов, пророчивших ему беспросветное будущее, а стране — погружение в пучину хаоса. Хаос — вот что ждало его родину, вступи на престол Арад-Бел-ит. Десять лет назад Син-аххе-риб был бы только рад решительности и непреклонности своего сына, а ныне… понимал, что подобные действия взорвут сегодняшний шаткий мир между троном и всей Ассирией.

Вспомнив о писце, Син-аххе-риб, спросил:

— Ты когда-нибудь бывал в Вавилоне?

— Да, мой повелитель. Еще мальчиком.

— Родственники?

— Мой дядя держал там мебельную мастерскую, но он разорился еще до…

— Я понял тебя, — не дал ему закончить Син-аххе-риб, не желая ничего слышать о гибели древнего города. — Ты успел познакомиться с царицей, пока был при дворе?

— Нет, мой повелитель. Но я слышал, что она очень умна.

— Это-то и опасно. Если когда-нибудь решишь взять себе жену, бери глупышку. Красота — все что требуется женщине… По приезде в Ниневию подними в архивах и судах все расписки, купчие, реестры — словом, все, что касается земель и богатств Вавилона, кому и что принадлежало, кому досталось и почему, разберись в этом, но тайно. Составь перечень вельмож, кто больше всех на этом потерял, — сказал Син-аххе-риб, и мысленно продолжил: «А я сравню его с тем, кто мною недоволен».

— Мой повелитель, я уже делал такой перечень по поручению Набу-шур-уцура, для Арад-бел-ита. Перед походом на Тиль-Гаримму.

— Вот как… И много там имен?

— Четыреста семьдесят четыре.

— Длинный ряд… А из ближайшего окружения?

— Придворный астролог Бэл-ушэзибу, казначей Нерияху, Скур-бел-дан — наместник Харрана… а также… у меня нет доказательств, но по некоторым признакам, скорее косвенным, чем прямым…

— Говори!

— Кравчий Ашшур-дур-пания и министр Саси.

— Продолжай…

— Ашшур-дур-пания лишился почти сто талантов золота; Саси — чуть меньше.

— А они богаты. Наверное, скоро будут богаче меня, — пробормотал Син-аххе-риб. — Если даже потеря такого количества золота не сделала их нищими… По приезде в Ниневию дашь мне полный список.

— Все исполню, мой повелитель.

— Выходит мой сын еще дальновиднее, чем я думал, — сказал с горечью царь, снова обращаясь к своим мыслям.

Как же он не хотел возвращаться домой! К царице…

Закуту была его второй женой — сирийская принцесса Накия, как ее называли на родине. За год до их свадьбы Син-аххе-риб овдовел: принцесса Ирия из Урарту, мать Ашшур-надин-шуми и Арад-Бел-ита, умерла, не доносив третьего ребенка. Закуту стала для молодого царя и возлюбленной, и другом, и мудрой советчицей. Кажется, он лишь однажды ослушался ее совета — когда разрушил Вавилон, и до сих пор расплачивался за эту ошибку. За тридцать лет их совместной жизни в его гареме появилось больше десятка жен и сотни наложниц, но никто и никогда из них не осмелился оспаривать ее титул хозяйки дома. Все, кто становился между ней и царем, платили за это жизнью. И меньше всего Син-аххе-риб хотел бы, чтобы сейчас на ее пути оказался Арад-бел-ит.

Закуту стала женой Син-аххе-риба, когда ей было всего пятнадцать. Беременность протекала тяжело, мальчик родился болезненным и хилым, а повитуха, принимавшая роды, поплатилась головой за оговорку, что, возможно, этот ребенок будет у царицы последним. Увы, так и случилось.

Отец, надеясь, что братья будут дружны, так и назвал мальчика — Ашшур-аха-иддин, что означало «Ашшур даровал брата». Однако для его матери это было равносильно признанию, что ее единственный сын — всего лишь один из многочисленных царских отпрысков, не более того. Кто знает, какие темные мысли могли бы возникнуть в голове любой другой женщины на ее месте, если бы не безмерная любовь отца к старшим сыновьям и ясный ум Закуту. Она словно забыла о том, что ее Ашшур-аха-иддин может претендовать на трон. «Разве обязательно быть царем, чтобы властвовать над человеческими умами», — однажды в шутку сказала она мужу, а потом уже всерьез заговорила о том, что ее сын будет готовить себя к жреческой стезе. Син-аххе-риб с женой согласился и отправил сына в город Калху, где астролог и жрец Набу-аххе-риб взялся за воспитание и обучение царевича.

Там, в скорбной тишине храмов, в тени их величия, смиренно и спокойно проходила молодость Ашшур-аха-иддина, пока вавилонские бунтовщики не подняли против его старшего брата оружие.

Планы Закуту относительно будущего ее сына изменились после гибели Ашшур-надин-шуми. Она добилась того, чтобы Син-аххе-риб назначил Ашшур-аха-иддина наместником Вавилона, который еще только предстояло вернуть, и царь, посчитав это пустой блажью, безропотно согласился. Однако когда Врата Бога[7] пали и были разрушены, сын Закуту стал наместником без наместничества. Это вызвало у Закуту такую ярость, что на протяжении месяца она отказывалась видеться и говорить с царем, запершись в своих покоях. Только убедившись, что подобная тактика может лишь навредить ей, старшая жена сдалась на уговоры мужа встретиться — в обмен на обещание доверить Ашшур-аха-иддину войско для его похода на Египет.

За четыре года Син-аххе-риб забыл о своих словах — или не хотел вспоминать о них вовсе, а несколько дней назад во главе своей армии поставил Арад-бел-ита, чего раньше никогда не случалось. По праву, по своей воле, пытаясь сопротивляться неумолимому стечению обстоятельств.

Он знал, что его ждет в Ниневии: и гнев царицы, и холодный прием жречества, и плохо скрываемое недовольство вельмож. Не всех, но многих за эти четыре года сумела обработать Закуту. Кажется, впереди еще одна битва… И теперь он будет в меньшинстве.

* * *

На пятнадцатый день пути после полудня показалась столица Ассирии: белые каменные стены, залитый солнцем дворец Син-аххе-риба на холме Неби-Юнус, дворцы его старших сыновей — Арад-бел-ита и Ашшур-аха-иддина, и многочисленные зиккураты[8]; жилые постройки горожан прятались за защитными укреплениями. Ниневия вытянулась вдоль левого берега Тигра у места впадения реки Хуцур. Со стороны гор, с севера-востока, через всю долину от самого горизонта сюда шел недавно отстроенный акведук, на пять саженей поднятый над землей, — главный источник питьевой воды в городе. Ниневия утопала в цвете садов, прихорашивалась, словно девица, одеваясь в зеленые луга, дышала свежестью и дивным ароматом, как младенец.

Как только дозорные на башнях подали сигнал о приближении царя, навстречу ему выехали абаракку[9] Мардук-нацир и раббилум Табшар-Ашшур.

Разговор с ними занял у царя все время, пока колесницы приближались к воротам города.

— Как чувствует себя царица? — спросил у первого министра Син-аххе-риб после обычных поклонов и славословий в его честь.

Мардук-нацир, древний и величественный, как горы Тавра, с непропорционально большой головой, которая тряслась, словно ее наполнили студнем, с отвисшими щеками, заговорил тонким голосом:

— Мой господин, я не видел ее несколько дней. Когда в столице узнали о поражении Арад-бел-ита…

— Когда узнали о поражении — или о том, что мой сын встал во главе армии? — перебил его царь.

— Оба известия пришли одновременно, — стушевался главный министр.

На помощь абаракку пришел Табшар-Ашшур. Месяц назад Син-аххе-риб назначил этого вельможу на должность министра своего двора, отправив на плаху его предшественника по обвинению в растрате. По ложному обвинению. Истинная же причина крылась в том, что сановник давно стал доверенным лицом царицы Закуту и царя это в конце концов разозлило.

Табшар-Ашшур, старший сын царского глашатая Шульмубэла, — высокий, болезненно худой, с длинной шеей и вытянутым крючковатым носом молодой человек — говорил гнусаво, взвешивая каждое слово:

— Мой господин, царица расстроена… и поражением своего любимого пасынка, и невниманием повелителя к ее сыну Ашшур-аха-иддину.

— Кто ее посещал за время моего отсутствия?

— Жрецы Адад-шум-уцур, Ашариду и Набу-аххе-риб…

— Набу-аххе-риб? — царь удивился: воспитатель Ашшур-аха-иддина не встречался с царицей с тех пор, как ее сын отказался от мысли стать одним из верховных жрецов Ассирии[10]. — Они ведь были в ссоре… И что привело его в Ниневию? Он приехал по ее просьбе или по собственной прихоти?

— Мне показалось, что для царицы этот визит также был неожиданностью… Расстались они хорошо, по-дружески.

— Кто кроме жрецов?

— Наместники Харрана[11], Самалли[12] и Ниневии…

— Как! Набу-дини-эпиша? И этот хитрый лис туда же, — усмехнулся в бороду владыка Ассирии. — Что слышно из Элама? Как поживает мой дорогой брат Хумпанхалташ[13]? — Син-аххе-риб не скрывал иронии, называя царя Элама[14] своим братом.

— Твой посланник вернулся из Суз[15] два дня назад. Хумпанхалташ не будет ни воевать, ни помогать нашим врагам.

— Ты радуешь меня хорошими новостями…

В город въезжали через северные ворота. По обе стороны дороги стояла стража, сдерживавшая пеструю многоликую толпу, которая искренне радовалась возвращению царя из удачного похода на Тиль-Гаримму. Увы, скоро она узнает и о неудаче Арад-бел-ита.

Здесь были чиновники — ибо нигде не жило столько государевых людей, как в столице Ассирии; торговцы, слетавшиеся в Ниневию как пчелы на мед; свободные общинники-землевладельцы — опора царской власти и ассирийской мощи; ремесленники: кузнецы, гончары, столяры, виноделы, пивовары и прочий люд, чей труд так необходим, но мало уважаем; даже рабы, старавшиеся уйти в тень, чтобы не попасться под горячую руку внутренней стражи. Те, кто отличался достатком, надели тунику подлиннее из дорогой материи, с поясом или без, высокие башмаки с ремешками или сандалии побогаче, бедняки — домотканую рубашку-канди по бедра или до колен и тоже сандалии, только поплоше.

Женщины нарядились в длинные прямые платья из тонких узорчатых тканей с множеством складок и непременно прикрыли лица, кутаясь в накидку, чтобы не обвинили в нескромности и не приняли за шлюх. Модницы вплели в прически золотые и серебряные ленты, надели лазуритовые или сердоликовые бусы, хвастали друг перед другом дорогими серьгами, ожерельями из агата, яшмы, нефрита, различными амулетами в виде фигурок животных, костюмы скреплялись булавками из благородных металлов, рукава были расшиты сердоликовым, лазуритовым и золотым бисером.

Радовались же все возвращению царя и его победе потому, что это означало долгие празднества, обильное угощение, вино и пиво, игры, петушиные бои, состязания борцов, наездников, появление на улицах распутных женщин в большом количестве, песни и танцы, и три или четыре дня всеобщего безделья, веселье и пьянку.

Наместник Ниневии Набу-дини-эпиша, главный распорядитель пира, встречал царя за городскими стенами, но Син-аххе-риб холодно посмотрел сквозь него и с доброжелательной улыбкой на устах обратился к Нимроду, своему колесничему. Обычно они говорили о лошадях: у кого они лучше, кто что приобрел, какую диковинку, или об ассирийской коннице. Сейчас же они стали обсуждать колесницу наместника.

— Повозка слишком тяжелая. Из чего она сделана? — обратил внимание царь.

— Из красного дерева, мой повелитель. А того количества золота, в которое она закована, хватило бы на три ассирийских трона.

— Наверное, это тешит его властолюбие. Может, нам вызвать его на состязание?

— Это бесчестно, — сдержанно улыбнулся Нимрод. — Не уверен, что эта колесница вообще способна разогнаться в степи.

— Почему же, кони у него отличные.

— Больше двух стадиев[16] они ее не протащат. Устанут.

— Я видел колесницу, которую ты подобрал для принцессы Хавы, — сказал царь, пристально посмотрев на возничего. — Не слишком ли много времени она стала уделять лошадям?

Нимрод заметно побледнел и пробормотал:

— Я твой верный слуга, мой повелитель…

Шестнадцатилетняя Хава — младшая дочь Арад-бел-ита и любимица деда — в последний месяц перестала скрывать от двора свои отношения с колесничим, и это сразу стало темой для сплетен. Тем, кто говорил, что это хорошая партия, ведь Нимрод происходит из знатного и древнего ассирийского рода, непременно напоминали о плохой наследственности: когда-то в измене обвинили и казнили его дядю, а затем отца. Пустое — не совершив ошибок, на этой должности можно продержаться очень долго, отвечали им оппоненты, это не кравчий, не казначей или астролог, чье положение может измениться в любой момент. Но и те и другие вспоминали о капризном, ветреном и совершенно непредсказуемом нраве принцессы.

Син-аххе-риб баловал свою внучку; он не собирался давать ей наставления и меньше всего хотел расстраивать запретами, поэтому только усмехнулся в ответ на изъявление покорности колесничего и сказал:

— Только не дай ей оседлать себя…

Если бы Нимрод мог, он тотчас бы пустил лошадей во весь опор, чтобы ворваться на царской колеснице во дворец и пасть к ногам принцессы. Ведь царь только что благословил их любовь. Но юноша сдержал эмоции и лишь представил, как будет носить Хаву на руках, целовать и дарить ласки.

Голос господина опустил его на землю:

— Царица.

Одно лишь упоминание о Закуту привело Нимрода в скверное настроение. Только она открыто выражала свое недовольство выбором Хавы.

— Ну скажи, разве она не умна? И как мне теперь с ней ссориться и отстаивать свою правоту, — покачал головой Син-аххе-риб.

Царица Закуту выехала навстречу повелителю в колеснице, но вместо возничего лошадьми управлял ее десятилетний внук Ашшур-бан-апал.

— Он хорошо держится, — одобрительно заметил Нимрод.

— Ашшур всегда уверен в себе. Ума и ловкости ему не занимать. Единственное, чего не дали ему боги, это крепкого здоровья. Поэтому она и сдувает с него пылинки.

Как только колесницы поравнялась, Закуту сошла с повозки, держа за руку Ашшур-бан-апала. Син-аххе-риб троекратно расцеловал жену под одобрительный гул толпы, взял внука и, подбрасывая над собой, приговаривал:

— Как он подрос, как он подрос!

— Осторожней! У него закружится голова, — забеспокоилась царица и, потянувшись на цыпочках к уху мужа, едва слышно произнесла: — Утром у него шла кровь из носа.

«Знает ведь, что мне нравится», — не без удовольствия подумал о жене Син-аххе-риб, почувствовав, как от горячего шепота в нем просыпается страсть. Закуту знала все его слабости, капризы и желания. Она долго, очень долго оставалась его единственной женой, но и теперь, много лет спустя, он нередко приходил в ее покои, чтобы разделить с ней ложе.

Закуту и в сорок пять выглядела еще очень молодо. Единственные роды нисколько не испортили ее стройную миниатюрную фигуру, ее смуглой бархатистой коже могли бы позавидовать и шестнадцатилетние красотки, большие смоляные глаза по-прежнему горели, а алые губы благодаря каким-то женским ухищрениям всегда оставались влажными и зовущими. Черные завитые волосы были аккуратно уложены в несколько рядов и перехвачены бриллиантовыми нитями. Голову покрывал венец с индийскими изумрудами. Длинное прямое ярко-синее платье с узкими рукавами из тончайшей финикийской ткани с богатым орнаментом в талии стягивал широкий пояс, усыпанный бусинами из красного сердолика, агата, яшмы, нефрита и афганского лазурита. Царица надела величественно-красивые тяжелые серьги из горного хрусталя, поднесенные ей царем на двадцатилетие их свадьбы, и дивное по красоте жемчужное ожерелье, которое появилось у нее после рождения Ашшур-аха-иддина, на обе руки — серебряные браслеты с дорогими алмазами, подарок на ее последний день рождения.

— Я скучал без тебя, — тихо прорычал царь, ставя внука на землю.

Царица ласково улыбнулась.

— Я рада это слышать. Могу ли я просить тебя о небольшом подарке, мой господин?

Син-аххе-риб не успел ни нахмуриться, ни рассердиться: Закуту кокетливо коснулась пальчиком его губ и снова зашептала на ухо.

— Да, да, да. . . — охотно согласился с ее просьбой повелитель Ассирии, сдаваясь перед женскими чарами.

Он дал ей слово, что до окончания пира не будет встречаться ни со своими сановниками, ни с министрами, ни со жрецами и не станет обсуждать ни с ней, ни с кем другим дела государственные.

После короткой остановки царская процессия снова двинулась ко дворцу, но теперь уже стражникам пришлось расчищать дорогу от напирающей, ревущей в исступлении толпы, пришлось поработать щитами и копьями, напомнить жалким людишкам, что они есть пыль под ногами великого владыки, что не пристало им вставать на пути царя всех царей, что имя его свято, а помыслы чисты.

— Назад! Грязный раб! — кричал один из воинов, отталкивая к обочине молодого долговязого раба, попытавшегося поднять с брусчатки серебряное украшение, в сутолоке обороненное его хозяйкой на землю.

— Нет, нет! Не бейте его! — заступилась за раба девушка в богатом хитоне[17]. — Хатрас, оставь его. Оно того не стоит.

Она была невысокого роста, бледная, болезненного вида, худенькая, с неправильными и совсем мелкими чертами лица, и только лучистый свет ее черных глаз мог привлечь внимание мужчины.

Ее звали Элишва. Элишва, дочь учителя Атры, сестра царского писца Мар-Зайи.

Раб же, сопровождавший ее, был скифом, о котором ее брат рассказывал Арад-бел-иту.

3

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Окрестности города Эребуни[18]

Гор и Асатур, сыновья достопочтимого Киракоса, наместника Эребуни, восемнадцати и семнадцати лет, тонкие и невысокие, будто девушки, безусые наглецы в дорогих одеждах с коротко стриженными черными волосами, возвращались домой из царской столицы без охраны, во всем полагаясь на резвость своих прекрасных несейских скакунов[19] вороной масти.

Обычно дорога из Тушпы[20]в Эребуни занимала восемь суток. Братья вознамерились сократить ее вдвое: пробирались горными тропами, переправлялись через водные преграды, не тратя время на поиск брода или моста, и совсем мало спали. На третий день, едва рассвело, они оказались у реки, за которой начинались земли их отца.

Белесый туман пятился в низины, воздух наполнился звонкими перепевами птиц, но небо все еще оставалось серым, неторопливо встречая день. Братья ехали в полудреме, позабыв об осторожности, мечтая о мягких перинах и сытном обеде. Гору даже приснился сон. Приятный, цветистый, такой осязаемый… Он гнался за девушкой, которую повстречал на свадьбе друга, но черноокая красавица все время ускользала, смеялась над ним и, вбегая в речку, обдала его брызгами. Он бесстрашно бросился за ней в ледяную купель, провалился с головой в омут, а вынырнув, вдруг услышал тревожный и тихий голос брата:

— О боги!

Одновременно до него донеслось ржание лошади — чужой лошади! — и то, как его Ворон ей призывно ответил. Чувство опасности можно было сравнить лишь с той же ледяной купелью.

Гор сразу открыл глаза и увидел впереди, по ту сторону брода, не меньше десяти рыжебородых косматых воинов в кожаных доспехах, на низкорослых пегих лошадях. Остановившись, чужаки жадно присматривались к нежданно-негаданно свалившейся им легкой добыче и о чем-то переговаривались.

— Скифы, — протолкнув комок в горле, сказал Асатур. — Думаешь, не пропустят?

— Ты предлагаешь сунуться им в лапы? Поворачиваем. Не торопись. Переправимся выше по течению. А погонятся — без труда оторвемся. Ни Ворона, ни Задиру им не догнать.

— Глянь-ка.

Один из скифов подняв руку, двинулся им навстречу, знаками призывая не бояться его.

— Может они заблудились? Или от нас едут? У царя Руса с ними мир. Подождем?

— Ох и не нравится мне это, братец…

Кочевник ехал, выпустив поводья, положив руки на бедра, словно показывая, что не собирается браться за оружие. Он был ненамного старше братьев, но долгие походы, частые схватки с врагом, невзгоды, да и вся кочевая жизнь гораздо раньше превратили его во взрослого мужчину.

Лицо у него было почти квадратное, лоб высокий, зеленые глаза — немного раскосые и широко расставленные, рот прятался в короткой, но густой светлой бороде. Русые сильно взлохмаченные волосы свободно ложились на плечи. Худой, но высокий, он смотрелся на своем скакуне почти смешно, как на пони, однако холодный взгляд кочевника подавлял всякое неуместное желание над ним издеваться, а лук, испещренный множеством зарубок — свидетельств чужой смерти, — взывал к уважению.

Приблизившись, он заговорил на их родном языке, хотя и с заметным акцентом.

— Меня зовут Хатрас. Мы не тронем вас. Оставьте нам своих лошадей — и можете идти, — изложил он условие скифов.

Братья переглянулись. Уж лучше смерть в бою, чем такое бесчестие.

Но сначала кое-кто поплатится за свою дерзость.

Кинжал, спрятанный в голенище, незаметно лег на ладонь, и в то же мгновение рука Асатура выстрелила, как праща, в сторону переговорщика. Тонкий клинок ударился врагу в грудь, на четыре пальца выше сердца, свалив ездока на землю.

— Ходу! — вскричал Гор, разворачивая Ворона. — Ходу! Ходу!

Они скрылись в лесу, понеслись между сосен, перелетая через бурелом и овраги. Гор вырвался вперед. Ветки то и дело хлестали по лицу, совсем рядом пролетела стрела, затем другая.

«Эйхе! Эйхе!» — быстрее ветра летел боевой клич.

А потом Гор вдруг понял, что остался один. Он натянул поводья и оглянулся.

Задира остановилась в пятидесяти шагах. Рядом с ней на земле лежал Асатур, между лопаток у него торчала стрела с дымчатым орлиным оперением.

А сзади, за деревьями, уже мелькали мчащиеся во весь опор скифы.

4

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан[21]

Я складывал мозаику. Знал, что получится, ясно представляя картину: двухголовая гидра, когтистыми лапами вцепившаяся в старого израненного льва.

Краеугольные камни — Арад-бел-ит с одной стороны, Закуту — с другой, по центру — Син-аххе-риб.

Кровавые будут краски.

За три дня царь появился на людях лишь однажды — открывая пир, когда голосом глашатая Шульмубэла приветствовал жителей Ниневии, а после этого скрылся, бежал ото всех, надеясь залечить гноящуюся рану, которая разъедала душу.

Напрасно. Гангрена требует немедленного лечения: что следует — надо отсечь, иначе поплатишься жизнью.

Народ повалил ко дворцу, где были накрыты столы с яствами, вином и пивом в огромном количестве, заполонил площади; ликуя, ворвался в открывшиеся перед ним двери величественных залов, воспевал богов, славил имя царя, ел, пил, веселился. Повсюду играли музыканты. Богачи старались держаться особняком, высокомерно посматривали по сторонам, посмеивались в бороду над жадностью бедняков, завидя знакомых — слегка кланялись. Здесь же были сановники, чтобы потом никто не мог сказать о них повелителю, будто они не чтят обычаи предков или пренебрежительно относятся к простому люду, из которого когда-то все вышли; ходили вокруг по-хозяйски, отдавали распоряжения рабам, да усмиряли не словом, так взглядом смутьянов.

Я вырос в цене. Со мной искали встреч, заискивали или старались понять, на чью сторону я перейду. Сначала ко мне подошел Набу-ах-эреш — не молодой и не старый, осторожный и важный, высокий и сутулый, с отвисшей губой и глазами навыкате — наместник Самалли.

Я бы сравнил его с верблюдом, но гордое животное обидится.

— По-моему, уважаемый Набу-дини-эпиша сэкономил на вине, — сказал он, подойдя ко мне со спины, — а оно кислит, очень кислит…

— Наверное, я брал с другого стола, — не согласился я.

— Эта толпа меня раздражает… Может, отойдем в сторонку?

— Чтобы я ни услышал, это все равно растворится в том шуме, что нас окружает.

— Да, это ужасно.

— Почему же? Разве это не мудро — чтить обычаи предков?

— Наверное. Но… что слышно об армии Арад-бел-ита?

Я не стал его разочаровывать. Поделился некоторыми известиями о битве с киммерийцами, не вдаваясь в подробности — ровно настолько, чтобы наместник мог сказать, что услышал от меня нечто важное, но меньше, чем требуется, чтобы понять, как на самом деле обстоят дела.

Больше всего Набу-ах-эреша взволновало сообщение о пленении рабсариса Шаррукина, командира отряда колесниц.

— Не может быть! Это точно?

— Трудно сказать. Среди убитых его не было, а в донесении от Арад-бел-ита говорилось, что нашлись воины, видевшие, как Шаррукина везли на чужом коне в стан киммерийцев.

— Это ужасно. Я хорошо знаю его семью: жену, дочерей, сына… младшего сына, наверное, ты его знаешь — Аракел, он служит колесничим у нашей царицы, — наместник кокетливо заулыбался. — Разумеется, я говорю не о том молодом человеке, что сегодня вез царицу, а о том, кто показал ему, как управляться с лошадьми.

— Да, я несколько раз его видел во дворце.

— О, я с удовольствием вас познакомлю. Вы сверстники, а сверстникам всегда легче найти общий язык, чем нам, старикам, с молодыми.

Похоже, он считал меня совсем щенком, которому вдруг улыбнулась удача, а себя — человеком очень умным и прозорливым.

— С удовольствием, наместник.

Он был мне настолько неприятен, что я едва смог справиться с эмоциями.

Наконец Набу-ах-эреш раскланялся и, кажется, пошел искать вино без кислинки.

Первый камень в мозаику, на пустующее место, — поближе к Закуту.

Неподалеку молодой землевладелец пролил вино на платье кузнеца примерно одного с ним возраста, но вместо извинений рассмеялся пострадавшему в лицо, за что и получил удар под дых — свалился со скамьи, скорчился на каменном полу дворца. Когда же кузнец бросился добивать обидчика, набежала стража, схватила обоих и увела под руки, подальше от пирующих.

Что верно, то верно. На празднике все равны. Будь то царь или ремесленник.

Гулял весь город, от мала до велика, кому не хватило места во дворце — праздновали на прилегающих к нему площадях и улицах, куда тоже вынесли столы, заставили их блюдами и всевозможными напитками. К вечеру толпа опьянела и едва держалась на ногах.

Следом за наместником Самалли меня нашел Набу-дини-эпиша — в меру упитанный среднего роста мужчина лет сорока с небольшим. Каждый раз, когда наместник Ниневии находился перед кем-то из царской семьи, он съеживался, его гладкое лицо становилось невинным и потерянным, а взгляд замирал. Оказавшись рядом с кем-нибудь из ближайшего царского окружения, этот великовозрастный вельможа становился похож на нашалившего подростка. Перед кем-нибудь из жрецов или военачальников он расправлял плечи и смотрел осторожно, словно боясь причинить нечаянную обиду. И превращался в затаившееся зло, если перед ним вырастал кто-то, кто был ниже его рангом.

Выглядел Набу-дини-эпиша расстроенно, рот у него ни на минуту не закрывался: сетовал на дороговизну, на то, как пришлось потратиться, сколько сил приложить, чтобы все организовать, накрыть столы, нанять поваров, расставить стражу, разослать соглядатаев, только бы ничего не вышло, но все оказалось напрасно — царь не похвалил, появился и сразу исчез, на него не посмотрел, даже слова не сказал, хотя бы плохого…

— Так что в этом дурного?

— Это скверно! И очень скоро ты поймешь — почему. Но в чем я виноват? Разве не старался, когда не щадя живота своего…

Иногда мозаика не складывается. Куда пристроить, например, этот фрагмент? Набу- дини-эпишу?

Следующим был Ашариду — жрец, математик и астроном; сухой желтый лист, который, казалось, мог улететь от легкого дуновения воздуха. Единственно, где еще теплилась в этом теле жизнь, были его глаза. Умные, проницательные, хитрые.

Я помнил, чем ему обязан.

— Ты делаешь успехи, мой дорогой Мар-Зайя. Прости, не было времени поздравить тебя с возвышением…

Говорил он не спеша, делал большие паузы, пока пил вино из ритона.

— Иногда мы не вольны распоряжаться собой. Но каково! Каково! Еще вчера ты был простым писцом, и вдруг в одночасье стал первым царским писцом…

Он аккуратно, двумя пальцами, брал со стола кусочек мяса, медленно пережевывал его, чтобы потом продолжить:

— Верю, ты оправдаешь, возложенные на тебя надежды… Жаль, жаль, очень жаль, что Тиглат ушел из жизни так внезапно. И так скоро. Ты мог бы многому у него научиться, набраться опыта… Не успел… Я говорю о жизненном опыте, потому что царский писец — это намного больше, чем простой писец, который только и умеет, что держать в руках стилус. А ведь его любили при дворе, да, он был странен, но добр к окружающим. Сколько раз царица просила царя отдать ей Тиглата, она ведь его очень любила, они были большими друзьями.

И вдруг он спросил прямо в лоб:

— Ты хотел бы стать другом царице?

— Я преданный слуга царя и его царицы.

— Разумеется, разумеется… И уж поверь, в этом никто не сомневается. Иначе ты вряд ли продержался бы на своем месте дольше месяца. Но иногда свои чистые помыслы и особенно верность надо доказывать не словами, а делом.

Мне показалось, что это угроза. Скрытая, но угроза. Интересно, когда это и чем я настроил против себя жречество? Смертью Тиглата? Или его убийцы хотят таким образом склонить меня на свою сторону? Пока я неопытен, не осмотрелся, не обзавелся новыми друзьями.

Ответить не получилось, хотя, наверное, это было и к лучшему, так как к нам присоединился Табшар-Ашшур. Он подошел к нам, распахнув объятия, будто хотел обнять нас обоих, жизнерадостный, беспечный и безгранично уверенный в себе вельможа, заговоривший гнусавым голосом:

— О, самые ученые мужи великой Ассирии, позвольте мне искупаться в лучах вашей славы и, чтобы толпа поверила, что вы не чураетесь моего общества, выпить вместе с вами вина.

— Отчего же нет, — с готовностью отозвался Ашариду.

Мы выпили за здоровье Син-аххе-риба, царицы, а затем и наследника трона.

— Арад-бел-ита, — уточнил Табшар-Ашшур, с вызовом глядя в глаза жреца.

— За здоровье Арад-бел-ита и его брата Ашшур-аха-иддина! — с улыбкой ответил Ашариду.

И тот, и другой были готовы идти до конца, до крови, до смерти.

Заканчивался второй день пира. Кто еще интересовался мной? Абаракку Мардук-нацир, раббилум Мар-Априм и казначей Нерияху.

Все трое искали моей дружбы, в один голос говорили о непростых временах, но не упоминали ни имени Арад-бел-ита, ни Закуту. Осторожничали.

Мозаика… Усердный предстоит труд. А я решил, где поместить фрагмент с именем Мар-Зайя?

5

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Принцесса Хава, старшая, любимая дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, — озорная и непоседливая, как ребенок, взбалмошная и своенравная, как горная река, мятежная и неприступная, как огненная лава, гибкая и стройная лань — была тем бесценным изумрудом, что мог украсить трон любого из соседей Ассирии, не ради мира с могучим союзником, а лишь для того, чтобы обладать бесценным сокровищем.

Ее руки просили цари Фригии, Элама и Мидии. Фараон Египта, желая доказать искренность своих чувств, подарил ей колесницу, украшенную тремя сотнями густо-зеленых прозрачных как слеза изумрудов размером с перепелиное яйцо. Принцессу осыпали бесценными каменьями, дарили особенных лошадей, диковинных зверей и посвящали поэмы.

О том, что принцессе пора подыскать достойную пару, чаще других говорила царица Закуту (недовольная растущим влиянием при дворе юной Хавы). Пока безрезультатно. Главной преградой на пути к осуществлению этих планов стоял Син-аххе-риб. Он пресекал подобные разговоры ухмылкой, или шуткой, или смехом и обычно приговаривал: «Успеется. Куда торопиться! Ей всего шестнадцать».

Закуту возражала: «Я была моложе, когда стала твоей женой, как и твоя мать в день твоего рождения».

Син-аххе-риб упрямо отмалчивался.

Хава тоже не думала о замужестве, принимая внимание со стороны вельмож, принцев, царей и даже слуг с охотой и легким кокетством.

Нимрод был последним приобретением принцессы. Он нравился ей. Статный, ловкий, неглупый, красивый собой, с орлиным взглядом — вся женская половина во дворце ее отца только и говорила, что о его серых с небесной поволокой глазах, в которых кто-то читал отвагу, кто-то глубокий ум и рассудительность, а кто-то страсть — эти-то больше всех и завидовали Хаве.

Нимрод, в свою очередь, в любовь принцессы не верил. Но, испытывая к ней неподдельную страсть, больше рассчитывал с помощью этого брака упрочить свое положение при дворе.

Как далеко шли притязания юноши? Узнай о них Син-аххе-риб, или Арад-бел-ит, или Ашшур-аха-иддин — Нимрод поплатился бы за это головой.

Его древний обнищавший род спокон веку стремился к власти, не брезгуя ни подкупами, ни заговорами, ни убийствами, при этом всегда оказываясь на стороне проигравших, за что и расплачивался кровью. С его прадеда живьем сняли кожу, деда сварили в кипятке, отца разорвали лошадьми, одного дядю оскопили и отправили на рудники, другого бросили на съедение свиньям, старшие братья погибли в бою, примкнув к эламским мятежникам.

То, что, в нем, колесничем, тоже течет царская кровь, как-то все забыли. Кроме него самого. Нимрод был единственным сыном двоюродной племянницы одной из многочисленных жен царя Шарру-кина II.

Брак с Хавой мог вознести Нимрода на такую высоту, о которой его предки не смели и мечтать. Думал ли он о троне? Каждый день и каждый час.

— Ты невозможен, — урчала она в ответ на его ласки. Потом шептала: — Я же тебе говорила, мне сегодня лучше не заниматься любовью. Моя служанка утверждает, что эти дни самые опасные…

Они прятались от знойного солнца и неосторожных взглядов охраны в высокой траве под сенью старого орешника, сбросив одежды, переплетаясь нагими телами, и ловя жадные вздохи любви.

Принцесса зашла к деду наутро по возвращении его из похода на Тиль-Гаримму и попросила дать ей Нимрода, чтобы прогуляться на колеснице за город. Говорила уже не таясь, приободренная словами колесничего о том, что царь благословил их связь.

— Я потерял счет времени, когда был в походе, — оправдывался юноша, пытаясь поймать для поцелуя ее тонкие ярко-алые губы.

— Довольно, — нежное создание мгновенно превратилось в тигрицу. — Хватит, говорю, на сегодня!

Нимрод нахмурился.

— Ты играешь со мной, как кошка с мышкой.

— Разве тебе это не нравится? Какой мужчина на твоем месте отказался бы от того, чтобы стать мышкой?. . Не дуйся. Мне не нравятся мужчины, которые впадают в отчаяние от одного строгого слова своей возлюбленной.

— Я хочу просить твоего отца…

Хава резко перебила его:

— Стать твоей женой? Да ты безумец!

— Разве Син-аххе-риб…

— Причем здесь мой дед? Или мой отец? Когда я захочу, я сама выберу тебя. Но не раньше, чем отец займет ассирийский престол!

Нимрода это признание опустило с небес на землю.

— Могут пройти годы…

— Иногда ты кажешься мне таким глупым, что мне хочется тебя задушить.

Ее настроение снова изменилось. Последние слова Хава произнесла почти нежно, позволив Нимроду покрыть поцелуями ее руки, плечи, и шею, и губы.

— Все, все, все, — задыхаясь, остановила его принцесса. — Не увлекайся.

Они легли рядом, обнявшись. Солнце катилось к закату. Южный сухой ветер осторожно разглаживал траву и играл в прятки в кроне деревьев.

— Это лето будет жарким, — подумал вслух Нимрод.

— Куда более жарким, чем тебе кажется. Закуту сплачивает вокруг себя предателей и готовится нанести моему отцу удар в спину.

— Разве такое возможно? Ни Син-аххе-риб, ни жречество не пойдут против закона и обычаев. К тому же Син-аххе-риб, поставив Арад-бел-ита во главе своей армии…

Лицо Хавы исказила гримаса отвращения:

— Дед всего лишь переложил бремя неудобной войны с киммерийцами с себя на плечи моего отца. Ты слышал, что говорят об этом сановники и двор? Что стоило Арад-бел-иту взять на себя командование, как мы тут же потерпели поражение.

— Син-аххе-риб мудр и справедлив…

— Оставь моего деда в покое. Думай не о нем, а том, как отвадить от него эту злобную гиену.

— Вряд ли у нас это получится, — Нимрод озадаченно потер лоб. — Ты же видишь, как она в него вцепилась, ни на шаг от себя не отпускает после возвращения из Тиль-Гаримму.

Хава недовольно наморщила свой маленький носик и снисходительно заметила:

— Глупости. Он насытится ею быстрей, чем ты думаешь. Чего можно ждать от мужа, если в его постели женщина, которую он знает три десятка лет?

— Так-то оно так, но если бы ты слышала, сколько раз по пути в Ниневию он предавался воспоминаниям о лучших днях, что их связывают…

Девушка перебила его:

— С этим уже ничего не поделаешь. Сейчас они вместе, и — ты прав, до конца пира Закуту его не отпустит. И все эти дни она будет уговаривать его отступиться от принятого решения. Но ты плохо знаешь моего деда, если думаешь, будто это поможет. Он не скажет ей ни да, ни нет. А когда ее время кончится, рядом с царем снова окажутся его советники. Нам важно, чтобы это были те, на кого может положиться мой отец. Царя следует подтолкнуть к мысли, что только указ о престолонаследнике положит конец всем этим слухам и смуте, которые изо дня в день расшатывают трон. Давай вместе подумаем, кто из вельмож мог бы в этом помочь?

— В походе я сблизился с царским писцом Мар-Зайей. Не уверен, что он на нашей стороне, но это точно верный ход. Похоже, он скоро станет царским любимцем.

— Писца надо перетянуть на нашу сторону. Выясни, кто имеет на него влияние, чем можно его подцепить. Кто еще?

— Глашатай Шульмубэл и его старший сын…

— Глашатай? Он верен моему отцу, но на царя давно уже не имеет никакого влияния; а вот Табшар-Ашшур — пожалуй. Этот хитер как лиса — или как шакал. Поговори с ними, только будь осторожен. Глашатай может переговорить с абаракку, намекни ему об этом. Помощь Мардук-нацира нам точно не помешает. И не откладывай ничего на завтра. Дорог каждый день, каждый час. К тому моменту, когда мой дед расстанется с Закуту, мы должны быть готовы, — Хава посмотрела на солнце, и с сожалением сказала: — Нам пора возвращаться в Ниневию.

Поднялись с земли: он будучи полон разочарования, она — сомнений, несмотря на всю ее нарочитую дерзость. Почти одновременно оглянулись на стражу, поджидавшую их за деревьями, и вдруг прильнули друг к другу в порыве страсти. Они снова оказались в траве, и на этот раз отдались любви без остатка, совершенно позабыв об осторожности.

Когда через полчаса все было кончено, Нимрод, сжимая принцессу в своих объятиях, клялся ей небом, матерью и всеми богами, что нет у него теперь в жизни другой цели, кроме одной: возвести на трон отца Хавы.

К вечеру влюбленные вернулись в Ниневию, расставшись около дворца Арад-бел-ита.

Хава провожала Нимрода нежным взглядом, улыбкой, полной снисхождения, взятой от отца, и воздушным поцелуем, последним прощанием.

Однако когда колесничий ушел, принцесса изменилась: стала серьезной и сосредоточенной.

— Отправляйтесь во дворец. Со мной пойдут только двое стражников, — приказала она охране.

Вместо того чтобы вернуться в свои покои, Хава пешком отправилась в город, на дорогие одежды набросив неприметный плащ, а лицо скрыв покрывалом. Через три квартала от дворца она вошла во двор небольшого дома, оружейную мастерскую, где принцессу ждал раббилум Мар-Априм.

Они обнялись и стали целоваться долго и жадно, так что Хава в конце концов взмолилась и прошептала:

— Ты меня задушишь!

Он укорил ее:

— Я думал, что мне придется здесь ночевать в одиночестве.

— Его объятия становятся все жарче, — с издевкой заметила она.

— Тем лучше, — спокойно ответил на это Мар-Априм, — значит, ему есть за что бороться. Ты объяснила этому возничему, с кем и о чем ему надо переговорить?

— Да, мой господин. Он сделает все как надо.

6

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Окрестности города Эребуни

Смеркалось. Лес от этого казался гуще, дорога — длинней. Лошади все время шли шагом, и только на открытом пространстве их пускали рысью, чтобы нагнать беглеца.

Хатрас и Плит ехали рука об руку. Один был сыном простого скифа, другой — номарха, которому оба служили дружинниками. Плит выделялся среди своих соплеменников дорогими доспехами, оружием и богатой одеждой. Его кожаная безрукавка была оторочена лисьим мехом, из-под нее проглядывала льняная рубаха, обшитая серебряными нитками, на сапогах красовались золотые бляшки, голову защищал позолоченный урартский шлем. Акинак на поясе прятался в ножнах, инкрустированных серебром, а небольшой круглый щит, сверкавший драгоценными каменьями, крепился к седлу сзади.

— Как рана? Болит? — спросил Плит, не скрывая насмешку.

— Чепуха. Доспехи спасли. Обойдется.

— А что же тогда с коня кувыркнулся? — рассмеялся товарищ.

— От неожиданности, — хмурясь, пытался оправдываться Хатрас.

— В следующий раз будешь меня слушать.

— Следующего раза не будет.

— Да, да… А может, сразу и бросим эту затею? И чем тебе твой конь не угодил? Ты бы ноги подгибал, они бы по земле и не волочились!

Хатрас на насмешку не ответил, но ощерился, точно волк, у которого пытаются отнять добычу. Свесился с лошади, присмотрелся к следу.

— Его конь устал. Очень устал. То, что он оторвался от нас так быстро и так далеко, его и погубило… Только бы коня не загнал. Жаль будет такого хорошего коня.

— Разве? Так уж и погубило!

— Он весь в пене. Да и шаг стал короче, тяжелее. Мы догоним его еще до ночи.

— А если нет? Повернем назад?

— Знаешь же, тебе решать, Плит.

— Твоего обидчика я убил. Ну, а этот тебе чем насолил?

— Они оба хотели меня убить. Просто один из них оказался проворнее другого. Оба и ответят. К тому же я хочу его лошадь. Она куда лучше той, которую забрал ты.

— Говоришь, лучше? Пусть так, — Плит вдруг рассердился. Он устал от этой бесполезной погони, с самого начала не верил в ее успех, и главное — видел, что весь отряд тоже не рад этой затее. Не ввяжись они в эту гонку, были бы уже на полпути к родному стойбищу. Так нет же, погнались за превосходным несейским скакуном, словно за ветром в поле. — Но если к ночи не догоним, поворачиваем назад.

Хатрас снова ощерился и сверкнул глазами, но смиренно поклонился.

— Как будет угодно моему господину…

7

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Мар-Априм на пир не торопился. Встреча с Хавой была для него куда важнее, чем все остальное. Домой он пришел затемно, проникнув во двор через заднюю калитку, поскольку через главный вход сейчас было просто не пробиться: напротив его ворот бурлило людское море, а под забором валялись пьяные.

Мать ждала сына с беспокойством, встретила упреками:

— Ты же обещал, что будешь раньше.

Он не ответил, вместо этого спросил, отчего ей не спится, поинтересовался больным сердцем. Она отмахнулась:

— Все хорошо. У нас гости.

Ее звали Масха. Ей было пятьдесят, но она все еще накладывала на лицо толстый слой белил, густо красила брови, и старалась посильней подвести глаза, ведь когда-то они действительно имели власть над мужчинами. Последнее, кстати, помогало ей в жизни куда больше, чем те родственные узы, что связывали ее и ассирийского царя, — будучи внучкой одного из младших братьев Тукульти-апал-Эшарра[22], Масха приходилась Син-аххе-рибу троюродной сестрой, о чем он, впрочем, старался не вспоминать. И все-таки возраст все чаще давал о себе знать: опухали ноги под тяжестью грузного тела, щемило в груди.

— Гости? — удивленно переспросил Мар-Априм. — В такой день?

— Раббилум Саси с женой. Она ведь приходится мне родственницей, а мы ни разу в жизни не виделись. Вот они и решили воспользоваться случаем. С ними пришел кто-то еще, мужчина постарше, кто такой — непонятно. Похож на управляющего. Сидят в большом зале, общаются с твоими сестрами.

Появление в его доме министра, преданного сторонника Закуту, да еще с неизвестным, насторожило Мар-Априма, но он благожелательно улыбнулся, хотя и через силу:

— Ты права, мама, как это я не подумал. Родственные узы… Конечно…

Саси был женат на одной из многочисленных дочерей Син-аххе-риба — Шахрбану. Царь относился к ней по-доброму, но все-таки без особой любви, как, впрочем, и к ее матери, чувства к которой длились недолго и погасли, стоило царю насладиться молодым телом. Однако он позаботился о дочери, выдал ее замуж за своего министра, никогда не забывал о своем долге отца и деда и вряд ли позволил бы обидеть родную кровь. У Саси и Шахрбану было четверо детей: двое мальчиков и двое девочек; старшему, названному в честь отца, исполнилось пятнадцать, младшей — всего годик. Позапрошлой зимой в день ее рождения Син-аххе-риб пожаловал зятю и дочери дворец в городе Куллиммери, в Шуприи[23], где по роду своих обязанностей нередко бывал раббилум, ведавший царскими рудниками.

Изо всех царских министров лишь двое — Саси, да еще абаракку Мардук-нацир — занимали свои должности долгие годы, пользовались поэтому особыми привилегиями и имели немалую власть. Именно на абаракку Син-аххе-риб возлагал управление страной, когда отправлялся в поход, а Мардук-нацир, в свою очередь, всегда полагался на острый ум Саси. Все изменилось пару лет назад, когда один встал на сторону Арад-бел-ита, другой — Ашшур-аха-иддина.

— Мама, прикажи рабам, чтобы они накрыли мне ужин в саду, в беседке, — вдруг неожиданно решил Мар-Априм.

Масха всплеснула руками:

— Ты сошел с ума! Хочешь нанести оскорбление нашим гостям?!

— Ну что ты, мама, разве я могу так поступить с родственником царя, — усмехнулся сын, и, стерев с лица улыбку, попросил: — Скажи Саси, что я жду его здесь. Но осторожно, так, чтобы это не заметила ни его жена, ни даже тот, с кем он пришел.

Семья Мар-Априма появилась в Ниневии в конце года[24]. За десять месяцев до этого, на праздник весеннего равноденствия, когда они еще жили в Руцапу[25], мать раббилума, женщина весьма деятельная и энергичная, завела с сыном разговор о его будущем:

— И что ждет тебя дальше? — спросила Масха.

— Разве произошло что-то плохое, мама? — удивился он ее вопросу.

— Ты своей вершины достиг. Старик уже немолод, и случись с ним что, — не сегодня, так завтра, — подумай, как это отразится на тебе. Поговаривают, что скоро царь пришлет сюда нового правителя.

— Что ты задумала?

— Тебе пора подыскать хорошее место в Ниневии.

Старик, чье имя даже не упоминалось в этой беседе, был семидесятипятилетний Зерибни, наместник Руцапу. И молодой Мар-Априм вот уже шесть лет служил у него министром, ведая всеми рабами провинции.

Их семья рано осталась без кормильца. Отец Мар-Априма, глашатай того же Зерибни, умер от несварения желудка совсем рано, когда сыну было одиннадцать, а дочерям — три и год. Это, безусловно, наложило свой отпечаток на их дальнейшую судьбу. Родственников Масхи, по странному стечению обстоятельств, вообще преследовали одни несчастия, поэтому она могла полагаться только на свои силы. И то, что Мар-Априм в восемнадцать занял такой высокий пост, было вполне достойной платой за короткие, но запоминающиеся встречи Зерибни с вдовой.

Впрочем, ее сын оказался на редкость талантливым юношей. Он не приобрел друзей, чтобы не нажить себе врагов, очень долго обходился без завистников, так как держался тени, но всегда готов был помочь любому добрым советом, а затем всячески пестовал в людях уверенность, что это именно они сподобились на правильное умозаключение. И вскоре его осторожность и благоразумие принесли свои плоды. Это к нему все шли на поклон, старались угодить или поднести что-нибудь в дар, это с ним советовались первый министр провинции Руцапу, да и сам Зерибни. И все было бы хорошо, не будь наместник так стар.

Раньше Мар-Априма в Ниневию отправился нанятый в Тире[26] зодчий-финикиец, которому было поручено приобрести поблизости от царского дворца большой дом и в короткий срок перестроить его самым чудесным образом.

Зодчий постарался. Шесть месяцев понадобилось ему на то, чтобы воздвигнуть трехэтажное здание, не столько большое, сколько отличное от всех вычурным фасадом. Мраморные колонны, узкие окна по финикийскому образцу, высокий изящный забор с барельефом, изображавшим берега Тигра. Дом был сложен из белого камня, доставленного с гор Мусасира[27], снизу облицован ливанским кедром[28], стоившим семье огромных средств, имел две широкие террасы, а еще — небольшой сад с плодоносными деревьями и бассейном.

И все шесть месяцев в эту сторону ревниво поглядывал Син-аххе-риб, опасаясь, как бы новое сооружение не подпортило дворцовую площадь, ведь только неподдельный интерес царя ко всему, что касалось строительства, побудил его дать разрешение на эту затею.

Когда же стройка была окончена, владыка Ассирии не удержался от соблазна увидеть все вблизи. Встречал его Мар-Априм, павший перед своим господином ниц. Дорогу выстилали лепестки роз, откуда-то лилась мягкая мелодия флейты и доносились голоса искусных певцов. Син-аххе-риб был очарован и домом, и его новым хозяином. Приказал всем другим сановникам брать с него пример, стал расспрашивать, как поживает дорогая Масха, сожалел, что давно ее не видел, с усмешкой упомянул имя Зерибни, став серьезным, заговорил о том, как и чем живет Руцапу. Долго и внимательно слушал обстоятельный доклад молодого сановника об успехах и временных неудачах этой богатой провинции, а под конец подозвал к себе абаракку Мардук-нацира и приказал назначить Мар-Априма министром с теми же обязанностями, что он исполнял в Руцапу.

Хотя Син-аххе-риб так и не увиделся с троюродной сестрой, Мар-Априм был обласкан, с тех пор повсюду сопровождал царя, если надо — давал совет; и быстро утверждался при дворе.

Молодой сановник очень скоро разобрался в хитросплетениях борьбы, развернувшейся за ассирийский трон, месяц раздумывал, чью сторону принять — Арад-бел-ита, больше похожего на одинокого льва, или Ашшур-аха-иддина, ставшего во главе волчьей стаи, — и до поры до времени предпочитал сохранять дистанцию между первым и вторым. Очевидного победителя в схватке Мар-Априм пока не видел.

Возможно, он так и остался бы меж двух огней, не появись в его жизни принцесса Хава. Сначала ей было просто любопытно, кто такой Мар-Априм, сумевший пленить царя своим умом и в двадцать пять лет стать министром, самым молодым в Ассирии. Потом узнала о том, что раббилума пытается расположить к себе Закуту. После этого Хава уже не медлила и раскинула сети. Когда рыба сама идет в них, пренебрегая опасностью, заполучить улов нетрудно.

Воспользовавшись отсутствием отца в городе, Хава через свою рабыню передала Мар-Априму, что будет ждать его ночью у тайной калитки перед дворцом. Мысли принцессы тогда были далеки от того, чтобы тут же отдаться очередному поклоннику. Но когда она заглянула этому молодому мужчине в глаза, увидела в них ум, спокойствие и решительность, — сразу же поняла, что готова признать его власть над собой.

С этой самой ночи они стали тайно встречаться. Мар-Априм держался с ней на равных, не потакал женским прихотям, делился своими наблюдениями о царском окружении, а вскоре и вовсе стал подталкивать Хаву к действиям, направленным против врагов ее отца. Использовать принцессу, чтобы посадить на трон Арад-бел-ита, самому оставаясь в тени, казалось ему разумным и безопасным. Но даже в этом случае нужен был кто-то еще, кто вел бы переговоры с союзниками и для всех оставался главным заговорщиком. Так в его голове родилась мысль действовать через Нимрода.

«Сможешь его очаровать?» — целуя руки своей возлюбленной, спросил Мар-Априм.

«Почему его, а никого-то другого?» — рассмеялась Хава.

О, это была почти идеальная кандидатура для их плана: Нимрод пользовался расположением царя, не принадлежал ни к одному из лагерей — и в тоже время казался не слишком умным.

«Он нравится женщинам, — подумав, ответил раббилум. — И это не вызовет ни у кого подозрений».

Чего он не учел — что колесничий окажется в постели куда лучше, чем все, с кем до этого встречалась принцесса. Через два месяца ее сердце словно раздвоилось, одна половинка всецело и беспрекословно подчинялась Мар-Априму, вторая таяла, стоило ей остаться наедине с Нимродом.

Масха, понимая, что сын хочет поговорить наедине с Саси, предупредила:

— Будь осторожнее. Ночью мне снился плохой сон. Ты попался в липкую паутину и, как ни старался, не мог вырваться из ловушки.

— Я всегда осторожен, мама, — успокоил ее сын.

Когда Саси вышел во двор, перед Мар-Апримом уже стоял накрытый столик с яствами и напитками, а сам хозяин, лениво потягивая вино, полулежал на скамье, наполовину избавившись от дорогих одежд.

— Рад видеть тебя, дорогой раббилум, — не вставая и нарушая тем приличия, сдержанно сказал Мар-Априм, и только после этого заметил, что за высоким гостем, словно на привязи, идет похожий на перекати-поле коротышка, раздувший полные щеки точно хомяк, который собирается припрятать запасы на зиму. Саси и его спутник были похожи друг на друга как братья, с той разницей, что первый значительно превосходил второго ростом, отчего все же казался чуточку стройнее. Хозяин дома внимательно посмотрел на тунику незнакомца, опускающуюся немного ниже колен, на незамысловатую прическу и короткую бороду без особых прикрас, обратил внимание на то, как он прячет глаза, и пришел к выводу, что это, скорей всего, какой-нибудь мелкий чиновник, состоящий на службе у Саси.

«Значит, тем более можно не вставать», — подумал Мар-Априм, и жестом указал гостям на скамью напротив.

— Твоя мать и моя жена, кажется, нашли общий язык. Как же хорошо, что мы родственники, — Саси совершенно не смутил холодный прием. — Ты не знаком с моим другом?

Коротышка отвесил неловкий поклон, виновато улыбнулся, не очень внятно произнес:

— Рамин, повар Арад-бел-ита.

Мар-Априм насторожился, стал гадать, что все это значит, зачем Саси привел в его дом человека, которого они оба должны сторониться, пусть и по разным причинам. Процедил сквозь зубы:

— Так вы друзья? Бывает же такое. И как поживают Шарукина, жена царевича? В добром ли здравии его дочери Хава и Шаммурат?

— Как? Разве тебе неизвестны последние новости? — показал крепкие белые зубы Саси. — Син-аххе-риб проведал о связи принцессы Хавы и Нимрода и, кажется, одобрил ее. Не удивлюсь, если колесничий уже подумывает о свадьбе. Хотя — о чем это я? Кому как не тебе об этом знать.

Сушеный финик едва не встал у Мар-Априма поперек горла. Он не поверил в случайность или пустую болтовню. Намек был слишком явным, чтобы от него отмахнуться и сделать вид, будто ничего не произошло. Однако Саси невозмутимо повел разговор о пире, спросил, когда собирается присоединиться к нему хозяин дома, подчеркнул, что это не прихоть, а прямая обязанность царских сановников — быть поближе к народу, лучший способ доказать ему свою любовь и открытость.

— Многие из вельмож хотели бы встретиться с тобой, не привлекая ничьего внимания, надеясь на понимание и поддержку их планов. Когда ты управляешь десятками тысяч рабов, это неудивительно. Но в этом и кроется главная опасность. В твоих руках сосредоточены немалая власть и огромные возможности, а значит, появятся и завистники, и лучший способ от них избавиться — находиться рядом с друзьями, — журчал Саси, и вдруг спросил с совершенно естественной простотой: — Кажется, ты так и не понял причину моего визита?

Мар-Априм уже успел прийти в себя после того, как понял, что его тайна раскрыта, но все равно был напряжен, долго не мигая смотрел на собеседника, пока тот отвлекся на еду и крупными пригоршнями отправлял в рот плов.

— Твой повар замечательно готовит, — похвалил блюдо Саси.

«А ведь он знает обо мне и Хаве от этого Рамина, — размышлял Мар-Априм. — Иначе с какой стати его брать с собой».

Слова Саси тут же подтвердили эту догадку:

— Когда Рамин рассказал мне о твоих ночных посещениях Хавы, я сначала не поверил. А потом, все взвесив, я еще больше тебя зауважал. Недаром царь так ценит твой ум, а тебя прочат в преемники абаракку. Но знаешь, чего я опасаюсь? Что скажет царь, когда узнает обо всем этом? Либо решит: его дальний родственник вознамерился, ловко используя Хаву, вернуть себе то, что когда-то отнял у его родителей царь Саргон[29], либо будет взбешен чересчур вольным поведением своей внучки, которой и без того многое прощается, и отрубит голову обоим ее кобелям, в назидание и ей, и другим.

Мар-Априм держал паузу, раздумывал — успеет ли он выхватить меч и ударить им Саси в грудь, не ввязываясь в бой. Поговаривали, что раббилум не так прост, хоть и кажется увальнем.

«Кто еще знает, к кому он пошел в гости? И как быть с Шахрбану, его женой? Ведь ее тоже придется убить. До завтра, до скачек на ипподроме искать их не кинутся. Рамин не в счет — смотрит в пол и боится поднять глаза. Если припугнуть, еще и поможет. Успею подкупить и найти свидетелей, что Саси с женой вышли из моего дома целыми и невредимыми. Да и кто осмелится обвинить меня в чудовищном преступлении, если я сам первым забью тревогу…»

— Ну, ну, — подмигнул ему Саси, продолжая угадывать мысли хозяина. — Мои слова не должны тебя огорчать. Ведь я пришел к тебе заключить мир, а не развязывать войну.

Это было неожиданно.

«Ну что же говори, послушаем, что ты скажешь», — остановил себя Мар-Априм, а вслух заметил:

— Странный способ предлагать дружбу. К чему нужны эти бесчестные наветы и пустые угрозы? Ты знаешь, я не буду помогать царице…

Саси с улыбкой перебил его:

— Я знаю. Тебя пытались уговорить многие. И я, и Ашшур-дур-пания, и Ашариду, и Скур-бел-дан. А все впустую… Среди трех причин, подтолкнувших меня к союзу с тобой, это первая. Ты стоишь за Арад-бел-ита. Не отрицай этого. Стоишь. Твоя связь с Хавой — лучшее тому подтверждение. То, что ты избрал подобный способ, — это вторая причина. Ты сумел занять самую выгодную позицию на поле брани. Только ты ошибаешься, если думаешь, что Закуту позволит тебе наблюдать за схваткой со стороны. Ты сам вскоре убедишься, что тебе выгоднее и гораздо безопаснее открыто поддержать Арад-бел-ита, чем делать вид, будто все это тебя не касается. Ну а третья причина, может быть, понятна только нам двоим… Мы похожи. Мы одинаково мыслим. И одинаково осторожны. И оба понимаем, что ни один астролог сейчас не предскажет, чем закончится противостояние сыновей Син-аххе-риба. Так почему бы нам не стать тайными союзниками в том случае, если кто-то из нас проиграет? Одержи верх Ашшур-аха-иддин, я сумею сохранить тебе жизнь, здоровье и свободу. Но я хочу того же взамен.

Мар-Априм выслушал эту длинную речь, едва сдерживая удивление. Саси обезоружил его своей откровенностью.

— Кто еще знает о моих отношениях с Хавой? — глухо сказал Мар-Априм, посмотрев сначала на повара, а затем на раббилума.

— Только он… Только он, — усмехнулся Саси, покровительственно посмотрев на съежившегося повара.

— Я никому не скажу… Да никто и не знает, — испугано заблеял Рамин.

А Мар-Априм, переглянувшись с Саси, все понял. Тот привел в его дом повара, чтобы кровью скрепить договор.

— Наверное, я лучше пойду, — запаниковал коротышка.

С завидной для его комплекции проворностью он подскочил со скамьи, чтобы немедленно покинуть беседку, но Саси успел подставить ему подножку. Рамин с грохотом упал на мозаичный пол, ударился лицом, расквасил нос, попытался встать, однако над ним уже зависла широкоплечая фигура Мар-Априма. Схватившись за рукоять меча двумя руками, хозяин дома дважды вонзил клинок в грузное тело, словно это был бурдюк с жиром, вот только на этот раз из него обильно потекла кровь.

Рамин взвизгнул, принялся отчаянно бороться за жизнь, пополз, уже не имея сил встать, стал звать на помощь. Не будь в этот день пира, возможно, кто-нибудь его и услышал бы, но сейчас из-за высокого забора доносился такой шум, что слабый голос терялся в нем точно в бушующем море.

Мар-Априм пришел в ярость, легко нагнал повара и на этот раз ударил в самое сердце.

Убедившись, что нежелательный свидетель затих, хозяин дома выжидающе оглянулся на Саси. Тот по-прежнему увлеченно обсасывал пальцы, с аппетитом уплетая плов.

— Превосходно, очень вкусно! Твой повар просто маг. Сделай мне одолжение. Прикажи, ему поделиться с моим поваром своим рецептом — как это у него так хорошо получается.

8

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Царскую резиденцию окружала стена из плотно подогнанных друг к другу каменных блоков, с квадратными башнями и двойными воротами, отгородив от Ниневии территорию более чем в десять ику[30]. Дворец и парк располагались на искусственной террасе, возвышавшейся над хозяйственными и прочими постройками почти на шестьдесят локтей; ее отвесные склоны были украшены многочисленными фризами и массивными плитами из алебастра с затейливым орнаментом. Высокий пандус внизу и вверху охраняли гигантские статуи крылатых быков с человеческими головами. За центральным входом тянулись длинные галереи с мраморными колоннами, за которыми шли просторные залы, царские покои, зиккурат; в дальнем углу, ближе к парку, гордости Син-аххе-риба, — с редкими деревьями, цветами и прирученными животными, с пещерами, водопадами и искусственными озерами — располагалась женская половина дворца. Именно там на время пира укрылись от суеты этого мира царь и его царица.

Они давно не проводили вместе так много времени.

И хотя страсть осталась в прошлом, пришло другое: нежность, теплота, а главное — ощущение того, что рядом находится близкий человек. Ни с одной женщиной Син-аххе-риб не чувствовал себя так спокойно и уверенно, как с Закуту.

Дав ей слово не вспоминать о государственных делах, он вдруг понял, что ему придется молчать и с удовольствием согласился с этим. Сначала они занимались любовью в просторной и прохладной спальне, затем вместе купались в бассейне, потом спустились в парк, нашли укромное место под платаном на берегу ручья, и здесь принялись играть словно дети — плескаясь водой.

Когда стало темнеть, Закуту спросила, не пора ли им вернуться во дворец, но Син-аххе-риб покачал головой:

— Не хочу… Побудем здесь еще.

— Что с тобой случилось во время похода? Это все из-за того покушения?

— Из-за покушения? Ну что ты! Смерть неизбежна, рано или поздно это случится. Нет… Знаешь, я повстречал в походе сотника, и мы долго беседовали. Он даже не догадывался, с кем говорит.

— О чем?

— О его семье, как он живет, чем дышит. И я позавидовал ему.

— Чему же? Ведь он простой воин, которых у тебя тысячи.

— Он верит в своих сыновей. Верит, и не ждет от них удара в спину, иначе не бился бы с ними рука об руку в одном строю.

— Глупости. Твои сыновья любят тебя… Ты опять выходил один в город?

— Со мной был Чору.

— На вас напали и чуть не убили. Как такое могло случиться? Они знали, на кого охотятся?

— У тебя есть в этом сомнения? Шумун спас меня.

— А Чору жив?

— Врач говорит, он выкарабкается.

— Убийц допросили?

— Да. Но они не выдали сообщников. Ты знаешь, кто может за этим стоять, Закуту? — спросил вдруг Син-аххе-риб, пристально посмотрев в глаза жене, так что ее пробрала дрожь. Впрочем, царица не подала даже виду, что испугалась его подозрений.

— У тебя немало врагов после Вавилона.

— Ты тоже не можешь мне простить его?

— Я? Что — я? Тебе не может простить этого все жречество.

— Да… да. . . — сказал Син-аххе-риб, а сам подумал: «Хочешь не хочешь, а этого разговора не избежать. Она нарочно заманила меня сюда, чтобы отговорить, заставить — не мольбой, так посулами — отказаться от намеченной цели».

— Чего ты хочешь? Я не буду менять своего решения, — строго сказал он. — По возвращении Арад-бел-ита с армией от Тиль-Гаримму я объявлю его наследником трона. Через год сделаю его соправителем.

— Я ждала этого, и ты прав: тебе пора отдохнуть, — неожиданно сказала Закуту.

Син-аххе-риб ожидал от нее чего угодно — слез, упреков, молчаливой ярости, но только не согласия. И замолчал. Нет, нет, он попытался ответить, вздохнул, набрал полные легкие воздуха, но тут почувствовал, что не может собраться с мыслями. Это было как внезапный удар в тыл вражеской конницы на поле боя, когда не знаешь, как отвести угрозу.

А Закуту погладила мужа по волосам, положила ему на грудь голову, и прошептала:

— Я помогу тебе помириться со жрецами. Они слушают меня. А что же будет с моим сыном?

— Он и мой сын, — смягчился Син-аххе-риб. — Я намерен подтвердить его статус наместника и правителя Вавилонии[31].

— Я буду рада, но мы оба знаем ее цену без Вавилона.

— Ниппур, Борсиппа, Сиппар, Кута[32]… Это тоже Вавилония. Все эти древние и славные города будут лежать у его ног. Неужели этого мало?. . Ашшур-аха-иддин мне так же дорог, как и тебе.

— Муж мой, господин мой, — благодарно поцеловала его Закуту.

Син-аххе-риб в ответ коснулся устами ее лба.

— Одна ты у меня, единственная, на кого могу положиться и кому могу довериться. Думаешь, я не знаю, что имя Арад-бел-ита вызывает неприятие у многих? Мне будет непросто сломить сопротивление, но я уничтожу каждого, кто пойдет против моего сына.

— Это не враги, это твои подданные… Ради чего? Чего ты добьешься, кроме того, что разозлишь их и вызовешь ненужные бунты? Ты собираешься поднять на них меч?

— Если понадобится.

— Но в этом нет необходимости. Что ты докажешь, объявив Арад-бел-ита наследником трона, кроме того, что ты сомневаешься в его праве и своей силе?

— Что ты задумала?

— Исполнить твой план. И для этого вовсе незачем дразнить всех этих шакалов, которые питаются объедками с твоего стола.

— Говори.

— Ты действительно устал. У тебя есть взрослые и сильные сыновья. Отдай им власть, но не отрекайся от трона. Не надо никому ничего доказывать, угрожать, требовать признания своей правоты. Отойди в сторону. Молча. С достоинством, как тебе и подобает. Ты поставил своего старшего сына во главе армии, и для всех это стало лучшим доказательством твоих пристрастий. Неужели этого недостаточно? Оставайся в Ниневии, забудь на время о государственных делах и войне, об изменниках, о льстецах, обо всем, что портит тебе счастливую жизнь. А Арад-бел-ит взойдет на трон, как только будет этого достоин и готов к этому.

Син-аххе-риб задумался. Закуту почти убедила его, но сознаться самому себе в ее правоте было непросто. Признать, что она победила?

— Зачем ты встречалась в мое отсутствие с наместниками? — недоверчиво спросил он.

— О ком из них тебе рассказать?

— Набу-дини-эпиша.

— Что же тут особенного? Он занимался устроительством праздника, и я хотела узнать из первых уст, какие игрища он затевает, чтобы развлечь горожан и вельмож.

— И что же он затевает?

— Сегодня лучшие борцы Ассирии показывали Ниневии свою силу и ловкость, завтра состоятся гонки колесниц. Я включила в состязание и моего Аракела, и твоего Нимрода.

— Да, это хорошо. А что забыл во дворце наместник Харрана? Это ведь о нем ты отзывалась как о самом храбром воине Ассирии.

— Мой господин, — кокетливо наклонила голову царица. — Ты не представляешь, как приятно мне слышать нотки раздражения… и ревности в твоем голосе.

— Закуту! — грозно произнес Син-аххе-риб. — Что он здесь делал?

— Напрасные хлопоты. Он умолял о снисхождении и счастье, что может подарить ему царь Ассирии через его жену.

— Что он хотел? — начал проявлять нетерпение царь.

— Твою внучку, непревзойденную принцессу Хаву.

Син-аххе-риб не ожидал такого ответа.

— Скур-бел-дан?. . Да он свел в могилу пять жен, говорят, еще двадцать живут как рабыни. У него три сотни наложниц. И он смеет надеяться, что породнится с царем? Я посажу его на кол за подобную дерзость. Чтобы моя Хава!. .

— О боги! Напротив, это приструнит его и сделает покладистым. Хава — твоя любимица, и к тому же молодая тигрица, и ты это знаешь. Как только она войдет в его дом, наместник станет самым преданным другом твоему сыну Арад-бел-иту. А ты знаешь о военных талантах Скур-бел-дана. Давно настала пора подумать о том, какую пользу можно извлечь из красоты и положения твоей внучки… Пока она молода и привлекательна.

И снова Син-аххе-риб вынужден был согласиться с женой. Ополченцы из провинции Харрана во главе со своим военачальником не раз проявляли достойные качества на поле боя. Даже Гульят, который нередко конфликтовал со Скур-бел-даном, признавал, что это самая боеспособная часть ассирийской армии.

— И он хочет взять ее в жены?

— Он был осторожен. И в мыслях, и в словах. Умолял меня быть посредником между ним, тобой и Хавой.

— И Хавой тоже? — удивился Син-аххе-риб, — то есть ему небезразлично ее мнение об этом браке?

— Это твоя внучка. Твоя любимица. И он не может не уважать ее желаний. Если она будет против, он откажется от своих замыслов.

— А она будет против. Ей нравятся молодые и красивые юноши, можно ли корить ее за это?

— Ты о Нимроде? Об этом дерзком мальчишке? Что даст тебе брак Хавы с представителем знатного, но бедного рода?

— Я знаю, ты недолюбливаешь его. Но я могу позволить себе каприз любимой внучки. И… неужели ты считаешь, что мне стоит искать покровительство моих наместников? А может, отправить их всех на плаху? — насмешливо спросил Син-аххе-риб. — Они снова набрали силу. Ты помнишь, что сделал мой отец, когда принял решение очистить от скверны Ассирию, ее города и провинции[33]?

— Дорогой, я не думала, что это настолько ранит твои чувства, — покорно сказала Закуту.

Но царь вовсе не хотел ссориться с ней снова.

— Хорошо, я поговорю с ней. . . А сейчас иди ко мне… Этой ночью я не хочу возвращаться во дворец.

— Мой господин, — улыбнулась царица, подставляя губы для поцелуя.

9

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Я прислушался к голосам, едва доносившимся из комнаты:

— Если Арад-бел-ит… наследует власть… это будет означать… крах всех наших… надежд. Царь… наделал достаточно ошибок… но эта… может стоить нам будущего, — со скрипом старой повозки тяжело выговаривал слова астролог и жрец Набу-аххе-риб. — Ашшур-аха-иддин — вот кто принесет нам благоденствие. . . Нам всем надо помнить о том… что его поражение будет означать… скорую погибель наших общин… нив… пастбищ…

— Пока царь далек от мысли посадить его на трон, — произнес чей-то голос. Он напомнил мне вельможу, приказавшего три месяца назад закопать меня заживо. Он, словно тень, повсюду и везде преследовал меня. «Да кто же ты?» — мучился я сомнениями, пытаясь заглянуть за дверь и увидеть его лицо.

— Мы можем обратиться к звездам, — заговорил Бэл-ушэзибу. — Сказать царю, что вступление на престол его сына Арад-бел-ита принесет стране неисчислимые бедствия и страдания.

— Это возможно, — подтвердил Набу-аххе-риб.

— Да он скорее посадит вас на кол, чем поверит хоть одному вашему слову, — снова отверг их план все тот же неизвестный.

— Что же тогда остается? — вкрадчиво спросил Ашариду.

— То, о чем мы говорили с самого начала.

— Нет, нет, это немыслимо, — запаниковал Бэл-ушэзибу. — Вы забыли, что царица пришла в ярость, узнав о покушении. Мне с трудом удалось убедить ее, что мы к этому не причастны.

— А я вижу… вижу в этом… волю богов. Погибни царь… во время этого… неудачного покушения… и что стало бы тогда… с Ассирией? Разброд и смута?. . Одни пошли бы… за старшим братом… другие — за младшим. Братоубийственная война — кому она нужна?

— Так или иначе, а тот, кто пытался убить царя, скорее, наш союзник, чем враг, — заговорил Ашшур-дур-пания. — Да и что теперь перемалывать впустую то, чего уже не вернуть. Сейчас все изменилось. Арад-бел-ит набрал силу. У него законные права на трон. На его стороне армия, внутренняя стража. Случись что с царем сейчас — и мы обречены. . .

Это из-за него, царского кравчего, я оказался здесь, стоял и подслушивал жрецов и вельмож, обсуждавших то ли измену, то ли правое дело.

На исходе дня, первого в длинной череде праздников, я, освободившись от дел, появился дома, чтобы поклониться дяде Ариэ, обнять младшую сестру — черноглазую, озорную и смешливую Элишву, и брата, дорогого моему сердцу Раману. Я не видел их почти два месяца, скучал, часто вспоминал, представлял, как сяду с ними на скамейке в саду, как мы поведем долгие разговоры о моих странствиях, будем шутить, смеяться и верить, что завтра произойдет что-то чудесное, необыкновенное, замечательное.

Помнится, однажды так и случилось, когда к нам пожаловал Ашариду, устроил экзамен, после чего всего через день меня взяли на царскую службу. Элишва тогда радовалась как сумасшедшая…

Все смертные верят в милость богов. Даже зная, что безразличны им.

Едва я переступил порог, как родные обступили меня, осыпали вопросами, а затем огорошили известием: Элишву позвали замуж.

«Он такой красивый, такой умный, такой сильный, такой бесстрашный», — танцевала вокруг меня сияющая от счастья сестра.

«К тому же богат и знатен», — добавил Рамана, стараясь казаться степенным и взрослым, хотя ему совсем недавно исполнилось лишь семнадцать.

Я только хотел спросить, как его имя и кто он такой, как дядя уже подсказал ответ: «Аракел, родственник царского кравчего и колесничий царицы».

Может быть, я вздрогнул или изменился в лице — ни брат, ни сестра не заметили этого, но дядя… дядя, тотчас догадался о причине и, едва мы остались одни, сказал:

— Мне тоже это показалось бы странным. Ашшур-дур-пания ведь не говорил тебе о намерениях своего племянника? Значит, к тебе подбирается. Хочет стать твоим родственником. Войти в наш дом. Для тебя это честь, для него — новые горизонты или еще какие замыслы.

— Как они познакомились?

— На рынке. К ней пристали два оборванца, он проходил мимо, вмешался, заступился. Пролил свою кровь. Элишва полдня его здесь перевязывала.

— Думаешь, подстроили?

— И думать нечего. Но ей об этом не скажешь. Как поступишь?

— Разве я должен решать, дядя Ариэ?

— Ты… Ты глава семьи, старший брат, тебе и решать.

— Что посоветуешь?

— Хитрая лиса этот Ашшур-дур-пания. Как бы ты ни ответил на этот шаг, по-прежнему уже не будет. Он тебе выбор дает: либо прими его дружбу, либо отвергни ее… Лучший выход: потяни время. Пока твое положение при дворе еще недостаточно твердое, чтобы начинать войну с таким высоким вельможей, но через полгода — кто знает, как все поменяется.

Я искал встречи с Ашшур-дур-панией весь следующий день. Но вместо него столкнулся с царским колесничим. Пока он ждал принцессу Хаву, мы разговорились. Мы сблизились во время похода на Тиль-Гаримму и доверяли друг другу.

— Так, значит, вы больше не держите в тайне ваши отношения? — спросил я.

— Царь был благосклонен ко мне и Хаве, — с удовольствием подтвердил мою догадку Нимрод.

— Как, оказывается, просто можно разрешить сердечные проблемы, — посетовал я и рассказал ему о сестре, о внезапном интересе к ней со стороны Аракела.

Мой товарищ поддержал меня:

— Обещаю, Аракел оставит твою сестру в покое.

Ашшур-дур-пания появился среди пирующих после захода солнца, когда большинство горожан пали перед обильным угощением, устроившись на полу в просторных дворцовых залах, длинных коридорах, на пандусе, в саду, на площади и прилегающих ко дворцу улицах, под открытым небом или забравшись под стол, чтобы уснуть или отдохнуть перед последним штурмом.

Я заметил кравчего в обществе двух жрецов: личного астролога царя Бэл-ушэзибу и почтенного Набу-аххе-риба, жреца из храма Нинурты в Калху. Они шли не спеша и тихо о чем-то говорили. Я двинулся следом, стараясь держаться на расстоянии, и проводил их до помещения, перед которым не было стражи. Эта комната как нельзя лучше подходила для тайного совещания — совершенно глухая, ни глазков, ни слуховых ниш, и в тоже время у всех на виду.

Откуда они не ждали чужих ушей, так это со стороны зала, где были накрыты столы, и поэтому не заперли плотно дверь. Ашариду и мой неизвестный находились уже там. Там я и услышал эти слова:

— Так или иначе, а тот, кто пытался убить царя, скорее, наш союзник, чем враг. Да и что теперь перемалывать впустую то, чего уже не вернуть. Сейчас все изменилось. Арад-бел-ит набрал силу. У него законные права на трон. На его стороне армия, внутренняя стража. Случись что с царем сейчас — и мы обречены. . .

— Так мы будем ждать, когда это случится? — с вызовом спросил неизвестный.

— Долгих лет жизни царю Син-аххе-рибу… долгих лет жизни… всем его сыновьям, дочерям… и прочим родным, — откликнулся Набу-аххе-риб. — Мы не говорим, и не будем… обсуждать чью-то погибель… царю надо открыть глаза… на всю пагубность нашего нынешнего положения… только освобождение от всеобщей воинской повинности… позволит Ассирии расправить плечи… и утвердиться в своей силе…. Нам не нужна война… ради войны… Не Арад-бел-ит — причина нашей тревоги… его образ мыслей… Чтобы оградить от него страну… не надо желать его смерти… но лишить доверия родного отца надобно… Об этом и следует говорить… думать… все делать для этого… Как? Решайте…

— Если дело только за этим… Все давно решено, — сказал неизвестный. — Арад-бел-ит уже оступился в бою против киммерийцев, осенью посмотрим, будут ли боги благосклонны к нему в войне против Табала.

— Почему осенью? Нельзя ли раньше? — спросил Ашшур-дур-пания.

— Это ведь не на кухню продукты закупить! Нужны оружие, лошади, золото, подобрать людей, лишить головы тех, кто мешает, — неизвестный говорил злобно и уверенно.

Да кто же ты такой, что можешь позволить себе отхлестать царского кравчего?

Я прильнул к щели и утратил осторожность — дверь заскрипела и выдала меня с головой.

Нет, мне не удалось ни рассмотреть их застывших лиц, ни расслышать какого-то тревожного восклицания, достаточно было почувствовать собственный страх, пронзивший мое тело, сдавивший сердце, сжавший легкие, схвативший за горло, чтобы понять, насколько близко ко мне шагнула смерть.

10

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Окрестности города Эребуни

Взмыленный отяжелевший конь уже давно шел шагом, от крупа поднимался густой пар, и даже по тому, как Ворон ставил ноги, было видно, что его силы на исходе. Гора тоже вымотала погоня, и только ярость и желание выжить, чтобы когда-нибудь насладиться местью за убитого брата, гнали его вперед. Только бы успеть до ночи в Орлиное гнездо. И мысли об этой дозорной башне стали навязчивее жажды, от которой он мучился последние несколько часов.

«Не догнать им нас, не догнать, Асатур, — разговаривал Гор, словно в бреду, со своим убитым братом, как будто тот все еще ехал рядом, — что тут осталось, всего ничего. Думаешь, они уже близко? Так быть того не может — мы слишком далеко от них оторвались. А Ворон не подведет, я в него верю».

Тропинка пошла круто в гору, конь споткнулся, остановился перед насыпью из мелкой гальки, высоко поднял голову и сильно резко выдохнул, так, что его ноздри издали хлопающий звук.

— Ну что ты, что ты? Не опасно здесь, не бойся, — принялся уговаривать скакуна наездник.

Ворон стоял какое-то время, переминаясь с ноги на ногу, пока не сдался. Чего не сделаешь для друга!

Гор с облегчением выдохнул, стал высматривать дорогу — взять правей или левей?

«До темноты успею. Непременно успею… Сколько там стражников? Четверо? Со мной будет пятеро. В прошлом году Орлиное гнездо осадили почти две сотни кочевников, а ведь не смогли одолеть… А может, мы их там сами положим? Без подкрепления. А что, впустим в башню, да по одному на лестнице и завалим. Двое против одного. Запросто! Заодно утрем нос Бесики. Он после того похода на север совсем загордился».

Насыпь вдруг предательски ожила, не позволяя подняться выше. Конь остановился снова.

«Что, Асатур, ты бы взял правее? Ты всегда был осторожнее меня. Незачем! Только время зря потеряем», — подстегивая коня, подумал Гор.

Ворон, собравшись с силами, рванулся вперед и даже одолел несколько шагов, но затем стал сползать по склону, заваливаться набок. Наездник, пытаясь ему помочь, соскочил на землю, потянул за узду, да опоздал — лошадь шарахнулась в сторону, туда, где было нагромождение крупных камней, передние ноги попали в щель и подломились, словно сухие ветки.

Гор, увидев, что бедное животное покалечено и обездвижено, упал на колени и зарыдал как ребенок.

— Ворон, милый мой Ворон, — стенал он, целуя коня в морду, поглаживая его по шее, вытирая слезы своего верного друга, плакавшего вместе со своим хозяином. Когда настало время, ему пришлось взять в руки меч, чтобы избавить Ворона от напрасных мучений. После этого Гор окаменел от горя и забыл обо всем на свете, пока не появились скифы.

— Вот он! — вскричал Хатрас, выхватывая из-за спины лук со стрелами.

— Шутишь. Да здесь почти двести шагов, — рассмеялся Плит. — Не торопись. Ему все равно не уйти от нас.

Гор понял, что единственное его спасение — скалы. Он бросил на землю плащ, щит и кожаный панцирь, оставил только меч и полез по почти отвесной стене наверх.

— Уйдет! — негодовал Хатрас.

— А что, у него хорошо получается. Он ловок, этого у него не отнять, — наблюдал за беглецом Плит.

— Так, говоришь, не попасть? — ощерился Хатрас.

— Отсюда? Никогда. Ставлю своего несейского скакуна, добытого этим утром, против твоего отличного лука, — откровенно издевался над ним Плит.

— Принимается!

Хатрас приладил стрелу, натянул тетиву, прицелился, задержал дыхание. Ветер дул прямо в лицо. Глаза слезились. Фигура его врага расплывалась и таяла на глазах. Она слилась с камнями и мхом, спряталась за валуном, показалась вновь… И тут тетива издала жалобный стон, словно сожалея, что несет с собой смерть… И обманулась.

Стрела всего лишь чиркнула по голове Гора, запутавшись у него в волосах.

— Отдай мне мой лук, храбрец, — напомнил о пари Плит. — Ты промахнулся.

— Постой-ка, — поднял руку Хатрас.

Он промахнулся, однако то ли испугал Гора, то ли осколки камней, что выбила стрела, поранили ему глаза, но так или иначе — юноша вдруг оторвался от стены, нелепо взмахнул руками и полетел вниз.

— Не может быть, — недовольно крякнул Плит.

Когда они подъехали к Гору, тот уже умирал. Тело его сотрясала судорога, изо рта вытекала тоненькая струйка крови.

— Я не вижу твоей стрелы, — заметил сын номарха.

— Он мертв. И это моя стрела его убила. Не все ли равно, как?

— Ну что ж, наверное, ты прав.

Плит велел дружинникам, чтобы к нему привели несейского скакуна. Когда Задира стала рядом, он обнял молодую кобылу за шею, запустил руку в густую гриву и, вдруг взявшись за короткий широкий нож, перерезал животному сонную артерию.

— Скакун твой, не все ли равно, как, — с усмешкой подтвердил он свою правоту и скорый суд, с интересом наблюдая за рухнувшей лошадью.

Глаза Хатраса налились кровью, он выхватил акинак[34] и, не раздумывая вонзил клинок в грудь своего господина.

11

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Война была и благом, и злом одновременно. Ей поклонялись, на нее надеялись, в нее верили… и проклинали. Она несла обогащение и ощущение власти — и тем ассирийцам, кто сражался с врагом в первых рядах, и тем, кто посылал отряды в бой. Но когда одни воины возвращались домой с богатой добычей, целовали в жаркие уста жен, обнимали детей и рассказывали о своих подвигах, других привозили по ночам на арбе закутанными в саван. Проходило время, в семьях, потерявших отца, подрастали сыновья. И уже они брали в руки меч, щит и копье, шли на войну по первому зову наместника, драться и проливать кровь за царя, но главное — ради достатка в семье, ведь скот, птица и хороший запас серебра никогда не были лишними в доме.

Так закладывались основы Ассирии, где каждый мужчина был воином, а единственное призвание женщины заключалось в том, чтобы родить воина. И вся мудрость властителя состояла лишь в том, чтобы повести в очередной поход армию и одержать с ней победу.

На протяжении более чем полувека[35], при царях Тукульти-апал-Эшарре, Шарру-кине и Син-аххе-рибе, таких побед стало во сто крат больше. Как и потерь, что привносили горький привкус — вино уже не казалось таким вкусным, мясо отчего-то стало жестким, а фрукты и овощи отдавали гнилью.

В те дни, когда Тиль-Гаримму стоял насмерть, надеясь на крепость высоких стен и мужество защитников города, а ассирийцы заканчивали последние приготовления к решающему штурму, в Ниневии тоже говорили о войне, но по-другому. Все знали: наместник Набу-дини-эпиша, готовясь к пиру, вот-вот начнет скупать продукты в неисчислимом количестве, чего не понимали, как он будет выкручиваться, если цены выросли многократно и единственное, что можно взять по дешевке, — это рабов и оружие. Первых — потому что работорговцы спешно избавлялись от залежалого товара, а мечей и доспехов в Ниневии давно было выковано столько, что их хватило бы на несколько лет вперед. По городу даже стала ходить такая шутка: «Набу купит мечи, пустит рабам кровь и порубит их как капусту. Будет нам и вино, и мясо, и овощи».

Однако Набу-дини-эпиша кого-то припугнул, кому-то что-то пообещал — и как-то вывернулся.

И кому какое дело, что праздник нравился далеко не всем!

Набу-аххе-риб, жрец из храма бога Нинурты в Калху, сидел на пиру вместе с Ашариду, жрецом из храма бога Ашшура в Ниневии, цедил сквозь редкие зубы кислое вино и морщился.

— Наместник… совсем потерял совесть… подавать такую… кислятину… на царский пир…

— Разве не удивительно, что мы вообще сейчас пьем вино, зная, во что оно обходится Ассирии? — горько усмехнулся Ашариду. — В Ашшуре и Арбеле на полях трудятся одни рабы. Понадобится собрать хорошую армию, некого будет поставить в строй[36]. По всем провинциям будто прошла чума. Те, кто бедствуют и больше не могут служить царю[37], ходят по дорогам, разоряют чужие дома, поля, сады. Сколько такое может продолжаться?

— Поставив вместо Арад-бел-ита… его брата Ашшур-аха-иддина… мы что-то изменим?

— Я выбираю того, на кого мы сможем влиять. Кто прислушивается к нашему мнению.

Что тебе сказала Закуту?

— Что рассчитывает на меня… Хотела мира… доверила мне воспитание… своих внуков.

— Мир с Закуту значит немало.

— А еще говорит… о том… что царица в отчаянии… и ищет… любых союзников.

— Ты тоже считаешь ее положение шатким?

— Я не ожидал… что Син-аххе-риб… поставит Арад-бел-ита… во главе армии… Придется приложить… немало усилий… чтобы доказать… царю… как он ошибся.

— Скверно только то, что изо всех союзников самое сильное влияние на царицу имеет Ашшур-дур-пания.

— Отчего же?. . Лучше союз с ним… чем вражда.

— Он не гнушается никакими средствами. И если понадобится, пожертвует любым из нас, сам же, как всегда, останется в стороне. Кстати, сегодня я узнал, что Ашшур-дур-пания через своего племянника собирается перетянуть на сторону царицы писца Мар-Зайю.

— Которому ты… покровительствуешь?

— Ему покровительствую не я, а Гульят.

— Вот как?. . И почему же?

— Хотел бы я знать! Но сейчас разговор не об этом. Аракел, племянник Ашшур-дур-пании, сумел познакомиться с сестрой писца и, кажется, успел вскружить ей голову.

— А не может быть… что Гульят… покровительствует Мар-Зайе… из-за его сестры?

— Нет. Это исключено. Потому что Гульят вот уже три месяца обхаживает Набу-дини-эпиша, хочет жениться на его дочери Маре.

Женщины на празднике держались обособленно, сбивались в кучку, вели себя скромно, сторонились горластых мужчин, опасаясь их пьяных речей и дерзких взглядов. Элишва и Мара тоже были здесь, и даже сидели неподалеку от жрецов, говорили о нарядах, украшениях и мужчинах.

Обеим девушкам было по шестнадцать. Познакомились они совсем недавно, перед походом на Тиль-Гаримму, но, как это часто бывает, и в силу юного возраста, и одинакового положения в обществе, и даже того, что одна была дурнушкой, а вторая красавицей, они быстро сошлись и подружились.

— Я думала, они подерутся из-за меня, — тихонько рассмеялась дочь наместника, рассказывая о том, как в доме ее отца объявились Ашшур-ахи-кар и Ишди-Харран.

Если Элишва выглядела неоперившимся птенцом, то Мара давно слыла первой невестой в Ниневии и, сама того не ведая, нередко была причиной ссор между Арад-бел-итом и Хавой.

— На многие твои неразумные шаги я смотрю сквозь пальцы, — хорошо зная дочь, старался предупредить нежелательные для себя события отец. — Но клянусь всеми богами, на следующий день после того, как Мара заболеет, упадет с коня, поперхнется косточкой… ты выйдешь замуж за самого бедного принца, о котором никто никогда не слышал. И уедешь так далеко, что имя твое забудется даже раньше, чем истлеют останки твоей соперницы.

Хава, которая слушалась, боялась и уважала своего отца, спешила заверить, что она никогда не пойдет против его воли. И вполне искренне удивлялась, откуда взялись подобные мысли.

— Мара? Эта серая мышка? Как ты мог подумать, что я стану кого-то к ней ревновать.

Она лукавила. На пирах Хава нередко посматривала в сторону соперницы, видела, как вьются вокруг нее молодые сановники, слышала их восторженные речи, предназначенные для ее маленьких ушей: и «чарующая улыбка», и «тонкий стан», и «грудь, словно гроздья винограда»; слышала — и приходила в ярость. Мару спасало только то, что она была полной противоположностью принцессе и редко покидала отчий дом.

Между тем с того самого дня, как во дворец наместника вошел командир царского полка, сердце бедной девушки не знало покоя.

— Ты бы видела, как он на меня смотрел! Как будто всю жизнь был в меня влюблен! — по-доброму хвастала Мара перед подругой, мечтательно закатывая глаза.

— Вот так? — спросила Элишва, старательно изображая томный влюбленный взгляд.

Ее мастерства хватило ненадолго — она прыснула со смеху, а потом и вовсе рассмеялась, да так, что Маре пришлось ее ущипнуть, чтобы привести в чувство.

— Вот не буду тебе ничего рассказывать, — сказала она без обиды и жеманства.

— Ладно, ладно, прости, Думаешь, он к тебе посватается?

— Не знаю, — нахмурилась Мара, — в последнее время к нам зачастил туртан Гульят, и отцу он, кажется, нравится куда больше, чем Ашшур-ахи-кар или Ишди-Харран.

— Постой-ка, а разве твой отец не выставил Ишди-Харрана за ворота?

Мара перешла на шепот:

— Я его боюсь. Когда думаю о нем — как будто вижу перед собой шеду или ламассу. Я тоже думала, что он после того случая не посмеет явиться в наш дворец, так нет же — упертый как осел.

И все-таки что-то в ее голосе и словах показалось Элишве нарочитым, и она с подозрением посмотрела на подругу.

— Не может быть… только не говори, что он тоже тебе нравится!

— Нет, нет. Нет же, говорю, не нравится… Полгода назад я подарила ему надежду, когда тайно встретилась с ним у нас в саду и дала себя поцеловать. Но если бы ты знала, как я потом испугалась! Он оказался таким грубым, таким жадным до ласк, что я едва от него отбилась. И уж точно у меня больше не было желания с ним видеться, — девушка нахмурилась. — А он стал приходить к нам по разным поводам, и каждый раз хотел увидеться со мной, как будто у него появились на меня права. Хорошо еще, что отец пресек его настойчивость. . . Постой-ка, откуда у тебя это серебряное колье? У тебя ведь было другое? Или нет?

Элишва неожиданно смутилась этого совершенно невинного вопроса, покраснела и пробормотала:

— Другое… Но оно мне нравится… А то я вчера потеряла. Расстегнулась застежка, и оно соскользнуло с шеи, да так не вовремя, что подобрать его не было никакой возможности. А это… это мне подарил друг.

Мара, сделав вид, что все это ее совершенно не интересует, великодушно сменила тему разговора:

— Какой-то пожилой ассириец вот уже, наверное, час таращится в нашу сторону. Посмотри, может, ты его знаешь. Только не оглядывайся сразу!

Элишва, отпив из кубка вина, осторожно посмотрела через правое плечо.

— Конечно, знаю. Это кузнец Омид. Он делал мечи для Мар-Зайи и дяди Ариэ.

— Что же он тогда вылупился? Или ему жены мало?

— Наверное, выпил лишнего.

После этих слов девушки дружно рассмеялись и, уже не скрываясь, стали поглядывать на кузнеца, желая смутить его своим вниманием.

Оружейник Омид, догадавшись, что причиной этого смеха стал именно он, поспешно отвернулся от развеселившихся подружек и сделал вид, что увлеченно ест плов.

Сидевший рядом старый приятель, тоже кузнец, наклонился к нему на ухо и сказал:

— Еще ведь и насмехаются… Но, может быть, ты ошибся? И это не твое колье?

— Как я мог ошибиться, когда сам дарил его дочери на пятнадцатилетие!

Оружейник Омид пришел на пир в самом скверном расположении духа, с одной лишь целью — встретиться со своим приятелем и поделиться приключившейся с ним намедни историей. Много вина, благодарный слушатель и возможность затеряться среди толпы, так, чтобы никто не обращал на тебя внимания, пока ты будешь изливать душу, — чем не лечебная микстура в подобных обстоятельствах!

В те дни, когда город выжидающе посматривал в сторону наместника Ниневии, — какой он найдет выход ради устройства пира, — у оружейников шла своя война. Тот же Омид, владевший самой большой мастерской в ремесленном квартале, вертелся как уж на сковороде: то занижал цену на кольчугу, то обещал выковать мечи в долг, то брался за работу, к которой всегда относился свысока, а дела все равно шли плохо. Пока ему внезапно не улыбнулась удача. Как-то в гости к Омиду нагрянул один из людей Набу-дини-эпиша с предложением поработать на царя.

— Царский кузнец не справится, работы много, потребуется помощь. К возвращению Син-аххе-риба надо обновить доспехи страже, что будет встречать повелителя. Возьмешься? — лениво объяснил цель своего визита чиновник.

— Даже не знаю, успею ли, — усмехнулся в черную с проседью взъерошенную бороду Омид, и чтобы показать, насколько он загружен в эти дни, прикрикнул на своего подмастерья. — Джамшед! Не спи на ходу, тебе еще мечи для купца ковать!

Чиновник, рассчитывавший нагреть на этой сделке руки, ведь вместо двух кузнецов он нанимал одного, вовсе не собирался уговаривать этого битого жизнью кузнеца, вздумавшего с ним хитрить.

— Продешевить боишься, так смотри, я уйду. Или соглашайся немедленно, или не трать попусту мое время.

На Омида эти слова подействовали отрезвляюще.

— Ну что ты, что ты! Как я могу отказать самому наместнику! Так когда, говоришь, мне надо начать работу?

Когда были оговорены сроки и внесен залог, мужчины расстались.

В мастерской с этого дня молот стучал с утра до глубокой ночи. А времени все равно не хватало даже на то, чтобы сесть нормально поесть за столом в кругу семьи. В доме жили Омид с женой, пять дочерей, две рабыни, помогавшие по хозяйству, и двенадцать рабов, выполнявших самую черную работу.

Но когда закончили, а случилось это за день до возвращения царя в столицу, и чиновник принес всю плату за изготовленные доспехи, устроили праздник. Даже рабам не пожалели ни вина, ни еды. На следующее утро, дабы похвастать своими успехами перед соседями, Омид пригласил к себе в дом гостей со всей улицы. Потом, подумав, отправил Джамшеда, на которого, не имея наследника, нередко посматривал как на сына, за теми людьми, чье появление за общим столом придало бы Омиду еще больший вес в глазах окружающих, а перед этим наставлял:

— Сначала навестишь дом царского писца Мар-Зайи. Сам он в походе, но это неважно. Его дядя по имени Ариэ у меня и меч ковал, и кольчугу, и кинжал. Всегда приветлив, никогда от холодного пива не откажется, может быть, и в гости согласится прийти. От него пойдешь к сотнику Нинурте из внутренней стражи, передавай ему от меня привет и просьбу навестить сегодня мой дом. Этот не откажется… Вот и все, наверное. Хотя, постой… Еще зайди в дом Шимшона, сотника царского полка. Его в Ниневии тоже нет, но тут главное — чтобы он знал, что я о нем помню, не забыл, ему приятно будет. Как вернется из похода, его старшая дочь Дияла обо всем расскажет.

Ариэ не пришел, но за приглашение поблагодарил. В дом Шимшона Джамшеда не пустили: мужчины были на войне, а Диялы не оказалось в городе. Зато не подвел Нинурта. Омид посадил стражника во главе стола, сам подавал ему блюда, подливал вино, от себя ни на шаг не отпускал, чтобы показать соседям, что этот страшный человек, с его-то властью и возможностями, ему самый преданный друг.

И это застолье плавно перетекло в царский пир. К этому времени двор оружейника опустел, остались только свои. Сам же хозяин больше не в силах был продолжать пить и есть: от первого его стало мутить, от второго он сам воротил глаза.

Среди ночи, когда на площади перед царским дворцом вовсю гулял народ, Омида разбудил громкий стук в ворота. Кузнец спал во дворе, свернувшись калачиком на скамейке около стола, на котором все еще стояли блюда, и, с трудом разодрав глаза, стал звать рабов осипшим голосом:

— Есть там кто живой?! Откроет кто-нибудь калитку?! Или я должен делать это сам?!

С пола (оказывается, кто-то спал прямо под столом) поднялся тощий почти черный от копоти молодой раб-эламит и с сильным южным акцентом сказал: «Я открою, хозяин», после чего засверкал пятками — бросился исполнять приказание.

Зная, что хозяин всегда рад видеть гостей и даже ночью готов взяться за работу, эламит отворил калитку. Перед ним стояли закутанные во все черное двое мужчин, скрывавшие свои лица.

— Хозяин дома? — спросил один, вкрадчиво и даже ласково.

Но раб вдруг почувствовал неладное и ни с того ни с сего соврал:

— На пиру, — и сразу же попытался затворить дверь, однако ночной гость помешал этому, выставил вперед ногу.

— Не торопись. Я подожду его в доме, — сказал так, и прошел мимо раба, оттолкнув его плечом. Следом прошел второй — высокий, худой, — проходя мимо эламита, заглянул ему в глаза, и тот не на шутку испугался.

В просторном заставленном столами дворе горело два десятка светильников. Омид сам делал их и всегда гордился тем, что даже ночью у него светло как днем, но сейчас об этом впору было пожалеть: теперь и спрятаться оказалось некуда. Пришлось встречать гостей. Он слышал слова раба и сначала рассердился его смелости, но затем подумал, что это к лучшему: вести с кем-то дела, когда дрожат руки и раскалывается голова, совсем не хотелось.

— Хм, а вот и наш уважаемый хозяин! — увидев его, сказал гость, что был пониже ростом. — А нам сказали, будто ты отправился во дворец. Накажи своего раба, когда мы уйдем… Кто еще есть в доме?

Говорил этот незнакомец насмешливо и одновременно уверенно, и Омид немного струхнул. Такое уже случалось, приходили к нему, бывало, среди ночи люди, выдавали себя за простых общинников, а на пальцах сверкали золотые перстни. Хорошо — сообразил, как себя повести: отвечал с почтением, со всем соглашался и не задавал лишних вопросов. Он тогда неплохо заработал.

— Подмастерья все ушли во дворец, а жена и дочери уже спят. Да и рабы, наверное, тоже, кроме вот этого вруна.

«Господин и его охранник», — быстро смекнул Омид, заметив, как внимательно осматривается высокий.

— Вот и отлично, — усмехнулся незнакомец, присаживаясь у стола напротив хозяина.

«Коли пришли среди ночи как воры, значит, не хотят, чтобы видели их, и, наверное, заплатят золотом. Да уж, если боги благоволят тебе, то это надолго. Так дело пойдет, я, пожалуй, еще до осени смогу выдать замуж и Фарзану, и Ферешту. Жаль, Шимшон не узнает, что я хотел позвать его к себе на праздник, вон у него сколько сыновей без жен. И Варда, и Арица, и Марона… Хотя Марона, конечно, молод еще», — размечтался Омид. Он подозвал эламита, приказал ему налить дорогим гостям вина, спросил у них, не желают ли они поесть.

— Вина на столах уже не осталось, — тихо подсказал эламит.

Кузнец нахмурился:

— Тогда принеси того, что хранится в запасниках. Ступай, ступай! — и улыбнулся гостям: — Бестолковый раб.

— Мой слуга его проводит, чтобы он не заблудился, — сказал незнакомец.

Как только он и кузнец остались вдвоем, разговор сразу принял другой характер.

Омид посмотрел в темные с прищуром глаза и спросил:

— Так чем я могу помочь? Дело, насколько я понимаю, безотлагательное?

Его собеседник усмехнулся такой смелости и прямоте.

— Вот оно как… Похоже, ты человек неглупый, а стало быть, мы с тобой быстро договоримся. Ты узнаешь сановника, что платил тебе за доспехи для стражи?

Хозяин, не ожидавший такого поворота, встревожился:

— А что случилось?

— Он украл у царя серебро, а теперь сбежал, и мы его ищем.

Омид тяжело вздохнул, подумал: «Вот оно что, а я ведь сразу понял: эти двое — непростые люди. Только отчего они пришли? Хотят забрать назад плату за доспехи?» — и поэтому вслух сказал:

— Вор он или нет, я не знаю, но серебро он мне дал за работу, которую я сделал, — и поспешно прибавил: — Да и серебра того уже нет, долги раздал, накопились за год.

Гость пристально посмотрел ему в глаза:

— То есть с серебром ты расставаться не хочешь?

— С какой это стати? — внутренне подобрался Омид.

— Хорошо, давай разбираться. Серебро это принадлежит не тебе, а наместнику, его чиновник решил на стороне подзаработать, взял чужие доспехи, а расплатился тем, что ему не принадлежит. И как теперь быть с тобой? Получается, ты с ним в сговоре? Так что собирайся, вытаскивай из тайника все серебро, и пошли к Бальтазару, начальнику внутренней стражи Ниневии. Будешь перед ним отчитываться.

Омид вспомнил о своем знакомом, который сидел с ним вместе за столом.

— Ты, конечно, знаешь Нинурту? Он подтвердит, что я не вор!

— Нинурта? — переспросил гость. — Говоришь, ты с ним знаком?

В чужом голосе Омиду послышались нотки сомнений и скрытой тревоги, он ухватился за эту соломинку и приврал:

— Да, да, он сватается к одной из моих дочерей.

Незнакомец подумал — и вдруг изрек:

— Ну, раз так, раз так… Я с ним поговорю и все решу миром…

Он уже поднялся и, кажется, хотел уйти, как из дома вышел его телохранитель, волочивший за волосы двух женщин. Обе были без сознания.

Омида как подменили. Куда и делись его подобострастие или показное смирение!

— Стражники?! Стражники?! Никакие вы не стражники! Проходимцы! — надрывно закричал прозревший кузнец, и стал звать на помощь: — Сюда! Сюда все! К оружию! Воры! Убийцы в доме!

Потом зарычал диким зверем и выхватил меч. Незнакомцу пришлось защищаться. Он с большим трудом отбил выпад в живот, затем в грудь, под градом ударов отступил к забору и спрятался за деревом.

— Помоги мне! — крикнул незнакомец своему слуге.

Тот бросил женщин, обнажил меч, но из дома, из других дверей, во двор в это время выбежали рабы, вооруженные кто молотом, кто кочергой, кто железным прутом. Незваного гостя окружили и попытались сбить с ног — не вышло. Один из рабов упал, схватившись за вспоротый живот, второй остался без руки по локоть, третий был ранен в бедро. И все-таки численный перевес давал о себе знать.

Но как раз в этот момент Омид оступился и упал, чем его противник незамедлительно воспользовался.

— Назад! Все назад! Или у вас всех скоро появится новый хозяин! — приставив острие меча к горлу их хозяина, приказал незнакомец.

— Просто убейте этих двоих мерзавцев, как только он покончит со мной, — оскалился в ответ Омид.

Рабы оказались благоразумнее его — переглянулись, остановились. Телохранитель не дожидаясь, когда они снова возьмутся за оружие, пятясь, отступил к калитке, позвал своего господина:

— Уходим!

Незнакомец с опаской посмотрел на свору рабов, готовых броситься за ними вдогонку, на кузнеца, который сверлил его взглядом, и вынужден был согласиться с тем, что отступление сейчас — самый разумный выход.

— Если твой пес убил жену или дочь, я все равно тебя найду! — зарычал Омид.

— Твои женщины целы. А ты не станешь нас преследовать, если хочешь жить, — откликнулся слуга.

— Не вставай. Не дергайся. Я знаю, где тебя найти, а ты нас — нет, — напомнил его господин.

Едва воры выбежали в калитку, рабы бросились на помощь хозяину.

— Господин, нам догнать их? — спросил один из слуг, кто был посмелее.

— Нет! — остановил его Омид. — Этот мерзавец прав. Он знает, где меня искать, а где их искать, я не знаю.

Начали разбираться, кто цел, кто нет, что случилось в доме.

Выяснилось следующее. Раб-эламит, который сопровождал одного из воров, что-то заподозрил и попытался оказать сопротивление, поэтому и был убит. На шум в коридор вышли старшая дочь, а затем и жена Омида. Так они оказались в плену.

— Он забрал мое колье, — пожаловалась дочь.

— Ладно целы… А ведь могло и хуже быть, — вздохнул хозяин.

Каково же было его изумление, когда вечером следующего дня Омид увидел это самое колье на шее у Элишвы!

— И что думаешь делать? — спросил у него приятель, но сам потом и ответил: — Хотя что тут сделаешь. Не обвинишь же царского писца в разбое. Как бы самому потом головой не поплатиться.

— Вот то-то и оно…

Элишва и Мара, позабавившись тем, что вогнали в краску оружейника, очень скоро о нем забыли, и их разговор вернулся в привычное русло.

— Подожди, а о каком друге ты говоришь? — невинно спросила дочь наместника. — Его имя случайно не Аракел?

Элишва вздохнула, прямо на это не ответила, но, перейдя на шепот, призналась:

— Кажется, я влюблена в него.

12

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Пир затихал. Посчитать, сколько было выпито и съедено — покоренному Тиль-Гаримму хватило бы на год, чтобы продержаться в осаде.

Большая часть гостей разошлась по домам, из тех же, кто остался во дворце, веселились единицы, прочие спали: кто на скамьях, кто на полу, позабыв о приличиях. На празднике такое можно себе позволить.

В двух шагах от меня лежал в обнимку с амфорой какой-то ремесленник, укрытый серым широким плащом.

Шаги за дверью были все ближе.

Плащ!!!

Я схватился за него как утопающий за соломинку, набросил его на плечи, на голову, и, сгорбившись, быстро зашагал к ближайшему выходу. Главное — чтобы меня не узнали. О том, что их подслушивали, они уже поняли. Мое имя должно остаться в тайне.

В такие минуты слух становится особенно острым, а глаза, кажется, способны видеть на триста шестьдесят градусов вокруг.

— Вот он! За ним! — даже их негромкая речь показалась мне раскатами грома.

Двое. Ашшур-дур-пания и неизвестный.

— Не дай ему уйти…

— Я все сделаю.

Но я уже нырнул в дверной проем и побежал длинной галереей, ведущей к центральному входу.

На малой дворцовой площади я оказался один как указующий перст: здесь пир закончился раньше, а столы убрали ради состязания борцов. Прикрыв лицо плащом, я обернулся, чтобы понять, где мои преследователи, и тут же увидел шестерых стражников, отправленных за мной вдогонку. Нас разделяли каких-нибудь пятьдесят саженей.

Я мог бы укрыться в одном из многочисленных тайников или ниш, которые были мне известны, — наверное, успел бы, — но побоялся, что это натолкнет моих врагов на ненужные размышления о том, кто узнал об их планах. Так поступил бы, скорее всего, человек, неплохо знающий дворец, тогда как любой другой бежал бы в город. Ведь куда легче спрятаться там, где ты хорошо знаешь местность. Мне надо было натолкнуть их на эту мысль, заставить думать, что я никто, случайный незадачливый прохожий, оказавшийся не в то время и не в том месте.

Я приближался к воротам и перешел на шаг, чтобы не обращать на себя лишнего внимания охраны, а как только дворец остался за спиной, рванул изо всех сил.

Свернуть с центральной улицы на второстепенные, уйти в самые глухие проулки, в темноту, где нет масляных ламп и факелов!

Наконец в какой-то момент я остался один.

Даже в Ниневии были бедные кварталы. Я стоял посреди узкой кривой улочки — грязь и нечистоты под ногами, по обе стороны невысокий глинобитный забор, одноэтажные дома из самана, дышащие сыростью даже в летний зной. Откуда-то доносился остервенелый лай собак.

Я не знал, куда идти. Враги могли быть где угодно — за спиной или за ближайшим поворотом, если они обошли меня по Гончарной улице.

И куда подевался мой драгоценный талант к запоминанию всевозможных планов? Кажется, я никогда не смотрел в эту сторону. Куда двигаться дальше?

Только глупец может играть в кости, полагаясь на изменчивую удачу. Я спрятался от яркой луны в тени забора и затаился.

Ждать пришлось недолго. Кто-то шел с той стороны, откуда появился и я.

Он был один. Скрывал лицо, в левой руке держал меч. Шел осторожно, оглядываясь и прислушиваясь к шорохам.

Выслали разведчика? Хорошо, что одного.

Как только мы поравнялись, я шагнул из своего укрытия и ударил его мечом в бок.

Враг пошатнулся, схватился за мой плащ, сорвал его с плеч…

А я бил еще и еще…

Когда он затих, я наклонился над ним, заглянул преследователю в лицо.

Это был Нимрод — царский колесничий.

Впереди послышались приглушенные голоса и быстрые шаги.

Трое или четверо?

Надо было отступать, но кто-то уже приближался сзади.

Ловушка захлопнулась.

Все, что я успел, — это поднять с земли свой плащ и перебросить его через забор в чей-то двор.

13

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Простившись с принцессой, Нимрод поспешил во дворец, чтобы встретиться с министром двора Табшар-Ашшуром и его отцом царским глашатаем Шульмубэлом. О разговоре договорился заранее, знал, о чем будет просить Хава. Единственная причина, из-за которой не сказал ей о своих приготовлениях, — не хотел выглядеть в глазах любимой слишком прозорливым.

Пусть уж лучше она считает меня недоумком, чем тем, кто видит ее насквозь. «Дай только срок, и я приберу тебя к рукам», — самонадеянно думал об их отношениях Нимрод.

На широких мраморных ступенях, ведущих во дворец, ему встретился Нерияху.

— Дорогой Нимрод! Не видел тебя с самого утра! Готовишься к скачкам? Наместник выделил для победителя десять талантов золота — есть за что побороться!

Царский колесничий подумал о нем с неприязнью: «Этого жалкого еврея беспокоит только золото. Увы, за него не купишь ни любви принцессы, ни милости богов».

— Разве у меня есть достойные соперники? — высокомерно отозвался Нимрод.

— Аракел, — все больше оживлялся казначей, показывая свои кривые и желтые зубы.

У него всегда неприятно пахло изо рта, который Нерияху не имел привычки ни чистить, ни ополаскивать. Невысокий, косолапый, щуплый, но хитрый как лиса, он оказался вполне достойным сыном Иерусалима и поэтому жил там, где ему было комфортно. Син-аххе-риб ценил его за ум и непревзойденный талант находить средства для ведения войн в самых безвыходных ситуациях, а еще — за умение находиться в тени, как будто его не существовало вовсе.

— Аракел! — настойчиво повторил Нерияху, — племянник Ашшур-дур-пании, колесничий царицы. В твое отсутствие на празднике в честь дня рождения Ашшур-бан-апала он без труда выиграл состязание, обогнав соперников на целый круг.

— К чему ломать копья! Завтра и посмотрим, — спокойно ответил Нимрод, направляясь своей дорогой.

Вдогонку послышался вопрос:

— А не видел ли ты Мар-Априма?

Юноша, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой и подумал: «Иди и сам поищи этого павлина».

Нерияху провожал колесничего насмешливым взглядом, улыбался и бормотал:

— Тот, кто быстро едет, никогда не видит, что творится по сторонам.

Табшар-Ашшур и Шульмубэл ждали Нимрода в небольшом саду, расположенном сразу за личными покоями министра двора. Встретившись, все трое церемониально поклонились друг другу, справились о здоровье, воззвали к богам, чтобы те послали царю и его близким здоровья и благополучия… и после этого неловко замолчали, осторожничали. Нимрод понял, что если сейчас же не пустить коней рысью, эта встреча так и завершится ничем.

— Друзья, наследник рассчитывает на нашу поддержку.

Все понимали, о ком и о чем идет речь, не знали только, как далеко каждый из них готов пойти.

Шульмубэл согласно закивал, а Табшар-Ашшур всем своим видом изобразил искреннее внимание.

Нимрод продолжал:

— К возвращению Арад-бел-ита в Ниневию царь должен издать указ о престолонаследнике. Подумайте о том, как склонить к этому решению нашего отца; о тех, чья помощь была бы нам полезна, а также о тех, кто не чтит ни закон, ни богов, ни обычаи предков.

Глашатай снова со всем соглашался, тогда как его сын задал вопрос в лоб:

— Наследник? Или принцесса?. . Кто рассчитывает на нашу поддержку?

Колесничий не растерялся:

— Не стоит недооценивать влияния Хавы на отца.

— Согласен… Но это серьезный шаг. Прольется много крови. Наследник намерен идти до конца? Против царицы, всего жречества, доброй половины наместников?. .

На этот раз стрела точно попала в цель.

— Царицы? — смутившись, переспросил Нимрод.

— Ты полагал, будет иначе?

— Тогда надо подумать о том, как заставить весь этот сброд от нее отступиться.

Помолчали. Шульмубэл подозвал слуг, приказал накрыть стол; мгновенно принесли фруктов, красного виноградного вина, сладости. Собеседники подождали, пока останутся одни, вернулись к разговору. Маски были сняты, об оговорках и приличиях — забыли.

— Ашшур-дур-пания, Скур-бел-дан, Набу-аххе-риб — кравчий, наместник Харрана и жрец из Калху. Уберем этих троих с пути — лишим Закуту силы, — с выражением, как он умел, произнес царский глашатай.

— Ты опережаешь события, уважаемый Шульмубэл. Может быть, все-таки начнем с указа? — усомнился в правильности выбранного пути Нимрод. Каждое из этих имен внушало страх, за каждым была огромная власть и несметное количество золота.

— Отец прав, — вмешался Табшар-Ашшур. — Этот клубок так просто не размотать. Царица не зря укрыла царя в своей половине на время пира. Говорить сегодня об указе поздно. Инициатива не на нашей стороне. А вот позаботиться о будущем следует. Что мы можем сделать к возвращению Арад-бел-ита в Ниневию? Показать нашим врагам, что мы как никогда сплочены, уверены в себе и если нас вынудят. . .

— Да, да, — порывисто перебил его Нимрод. — И я знаю способ показать всем, кто пресмыкается перед царицей, чего на самом деле стоит ее защита. Мы уберем ее колесничего Аракела, племянника Ашшур-дур-пании. Что может быть опаснее скачек? К тому же тогда у нас появится еще один союзник. Аракел, кажется, хочет породниться с Мар-Зайей: познакомился с его сестрой и уже навел мосты. Писцу эта мысль не очень понравилась.

— Отличный выбор, — согласился Шульмубэл, — но сделать это надо так, чтобы никто не мог открыто обвинить нас в его смерти. … А несчастный случай был бы очень уместен, согласен.

— Так и будет. Вот только как передать это послание? У наших врагов не должно возникнуть и тени сомнений об истинных причинах происшествия.

Подсказал Табшар-Ашшур:

— Через Мар-Зайю. Он должен понимать, что нуждается в нас так же, как мы в нем. Так и решим: Нимрод возьмет на себя Аракела, я — писца.

— В таком случае мне стоит поторопиться. Осталось не так много времени, а человек, на которого я рассчитываю, живет далеко.

После этих слов колесничий стал прощаться и почти сразу ушел.

Отец и сын провожали его долгим взглядом, а когда их сообщник покинул сад, обменялись впечатлениями.

— То, что он решителен и смел, — хорошо. Куда хуже — что он глупец каких мало, — заметил Шульмубэл.

— Да. Он и понятия не имеет, какую схватку затевает. И угораздило же принцессу влюбиться в такого болвана.

— Не думай о нем, сын мой. Он будет первым, на кого обрушится гнев царицы, как только она лишится Аракела. А значит, его звезда скоро зайдет. Нам это на руку.

— Отчего же?

— Все это детская забава по сравнению с тем, что планирует Набу-шур-уцур.

— Вот как? И я узнаю об этом только сейчас? Ты несправедлив по отношению ко мне, отец! Тогда к чему вся эта история с Нимродом и Аракелом? Из желания досадить Ашшур-дур-пании? Или царице?

— Все складывается как нельзя лучше, как нельзя лучше… — рассмеялся Шульмубэл, давая понять, что разговор еще не окончен.

Стемнело. Слуги зажигали светильники, убирали фрукты, сменили вино, принесли толстые покрывала и подушки, стелили постель. Отец и сын сегодня ночевали под открытым небом. Им было что обсудить.

Тем временем Нимрод в спешке покинул дворец и отправился на северную сторону города, где жил один из его доверенных людей.

Колесничий был осторожен, укрылся плащом, избегал людей, держался тени. Вскоре, свернув в проулок с улицы Бродячих псов, он оказался перед калиткой, за которой были слышны пьяные голоса. Нимрод трижды постучал и снова предусмотрительно отошел в тень.

— Э! Пошли прочь! — неприветливо откликнулся кто-то.

— Они так просто не уйдут. Надо бы их проучить! — вторил второй, не такой пьяный.

Через минуту из калитки вышли двое мужчин с обнаженными мечами и горящими глазами. С их уст то и дело срывалась брань. Один — большой, толстый и неповоротливый. Другой — на две головы меньше, сухопарый и верткий как угорь. Оба едва держались на ногах.

— Кто здесь?

— Похоже, кто-то напрашивается на неприятности!

Нимрод вышел на свет и, не открывая лица, негромко назвал имя хозяина дома:

— Дрек.

Невысокий мужчина поспешно спрятал меч, еще поспешнее вытолкал через калитку во двор своего могучего собутыльника, а затем с почтением обратился к ожидавшему его сановнику:

— Мой господин, долгие годы жизни тебе, твоим детям, детям твоих детей, твоим родителям, твоим женам и всем близким родственникам, благополучия, достатка и милости богов…

— Хватит, — остановил его словоблудие Нимрод. — Удивляюсь тебе. Ты вроде только что был пьян… И вдруг мигом протрезвел?

Дрек хитро улыбнулся.

— Я не пьянею. К утру эта бочка с вином, которая только что выкатилась вместе со мной на улицу, станет мне лучшим другом и отпишет свой виноградник в предгорьях. Бедолага впервые приехал в Ниневию, чтобы насладиться праздником.

— У тебя небось и писец с печатью где-нибудь спрятан для этого дела?

— В дальней комнате. Пока отсыпается… Господин, что привело тебя в мою скромную обитель?

— Важное дело. И поэтому завтра ты нужен мне трезвый. Знаешь Аракела?

— Колесничий царицы?

— Он самый. На втором круге его колесница должна сойти с дистанции. Думаю, если лопнет ось, этого будет достаточно.

— Сделаю, — спокойно ответил Дрек и вдруг то ли спьяну, то ли по глупости, пошутил: — Не впервой же…

— Прикуси язык, — резко одернул его Нимрод.

— Господин, — Дрек опустил глаза. — Я только хотел сказать, что на меня можно положиться, ведь я ни разу не подвел моего хозяина.

— Хорошо, — смилостивился вельможа, — ступай, делай свое дело, и смотри, чтобы в этот раз мне не пришлось тебя спасать от внутренней стражи.

Колесничий подождал, пока за хозяином дома закроется калитка, убедился, что ее заперли на засов, и только тогда ушел.

«От Дрека пора избавляться, — размышлял Нимрод, — слишком много знает, и дерзок стал непомерно. Как все сделает, пришлю к нему Тора свернуть шею. А жаль, он был так полезен».

Выйдя из проулка, он услышал быстрые шаги. Три или четыре человека, — подумал колесничий. И вместо того, чтобы повернуть ко дворцу, пошел в обратную сторону. На всякий случай обнажил меч.

Улица была пустынна. И все же Нимрод интуитивно чувствовал опасность и поэтому ускорил шаг. Где-то неподалеку залаяла собака, колесничий оглянулся — и вдруг понял, что кто-то встал у него за спиной. В следующее мгновение боль разорвала его, ослепила снопом света, а затем бросила наземь.

Последней его мыслью было:

«Скачки… как я теперь выиграю скачки».

14

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Долина реки Аракс

— Как это случилось? — спросил номарх[38] Арпоксай, верховный вождь катиаров и траспиев[39]. Его ввалившиеся серые глаза увлажнились, а костлявая рука потянулась за мечом, когда ему сообщили о гибели младшего и поэтому самого любимого сына.

Страшась царского гнева, дружинники стояли перед ним с опущенными головами, боялись дышать. На какое-то время в просторном шатре воцарилась тишина. Наконец один из воинов осмелился продолжить:

— Это был Хатрас. Они поспорили, не поделили добычу… коня. Несейского скакуна. Хатрас взбесился, ударил Плита в грудь мечом. На него тут же накинулись Тракит и Силос. Они были совсем рядом. Хатрас убил и их. Мы погнались за ним…

Восседавший на высоких расписанных золотом подушках царь качнулся вперед, натянутая, как тетива, желтая кожа на длинной шее задрожала:

— И где он?! Струсили?! Вы струсили?! Сколько вас было?

— Он убил стрелой Даксакиса… Нас осталось пятеро, и мы были у него как на ладони. Это Хатрас. Его лук не знает промаха.

— Скачите в его стойбище. Найдите всех. Убейте всех. Деда, отца, его братьев… всех от мала до велика. Его мать, невесток и сестер притащите сюда на аркане, чтобы они ублажали моих дружинников день и ночь… А потом найдите его! Найдите мне Хатраса! Живого! Я хочу наслаждаться его мучениями до конца своих дней! И объявите всем: я подарю табун лошадей любому, кто укажет мне место, где он скрывается. Ступайте и не возвращайтесь без него.

Дружинники низко кланялись и, пятясь, выходили из шатра.

На стойбище опускалась ночь. Повсюду около разбросанных до самого горизонта кибиток горели костры, там и тут паслись овцы, коровы, многочисленные табуны лошадей. Пахло сеном, свежей травой, навозом. Мужчин, женщин и детей было огромное множество. Но еще больше в этом кочевье было оружия: акинаков, секир, копий и, конечно же, стрел.

Дружинники стали совещаться: каждый из них обладал немалой властью и мог взять с собой по десятку и более воинов. Быстро сговорились, и уже к полуночи несколькими отрядами отправились к стойбищу Гелона, отца Хатраса.

Под утро почти сотня конников окружила кочевье врагов и соплеменников в одном лице ради безжалостной мести. Нападения здесь никто не ждал. Ворвались в стойбище на разгоряченных конях, расстреливая из луков всех, кто взялся за оружие. Здесь было почти два десятка кибиток. Очень скоро половина из них горела. Над телами убитых мужей и сыновей стенали женщины. Надрывно плакали младенцы.

Меньше чем через четверть часа на земле осталось три десятка трупов. До утра делили добычу, собирали оружие и наконечники для стрел, насиловали женщин. Потом подогнали табун, а едва рассвело — запрягли в уцелевшие повозки лошадей и тронулись в путь, обремененные пленными и добычей.

15

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Меня окружили. Четыре черных плаща спереди, еще три за спиной.

Стая шакалов, готовая растерзать загнанную добычу.

Они бы и бросились, но вмешался их предводитель.

— Назад! Отойти на тридцать шагов.

Свора подчинилась ему беспрекословно.

Когда мы остались на улице одни, он подошел ближе и поинтересовался:

— И что делает царский писец ночью в этих трущобах?

— Кто ты такой, чтобы давать тебе отчет? — дерзко ответил я.

— Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии. А ты ведь Мар-Зайя? Я ничего не перепутал?

Бальтазар — так вот как зовут того, кто повсюду следует за мной словно тень.

«И кому же ты служишь? И знает ли Арад-бел-ит, какую змею пригрел у себя на груди?» — размышлял я.

— Ты не ошибся.

— Так что же здесь случилось? — стражник присел рядом с убитым, чтобы разглядеть его получше, а затем, заметно изменившись в лице, спросил: — Знаешь ли ты, кого убил?

— Я слишком поздно понял это.

— Ты совершил убийство, и по закону это карается смертью. У тебя есть какое-то оправдание?

— Это была ошибка… Я был у друзей, они живут неподалеку отсюда. Вышел от них и отправился домой, но скоро заметил, что за мной кто-то идет. Потом обнаружил твоих людей. Откуда мне было знать, что это внутренняя стража? Я подумал: если хочу жить, лучше схватиться с одним, чем с целым отрядом… Это была ошибка, как ни горько это осознавать.

— Да… Ты это уже говорил. Все это очень странно. Вот только твои объяснения вряд ли убедят царя. Я уже не говорю о том, как это расстроит принцессу Хаву.

— Ты, безусловно, прав. Мое положение и в самом деле отчаянное. Но скажи, от кого он бежал? Почему обнажил меч? И что здесь делает целый отряд внутренней стражи? — парировал я.

— С чего ему бежать от нас? — быстро ответил Бальтазар.

Мы замолчали. О чем думал начальник внутренней стражи Ниневии, догадаться было нетрудно: отдай он меня под суд, я был бы обречен, но тогда Бальтазару пришлось бы отвечать на все тот же непростой вопрос: «Кто и почему преследовал Нимрода?». Ни царь, ни суд не оставят мои подозрения без внимания. Не я один отправлюсь на плаху.

Если только он не решит избавиться от свидетеля.

Стражники стояли в двадцати шагах от нас. Вряд ли кто-то из них узнал меня. Бальтазар все еще сидел на корточках и пока был беззащитен. Я положил руку на рукоять меча. Всего один удар…

— Не стоит этого делать, — предупредил он. — Убийство приближенного царя — это всегда скверно, но если как-то можно объяснить одну смерть, то две, колесничего и писца, кажется, мне совсем невероятным… Он умер сразу?

Я подлил масла в огонь — сначала помедлил, словно раздумывая, можно ли ему довериться, а затем осторожно повторил якобы услышанные слова:

— Передай Арад-бел-иту… передай… Ашшур-дур-пания… Ашшур-дур-пания. Он повторил имя царского кравчего дважды.

— Да, немного, — покачал головой Бальтазар.

Я не согласился, и предложил свою версию развития событий:

— Если только они не дойдут до адресата.

Бальтазар поднялся и снова посмотрел мне в глаза. Я выдержал его упорный взгляд и заставил отступить. Мы обменялись нижайшими поклонами и выражением преданности друг другу:

— Думаю, для нас обоих будет лучше, если ты исчезнешь прямо сейчас, пока мои люди не поняли, кто убил царского колесничего. Тебе не надо говорить, что об этой истории лучше забыть?

— Если никто и никогда не будет мне об этом напоминать…

— К чему? Если ты плывешь по течению, в этом нет необходимости. Просто не мешай естественному порядку вещей.

— Меня не касаются чужие дела, — после этих слов я повернулся, и быстро зашагал прочь от Бальтазара, его стражников и первого убитого мной в жизни человека.

Это оказалось совсем нетрудно. Мне было искренне жаль Нимрода, но если бы не он — там, в грязи посреди улицы, лежал бы я.

16

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Во дворце Син-аххе-риба, в царских покоях, слуги накрывали на стол обильную трапезу.

Ашшур-дур-пания распорядился готовиться к ней еще до захода солнца, знал: царь провел с царицей наедине почти двое суток, довольствовался фруктами, сладостями и вином и, вернувшись к себе, будет голоден и требователен.

Отправив Бальтазара вдогонку за неизвестным, подслушавшим планы заговорщиков, царский кравчий проследовал на кухню; он был раздражителен, нетерпелив и зол. Высек собственноручно повара за недоваренный, как показалось, рис; перепробовал всю еду и питье, чтобы убедиться, что нигде нет отравы; а затем лично принялся сопровождать все блюда из кухни до царской столовой, придирчиво выбирая для каждого из них почетное место.

Ближе к трону находились почти три десятка небольших порций самых разнообразных яств: орехи, маслины, соусы, томаты, огурцы, зеленый и сладкий лук, печеные баклажаны со свежим мягким козьим сыром и густыми приправами. По правую руку от царя поставили далму и фрикадельки фалафель из фарша на основе нута и специй, по левую — тушеные бобы, приправленные чесноком, лимонным соком и оливковым маслом, а также чечевицу с обжаренным луком. На краю стола поместился небольшой медный казан с ароматным пловом: тонким длиннозернистым рисом с золотистой корочкой, горкой крупных кусков баранины, морковью, изюмом, кишмишем и зирой.

Слуги торопились, не смели поднять глаз и дрожали при одной мысли о том, что могут разгневать царского сановника.

Однако в какой-то момент Ашшур-дур-пания остался один в зале, где был накрыт царский стол. Только от него теперь зависела жизнь и смерть царя Син-аххе-риба.

Ашшур-дур-пания был бы плохим кравчим, не окажись у него под рукой яда. Сановник снял с широкого пояса висевший на кожаном ремешке арибал[40], осторожно его откупорил и вылил содержимое — бурую маслянистую жидкость — в пиалу с чечевицей. После этого он огляделся и трижды громко хлопнул в ладоши.

Первыми на шум откликнулись стражники, за ними появились молодые сановники, которым вменялось в обязанность следить за тем, чтобы никто не прикоснулся к трапезе в царской столовой.

Ашшур-дур-пания строго взглянул на воинов, застывших около входа в молчаливом ожидании, обратился к одному из них:

— Позови десятника.

Затем ласково сказал своему протеже, молодому аристократу Рафаилу, сыну казначея Нерияху, и его товарищу ассирийцу Ардису:

— Мне не нравятся несколько блюд. Хотел узнать, не пересолен ли плов?. . Попробуй, Рафаил.

— С царского стола? — уточнил его подчиненный.

— Конечно. А как иначе понять, прав я или нет, — по-прежнему улыбаясь, говорил Ашшур-дур-пания.

Рафаил, подойдя к столу, зачерпнул рукой из казана немного плова, медленно и долго пережевывал его, после чего, преисполненный чувства собственного достоинства, что сам кравчий попросил его совета, с поклоном ответил:

— Нет. Я думаю, что плов очень хороший. И соли в меру.

— Неужели? — удивился Ашшур-дур-пания. — Наверное, мне так показалось после чечевицы. Это, вероятно, она недосолена.

— Мне попробовать?

— Не будь таким жадным, глянь, как смотрит твой товарищ. Ардис, тебя ждет чечевица.

Тем временем в зале показался встревоженный десятник вместе с отправленным за ним стражником. Взгляд Ашшур-дур-пании пригвоздил беднягу к месту, лоб десятника покрылся маленькими капельками пота.

— Где должна находиться в это время стража? Перед столовой или в столовой?

— Мой господин, я получил указание раббилума…

— Табшар-Ашшура?

— Да, мой господин.

— Хорошо, я поговорю с ним, — хмурясь, кивнул кравчий.

— Я могу идти, господин?

— Нет. Поможете своим воинам здесь убрать.

— Мой господин? — не понял поставленной задачи десятник.

Но Ашшур-дур-пания скривился, давая понять, что ему некогда все объяснять. Он оглянулся на юношу, уже попробовавшего чечевицу, и спросил:

— И как соль?

— По-моему, пересолено, — тяжело дыша, ответил молодой сановник. — Вкусно, но вкус какой-то терпкий, наверное, с хреном?

— Что еще различил? — поинтересовался кравчий.

— Не знаю… Но у меня почему-то немеет язык и сводит скулы…

Через минуту ему было трудно не только дышать и говорить, но даже держаться на ногах. Затем тело юноши стали сотрясать судороги. Ардис упал на колени, его стошнило. Рафаил побледнел, боялся шелохнуться. Напуганная стража смотрела на происходящее широко открытыми глазами, схватившись за оружие, словно оно могло их защитить от вошедшей в этот зал смерти.

— Смотри, Рафаил, смотри, что бывает, когда ты нарушаешь свой долг, когда втаптываешь в грязь доверие, которым тебя наградили. И ты, десятник, тоже смотри, пригодится, когда в следующий раз будешь выполнять идиотские приказы. На его месте мог быть наш царь, если бы кто-нибудь замыслил его отравить… Унесите его отсюда. Уберите здесь все! И поживее! В любой момент может появиться царь.

Ашшур-дур-пания вышел из столовой с чувством честно выполненного долга и немного успокоившись. Теперь он был уверен, что на Рафаила можно положиться, что стражники обо всем доложат министру двора и этот зарвавшийся выскочка наконец поймет, от кого зависит жизнь повелителя.

Покои кравчего примыкали к царской столовой, достаточно было пройти открытой галереей с видом на малую дворцовую площадь. Самой просторной из его комнат была приемная, она же была самой пустой и чаще всего безлюдной. Ашшур-дур-пания решал вопросы быстро, казнил легко, миловал редко, а если работал, то предпочитал уединяться в тесном кабинете, где порой подолгу разбирался в многочисленных отчетах, расписках, счетах, и прочих хозяйственных документах. Ему подчинялись десятки писцов, почти полсотни чиновников, повара и кухонные работники, служба обеспечения помимо трехсот человек имела свою конюшню и десятки повозок, которые ежедневно доставляли с рынка и окрестностей города тонны провизии. И все это надо было проверить, посчитать и принять. Царю подавалось только лучшее.

Впрочем, мало кто знал, что половину закупок кравчий делал у самого себя, ради чего давно скупил множество садов, огородов и виноградников в окрестностях Ниневии, увеличил вдвое поголовье крупного и мелкого скота, развел птичники. Ведь помимо царя и его окружения кормить приходилось чиновников, слуг, стражу и даже рабов — почти десять тысяч человек. Немного было в Ассирии людей, способных померяться богатством с царским кравчим.

В кабинете было прохладно. Ашшур-дур-пания опустился на широкий деревянный стул с высокой спинкой из редкого в Ассирии индийского лавра, поправил под собой мягкую подушечку, положил на стол белые холеные руки и принялся рассматривать дорогие перстни на толстых коротких пальцах. Голова пухла от мыслей, и больше всего мешал страх, подбиравшийся к горлу откуда-то изнутри, от самого сердца, давил на горло, словно это был чей-то кованый сапог.

Как они могли быть так беспечны! Почему не выставили стражу, слуг, которых при желании всегда можно было бы убрать? Если то, о чем говорили заговорщики, дойдет до Арад-бел-ита, какие муки их ждут…

«Не паникуй… Не трясись… — успокаивал себя Ашшур-дур-пания. — Бальтазар обязательно его настигнет… Настигнет и узнает — кому и что он собирался рассказать…»

Именно это волновало Ашшур-дур-панию больше всего. Что, если соглядатай оказался у тех дверей не случайно, а за ними давно и упорно следят? Тогда, как бы ни был проворен преданный им начальник внутренней стражи Ниневии, они обречены.

Может быть, стоит подумать о бегстве.

Ашшур-дур-пания, заерзав на стуле, с тоской оглянулся на массивный многоярусный стеллаж с сотнями глиняных табличек, за которым скрывалась потайная дверь. Не поэтому ли он чувствовал себя здесь намного комфортнее, чем в любой другой комнате?

Ему вдруг почудилось, что стеллаж вздрогнул и зашатался.

Ашшур-дур-пания мгновенно оказался на ногах и схватился за меч.

Не почудилось. Стеллаж сдвинулся с места и открыл дверь в подземный ход. В проеме появился Бальтазар.

— Ты? — удивился и одновременно успокоился Ашшур-дур-пания.

— А ты ожидал увидеть стражников? — внимательно наблюдая за реакцией кравчего, мрачно пошутил Бальтазар, с трудом протискиваясь в узкую щель.

— Тебе придется вернуться в город тем же путем, чтобы ни у кого не возникло вопросов, как ты сюда попал, — недовольно заметил хозяин кабинета. Полгода назад, когда сюда неожиданно пожаловал Син-аххе-риб, Ашшур-дур-пания, дабы избежать ненужных расспросов и подозрений, сам выдал Бальтазару свой секрет, о чем позже неоднократно пожалел.

— Когда я скажу тебе, что случилось, уверен, ты изменишь свое мнение о том, надо ли было мне воспользоваться твоим подземным ходом.

— Говори, — дрогнул голос кравчего. — Кто это был, и кто его послал?

— Все не так просто. Мы загнали этого негодяя в угол в районе улицы Бродячих псов. Окружили… Подошли ближе — и обнаружили там сразу двоих. Мар-Зайю и Нимрода. Писец убил колесничего. Судя по всему, по ошибке, или из страха, или из хитрости… точно не скажу.

— Поверить в это не могу…

— Расскажу, как подал мне это Мар-Зайя. Не знаю, где и у кого он был так далеко от дворца, да еще в такой поздний час, но выйдя на улицу, он увидел человека с обнаженным мечом, испугался, бросился наутек. Однако на своем пути наткнулся на моих людей: я разделил свой отряд… Поэтому писец повернул назад, спрятался и убил колесничего из засады, не успев разобраться, кто перед ним.

Ашшур-дур-пания нервно заходил по комнате.

— Вот интересно, что тебя сейчас больше волнует. — продолжал Бальтазар. — Смерть Нимрода, которая может вызвать бурю, или то, насколько вся эта история близка к истине?

— То есть не я один задумался над этим? — кравчий остановился и посмотрел в глаза стражнику. — Откуда нам знать, что нас подслушивал Нимрод, а не этот жалкий писец?

— Я уверен только в том, что убегавший от нас человек был одет в плащ. На Нимроде был плащ. На Мар-Зайе — нет. Я все тщательно проверил: плащ был весь в крови, удар нанесли в спину… А значит, Мар-Зайя, скорее всего, не лжет. К слову, он не так жалок. Хватался за меч, надеялся убить меня исподтишка. Держался хладнокровно. Даже высказал слова угрозы.

— То есть?

— Намекнул, что не понимает, от кого и почему убегал Нимрод.

— Все это странно, очень странно… И опасно. Он ничего не успел, этот Мар-Зайя? Не проще ли было оставить их там обоих?

— И ты о том же. Когда этот юнец подумал, что сможет от меня избавиться и бежать, я объяснил ему, что смерть колесничего — это очень плохо, но куда хуже будет, если найдут сразу два трупа. Ты не догадываешься, кого могут посадить на кол за подобные промахи… все правильно — начальника внутренней стражи города. Мне бы найти, как обезопасить себя от этой смерти, такой сейчас ненужной.

— Писца кто-нибудь узнал кроме тебя?

— Нет. Не думаю. Было темно. А своих людей я сразу убрал.

— Это очень хорошо. А Нимрод? Его узнали?

— Я накрыл ему лицо и приказал, чтобы убитого отнесли к крепостной стене. У меня там есть надежное укрытие. Пока решим, что с ним делать, пусть полежит в прохладном месте.

Ашшур-дур-пания опустился на стул, тяжело вздохнул и принялся вслух размышлять о том, какую выгоду можно извлечь из создавшейся ситуации:

— Нимрод… Если это был он, то все сходится. В последнее время этот юнец развел слишком бурную деятельность. Но знай он заранее о нашем уговоре встретиться на пиру со жрецами, отправил бы подслушать кого-нибудь из своих слуг. Значит, действовал один, на свой страх и риск. Обнаружил нас случайно… Если это так, то отсюда угрозы никакой не будет… С кем из царского окружения он пытался договориться? С Табшар-Ашшуром, Шульмубэлом и тем же Мар-Зайей…

— Встретились ли они там случайно? — задумался Бальтазар.

— Подожди… Давай-ка подумаем, с кем еще пересекался Нимрод в последнее время так, чтобы это можно было при необходимости связать с его смертью.

— С Палтияху. Это ведь у него наш покойник взял крупную ссуду, которую никогда бы не смог вернуть. Подумать о том, как свалить на него вину?

— Палтияху нам здорово мешает… А с Мар-Зайей хорошо получилось. Мальчишка набирает силу. И мы ему в этом поможем, тем более что теперь он будет сговорчивее.

— Я не был бы так уверен, — упрямо покачал головой стражник. — Мальчишка непрост, ох как непрост. Я бы проверил, куда и зачем он шел этой ночью.

— Что нам о нем вообще известно? То, что его привел в канцелярию Ашариду?

— В последний раз Ашариду отзывался о нем не очень лестно.

— Ерунда. Наш премудрый старец считает, что парень стал заносчив. Но разве это удивительно, при его-то взлете? А между тем, однажды этот писец уже оказал мне неоценимую услугу. Но выяснить, откуда у неоперившегося птенца вдруг появились крылья, — стоит…

— Узнаю. Обещаю.

— Нам надо с ним подружиться. Дружба — она ведь в великодушии, просто надо дать ему понять, что мы способны на это великодушие. К тому же — разве я не говорил тебе, что наши семьи скоро породнятся? Аракел по моей просьбе познакомился с его сестрой.

— А писец знает о твоих планах?

— Конечно. Он был дома, говорил с родными…

— И уже согласился выдать ее за Аракела?

— Если он не дурак, то вряд ли откажется от такого союза. Я похож на человека, которого хочется иметь среди своих врагов?. . Вот-вот… итак, у нас нет больше препятствия в виде Нимрода, сторонники Арад-бел-ита на время поумерят свой пыл, остерегаясь за свои шкуры. Мар-Зайю мы приберем к рукам. Царица будет довольна. Хава придет в ярость и наделает ошибок, чем мы и воспользуемся. Остается решить, на кого направить гнев царя.

— Палтияху? — напомнил о кандидате Бальтазар.

— …Посмотрим, как будут развиваться события. Но потом действовать придется решительно и быстро… Тебе пора уходить. Мне — подавать ужин царю. . .

— Уйду, как только решим, что делать с трупом. Я закопал бы его где-нибудь за городом.

— Нет, нет. Ни в коем случае. Нам нужна эта буря. Потому что в бурю намного легче провернуть все то, что мы замыслили. Будет лучше, если тело Нимрода обнаружат завтра… ближе к скачкам. Кстати, ты, как всегда, будешь ставить на победителя? Я готов дать тебе ссуду в десять талантов золотом, если ты поставишь все на моего племянника.

— С удовольствием их приму.

17

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Долина реки Аракс

Хатрас вернулся в свое стойбище сутки спустя после набега врагов.

Он был уверен, что дружинники Плита пойдут по его следу и поэтому стал уводить их подальше от родных мест. А когда понял свою ошибку, — может быть, самую страшную в жизни, — было поздно.

На поле боя, среди сожженных остовов повозок и разбросанной домашней утвари, Хатрас увидел окровавленные тела своих старших братьев, в овраге нашел изрубленный и оскверненный труп отца и здесь же — проткнутую копьем мать. Представил, как их обоих волокут сюда на арканах, чтобы пытать, расспросить о младшем сыне, а затем свершить казнь; довольные лица дружинников, с готовностью исполнивших наказ номарха, крики и плач сестер, бредущих позади захваченных кибиток. И чтобы хоть как-то утолить боль, с силой сжал лезвие острого ножа, окропив траву под ногами собственной кровью.

Потом он нашел мотыгу и принялся копать могилу. Большую, для всей семьи сразу.

Он копал всю ночь. Под утро забылся на пару часов на сырой земле, а проснувшись, снес все трупы, уже с сильным запахом, в одну огромную яму. Потом засыпал ее и сложил на могиле курган из камней, высотой почти в человеческий рост. И только покончив со всем этим, собрался в путь.

«Они будут меня искать. Куда они поедут? За кого возьмутся теперь?» — размышлял он.

И вдруг понял, что знает ответ: за его побратима Тарса.

Значит, их надо опередить. Забрать его с собой и вместе бежать туда, где Арпоксай не имеет власти.

Тарс находился в походе второй месяц. Его номарх отправился в Мидию, взяв с собой две тысячи конных воинов. Несколько дней тому назад по степи разнеслась весть, что они возвращаются домой с богатой добычей. А значит, если не перехватить Тарса по дороге, не миновать еще одной беды.

Хатрас вскочил на коня и поскакал на юг, к ближайшей переправе через полноводный Аракс, не зная, что Арпоксай приказал перекрыть все пути, ведущие на ту сторону реки. Не зная, что охотники уже обложили его со всех сторон.

18

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Вся моя история, рассказанная Бальтазару, от начала до конца больше походила на крепость из песка, чем на надежные укрепления, за которыми можно спрятаться во время штурма.

Умение лгать — не всегда признак ума. Хотя наличие ума, безусловно, подразумевает умение лгать.

Откуда я шел и почему оказался вдали от дворца, в этих трущобах, — всему этому нужны были разумные объяснения. Если соглядатаи внутренней стражи начнут проверять дом за домом, то очень скоро поймут, что меня здесь никто не видел и не знает. Конечно, это ничего не доказывает, но не может не вызвать подозрений. Но главное, о чем я не мог не думать, простившись с Бальтазаром, — плащ.

Вот оно — безусловное доказательство моей вины. И от него надо было избавиться в первую очередь.

Все, что я успел, убив Нимрода, — это перебросить плащ через забор в чей-то двор.

Уйти отсюда, не позаботившись о такой улике, было немыслимо.

Неожиданно для себя я оказался в узком проулке, который не заметил раньше; прошелся до самого его конца и уперся в тупик. И все же, найди я его полчаса назад, кто знает, может быть, мне не пришлось бы выпачкаться в крови.

Я вернулся на исходную и спрятался за углом. Люди Бальтазара уже несли тело, укрытое плащом, вверх по улице. Еще немного — и они скрылись из виду.

Луна, лужа крови и нисходящая тишина. . .

Убедившись, что вокруг никого нет, я выбрался из своего укрытия и двинулся вдоль высокого забора, раздумывая над тем, не стоит ли мне перелезть через него, чтобы тайно забрать злополучный плащ. Но потом все-таки решился постучать в калитку.

Во дворе залаяла собака.

Через какое-то время послышался голос хозяина:

— Кому там не спится?

— Стража, открывай, — рявкнул я.

Калитка через какое-то время отворилась. Коренастый лупоглазый ассириец в тонкой короткой тунике отшатнулся, увидев меня, и тут же выставил перед собой меч.

— Ты не стражник, — понял по моей одежде хозяин.

— В твоем дворе есть кое-что, тебе не принадлежащее, и ты можешь заключить со мной самую выгодную в твоей жизни сделку, — остудил я его пыл.

— И что это? — недоверчиво спросил он.

— Я войду? Не разговаривать же нам на улице.

Двор был неплохо освещен факелами, и я сразу заметил справа от калитки в цветнике свой-чужой, спасший жизнь и едва не погубивший меня, плащ.

— Это все, что мне надо, — указал я на него.

— А как он здесь оказался? Кто ты такой?

Он опустил меч и больше не угрожал мне.

— У тебя большая семья?

— Тебе-то что?. . Жена, мать и пятеро детей.

— Сколько бы ты запросил за свой дом, если бы я хотел его купить?

Хозяин уже разглядел и богатую одежду, и перстни на всех пальцах, и серьги в ушах — все то золото и драгоценности, что на мне были, стоили в сотни раз больше, чем весь его домашний скарб.

— Ну… не знаю, — смутился он, — пять мин серебра, наверное, хватило бы.

— Я дам тебе двадцать, но ты и твоя семья сегодня же покинете Ниневию. Забудь о родственниках, уезжай как можно дальше… если хочешь жить и боишься потерять близких тебе людей.

— А все мое добро?

— Не обременяй себя поклажей. Лошадей и повозку я пришлю сейчас же, вместе с серебром. К утру дом должен быть пустым. Ты все понял?

— Да, господин, — он поклонился.

— И никому ни слова, — напомнил я.

Следующий час я потратил на путь домой. Там поднял Ерена, своего приказчика, дал ему двадцать мин серебра, нарисовал план и приказал отправить туда лошадей и повозку. И все это время думал о том, что может послужить правдивыми доказательствами моей невиновности в глазах заговорщиков.

После долгих размышлений выход нашелся: я заходил в дом к сотнику Шимшону, стоящий как раз неподалеку от места смерти Нимрода. Кто мог обеспечить мне нужные свидетельства? Дияла. С чем пришлось смириться? Отложить разговор с моим другом до утра.

Друг… Я видел в Дияле только друга… И даже не догадывался, как ко мне относилась она.

19

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

— И каков он в постели? — веселилась Шаммурат, полная невысокая девушка с рыхлым телом и миловидным лицом. — Такой же быстрый, как на скачках?

Хава, словно обидевшись, на секунду поджала губы и вдруг прыснула от смеха.

— Ты не поверишь, еще быстрее.

— Девушки, так нельзя, разве это можно обсуждать? — напутственно произнесла их третья подружка, царевна Шарукина, любимая жена Арад-бел-ита. — К тому же они ведь такие разные! Для одних мужчин главное — страсть, для других — умение дарить радость и счастье, для третьих — желание обладать нами…

Четвертой законной супруге Арад-бел-ита, принцессе Табала, заложнице мира и между Ассирией и Бар-Барруташем[41], черноокой статной красавице с высокой грудью, было уже двадцать, и это давало ей право казаться благоразумнее и мудрее своих молодых падчериц — пятнадцатилетней Шаммурат и шестнадцатилетней Хавы, но только в собственных глазах.

— Милая Шарукина, — морща носик, перебила ее старшая принцесса, — сколько мужчин у тебя было кроме моего отца? Можешь не отвечать. И это замечательно! Но как ты можешь судить по одному примеру обо всех мужчинах? Разве что по рассказам служанок и наложниц? А у меня их было… Уже десять!

— Одиннадцать! — поправила ее Шаммурат. — А наш евнух?

— Но ведь он евнух, значит, не в счет, — отшутилась Хава.

Девушки отдыхали на белоснежных мраморных ложах, рядом с закованным в камень четырехугольным бассейном, который находился в самом сердце парка на женской половине дворца Арад-бел-ита. Дно было выложено голубой плиткой, ступени, чтобы спуститься в воду, — теплым и шершавым на ощупь песчаником.

Здесь обитательницы дворца плавали, нежились под теплыми солнечными лучами и предавались самому увлекательному занятию, что способно объединить женщин от мала до велика, — обсуждению мужчин, их лучших и худших качеств.

— Значит, одиннадцать. И когда же ты успела? — то ли с ужасом, то ли с восхищением произнесла Шарукина.

— Ты, наверное, забыла, что мне скоро семнадцать. А первый мужчина у меня был… когда мне исполнилось столько же, как и Шаммурат сейчас, — в пятнадцать. Почти три года! Да это целая жизнь!

— А кто был твоим первым? — не удержалась от любопытства Шарукина. — Кто этот счастливчик?

Шаммурат снова залилась безудержным смехом, сострила:

— Он плохо кончил, — за что Хава с хорошо разыгранной яростью швырнула в нее подушкой. Родные сестры были лучшими подругами, доверяли друг другу и всегда ладили, даже если ссорились.

— Так кто же он все-таки? — стала проявлять нетерпение Шарукина, с силой потирая виски.

— Один из моих телохранителей. Мне надарили столько подарков на мой день рождения, но забыли о самом главном. И тогда я позаботилась обо всем сама. Иногда приходится брать инициативу в свои руки. Я даже помню, как его звали, — Арица.

— Телохранитель? Ты — и телохранитель? — искренне удивилась Шарукина. — И кто он теперь? Командир кисира? Эмуку? Рабсарис?

Шаммурат уже не могла сдержать смех, на глазах выступили слезы:

— Я же тебе говорила — он плохо кончил!

— Он оказался не так хорош, как тебе хотелось бы, — догадалась царевна.

— Точно, — неожиданно смутившись, улыбнулась Хава. — Было больно, много крови и никакого удовольствия. А когда я представила, как этот юнец станет, напившись, хвастать перед своими сослуживцами: с кем он переспал… в общем, его казнили.

— Его казнили, — передразнила Шаммурат. — Да она приказала его оскопить, а затем бросила бедного мальчика на съедение свиньям. И, чуть не забыла, всех его друзей ждала та же участь, только через неделю.

— Потому что они стали шептаться и коситься в мою сторону, — ответила Хава, выбирая, чем бы еще запустить в сестру.

— Уф… Становится душно, — заметно побледнела Шарукина, присаживаясь на ложе. — И голова кружится.

— Съешь что-нибудь, — нахмурилась Хава. — Ты ведь с утра ничего не ела. Это от голода.

— Не хочется. Мне со вчерашнего дня как-то нехорошо.

— Съешь персик, и все пройдет, — настойчиво упрашивала ее старшая падчерица.

Уезжая в Тиль-Гаримму, отец поручил ей присматривать за любимой женой, и потому, что знал боевой характер своей дочери, и потому, что доверял всецело. Недомогание царевны встревожило Хаву. Она начала вспоминать, что они ели накануне, кто подавал на стол, кто готовил… Странно, ведь за столом сидели все вместе, а плохо ей одной.

Но Шарукина сказала, что уже все прошло, и Хава успокоилась.

— Лучше расскажи о ком-нибудь, кто остался жив после того, как спал с тобой. Или таких нет? — попыталась улыбкой развеять грустные мысли царевна.

— О чем ты? Все остальные живы.

Шаммурат пояснила:

— После того телохранителя у всех ее избранников начисто отшибает память.

— А у тебя уже кто-то был? — поинтересовалась Шарукина. Она все-таки решилась позавтракать персиком, потянулась за спелым плодом к столику, выбрала тот, что был поменьше, и осторожно его надкусила.

Лицо Шаммурат залилось краской:

— Нет, нет, я не такая отчаянная, как моя сестра.

— А ты разве не знаешь, почему она краснеет? — Хава не упустила случая уколоть сестру.

— Неужели у нее кто-то есть?

— Еще нет, но ходят упорные слухи, что могучий АбиРама положил глаз на дочь царевича Арад-бел-ита, — торжественно выдала тайну юная обольстительница.

— Уж лучше АбиРама, чем это чудовище Скур-бел-дан, — вдруг огрызнулась Шаммурат.

— Лучше заткнись, сестричка, пока я сама не зашила тебе рот, — то, как это было сказано, больше походило на объявление войны. И она непременно бы разразилась, но Шарукину вдруг стошнило на пол, что подняло обеих сестер на ноги и заставило забыть о взаимной обиде.

Хава первой бросилась к мачехе, терявшей сознание. Затем подоспели рабыни, стоявшие в сторонке. Шарукину осторожно положили на ложе, окропили лицо водой, куском ткани вытерли уголки рта от остатков рвоты.

— Позовите Зару, — приказала Хава, не выпуская руку своей старшей подруги.

Шаммурат, не сдвинувшись с места, в растерянности и страхе вдруг заплакала, запричитала:

— Зара? Зачем здесь нужна Зара? Они отравили ее, отравили! Я знаю! Эта все она —Закуту, подлая злобная гиена! Она хочет нашей смерти! Ты же обещала, что не допустишь этого, обещала! Если она добралась до жены отца, то что ждет нас, его дочерей?!

— С чего ты решила, что ее отравили.

— Наш повар-сириец стал излишне любопытен. Всю неделю крутится вокруг тебя и меня, что-то вынюхивает.

— Я разберусь с этим, — пообещала Хава.

Тем временем на парковой дорожке появилась тучная фигура Зары, старой беззубой и почти лысой повитухи. Хава подозвала ее к себе, объяснила, как все было, сказала о своих подозрениях, поинтересовалась, насколько она права, но добавила:

— Если только ее не отравили.

— Выясним, выясним, моя госпожа, — Зара быстро взялась за дело. Прежде всего, она сняла с пояса арибал и вылила его содержимое, похожее на молоко, в кубок из-под вина, взболтала и попросила царевну выпить.

Хава придержала руку Зары.

— Что это? — спросила принцесса с тревогой и недоверием в голосе.

— Напиток, который позволит узнать, беременна ли царевна. Он приготовлен из молока женщины, родившей мальчика, и травы по названию буду-дука[42].

— Сначала отпей сама, — потребовала Хава.

— Как прикажешь, моя госпожа, — согласилась Зара. Спокойствие, с которым она сделала несколько глотков из кубка, убедило принцессу. Но стоило пригубить напиток мачехе, как у нее снова началась рвота.

— Я прикажу тебя сварить заживо, старая карга, — видя, как мучается Шарукина, пригрозила повитухе старшая дочь Арад-бел-ита.

— О моя госпожа, это радость, великая радость, — поспешила оправдаться старуха. — Эти муки не напрасны: царевна ждет ребеночка. Теперь мы знаем наверняка. И, конечно, будем беречь наше сокровище.

Как ни ждала Хава этого известия, но все равно смутилась и спросила:

— А можно ли узнать, кто будет — мальчик или девочка?

— Можно, конечно, можно. Я попрошу царевну помочиться в этот кубок. Потом полью из него зерна пшеницы и ячменя. Если первой прорастет пшеница — будет девочка, если ячмень — мальчик. Всего несколько дней — и к приезду отца мы уже будем знать, ждать ли нам наследника.

— Да, да… Я готова, не станем терять времени, — отдышавшись, поспешно произнесла Шарукина.

* * *

Исчезновение Нимрода заметили сначала в царской конюшне, где стояла его колесница.

С восходом солнца возничий обычно сам навещал лошадей. Следил, чтобы их обязательно выгуляли, почистили, никому не доверял выездку. Поил, давал в меру овса, сена или свежей травы, обязательно яблок, моркови и свеклы. И когда он не появился в конюшне, слуги забили тревогу.

Нимрода стали искать в его загородной усадьбе, а как только выяснилось, что он не появлялся дома со вчерашнего утра, спохватились и доложили министру двора.

Табшар-Ашшур приказал обыскать постоялые дворы, таверны, храмы, расспросить друзей и родственников. К полудню поиски зашли в тупик. И тогда сановник отправился с поникшей головой к Набу-дини-эпишу, наместнику Ниневии, который тотчас послал за начальником внутренней стражи.

Бальтазар в это время был еще в постели. Он пришел под утро, отказался от еды, выпил вина и сразу отправился спать. Уж очень тяжелая выдалась ночь.

Жил он скромно, в неприметном двухэтажном доме, расположенном в том районе города, где обычно селились купцы и ростовщики. Вот только родные стены давно стали Бальтазару ненавистными, иногда он не появлялся здесь неделями и месяцами, ночуя то во дворце царя, где располагалась внутренняя стража, то на постоялом дворе у одной и той же проститутки, к которой питал непонятную слабость. Старая, выжившая из ума мать его раздражала. Жена давно стала чужой. Она никогда не отличалась ни женской красотой, ни фигурой, но принесла ему положение и немалое состояние, которое он, впрочем, промотал за первые два года их супружеской жизни. Даже дети его не радовали — три девочки-подростка, гадкие утята, вечно шумели и ссорились, а младший сын родился хромым от рождения, с непропорционально большой головой, и в свои семь лет почти не говорил, хотя был добрым и ласковым, как несмышленый щенок.

Гонец от наместника застыл в дверях, не смея шелохнуться.

— Ступай в соседнюю комнату. Подожди там, — приказал Бальтазар, не вставая с кровати.

Требовательный тон приказа Набу-дини-эпиша позабавил его.

Формально начальник внутренней стражи должен был прислушиваться к словам наместника ради обеспечения порядка в Ниневии. Однако подчинялся Бальтазар в первую очередь Набу-шур-уцуру, молочному брату Арад-бел-ита. Ссориться же с секретной службой не хотелось никому. Мало ли о чем она знает.

«Да и куда мне спешить? — размышлял стражник. — Я и так знаю, зачем ему понадобился. Начнет кричать, метать молнии и рвать на себе волосы: «Где Нимрод, что с ним, куда он подевался?» — «В колодце. У крепостной стены». — «Если бежал, то почему? Если убили, то кто? Если похитили, как посмели?» — «А все просто. Нелепая смерть…» Хотя почему нелепая? Разве смерть бывает нелепая или закономерная? В чем тут разница? Как ведь бывает: иной доходяга, который и меч-то держать не умеет, проходит через десятки сражений без единой раны или царапины, а умирает от несварения желудка. Другой — один против десятерых в бою выстоит, а потом падет от меча все того же доходяги, от случайного удара. И кто из них нелепее умер?. . Значит, судьба у тебя такая, Нимрод. А не случись поблизости с тобой писца, ты все равно бы умер. От моей руки или моих палачей… Интересно, и о чем мы будем говорить с наместником? Сказать ему пока нечего. Не знать об исчезновении Нимрода я не могу, иначе какой из меня начальник внутренней стражи. Да и видимость создать надо, что я все усилия прилагаю для розыска колесничего. Нет… ни к чему нам сейчас встречаться. Вот сам иди и докладывай царю, и гнев его на себя прими».

И Бальтазар окликнул слуг, чтобы ему позвали писца.

Вскоре в спальню вошел тщедушный подслеповатый старик с писчими принадлежностями и глиняной табличкой, готовой для письма. Сановник, не вставая с постели, принялся ему диктовать:

«Набу-дини-эпише, наместнику Ниневии, столицы Ассирии, брату моему.

Да берегут тебя боги, и ниспошлют они тебе здоровье и достаток.

В ответ на просьбу навестить тебя немедленно, вынужден ответить отказом.

Связано же это с исчезновением Нимрода, царского колесничего.

С раннего утра, как Нимрод не появился на царской конюшне, мои люди ищут его по всему городу, но пока безуспешно.

Низко кланяюсь тебе.

Бальтазар».

* * *

Ближе к полудню, когда откладывать дурные вести об исчезновении Нимрода стало небезопасно, Набу-дини-эпиша отправился к царю.

Син-аххе-риб, отдыхавший после плотного обеда в своих покоях под звуки соловьиной трели искусного флейтиста, присланного из Урарту в качестве подарка, принял наместника не сразу. Когда же стражники открыли перед ним двери, повелитель Ассирии указал на место подле себя и приложил палец к губам.

Набу-дини-эпиша приободрился, поскольку знал: если царь слушает флейту, у него хорошее настроение.

И все то время, пока Син-аххе-риб полулежал на мраморном ложе среди пухлых подушек, наслаждаясь дивной мелодией, наместник многократно обдумывал и бесконечно повторял слова, что должны были произнести его уста, не зная, как лучше выразить беспокойство, а если понадобится — и скорбь, говоря о судьбе царского колесничего. Как знать, может, его уже нет в живых.

Но когда флейта умолкла и царь, не скрывая своего недовольства и неприязни, спросил, почему его потревожили, Набу-дини-эпиша почувствовал себя как выброшенная на берег рыба — он точно так же стал хватать ртом воздух, не в силах произнести хотя бы один звук.

— Если я сразу отправлю тебя на плаху, ты перестанешь дрожать от страха? — со скрытой угрозой в голосе и одновременно с насмешкой спросил Син-аххе-риб, приподнимаясь на ложе, чтобы заглянуть в глаза своего слуги. — Говори, что бы это ни было, или сейчас же лишишься головы.

— Мой господин, — наместник упал лицом вниз, целуя ноги повелителю. — Пропал твой колесничий. Утром он не пришел в конюшню, не кормил лошадей, искали его дома, в городе, во дворце. Сейчас его ищет внутренняя стража. Но, думаю, надо готовиться к худшему. Твой колесничий никогда не позволил бы себе такую беспечность.

— Говорил ли ты с принцессой Хавой? — спокойно спросил царь.

— Мы не посмели, мой господин.

— Так вот тебе мое соизволение, встреться с принцессой и узнай, где ее возлюбленный или хотя бы когда она в последний раз его видела. Ступай. И передай моей внучке, что я буду очень недоволен, если мой колесничий не победит в сегодняшних гонках.

Набу-дини-эпиша ушел, не поднимая головы.

Син-аххе-риб, провожая его взглядом, подумал о том, что Ниневии нужен новый наместник, куда более решительный, не такой вороватый, не такой трусливый. Оставалось решить, что делать с этим. Обвинить в измене, отравить исподтишка или сослать куда-нибудь в далекую и бедную провинцию?

Последнее решение показалось царю самым разумным: ни к чему сейчас дразнить сановников. Одно дело опала, и совсем другое — казнь. У него и без того сейчас достаточно врагов.

* * *

Царица Закуту узнала о Нимроде намного раньше своего мужа. Еще утром на женскую половину тайно проник Ашшур-дур-пания; кратко изложив суть происшедшего, он выжидающе замер, придав лицу выражение искренней преданности. Однако ни на мгновение не опускал глаза, чтобы не позволить царице обращаться с ним как со слугой. Они были сообщниками, и это сближало их.

— У Шарукины будет ребенок, — сказала Закуту, сообщая новость, которую она узнала пару часов назад. — И боюсь, что мальчик.

Ашшур-дур-пании не надо было объяснять, почему на историю о Нимроде и Мар-Зайе царица ответила почти безразличием. Известие о беременности царевны могло нарушить все их планы. До сих пор ни одна из жен Арад-бел-ита не принесла ему наследника мужского пола, хотя у принца уже было семь дочерей. Среди причин, почему Син-аххе-риб не торопился объявить старшего сына своим преемником, эта никем не обсуждалась, но всеми принималась как одна из самых весомых.

— А если опять будет девочка? — с сомнением предположил Ашшур-дур-пания.

— Ты забыл, почему год назад выбор Арад-бел-ита и Син-аххе-риба пал на Шарукину? У ее бабки было пятеро мальчиков и ни одной девочки, у ее матери — шесть сыновей…

— Но ведь Шарукина у нее тоже родилась.

— Приметы. Много примет. И все плохие для нас. Она очень похорошела за последний месяц. Я заметила, что над верхней губой у нее появились усики, и ее морозит в последние дни, в такую-то жару. Она ждет мальчика.

— Никогда бы не подумал, что это о чем-то говорит. То есть ошибки быть не может?

— Конечно, может, но уж слишком много совпадений.

— Тогда нам стоит поторопиться, пока Арад-бел-ит об этом еще не знает? Потому что потом будет поздно. Он окружит ее живым кольцом телохранителей.

— Нет, нет. Я взволнована, но не сошла с ума. Неужели ты думаешь, что это сойдет нам с рук. Даже если небо разверзнется и молния поразит Шарукину, нас все равно обвинят в убийстве наследника Арад-бел-ита. Будет лучше, если мы позаботимся о ней, чтобы ненароком чего не случилось. Здесь надо действовать хитрее. Кто из преданных тебе людей сейчас находится во дворце царевича?

— Повар-сириец Рамин. Его взяли туда на прошлой неделе.

— Что ты ему поручил?

— Пока ничего. Но он мне обязан. Чтобы не навлечь на себя подозрения, ему велено ни с кем посторонним не встречаться. Старший брат Рамина, тоже повар, служит во дворце Саси в Куллиммери. Мало ли какие вести вздумают передать друг другу близкие родственники. Поэтому он иногда захаживает в дом нашего верного раббилума.

— Это хорошо…

— Мне пора идти, я не могу оставаться здесь надолго, — напомнил Ашшур-дур-пания. — Как нам лучше поступить с Мар-Зайей? И не придется ли нам пожалеть о смерти Нимрода?

— Нимрод… Я рада, что все так вышло. Конечно, я бы с удовольствием отправила маленькой сучке голову ее возлюбленного в корзине как подарок, но нам лучше отвести от себя подозрения. Скажи Бальтазару, чтобы нашел каких-нибудь проходимцев. Случайная смерть от случайных людей. Почему бы царю в это не поверить… А писец… Он почему-то мне не нравится. Очень не нравится. Считай это женским чутьем. Я бы даже заставила его признаться в убийстве, если бы не понимала, что так мы только навредим себе. Пока пусть живет. Можешь даже породниться с ним, как собирался, но близко к себе не подпускай. Посмотрим, будет ли расти его влияние на царя. Если почувствуем, что он становится опасен, вспомним об этой истории с колесничим.

— А как же «случайная смерть от случайных людей»? Да и наша косвенная причастность…

— Придумаем что-нибудь. Мы ведь не собираемся завтра же обвинять писца в убийстве. Что касается нового поворота в расследовании смерти Нимрода, если нам придется идти этим путем, — царю ли не знать, что под пытками можно добиться какого угодно признания. Однако ты прав в одном. Против Мар-Зайи нужны куда более веские доказательства. Вот пусть Бальтазар и найдет их.

20

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Долина реки Аракс

Номарх Бортаксай был похож на сову и своей огромной головой, словно вросшей в плечи, и глазами, и даже тем, как он держался в седле, когда его небольшое грузное тело мерно покачивалось на лошади в такт движению. Дружинников Арпоксая номарх встретил настороженно. До знакомых мест, родных кочевий, оставалось еще три дня пути. И коли уж гонцы решили перехватить Бортаксая по дороге, значит, что-то случилось. Что-то серьезное. Замешанное на крови. А тут еще прозвучало имя одного из его лучших воинов.

— Как, говоришь, его зовут? — сипло переспросил номарх, заерзав в седле, и посмотрел на чужака.

Тот поежился под взглядом, который не предвещал ничего доброго, и повторил:

— Тарс, сын твоего кузнеца.

— Тарс… Тарс… Знаю такого. И что он сделал? Чем он провинился перед Арпоксаем, пока был со мной в походе? Может, струсил? Неужто он настолько испортил воздух, что ветер донес его до твоего господина и ему изменил аппетит?

— Мы не сделаем ему ничего плохого. Но я хотел бы знать, где он, и приставить к нему своих людей, чтобы они присматривали за ним.

— А я хотел бы присматривать за твоей женой… Так что будем делать?

— Я не женат, о номарх, — стушевался дружинник. Он никак не мог понять, шутит Бортаксай или нет. Как можно шутить с абсолютно каменным лицом?

— Не женат? На что ты намекаешь, собака? Ты хочешь, чтобы я отдал тебе свою жену? Так ты за этим приехал в мой стан, за этим переправился через Аракс, только за этим?! А Тарс — это что, повод?

— О, номарх, я всего лишь исполняю волю своего господина…

— Да я велю содрать с тебя кожу, лоскут за лоскутом, а твой господин, чьим именем ты прикрываешься, еще и поблагодарит меня, что я проучил такого мерзавца, как ты…

Лоб дружинника покрылся испариной, даже в бою ему не было так страшно, как теперь перед вождем, в чьей власти он оказался. Арпоксай далеко, а Бортаксай — вот он, в двух шагах. Поди теперь объясни ему, что ты вовсе не хотел его обидеть.

Слава богам, что обошлось: дружинников верховного вождя всего лишь отогнали как приблудных собак, велели ждать решения.

Бортаксай между тем позвал Атрая, предводителя стражи. Только кликнул, а тот уже рядом. Крепкий приземистый воин — средних лет, с гривой русых волос, которой позавидовал бы и горный лев, подъехал на лошади к своему господину, выразил почтение, весь обратился в слух.

— Что думаешь? — поинтересовался его мнением номарх.

— Мои люди пытались порасспросить наших гостей — впустую. Они точно воды в рот набрали. Кровная месть? Это вряд ли. Тарс в походе с нами был. Родня его тоже. В стойбище никого кроме женщин и детей не осталось. Да и не стал бы Арпоксай с тобой ссориться. Через тебя бы все решил, а не решил бы — тогда и отправил бы своих псов. Нет, тут что-то другое…

— Что? Мне с Арпоксаем тоже ссориться не хочется. Даже из-за Тарса. Что он мог натворить? Может, какую девку испортил?

— А зачем тогда за ним приглядывать?

— Тогда думай, думай, Атрай.

— Может… и ни причем он здесь?. . .

— Как это?

— Есть у него побратим, Хатрасом зовут, дружинник Арпоксая. Водит дружбу с его младшим сыном, Плитом. Бешеный пес, каких поискать. Прошлой весной на празднике Ареса он стал вторым в стрельбе из лука, и там…

— А лучшим… лучшим ведь, кажется, Плит был?

— Да, мой господин. Плит. Но у сына Арпоксая язык так же остер, как его стрелы. Он после этого, на пиру, довел Хатраса до белого каления. Они и подрались. Хорошо подрались. Дружинники Арпоксая кинулись их разнимать, так он четверых разбросал как щенков.

— Силен?

— Не столько силен, и посильнее есть, но… ярости на все твое войско хватит. Вот думаю, как бы с ним какая беда не случилась. И где, у кого он помощи тогда будет просить, как не у своего побратима?

— Похоже… похоже… Вот что: найди Тарса, скажи ему о своих подозрениях. Дай ему пару лошадей для смены, и пусть скачет, ищет Хатраса. Скажи, день у него есть. До вечера я дружинников Арпоксая подержу рядом с собой, потом буду долго удивляться, как это юноши не понимают моих шуток, и только тогда отправлю их к кузнецу. А его отец пусть им расскажет, что сын уехал еще с утра по своим делам и куда — неизвестно. Пусть ищут.

21

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Мне не спалось.

О чем я думал, чем мучился? Мне как воздух была необходима помощь Диялы.

Что останавливало меня?

В последний раз я видел ее накануне выступления армии Син-аххе-риба из Ниневии на Тиль-Гаримму. Мы встретились случайно, когда я вместе с рабами и парой слуг отправился на рынок.

Высокая девушка в алом платье, горделиво расхаживающая между торговыми рядами среди шумной и разношерстной толпы, привлекла внимание моего приказчика: Ерен, поступивший ко мне на службу за месяц до этого, человек крупный, гладкий, но отнюдь не рыхлый, в свои тридцать все еще подыскивающий себе невесту, зацокал языком и дважды толкнул меня локтем в бок.

— Думаешь, она дорого стоит? — загоревшись, спросил он моего совета.

— Думаю, она не продается, — проследив за его взглядом, смеясь, сказал я. — Она не шлюха, если ты это имеешь в виду. А если таковой была бы, то одного твоего месячного жалованья едва хватило бы, чтобы покрыть издержки на ее богатый пояс, и те серьги и кольца, что ее украшают.

Ерена это не успокоило:

— Не так уж она и богата, если обходится без паланкина и свиты.

В чем в чем, а в сметливом уме моему приказчику отказать было нельзя.

— Что я могу поделать, если маленькие женщины не вызывают у меня ничего, кроме чувства жалости, — сказал он в свое оправдание. — А эта… да она почти одного роста со мной! А какая фигура, стать! Вот только как с ней познакомиться?

— Да, задача. Может, мне помочь тебе?

Ерен посмотрел на меня с сомнением. Ни опыт нашего с ним общения, а мы нередко выбирались с ним в город, ни тем более мое обезображенное лицо не внушали особенного доверия к моим словам, но сказать это своему хозяину он не решился и с почтением поклонился:

— Мой господин, я не смею просить тебя об этом.

— И все-таки, сколько бы ты заплатил за такую услугу? — насмехался над ним я.

Ерен, скорее всего, соскочил бы с крючка, ведь помимо всего он был если не скрягой, то уж точно бережливым, но Дияла в этот момент словно нарочно посмотрела в нашу сторону и, заметив меня, приоткрыла лицо и улыбнулась, отчего показалась ему еще краше, еще желаннее. Мой приказчик почему-то поверил, что этот взгляд и улыбка были предназначены именно ему.

— Кажется, я ей понравился, — загорелся он.

— Отдашь половину своего месячного жалованья? Подумай, разве она того не стоит? Решайся, или она скроется из виду, — поддразнивал я.

— А если не получится? — почти согласился Ерен, впрочем, вполне уверенный в моем поражении.

— Тогда в этом месяце ты получишь вдвое больше серебра, чем обычно.

Всегда проще играть, зная, что победа будет за тобой.

Ерен почесал затылок, и, чтобы окончательно похоронить мои потуги, поставил сразу несколько условий:

— Но тогда тебе придется узнать ее имя, чья она дочь… и сделать так, чтобы она заговорила со мной.

— По рукам… Подожди меня здесь.

Оставив его, я быстро подошел к девушке.

— Я уж подумала, что ты не узнал меня, — кокетливо ответила на мое появление Дияла, не обернувшись, а продолжая увлеченно рассматривать разноцветную сирийскую ткань на широком прилавке.

— Ты не поверишь, но ты мое самое ценное приобретение на этом рынке за сегодняшний день, — смеялся я.

— Вот уж не сказала бы. Марона вспоминал о тебе недавно.

— А ты? Разве ты не вспоминала меня?. .

Дияла сделала вид, что не расслышала моего вопроса. Пришлось отступить:

— И как он поживает?

— Его взяли в царский полк. В конницу. Они завтра выступают.

— Знаю. Я отправляюсь в поход вместе с царем.

Она посмотрела с тревогой. Я, как сумел, попытался ее успокоить.

— Там будет неопасно. Да и вернемся мы скоро.

— Правда? — она с надеждой заглянула в мои глаза.

Мне не понравилась ее грусть, и надо было срочно исправлять ситуацию.

— Я только что выиграл на тебе половину жалованья своего слуги.

— Ты ставил на меня? — удивилась Дияла.

— На то, что я познакомлюсь с тобой. Мне надо, чтобы ты обратила внимание на моего приказчика. Не поможешь с ним расправиться?

Она громко рассмеялась.

— Только если ты отдашь мне половину выигрыша.

Вот кто умел вести дела…

Вечером того же дня мы собрались большой и шумной компанией в моей недостроенной усадьбе. Я, Марона, Дияла, мой брат Рамана, сестра Элишва и Ерен. Последний, кстати, догадался, что его обвели вокруг пальца, и это повергло его в некоторое уныние, но мои фокусы, подчеркнутое внимание к нему со стороны Диялы, чувствовавшей перед ним свою вину за этот невинный обман, а также обилие вина свели его грусть на нет. К полуночи он обнимался с Мароной и заплетающимся языком спрашивал его, не согласится ли сотник Шимшон отдать за него свою красавицу дочь.

Дияла, подслушавшая этот разговор, долго и громко смеялась. А потом посмотрела на меня так выразительно, с такой грустью, что мне все стало ясно без слов. Она была влюблена в меня, глубоко, безнадежно… и безответно.

Это было почти два месяца назад…

До рассвета оставалось несколько часов[43].

Я взял стилус и глиняную табличку.

«Царевичу Арад-бел-иту, моему господину, твой слуга Мар-Зайя. Набу[44], Мардук[45] да будут милостивы к моему владыке, да даруют радость сердца, здравие тела и долголетие…» — начал я свой рассказ о событиях прошедшей ночи.

О чем я поведал? О подслушанном разговоре, о том, кто и что замышлял, когда на пиру тайно встретились жрецы, среди которых был Ашшур-дур-пания. Имя Бальтазара я не упоминал из опасения, что его арест приведет ко мне как к убийце Нимрода. Умолчал и о собственной ошибке, роковой и нелепой.

Я дождался возвращения Ерена и справился у него, в точности ли он исполнил мое поручение, не возникло ли при этом каких-то непредвиденных обстоятельств, после чего снова приказал собираться в дорогу.

— Возьмешь с собой двух лошадей на смену, отвезешь донесение Арад-бел-иту.

— Наследнику трона? — струхнул Ерен.

— Да. Я не могу доверить это никому, кроме тебя. Скачи проселочными дорогами. Обходи стороной постоялые дворы и посты внутренней стражи. Никто, кроме царевича, не должен прочесть мое послание. Если будешь схвачен кем бы то ни было, уничтожь табличку во что бы то ни стало, иначе ни тебе, ни мне не избежать смерти. По моим подсчетам, ты найдешь Арад-бел-ита под Мелидом — его армия возвращается домой. Возьми этот перстень с голубым сапфиром. Он будет тебе пропуском.

Еще до восхода солнца мой посланец покинул усадьбу.

Я задремал на пару часов, а когда проснулся, понял, что меня мучает: судьба Марона.

Дияла еще не знала, что ее брат, скорей всего, погиб. Я хорошо помнил это небольшое донесение царю среди прочих от Арад-бел-ита о не вернувшихся разведчиках.

Нет, ей незачем говорить об этом. Кто знает, как она себя поведет, и не помешает ли это моему плану.

22

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

После полудня по мощеной дороге на Дур-Шаррукин, ассирийскую столицу времен Шарру-кина II, к ипподрому, где должны были состояться скачки в честь славной победы царя Син-аххе-риба под Тиль-Гаримму, потекли люди. Задолго до начала состязаний холмы и возвышенности, все близлежащие деревья и даже водопровод на каменных опорах, проложенный неподалеку, оказались заняты самыми предприимчивыми горожанами. Остальные окружили беговые дорожки плотным кольцом, выглядывая из-за спин, наседая друг другу на плечи, толкаясь, но всегда с опаской посматривая на стражу, не подпускавшую толпу ближе, чем это было дозволено.

Намного позже, когда спал дневной зной, стали заполняться деревянные трибуны. Пришли богатые купцы, ростовщики и крупные землевладельцы, независимо от цвета кожи и чтимых богов, — все те, кто способен был купить себе право стоять рядом с царем; за ними — степенное жречество в белых одеждах и, наконец, царские сановники, каждого из которых окружала многочисленная свита. Затем к празднику присоединились члены царской семьи: Ашшур-аха-иддин с двумя женами, старшими сыновьями и дочерями расположился по правую руку от трона; любимая жена Арад-бел-ита вместе с принцессами Хавой и Шаммурат — по левую. Царя и царицу ждали недолго. При их появлении ипподром радостно зашумел и долго не мог успокоиться. Что особенно вдохновило толпу — Син-аххе-риб приехал на скачки верхом на лошади, словно желая показать всем, насколько он сам хороший наездник. И лишь немногие увидели в этом плохой знак.

Вот и царица была раздосадована тем, что муж отказался ехать на ипподром вместе с ней — это дало бы ей несомненное преимущество в борьбе против царского окружения, которое ставило на ее пасынка, царевича Арад-бел-ита.

Хава, не понимая, что происходит, где ее Нимрод, вдруг замолчала, несмотря на то, что перед этим оживленно беседовала с наместником Изаллы АбиРамой и ревизором Палтияху, чьи колесницы тоже участвовали в скачках. Принцесса так и не встретилась с наместником Ниневии: сначала из-за случившегося с Шарукиной, затем из-за того, что слишком долго прихорашивалась и выбирала наряд.

Аракел был уверен, что царь дал Нимроду больше времени, чтобы отдохнуть и лучше подготовиться к скачкам.

Ашшур-дур-панию поразило неподвижное, лишенное каких-либо эмоций лицо царя, и кравчий подумал о том, насколько опасным для всего двора и вельмож может оказаться известие о смерти Нимрода.

Настроение царя заметил и Бальтазар, пытавшийся предугадать, чего ему ждать, когда повелитель потребует его для отчета. Начальник внутренней стражи появился на ипподроме, одним из первых, чтобы обеспечить порядок.

Но толпа ликовала, свита низко кланялась, и даже небо не смело бросить тень на землю, по которой ступал властелин Ассирии.

Как только царская чета заняла почетное место, наместник Ниневии отдал приказ горнистам возвестить о начале состязаний. По традиции их открывали скачки на верблюдах. Хотя это было развлечение для толпы, они нравились царю, и Набу-дини-эпиша всегда помнил об этом. И то, что сегодня владыка не проявлял к ним никакого интереса, — а понять это по задумчивому лицу Син-аххе-риба было несложно, — привело главного распорядителя праздника в полную растерянность. Он поспешил обратиться к Бальтазару.

— Есть ли какие-то новости о Нимроде? — встав за спиной начальника внутренней стражи, тихо спросил наместник.

Бальтазар ответил еще тише:

— Мои люди напали на его след. Вчера ночью колесничего видели в северной части города.

— Что он мог делать в этих трущобах? — изумился Набу-дини-эпиша.

— Сейчас меня это мало интересует. Главное — найти его.

— У нас осталось не так много времени. Я даже не знаю, могу ли я начинать без него состязания. Что скажет царь? Я не знаю, что делать… — жаловался наместник.

— Ты доложил царю об исчезновении колесничего?

— Да. Царь решил, что он с Хавой…

— Говорил с ней?

— Принцесса не приняла меня. Однако это ничего не меняет. Она уже здесь, а он до сих пор не появился.

— Может быть, стоит отменить гонки на колесницах? Поговори с Ашшур-дур-панией, чтобы он осторожно спросил об этом у царя.

Царский кравчий в это время находился рядом со своим племянником и уже успел рассказать ему новость, от которой Аракел впал в ступор:

— Нимрод убит?

— Да. И поэтому сегодня ты непременно победишь.

— Неужели это возможно?

— Ты о своей победе?

— О его смерти.

— Все смертны. Так почему это тебя так удивляет?

— Меня? Нет… не удивляет… Но разве это не роняет на меня тень? Ведь сейчас я больше всех заинтересован в его смерти.

Царский кравчий вздрогнул. Как он сам не подумал об этом!

— Нет, нет. Это было бы слишком неразумно. Я бы никогда не допустил ничего подобного, и царю это известно.

Успокоив племянника, дядя хотел тотчас броситься на поиски Бальтазара, чтобы сказать тому, как это важно — поскорее найти «убийц» Нимрода, но Ашшур-дур-панию потребовал к себе царь.

Почти сотня дромадеров[46], поднимая огромное облако пыли, прошли, между тем, первый круг ипподрома, растянувшись больше чем на целый стадий. Воздух оглашали резкие крики погонщиков и рев верблюдов. Толпа подбадривала отстающих и ликовала, когда мимо них проносились лидеры.

— Как восхитительно они бегут! Как они стремительны! Быстрее лошадей! — с горящими глазами наблюдала за скачками Вардия — эламская принцесса и жена Ашшур-аха-иддина, мать его сыновей Син-надин-апала и Шамаш-шум-укина.

Наместник Аррапха[47] Надин-ахе, невысокий сорокалетний моложавый мужчина с орлиным взором, позволил себе не согласиться с молодой женщиной:

— Моя госпожа, у арабов есть пословица: ни один верблюд не догонит коня. Ни один конь не уйдет от верблюда.

Вардия кокетливо улыбнулась, пошутила:

— А ты предпочел бы быть лошадью или верблюдом?

— Я бы хотел стать львом, — схитрил Надин-ахе, которому не понравилось ни одно из сравнений.

— Львом? Львом можно только родиться, — подслушал разговор жены и наместника Ашшур-аха-иддин.

Надин-ахе, уловив в голосе царевича скрытую угрозу, смиренно поклонился.

Ашшур-аха-иддину, сыну Закуту, исполнилось тридцать лет. Он был худощав, не отличался значительной физической силой, хотя и превосходил Арад-бел-ита ростом; орлиный нос и близко посаженные глаза делали его некрасивым. Его вытянутое холодное лицо хранило печать какого-то божественного просветления: принц со всеми — будь это враг или друг, раб или сановник — старался оставаться ласковым и сдержанным. Но в минуты ярости становился похож на бешеного пса — так же брызгал слюной, забывал о том, кто рядом с ним, не слушался рассудка, хватался за меч и мог запросто пролить невинную кровь. При этом принц отличался набожностью, мог часами стоять на коленях, вымаливая у богов милость, никогда не расставался с огромной свитой жрецов, истово верил в их предсказания и разные приметы.

Вардия невинно посмотрела на мужа. Неужели он все еще способен ее ревновать к кому-то! Она была первой, старшей женой царевича, одного с ним возраста, рассудительная, расчетливая и по-прежнему красивая.

Об их браке ходили легенды. Одни поговаривали, будто царевич спас ее от диких зверей, другие утверждали, будто от разбойников, и только Ашшур-аха-иддин знал: вся его отвага заключалась в том, что он, получив благословение отца, осмелился перечить матери. Впрочем, Син-аххе-риб отнесся к своей невестке равнодушно. Вардия хотя и принадлежала к древней Гумбано-Тахридской династии[48], была, скорее, обузой для своих царственных родственников, поскольку не представляла для них никакой ценности: внучатая племянница двоюродного брата царя Элама — не слишком близкое родство.

Единственной же причиной, по которой Закуту противилась выбору сына, был живой и острый ум невестки, что сразу оценила царица. Уж очень ей не хотелось, чтобы кто-то еще управлял Ашшур-аха-иддином. Гнев сменился на милость только тогда, когда принц сдался на уговоры матери и год спустя взял себе вторую жену — сирийскую принцессу Наару. Кто бы мог подумать, что Вардия и Закуту станут после этого союзницами!

Связь между ними укрепилась особенно сильно после третьего брака Ашшур-аха-иддина, когда царевич, на этот раз подчинившись воле отца, женился на юной тринадцатилетней урартской принцессе Ашхен. И влюбился, как простой смертный, до боли, до смертельной тоски, до умопомешательства.

Закуту нашла средство, Вардия — применение ему. После чего Ашхен умерла во время родов, оставив после себя как воспоминание прекрасное дитя любви. Девочку назвали в честь матери.

Этой зимой юной Ашхен исполнилось четыре годика, но она уже успела стать всеобщей любимицей. Отец видел в ней свою утраченную любовь; бабушка баловала внучку, наверное, из прихоти; Вардия лелеяла надежду, что девочка станет противовесом дерзкой и мстительной Шэру-этерат, старшей дочери Наары; Син-аххе-риб, к которому малышка вечно норовила залезть на колени, любил потому, что верил в ее искренность…

Вардия, поглаживая по голове Шамаш-шум-укина, своего младшего сына, осторожно посмотрела в сторону Син-аххе-риба.

— Не помню, чтобы царь смотрел скачки без своих внуков, — тихо сказала она мужу.

Тот ответил не сразу, поинтересовался, не без беспокойства:

— Где Син-надин-апал?

— Ты все еще пытаешься его контролировать? Смирись, он уже вырос.

— Он мой первенец и наследник, — напомнил Ашшур-аха-иддин. — Как я могу не переживать?

— С друзьями. Сказал, что кто-то из них участвует в состязании на колесницах.

— Где Ашхен? Я ее тоже не вижу.

— Осталась во дворце. Кажется, ей нездоровится.

Ашшур-аха-иддин внимательно посмотрел на окружение царя.

— Ты права. Там одни наместники.

— Мне кажется — или твой отец выглядит мрачнее тучи? А где твоя мать?

— Ее тоже нет поблизости.

— Что-то происходит. Не уходи. Будь рядом.

— Да, моя дорогая.

Вардия, взяв мужа за руку, торжествующе посмотрела на свою соперницу, принцессу Наару, сидевшую в двух шагах от них: когда ты в последний раз занималась с ним любовью? Сегодня он снова будет со мной, и завтра, и послезавтра…

На повороте часть дромадеров сбилась в кучу, у одного из них подкосились ноги, он споткнулся и завалился набок, на соседнего верблюда, тот сбил еще одного, и все трое рухнули на землю, раздавливая погонщиков и ломая им кости. Почти десяток дромадеров пронеслись над ними, нанося людям и животным все новые и новые увечья. Толпа возбужденно загудела — ничто так не поднимает настроение людей, как чужая боль, выставленная напоказ.

К покалеченным погонщикам бросились рабы, освободили, подхватили на руки, понесли к лекарям. У одного из раненых была вдавлена грудная клетка, у другого — раздроблена ключица, третьему помощь уже не потребовалась: мощный коготь, выступающий из широкой ороговевшей подошвы верблюда, пробил ему висок.

В царской конюшне в это время Хава построила слуг и рабов Нимрода, и стала требовать от них ответа:

— Где ваш господин?! Где он?! Когда вы видели его в последний раз?! Кто знает, куда он пошел и с кем встречался?

— Моя госпожа, Трактис видел господина вчера около полуночи в большом зале дворца на пиршестве, — несмело произнес один из слуг, высокий седовласый конюший с крабовой клешней вместо правой руки.

Принцесса подошла к нему почти вплотную.

— Как твое имя?

— Арук, моя госпожа.

— Где сейчас этот Трактис?

— Он погонщик. У него свой верблюд. Он поэтому и искал вчера ночью господина, чтобы получить разрешение участвовать в скачках.

— Рамал, — позвала Хава своего телохранителя.

Тот шагнул к принцессе, чтобы выслушать приказ. Это был огромный неповоротливый старый воин — одноглазый, с глубокой бороздой красного шрама через всю правую половину лица, с толстой шеей, словно у быка, в тяжелых, несмотря на жару, доспехах.

— Как только закончатся скачки на верблюдах, возьмешь Арука, найдешь вместе с ним Трактиса, приведешь его ко мне. Остальным выколоть глаза, вырвать языки, и отрубить уши… раз уж никто ничего не видит, не говорит, не слышит.

Несколько слуг, услышав приговор, упали ниц перед юной принцессой, принялись рвать на себе волосы и молить о пощаде.

Рамал припал к уху принцессы, зашептал:

— Моя госпожа, это царская конюшня, и царь будет в гневе, когда узнает об этой казни. И отец не одобрил бы это решение.

Хаву переполняли гнев и жажда мести, но телохранитель был прав, не могла не признать она.

— Хорошо, ну хотя бы попугай. Приготовь все для казни, чтобы они видели, а потом отпусти.

Царица Закуту оставила царя, когда он собрал вокруг себя наместников, чтобы выказать им свое недовольство тем, как медленно и плохо собирается в последнее время ассирийское ополчение в провинциях. То, что Син-аххе-риб решил заняться этим на ипподроме, не сулило ничего доброго. Попадись ему сейчас кто угодно под горячую руку — не миновать беды. В этой шкуре могла оказаться даже она, его жена, так разве не разумнее было обезопасить себя от грома и молнии, способных ее испепелить? Тем более что на скачках всегда можно встретить человека, с которым найдется о чем поговорить. Сейчас Закуту интересовал казначей Нерияху.

— Тебе следует поторопиться, — говорила Закута, прогуливаясь вместе с казначеем вдоль трибун.

— Как прикажешь, моя госпожа, — хладнокровно ответил Нерияху.

— Хочу, чтобы ты знал, почему. Убит Нимрод. И даже если Табшар-Ашшур не поплатится за это головой, доверие к нему царя пошатнется. Что это за министр двора, который не может обеспечить безопасность царской свиты! Нельзя упустить такой момент.

Нерияху ничем не выдал своего волнения от услышанной новости, и как его ни распирало любопытство, он не стал спрашивать, кто и за что убил царского колесничего. В своей жизни он всегда твердо придерживался самого главного для себя правила: рыба только тогда и попадается на крючок, когда лишний раз раскрывает рот.

— Камня и дерева для усадьбы Табшар-Ашшура завезли в три раза больше, чем было заплачено серебром. Приказчик заглотнул наживку. Принял все расписки и доложил своему хозяину, что благодаря его стараниям строительство обойдется значительно дешевле, чем думали сначала.

— Не получится так, что виноватым окажется приказчик?

— Нет. Приказчик молод, работает первый месяц, из кожи вон лезет, чтобы доказать свою полезность. По документам две трети серебра были взяты из царской казны, якобы для нужд двора, на самом же деле…

— А на самом деле серебром воспользовался Табшар-Ашшур… Как же это нехорошо. Что дальше?

— Завтра же я отправлю запрос царскому ревизору, чтобы он проверил траты двора. Скажу о своих подозрениях.

— Именно так и надо.

— Остальное сделает за нас Палтияху. Он сам найдет липовые расписки, сопоставит с количеством закупленных строительных материалов и доложит царю о честно выполненной работе.

— Но они оба держат сторону Арад-бел-ита.

— Это ничего не меняет. Я слишком хорошо знаю Палтияху. Когда дело коснется царской казны, он будет непреклонен.

— Надеюсь, ты прав…

Царица, почувствовав на себе взгляд царя, подняла голову. Улыбнулась. И внутренне содрогнулась, когда даже на расстоянии ощутила его ярость.

Дромадеры заходили на последний, третий круг. Из ста верблюдов отсеялась почти треть. Остальных отделяли от финиша меньше десяти стадиев.

В этот момент за спиной у Бальтазара появился соглядатай.

— Мой господин, у колесниц, готовящихся к скачкам, замечен и схвачен посторонний.

— Хорошо. Мне нужно его признание, что он там делал и по чьему приказу…

23

За два года до падения Тиль-Гаримму.

Урарту. Долина реки Аракс

К ночи Хатрас осмелился приблизиться к реке. Весь день он скрывался в перелесках, прячась от скифских отрядов. Они встречались на его пути уже дважды, хорошо еще, что выручили заросли орешника. Неужели Арпоксай отправил свои разъезды в дозор вдоль берега? А ведь беглецу во чтобы-то ни стало надо оказаться на той стороне, и бежать, бежать, бежать…

Сумерки стали спасением.

От воды тянуло прохладой. Камыш нашептывал о надвигающейся грозе. Тучи заволокли небо, и где-то далеко на востоке уже сверкали молнии. Но глухие раскаты грома лишь радовали скифа. Непогода станет ему союзником.

Наконец он нашел место для переправы. Аракс здесь был не слишком широк, а главное — спокоен и предсказуем. Так, по крайней мере, казалось. Там, где не переправиться большому войску, одному коннику это вполне по силам, незаметно, с оглядкой, без лишней суеты.

На берегу, под сенью раскидистой ивы, Хатрас разделся, привязал одежду, сапоги и оружие к седлу и, стараясь поменьше шуметь, осторожно вошел в воду, держась за лошадь.

На середине реки сильное боковое течение подхватило их и стало относить назад, к знакомому берегу. Они едва не попали в водоворот; лошадь заржала от испуга, поддалась панике. Пока Хатрас справился с ней, успокоил, пока боролся с рекой — и не заметил, как очутился в тихой заводи, окруженной по кромке воды старыми ивами.

Было слышно, как хрипло и надсадно квакают лягушки, плещется рыба. Начинал накрапывать дождь. Затем через все небо по-предательски вспыхнула молния. Она зависла в воздухе, расползаясь по небу белыми шрамами, словно заразная болезнь. Вокруг стало совсем светло.

Хатрас невольно затаился, оглянулся — и вдруг увидел отряд скифов, вставший неподалеку на ночную стоянку. Один из воинов показывал в его сторону.

Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Хатрас повернул лошадь к противоположному берегу, но почти сразу почувствовал сильную боль в правом предплечье. Следом две стрелы вонзились в спину и шею испуганного животного. Лошадь забилась, заржала и потянула всадника за собой на дно. Пришлось забыть об одежде и оружии, самому плыть через реку, пока оставались силы.

Дождь усилился. Казалось, что вода в реке закипает. Хатрас уже не представлял, где тот берег, к которому он так стремился, и оттого просто отдал себя на волю богов. Единственное, что теперь его заботило, — выжить, не утонуть.

* * *

Хатрас очнулся от яркого слепящего солнца, а еще — от боли в суставах: руки были заломлены за спину и связаны, ноги спутаны чуть выше щиколоток: он лежал на берегу реки в нескольких шагах от скифского лагеря.

Близился полдень, но те, кто его схватили, спали словно младенцы, так же, как и его охранник — совсем молодой скиф. Он сидел в двух шагах от пленника, обнимая копье, прислонив к нему голову, и при этом тихонько сопел, иногда вздрагивая, точно щенок. Его товарищи расположились неподалеку под деревьями, вокруг залитого дождем кострища, укрывались войлочными накидками, кто с головой, кто по пояс.

Хатрас присмотрелся к часовому, приметил нож, бесхитростно заткнутый за пояс, с минуту раздумывал, как к нему подобраться.

Подползти поближе, поднять ноги к поясу — то, что он остался босой, сейчас могло его спасти — подцепить нож первым и вторым пальцами…

Юнец вдруг заворочался… Повернулся к пленнику лицом. И снова успокоился, засопел еще громче.

Теперь Хатрас узнал его — это был Дерт, один из дружинников Арпоксая, его кровного врага.

Вытащить нож получилось не сразу, а когда он упал на песок, охранник открыл глаза.

И как только Хатрас сумел изловчиться, чтобы ударить его обеими ногами снизу в подбородок! Было слышно, как хрустнула челюсть. Дерт завалился на бок и затих.

Подобраться к ножу, лечь на него спиной и, зажав руками, попытаться перерезать веревки. Почти получилось, но эта короткая схватка отняла слишком много сил.

Хатрас на мгновение потерял сознание…

На мгновение, как показалось ему. В действительности же — на несколько часов…

Когда Хатрас снова пришел в себя, то обнаружил прямо перед собой круп лошади и высокую траву, которая щекотала лицо и шею. Пленника везли в стойбище Арпоксая.

* * *

Они ехали берегом реки весь день, с сумерками повернули на север, к ночи остановились на привал в небольшом овраге. Хатрас к этому времени уже ничего не чувствовал, все чаще проваливался в какой-то темный бездонный колодец, куда доносились лишь обрывки разговоров скифов, делившихся между собой мыслями — кто и на что потратит обещанную Арпоксаем награду.

Ни покормить или напоить пленника, ни позаботиться о ране, из которой все еще торчала сломанная стрела, никто даже не подумал.

— Воды, дай мне воды, — прохрипел Хатрас, когда увидел рядом с собой чей-то темный силуэт.

Дерт рассмеялся, вылил ему на голову остатки того, что было во фляге, а затем мстительно ударил пленника кулаком по лицу. Но Хатрас снова ничего не ощутил, лишь вспомнил мальчишескую драку со своим побратимом Тарсом.

Вспомнил — и прошептал его имя, чувствуя, как все плывет перед глазами.

В следующий раз Хатрас пришел в себя, когда кто-то заботливо приложил к его губам флягу, чтобы он смог утолить жажду.

— Тарс, — повторил в бреду пленник, а побратим вдруг откликнулся.

— Я здесь. Тише, тише.

— Видишь, как получилось. . . Я должен был их спасти… Мою семью… Отца, мать, сестер и братьев… Я хотел увести их… Как жарко… Жарко… Дай мне еще воды…

Он бормотал и бормотал, не открывая глаз, в полузабытье, в полубреду, видел перед собой всех своих родных и близких, и радовался жизни…

Тарс был отличным следопытом, но найти побратима ему помогла слепая удача — так бывает, что боги иногда подыгрывают тем, кто этого достоин. С наступлением ночи он прокрался в лагерь, убедился, что Хатрас цел, после чего стал выжидать, пока все уснут.

Дозорным снова поставили Дерта. Какое-то время он ходил кругами, но ближе к полуночи, поддавшись сонливости, сел на пригорок и задремал. Тарс подобрался к нему с подветренной стороны и вонзил кинжал слева под лопатку, там, где было сердце; подхватил заваливающееся на бок тело и бережно положил на землю.

Затем Тарс еще ниже припал к траве и осторожно спустился в овраг. Подобрался к самому костру, вокруг которого спали скифы, осмотрелся, прислушался к их ровному дыханию.

И усмехнулся. Как же беспечно вели себя его соплеменники!

Этот смельчак почувствовал себя волком, что прокрался в стадо баранов, чтобы убить их не столько ради еды, сколько ради холодного азарта. Так же, как и баранов, он их зарезал, после чего хладнокровно отделил их головы от туловища.

На костре нашлось жареное мясо, среди поклажи — вино.

Стащив Хатраса с лошади, побратим посадил его рядом с собой и, приговаривая, принялся нахваливать добычу, делиться с ним планами:

— Ты глянь-ка, да это ведь перепела! И какие нежные! Не набраться ли нам с тобой сил перед дальней дорогой? Отдохнем немного, и в путь. Подальше отсюда, в Манну, Мидию или Гильзану… Богатейшие края. Красивые девушки. Много серебра и золота…

Оглянувшись на груду голов своих поверженных врагов, Тарс вдруг вспомнил о часовом.

Вот ведь угораздило забыть о нем!

Тарс отпил еще немного вина, потом лениво поднялся и полез наверх из оврага.

Каково же было его удивление, когда выяснилось, что тело исчезло.

Ночь опять грозила дождем, небо заволокли рваные тучи, сквозь которые изредка проглядывали звезды и полная луна.

Где мог укрыться раненый?

До ближайшего перелеска рукой подать. Трава по пояс. Кого здесь найдешь в такой темноте…

«Сбежал. Это плохо, — размышлял Тарс. — Далеко ему не уйти, рана серьезная, но искать его сейчас — значит, потерять время». Это небольшое происшествие испортило скифу настроение.

Вернувшись к костру, он больше не притронулся к мясу, но взял его с собой, чтобы не отвлекаться на охоту во время пути, зато почти залпом допил вино из бурдюка. Долго приводил в чувство Хатраса, вылив ему на голову всю воду.

— Как ты? Сможешь ехать? Нам придется гнать во весь опор, если мы хотим оторваться от погони.

— Привяжи меня к лошади.

Хатрас потерял сознание, едва они отъехали от стоянки. Он не видел и не слышал, как Тарс вдруг запрокинул голову, как захрипел и ртом у него пошла кровь, как упал с коня на землю, вниз лицом, в траву, и то, что из спины у него торчит стрела.

Для Дерта, по чьей вине погибли дружинники Арпоксая, эта стрела тоже была последней.

Но он умер с улыбкой на устах.

24

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Двухэтажный дом сотника Шимшона выделялся среди прочих не столько размерами — здесь были и широкий двор, и несколько крупных хозяйственных построек — сколько своим замечательным местоположением: он находился на углу двух широких и оживленных улиц, и это было мне на руку. Кто сказал, что я не приходил сюда в полночь, чтобы навестить любимую…

Никогда не думал, что Дияла выше меня ростом. Может быть, потому, что не стоял рядом с ней лицом к лицу?

Как она мне обрадовалась… Запрыгала, словно девчонка, захлопала в ладоши, и тотчас смутилась своего нечаянного проявления чувств: остановилась с полуоткрытым ртом и принялась смотреть на меня во все глаза, не веря своему счастью. Она и подумать не могла, что я приду к ней домой.

Посматривая на любопытных слуг, выглядывающих у нее из-за спины, я извинился:

— Я не слишком рано тебя навестил?

— Нет. Я встаю до рассвета. Большое хозяйство — много дел. Тебе повезло, что ты вообще застал меня дома: я собиралась проехаться по своим виноградникам. Уже и мулов запрягла, и всем поручения на день раздала.

— Ты разве не пойдешь на скачки?

— В этот раз нет. Обычно я переживаю за Марона, а пока он в походе, не хочу смотреть на чужие победы… но если в состязаниях будешь участвовать ты, я приду.

Последние слова она сказала с улыбкой и легкой насмешкой, так как знала, что я не самый хороший наездник.

— А ты не будешь против, если я поеду с тобой? — напросился я ей в попутчики.

Прогулка за город, подальше от ее дома и лишних ушей — то, что мне надо.

Мы быстро собрались, беспрепятственно покинули город, — прежде всего потому, что наш путь лежал в противоположную от ипподрома сторону, — и скоро ехали вдвоем по дороге навстречу восходящему солнцу. Совершенно одни.

Дияла принялась расспрашивать меня о походе, о том, как проходил штурм, сколько человек потеряли, куда теперь отправилась ассирийская армия…

А мне все время приходилось врать и изворачиваться, чтобы она не узнала всю правду.

Когда дорога огибала холм, колесо наехало на камень, повозка подпрыгнула и завалилась набок, отчего Дияла, не удержавшись, упала назад, на аккуратно сложенное сено. Я попытался ее поймать, но в результате оказался рядом с ней.

Тогда она меня и поцеловала. Легонько, в губы, как целуют близкого и родного человека.

Я онемел. Потерял дар речи. А Дияла отстранилась от меня, умоляя во взгляде ответить ей уже по-другому — поцеловать по-настоящему.

Мог ли я сказать ей, что не люблю ее и все последние месяцы думаю только об одной, недостижимой, но единственной для меня девушке… принцессе Тиль-Гаримму?. .

Мне пришлось ее поцеловать… как сестру, в щеку, потом в лоб, обнять ее голову, прижать к своей груди…

Я слышал, как билось ее сердце. И не знал, как с ней поступить, уверенный только в одном: что теперь я не смогу просить ее о помощи.

— Ты не думай, я все понимаю, кто ты и кто я, — тихо, через силу произнесла она.

— Нет, ты мне очень нравишься… Ты замечательная, умная…

— Замолчи, прошу тебя, замолчи, — она вырвалась из моих объятий, села спиной ко мне, обхватила колени руками. А потом она заговорила… Так горячо, так искренне, что я впал в полное смятение: — Если б ты знал, как я ждала тебя все эти дни, когда вы отправились в поход, как мечтала снова встретить тебя, как ты приходил ко мне во сне — иногда ты прогонял меня, иногда брал на руки и целовал в уста, — как меня преследовал твой голос, как я ловила каждый слух о тебе, придя на рынок… Ты не должен так поступать со мной… Я хочу быть твоей. Служанкой, рабыней, наложницей. Я хочу быть с тобой, не прогоняй меня, как шелудивую овцу. Я хочу, чтобы ты подарил мне сына, чтобы у него были твои глаза, твои губы и подбородок, чтобы он был так же бесстрашен, как ты, и так же умен, чтобы он был лучшим среди всех своих сверстников и однажды поднялся на недосягаемую высоту, как его отец… Не думай обо мне как о самой порочной изо всех женщин, ведь у меня никого не было до тебя. Милый мой, милый мой волшебник…

Она залилась слезами, так, что с трудом смогла вымолвить слово, когда я пытался ее успокоить, пока, наконец выплакавшись, Дияла не затихла сама — даже впору было усомниться, жива ли она.

Все это время повозка медленно катилась по дороге, между стройными рядами виноградников и цветущими садами — мулы не раз проделывали этот путь, и сейчас были предоставлены сами себе. Однако в какой-то момент они остановились.

Мне пришлось соскочить с повозки, чтобы разобраться, что случилось.

На дороге лежал окровавленный труп мужчины.

— О боги! — взмолилась Дияла, приподнимаясь на своем месте. — Он мертв?

В этом не было никаких сомнений. Его убили ударом кинжала в спину. Я заглянул ему в лицо и невольно отшатнулся.

Это был хозяин двора, куда я забросил плащ.

25

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Как только Табшар-Ашшур понял, что с Нимродом что-то случилось, он не на шутку встревожился.

— С чего ты решил, что это настолько серьезно? — недоверчиво спросил его отец. — Кто посмеет поднять руку на царского колесничего?

— Думаю, уже подняли. Его нигде нет. С утра не появлялся в конюшне. Его и сейчас нет на ипподроме. Люди Бальтазара рыщут по всей Ниневии. Наместник места себе не находит, он только что спрашивал у кравчего, можно ли начинать гонки на колесницах и как отнесется царь к тому, что в них не будет участвовать Нимрод.

Их ложа находилась по правую руку от царской, на один ярус ниже, только ей уступая в роскоши. Вместе с отцом и сыном — глашатаем и министром двора — сидели их жены, дети и некоторые советники.

— Как отнесется? — скривился Шульмубэл. — Чья-то голова, или две, или больше, сегодня полетят с плеч.

— А эти головы не могут оказаться нашими?

Отец не ответил. Он знал, что его эта беда вряд ли коснется, а вот сына может и не миновать, но помочь ничем не мог, а пугать лишний раз не хотел. Тот, впрочем, и сам прекрасно понимал нависшую над ним угрозу.

— Как думаешь, успел наш пропавший друг сделать то, что обещал?

— Неужели тебя это сейчас волнует? — недоуменно посмотрел на сына Шульмубэл.

— Именно это меня и волнует. Потому что если, — Табшар-Ашшур перешел на шепот, — Нимрод все обговорил со своим человеком, то это может избавить нас от неприятностей.

— И каким образом?

— Разве не Аракел больше всех заинтересован в его исчезновении?

— Но доказать это будет сложно. Да и царица не даст его в обиду.

— Если он останется жив. А если нет?

— Как же нам узнать все это наверняка?

— Пока не знаю. Ясно одно: Нимрод пропал как раз тогда, когда решал судьбу Аракела… Я найду Бальтазара, поговорю с ним, разузнаю, что ему известно. Мне только что сообщили, будто в конюшне был кто-то схвачен. И это очень некстати.

— Что делать мне? Ждать?

— Будем придерживаться первоначального плана. Найди Мар-Зайю. Он должен передать наше послание Ашшур-дур-пании.

— А если Аракел останется жив?

— Обвиним во всем Нимрода. Поторопись, отец.

— Хорошо, хорошо… Но я нигде не вижу писца…

— Найди его… Обязательно найди…

На ипподроме, между тем, награждали победителей в скачках на дромадерах.

К лучшим наездникам сошел сам наместник Ниневии, дарил дорогие подарки и обещал после пира сто верблюдов. Поздравляя погонщиков, Набу-дини-эпиша все время оглядывался на царскую ложу — не посмотрит ли Син-аххе-риб в его сторону, не вспомнит ли о своем верном слуге, не осчастливит ли приветственным жестом? Но напрасно. Царь был суров и мрачен, почти не интересовался сегодняшними состязаниями и все говорил, говорил со своими наместниками — осыпав упреками в неспособности собрать ополчение, принялся распекать из-за лености, безалаберности и расточительства…

— О владыка, чем я тебя прогневал? — опустив голову, вымаливал прощение Надин-Ахе, наместник провинции Арапха. — Разве есть моя вина в том, что Малый Заб вышел этой весной из берегов больше прежнего?

— Твоя вина в том, что ты бросил общинников на произвол судьбы, не помог им в восстановлении жилья, семенами, не дал никому отсрочки, но позаботился о своем дворце, пострадавшем от дождей, когда в сговоре с министром Саси пригнал в свою столицу десять тысяч рабов, снятых с моих рудников! Молчи! Не оскорбляй мой слух бесполезными оправданиями, жалкое животное. После возвращения домой ты избавишь общинников от платы в казну до конца года, а мне заплатишь все сполна из своих запасов.

Син-аххе-риб оглянулся на Ашшур-дур-панию, и тот с готовностью подал царю ритон с вином. Промочив горло, повелитель Ассирии задержался взглядом на наместнике Харрана. Скур-бел-дан был, наверное, единственным среди присутствовавших здесь наместников, кто смотрел на владыку без страха. Смотрел исподтишка, осторожно — и все же спокойно.

Он был самым молодым изо всех и самым дерзким.

Умелый организатор, хитрый торгаш, талантливый военачальник и бесстрашный воин, прекрасно владеющий мечом, Скур-бел-дан был рабом своих страстей. Как докладывал царю Арад-бел-ит, в поисках все новых и новых красавиц для своего господина люди наместника рыскали не только по всей провинции или Ассирии, но и далеко за пределами ойкумены.

Син-аххе-риб возвысил его в одиннадцатый год своего правления, когда боролся с Мардук-апла-иддином, низвергнутым царем Вавилона[49]. Тогда кровный враг бежал за море, и ассирийцы, у которых не было флота для переброски войск через водную преграду, остались ни с чем. Скур-бел-дан вызвался построить за пару месяцев верфи с помощью финикийских мастеров, чтобы настигнуть врага[50]: одну на Евфрате, около Тиль-Барсибе[51], дерево для которой доставляли с гор Амана и Ливана, другую — на Тигре, близ Ниневии, с лесом из Курдистана[52]. И хотя сам поход едва не обернулся для самого Син-аххе-риба погибелью, а вавилонский царь чудесным образом таки спасся, с бунтовщиками было покончено навсегда. Ассирийцы захватили Нагиту[53] и множество городов Южного Элама, вернувшись домой с богатой добычей.

Вернувшись в Ниневию, Син-аххе-риб поставил Скур-бел-дана наместником Харрана.

Всего через три месяца после этого в провинции вспыхнуло восстание. Подавлено оно было скоро и жестоко, но караваны вернулись в Харран только полгода спустя. Когда Арад-бел-ит доложил царю о ходе своего расследования, выяснив причины, послужившие толчком к бунту, Син-аххе-риб рассердился и пригрозил, что когда-нибудь он сделает Скур-бел-дана евнухом.

Совершая прогулку по городу, новый наместник позарился на десятилетнюю дочь старшины кузнецкой общины. Изнасиловал девочку прямо в родном доме, куда ворвался вместе со своими стражниками, а затем, раздосадованный, что она укусила его, отдал ребенка на потеху воинам.

Скур-бел-дана тогда спасло вмешательство Закуту (она всегда благоволила к нему), жречества, которому наместник успел сделать крупные подношения, и крупный штраф, смягчивший гнев царя.

Но вернуть расположение своего владыки наместник так и не сумел.

Син-аххе-риб прекрасно знал, что все его сановники и жречество давно разделились на два лагеря: одни стояли за его старшего сына, другие — за Ашшур-аха-иддина. И еще царь знал, что Скур-бел-дан — краеугольный камень оппозиции Арад-бел-иту. Знал, и поэтому с каждым днем все сильнее ненавидел наместника Харрана.

«Подожди, и до тебя очередь дойдет, — неприязненно подумал о нем царь. — Поживи пока, немного тебе осталось».

Будь Син-аххе-риб уверен, что смерть Скур-бел-дана пойдет на пользу Арад-бел-иту, участь наместника давно была бы решена. Но уж очень многое этому препятствовало: не хотелось злить Закуту, настраивать против трона ассирийскую знать, а главное — жречество.

— Хорошее вино… Откуда оно? — спросил царь у Ашшур-дур-пании.

— Из Самалли, — с готовностью доложил кравчий, склоняя голову и бросая взгляд на своего ценного поставщика и хорошего приятеля.

Набу-ах-эреш, наместник Самалли, также кланялся, довольно улыбался, благодарил царского сановника взглядом. Рано… Знал бы, что его ждет, лучше спрятался бы за чужими спинами.

Син-аххе-риб посмотрел в его сторону, нисколько не изменяя своему настроению.

— Вино ты делаешь хорошее. Но, кажется, это единственное, с чем ты справляешься достойно… Как давно ты платил жалованье своим чиновникам? Почему из месяца в месяц мне приходят жалобы, что ты обрекаешь их на голодную смерть? Ты хочешь, чтобы они выколачивали средства из моих подданных бесчестными поборами? Как давно ты был в суде? Как давно интересовался делами?

Голос царя звенел от гнева. Набу-ах-эреш не смел поднять глаза на своего господина, лоб его покрылся испариной, а тело охватил озноб.

Син-аххе-риб откинулся назад на спинку трона, принявшись внимательно рассматривать своих наместников, словно перед ним стояли его кровные враги.

«Воры, лентяи, изменники, — думал о них царь. — Все, что вы можете, — красть из моей казны, драть три шкуры с общинников, ремесленников, купцов да купаться в роскоши. За каждым из вас тянется такой длинный шлейф преступлений, что возьмись я за один его край, второй пришлось бы искать, наверное, у Северного моря.

Я знаю о вас все. Как воруете, что замышляете, как грызетесь друг с другом и плетете интриги за моей спиной…

Первый вор здесь — Набу-дини-эпиша, наместник моей столицы. Одним богам известно, сколько серебра и золота он выкачал из моей казны на строительстве каналов, которые я провел к Ниневии от области города Кисира[54]. Как странно у него подергивается правый глаз… На кого он косится? На Зерибни? Думаешь, у него совесть чиста?. .

Зерибни — еще тот пройдоха! Как же он похож на огромный бурдюк с кислым вином! От беспробудного пьянства больше всего страдает его нос, который давно стал похож на раздавленную солдатским сапогом переспелую сливу… Вот кто снабжает слухами всю Ассирию! Если хочешь, чтобы о чем-то узнали во всех уголках ойкумены, поделись этим с Зерибни. Не оттого ли его уши отвисли чуть ли не до плеч? Это от него, а не от Арад-бел-ита или Закуту я впервые узнал о желании АбиРама, наместника Изалла, породниться с царской семьей. На чьей он стороне? Моего младшего сына — Ашшур-аха-иддина. Что же он знает такого, чего не знает его царь?

У этого, что ростом с ишака, гонора хватит на прайд львов… этот злобный кривоногий карлик — Бэл-эмурани, наместник Калху. Да, да, я о тебе! Заметил, что смотрю на него, кланяется, совиная ты голова! Да разве может человек жить совсем без шеи? Полтора года назад он сцепился с наместником Суху, хотел взять в жены его красавицу дочь, был высмеян и в оскорбленных чувствах пообещал обидчику скорые беды. Долго ждать не пришлось. Сначала на Евфрате прорвало дамбы в нескольких местах, что привело к затоплению обширных земель в Суху, затем на охоте погиб один из сыновей наместника, и, наконец, бесследно пропал большой караван с податями, шедший из столицы провинции в Ашшур и Ниневию.

Расследование по всем случаям, проведенное Арад-бел-итом, результатов не дало.

Но при этом в столице провинции был захвачен арабский посланник, отправленный к наместнику с неясными целями, то ли чтобы бедуины поддержали готовящийся мятеж, то ли еще для чего.

Наместник Суху был немедленно схвачен и допрошен. О своей связи с бедуинами он отказываться не стал, но об измене молчал, говорил все о происках врагов и ошибке. Большего узнать не удалось, так как вскоре после пыток наместник умер, так и не сумев отстоять своего честного имени.

Подозрения возникли позже, накануне похода на Тиль-Гаримму, когда Арад-бел-ит через свою агентуру в Аравии узнал некоторые подробности этого дела. С вождями бедуинов действительно связывался кто-то из наместников Ассирии, но лишь для того, чтобы расшатать провинцию Суху, и уж точно не сам ее наместник. Прямых улик не нашлось, а Бэл-эмурани к этому времени завоевал доверие Арад-бел-ита. . .

Но кто из вас, позаботился о том, чтобы убить моего Нимрода?»

Царь уже знал правду… Знал, что Нимрода не сыскать… Сейчас владыка хотел только одного — найти и наказать виновного за смерть своего колесничего.

* * *

Хава пришла на награждение победителей скачек на дромадерах следом за наместником Ниневии, сладко улыбнулась ему, отчего у Набу-дини-эпиши на мгновение перехватило дыхание от страха, зашла к нему за спину и предупредила:

— Я бы хотела спрятаться среди твоей охраны, а не показываться на глаза царю.

Набу-дини-эпиша с пониманием закивал, оглянувшись, приказал страже взять принцессу в кольцо и поспешно отошел в сторону.

— Вот он! — вдруг вырвалось у Арука, заметившего слугу Нимрода. — Тот высокий и тощий юнец и есть Трактис.

Молодой погонщик, на которого указал Арук, в это время с понурой головой медленно вел за узду своего верблюда прочь с ипподрома. Сегодня он уступил победителю три корпуса и пришел шестым. Получил в награду всего несколько серебряных кружочков и насмешки друзей. Это были его третьи скачки, и каждый раз он выступал все хуже.

Рамал, телохранитель принцессы, подошел к нему сбоку, взял под руку и прошептал:

— Принцесса Хава хочет тебя видеть.

Трактис испугался. Только теперь он вспомнил, что так и не получил разрешения на участие в скачках от своего господина: надеялся выиграть и тем смягчить его гнев. И как теперь оправдаться? Кроме того, он знал о тайной связи принцессы и Нимрода, а еще — о ее вспыльчивом нраве и неслыханной жестокости.

«Это конец, — думал он, следуя за телохранителем принцессы. — Господин впал в бешенство, став свидетелем моего позора, а принцесса, наверное, решила развлечься и потребовала от своего возлюбленного бросить меня на съедение свиньям».

Но когда Трактис не увидел рядом с принцессой Нимрода, то испугался еще больше, ведь только он и мог защитить своего слугу от внучки царя. К тому же этот конюший никогда не был так близко к царственной особе. Слуга упал на колени, покорно склонил голову до самой земли.

— Скажи мне, когда и где ты видел в последний раз своего господина? — ласково обратилась к нему Хава.

Трактис знал, что Нимрод с утра не появлялся в конюшне. Но коли царского конюшего нет на ипподроме до сих пор — значит, случилась беда. И теперь надо было решить, что лучше: сказать правду и, скорей всего, быть наказанным за своеволие, или солгать и вместе с принцессой отправиться на поиски. Если он поможет найти Нимрода, то никто не вспомнит о столь мелком проступке, если же того нет в живых — никто не узнает, что это была ложь.

— Ночью во дворце. Он дал мне разрешение на участие в скачках…

— Знаешь, где может быть твой господин или того, кто посвящен в его тайны?

Трактис задумался, так как вспомнил о Торе — неприметном писце, с которым когда-то сам познакомил своего господина, а еще о том, что вместе они проделывали какие-то темные делишки, но называть это имя не стал из опасений, что награда достанется другому.

— Несколько раз мой господин навещал человека на улице Бродячих псов.

В это время стража остановила слугу, попытавшегося проникнуть внутрь круга, где учинила допрос принцесса. Хава заметила это и подала знак пропустить посланника. Набу-дини-эпиша сообщал через него, что Бальтазар арестовал злоумышленника, возможно, связанного с исчезновением Нимрода.

— Пойдешь со мной, — приказала Хава Трактису.

Дрек попался случайно. В последний момент, когда ось колесницы Аракела была испорчена, а следы успешно сокрыты, что-то спугнуло одну из лошадей: она ударила его копытом, и он потерял сознание. Там Дрека и нашла стража. Его отнесли в ближайшую конюшню, принадлежавшую Табшар-Ашшуру, и подвесили за руки к поперечной балке.

Появившись, Бальтазар недовольно оглядел свежую не обмытую от крови рану на голове, спросил, откуда она взялась, еще раз обошел вокруг пленника, пытаясь составить о нем представление, и наконец сказал:

— Кто ты, и что делал около лошадей?

Дрожащий от страха Дрек ответил едва не плача:

— Я никто. Я бедный горожанин, которому немного не повезло, когда он попытался подкрасться поближе к лошадям, чтобы знать наверняка, на какую колесницу сегодня ставить.

Бальтазар посмотрел на своих соглядатаев:

— Что при нем нашли?

— Немного серебра, старый ржавый нож… да и все… — ответил тот, что был посмелее.

— И что скажешь, кто сегодня выиграет? — прищурившись, спросил Бальтазар.

Пленник, шмыгая носом, несмело улыбнулся, как бы ища сочувствие:

— Аракел.

— И ты хочешь сказать, что имея на руках горсть серебра, ты рисковал жизнью, чтобы узнать то, что и так всем известно? Дайте-ка ему двадцать плетей, а если он хоть раз закричит и посмеет испортить праздник нашему царю, вырвите ему язык…

— Нет! Нет! Не надо плетей, я и так все скажу! — запричитал Дрек. — Там, на трибуне, сидит Тор… Писец Тор… Это он должен был ставить деньги, не я. Это по его просьбе я должен был выяснить, каких лошадей запрягает Аракел, а каких Нимрод. Он был уверен, что Нимрод сегодня победит, а я советовал ему ставить на Аракела…

Все это очень похоже на правду, подумал Бальтазар, всматриваясь в раскисшее лицо незадачливого лазутчика какого-то Тора. Кто-кто, а это слизняк точно не имеет никакого отношения к исчезновению Нимрода, остальное же сейчас мало интересно.

И начальник стражи, несомненно, отпустил бы Дрека, может быть, все-таки дав ему на прощание пятьдесят плетей, если бы в этот момент в конюшне не появилась принцесса Хава.

— Бальтазар, где пленник, которого схватили твои люди?

— Моя госпожа, — поклонился стражник, — это всего лишь простой горожанин, что пытался не прогадать со ставкой для своего более богатого покровителя.

Хава рассеянно улыбнулась и еще больше побледнела — неужели снова тупик?! Она пошла прямо на Бальтазара, заставив его отойти в сторону, и остановилась в двух шагах от Дрека. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы осмотреть пленника. При виде принцессы он закивал, изображая одновременно и почтение, и смирение, и ужас, даже заплакал. Она же сказала:

— Подведите мне Трактиса.

Слуга Нимрода тотчас встал позади царственной особы и угодливо доложился:

— Моя госпожа…

— Знаешь его?

— Нет, — не задумываясь, ответил Трактис. Он и правда не знал его.

— Скажи мне, где ты живешь, — обратилась принцесса к Дреку.

— На улице Бродячих псов, моя госпожа…

Хава вздрогнула, так заметно, так явно, что это заметили и Дрек, и Бальтазар, внимательно следивший за этой сценой.

— А кто тот человек, ради которого ты старался? Его имя? — снова улыбнулась Хава.

— Тор, писец Тор…

— Знаешь ли ты писца по имени Тор? — спросила она у Трактиса.

И тут слуга Нимрода испугался, изменился в лице и с некоторой заминкой сказал «нет».

Вот только сзади к нему успел подойти Бальтазар и сказал уже по-другому:

— Тор! Где ты слышал это имя?!

— Да, наверное, я действительно его слышал, но я не уверен… Кажется, какой-то Тор вел иногда дела с Нимродом.

— Моя госпожа разрешит мне взять дознание в свои руки? — спросил сановник.

В просторной конюшне Табшар-Ашшура к этому времени стало чересчур шумно и тесно. Помимо главных действующих лиц здесь были пять телохранителей принцессы, десяток стражников и четверо соглядатаев Бальтазара, а сзади постепенно собирались зеваки: слуги, конюшие, даже рабы.

— Распоряжайся, Бальтазар, — согласилась Хава.

Первое, что приказал начальник внутренней стражи Ниневии, — выгнать из конюшни всех, кто ему мешал. Второе — подвесить рядом с Дреком Трактиса.

С него Бальтазар и начал свой допрос:

— Когда и где ты в последний раз видел своего господина?

— Во дворце. Накануне вечером, поздно вечером, — повторил Трактис. — Когда получил у него разрешение на участие в скачках.

У Дрека к этому времени высохли слезы. Он понял, что притворство более не спасет его, понял, что не сумеет ускользнуть от кары, ниспосланной на него богами, и теперь, успокоившись, смотрел вокруг с насмешкой и непротивлением. И главное, что сейчас занимало его ум, — куда пропал Нимрод. А если его нет в живых, то кому тогда хранить верность? Поэтому Дрек сказал, не вдаваясь в подробности:

— Он, скорей всего, лжет. Потому что этой ночью Нимрод приходил ко мне. А значит, если он и был во дворце, то ушел оттуда рано. Путь до моего дома неблизкий.

Трактис часто задышал и стал кричать в ответ, что все это неправда, что это невозможно, что он видел Нимрода так же ясно, как сейчас Бальтазара, тот кивал, соглашался, но повернувшись к принцессе, сказал негромко:

— Слуга лжет. Вне всяких сомнений. Думаю, он ничего не знает ни о Нимроде, ни о его убийцах. Он солгал тебе, принцесса. И он не нужен нам.

— А второй? Этот пленник? — Хава не сводила с него глаз. — Убийца он?

— Не думаю, моя госпожа. Иначе к чему ему навлекать на себя подозрения? Но ему может быть многое известно.

— Тогда вытряси из него правду.

Трясти Дрека не пришлось. Он быстро и во всем сознался: что служил Нимроду и был послан им, чтобы подстроить несчастный случай с Аракелом, поэтому и оказался рядом с конюшнями, что царский колесничий ушел от него в добром здравии, еще до полуночи. Трактис, висевший рядом и все это слышавший, в надежде, что это его спасет, стал призывать Бальтазара и принцессу поторопиться.

— Скачки вот-вот начнутся. Еще можно успеть предупредить это убийство.

Принцессу это рассмешило, и она пообещала:

— Конечно. Мы обязательно его спасем.

Затем она отвела начальника стражи в сторону, сказала:

— Дрека сопроводи в тюрьму: он был слугой моего Нимрода, и я хочу, чтобы его судьбу решил мой отец. Второго…

Хава задумалась и снова улыбнулась:

— Дреку ни в чем не отказывайте — кормите, поите вволю. А напротив него посадите на цепь этого лжеца. Не давайте ему ни крошки, но и не дайте умереть от жажды, а когда он достаточно проголодается — зашейте лжецу рот.

26

За два года до падения Тиль-Гаримму.

К югу от озера Урмия. Манна

Хатраса подобрал в степи торговец тканями из Манны, сопровождавший караван из маннейского города Мешты[55] к царю скифов Ишпакаю и обратно. Семь крепких лошадей, брошенных в степи на произвол судьбы, стали для купца Азери прямо-таки подарком всесильных богов. Обычно суровый и строгий, он вдруг оживился, в приподнятом настроении принялся шутить с племянником, которого никогда не любил, но вынужден был терпеть из-за его отца, кому принадлежал весь товар, и даже сумел проявить неслыханное для себя милосердие, когда приказал своему лекарю заняться раненым скифом.

«Кто бы мог подумать, что боги пошлют мне такую удачу», — радостно размышлял Азери, вытирая плотным куском ткани обильный пот на толстой шее.

Это для его охранников, слуг и рабов он был хозяином всего этого богатства, в действительности же Шабаб, его старший брат, давал ему с прибыли совсем немного. На эти средства можно было разве что семью прокормить, а вот развернуться самому, открыть пару лавок или выдать дочерей за достойных женихов — это вряд ли.

— Он не выживет, — догнал купца на сером от пыли ишаке старый лекарь. — Я обработал рану, но она слишком запущена, гноится третий или четвертый день.

— А ты постарайся, постарайся…

«Как же хорошо иногда почувствовать себя великодушным и щедрым… щедрым и великодушным», — снова приободрился Азери.

— …Спасешь ему руку — отдам тебе одну из его лошадей.

Лекарь задумался, покосился на обещанную награду.

— Мы можем сделать привал?

Азери нахмурился: останавливаться, пока они не переправились через Аракс, ему не хотелось. Выделенные в сопровождение царем Ишпакаем скифы весь день держались от каравана на значительном удалении. Привал днем мог вызвать ненужные расспросы с их стороны — а что если кочевники узнают о своем соплеменнике, или, хуже того, о лошадях?

— Нет. Зачем тебе это надо?

— Надо хотя бы стрелу вынуть.

— Мы еще до вечера переправимся через реку. На том берегу и сделаем привал.

Так и поступили. Когда караван расположился на ночлег, лекарь взялся за работу. Ему пришлось очистить рану на предплечье, безжалостно срезав Хатрасу мышцы до самой кости, наложить трехслойную повязку, пропитанную мазями, приготовленными на травах, а также дать снадобье, чтобы скиф мог уснуть.

Азери несколько раз навещал их, пока шла операция, с любопытством подсматривая из-за спины за действиями лекаря, и убедившись, что все прошло хорошо, с осознанием честно исполненного долга отправился спать. Впрочем, с этим ему повезло меньше: сначала мешали разлаявшиеся собаки, затем совсем рядом кто-то стал громко ругаться, так что ему самому пришлось вмешаться, прикрикнуть, чтобы успокоились, и, наконец, что было хуже всего — ему стали досаждать назойливые мысли о будущей прибыли. Теперь, когда появилась надежда, что скиф выздоровеет, в голове Азери созрел замечательный план, как можно разбогатеть. Он отдаст этого раба в питомник брата.

«Он сможет, у него получится. Кто-кто, а я умею разбираться в людях, — размышлял торговец, — в нем есть эта необузданная дикая сила, что так пугает обычных людей в скифах. Парень он живучий, сильный, широкая кость…»

О питомнике его брата ползла дурная слава. Рабы туда попадали за немалую плату, которую Шабаб брал с их хозяев. Через год, если раб оставался в живых, они получали назад бешеного пса, способного рвать людей зубами на части, который стоил огромных денег, так же как хороший табун лошадей.

Надежды Азери отчасти не оправдались: спустя две недели, к возвращению каравана в Мешту, Хатрас был по-прежнему слаб и едва вставал, хотя его жизни уже ничего не угрожало. Но хуже всего было то, что правая рука до сих пор висела как плеть.

Шабаб — высокий, крепкий, но немного сутулый моложавый пятидесятилетний мужчина с колючим взглядом — принялся придирчиво осматривать предлагаемый товар, заставил скифа оскалиться. Крепкие ровные зубы ему понравились, но в остальном состояние раба вызвало у него насмешку.

— И ты действительно рассчитываешь, что он окупится? Этот калека не продержится и трех дней.

— Его хранят сами боги, — упрямился младший брат.

— Как знаешь, как знаешь, — пожал плечами Шабаб. — Пять лошадей? Что ж, по рукам… Ну, а если уцелеет, вся прибыль твоя. По-родственному…

Дом Шабаба располагался на окраине города, среди убогих лачуг. Преимущество этого положения состояло в том, что он был первым на мощеной дороге, ведущей на вершину холма, где стояла цитадель наместника Мешты. Помимо жилых помещений, принадлежавших хозяину, за высоким забором прятались конюшни, кузня, несколько складов с товарами и бараки для рабов.

Ах, как же любил Шабаб, выйдя на верхнюю террасу дома, подолгу осматривать свои владения! Он был доволен плодами собственного труда и неимоверно горд собой; но иногда, спрашивая себя, чего ему удалось добиться в жизни, этот умный, честолюбивый, жестокий и страшный человек вдруг понимал, что достиг всего, чего хотел, и это пугало его. Он копил золото и серебро, очень скоро превзойдя в богатстве самого наместника, искал утешения в женской любви, пополняя свой гарем все более молодыми женами и наложницами, а однажды даже попробовал подобраться к трону. Тут он, впрочем, обжегся и едва не лишился головы, когда поддержал своим серебром одного из претендентов на царский престол, — как оказалось, не того, — и с тех пор стал сторониться борьбы за власть, в первую очередь руководствуясь чувством самосохранения. И было это почти десять лет назад. С трудом откупившись от врагов, жаждавших его крови, Шабаб внезапно для себя открыл новое увлечение. Он стал выращивать людей-убийц, так же, как растят крыс-убийц. С тех пор это дело занимало все его свободное время.

Как это ни странно, толчком к сему послужил его разговор с сыном, которому тогда было шесть лет. Провожая однажды своего Ширзада к тем, кто в качестве гарантий лояльности потребовал его отпрыска в заложники, Шабаб провел с ним в дороге весь день и всю ночь.

— Отец, кто из зверей самый сильный? Лев? — спросил Ширзад.

Шабаб задумался:

— Однажды я видел, как медведь безо всяких усилий разорвал надвое молодого льва.

— Значит, это медведь сильнее всех?

— Ты когда-нибудь видел слона? Он величиной с гору, и ему нет равных…

— Да, видел. Когда мы ходили купаться, сын стражника Азергуль нарисовал слона на песке. Это правда, что он может раздавить человека, как букашку? Значит, он сильнее всех?

— Как он может быть сильнее всех, если им легко управляет человек, который его приручил?

— Значит, самый сильный — это человек? А человек… кого он больше боится? Льва, медведя или слона? Кто из них самый страшный?

Тогда-то к нему и пришло осознание того, кто опаснее всего для человека… Шабаб понял это даже по тому, как сжался его родной сын, едва только услышав слова отца:

— Человек больше всего боится человека. Но страшнее любого зверя и человека тот из людей, кто хотя бы однажды питался человеческой плотью…

В том же году он купил у наместника заброшенную соляную шахту и сделал из нее питомник для нелюдей. За десять лет он продал из него всего две сотни рабов. Много ли он заработал? Да сущую малость, в сравнении с тем, что приносила ему торговля. Главным здесь было другое — ему доставляло истинное наслаждение наблюдать за драмой, разыгрывавшейся на его глазах… Как люди превращаются в зверей, как убивают друг друга за глоток крови, как умудряются выжить, когда это кажется абсолютно невозможным… даже за тем, как с опаской обращается со своим новым приобретением его владелец: это был тот удивительный случай, когда хозяин боялся посмотреть рабу в глаза, в то время как тот смотрел на него, словно видел перед собой сытный ужин.

Шабаб выращивал здесь убийц с такой же настойчивостью и любовью, с какой землепашец растит на полях рожь или ячмень.

Дорога от дома Шабаба до соляной шахты занимала несколько часов. Впереди шла охрана из десяти крепких вооруженных копьями и мечами маннейцев, за ними тащилась повозка с несколькими бурдюками воды, следом на привязи шли больные и немощные рабы, которые умерли бы все равно не сегодня так завтра. На следующей повозке почти по-царски ехали «новобранцы»: сириец, еврей и скиф Хатрас. Зная, что им предстоит схватка за жизнь, Шабаб берег их силы. Сам он замыкал эту процессию, оседлав молодого мула.

Сириец был ростом, наверное, с медведя, вставшего на задние лапы, но помимо этого невероятно силен духом. Месяц назад его, беглого раба, поймала стража наместника. За свою дерзость он получил триста плетей, после чего рассмеялся своим мучителям в лицо. Наблюдавший за этим кравчий правителя забрал его себе, чтобы через неделю отдать Шабабу за двадцать овец.

Еврей не отличался ни ростом, ни силой. Он попал сюда после того, как изнасиловал и убил дочь маннейского сановника, был схвачен, но вместо казни продан Шабабу с условием, что этому негодяю плаха покажется благословением богов.

И, конечно, никто из «новобранцев» даже не подозревал, что их ждет впереди.

На место приехали до захода солнца. Шабаб приказал расположиться привалом у подножия горы перед входом в шахту — огромную пещеру, где без труда могла укрыться штурмовая ассирийская башня, и подозвал старшего из стражников:

— Сколько у нас в первой норе?

— Пару дней назад было пятнадцать.

— А во второй и третьей?

— Восемь и пять.

— Тогда весь «корм» сбросим во вторую нору, но чуть позже. Третью до конца месяца трогать не будем… А всех «новобранцев» давай в первую.

Нора, находившаяся внутри пещеры в одном стадии от входа в шахту, была огромным соляным колодцем диаметром около ста локтей и глубиной в сорок локтей. Своды соляной пещеры осветили десятки факелов, от которых стало светло как днем.

— Больше огня! Больше огня! — нетерпеливо подгонял своих людей Шабаб. — Я хочу все видеть!

Стражники подвели сирийца, еврея и скифа к ее краю, позволили взяться за веревки и, угрожая копьями, заставили спуститься вниз.

Едва ноги коснулись дна колодца, Хатрас жестами попросил сирийца прикрыть ему спину. На еврея он не рассчитывал: слишком уж мелок тот был и немощен.

Оглядываясь по сторонам, союзники пытались понять, куда они попали и что их ждет.

В тени, около стен колодца, по кругу лежали и сидели мужчины без одежды или в тряпье, молодые и зрелые, покрытые многочисленными шрамами, свежими и зарубцевавшимися, большинство худые настолько, что можно было пересчитать на них все ребра и каждый позвонок на спине. При виде свежего мяса местные обитатели зашевелились, будто проснулись от спячки, а глаза у них загорелись.

Еврей не стал ждать, пока на него нападут. Он как-то сразу сообразил, где оказался, и, понадеявшись на свою ловкость, а также на то, что силы у него пока есть, сам выбрал себе противника, чтобы показать другим: с ним лучше не связываться. Тот на кого он набросился, был на голову выше его, с большим вздутым животом, круглым лысым черепом, с оторванным правым ухом. Юноша ударил здоровяка ногой в пах. Вот только под набедренной повязкой давно не было ничего, что делало мужчину мужчиной: в своей прежней жизни он был евнухом.

От ответного удара — размашистого, увесистым кулаком — еврей отлетел, как пушинка, ударился головой о каменистый пол и всего на мгновение потерял сознание. Но и этого было достаточно, чтобы на него со всех сторон набросились сразу несколько узников, кто-то вцепился в его руку, кто-то в икры, а самый удачливый добрался до шеи.

Еврей взвился от боли, сразу пришел в себя, попытался бороться, одного сбросил с себя, другому выбил зубы, увернулся от протянутых к нему рук, пополз на четвереньках, сумел даже встать и побежать, но тут снова столкнулся с евнухом, как будто врезался в стену.

Здоровяк схватил еврея в охапку и сдавил с такой силой, что изо рта у него пошла кровь, а глаза выкатились из орбит. Однако стоило евнуху выпустить тело, которое только что оставила жизнь, как его тут же окружили пятеро человек, до этого наблюдавшие за всем происходящим в отдалении, ни во что не вмешиваясь. И тогда победитель опустил голову, тихо по-звериному зарычал, и медленно отступил назад, поближе к стене. Один против пятерых он бы не выстоял.

Пятерка — самые сильные из тех, кто жил в этой норе, — приступила к трапезе не спеша и без лишней суеты. Сначала они по очереди выпили из убитого всю кровь, пока она не остыла, потом принялись разрывать внутренности, есть самые лакомые кусочки: сердце, почки, печень, легкие…

Сириец и скиф, прикрывая друг друга, между тем, осторожно отошли к стене, где на полу лежал всего один раб, с покалеченной ногой. Он встретил их настороженно, отполз в сторону, оскалился, но понять, была ли это улыбка или угроза, в темноте оказалось непросто.

Шабаб с азартом наблюдавший за схваткой, в которой погиб еврей, расстроился ее быстрому окончанию, стал собираться, напомнил охране о «корме» и направился к выходу. Он был уже около повозок, когда до него донеслись крики больных рабов, которых рвали на части и поедали заживо во второй норе. Подошел старший стражник и с радостными нотками в голосе доложил:

— В третьей норе остался всего один.

— Вот как? — удивился Шабаб. — Ты ведь говорил, что два дня назад их было там пятеро. И кто же это?

— Киммериец.

Шабаб усмехнулся:

— А ведь мой младший брат тоже решил сделать ставку на кочевника… Посмотрим… Посмотрим… А что это ты такой довольный? Ах да… Это ведь твой раб. Вот и отлично, у меня уже есть для него покупатель. Он давно ждал этого дня. Я пошлю за ним гонца.

— Далеко он живет? — поинтересовался стражник.

— В Ашшуре. Он управляющий в каком-то крупном имении… Потерпи еще немного. Ждал же ты как-то год…

Этим управляющим был ассириец по имени Ерен. Киммериец был его первым рабом-убийцей, которого он приобрел у Шабаба.

27

Весна 685 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

— Почему не начинают состязания на колесницах? — раздраженно спросил царь.

После того, как закончились скачки, Набу-дини-эпиша долго не шел к победителям, не торопился с вручением подарков и как никогда горячо приветствовал вавилонянина, пришедшего сегодня первым, в надежде зажечь сердце владыки собственным азартом. Словом, стал тянуть время, но, выходит, и тут просчитался. Услышав гневный окрик царя, наместник Ниневии не на шутку струхнул, низко поклонился и, пятясь, скрылся из виду, чтобы отдать нужные приказания.

О Нимроде старались не говорить, не вспоминать и даже не думать.

— Если Аракел победит, я сам выбью из него правду, — посмотрев на Хаву, присевшую у его ног, тихо сказал Син-аххе-риб.

Хава занервничала:

— А если нет? Неужели это снимет с него вину?

— Если нет… — царь улыбнулся, — а если нет, с ним поговоришь ты.

Зная, на какую жестокость способна его внучка, Син-аххе-риб вдруг расхохотался.

Этот смех был слышен всем, вызвал у его двора вздох облегчения, блуждающие, кроткие и слащавые улыбки, разговоры о том, что к царю вернулось хорошее расположение духа; сановники ожили, зашевелились, приготовились развлечься… И только Закуту, приближавшаяся в это время вместе с Ашариду к царской ложе, настороженно посмотрела на мужа.

Син-аххе-риб же обратился к Мар-Зайе. Благожелательно поманил к себе, доверительно перешел на шепот. Появившись на ипподроме, писец тотчас проследовал к царю, оттеснив наместников и сановников, у одних вызывая зависть, у других почтение.

Хава позвала Мар-Априма.

Министр, покосившись на царя, занятого разговором с Мар-Зайей, неуверенно подошел к принцессе, поклонился ей и приготовился выслушать, как подобает сановнику, с почтением. Хаве это не понравилось, она нетерпеливо потянула его к себе, припала к самому уху и стала о чем-то говорить, быстро и возбужденно.

Гонки на колесницах — главное блюдо праздника — начались под одобрительный гул и ликование толпы, звуки горна и бой барабанов. Отсутствие Нимрода — почти обязательного победителя нескольких последних состязаний — стало причиной многочисленных пересудов среди зрителей, вызвало удивление и вполне понятное расстройство. Когда же штандарт Син-аххе-риба вообще не появился на ипподроме, любители делать ставки пришли в полное замешательство, ведь если в поединке между Нимродом и Аракелом трудно было выявить победителя, то теперь его имя все знали наперед.

Впрочем, остальные участники с этим едва бы согласились. Из двадцати повозок, отправившихся со старта, основными претендентами на главный приз, который по обычаю вручал царь, после первого круга были четверо: колесничие глашатая Шульмубэла и первого министра Мардук-нацира, конечно, Аракел и АбиРама.

Появление на ипподроме наместника в качестве возничего стало причиной всеобщего безудержного веселья. И не потому, что участие сановника в подобных соревнованиях как-то компрометировало его, отнюдь нет — даже царь порой не гнушался подобных попыток, несмотря на то, что не всегда приходил к финишу первым, — а потому что АбиРама слишком выделялся среди всех участников своей могучей фигурой. Непропорционально большая голова при полном отсутствии шеи, мощный торс и покатые плечи, а еще — толстые руки и ноги делали его похожим на бегемота. И, наверное, он был таким же толстокожим, поскольку никак не реагировал на едкие замечания и издевки, доносившиеся с трибун:

«Возьми себе еще парочку колесниц! Одной тебя с места не сдвинешь!»

«Пускай он лучше впряжет табун лошадей!»

«Лошади его не потянут, ему только на волах ездить!»

И только некоторые из зрителей увидели в нем участника, способного поспорить с Аракелом: принцесса Шаммурат, чьей руки добивался наместник, — потому что желала его победы всем сердцем, да еще Саси, который прекрасно разбирался не только в людях, но и в лошадях. Еще до старта, увидев, как Зерибни, наместник Руцапу, отправляет своего слугу с мешочком золота к одному из тамкаров, принимавших ставки, министр заметил:

— Нет, нет… Аракел сегодня не победит…

— Нет? Тогда кто же? — не поверил Зерибни. — И почему?

— Он до смерти напуган исчезновением Нимрода… К тому же, — Саси посмотрел на мрачное лицо царя, — Сегодня боги не благоволят к нему… Ставь все золото на Аби-Раму. Его лошади превосходны, и где он их только взял…

— Ты шутишь? Это безумие! Уж лучше я поставлю на колесничего Шульмубэла…

После первого круга Саси вынужден был признать, что у Зерибни есть чутье: первым шел именно колесничий царского глашатая, немного отставал от него колесничий первого министра. Повозки Аракела и Аби-Рамы шли вровень, сохраняя третью позицию.

Син-аххе-риб, большой ценитель колесничных гонок, к этому времени стал все чаще поглядывать на ипподром, на скулах заиграли желваки, что нередко бывало с ним в минуты сильного волнения, глаза заблестели. Теперь он больше всего хотел, чтобы в этих состязаниях победил кто угодно, только не колесничий Закуту. В царе заговорило чувство противоречия: если не Нимрод, тогда и не Аракел…

О Мар-Зайе царь уже позабыл, и писец смиренно отступил в сторону. К нему тут же подошел Табшар-Ашшур, стал что-то нашептывать, в чем-то пытался убеждать.

Царица наконец заняла место подле своего супруга и пригласила Ашариду присесть у ее ног.

Ашшур-дур-пания подал сигнал виночерпиям: амфора почти пуста. Царь и нервничал, и злился, входил в азарт, а это означало, что он будет требовать все больше и больше вина.

За спиной кравчего встал Бальтазар, произнес:

— Ты меня искал.

— Да, — едва слышно ответил тот. — Подозрения могут пасть на моего племянника, этого надо избежать.

— Поздно, — так же тихо ответил Бальтазар. — Все указывает против него. Да и царь уверен в его виновности. А он жаждет отмщения за своего колесничего…

Ашшур-дур-пания задумался. Аракел был родной кровью — старшим сыном его единственной сестры, его любила Закуту, он мог принести пользу…

— Что ты еще выяснил?

Что мог сказать Бальтазар? Что, вероятнее всего, их подслушивал Мар-Зайя, а не Нимрод, поскольку второй не мог быть одновременно и во дворце, и на улице Бродячих псов; что эти двое, возможно, сообщники; или о том, что все это ошибка, ведь Дрек тоже мог солгать, разве можно кому верить; но стражник точно знал одно: все то время, когда он смотрел на царскую ложу, рядом с Син-аххе-рибом постоянно находился его писец, и поэтому сказал:

— Конюший Нимрода видел, как его господин пытался спастись бегством из дворца, когда за ним гналась стража.

— Мы можем обвинить в убийстве Мар-Зайю?

— Не уверен. Если я начну расследование, всплывут наши имена. Как мы объясним, почему гнались за Нимродом? К тому же перед смертью он успел упомянуть твое имя. А если Аракел не сознается под пытками, Арад-бел-ит, вернувшись в Ниневию, начнет копать глубже…

— Ты хочешь принести моего племянника в жертву? — нисколько не смутившись своей догадки, спокойно спросил Ашшур-дур-пания. — Тогда тень падет и на меня.

— Нет, если произойдет несчастный случай. Ведь боги сами в состоянии отомстить за коварное убийство…

— Как-то мне не очень верится в справедливость бога Ашшура. Будет куда лучше, если ты возьмешь правосудие в свои руки, — Ашшур-дур-пания внимательно посмотрел на Бальтазара, на чьем лице блуждала спокойная улыбка. — Постой-ка, что ты знаешь такого, о чем мне неизвестно?

— Нимрод подстроил так, чтобы Аракел не доехал до финиша…

— В любом случае проследи за этим.

— Непременно…

Колесницы пошли на второй круг. Возничий Шульмубэла еще более увеличил свой отрыв от ближайшего преследователя, только теперь им стал Аракел, который сумел на повороте обойти колесничего Мардук-нацира, АбиРама же безнадежно отстал от лидеров. Толпа ревела, трибуны шатались и грозили обрушиться, — такое уже случалось несколько лет назад. Набу-дини-эпиша поэтому смотрел больше не на гонки, а на шаткие деревянные сооружения и молил богов о милости. Он стоял у самого финиша, чтобы первым объявить победителя, и нервно трепал бороду.

После следующего поворота колесница Аракела вдруг помчалась вперед, как будто ею управляли сами боги. Она легко догнала лидера и вышла на первое место. Царь сначала побледнел, а потом налился гневом. Толпа неистовствовала. Закуту с трудом сдерживала довольную улыбку.

Триумф Аракела был недолог. Его колесница уже входила в последний поворот, когда левое колесо вдруг соскочило с оси и на полной скорости врезалось в передние ряды, калеча и убивая зазевавшихся зрителей. Повозка встала на дыбы, лошади, ломая ноги, стали оседать на землю, а колесничий, пролетев несколько саженей в воздухе, упал прямо на дорожку ипподрома. Шедшая второй колесница Шульмубэла вынуждена была уйти в сторону и, наверное, благополучно обошла бы препятствие, справься возница с управлением. Вместо этого она развернулась почти поперек и остановилась. Следом, опасаясь столкновения, придержал коней и колесничий Мардук-нацира. И хотя заминка длилась всего полминуты, этого хватило, чтобы вперед вырвался АбиРама. До финиша оставался всего один стадий по прямой.

Син-аххе-риб ликовал. Впрочем, он быстро справился с эмоциями и сказал так, чтобы окружение его услышало:

— Шаммурат, моя девочка, рад за тебя. Я хочу, чтобы сегодня ты вручила приз победителю, своему суженому. Он этого достоин.

Затем царь подозвал к себе Набу-дини-эпиша и приказал выяснить, сколько человек ранено в результате происшествия, нет ли убитых; потребовал отсыпать пострадавшим из казны денег, которые могли бы возместить ущерб.

— Что с Аракелом? — с тревогой спросила царица у наместника Ниневии, едва тот отошел от царя.

— Еще не знаю, моя госпожа… Еще не знаю…

Аракел от удара о землю потерял сознание. Когда он пришел в себя, первое, что его поразило, — холод: юноша не чувствовал ни рук, ни ног, все онемело… и ничего не болело.

Мимо проносились колесницы, отставшие от лидеров, мчавшиеся к финишу, а колесничий царицы плача смотрел им вслед.

Потом над ним склонилось лицо начальника внутренней стражи Ниневии.

Бальтазар осторожно приподнял раненому голову и, пользуясь тем, что от зрителей их заслоняла перевернутая повозка, свернул Аракелу шею.

28

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан

Царский гонец встретил меня на полпути в столицу, после того как я расстался с Диялой. Пришлось пересесть на его коня и гнать что есть силы на ипподром.

Встречный ветер, как тлеющая память; пыль в лицо — как брызги крови.

Мне было над чем поразмыслить. Помимо мертвого мужчины, неподалеку в садах я нашел повозку, полную трупов: двух молодых женщин, старика со старухой и пятерых зарезанных детей. Серебра, которым я одарил несчастное семейство, нигде не было.

Их ограбили и убили. Единственное, что приходило на ум: они отправились в путь на рассвете и поэтому стали легкой добычей для грабителей на безлюдной дороге.

Я не хотел их смерти.

Увы, человеческая натура так устроена: скорбь нельзя разделить надолго с чужой болью. Я заставил себя забыть об убитых и сосредоточиться на собственных проблемах, а их у меня было вдоволь. Например, не случится ли так, что меня обвинят в смерти Нимрода, ведь кто знает, как поведет себя Бальтазар, когда начнет гневаться Син-аххе-риб. Мне не на кого было рассчитывать, кроме как на самого себя.

Когда я приехал на ипподром, меня уже ждали, царские телохранители помогли слезть с коня, проводили к повелителю.

Син-аххе-риб встретил меня суровым взглядом, но, как выяснилось, строгость была напускной. Он поманил меня к себе и доверительно зашептал на ухо:

— Сегодня мне понадобится твое умение читать по губам. Встань так, чтобы наблюдать за моими сановниками и царицей Закуту, как, впрочем, и за всеми, кто находится на этих трибунах. Скажи мне, кто из них и в связи с чем произнесет имя моего колесничего.

Непростое занятие: искать убийцу, когда ты знаешь, что сам испачкал руки в этой крови.

Царица Закуту беседовала с Ашариду, ученым мужем, о чем — не понять: все время отворачивала лицо, прикрывалась воздушной накидкой, наброшенной на голову и плечи, в сторону царя не смела смотреть. Она, очевидно, сразу догадалась, чем грозит мое появление на ипподроме, — осторожничала. Ашариду же говорил о необходимости отправить экспедицию по морю в далекие земли, нахваливал финикийцев, их качества мореходов, их быстрые корабли, просил поговорить об этом с царем… Откуда им знать о Нимроде…

Наместник Аррапхи Надин-Ахе шептался с наместником Калху Бэл-эмурани, ни тот, ни другой не понимали, что заставило сегодня гневаться царя. Первое, о чем подумали, — ссора с Закуту. Тем более что царь всем своим видом показывал свое пренебрежение к царице: не смотрел на нее, близко не подпускал, даже на ипподром приехали раздельно, что было странно после того, как они провели вместе столько времени.

Министр Саси жаловался министру Мар-Априму на незаслуженную опалу: «Как я мог снять с рудников десять тысяч рабов — это ведь немыслимо»…

Видел я эти расписки, по которым Надин-ахе получил от Саси рабов, — все поддельные. Рабов как бы и не существовало вовсе, неясно ни откуда они, ни чьи. Скорее всего, руку к этому сам Мар-Априм и приложил. А посмотришь на него: лицо честное, открытое, ни о каком подвохе даже говорить не хочется.

Мардук-нацир говорил с казначеем Нерияху. Спорили о том, где взять золота для стремительно пустеющей казны. Поход на Тиль-Гаримму обошелся вдвое дороже, чем принесли захваченные трофеи.

Наконец мне повезло. О царском колесничем вспомнили в своем разговоре наместники Руцапу, Харрана и Изаллы — Зерибни, Скур-бел-дан и АбиРама.

— А ведь Нимрода и правда нигде не видно. Если Набу-дини-эпиша прав и колесничий уже мертв, царице не поздоровится, — беспокоился Зерибни.

— К чему ей порочить свое имя этой ненужной смертью? — высказал сомнения Скур-бел-дан.

АбиРама скривил губы в ухмылке:

— Это просто: она не прощает обид. А своим поведением он выставил ее на посмешище.

— Я слышал и другое, — откликнулся Зерибни, — что царица была недовольна поражениями Аракела в последних состязаниях. Нимрод уже трижды побеждал на скачках. Кто знает, на что пошел бы племянник Ашшур-дур-пании, чтобы прийти сегодня первым.

Я ухватился за это предположение, как утопающий за соломинку. Аракел — вот кому больше всех была нужна смерть Нимрода.

Син-аххе-риб, когда я передал ему эти слова, стал мрачнее тучи, потребовал к себе начальника внутренней стражи Ниневии, послал меня за ним лично.

Я нашел Бальтазара в конюшне Нимрода, — стражник прощался с принцессой Хавой, — сказал, что царь хочет видеть его немедленно, по дороге успел рассказать о подозрениях, посетивших Син-аххе-риба.

— Ты и в самом деле считаешь, что можешь сделать меня своим сообщником? — свысока посмотрел на меня стражник.

Я промолчал, но подумал: ты уже мой сообщник, просто не хочешь себе в этом признаться.

К тому времени, когда мы вернулись, Син-аххе-риб азартно следил за колесничными состязаниями.

На появление Бальтазара царь откликнулся неохотно и спросил:

— Как ты считаешь, победит сегодня Аракел?

— Не думаю, мой повелитель, — смиренно ответил стражник.

— Я очень хотел бы верить в это. Аракела следует заковать в цепи, как только закончатся состязания. Но отведи его в сторону, чтобы избежать огласки.

Царь посмотрел на меня и поинтересовался, остался ли след в архиве о том, кто побеждал ранее в состязаниях в этом году или в прошлом.

— Нет, мой повелитель, — сказал я.

— Тогда я хочу, чтобы впредь имена победителей были запечатлены на табличках. Также надлежит описывать каждый день Ниневии, выделяя самое главное, что случилось от восхода до захода солнца, что волновало Ассирию за прошедший месяц, с кем у нас война, в каких битвах мы победили.

Затем Син-аххе-риб принялся обсуждать со мной устройство архива, стоит ли его расширить, что следует добавить, о чем позаботиться в первую очередь. Мне пришлось ответить на эти слова восхищением, сказать, как царь дальновиден и многогранен, обещать обо всем обстоятельно подумать и позже изложить свое видение этого вопроса.

Что может быть скучнее, чем выслушивать собственные мысли в чужом изложении! Ранее я неоднократно говорил с ним об этом, сам все давно спланировал, как и где можно хранить глиняные таблички и свитки папируса, сколько понадобится для этого писцов, как будут доставляться необходимые сведения, но всегда натыкался на непонимание и холодный отказ.

И так как я был обречен послушно кивать, молча слушая Син-аххе-риба, мой ум сам нашел себе достойное применение, тем более что семена были брошены в благодатную почву.

Не отдавая себе отчета, я вдруг понял, что незаметно даже для самого себя, слежу за губами царицы и Ашираду.

— Я больше не в силах терпеть эту молодую сучку… Надо придумать способ от нее избавиться. Без яда, без кинжала. Лучше, чтобы это была болезнь… Подумай, поговори с Набу-аххе-рибом или Адад-шум-уцуром, — произнесла Закуту.

— Адад не пойдет на то, что как-то навредит принцессе. А Набу меня не послушает. Тебе самой надо поговорить с ним, царица, а чтобы он был более уступчивым, напомни ему о его внучатом племяннике, — отвечал ей Ашариду.

— Ты о том молодом телохранителе, которого она обвинила в покушении на ее невинность?

— А потом оскопила и скормила свиньям.

— Какая удача, что они родственники…

Я невольно посмотрел на Хаву, о которой шла речь. Она тоже думала о царице.

Рядом с ней стоял Мар-Априм. Говорила принцесса совсем тихо, отчего ее губы почти не шевелились, и я мало что смог разобрать… Лишь некоторые слова:

«…ювелира… и лекаря… с медленным ядом».

«Это небезопасно», — ответил Мар-Априм.

«Ты же не думаешь… смерть Нимрода… перстень, серьги… подарок… месяца три-четыре…» — продолжала Хава, и вдруг сказала совершенно внятно:

— Я хочу навещать ее, когда она будет угасать на смертном одре. . .

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Действующие лица второй книги:

АССИРИЙЦЫ

САРГОНИДЫ

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года

Закуту, царица и старшая жена Син-аххе-риба, 45 лет

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 32 года

Шарукина, принцесса Табала и любимая жена Арад-бел-ита, 20 лет

Хава, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 16 лет

Шаммурат, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 15 лет

Ашшур-аха-иддин, сын Син-аххе-риба и принцессы Закуту из Сирии, 30 лет

Вардия, эламская принцесса и старшая жена Ашшур-аха-иддина, 30 лет

Син-надин-апал, сын Ашшур-аха-иддина и принцессы Вардии, 14 лет

Шамаш-шум-укин, сын Ашшур-аха-иддина и принцессы Вардии, 10 лет

Наара, сирийская принцесса и вторая жена Ашшур-аха-иддина, 28 лет

Шэру-этерат, дочь Ашшур-аха-иддина и принцессы Наары, 12 лет

Ашшур-бан-апал, сын Ашшур-аха-иддина и принцессы Наары, 10 лет

Ашхен, дочь Ашшур-аха-иддина и принцессы Ашхен из Урарту, 4 года

БЛИЖАЙШЕЕ ОКРУЖЕНИЕ ЦАРЯ

Шумун, начальник охраны царя, 43 года

Мар-Зайя, царский писец, 20 лет

Ашшур-дур-пания, царский кравчий, 40 лет

Нимрод, царский колесничий, 22 года

Шульмубэл, царский глашатай, 45 лет

Нерияху, царский казначей, 53 года

Палтияху, ревизор царских счетов, 53 года

ЖРЕЧЕСТВО

Набу-аххе-риб, жрец в храме бога Нинурты (г. Калху), 75 лет

Адад-шум-уцур, царский лекарь, 65 лет

Ашариду, ученый, жрец из храма бога Ашшура в Ниневии, 57 лет

Бэл-ушэзибу, царский астролог и маг, 55 лет

МИНИСТРЫ

Мардук-нацир, абаракку (первый министр), 67 лет

Табшар-Ашшур, раббилум (министр двора), сын глашатая Шульмубэла, 25 лет

Саси, раббилум (царские рудники), 33 года

Мар-Априм, раббилум (государственные рабы), 25 лет

НАМЕСТНИКИ

Набу-дини-эпиша, наместник провинции Ниневия, 43 года

Набу-ах-эреш, наместник провинции Самалли, 36 лет

Зерибни, наместник провинции Руцапу, 75 лет

Скур-бел-дан, наместник провинции Харран, 29 лет

АбиРама, наместник провинции Изалла, 40 лет

Надин-ахе, наместник провинции Аррапха, 39 лет

Бэл-эмурани, наместник провинции Калху, 40 лет

СЕМЬЯ ШИМШОНА

Марона, сын Шимшона, 16 лет

Дияла, дочь Шимшона, 25 лет

СЕМЬЯ МАР-ЗАЙИ

Ариэ, дядя Мар-Зайи, 45 лет

Элишва, сестра Мар-Зайи, 16 лет

Рамана, брат Мар-Зайи, 17 лет

СКИФЫ

Хатрас, дружинник Арпоксая, 20 лет

Тарс, побратим Хатраса, 20 лет

Арпоксай, номарх, верховный вождь родов катиары и траспии, 61 год

Плит, сын номарха Арпоксая, 21 год

Бортаксай, номарх, 45 лет

Атрай, предводитель стражи Бортаксая

ПРОЧИЕ

Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии, 35 лет

Ерен, управляющий Мар-Зайи, 33 года

Масха, мать раббилума Мар-Априма, 50 лет

Гор, сын наместника города Эребуни (Урарту), 18 лет

Асатур, сын наместника города Эребуни (Урарту), 17 лет

Мара, дочь Набу-дини-эпиши, наместника Ниневии, 16 лет

Рамин, повар Арад-бел-ита

Аракел, колесничий царицы Закуту, племянник Ашшур-дур-пании

Дрек, слуга Нимрода

Рафаил, слуга Ашшур-дур-пании, сын казначея Нерияху

Ардис, слуга Ашшур-дур-пании

Трактис, слуга Нимрода

Рамал, телохранитель принцессы Хавы

Зара, повитуха семьи Арад-бел-ита

Азери, маннейский купец, младший брат купца Шабаба

Шабаб, маннейский купец, старший брат Азери

Ширзад, сын Шабаба

Омид, оружейник

Арук, слуга Нимрода

Примечания

1

Хаманим — речь идет о горном хребте на северо-западных границах Сирии, совр. Аман.

2

Шеду и ламассу — и то и другое в шумеро-аккадской мифологии — дух-хранитель человека, выражающий его индивидуальность, где шеду отождествляется с мужским началом, а лама́ссу с женским. Изображался в виде существа с телом быка или льва, с орлиными крыльями и человеческой головой.

3

Иштар — в аккадской мифологии — богиня плодородия и плотской любви, войны и распри; ассоциируется с пятницей; покровительница проституток, гетер и гомосексуалистов.

4

Мелид — древнеармянский город на реке Тохма (древнее название притока верхнего Евфрата, начинающегося в Таврских горах). Находился в окрестностях совр. г. Малатья в Турции. Известен с XIV в. до н. э. Примерно с XI в. до н. э. царство Мелид — данник Ассирии. После разграбления в 712 г. до н. э. ассирийским царем Саргоном II город приходит в упадок.

5

Из оловянной столицы Ассирии — тот же Мелид, в окрестностях которого в древности добывалось олово.

6

После падения Вавилона мир изменился. Это был не Тиль-Гаримму, не Дамаск или Иерусалим — ассирийцы и вавилоняне принадлежали к одной этнической группе, так называемых восточных семитов. Они имели общий язык, практически один и тот же пантеон богов, жили по одним законам (речь идет о законах Хаммурапи), хотя определенные различия в их культуре все-таки существовали.

7

Врата Бога — Вавилон.

8

Зиккурат — культовое сооружение в Вавилоне и Ассирии, от вавилонского слова sigguratu — «вершина горы». Зиккурат — это башня в виде поставленных друг на друга усеченных пирамид, чаще семиступенчатая, с множеством внутренних помещений, где жили священники и работники храма. Кстати, сам храм как жилище бога обычно находился рядом, но молитвы совершались именно в зиккурате.

9

Абаракку — высшая гражданская должность в Ассирии.

10

Верховных жрецов Ассирии — ими, как правило, становились мужчины, имевшие родственные связи с царской семьей.

11

Харран (аккад. Harrânu — «развилка») — столица одноименной провинции в северной Месопотамии. Неоднократно упоминается в Библии. Харран был завоеван ассирийцами в XI— XII вв. до н. э. после чего стал неотъемлемой частью Ассирии. По своему значению на равных соперничал с древними ассирийскими городами Ниневией, Ашшуром, Арбелой. В настоящее время — административный центр одноименного района в турецкой провинции Шанлыурфа.

12

Самалли — столица одноименной провинции на западе Ассирийской империи, на границе Табала и Сирии.

13

Хумпанхалташ — царь Элама в 687— 680 гг. до н. э.

14

Элам — историческая область и древнее государство на северо-восточном побережье Персидского залива.

15

Сузы — столица Элама, один из самых древних городов мира, известен с IV тыс. до н. э. , расположен на территории современной провинции Хузестан в Иране, в долине между притоками Тигра Хоаспом и Эвлеем.

16

Стадий (или гхальва) — в ассиро-халдейско-персидской системе равен 230,4 м.

17

Хитон — мужской хитон делали из прямоугольного куска ткани, сложенного пополам по вертикали и перехваченного на плечах пряжками. Хитон всегда подпоясывался. В Ассирии его длина зависела от возраста и социального положения человека. Чаще всего одежда доходила до колен, но жрецы и должностные лица носили длинные (до лодыжек) хитоны. Воины, напротив, обычно укорачивали их до самых бедер.

18

Эребуни — древний город государства Урарту, находился на окраине современного Еревана в Армении. Был основан царем Урарту Аргишти I в 782 году до н. э. в качестве опорного пункта для закрепления урартов в Араратской долине.

19

Несейские скакуны — одна из самых древних пород лошадей, прямой потомок арабских скакунов и ахалтекинцев. В Древнем мире несейские (ниссейские) лошади ценились наиболее высоко и, как правило, могли принадлежать лишь аристократии.

20

Тушпа — столица Урарту периода его расцвета. Располагалась на берегу озера Ван, на западной окраине современного города Ван.

21

Двадцатый год правления Син-аххе-риба. Месяц симан — 685 г. до н. э. , месяц май.

22

Тукульти-апал-Эшарра — ассирийский царь правивший в 745— 727 гг. до н. э. Именно он провел коренные преобразования, коснувшиеся, прежде всего, устройства армии, когда на смену ополчению пришли наемные войска. Тем не менее окончательно на полностью наемную армию Ассирия перейдет только в VII в. до н. э.

23

Куллиммери, в Шуприи — визант. Хломарон, армянск. К’лмар — крупный город в северном Междуречье, примерно в ста километрах севернее реки Тигр, напротив Неферкерта (Майафаркина), по другую сторону реки Батман.

24

. . . в конце года — год, согласно ассирийско-вавилонскому календарю, начинался с месяца ниссана, то есть в марте—апреле.

25

Руцапу — столица одноименной провинции в Месопотамии, западнее Ниневии.

26

Тир — один из самых известных финикийских городов, основанный в XXVIII в. до н. э.

27

Мусасир — в данном случае речь идет об исторической области Мусасир, которая находилась на стыке границ Урарту и Ассирии, на юго-востоке от озера Ван. Мусасир, вероятно, был местом первоначального расселения урартских племен.

В течение столетия до конца VII века до н. э. Мусасир находился под контролем Урарту. В 714 году до н. э. был завоеван царем Ассирии Саргоном II.

28

Ливанский кедр — древесина этого кедра на Древнем Востоке ценилась повсеместно, тем более в Ассирии, где леса как такового не было.

.

29

Либо решит: его дальний родственник вознамерился вернуть себе то, что когда-то отнял у его родителей царь (Шарру-кин II) — дело в том, что законные притязания этого правителя на трон вызывают, мягко говоря, очень сильные сомнения. Шарру-кин II, скорей всего, был узурпатором. Следовательно, его сын Син-аххе-риб вполне мог опасаться наследников Тукульти-апал-Эшарры

30

Ику — единица площади в древней Ассирии и Вавилоне, около 3500 кв. м.

31

Наместник и правитель Вавилонии — не говоря уже о том, что Вавилония всегда имела особые преференции в государстве, это была целая область со множеством городов. Наместник Вавилона назывался царем и в целом правил без оглядки на центральную власть.

32

Ниппур, Борсиппа, Сиппар, Кута… — древнейшие города южного Междуречья. Всего здесь находилось несколько десятков городов, причем некоторые из них по численности и своему влиянию не уступали Вавилону.

33

Ты помнишь, что сделал мой отец, когда принял решение очистить от скверны Ассирию, ее города и провинции? — чтобы не допустить усиления власти на местах, царь Шарру-кин II приказал кастрировать всех своих наместников.

34

Акинак — меч у скифов и киммерийцев.

35

На протяжении более чем полувека — если быть точней, с 745 г. до н. э. , когда на престол взошел царь Тукульти-апал-Эшарра. В этот период страна ведет постоянные захватнические войны и значительно расширяет свои границы. Период экспансии Ассирии завершится только в середине VII в. до н. э.

36

Понадобится собрать армию, некого будет поставить в строй, — при царе Син-аххе-рибе ассирийское ополчение все еще играет ведущую роль при формировании армии.

37

Те, кто бедствуют и больше не могут служить царю, — при царе Син-аххе-рибе ассирийцы, призванные в армию, в отличие от прежних времен, уже могли рассчитывать на то, что их обеспечат оружием и доспехами. Несмотря на это, в армию шли только ассирийцы, отвечающие определенному имущественному цензу. Однако полвека непрерывных войн, требовавших значительных людских ресурсов, истощили ассирийские общины.

38

Номарх — у киммерийцев и скифов то же, что царь.

39

Арпоксай, верховный вождь катиаров и траспиев — согласно скифской мифологии, Арпоксай — один из трех сыновей прародителя скифов Таргитая. Катиары и траспии — скифские племена.

40

Арибал — сосуд небольшого размера округлой формы, с узким втянутым горлышком, расширяющимся у плоского венчика.

41

Бар-Барруташ — один из самых крупных городов Табала, исторической области на востоке Малой Азии..

42

Буду-дука — известно, что трава с подобным названием применялась в медицине Египта и в Месопотамии, вопрос идентификации «буду-дука» остается открытым.

43

До рассвета оставалось несколько часов — деление суток на часы впервые упоминается еще в Древнем Египте в 2100 г. до н. э. В Вавилоне, а следовательно и в Ассирии, также существовало деление ночи и дня по 12 часов. Позже от вавилонян эту систему переняли древние греки. Что касается непосредственно термина «час», то его ввел в IV в. до н. э. греческий астроном и математик Клавдий Птолемей

44

Набу — бог мудрости и грамотности, сын Мардука.

45

Мардук — верховное божество вавилонского пантеона.

46

Дромадер — одногорбый верблюд.

47

Аррапха — первоначально древнее хурритское царство, расположенное южнее Ассирии, к востоку от реки Тигр (вблизи совр. г. Киркук в Ираке). С конца XIV в. до н. э. до конца VII в. до н. э. город Аррапха полностью находится под властью ассирийских царей.

48

Гумбано-Тахридская династия — или новоэламская династия, правившая в Эламе с 760 по 644 гг. до н. э. За менее чем сто лет здесь сменилось тринадцать царей.

49

…возвысил его в одиннадцатый год своего правления, когда боролся с Мардук-апла-иддином, низвергнутым царем Вавилона — Мардук-апла-иддин первоначально правил Вавилоном в 722— 710 гг. до н. э. В 703 году после смерти Саргона II, отца Син-аххе-риба, царь Мардук поднимает восстание против Ассирии и на год снова становится правителем Вавилона. Борьба Син-аххе-риба с Мардуком продолжалась вплоть до 694 г. до н. э. Последний, несмотря на поражение, сумел избежать ассирийского плена. Как и где закончил свою жизнь Мардук-апал-иддин, неизвестно.

50

…построить за пару месяцев верфи с помощью финикийских мастеров, чтобы настигнуть врага — у ассирийцев никогда не было своего флота, в тех же редких случаях, когда в нем была необходимость, им всегда помогали финикийцы.

51

Тиль-Барсибе — древний город в Сирии (совр. Тель-Ахмар).

52

Курдистан — этногеографическая область в Передней Азии, богатая лесом, с множеством рек и плодородных долин. Несмотря на то, что топоним «Курдистан» впервые упоминается во времена турков-сельджуков, т. е. спустя почти тысячу лет после описываемых событий, курды (или куртии) — одно из племен в Древней Персии — уже жили на этой территории в обозримый период.

53

Нагиту — город Нагиту находился на одном из островов близ Эламского побережья Персидского залива.

54

Кисир — город к востоку от Ниневии в предгорьях Южного Кавказа.

55

Маннейский город Мешта — историческая область Манна находилась к востоку от Ассирии, южнее озера Урмия. Мешта — один из самых крупных городов страны, уступавший только столице Манны городу Изирту.

Content

Корбут Андрей Евгеньевич Ниневия

Андрей Евгеньевич Корбут ХРОНИКИ АССИРИИ. СИН-АХХЕ-РИБ КНИГА ВТОРАЯ. НИНЕВИЯ

Главные действующие лица второй книги*

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Действующие лица второй книги:

Примечания