Корбут Андрей Евгеньевич

Урарту

Корбут А., 2014 г.

ХРОНИКИ АССИРИИ.

СИН-АХХЕ-РИБ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. УРАРТУ

Главные действующие лица четвертой книги*

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 54 года**

Закуту, царица и старшая жена Син-аххе-риба, 46 лет

Арад-бел-ит, наследник трона, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирии из Урарту, 33 года

Хава, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 17 лет

Ашшур-аха-иддин, сын Син-аххе-риба и принцессы Закуту из Сирии, 31 год

Арад-бел-ит, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 34 года

Хава, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 18 лет

Ашшур-аха-иддин, сын Син-аххе-риба и царицы Закуту, 32 года

Шумун, начальник охраны царя, 45 лет

Ашшур-дур-пания, царский кравчий, 42 года

Мар-Зайя, писец, затем мар-шипри-ша-шарри

(царский посланник, обладающий особыми полномочиями), 22 года

Саси, раббилум (царские рудники), 35 лет

Мар-Априм, раббилум (государственные рабы), 27 лет

Набу-шур-уцур,

рабсак, начальник внутренней стражи Ассирии, молочный брат Арад-бел-ита, 34 года

Арица, сын Шимшона, 31 год

Дияла, дочь Шимшона, 27 лет

Анкар, писец царя Русы, 60 лет

Ишпакай, царь скифов, 65 лет

Ашшуррисау, ассирийский лазутчик, 35 лет

Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии, 37 лет

* Полный список действующих лиц находится в конце книги.

** возраст действующих лиц указан на начало 683 г. до н. э.

1

На одной лишь колеснице, да с тысячей всадников, но помимо них с лучниками и воинами, вооруженных щитом и копьем, моих людей яростных и бесстрашных, я двинулся в дорогу на Мусасир, поднял их на гору Арсиу, чьи остроконечные склоны доселе были неприступны, преодолел реку Верхний Заб, что жители Наири и Килху величают Еламуниа, перешел между Шейак, Ардикши, Илайау, Аллуриу, горами высокими, хребтами острыми, над пропастями глубокими по самому краю, где нет пути ни пешему, ни конному. Они покрыты дремучими лесами, испещрены могучими водопадами. Тропами, которыми до меня никто не ходил, провел я войско свое. Медными кирками вытесал я в скале дорогу узкую. Колесницу ног моих я положил на затылки людей, и стал во главе своего войска верхом на лошади…

И приблизился я с войском своим к городу, чьи жители поклоняются богу Халди, приносят ему в жертву больших быков, жирных баранов без счёта и дают ему держать скипетр царства Урарту. Когда клич моего войска прогремел раскатами грома над этим городом, его люди стали стенать и молить меня о пощаде, и ползать предо мной на четвереньках. Так как Урзана, царь их, по слову Ашура не смирился и пренебрег служением мне, взял я в плен людей этого города. В Мусасир местопребывание Халди, я вошёл как истинный победитель и во дворце, жилище Урзаны, я воссел и стал править.

Из летописи Саргона II, отца Син-аххе-риба

2

Осень 683 г. до н. э.

Столица Урарту Русахинили¹.

Население не менее 40 тысяч человек

Еще совсем недавно страна Наири² спорила в могуществе с Ассирией. Власть ванских царей³ простиралась тогда до Табала, Колхиды и Маннеи, множество племен и народов платили Урарту богатую дань, а в ее исконных областях Биайну, Мусасире и Шуприи^4, стояло свыше трехсот городов больших и малых. Все изменил ассирийский царь Тукульти-апал-Эшарр^5, дед Син-аххе-риба. Сыны Ашшура с огромным войском вторглись в Урарту, уничтожая все на своем пути, оскверняя древние реликвии, не щадя ни стариков, ни беременных женщин, ни младенцев. Ассирийцы разбили армию урартов под предводительством царя Сардури^6, захватили его столицу Тушпу^7 и низвергли страну в пропасть.

Царь Руса^8, сын Сардури, попытался вернуть Урарту былое величие. При нем крепости строились с удвоенной энергией, теперь они окружали даже небольшие селения, защищали каждый перевал, перекрывали горные тропы. Не смея соперничать с ассирийцами в открытом поле, урарты надеялись на неприступные стены и крепкую оборону.

Тогда же неподалеку от Тушпы, опустошенной ассирийцами, возник новый город, названный в честь своего основателя, — Русахинили.

Спустя две десятка лет царь Руса Второй, сын Аргишти^9, решил перенести в этот город свою резиденцию.

***

Хмурым дождливым утром в середине месяца элул^10 царь Руса II возвращался в столицу после охоты на дикого вепря, и огромная окровавленная туша зверя возлежала на царской колеснице как почетный трофей.

Правитель Урарту вступил на престол, едва достигнув совершеннолетия, и с трудом мог усидеть в тесном дворце, когда за его стенами имелось столько соблазнов. Это был коренастый светловолосый юноша с крупным носом и раскосыми глазами бирюзового цвета, с красивой окладистой бородой и массивной шеей.

Колесницей правил возничий, а рядом с царем стоял ассирийский посланник Мар-Зайя, возмужавший, в богатых одеждах, с золотой серьгой в правом ухе, с небольшой, но тщательно ухоженной бородой и длинными волосами.

— Так и сказал? — смеялся Руса.

— Так и сказал: или бери в жены мою дочь, или верни весь товар, который я тебе продал.

Мар-Зайя был превосходным рассказчиком, а его истории — забавными и поучительными. Например, о том, как хитрый еврей сумел выдать замуж свою уродливую дочь, подписав купчую с подвохом.

Мар-Зайя находился в Урарту без малого два года. За это время он обзавелся полезными знакомствами, стал желанным гостем у наместников Русахинили, Тушпы, Эребуни^11, Аргиштихинили^12, часто обедал в доме туртана Баласана, запросто говорил с начальником тайной службы Багратом, министр двора называл Мар-Зайю своим другом. Однако с царем он встречался редко. И вдруг Руса II захотел его видеть, да еще взял с собой на охоту, а этой чести удостаивались немногие. Странная и необъяснимая прихоть, которая настораживала и пугала одновременно. Тем более что это случилось сразу после возвращения из Ниневии, куда мар-шипри-ша-шарри ездил по государственным делам.

На охоте большую часть времени они говорили о восстании в Табале. И если иногда эта беседа перетекала в иное русло, то совсем ненадолго.

— Да, ты прав, все беды из-за человеческой жадности… Скажи, а кто из полководцев Син-аххе-риба сопровождает в походе Ашшур-аха-иддина?

— Туртан Гульят и Скур-бел-дан, наместник Харрана. А они воины опытные.

— Если они такие опытные, почему Ашшур-аха-иддин до сих пор не может подавить восстание в Табале? — усмехнулся Руса. — Может, Ассирии не хватает сил на то, чтобы справиться с мятежом?

Задавая этот вопрос, царь загонял Мар-Зайю в угол, вынуждая признать, что дела у него дома идут скверно. Но, как известно, лучшая защита — нападение:

— Кто осмелится открыто бросить вызов Ассирии? В честном бою ее воины непобедимы. Не будь кочевников, разве могло бы это восстание полыхать так долго? Да ты и сам знаешь, повелитель, что значит эта угроза…

Мар-Зайя непрозрачно намекал на опасных соседей Урарту — скифов, обосновавшихся севернее, в долине Аракса. Чтобы не допустить набегов в свою страну, Руса вынужден был платить им дань; численность скифов росла, сила крепла. Но с каждым годом кочевники требовали все больше и больше, все чаще нарушали договоренности, вторгаясь на окраины страны Наири. Это беспокоило и ее жителей, и ее правителя.

Руса прикусил язык, но улыбнулся, оценив то, как вышел из сложного положения Мар-Зайя, и подумал: «А ведь будет жаль, если такая умная голова полетит с плеч. Знал бы он, что его ждет дома!»

Русахинили, расположенный в плодородной долине, встречал путников ухоженными виноградниками. За ними среди садов прятались первые жилые постройки. Оросительные каналы, шедшие от моря Наири, пересекали окрестности города с запада на восток. Но чем ближе к крепостным стенам, тем гуще стояли дома, тем меньше было зелени и тем больше камня.

Охрана привратной башни, зная, что царь отправился на охоту, загодя открыла ворота. Начальник караула застыл навытяжку.

Мощеные улицы петляли между богатыми дворами, с двух- и трехэтажными домами, вдоль обочины рядом с широкими тротуарами пролегли канализационные стоки, в глубине кварталов стояли здания в четыре и пять этажей для неимущего люда, работающего на царя. Самые величественные постройки с колоннами и портиками лепились к скале Топрах-кале, которую венчала царская цитадель, ощетинившаяся неприступными стенами и крутыми башнями.

Людей нигде не было, лишь тощие собаки бродили по пустынным улицам. Город еще спал.

«Что заставило царя покинуть среди ночи лагерь? Спешно возвращаться домой, — размышлял Мар-Зайя. — И отчего он решил взять меня на охоту? По какой причине в нем вдруг проснулся такой неподдельный интерес к Табалу?»

— Мой туртан передал мне содержание вашего последнего разговора. Почему мар-шипри-ша-шарри так печется о благе того из принцев, чьи претензии на престол сегодня не имеют под собой никакой почвы? Почему ты не пытаешься поддержать Ашшур-аха-иддина?

«Ты не задал главного вопроса: «Почему тебе следует принять сторону Арад-бел-ита?», — подумал Мар-Зайя. — Однако только этот ответ ты и хочешь от меня услышать».

— О повелитель, когда мы пускаемся в далекое плавание, то отдаем себя воле ветра, когда высаживаем плодоносные деревья — ждем весны, а на охоте идем по свежему следу, чтобы отыскать добычу. Мы всегда плывем по течению. Так разве не разумно будет принять сторону того, на чьей стороне законные права на ассирийский трон. Син-аххе-риб любит своего старшего сына, размолвка между ними рано или поздно забудется, как всегда бывает между близкими людьми, а когда все разрешится, в выигрыше окажутся те, кто не пошел против привычного порядка вещей.

— Так, по-твоему, Ашшур-аха-иддин никогда не станет царем?

— Я не астролог, но я знаю об истинном положении дел в Ассирии. Поддержка младшего из сыновей Син-аххе-риба внутри страны становится тем меньше, чем дольше он ведет войну в Табале. Вопрос лишь в том, насколько хватит терпения у его отца.

Мар-Зайя показался Русе убедительным в своих доводах, и царь вдруг принял решение, о котором несколько минут назад даже не помышлял:

— Хочу дать тебе совет, — неожиданно сказал он.

— Я твой верный слуга, — почтительно склонил голову ассириец.

— Тебе не стоит возвращаться в свои покои. Уезжай из Русахинили сейчас же и немедленно. И лучше всего — куда-нибудь подальше, например в Эребуни. Я знаю, у тебя там есть друзья. Найди себе занятие, достойное твоего ума и положения. И на какое-то время забудь о своей родине.

Мар-Зайя едва сумел скрыть свое удивление. Они оба понимали: Руса не вправе указывать ассирийскому посланнику, но учтивость, с которой это было преподнесено, наталкивала на мысль, что царь действительно хочет помочь ассирийцу.

Видя, что мар-шипри-ша-шарри все еще сомневается, Руса добавил:

— Поверь, новости всегда летят быстрее лошадей. Очень скоро ты все поймешь — и будешь мне благодарен. Я ценю твою преданность Арад-бел-иту и хотел бы еще вернуться к этому разговору, однако пока обстоятельства диктуют свои условия.

Царь приказал спешиться одному из своих телохранителей, чтобы Мар-Зайя мог взять его коня, дал двух охранников в сопровождение. По-доброму попрощался.

Вернувшись во дворец, Руса послал за начальником тайной службы Багратом.

Наложницы сняли с царя одежды, намаслили всевозможными мазями упругое тело, принялись разминать уставшие мышцы. Все это время он оставался задумчив и никого не замечал.

Баграт, высокий худощавый мужчина средних лет, появился в царских покоях почти незаметно, осторожно встал у стены, тихо сказал: «Мой повелитель», на что Руса очень живо откликнулся, поманил к себе и спросил:

— Он уже здесь? В Русахинили?

— Прибыл вчера вечером. Приходил во дворец.

— Что он хотел?

— Спросил, где остановился ассириец по имени Мар-Зайя, который обманом присвоил себе звание мар-шипри-ша-шарри.

— И каким был твой ответ?

— Что он недавно покинул столицу, отбыв в неизвестном направлении. Но если будет на то воля ассирийского посланника, царь Урарту найдет этого наглеца и передаст его в руки Ассирии.

Руса, довольный находчивостью сановника, улыбнулся:

— Ты, как всегда, читаешь мои мысли… Нам лучше подождать, посмотреть со стороны, чем закончится эта грызня в Ассирии. Мы вмешаемся, лишь когда будем уверены в том, кто сядет на престол в Ниневии… Как его зовут — этого нового мар-шипри-ша-шарри?

— Мой повелитель, этим летом ты с ним встречался. Это Мар-Априм.

3

Пятью месяцами ранее.

Весна 683 г. до н. э.

Урарту. Город Эребуни.

Население не более 20 тысяч человек

Анкар проснулся среди ночи от кошмара, даже вскрикнул: так ему стало страшно. Пытаясь спастись от страха, зажег свечу. Свет вернул старику самообладание. Покосившись направо, Анкар недовольно крякнул: на широкой деревянной кровати никого не было, и как ушла молодая жена, он не слышал.

«Интересно, и давно моя Санит шляется по ночам, когда муж спит и ни о чем не подозревает? — шевельнулась в его голове неспокойная мысль. — Знает ведь, что сон у меня крепкий, вот и пользуется».

Он спустил ноги с кровати, влез в деревянные колодки, в которых ходил по дому, и, шаркая ими по полу, прошел из спальни в соседнюю комнату, где Санит мастерила днем всякие поделки — скорее, себе на радость, чем им на пропитание: чего-чего, а средств на жизнь у них хватало. Где-то глубоко в душе он все-таки надеялся, что жена неподалеку…

Писец Анкар начинал свою службу властителям Наири еще во времена царя Русы, сына Сардури. При царе Аргишти писец возглавлял ведомство, которое вело переписку со всеми провинциями Урарту. При нынешнем правителе стал отвечать за внешние сношения, делая переводы документов с инородных языков на урартский^13.

В свои шестьдесят Анкар достиг вершин того, на что может замахнуться человек его положения. С ним считались, ему доверяли, он пользовался уважением сильных мира сего. Единственное, чего у него не было, — друзей и благодарных учеников. Анкар никого не подпускал к себе близко, сторонился интриг, и все, чего хотел, — остаться наедине с письмом, которое знал почти досконально.

Беда подкралась незаметно. Кто бы мог подумать, что этого старика еще можно расшевелить, пробудить в нем плотские желания, заставить сердце биться, словно в юности! Звали ее Санит. С тех пор, как эта мидийская наложница появилась в его доме, жизнь пошла наперекосяк. Сначала Анкар освободил рабыню ото всей тяжелой работы, приказав прислуживать ему за столом. Затем поселил в комнате по соседству со своей спальней. Санит же стала вить из него веревки, требовать дорогих подарков и одежд, и со временем превратилась в полноправную хозяйку в доме. С этих самых пор и не стало хватать писцу жалованья. Пришлось обращаться к тамкару, ссужавшему золото самому царю.

Когда платить по долгам оказалось невмоготу, судьба подарила Анкару встречу с ассирийским посланником, желавшим любой ценой попасть в царские архивы. Мар-Зайя просидел там две недели. И все бы ничего, но ему понадобились несколько табличек. Платил он наперед и очень щедро, поэтому Анкар и не смог устоять, хотя знал, что идет на преступление.

Писец вынес из дворца целый ящик табличек и все спрятал дома, но вместо мар-шипри-ша-шарри к нему тем вечером пожаловал Баграт, начальник тайной службы Урарту, в сопровождении десятка солдат. Гость тут же заговорил о Мар-Зайе, а узнав, что того интересуют расписки и счета на некоторые поставки, связанные с ассирийским министром Саси, потребовал все эти документы изъять. Анкар побелел, чуть не выдал себя, но заверил, что беспокоиться не о чем. Хотя Баграт вскоре ушел, в доме осталась стража, с какой целью — Анкар спрашивать не осмелился, но сам затрясся от страха.

Он был напуган, всю ночь не спал, все размышлял: куда ему, старику, тягаться с молодыми в их ожесточенной схватке между тайными службами Урарту и Ассирии.

Рано утром Анкар, обманув стражников, сбежал из столицы вместе с возлюбленной, прихватив с собой все золото, что успел заработать, и на всякий случай — украденные из дворца глиняные таблички. Как же хотелось ему пожить на старости лет в свое удовольствие, где-нибудь подальше от гнева сильных мира сего!

И весь этот год писец жил незаметно в небольшом домике на окраине Эребуни в достатке и спокойствии.

Жены в соседней комнате не было тоже. Громко высморкавшись, откашлявшись (из-за мокроты ему с каждым днем становилось все труднее дышать), Анкар, набросив на плечи толстое одеяло, вышел во двор.

«Не хватало еще, чтобы она завела себе любовника, — размышлял старик, — ладно бы просто подставляла свою дырку кому ни попадя, так нет же, еще будет трепаться, разнесет всем, откуда мы и почему сторонимся людей».

Он подумал, что напрасно доверился женщине, когда в минуту слабости рассказал ей все как на духу о своих бедах и о том, как они теперь будут жить.

Писец со временем стал тяготиться молодой женой, и хотя ему нравилось гладить ее, любоваться молодым телом, прежней страсти уже не было.

Присев на скамеечку, Анкар принялся всматриваться во все темные углы двора, как будто там могла прятаться Санит. Но вместо жены увидел незнакомого мужчину. Тот вышел из тени и сказал:

— Не кричи. Пойдешь со мной, останешься в живых. И никто не причинит тебе вреда. Ступай, оденься, нам далеко ехать, — чужаку незачем было прибегать к силе, он был большой и сильный, а старик испуган и немощен.

Сильный южный акцент выдавал в незнакомом мужчине ассирийца.

У Анкара пересохло в горле. Он кивнул, молча поднялся, поплелся в комнаты, думая лишь о том, что это конец и ничего исправить уже нельзя. Представил, как в сарае — в чем у него почему-то не было сомнений — умирает его Санит, уверенный, что над ней надругались, сначала изнасиловали, а затем искололи ножами. Представил себя, лежащего где-нибудь в овраге за городом… И на глаза у него навернулись слезы.

Но самый большой трус иногда бывает отважнее отчаянного храбреца.

Натягивая через голову широкую рубаху-канди, подпоясываясь шарфом с бахромой, Анкар вдруг почувствовал в себе прилив злости. Она предала ему сил.

«Щенок, да я в отцы тебе гожусь, а ты вздумал меня пугать!»

Старик заметил нож, лежащий по ту сторону кровати: Санит, куда более бесстрашная, нежели ее муж, с оружием обычно не расставалась.

«Вот ведь… Как же они ее выманили?»

Рядом с ножом отчего-то лежала и его кожаная шапка.

Анкар оглянулся на дверной проем, где со скучающим видом стоял ассириец и пошел вокруг кровати, приговаривая на ходу:

— Я только возьму шапку…

— Давай-ка поторопись, старик. Не заставляй меня ждать, — лениво протянул ассириец, беспечно поворачиваясь к хозяину спиной.

Анкар нервно схватился за шапку, еще быстрее — за нож, который тотчас и спрятал в рукаве.

— Иду, иду…

Он и сам не знал, как это у него поднялась рука, — ведь никогда раньше ему не приходилось бить человека ножом, — и, тем не менее, ударил, а потом еще и еще, больше из боязни, что ему не избежать наказания. Однако нож почти сразу перебил какой-то крупный сосуд, отчего кровь забила из раны фонтаном. Ассириец сразу осел, стал ниже ростом, упал на колени, а после уткнулся лицом в пол, забился в судорогах и очень скоро затих.

Только тогда Анкар выронил нож. И снова превратился в труса.

«Что же теперь делать?!»

Он выскочил из дома, едва не сорвал с петель калитку, ведущую на улицу, побежал вдоль глиняного забора, кто-то бросился следом — Анкар услышал их шаги, свернул в узкий проулок, налетел на спящего пса, упал в огромную лужу, которую не заметил в темноте, выпачкался с ног до головы в грязи и на четвереньках выбрался на сухое место. И вдруг уперся в чьи-то ноги. Кто-то встал у него на пути, заслонив дорогу. Перед ним были мужчина и женщина.

«Я не хотел, не хотел…» — заплакал старик.

— Ну, что ты, что ты, мой дорогой, — услышал он певучий голос Санит. Она подхватила его под руки.

Анкар, узнав жену, с надеждой посмотрел на ее молодого спутника, стал умолять:

— Спасите меня!

— На нем кровь, — заметил юноша. — Ты ранен?

— Нет. Она не моя, — Анкар затравленно и одновременно зло посмотрел на молодых людей. — Ко мне в дом прокрались воры. И мне ничего не оставалось, как перерезать одному из них горло… Ради всех богов, помогите! Они преследуют меня!

Юноша больше не мешкал:

— Ступай за мной.

Они нырнули в какую-то щель в заборе, полезли по его обрушенному краю наверх, по нему вскарабкались на крышу соседнего дома и там затаились. Вовремя — в проулке показались двое высоких мужчин в черных одеждах.

— Куда он делся? — говорил один из них по-арамейски.

— Беги в обход. Поднимешься по улице, там свернешь направо, к рынку. Этот проулок выходит туда. Другой дороги нет. А я подопру его сзади. Только не забудь, что он нужен нам живым.

Анкар боялся даже дышать, но увидев, что его преследователи разделились, а вскоре и вовсе скрылись из виду, постепенно стал приходить в себя. Прежде всего, он скосил глаза на молодого человека, по одежде большего всего похожего на эллина, встретился с его насмешливым уверенным взглядом и нахмурился:

— Кто это, Санит? Интересно, чем ты занималась с ним среди ночи, в то время, когда должна находиться в нашей постели?

— Я больше не твоя рабыня и не принадлежу тебе, — огрызнулась Санит.

— Неблагодарная женщина. Ты забыла, кем ты была и кем стала, — прошипел в ответ Анкар. Осознание того, что он сегодня сделал, бесконечно подпитывало в нем гордость и придавало его речам какой-то особый мстительный оттенок.

Молодая женщина с опаской спряталась за любовником.

Юноше пришлось охладить пыл ее мужа:

— Ну, ну… уважаемый, ты бы заткнулся, а то ведь спущу тебя отсюда, и пойдешь ты на корм к своим ночным гостям.

Анкар, тяжело вздохнув, покачал головой, и сказал так, словно всю жизнь только и страдал от женских измен:

— Тебе не стоило бы ей доверять. Уж поверь мне, старику.

Санит тихонько засмеялась:

— Ты не поверишь, Гелиодор. У него до меня всего-то одна женщина и была — из тех, что продают свое тело за миску полбы. Он мне ее как-то показывал в Русахинили, когда мы были на рынке. Почти без волос, без зубов, так похожа на гиену, что поставь их рядом — не различишь, кто где…

— Тебе бы подумать о том, как сейчас спасти свою шкуру, писец, а ты беспокоишься о таких пустяках, — сказал юноша.

«А ведь он прав… Безусловно, прав, — снова сжался Анкар, посмотрев сверху в проулок. — Если ассирийцы действительно ищут меня, то они начнут прочесывать весь город, залезут в каждый дом и каждую нору». И он сделал вид, что пропустил обидные речи мимо ушей. Ему и в самом деле надо было думать о том, как уцелеть, а не спорить, насколько он плох-хорош-умен-глуп-красив-уродлив или стар.

— Гелиодор, значит… Вот что, забирай эту потаскуху себе, мне она больше не нужна. Не хочешь заработать? Поможешь пробраться в мой дом, забрать кое-что из вещей, а потом уехать из города? Найдешь мне спокойного надежного мула… Или лучше двух. Одного для поклажи, другого для меня.

— Ты платишь золотом? — недоверчиво взглянул на него юноша.

— Золотом, не сомневайся, оно у него есть, — ответила вместо мужа Санит.

— Так мы идем? Пока эти двое меня ищут около рынка, у нас есть немного времени, — предложил Анкар.

— Может, отложить это дело до утра?

— Если они найдут золото, оно не достанется ни тебе, ни мне. Но нищий старик куда менее жалок, чем молодой бедный эллин.

— А ты умеешь быть убедительным, — усмехнулся Гелиодор. — Уговорил. Пошли. Санит, возвращайся ко мне. Ложись спать. Мы вряд ли будем скоро.

— Вот еще. Я с вами. Ты же не думаешь, что я оставлю там все свои платья. А серьги! А кольца! А браслеты! Ни за что!

Спорить с Санит было бесполезно. Гелиодор счел за лучшее не сопротивляться, однако попросил ее держаться рядом и по возможности соблюдать тишину.

К дому Анкара шли окружными путями, опасаясь встречи с ворами.

Во двор проникли через заднюю калитку, располагавшуюся в двух шагах от стены дома.

Здесь Гелиодор оставил Санит и Анкара, а сам отправился на разведку.

— И кто этот твой ухажер? Мелкий лавочник? Чей-то управляющий? Или вообще бездельник? — снова зашипел старик, больно ущипнув жену.

— Отстань, — взбрыкнула Санит, не на шутку разозлившись на мужа. — Как же ты мне надоел, грязный, вонючий, мелкий, подленький, плешивый старикашка! Ты и твой жалкий сморчок!

Молодая женщина даже замахнулась на него, отчего старик сжался и отступил назад. Она с удовольствием плюнула бы ему в лицо, если б от избытка чувств у нее вдруг не пересохло в горле.

— И не смей больше прикасаться ко мне своими потными руками!

И двор, и дом были пусты. В одной из комнат Гелиодор наткнулся на труп ассирийца, обшарил его одежду, забрал дорогой перстень и меч вместе с ножнами. После этого обыскал всю мебель, которая была в доме, но не нашел ничего кроме платьев своей возлюбленной и нескольких одеял. Заглянул под циновку, за балку перекрытия, вышел во двор, приставил лестницу к стене, чтобы забраться на крышу, где стояли чаны с дождевой водой.

«Найти бы самому золото, тогда и старик не нужен», — подумал эллин без злобы, не из жадности, а, скорее, из озорства.

То, что лестница неустойчива, Гелиодор понял сразу, как только поставил на нее обе ноги, — и с опаской посмотрел вниз.

«Ерунда, вовсе не высоко».

Наверху он тоже ничего не нашел, засмотрелся на луну, выглянувшую в это время из-за облаков, подмигнул ей, словно старой подружке, и тут же вспомнил о Санит и ее муже.

«Надо бы вернуться за ними, а то старикашка еще подумает, что я решил присвоить все его деньги».

К его удивлению, писец уже стоял внизу, возле дома, поджидая.

— Придержу, мало ли что, — объяснил Анкар свое появление.

— Ну спасибо, — миролюбиво пожал плечами эллин, начиная спускаться.

А лестницу вдруг повело. Анкар же, вместо того, чтобы помочь, отскочил в сторону. В следующую секунду Гелиодор почувствовал, что теряет равновесие... Он упал на руку, услышал, как хрустнула кость; в довесок его правая нога оказалась так неестественно изогнута, что на нее было страшно смотреть.

Изнемогая от боли, Гелиодор застонал и стал звать Анкара.

— Старик! Да где же ты?! Помоги!

Анкар не заставил себя долго ждать, подошел с огромным валуном в руках, поднял его, сколько смог — до пояса…

— Ты чего?! Ты что делаешь?! — Гелиодор закрылся руками, словно это могло помочь, и мысленно закричал: «Мама!!!»

***

— И где он? — Трасий вопросительно посмотрел на Тарга. — Где наш юный эллин?

Трасий собирался этим утром уезжать в Аргиштихинили, чтобы проверить, как идут дела в местной лавке, а здешнее хозяйство — оставить на Гелиодора, нередко подменявшего Трасия в последнее время.

— Может, пойдешь поищешь его?

Тарг, не спеша жевавший холодную телятину — остатки вчерашнего ужина, покачал головой:

— Нет. Мне приказано сидеть во дворе, я и сижу. Вдруг поедем куда…

— Надолго? — поинтересовался приказчик.

— Откуда мне знать? Хозяин в последнее время не очень разговорчив.

— Да уж…

— Зато мне известно, где он может быть.

— Так что же ты молчал, оловянная голова, — всплеснул руками Трасий.

Тарг безобидно улыбнулся. Между ними давно сложились приятельские отношения, и оба нередко подтрунивали друг над другом.

— Он ночует в доме неподалеку от рынка.

— Дом?! Откуда?

— Он взял его до конца лета, чтобы с кем-то встречаться.

— И как его найти?

— Старый дом в проулке, с полуразрушенным забором. Тот проулок, что начинается за оружейной лавкой… Ты подожди, может, и придет еще.

Но Трасий слишком дорожил временем. Путь в Аргиштихинили занимал обычно полдня. Следовательно, если не отправиться туда в ближайшие час-другой, то с надеждой вернуться домой до темноты можно было распрощаться. А он не хотел ни путешествовать среди ночи, ни ночевать у тамошнего приказчика. Последнее обстоятельство было связано с его женой, которая после долгих лет бесплодия вдруг оказалась на сносях — к вещей радости мужа и к ужасу Трасия. Кто-кто, а уж он-то знал причины чуда. И теперь ему каждый раз, приехав в Аргиштихинили, приходилось отбиваться от ласк благодарной женщины, настолько бурно выражавшей свою любовь, что, казалось, ее заметит даже слепой. К тому же, надо было знать обманутого приказчика — страшного ревнивца и силача, каких мало, при желании способного свернуть Трасию шею как цыпленку.

Дом, который служил Гелиодору местом встреч с Санит, Трасий нашел без труда. Калитка оказалась незапертой, но когда он вошел, то сразу услышал чье-то присутствие.

— Гелиодор, блудливый ты кот! — желая придать голосу как можно более беспечный тон, окликнул товарища Трасий, бесшумно вынимая из ножен меч. — Заканчивай. Бросай свою шлюшку, я подожду тебя на улице.

Он попятился к выходу, но за дверью сразу шагнул за стену и затаился.

В доме послышались осторожные шаги.

«Так и есть, — подумал Трасий. — Это кто-то другой, тот, кто пахнет мочой и потом, а еще — старостью. Нет, это кто угодно, только не Гелиодор».

Когда Анкар выглянул наружу, Трасий приставил острие меча к его горлу.

— Ты кто?

— Я… Я… писец Анкар, — страх бывает плохим советчиком.

— И что ты здесь делаешь? Где Гелиодор? — учинил ему допрос приказчик.

Самому себе Анкар казался опрокинутым на спину жуком, который пытается перевернуться, чтобы встать на все свои шесть лап, но в чем в чем, а в этом он, похоже, приобрел сноровку.

— Он спал с моей женой… Ну и что с того — я уже стар, мне бы теплую постель, горячую похлебку да заботливую молодую жену. Вот я и закрывал глаза на их встречи…

Он говорил скороговоркой, иногда запинаясь, но очень уверенно и совершенно искренне. Трасий опустил меч:

— Продолжай.

— А сегодня ночью ко мне в дом вломились воры, я чудом вырвался, прибежал сюда и все как есть им рассказал — своей жене и ее любовнику… Ты говоришь, его звали Гелиодор? Так вот, Гелиодор вызвался мне помочь, а моя жена отправилась вместе с ним…

— Когда это было?

— Еще ночью.

— Тогда плохо дело…

Трасий, прихватив с собой старика, вернулся домой, там недолго думая посадил его на цепь и пошел советоваться с хозяином.

Ашшуррисау со вчерашнего дня был занят высоким гостем, прибывшим из столицы на добротной колеснице, в которую была запряжена четверка отличных пегих лошадей, он даже ночевал в отдельной комнате, на широкой кровати, специально для этого случая доставленной из города.

— Чего тебе? — небрежно спросил хозяин, отрываясь от кубка с вином, и поставил его на стол со всевозможными яствами, каких этот дом раньше не видывал.

Трасий, не вдаваясь в подробности, рассказал, что случилось, спросил, как быть.

Ашшуррисау проворчал:

— Предупреждал ведь его… Тарг и Касий мне сегодня нужны. Я отправляюсь в Ордаклоу^14, оттуда — в Загалу. Сходи к Тадевосу. За то серебро, что я ему плачу, он будет с тобой обходителен. С его людьми и проверь все.

Высокий гость, сидевший все это время так, чтобы не показывать лишний раз лица, вдруг встал из-за стола, вышел из тени. Это был Мар-Зайя, посланник ассирийского царя в Урарту.

— Ты спросил, кто он? Его имя?

— Да… он какой-то писец. Анкар, кажется…

Мар-Зайя оглянулся на Ашшуррисау, тот в ответ развел руками и прищелкнул языком от удовольствия:

— Клянусь, боги иногда удивляют меня.

Целый год они искали беглого писца по всей стране, с этой же целью собирались ехать в Ордаклоу и Загалу, а он, оказывается, все это время жил у них под носом, теперь же — и вовсе как будто с неба свалился прямо им в руки.

— Пошли к нему, — сказал Мар-Зайя.

Анкар, увидев мар-шипри-ша-шарри, схватился за сердце, закатил глаза, обмяк и медленно сполз по стене на землю, вывалив язык.

— Трасий! — всполошился Ашшуррисау. — Он нужен мне живой!

Приказчик побежал за водой, вылил на него две полные амфоры и, убедившись, что пленник приходит в себя, с облегчением сел рядом, приговаривая:

— Так-то лучше, рано тебе еще умирать.

— Я поговорю с ним позже. Посади его вместе с нашим скифом, — приказал Ашшуррисау, обратившись к Таргу.

Мар-Зайя, провожая взглядом фигуру старика, легко уместившуюся на плече киммерийца, о чем-то думал, хмурился все больше и больше.

— Боюсь, это были не воры. А если так, они могли забрать то, что мы так долго искали. В любом случае, надо поторопиться и обыскать дом этого негодяя.

***

— Разойдись! Посторонись! — кричал собравшейся толпе огромный стражник с косматой наполовину белой бородой.

Люди стекались к дому Анкара со всего квартала. Около часа назад в распахнутую калитку вошел сосед, по обыкновению приносивший в это время старику козье молоко. Обнаружив труп — попятился к выходу, позвал на помощь. Прибежала жена соседа, сноха, мать, другие соседи. Мужчины стали совещаться, решать, как поступить, кто пойдет за стражей. Те из женщин, кто посмелее, заглянули во двор любопытства ради и, увидев Гелиодора с размозженным черепом в луже крови, заголосили. После этого стражники пришли сами — десятник и пара солдат с рынка. С опаской войдя внутрь, они нашли там три тела, а так как для Эребуни убийства были редкостью, старший послал за начальником внутренней стражи. Тот появился в сопровождении десятка воинов, приказал подальше убрать горожан, а сам стал разбираться, кого и как убили, чтобы потом доложить о случившемся наместнику Киракосу.

Когда подошли Мар-Зайя, Ашшуррисау и Касий, стражники уже окружили дом, оттеснив людей на другую сторону улицы.

— Что здесь случилось? — поинтересовался Мар-Зайя у стоявшего рядом высокого молодого подмастерья, который без особого труда смотрел через головы. — Что видно-то?

— Семью какую-то ни за что вырезали. Гору трупов оставили. Поговаривают, в городе завелись разбойники, из скифов. Вот теперь они никого и не щадят…. А видно… что видно — мертвяков выносят.

Ашшуррисау встал поближе к Мар-Зайе, зашептал:

— Начальнику стражи я плачу. Потом, что надо, узнаем. Но сейчас его лучше не трогать. Он не очень любит, когда мы встречаемся с ним при свидетелях.

— Потом будет поздно, — не согласился мар-шипри-ша-шарри. — Если они сейчас начнут обыскивать дом и найдут таблички, которые мне нужны, их потом уже не заберешь, они все с царскими печатями.

Тадевос, начальник внутренней стражи Эребуни, человек немолодой, плотный, с большой головой и сильно выдающейся вперед квадратной челюстью, сидел около трупа Санит на корточках, когда один из его стражников подвел к нему Ашшуррисау.

— Командир, тут подошел родственник хозяина дома. Хотел все увидеть своими глазами.

Ассириец при этом придал своему лицу самое горестное выражение и покорно закивал.

— Родственник, говоришь, — не вставая, сухо сказал Тадевос. — Иди-ка погуляй, я хочу поговорить с ним наедине.

Он потянулся к трупу девушки, прикрыл ее оголившуюся грудь и, поразмыслив, произнес:

— Красивая.

— Что тут случилось? Знаешь уже? — Ашшуррисау, едва они остались вдвоем, перестал горевать и теперь смотрел на стражника с легкой улыбкой на устах.

— Тебе это зачем?

— Ты же слышал: я родственник….

— Тогда, может быть, мне забрать тебя в крепость?

— Умный человек никогда не станет рубить то единственное дерево в голой степи, которое даст ему тень в жару.

Стражник недовольно поморщился, но все-таки смирился:

— Не знаю… Все очень странно. На грабеж не похоже. Нашли три трупа: двух мужчин и вот ее, — он показал на Санит. — Это, вроде бы, молодая хозяйка… А вот хозяина нигде нет. Во дворе есть следы еще трех человек: хозяина и, скорей всего, воров. Только что это за воры, если они перерыли весь дом, но даже женские побрякушки не взяли... А ты ведь, наверное, пришел за тем же, что и они? — догадался Тадевос.

— Как думаешь, они нашли то, что искали? — не ответил ему Ашшуррисау.

— Не знаю. Но тайников больше в доме нет.

— А откуда взялись эти трупы?

— Ну с одним все понятно — с тем, что в доме. Его ножом сзади ударили раз десять. Видимо, не ожидал он от хозяина такой прыти… Что с другими — непонятно… Только вряд ли это воры сделали. У парня сломана нога: видно, упал с лестницы… Если только они не сообщники — он и эта девка.

— Не сообщники.

— Откуда тебе знать?

— Этот убитый юноша работал у меня, а с молодой хозяйкой он водил любовные шашни, и в грабеже он не участвовал. Поверь мне на слово. Кто, по-твоему, мог его убить?

— Если все так, как ты сказал, то хозяин и убил… Скажем, к нему наведался кто-то из старых знакомых. Старик ударил его исподтишка, убил и сбежал. Неподалеку отсюда встретил жену, возвращающуюся после ночных похождений. Но устраивать с ней разборки на улице не стал. Был напуган, растерян. Пока добрались домой, успокоился и одновременно завелся: кому понравится, что тебе наставляют рога. Парень отправился на разведку, а старик с женой остались позади дома. Тут супруги повздорили, и как только она отвернулась, он ударил ее по затылку первым попавшимся под руку булыжником. Затем столкнул любовничка с лестницы и, воспользовавшись тем, что тот сломал ногу, размозжил ему череп. Непонятно только, кто и зачем перерыл весь дом...

— Будешь искать старика?

— Само собой. Только почему-то мне кажется, не я один. Кто-то на него еще охотится.

— А ты дай мне знать, если наткнешься на их след. И тем более — если они вдруг сами на тебя выйдут.

Тадевос посмотрел на Ашшуррисау с сомнением:

— Думаешь, и такое возможно?

— Обязательно найди меня и сообщи, когда узнаешь, кто они…

4

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцать первый год правления Син-аххе-риба

После известия о смерти Марганиты я покинул Ассирию разбитым и опустошенным. Но долгая дорога, новые города, незнакомые места и чужая речь… проснувшееся любопытство — лучшее средство от уныния и душевных страданий.

Горная страна, которую пришлось пересекать, встретила меня снежными вершинами, лесистыми склонами, быстрыми реками и бурными водопадами. Урарты оказались прекрасными строителями, их мосты чудесным образом соединяли ущелья на той высоте, где парили птицы; крепости, что преграждали горные перевалы, выглядели как продолжение скал, а многие селения напоминали ласточкины гнезда.

О, дайте, дайте мне насладиться неизвестностью и впитать в себя новые впечатления!

Однако Русахинили разочаровал меня. После Ниневии — огромной, сияющей, светлой столицы Ассирии с ее великолепными дворцами, зиккуратами, подпирающими небо, с ровными широкими улицами, вымощенными булыжником, с просторными площадями и медленно перетекающей из одного конца города в другой разношерстной толпы, где можно было услышать языки всего мира, — здесь все было иначе. Всеобщая серость, узкие кривые улочки, прилепившиеся к скалам дома, грязь и запустение. Единственная радость, что тешила глаз, — царский дворец, но даже он в Ассирии пришелся бы впору какому-нибудь сановнику, а не правителю огромной страны.

Сравните ковчег и утлую рыбацкую лодку!

В первый же день по прибытии в столицу Урарту меня пригласили во дворец, чтобы я вручил верительные грамоты.

Царь Руса II оказался совсем молодым человеком, немногим старше меня, хитрым, прозорливым и осторожным.

Он встретил меня ласково и в то же время сдержанно. Мы поговорили о делах ассирийских, о здоровье Син-аххе-риба и Закуту, наследного принца Арад-бел-ита и предстоящих родах Шарукины, о погоде, необычных слухах, и в заключение, в двух словах, о последнем визите сюда министра Саси. Мне показалось, что царь нарочно завел о нем речь, чтобы я сам выяснил, почему ассирийский сановник оказался в столице Урарту. Затем мы расстались. На прощание царь заверил меня, что я всегда желанный гость во дворце.

Через несколько дней после приезда в Урарту я снова слег. Сказались ли мои душевные раны или физическая немощь как отголосок недавней болезни, но, так или иначе, мне пришлось надолго забыть о царской службе в чужой стране. Почти два месяца я не выходил из дома и, поскольку не успел обзавестись ценными знакомствами, оставался практически слепым относительно событий, происходящих в Урарту. Даже то, чем жила Ассирия, благодаря хорошо налаженной связи с Мусасиром, было куда ближе и понятнее мне. В Ниневии все с нетерпением ждали рождения наследника Арад-бел-ита, но еще больше — того дня, когда принца объявят соправителем своего отца.

Не смотрите с надеждой в будущее, это всегда только мираж.

Гром прогремел в конце зимы. В месяце шабату с родины пришло оглушительное известие о смерти младенца, наследника Арад-бел-ита, а всего через неделю — сообщение о гибели от ран Син-надин-апала, старшего сына Ашшур-аха-иддина.

К этому времени я поправился, и моим долгом было явиться к царю Урарту, чтобы лично рассказать ему обо всем случившемся.

Возможно, мне показалось, но Руса нисколько не удивился моим словам. Не потому ли, что в Ниневии у него есть свои лазутчики, подумал я. Впрочем, произошедшие в Ассирии события были для меня, скорее, лишним напоминанием, что пора наконец проститься с прошлым и двигаться дальше. Моя родина стояла на краю пропасти — там в любой момент могла вспыхнуть междоусобица. Я не мог безразлично наблюдать за ее падением. Там жили мои родные и близкие: сестра, брат, дядя Ариэ… Дияла. Да, да, я нередко вспоминал о ней, хотя наше расставание и было холодным.

А еще гонец привез из Ниневии приказ царевича заняться поиском доказательств, что связывали бы сторонников Ашшур-аха-иддина с гибелью наследника Арад-бел-ита.

И тогда я вспомнил о Саси.

Нет-нет, сначала это было только догадкой. Смутной, неуверенной, интуитивной. Возможно, я и занялся ею только потому, что у меня не было другой зацепки.

В том, что Саси появился в Урарту, не было ничего странного. После похода Саргона Ассирия владела множеством железных рудников, ранее принадлежавших Ванскому царству. Во времена Син-аххе-риба, когда отношения между странами улучшились, часть из них работала на пользу обеих сторон. Поэтому причин, по которым министр мог приехать в Русахинили, было предостаточно.

Но если подобные визиты давно стали обыденностью, почему последний вызвал такой интерес у царя Русы?

Первые шаги наощупь. Я встретился с Зорапетом — первым министром Урарту.

Это был пышущий здоровьем мужчина средних лет с круглым розовощеким лицом, томным взглядом и вкрадчивым голосом.

— Почему приезжал Саси? — удивился он. — Если и по делам, то очень незначительным. Но, скорей всего, по каким-то личным причинам. В прежние времена, лет пятнадцать тому назад, когда Саси еще не был высоким сановником, он приобрел в Урарту много полезных знакомств. Тогда он занимался разведением лошадей и стремился улучшить породу ассирийских скакунов. Может, решил вернуться к старому занятию. У него здесь достаточно верных друзей, к которым я, впрочем, не отношусь…

Визит к первому министру получился долгим и обстоятельным. Он познакомил меня со своей семьей: женой Аревик, приходившейся младшей сестрой наместнику Киракосу из Эребуни, пятнадцатилетним Егией, своим старшим сыном, которым отец, безусловно, гордился, и двумя дочерями. Старшей из них, Ишхануи, было четырнадцать. Она все время пыталась встретиться со мной взглядом, но едва я заговаривал с ней, девушка смущалась и краснела.

Мать, заметив это, с улыбкой спросила, не женат ли я и свободно ли мое сердце. Теперь уже настал мой черед смущаться.

Боги смеялись надо мной. Ишхануи была очень похожа на Марганиту.

Когда я вернулся к себе, луна висела высоко в небе. Было прохладно, слуги растопили очаг и поставили кровать поближе к огню. Всматриваясь в яркие языки пламени, я видел перед собой то Марганиту, то Ишхануи…

— С Зорапетом надо быть осторожнее, — вдруг тихо сказал кто-то за моей спиной, от чего я вздрогнул и схватился за меч.

Впрочем, здравый смысл тотчас подсказал мне, что волноваться незачем:

«Успокойся, если бы тебя хотели убить, ты был бы уже мертв».

— Кто тебя прислал? Царь Руса? — я даже не повернулся к нему, хотя все мои чувства были обострены до предела: когда кто-то тайно пробирается в твой дом, это не может не настораживать.

— Господин, которому мы оба служим. Арад-бел-ит.

Только после этого я посмотрел через плечо.

За моей спиной сидел коротышка, по внешнему виду торговец, по глазам — убийца. Они были абсолютно холодными, а еще — настолько спокойными, что от них веяло могильным ужасом.

— Меня зовут Ашшуррисау. Арад-бел-ит десять дней назад подослал мне гонца с сообщением, что я должен найти тебя в Русахинили и во всем тебе помогать…

— Так что с ним не так? С Зорапетом?

— До того, как стать первым министром, он пять лет служил царю Аргишти, отцу нынешнего царя Русы, на той же должности, которую сегодня занимает Баграт. За пару месяцев до своей смерти Аргишти, побаиваясь Зорапета, отобрал у него тайную службу, но, чтобы не обидеть, назначил первым министром. Вдобавок царь Руса очень ценит Зорапета и нередко идет у него на поводу.

— Я спрашивал его о Саси, о его последнем приезде в Урарту. Зорапет ушел от ответа. Как думаешь, что ему известно?

— Не знаю, но я сведу тебя с людьми, для которых не существует тайн в Русахинили.

Мы провели вместе весь следующий день. Ашшуррисау познакомил меня с местными традициями и, как бы между делом, посвящал в хитросплетения урартской власти. Пока мы бродили по рынку, рассказывал:

— Царь Руса, конечно, молод, но быстро набирает силу. Его главное преимущество в том, что единственный его соперник, который мог бы претендовать на трон, — дядя Завен, наместник Ордаклоу, — при всем своем богатстве, почти не имеет сторонников. Ему давно перевалило за сорок, он тяжело болен, и у него нет наследников мужского пола. Никто не собирается ставить на того, кто станет царем на год, а то и меньше… Однако это не означает, что сам он не хочет властвовать. Завен ищет поддержку на стороне и поэтому всегда был и остается нашим первым союзником. Впрочем, в столице он бывает редко. Среди царского окружения самый полезный для нас — министр двора Манук. Во многом благодаря ему Арад-бел-ит узнает обо всем, что случается в Русахинили и Урарту.

Я поинтересовался, кто имеет на царя наибольшее влияние.

Ответ Ашшуррисау был несколько неожиданный:

— Его старшая сестра, двадцатипятилетняя царевна Ануш. Это с ней чаще всего советуется Руса, когда встает вопрос: кого из своих подданных ему следует приблизить к трону, а на кого обратить гнев. Это по ее совету Зорапет остался у власти. И это благодаря ей полководцем царя оказался тот, кто, казалось бы, меньше всего этого заслуживает, — туртан Баласан, старый товарищ Завена, человек безродный, и за кем никто не помнит громких побед на поле брани.

— Почему же выбор пал на него? — удивился я.

— По мнению царевны, он при любых обстоятельствах будет верен своей клятве, а это при молодом правителе может оказаться куда важнее, чем талант полководца. Впрочем, злые языки твердят другое: Ануш — женщина незамужняя и не блещет красотой, а Баласан вдовец. Их часто видят вместе… Поговаривают, что они могли бы стать хорошей парой, если бы не упорное сопротивление этому царя. Возможно, поставив Баласана туртаном, Руса таким образом пошел на уступки своей сестре, рассчитывая, что она в ответ согласится на его условия.

— А чего хочет он?

— Согласия сестры на брак с Ишпакаем, царем скифов.

— Царю требуется чье-то согласие, чтобы исполнилась его воля?

— В этом случае — да. Не забывай, что Ануш — его любимая сестра.

— Если царевна некрасива, то, может быть, стоило просто показать ее Ишпакаю, и тогда у него отпала бы охота на этот брак?

— В этом-то и беда. Ишпакай и Руса встречались неподалеку от Эребуни год назад, когда молодой царь только вступил на престол. Ануш присутствовала на этой встрече в качестве толмача, и старик был ею очарован. Она умна, а это и среди мужчин редкость. К тому же, когда у супругов больше сорока лет разницы в возрасте, красота не так важна.

— Она выучила язык скифов?

— И скифов, и колхов, и арамейский.

— Что ты еще можешь рассказать об Ишпакае?

— Ему далеко за шестьдесят. У него почти два десятка сыновей, столько же дочерей, полсотни, если не больше, внуков и, конечно же, много жен. Однако, хотя он и крепко сидит на троне, Ануш меньше всего мечтает о такой участи.

— Ты знаешь, как добиться ее расположения?

Ашшуррисау на какое-то время замолчал, по-видимому, обдумывая, что можно предпринять на этот счет. Затем его вдруг осенило:

— Постой-ка, если то, что я о тебе знаю, правда, — прежде чем стать мар-шипри-ша-шарри, ты ведь был учителем в доме табличек?

— Ты не ошибся, — не стал отрицать я.

— Царевна уже довольно долго ищет того, кто помог бы ей освоить клинопись. Почему бы тебе не предложить свою помощь? Она оценит это. А совместные занятия вас сблизят очень скоро.

— Осталось решить, как это лучше сделать. Кто расскажет ей обо мне?

— Для этого у нас есть министр двора Манук. Он умеет преподнести и хорошую новость, и чужую сплетню.

Около лавки с ювелирными украшениями Ашшуррисау остановился, принялся придирчиво выбирать женские серьги, заставлял примерять их рослую служанку, которую специально для этого высмотрел за спиной у торговца, щурился, морщился, а когда что-нибудь нравилось, довольно цокал языком.

— Вот это, пожалуй, — наконец остановился он на больших серебряных серьгах дорогой работы.

— Любимой жене? — поинтересовался я.

Ашшуррисау ухмыльнулся:

— Кто-кто, а я точно знаю, что за этими словами стоит лишь пустой звук. Но я всегда стараюсь напоить и накормить скакуна, на котором мне предстоит совершить дальний переход, а если надо, то и дать что-нибудь получше, чем сухое сено.

— Ты мудрый человек, Ашшуррисау, — заметил я, не переставая ему удивляться. — Позволь мне заплатить за тебя.

— Не стоит. Их владелец с удовольствием сделает мне этот подарок.

Ашшуррисау посмотрел на торговца, подобострастно стоявшего рядом.

— Позови-ка хозяина, скажи, что его ждет друг из Эребуни.

— Давно ли ты сам живешь в Урарту? — спросил я, пока мы ждали ювелира. — Откуда тебе столько известно о царском окружении, тайных замыслах и подводных течениях? Тем более что ты живешь в Эребуни, а не в столице. И почему действительно там, а не здесь?

— Недолго. Но для того чтобы плыть по морю, мало попутного ветра, нужно еще и умение управлять парусом. Эту лодку строил Егия, — сейчас ты с ним познакомишься, — однако из него плохой кормчий. Поэтому Арад-бел-ит и прислал меня сюда. В каждом городе при каждом наместнике у меня есть свои глаза и уши, но кроме этого — надежный человек с десятком верных слуг, лошадьми и золотом. Свежая новость из самой дальней точки Урарту доходит до меня за три-четыре дня. И Эребуни для этих целей удобней, так как находится почти в центре страны. К тому же Арад-бел-ит приказал мне в первую очередь присмотреться к скифам, а из Русахинили их плохо видно.

— А в Эребуни?

— Там они вызывают оторопь, смешанную со страхом. На севере скифов боятся куда больше, чем ассирийцев. Там этими кочевниками давно пугают не только детей, но и взрослых…

Из дома вышел Егия. Человек пожилой, но еще вполне крепкий — высокого роста, с покатыми плечами и массивным торсом. Дорогой расшитый золотыми нитками епанчи, кожаные сапоги, войлочная шапочка на большой лысеющей голове. Поглаживая свою сивую бороду, он посмотрел в нашу сторону и приветливо улыбнулся. Но от этого его глаза не перестали быть колючими и подозрительными.

— Боги сегодня милостивы, давно мне не доводилось принимать таких дорогих гостей! — подойдя ближе, низко кланялся ювелир.

В разговоре выяснилось, что его люди все время следили за мной.

— Лишь ради твоей безопасности, дорогой мар-шипри-ша-шарри, — поспешил успокоить меня Егия.

— А мне есть о чем беспокоиться?

Ашшуррисау сдержанно улыбнулся:

— Беспокоиться, когда за тобой с одной стороны присматривают лазутчики Егии, а с другой — Баграта, пожалуй, и правда, незачем.

— Как?! И урарты? — озадаченно спросил я.

— Тот человек, что похож на облезлого верблюда, он сейчас стоит рядом с торговцем коврами, идет за нами от самого дома.

Я оглянулся. Нашел своего соглядатая, пересекся с ним взглядом; и заставил смутиться, отвести глаза в сторону.

— Здесь так обходятся со всеми чужестранцами?

— Кто захочет навлечь на себя гнев Син-аххе-риба, если его посланник вдруг окажется в беде?

— Ты не ответил, — настаивал я. — Полгода назад или даже раньше здесь был Саси, министр Син-аххе-риба, отвечающий за царские рудники. Как мне узнать, следили за ним или нет? Так я бы выяснил, зачем он сюда приезжал.

— Русахинили, конечно, не Ниневия, но все же чужестранцев здесь также немало, и половина из них — ассирийцы. Вряд ли Баграт обратил вообще внимание на визит Саси, — веско заметил Ашшуррисау, после чего обратился к Егии: — Сведи уважаемого Мар-Зайю с писцом Анкаром. Его долг тебе по-прежнему растет?

Егия подтвердил:

— И очень быстро. Он все тратит на свою молодую наложницу… Анкар может оказаться полезен. Если Саси приезжал в Русахинили по государственным делам, то следы его пребывания правильнее всего искать среди расписок и счетов…

Так я получил доступ к царскому архиву.

Анкар мне не понравился. Его глаза все время бегали, а нижняя челюсть дрожала, как будто ее дергали за веревочки. Но он был жаден, труслив и слаб — лучшее сочетание худших человеческих свойств для такого дела.

Целую неделю я дышал пылью в подвалах, где хранились переписка и документы, касающиеся торговли с Ассирией, а также добычи руды на территориях, ранее принадлежавших Урарту. Но когда я нашел то, что искал, моему удивлению не было предела. Саси заключил с первым министром Зорапетом очень странную сделку: он покупал у Урарту пустую породу и караванами отправлял ее куда-то на юг, то ли в Мусасир, то ли в Маннею. Я принялся копать глубже, чтобы отыскать начальную точку этого маршрута. Когда узнал, что на этих рудниках добывали киноварь — задумался.

Когда-то, еще в мою бытность писцом, Ашариду упомянул о том, что киноварь в некоторых случаях действует губительно на человека. Оставалось выяснить, куда и с какой целью направлялись караваны с пустой породой. Так или иначе, я решил поставить Арад-бел-ита в известность относительно моей находки.

Ответ от принца пришел очень быстро.

Гонец объявился в моем доме среди ночи. Пока он ожидал меня в большом зале, я некоторое время наблюдал за ним из тайника. За три с лишним месяца мне довелось повидать великое множество посланников. И все они несли на себе печать долгой дороги и сильной усталости, а этот человек, казалось, сел на коня только для того, чтобы въехать ко мне во двор.

Я вышел неодетым, в наброшенном на плечи верблюжьем одеяле, заглянул гонцу в глаза, которые он почему-то виновато опустил, забрал у него глиняную табличку, завернутую в мягкую ткань. По сколотому срезу на левой стороне таблички — тайная метка, оставленная писцом царевича, — определил, что она подлинная, и не спеша изучил ее содержимое.

Арад-бел-ит приказывал мне доставить в Ниневию и обнаруженные документы, и писца Анкара. Я снова взглянул на гонца. Молод, неприметная наружность, но при этом физически крепкий — этих посланников подбирал сам Набу-шур-уцур, долго и тщательно, много раз перепроверяя их родословную, преданность и другие качества.

— Кто повезет Анкара? — напрямую спросил я.

— Я, мой господин, — гонец низко поклонился.

— Что ж, на это уйдет какое-то время, — предупредил я, ничем не выдав своего волнения. Он был не тем, за кого себя выдавал, если имя Анкар не вызвало у него вопросов. Тот, кто подменил гонца, не учел, что он не вправе был знать клинопись. Набу-шур-уцур не взял бы его на эту службу.

— Отдохни с дороги… Проводите нашего гостя, — я указал на него слугам. — Поешь, выспись. Утром я навещу тебя.

Избавившись от его присутствия, я позвал начальника своей стражи Геворка, урарта по происхождению, но давно и верно служившего Ассирии. Он вошел в зал вразвалочку, повел могучими плечами, неуклюже поклонился.

— Поднимай всех. Сколько у тебя солдат?

— Со мной пятнадцать, — хрипло ответил Геворк.

— Пошли надежного человека к Егии. Пусть передаст, что мне нужны его совет и помощь. У комнаты гонца поставь двух стражников. Предупреди охрану у ворот, чтобы до утра никого, кроме Егии и его людей, к нам не пускали.

Оставшись один, я опустился в высокое кресло и задумался.

Послание было настоящим, гонец — подставным, и, судя по всему, его замена произошла где-то на самых подступах к Русахинили. Оставалось выяснить, сколько всего злодеев, кто они, где схоронились и как далеко готовы пойти. Может быть, даже на штурм моего дома?

Вскоре вернулся Геворк с известием, что Егии нет в Русахинили уже три дня, где он и когда возвратится, слуги не знали.

— Хорошо. Поступим так. Гонца — под замок. Кормить, поить, обходиться достойно, но из комнаты не выпускать. Дом охранять с удвоенной бдительностью.

Утром я навестил писца Анкара, договорился с ним, чтобы он вынес из архива документы, ценность которых теперь не вызывала никаких сомнений. Заплатил золотом. После полудня уделил несколько часов царевне Ануш. Да, да… Ашшуррисау нигде не ошибся. Как только Манук рассказал обо мне царственной особе, она с жадностью ухватилась за возможность обучиться клинописи у ассирийского посланника, владеющего десятком языков, ученика самого Ашариду. Единственное, чего иногда не хватало царевне, — это терпения.

— Мы занимаемся с тобой вторую неделю! И все, чему я научилась, — как вывести палочкой пару слов?! — возмутилась в этот раз Ануш.

Я попытался ее успокоить и объяснить, что мы на верном пути.

— О моя госпожа, нам придется встречаться еще долгие месяцы и проводить за занятиями многие часы, прежде чем ты овладеешь этой наукой в полной мере…

— Думаешь, у меня получится? — с сомнением спросила она.

— Редко можно встретить такой цепкий и ясный ум, как у тебя, царевна, — сказал я, нисколько не лукавя перед истиной. Мне доставляло удовольствие учить эту молодую женщину, стремившуюся к знаниям не в пример многим мужчинам.

Когда я выходил из ее покоев, меня встретил Манук, министр двора, — высокий статный мужчина лет сорока или меньше, с вытянутым лошадиным лицом и надменным взглядом.

Министр поманил меня к себе и, оглядываясь по сторонам, как будто за ним гнались, сообщил почти шепотом:

— Баграт сегодня пробыл у царя все утро. О чем они там говорили — не скажу, но разговор шел об Ассирии, старших сыновьях Син-аххе-риба, неоднократно упоминались твое имя и какого-то местного писца из архива…

— Анкара?

— Прости, мой дорогой друг, но я не запомнил.

— И где сейчас Баграт?

— Он покинул дворец в сопровождении десятка стражников.

Уже смеркалось, когда я покинул дворец. Надвигалась буря, ветер трепал на мне одежду и срывал на землю зависшие в воздухе капли дождя, тучи, казалось, поглотили не только небо, луну и звезды, но даже скалы, которые окружали Русахинили, временами слышались раскаты грома и где-то далеко за городом сверкали молнии. Я ехал домой на колеснице в сопровождении двух солдат, выделенных мне Геворком. Улицы Русахинили, в отличие от Ниневии, были освещены плохо, и нам приходилось выбирать дорогу, чтобы колесо не угодило в какую-нибудь яму. Дожди шли всю неделю, и лужи были повсюду.

— Стой! — поднял руку стражник, ехавший впереди.

Трудно сказать, что вызвало его подозрения: чья-то промелькнувшая тень или возникший на нашем пути темный силуэт, а может быть, предчувствие опасности, поджидавшей нас за ближайшим поворотом.

Мой возничий подчинился, придержал лошадей. Второй стражник, ехавший позади, обогнал колесницу, чтобы разобраться, что случилось. Просвистевшая где-то рядом стрела заставила меня невольно пригнуть голову. Оба моих охранника рухнули на землю почти одновременно. Кони, избавляясь от убитых наездников, встали на дыбы, заржали, в испуге шарахнулись в разные стороны. Из ближайшей к нам калитки выскочили какие-то люди. Два или три меча ударили моего возничего в спину, в живот, в печень. А кто-то огромный сгреб меня в охапку, набросил на голову мешок и хватил чем-то тяжелым по самой макушке…

Я пришел в сознание, когда меня окунули в корыто с водой, а где-то над самым ухом послышался глухой голос:

— Очухался… Где писец Анкар?

Меня выдернули из воды и бесцеремонно поставили на ноги.

— Кто ты такой, чтобы вести себя так дерзко с мар-шипри-ша-шарри, — пошатываясь, огрызнулся я. И тотчас получил хороший тычок в зубы, который отправил меня на пол.

Все происходило в каком-то сарае. Пахло сеном и конским навозом. По крыше стучал дождь.

— Разве хороший учитель сам не должен подавать пример послушания? — насмешливо спросил все тот же голос, из чего я заключил, что этот человек знает меня не первый день.

Я заставил себя приоткрыть заплывшие от побоев глаза и увидел перед собой двух человек, еще двое стояли за моей спиной.

— Тебе лучше проявить уважение и поговорить с нами, — заговорил на этот раз кто-то другой.

— Что ты хочешь от меня услышать? — я готов был сдаться.

— Нам нужен Анкар. Писец Анкар. Это твои люди похитили его вчера из дома?

— Он кем-то похищен? — сплевывая на пол кровь, вполне искренне удивился я.

— Да, он впервые слышит об этом, — сказал тот, кто, вероятнее всего, знал меня.

— Тогда покончим с ним, — отозвался второй. — Оставлять в живых его все равно нельзя… Ты убьешь его сам, Нинурта? Или это сделаю я?

С этими словами он вытащил из ножен меч и шагнул ко мне, чтобы оборвать мою жизнь.

Нинурта! Так вот откуда мне был знаком его голос! Я ведь знал его, встречался с ним в Ниневии. Мой единственный шанс на спасение…

Но, похоже, помощнику Бальтазара предложение расправиться со мной тоже не понравилось:

— Ты шутишь? Убить мар-шипри-ша-шарри!

Было в его словах что-то такое, что оставляло мне надежду.

— Нинурта, — прохрипел я. — Нинурта, не дай ему убить меня...

Не знаю, мой ли призыв о помощи подтолкнул его к действиям или что-то иное, но, как бы там ни было, Нинурта загородил меня собой.

— Ханат, лучше отойди!

Они готовы были схватиться, но тут снаружи послышался шум, а затем в сарай ворвался их сообщник:

— Здесь Геворк со своей стражей!

— Пора уносить ноги, Ханат, — упрямо сказал Нинурта.

Я был обязан ему жизнью…

Моим похитителям удалось скрыться от погони. Домой я приехал со сломанными ребрами, без нескольких зубов, но живой.

Ашшуррисау и Егия ждали меня.

— Мы искали тебя три дня. Перерыли весь город, — оправдывался Егия.

— Гонца уже допросили? — вспомнил я о своем пленнике.

Ашшуррисау улыбнулся.

— А как иначе бы мы тебя нашли…

Меня больше интересовало другое.

— Что он рассказал? Кто его послал?

— Увы, но все, что он знал, — где находится этот сарай… И, если честно, мы уже не думали увидеть тебя живым.

— Одного из похитителей я знаю. Он из Ниневии. И служит Бальтазару.

Егия вдруг заторопился и быстро ушел, оставив меня и Ашшуррисау наедине. Лазутчик, проводив торговца внимательным взглядом, сказал тогда:

— Ты задаешься вопросом, кто подменил гонца, а я — почему рядом с тобой не было ни людей Баграта, ни Егии. Какие такие срочные дела нашлись у нашего ювелира, что ему понадобилось покинуть Русахинили именно в тот день, когда в нем действительно возникла необходимость?

5

Весна 683 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Жрец и лекарь Адад-шум-уцур вернулся в Ниневию из Табала в начале месяца айар, после того как Син-аххе-риб сообщил сыну, что дома тяжело заболела их любимая Ашхен.

Все началось с обыкновенной простуды, но затем болезнь обострилась, и шестилетняя дочь Ашшур-аха-иддина стала таять на глазах, похудела, осунулась, под глазами откуда-то взялись большие синеватые круги, исчез румянец с лица. Во дворце больше не слышали ее смеха. Днем ее одолевала сонливость. Ночи превратился в пытку: малышка ворочалась до самого утра, то задыхаясь, то заходясь от сильного кашля. На затылке полезли волосы.

— Может, ее отравили? — с тревогой спросил Син-аххе-риб, когда жрец вышел из комнаты Ашхен.

Адад-шум-уцур, хмурясь, покачал головой:

— О мой повелитель, злые духи еще более изощрены, нежели твои враги. Ашхен тяжело больна. Боюсь, здешний воздух для нее губителен и виной тому, прежде всего, болотные испарения, которые витают над Ниневией.

— Бедное дитя… — пробормотал Син-аххе-риб, отворачиваясь от лекаря, чтобы скрыть от него выступившие слезы. Царь и сам их стыдился. К лицу ли было ему, владыке мира, проявлять подобную слабость… Он забывал обо всем, когда был рядом с Ашхен: о своих страхах, о горестных раздумьях, о стремительно приближающейся старости, об одиночестве, которое давно иссушало его изнутри.

«Маленький комочек счастья, бессмертие моей души, единственная радость и последняя надежда, — думал о своей внучке царь. — Да как же такое возможно, что ее отберут у меня… За что?! Разве я мало молился? Мало жертв принес всесильным богам? Был недостаточно почтителен перед ними?..»

И он посмотрел на Адад-шум-уцура так, будто вина за все это лежала на нем одном, отчего почтенный жрец содрогнулся до глубины души и почувствовал холод смерти за спиной.

— Продолжай…

— Мой повелитель, высоко в горах Ашхен станет легче, и тогда, если боги явят к твоей внучке благосклонность, болезнь отступит. Лучше всего отправить ее на север Урарту, в город Ордаклоу.

— Когда ей надо ехать?

— Любое промедление причинит принцессе лишние страдания и отсрочит ее выздоровление. Тянуть с решением нельзя.

— Хорошо, — обреченно согласился Син-аххе-риб. — Ты поедешь с ней. Сопровождать тебя будет Хава. Охранять — Ашшур-ахи-кар с тысячей воинов. То, что Ашхен приходится родственницей царю Русе, нам на руку. Свою просьбу я передам ему через Мар-Зайю, моего мар-шипри-ша-шарри, который сейчас находится в Урарту… Два дня даю на сборы — и выезжайте… А теперь иди и позови мне Мардук-нацира…

Министр двора, предусмотрительно явившийся к царю в сопровождении писца, пробыл у повелителя больше часа, а когда вышел, послал гонцов к Арад-бел-иту, Нерияху, Ашшур-ахи-кару, а также к Хаве.

Адад-шум-уцур, покинув царя, вместо того чтобы немедленно начать сборы в дорогу, отправился к Ашшур-дур-пании. Кравчий нашелся на винном складе.

— Да на тебе лица нет, — усмешкой встретил он жреца.

— Так и есть, как будто сам Нергал хотел выпотрошить меня наизнанку.

— А что ты хотел? Ашхен его любимица, а ты недоглядел, значит, и виноват.

— О чем ты? — холодно ответил Адад-шум-уцур. — Меня не было в Ниневии почти восемь месяцев. Казнить надо тех лекарей, что присматривали за принцессой в мое отсутствие.

— А-а-а-а, — протянул Ашшур-дур-пания, — значит, ты еще не знаешь.

— О чем? Я только что с дороги.

— Уже казнили. Трое лекарей поплатились головой за то, что не оправдали возложенных на них надежд… Ну да ладно, не будем о грустном… Подожди-ка, — Ашшур-дур-пания отвлекся на слугу, принимавшего товар, дал указания: — Пересчитаешь амфоры, проверишь, чтобы все были запечатаны, и поставишь их на нижнем стеллаже, у стены справа… Пойдем, мой друг.

Жрец и кравчий вышли из склада, тихо беседуя; один рассказал о миссии, которая ему предстояла, второй поделился мыслями о том, какие возможности перед ними открывались в связи с этой поездкой.

— Это очень хорошо, что ты едешь. Люди Арад-бел-ита перекрыли все пути в Урарту, взяли царя Руса в настоящую осаду, не подступиться. Вот почему это путешествие на север так важно для нас.

Адад-шум-уцур усомнился в себе:

— Найду ли я слова, чтобы убедить его стать союзником Ашшур-аха-иддину?

Кравчий задумался.

— Ты прав. Переговорщик из тебя скверный. Кто еще едет вместе с тобой в Урарту?

— Хава, Ашшур-ахи-кар…

— Хава? — переспросил Ашшур-дур-пания. — Превосходно… Мар-Априм — вот кто отправится вместе с тобой, чтобы говорить с царем Русой.

***

Через три месяца после начала восстания в Табале, в середине лета, Мар-Априм потерял вторую сестру и остался совсем один, близких родственников у него больше не было.

Молодую жизнь оборвал несчастный случай. Сестра раббилума тайно ото всех отправилась купаться на реку, переоценила свои силы и стала тонуть. Служанка побежала за помощью, но к тому времени, как утопленницу вытащили из воды, бедняжка уже захлебнулась. Так и умерла в неполные восемнадцать лет.

Мар-Априм был безутешен. Осунулся, потух, оделся в траур, больше не улыбался, стал намного набожнее, чем раньше, — беспрестанно молился, доверился Набу-аххе-рибу и даже пожертвовал храму бога Нинурты часть своих земель. Хава пыталась поддержать суженого, но тот отдалялся от нее с каждым днем. О возможном браке между молодыми людьми в Ниневии вспоминали все реже и реже. Сначала этому помешала смерть новорожденного сына Арад-бел-ита, затем — гибель сестры Мар-Априма. Стали поговаривать о том, что сами боги не хотят этого союза. В результате так оно и вышло. Хава, первое время не хотевшая этого разрыва, к зиме настолько устала от постного лица жениха, что больше не могла его видеть. Отец решением дочери был недоволен.

— Свадьба перенесена на год, а не отменена. Ты хочешь пойти против воли деда? Как ты собираешься это устроить? После той длительной связи, что между вами была, Син-аххе-риб безо всяких обвинений отправит нашего дорогого раббилума в каменный мешок и оставит там до конца дней…

— Он будто сам умер вместе со своей сестрой, — вынуждена была оправдываться Хава.

— Влияние Мар-Априма при дворе растет, — ответил на это Арад-бел-ит. — К его мнению прислушивается царь, с Мар-Апримом советуется Таб-цили-Мардук, к тому же раббилум дружен со всеми наместниками Ассирии. Умение не наживать себе врагов, наверное, лучшее его качество. А ты хочешь одним махом лишить меня такого сильного союзника?!

— Отец, наш брак не будет прочным. А если он не будет прочным, то зачем тебе союзник, на которого ты не можешь положиться в трудную минуту?

— Не тебе, девчонке, судить о том, каким будет ваш брак! — окончательно рассердился Арад-бел-ит.

Хава вспыхнула: никогда раньше отец не разговаривал с ней подобным образом.

— А если я скажу, что Мар-Априм немощен в постели! Ты хочешь, чтобы наша семья стала посмешищем?! Мало нам разговоров о твоем бессилии, о том, что ты не способен оставить после себя наследника?!

Хлесткая пощечина сбила Хаву с ног.

Но вместо того, чтобы наброситься на испуганную дочь, Арад-бел-ит вдруг сказал совершенно спокойно:

— Я поговорю с Мар-Апримом. Ты — с дедом. Но чтобы ни один волос не упал с головы раббилума! Летом готовься выйти замуж. Тебе скоро исполнится восемнадцать. А переспелое яблоко дорого не продашь…

Арад-бел-ит принял у себя во дворце Мар-Априма на следующий день.

— Мой добрый друг, — начал принц, — я хочу попросить тебя о жертве, на которую способен пойти далеко не каждый. Можешь ли ты ради нашей дружбы отказаться от руки той, кто тебе дороже всего на свете?

Мар-Априм поднял на царевича глаза полные слез.

— Знай, это решение всем нам далось непросто, — продолжил Арад-бел-ит. — Вчера я говорил с Хавой. Она больше не хочет этого брака. И что за взбалмошный характер! Как думаешь, после всего случившегося мы останемся с тобой союзниками? — и принц выжидающе посмотрел на раббилума, наблюдая за его реакцией: смятением, недоумением и наконец пониманием того, что здесь происходит.

— Мой господин, правильно ли я тебя понял? Отныне мне следует избегать встреч с тобой, с Хавой и в тоже время постараться завоевать доверие твоих врагов? — дерзко озвучил свою догадку Мар-Априм.

Принц мягко улыбнулся.

— Приятно, когда тебя понимают с полуслова. Ты должен присоединиться к заговору против меня, потеснить Ашшур-дур-панию и Саси и со временем стать правой рукой Закуты. Не бойся служить ей честью и правдой: когда настанет час, ты вернешь мне свой долг сполна. Ну а твоя размолвка с принцессой станет прекрасным поводом…

Этот хитроумный и далеко идущий план поддержал и Набу-шур-уцур.

— Мудрое решение. Бальтазар убежден, что ему уже не доверяют, как прежде. Следовательно, мы больше не можем полагаться на него как на источник информации о том, что замышляют наши враги.

Арад-бел-ит напомнил:

— Бальтазар и раббилум друг о друге знать не должны.

За полгода Мар-Априм стал самым преданным сторонником Закуту. Случайно встречаясь с раббилумом в залах и галереях дворца, Арад-бел-ит демонстративно отворачивался от сановника, как будто не знал его вовсе.

Этот неожиданный поворот в судьбе Мар-Априма устроил очень многих.

Ара-бел-ит верил, что приобрел опытного лазутчика в стане врага.

Хава была счастлива, что избавилась от надоевшего поклонника.

Ашшур-дур-пания потирал руки, так как переманил на сторону царицы такого влиятельного сановника.

Закуту, присмотревшись к новому союзнику, убедилась, что им движет лишь холодный расчет.

И, конечно же, доволен был сам Мар-Априм. Он с самого начала знал, что Хава рано или поздно бросит его, если он покажет в постели свою несостоятельность. После смерти сына Шарукины, несостоявшегося дворцового переворота и опалы Арад-бел-ита этот выход казался ему самым разумным. Так что гибель второй сестры была ему только на руку. Еще больше Мар-Априма устроило предложение стать шпионом. Он, таким образом, мог не опасаться даже принца. Единственный, кто беспокоил его, — Саси.

Вечером того же дня, когда Син-аххе-риб решил отправить любимую внучку в Урарту, Ашшур-дур-пания навестил Мар-Априма в его загородной усадьбе.

Хозяин вышел встретить кравчего к самым воротам, обнял его, расцеловал.

В доме тут же накрыли столы. Появились танцовщицы и флейтист.

Ашшур-дур-пания ел, пил, наслаждался отдыхом, довольно улыбался.

А потом вдруг строго посмотрел на раббилума и спросил:

— Думаешь, у меня есть на все это время?

Мар-Априм даже опешил от такой перемены. Одного взмаха его руки было достаточно, чтобы все, кто был в этом зале, исчезли за дверьми.

После песен и плясок тишина зазвенела в воздухе.

— Ты пришел сюда, чтобы оскорбить меня? — сухо сказал Мар-Априм.

— Ну что ты, что ты, — снова расцвел Ашшур-дур-пания. — Просто хотел напомнить, что я не принцесса Хава, которую ты так долго ублажал… и не Саси, который тебе ровня.

Заметив, как заходили желваки на лице Мар-Априма, кравчий усмехнулся:

— Наивно было думать, что Саси станет молчать, когда ты обманул его надежды. Никогда не забывай: тебе не сносить головы уже за то, что ты однажды соврал царю, когда убили Шульмубэла. Впрочем, я не желаю тебе зла. Я лишь хочу быть уверенным в твоей преданности.

Теперь уже усмехнулся хозяин:

— Кажется, ты не оставил мне выбора.

— Я всегда высоко ценил твой ум. Пора им воспользоваться. Завтра принцесса Ашхен выезжает в Урарту. Ее будут сопровождать Адад-шум-уцур, Ашшур-ахи-кар и Хава. Вместе с ними должен поехать и ты. Поговори с принцессой, подбери подходящие слова. Саси убеждал меня, что в жизни не видел второго такого притворщика. Уж постарайся… Едешь ты надолго. Основная твоя задача — убедить царя Русу в том, что его помощь Арад-бел-иту повредит отношениям Урарту и Ассирии…

Мар-Априм высказал сомнения, что у него это получится.

— В Русахинили сидит мар-шипри-ша-шарри Мар-Зайя. Он и близко не подпустит меня к царю...

— Не перебивай! — повысил голос Ашшур-дур-пания. — О Мар-Зайе есть кому позаботиться. В Ордаклоу тебя найдет верный мне человек. У него есть люди, готовые исполнить любой приказ.

***

Вечером того же дня Мара, дочь наместника Ниневии Набу-дини-эпиша, а с недавних пор и жена рабсака Ашшур-ахи-кара, укрывшись в тенистой беседке в глубине сада, делилась с Элишвой, сестрой Мар-Зайи, последними новостями, которые так или иначе затрагивали их обеих.

— И ты едешь вместе с Ашшуром? — переспросила Элишва.

— Непременно. Неужели ты думала, что я его отпущу? — с наигранным возмущением сказала Мара, намекая на то, что муж не только исполняет все ее прихоти, но также не смеет ей перечить, когда речь заходит о делах семейных.

В прошлом году вокруг союза этих двух сердец развернулась целая война, в которую оказались вовлечены самые влиятельные и знатные люди Ассирии.

Начало этой эпопеи вряд ли предвещало победу молодого рабсака. Весной, когда в Табале только-только вспыхнуло восстание, брак Гульята с Марой для всех в Ниневии казался делом решенным. Набу-дини-эпиша не оставил никаких надежд ни Ашшур-ахи-кару, ни Ишди-Харрану, и даже сослался на царя, мол, он лично благословил своего туртана и юную Мару, тогда как Син-аххе-риб всего-то и сказал в шутливом тоне: «Мой Гульят женится? Разбудите меня!» И свадьба непременно бы состоялась, не вмешайся в ситуацию Арад-бел-ит, который увидел в этом браке угрозу своим интересам: он считал наместника Ниневии своим сторонником, туртана же в последнее время все чаще видели в обществе Ашшур-аха-иддина.

Арад-бел-ит обратился за помощью к Хаве, зная, что его старшая дочь всегда очень ревниво относилась к знакам внимания, которыми мужчины одаривали Мару. Принцесса настроила против Гульята значительную часть жречества и половину министров, и очень скоро все они уже отговаривали Набу-дини-эпиша от мысли породниться с туртаном, мол, звезда его уже закатилась и проку от этого брака наместнику не будет.

Заминкой не преминул воспользоваться Ишди-Харран, заручившись поддержкой Ашшур-дур-пании. Когда кравчий пришел в дом к наместнику в роли брачного поручителя, Набу-дини-эпиша впервые задумался: не отдать ли дочь за этого офицера, коль у него такие могущественные друзья. Так пополз слух уже о новой свадьбе.

Но тут снова вмешалась Хава. И тогда город наводнили сплетни: единственная дочь наместника неверна своему избраннику.

Когда злые языки нашептали об этом Ишди-Харрану, он пришел в ярость, с боем ворвался в дом наместника, ранив несколько слуг, пробился на женскую половину, чтобы потребовать от Мары объяснений. Каково же было его изумление, когда вместо возлюбленной к нему вышел Ашшур-ахи-кар.

Бывшие друзья, да, да, с этой самой минуты уже бывшие, схватились на мечах, стали ожесточенно драться, ранили друг друга, переломали мебель, перепугали слуг и непременно поубивали бы друг друга, не вмешайся внутренняя стража.

Разбирательством занимался Арад-бел-ит, всегда благоволивший к Ашшур-ахи-кару.

— А что тут поделаешь, — посмеиваясь, сказал принц наместнику Ниневии, — как ни жаль дорогого рабсака, а придется его казнить, если уж он обесчестил твою дочь. Но с другой стороны — мы оба можем сделать вид, что ничего не произошло, если ты объявишь о свадьбе Ашшур-ахи-кара и твоей Мары. Разве так ты не спасешь свою семью от позора?

Так все и вышло. Ишди-Харрана пощадили, чтобы не омрачать праздник молодым.

Давно в Ниневии не было такой богатой и многолюдной свадьбы…

— Скажи, а он до сих носит тебя на руках? — пытала подругу Элишва.

Мара горделиво вскинула свою красивую головку и, не скрывая удовольствия, тихо с придыханием сказала:

— Да…

Потом она и вовсе перешла на шепот, словно хотела поделиться чем-то тайным:

— Ты не поверишь, как будто и не было этих шести месяцев! Как будто мы познакомились только вчера!.. Не проходит и дня, чтобы он не признавался мне в любви снова и снова. Я так счастлива, так счастлива…

Маре вдруг стало так неловко за это искреннее проявление радости, что она вздохнула полной грудью и замолчала.

— Как же я тебе завидую, — откровенно сказала Элишва с затаенной грустью в глазах.

— Ну же! Что ты, глупышка! — очень живо откликнулась Мара на перемену в настроении подруги. — Все у тебя будет. И муж, и семья, и много-много детей...

— Думаешь?

— Конечно… Лучше расскажи, как там твой… сотник, кажется…

— Нинурта, — краснея, напомнила Элишва.

— Да, да Нинурта. Он все еще тебя домогается?

— Не говори так, — совсем смутилась девушка.

— Так да или нет? В последний раз, когда мы виделись, ты говорила, что он вернулся. Сколько же его не было в Ниневии?

— Почти год.

— А что рассказывал, где был?

— Отшучивался все время…

— Ага! Вот ты и попалась! — рассмеялась Мара. — Значит, видитесь тайно, болтаете и небось целуетесь!

— Он хочет просить у Мар-Зайи согласия на брак со мной, — вдруг выпалила Элишва.

Мара от неожиданности даже потеряла дар речи. Потом, собравшись с мыслями, осторожно заметила:

— С твоим положением ты вправе выбрать себе жениха и богаче, и моложе… Все-таки он тебе в отцы годится.

Элишву эти слова ничуть не обидели:

— Ты не понимаешь. Ты ведь любишь своего Ашшура… А мне… очень дорог Нинурта. Ты бы видела, как он со мной обходится! Пылинки с меня сдувает. Насмотреться не может. Мне никого, кроме него, и не надо.

— Допустим, но ты же понимаешь, что Мар-Зайя на это не пойдет. Кто он — и кто Нинурта. Мар-шипри-ша-шарри — и простой сотник.

— Не знаю, я тоже ему так сказала, но Нинурта почему-то уверен, что мой брат ему не откажет.

***

В день отъезда Ашхен Син-аххе-риб встретился с Арад-бел-итом.

Весь этот год отец не желал видеть сына, запрещал покидать Ниневию, доклады принимал через Набу-шур-уцура. И вдруг гнев сменился на милость, хотя, казалось, для этого не было особых причин.

Син-аххе-риб принял Арад-бел-ита во время утренней прогулки по дворцовому парку, по-весеннему утопающему в розовом и белом цвету.

Принц появился в сопровождении четырех стражников, у него отобрали меч, бесцеремонно обыскали, чего раньше никогда не было. После этого царь жестом приказал своим телохранителям удалиться и оглянулся на верного Чору:

— Будь поблизости.

Постельничий поклонился, отступил за деревья.

Наконец они остались вдвоем. Отец и сын. Родная кровь. Та самая кровь, которую они едва не пролили в смертельной схватке. Однако пока последняя черта не была пройдена, в обоих все еще жила любовь.

Пристальный взгляд Син-аххе-риба не смутил Арад-бел-ита, не заставил опустить глаза.

— Моей Ашхен совсем плохо, — сказал отец.

— Боги не допустят ее гибели.

Царь махнул рукой — пройдемся.

Пошли руку об руку, тихо беседуя.

— Ты знаешь, как я люблю Ашхен. И как люблю Хаву. Вот поэтому я и доверился ей. Нельзя предавать тех, кто тебя любит, какая бы пропасть ни пролегла между людьми.

Арад-бел-ит понял, для кого были сказаны эти слова, но не подал и виду.

— Хотел с тобой посоветоваться, — продолжал отец. — Ты знаешь, что охрану Ашхен я доверил Ашшур-ахи-кару. В Урарту он будет не меньше года, поэтому хотелось знать твое мнение — кому можно на время передать царский полк, находящийся в столице?

— Я слышал много лестного о Таба-Ашшуре. От ран он уже оправился, не сегодня-завтра собирается вернуться в Табал к Ашшур-аха-иддину. Что, если ему?

— Ты как будто слышишь мои мысли, — тихо порадовался царь. — Мне он тоже нравится: мало того, что храбр, так еще и умом боги не обидели.

— Но какое же разочарование ждет всех наших красоток, — заметил Арад-бел-ит.

Грубая шутка — намек на обезображенное лицо Таба-Ашшура и красоту Ашшур-ахи-кара, о которой шептались все женщины Ниневии, — понравилась царю, и он рассмеялся.

— Устал я от твоего Набу, — успокоившись, сказал Син-аххе-риб. — Он у тебя улыбаться совсем не умеет?

— Увы, все мои потуги привить ему хоть какое-то чувство прекрасного были похожи на штурм неприступной крепости.

— Тогда избавь меня от него. Завтра жду тебя с подробным докладом о том, что происходит за пределами Ассирии. Чем дышит Египет, упрочил ли свою власть Тахарка^15? Чего нам ждать от молодого царя Русы? Как справляется с киммерийцами Гордий^16?.. О киммерийцах поговорим отдельно. Они сейчас — главная угроза для нас в войне за Табал. И не забудь о скифах. Я не слышал о них с прошлого лета. Не вымерли же они там все?..

Син-аххе-риб говорил спокойно, с легкой насмешкой — как всегда, когда пребывал в хорошем настроении. Он готов был простить сына и ждал от того лишь покаяния.

— Отец, — с чувством сказал Арад-бел-ит, припадая на одно колено и целуя родителю руку. — Отец… у меня нет слов, чтобы выразить тебе свою любовь и преданность.

— Ну, ну, — немного замешкавшись, поднял его Син-аххе-риб. — Пусть это будет тебе уроком. Позавтракаешь со мной?..

Арад-бел-ит расстался с отцом только в полдень. О государственных делах они больше не говорили. Делились друг с другом новостями, слухами, сплетнями, шутили, смеялись, вспоминали, как когда-то вместе охотились…

Только прощаясь, Син-аххе-риб снова вернулся к отъезду Ашхен.

— И вот что еще. Не знаю зачем, но Хава вчера попросила у меня разрешение взять с собой Мар-Априма. Говорит, он безутешен и все никак не может прийти в себя после смерти сестры… Вот уж не думал, что у нашей Хавы такое доброе сердце. Я полагал, что они расстались и Мар-Априм больше не твой сторонник. Неужели я ошибался?

— Расстались. Я с некоторых пор отношение к Мар-Априму изменил, но если у твоей внучки ветер в голове, что тут поделаешь. Надо только решить, кто заменит раббилума на его посту.

— Пусть это тебя не беспокоит. Я поручу это Таб-цили-Мардуку. Он прекрасно справляется со своими обязанностями…. В отличие от твоего младшего брата.

6

Весна 683 г. до н. э.

Хаттуса

Весна на двадцать втором году правления Син-аххе-риба пришла в Хаттусу поздно. В долине уже зацвели сады, домашний скот с аппетитом поедал молодую траву, земледельцы высеяли ячмень и просо, а в горах все еще лежал снег, и горожане, выходя из дома, кутались в теплые одежды.

Но в первый же по-настоящему весенний день город встрепенулся и ожил. Улицы наполнились людьми вперемешку с лошадьми, коровами, овцами. На рынок потянулись повозки. Купцы открыли лавки и стали наперебой зазывать покупателей. Дети проносились мелкими стайками, словно вьюрки, клянчили у торговцев сладости или фрукты, привезенные с юга, и тут же со смехом и визгом бросались врассыпную, стоило кому-нибудь из взрослых взяться за палку. Зевак развлекали уличные музыканты, затем появились акробаты, жонглеры и фокусники, и все смеялись и радовались, как будто никто никогда не знал раньше, что такое простое мирное счастье или весна.

Казалось, это веселье не коснулось только стариков, которые, сидя вдоль забора, грелись на солнышке. Старики спорили о том, какого урожая ждать в этом году; осторожно вспоминали о киммерийцах, в последнее время отбиравших у местных жителей все, что приглянулось; и дружно поносили ассирийцев.

— Сколько людей сгубили в Табале! Охо-о-о! — рассказывал седовласый старец с вытекшим глазом. — В Зинджирли^17 мужчин поголовно оскопили, женщинам отрезали груди. Их детей заставили таскать трупы родителей, а из мертвых тел сложили холм выше, чем наши Львиные ворота...

Его перебил косматый дед с трясущейся головой:

— Говорят, всех мальчиков утопили как слепых котят: привязали к ногам тяжелые камни и бросили в реку. Девочек, совсем уж детей, неделю насиловали, потом покрошили как капусту и скормили собакам.

Третий их товарищ, подслеповатый старик, тяжело вздохнул, закашлялся и зло сказал:

— Сколько себя помню, ассирийцы всегда такими были. Им в людской крови искупаться — как воды напиться.

Старец с вытекшим глазом не удержался, сплюнул от досады. Третий продолжил:

— Иногда думаешь: те же киммерийцы — ведь дикий народ, а все равно добрее, чем это зверье.

— Ты зверье не обижай! — с горькой насмешкой возмутился Вытекший Глаз. — Ты моего пса знаешь? И какой он злой, и что никого к себе не подпустит.

— Ты о Саргоне^18? — спросил косматый.

— Думаешь, зря я его так назвал? Но тут с ним такая история приключилась… что и не знаю теперь… Кошка у меня понесла. Три дня мучилась. Потом все-таки родила одного котенка и сдохла. Ну и ладно бы. Котенок мне ни к чему. Хотел его вечером утопить. Днем меня дома не было. Вернулся, глядь — а котенок уже в конуре у Саргона. Внучка рассказала: пес сам пришел, обнюхал, облизал, за шкирку его взял и как родного к себе отнес. Он ведь даже внучку к себе никогда не подпускал, а тут, когда понял, что она котенка из соски покормить собирается, — сам отошел в сторону. Покормила, Саргон на нее зарычал, мол, отойди. Опять облизал маленького и снова калачиком вокруг него свернулся. Неделю уже не отходит… Лучше родной матери за ним присматривает. Вот только боюсь, или Саргон мяукать начнет, или котенок лаять, — сказал так, и все трое по-доброму заулыбались. — А ты говоришь: зверье. Да, они хуже зверей. Нелюди! Ассирийцы, словом…

К полудню солнце припекло так, что люди сбросили с себя верхние одежды. Появился водовоз, стал предлагать родниковую воду.

Сначала долго пила молодая женщина — судя по платью, жена какого-то местного богача, бросила меди, не считая, да еще улыбнулась: парень-водовоз был молодой, симпатичный. Подошел кузнец, утолил жажду, забыл расплатиться, но когда вслед ему посыпались проклятья, честно вернулся. Затем появился Ахаз, старый знакомый Ашшуррисау. Отпил из глиняной миски всего пару глотков, оглянулся по сторонам, — поблизости никого, — сказал вполголоса:

— Где она живет, узнал?

— Да. Но к ней лучше не соваться. Во дворе у нее всегда кто-нибудь да есть. Шум поднимется, соседи сбегутся. Уговорил ее сюда зелье принести. Пообещал дать хорошую цену.

— Договорились. Подашь знак. Мои люди будут настороже.

Тоже расплатился, но намного дороже того, что стоила вода. Затем нашел в толпе взглядом своего сообщника, кивнул ему и пошел к себе домой.

За эти два года жизнь Ахаза изменилась коренным образом. Вскоре после смерти Манаса к молодому погонщику пожаловал странный гость, назвавший имя Ашшуррисау как своего дальнего родственника, и неожиданно заявил:

— Очень уж тебя наш купец хвалил, говорил: сметлив, отважен, убеждал, что нет ничего, с чем бы ты не справился. Что скажешь, можно ли тебе довериться? Ну а плата за твою помощь будет достойной — станешь хозяином постоялого двора, что раньше принадлежал Манасу.

Если от чего человек действительно способен потерять голову, так это от внезапно свалившегося богатства.

Мог ли Ахаз отказаться…

Уже через неделю он вступил в свои новые владения. Месяц спустя — привез из Маркасу писца и поселил его в своем доме. Сразу женился на Ракель. Единственное, что отравляло его существование, — необходимость периодически встречаться с Эриком, с которым они оказались в одной лодке. В такие дни ревнивый муж запирал свою распутную жену в подвале, только бы ее не видел царский конюший.

Эрик рассказывал новости из стана Теушпы, получал наставления или приказы и возвращался в стойбище с серебром, что всегда мирило киммерийца с необходимостью терпеть этого юнца, который однажды его чуть не убил.

Ахаз же шел к писцу, составлял донесение и отправлял его по цепочке в Ниневию, к Набу-шур-уцуру, чье имя он всегда указывал на табличке.

И вдруг на днях этот самый Набу нежданно-негаданно возник на пороге его дома.

Ахаз оробел перед молочным братом царя — и потому, что считал себя недостойным такой высокой чести, и потому, что тот был на две головы выше его ростом и вдвое шире в плечах.

— Я ищу колдунью по имени Кара. Немногим больше года назад с ее помощью в Арпаде был умерщвлен наместник. Следы привели сюда, — так Набу объяснил свое появление в Хаттусе.

***

Наверное, не было в Ниневии второй такой дружной семьи, как у Набу-шур-уцура. Женился он в двадцать лет, на Шушане — своей ровеснице, дочери богатого тамкара из Вавилона. За четырнадцать лет совместной жизни они нажили восьмерых сыновей и семь дочерей (один раз роженица разрешилась двойней).

Дом был для начальника внутренней стражи Ассирии храмом. Здесь Набу становился добродушным великаном, которого никто не боялся и все любили. И жена, и дети делились с ним своими проблемами, печалями, маленькими и большими радостями. Он никогда не бывал слишком суров с домашними, старших сыновей брал на охоту, сам учил держать меч, с младшими играл в прятки, а порой, встав на четвереньки, даже катал их на себе, изображая боевого коня.

Неудавшийся мятеж и опала Арад-бел-ита изменили тот образ жизни, к которому привык Набу. Так как принцу было запрещено покидать Ниневию, немалая часть обязанностей, связанных с тайной службой, легла теперь на плечи его молочного брата. С другой стороны, за пределами столицы появились важные дела, требовавшие участия Набу как начальника внутренней стражи Ассирии. Царь хотел знать, кто стоит за убийствами наместников Аррапхи, Арпада и Тушхана, если Арад-бел-ит готов был поклясться, что он к этому непричастен.

И за весь год Набу-шур-уцур был дома всего два или три месяца.

Сначала — поездка на юг, в Аррапху.

Единственной зацепкой здесь была жена ловчего Короуши. Она бежала из города вместе с детьми той же ночью, когда умер Надин-ахе. Поиски продолжались почти месяц, пока стражники не взяли след: какая-то женщина с детьми продала с десяток рабов в горном селении. Их сразу отобрали и допросили — раб по имени Като рассказал о Галбэхэре, который и принес отравленного беркута. Выяснилось, кроме того: продав рабов, хозяйка хотела укрыться в Маннее, а по пути туда собиралась остановиться у своего дальнего родственника, где-то выше в горах.

Месяц спустя стражники обнаружили на высокогорном пастбище сожженный дом и полуобгорелые трупы женщины и детей. По некоторым признакам решили, что это и есть семья Короуша.

Отыскать Галбэхэра не удалось.

Из Аррапхи Набу-шур-уцур отправился в провинцию Тушхан.

Дилшэд, которого обвиняли в удушении Ша-Ашшур-дуббу, покинул покои наместника глубокой ночью, пришел к себе, на глазах у жены зарезал детей и только потом вспорол ей живот, так, чтобы изменщица умирала долгой и мучительной смертью.

Той же ночью он скрылся из города.

Набу-шур-уцур сумел проследить его путь до границы Урарту и, понимая, что эта погоня может длиться целую вечность, решил перепоручить поиски постельничего Ашшуррисау.

В Табале в это время уже полным ходом шла война. Ашшур-аха-иддин осадил Маркасу, и поиски злоумышленников пришлось отложить. Возникли дела поважнее.

Безумная дерзкая мысль договориться с кочевниками пришла в голову Арад-бел-иту.

— Поезжай к Теушпе, — сказал он молочному брату. — Поможет мне в борьбе против брата — стану ему верным союзником. Только бы на престол сесть. Объединимся против скифов — не будет войска сильнее. Эрик, царский конюший, поможет тебе встретиться с Лигдамидой. Заручимся поддержкой сына, будет легче договориться с отцом.

Так Набу-шур-уцур впервые появился в Хаттусе. Тайный договор с киммерийцами был заключен, и войско кочевников под командованием Дарагада, племянника царя, немедленно выступило под Маркасу. Встречаться тогда с Ахазом Набу не стал, потому что опасался раскрыть его.

Только после этого Набу-шур-уцур вернулся к поискам убийц наместников. Всю зиму его люди рыскали по городам Ассирии в поисках Кары, сделавшей зелье для наместника Арпада, справедливо полагая, что уж кто-кто, а колдунья себе не изменит, а стало быть, найти ее — цель вполне достижимая.

***

По ночам Кара спала крепко как младенец, снов почти не видела, а если и просыпалась, то чтобы укутаться лучше в одеяло — что ни говори, а старость брала свое. Но в эту ночь она увидела себя посреди рыночной площади совершенно голой, да еще сидящей на лошади. Люди тянули к ней руки, что-то кричали, звали по имени, а потом стали забрасывать ее камнями.

От этого старуха и проснулась. А может, от того, что услышала, как кто-то стучит в калитку.

Так или иначе, пришлось вставать…

Из Арпада Кара перебралась в Зинджирли, но, когда вспыхнуло восстание, стала кочевать из города в город, все дальше и дальше забираясь на север, пока осенью не оказалась в Хаттусе, о которой говорил Бальтазар.

Серебра, что он дал, хватило на небольшой дом.

Соседям Кара сказала, что сбежала из Маркасу за несколько дней до того, как его осадили ассирийцы. Плакалась, что у нее вырезали всю семью и жизнь теперь закончена. Чужое горе — лучший союзник, когда надо кого-то разжалобить и втереться в доверие.

Местные жители со временем прониклись к ней уважением. Старуха всегда готова была помочь и советом, и снадобьем, и лечебными травами. Слухи об искусной целительнице распространялись быстро. И вскоре к ней пошли и днем и ночью.

Так же, как и сегодня.

Жила Кара одна, но женщина она была отважная и поэтому открыла не задумываясь. Увидела перед собою девушку в слезах, по лицу поняла, что дела сердечные, повела в дом. Там напоила травяным настоем, поговорила по душам, убедила, что суженый обязательно вернется, уложила спать на свою постель.

Пока прибиралась по дому, варила лечебный отвар, о котором просил молодой водовоз, выглянуло солнце. За домашними заботами забылся страшный сон. Пришел сосед, попросил избавить от головной боли, мол, третий день мучается, легче не становится. Кара сначала дала выпить какого-то порошка, потом усадила мужчину на скамью и стала водить руками вокруг головы, точно хотела взъерошить ему волосы. Отчего — неизвестно, но боль прошла.

Ближе к полудню появился киммериец — это был царский конюший Эрик.

— Ты, что ли, колдунья? — с порога небрежно спросил он.

Кара сидела во дворе со ступой в руках, тщательно измельчая пестиком какое-то средство.

— Какая же я колдунья, я просто людям помогаю, — усмехнулась старуха, и посмотрела на юношу с прищуром. — А тебе чего надо?

— Хотел узнать, какие болезни лечишь?

Эрик бесцеремонно прошелся мимо хозяйки, не спрашивая заглянул в дом; увидев спящую в дальнем углу девушку, присвистнул.

Кара, не поднимая глаз, усмехнулась:

— Найдется у меня и для тебя средство. Только приготовить надо. Правда, стоить оно будет дорого. Серебра-то не пожалеешь?

— Не слышал, чтобы ты серебром брала, — скривился Эрик. — Да и откуда тебе знать, что у меня за болезнь.

Старуха молча отложила ступу, встала со скамьи, подошла к киммерийцу и вдруг крепко взяла все его хозяйство в руку, отчего парня передернуло от боли.

— Ах, ты! С ума, что ли, сошла?!

— А ты говорил, что не знаю, — ухмыльнулась Кара. — Девки продажные — вот и вся твоя болезнь. Только они тебя в могилу сведут. Заживо сгниешь. Как там твой сморчок, уже загибается?

В другой раз и в другом месте Эрик, наверное, оскорбился бы и кого угодно заставил бы держать ответ за подобную дерзость, но Кару тронуть побоялся. Обреченно развел руками, через силу улыбнулся:

— Да, плохи мои дела. Так поможешь чем, или нет?

— Сказала же, помогу… если серебро есть, конечно.

— Для такого дела найдется.

— Тогда завтра приходи.

— А быстро твое средство подействует?

— Какой же ты нетерпеливый. Подождать придется. Ты теперь у меня частым гостем будешь.

— Так я пойду? — нерешительно спросил Эрик.

— Ступай, — равнодушно сказала Кара, но когда он почти ушел, спросила вдогонку: — Ты ведь служишь киммерийскому царю?

— Да. Я его конюший…

Эти слова обожгли ее точно каленым железом. Кара сразу вспомнила свой сон этой ночью — и рынок, и лошадь, и проклятья, и камни. И смутное нехорошее предчувствие сдавило сердце щемящей болью.

— Раз так, окажешь мне услугу, — не спрашивая, а требуя сказала Кара. — Проводишь меня до рынка и обратно. Неспокойно что-то мне сегодня.

Впрочем, Эрик и не сопротивлялся.

Вышли, как только приготовилось снадобье для водовоза.

По дороге Эрик расспрашивал о своей болезни и уже не скрывал, что боится остаться бессильным до конца дней.

Кара отвечала односложно и заметно нервничала. Ближе к рынку народу становилось все больше, отчего она чувствовала себя неуютно — и зачем согласилась нести куда-то это снадобье?! А все жадность, будь она неладна.

Водовоза Кара увидела еще издали. Он сидел на повозке, на которой стояло несколько амфор, и только успевал разливать по мискам воду. После полудня солнце стало припекать совсем по-летнему и желающих утолить жажду прибавилось.

— Я пошла к нему, — сказала старуха своему провожатому, — а ты понаблюдай вокруг, нет ли чего подозрительного.

Тот поспешил успокоить, хотя и недоверчиво хмыкнул.

— Я и волосу с твоей головы не дам упасть.

— Вот и посмотрим…

Как ни странно, к просьбе старухи Эрик отнесся очень внимательно. С тех пор, как он стал служить ассирийскому царю и тайно встречаться с Ахазом, все время приходилось быть настороже, и это уже вошло в привычку.

Эрик видел, как Кара подошла к водовозу, передала снадобье из рук в руки и получила плату.

«Верно, боится, что ограбят по дороге домой, — решил киммериец. — Ладно, избавлю тебя от воров, может, и возьмешь с меня меньше».

Затем с Карой заговорила молодая женщина, видимо, знавшая ее. Водовоз же встал на своей повозке в полный рост и потянулся, расправив руки.

Но не это показалось Эрику подозрительным, а то, как сидевший неподалеку мальчишка лет двенадцати тут же подорвался и побежал с площади, будто за ним кто-то гнался.

«Вот оно как. Один знак подал незаметно, другой — за помощью умчался, — догадался киммериец. — Главное, чтобы их было немного».

После того, как отошла молодая женщина, к колдунье прилип седовласый старец с вытекшим глазом, приобнял ее за талию, явно заигрывал. Кара усмехнулась, что-то сказала, старик рассмеялся. Потом они долго о чем-то говорили.

Эрик уже и думать перестал о ворах и своем заступничестве, пока не вернулась Кара.

— Пойдем отсюда быстрее.

Лицо ее было тревожно.

Эрик попытался успокоить:

— Держись ко мне поближе, и все обойдется.

Кара, которую напугало поведение водовоза, смерила Эрика взглядом. Киммерийцев в городе, и правда, боялись и никогда не трогали, опасаясь неминуемой расплаты.

— До самого дома меня доведешь.

— Хорошо, но давай пойдем другой дорогой. Она хоть и длинней, зато там никто нас ждать не будет.

Улица, куда свернули Кара и Эрик, оказалась совсем безлюдной. Она шла под уклон широкими ступенями, справа над ней зависала скала с выдолбленными в известняке давно заброшенными хозяйственными помещениями, слева у самого обрыва лепились друг к другу бедные жилища.

— Пройдем до старой крепостной стены, а уже от нее до твоего дома рукой подать, — объяснил Эрик.

Только сказал, как из-за угла, ниже по улице, показались три бедуина. Их поведение, то, как они остановились и стали переговариваться, посматривая в сторону старухи и киммерийца, а потом уверенно пошли навстречу, насторожило Эрика.

— Вот как, значит, — возмутился он. — Ну-ка признавайся, кто объявил на тебя охоту? В жизни не поверю, что какие-то воры устроили настоящую облаву на жалкую нищенку.

— И что, ты вот так просто меня бросишь?! — сказала Кара, презрительно сплюнув в сторону.

Понимая, что его только что обвинили в трусости, киммериец смутился.

— Почему — брошу? Не брошу, но лечить ты меня будешь бесплатно!

— Ты уж помоги, а я в долгу не останусь, — вкрадчивым голосом сказала Кара.

— Возвращаемся. Пойдем через рынок.

И они повернули назад. Но через минуту на их пути, теперь уже выше по улице, встали еще двое мужчин, скрывавшие свои лица.

Эрик заскрипел зубами и положил руку на акинак.

— Не отставай!

До бедуинов оставалось совсем немного, когда один из них вышел вперед и заговорил на языке киммерийцев, хотя и с заметным акцентом:

— Ты бы отдал нам старуху. Зачем тебе за нее жизнь отдавать?

Эрика это не остановило; наткнувшись на угрожающий взгляд, он зарычал, а приблизившись, неожиданно выхватил меч и вогнал его незнакомцу в живот по самую рукоятку.

Второй же, вместо того чтобы схватиться за оружие, открыл лицо, позволяя себя узнать.

— Ахаз?! — опешил Эрик.

— Ты что творишь! Отойди! Мне нужна эта старуха!

— Ну нужна так нужна, — пожал плечами кочевник, вкладывая меч в ножны, — сразу бы сказал, не пришлось бы убивать твоего друга.

— Он еще жив. Помоги лучше, — хмуро сказал Ахаз, наклоняясь над раненым.

Кара не стала ждать, пока ее схватят. Воспользовавшись заминкой, видя, что Эрик и Ахаз заняты умирающим, старуха шаг за шагом, словно опасаясь спугнуть удачу, обошла мужчин и вдруг побежала по направлению к рынку.

— Держите ее! — закричал кто-то из тех, кто был ниже по улице. До этого они шли не спеша, уверенные, что дело сделано, и только увидев, как старуха пытается скрыться, бросились за ней вдогонку.

О раненом пришлось забыть, теперь уже за колдуньей погнались и Ахаз, и Эрик. Тем более что они были к ней ближе других.

Бежать в гору оказалось тяжело. Кара несколько раз едва не споткнулась, дважды хваталась за сердце, которое, казалось, вот-вот выскочит из груди, задыхалась, но терпела. Спасительный для нее рынок был все ближе — за ближайшим поворотом в каких-то десяти шагах — и это придавало ей сил.

— Да стой же ты! Шакалье отродье! Поймаю, все ноги переломаю! — послышался совсем близко голос Эрика.

Кара оглянулась на киммерийца, увидела, что он почти нагнал ее, сделала над собой последнее усилие, рванулась вперед, сумела-таки ускользнуть от вытянутых рук… и тут же подвернула ногу. Падая, Кара разбила колено и разодрала до крови лицо.

Эрик потянул колдунью за волосы, сказал сквозь зубы: «А лечить меня все равно придется», — и ударил ее кулаком, отчего она потеряла сознание.

Подошли остальные. Ахаз приложил правую руку к сердцу и поклонился одному из бедуинов, который выделялся среди прочих и ростом, и габаритами. Эрик посмотрел на него с любопытством, глаза показались ему знакомыми.

— Я тебя знаю? — дерзко спросил киммериец.

Бедуин молча опустил платок, скрывавший лицо. Эрик, никак не ожидавший увидеть здесь Набу-шур-уцура, застыл с открытым ртом.

— Забудь, что ты меня видел, если хочешь жить. Мой приезд в Хаттусу никак не связан с царем Теушпой. Поможешь вывезти эту колдунью из города, — приказал рабсак.

Эрик протолкнул комок в горле.

— Как пожелает мой господин.

Нести старуху на руках через весь город не решились.

— Ахаз, ступай за повозкой. Спрячем нашу колдунью под хворостом, так и выберемся. А Эрик проведет нас через Львиные ворота, чтобы никто не пристал.

Пока ждали Ахаза, пленница пришла в себя.

Набу, которому не терпелось допросить Кару, присел рядом с ней, начал задавать вопросы:

— Кто тебе заплатил за убийство наместника и его жены?

— Дурак ты, хоть и сановник, — бесстрашно ответила старуха. — Зачем мне его убивать? Недоглядела, вот и случилась беда.

Набу сдвинул брови, на скулах заходили желваки.

— Это правда, что у иной колдуньи семь жизней бывает?

Кара не испугалась, нашла в себе силы улыбнуться:

— Убьешь меня — и погибнешь страшной смертью.

— Убить тебя? О нет. Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось. Я так долго тебя искал не для того, чтобы запытать до смерти. Когда мы вернемся в Ассирию, тебя бросят в яму с нечистотами, но каждый раз, когда ты будешь возвращаться туда после допроса, эта яма будет казаться тебе самым чудесным местом на земле, родным домом.

Старуха только усмехнулась.

— Вот тебе мой ответ! — зашипела она и плюнула Набу в лицо. — Проклинаю тебя! Весь твой род проклинаю! Твоих детей! Твою жену! Ты похоронил их в тот момент, когда поднял на меня руку! Всех вас проклинаю! Всех!!!

— Заткните ей рот! — побледнев, приказал Набу.

Приказ взялся исполнить Эрик, который был, кажется, напуган больше других. Но заталкивая старухе в рот кляп, киммериец незаметно сунул ей в руку нож.

Вернулся Ахаз. Убитого спрятали неподалеку в заброшенном бараке и после этого тронулись в путь. Поехали через рынок, все еще людный несмотря на то, что день катился к закату. Набу-шур-уцур сел за спиной у Ахаза. Остальные шли за повозкой.

— Помогите! Это ассирийцы! Это лазутчики! — неожиданно закричала Кара, избавившись от кляпа.

Люди стали останавливаться, оглядываться, не понимая, откуда доносятся призывы о помощи.

Один из ассирийцев вынужден был приподнять хворост, чтобы заставить Кару молчать.

И тут же отпрянул от повозки и завертелся волчком: старуха, освободившись от пут, ударила его ножом в глаз.

Набу ударил Кару по голове сапогом, свернул нос, выбил из рук оружие.

Но она продолжала вопить:

— Это ассирийцы! Ассирийские лазутчики!

Толпа к этому времени уже обступила повозку, стала напирать. Лошади остановились. Ахаз кричал, чтобы его пропустили, дали дорогу, но в ответ полетели камни. Один из них попал в раненого ассирийца, разбил ему голову, поставил на колени.

Второго подручного Набу кто-то ударил палкой. Он выхватил меч и с замаха рассек кому-то лицо. Однако люди, увидев кровь одного из своих, разозлились еще больше.

Меньше всего опасаться за свою жизнь стоило Эрику: по его одежде было видно, что он киммериец, и никто не посмел бы причинить ему вред.

— Гони! Гони же! — призывал Набу, с трудом отбиваясь от наседавшей толпы.

Ахаз бросил вожжи и пошел сам прокладывать дорогу.

Несколько самых проворных горожан вытащили из повозки окровавленную старуху.

— Это Кара! — прокатилось по толпе. — Они хотели похитить нашу Кару! Они вырезали ее семью! Убийцы! Звери! Это ассирийцы! Смерть ассирийцам! Смерть!

— Какой я ассириец?! — пытался перекричать народ Ахаз. — Вы же меня знаете! Я Ахаз! У меня здесь постоялый двор неподалеку!

Как будто кто-то его слушал…

— Смерть! Смерть ассирийцам!

В толпе засверкали ножи. Однако большинство дало волю чувствам: ассирийцев били камнями, руками, ногами — казалось, только так ярость может найти выход.

Подручных Набу повалили на землю, затоптали, стали колоть мечами уже мертвые тела.

Ахазу разбили лицо, несколько раз прошлись палкой по голове, потянули за рукав, оттаскивая от лошадей. Он обнажил меч, ударил им ближайшего к нему горожанина в шею и, видимо, повредил сонную артерию, отчего кровь брызнула на всех, кто стоял рядом; второго ткнул в грудину, третьего — в бок. Но кто-то уже повис у него на руках, а кто-то бросился в ноги. Его прижали к земле, почти распяли и топором здесь же четвертовали.

Увлекшись Ахазом, толпа упустила из виду Набу. Он был ранен, истекал кровью и лежал в повозке. Эрик набросил ему на плечи чужой плащ, чтобы скрыть одежду бедуина, помог вылезти из повозки и увел с рынка.

7

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцать первый — двадцать второй годы правления Син-аххе-риба

Анкар исчез из дома в день моего похищения. И хотя Ашшуррисау немедленно отправился на поиски писца, результатов они не дали: следы вели на север, но затем терялись. Хуже всего было то, что вместе с писцом пропали и все таблички, свидетельствующие о причастности Саси к заговору против Арад-бел-ита.

За год я окончательно сблизился с царевной Ануш — поистине удивлен, насколько тесная связь может возникнуть между учителем и благодарным учеником. Будучи по своей природе женщиной умной, однажды она спросила меня напрямую о целях, что я преследовал в Урарту.

— С каких пор Син-аххе-рибу нужна помощь Урарту? Или он уже не доверяет своим наместникам?

Я понял, что где-то выдал себя и мое поведение, по-видимому, насторожило царевну. Пришлось уйти от ответа, чтобы скрыть свои истинные намерения. Я посчитал, что для откровенного разговора принцесса еще не созрела. И пусть лучше думает, что причина кроется в другом, например в стремлении понять, насколько сильной армией располагает Урарту. Провести Ануш оказалось не так-то просто.

— Кому ты служишь? Син-аххе-рибу — или его сыну Арад-бел-иту? — спросила она.

Я смутился:

— Конечно же, своему царю.

Но царевна будто читала мои мысли.

— Арад-бел-ит рассчитывает, что ему может понадобиться помощь Урарту, если противостояние между двумя братьями дойдет до междоусобицы?

Я сдался и утвердительно кивнул.

— Тогда мне придется тебя разочаровать. Мой брат никогда не примет чью-либо сторону. Он слишком умен и понимает, что благоразумнее наблюдать за происходящими в Ассирии событиями, ни во что не вмешиваясь.

Я задумчиво посмотрел на нее, пытаясь разобраться, что кроется в этой женской головке. Неужели царевна считает, что я не понял всего этого раньше. Но в том и состояла моя миссия — добиться от ее брата согласия выступить союзником Арад-бел-ита, невзирая на все препоны и, если понадобится, пойти на самые крайние меры…

— Все помнят, что смерть твоей сестры Ашхен, жены Ашшур-аха-иддина, вызвала взаимные упреки и обиды между Ассирией и Урарту. Но мало кто задается вопросом, почему внезапно заболел и умер царь Аргишти. Разве не стоит задуматься, отчего крепкий мужчина всего за пару лет превратился в немощного старика?

Ануш обезоруживающе улыбнулась и сделала вид, что не заметила моей угрозы.

— Но мой отец всегда был хорошим другом Арад-бел-ита…

— Так стоит ли что-то менять?

— Мой уважаемый учитель, разве не разумнее найти выход устраивающий всех. Арад-бел-иту может оказать помощь и кто-то из подданных моего брата. Например, его дядя, которого поддерживают наместники Эребуни и Аргиштихинили, чьи провинции в силу их удаленности от столицы всегда тяготели к самостоятельности.

Разумеется, я думал об этом, но мы оба знали, что никто из сановников не осмелится открыто выступить против царя Русы.

Мне пришлось высказать свои сомнения вслух, на что Ануш рассмеялась:

— Так давай заставим их поверить, что они загнаны в угол. Я поговорю с братом, он перестанет принимать Киракоса, который нередко бывает при дворе. Отправит гневное послание Тевосу, обвинив его в неспособности справиться со скифами…

Я знал, о чем она говорит. В прошлом месяце скифские кони вытоптали все виноградники в этой провинции, были сожжены две крепости, и все это время Тевос, наместник Аргиштихинили, трусливо отсиживался в своей столице.

— …и тогда они сами придут к моему дяде Завену, чтобы подтолкнуть его к правильному решению. Ну а ты пообещаешь ему помощь Ассирии в борьбе за трон Урарту.

Царевна снова улыбнулась, заметив, что я хочу возразить, уточнила:

— Царь будет знать о нашем уговоре. И поэтому не станет воспринимать это как угрозу себе.

Если женщины умеют так хорошо лгать нам в постели, то разве они не лучше нас, когда добираются до власти.

Случайно или нет, но вскоре после этого разговора выяснилось, что Завен встретился в Ордаклоу с Киракосом и Тевосом. То ли северяне пытались объединиться перед лицом скифской угрозы, то ли собирались выступить единым фронтом против власти царя Русы. Об этом мне поведал Манук, министр царского двора.

Я стал через день бывать в доме первого министра Зорапета, все чаще намекавшего, что он не против видеть меня своим зятем.

Между мной и Ишхануи действительно возникла какая-то связь, хотя мы и не преступили той запретной черты, за которой нет пути назад. Мы проводили вместе немало времени, встречаясь во дворце, в доме ее отца и даже за городом, когда совершали прогулки на колесницах по окрестностям Русахинили. Но чем больше я ее узнавал, тем меньше было в ней сходства с той, о ком я до сих пор думал. Просыпаясь по ночам, я шептал ее имя — и чувствовал, как меня охватывает отчаяние.

Марганита… О милая, милая моему сердцу Марганита!

Рано пришедшая зима с сильными морозами и обильным снегом — чего я никогда не видел в Ниневии — на три месяца практически изолировала Русахинили от мира. Вести из Ассирии приходили нерегулярно и были крайне скудными. Все, о чем я знал, — Син-аххе-риб перестал появляться на людях (что породило слухи о его болезни), в Табале продолжалась война, а принц Арад-бел-ит по-прежнему пребывал в опале.

Гонец от принца появился только весной. Он хотел, чтобы я устроил для него переговоры с Ишпакаем, ради заключения с ним военного союза.

Помимо прочего Арад-бел-ит по-прежнему хотел знать, ждать ли ему военной помощи от Урарту, если таковая понадобится.

Ответа на последний вопрос не было. Руса избегал встреч со мной, а расчет на дядю царя Завена пока не оправдался. Ашшуррисау сообщил, что Завен, Киракос и Тевос ездили на переговоры со скифами, причем тайно и не спросив на это разрешения своего правителя. Для меня это значило только одно — заговорщики предпочли бы в качестве своих союзников видеть скорее скифов, чем ассирийцев.

Мне надо было ехать на север. Развязать весь это клубок, находясь в Русахинили, оказалось невозможно.

Имелась и еще одна причина, из-за которой возникла необходимость в этой поездке, — царевич был почти убежден в причастности Саси к убийству наследника и требовал во чтобы то ни стало найти Анкара, а также пропавшие счета и расписки. Поиски писца ни на день не прекращались, но я решил, что мое личное участие и встреча с Ашшуррисау подстегнут последнего к более решительным действиям, а это в конце концов даст положительный результат.

В Эребуни я прибыл в месяце нисан, сразу нашел Ашшуррисау, обсудил с ним, как и где стоит искать беглеца, затем заговорил о том, кто может стать посредником между мной и царем Ишпакаем.

— Ты намерен отправиться к скифам? В самое их логово? Как по мне, безопасней лезть в медвежью берлогу, — удивился мой гостеприимный хозяин.

— А как же Завен? Кто провожал его? Он ведь вернулся от скифов целым и невредимым?

— С этим, конечно, не поспоришь… Но Завен взял с собой множество подарков, две сотни рабов да тысячу конников, и со всем этим наведался в ближайшее стойбище кочевников, превосходя их числом. Там он оставил всех своих воинов, а сам вместе с Киракосом отправился к Ишпакаю в сопровождении скифского номарха, чья семья, по сути, осталась в заложниках у урартов.

Я поинтересовался, знает ли он, о чем шли переговоры.

— Об этом можно спросить у начальника местной стражи: он был в числе небольшой свиты, сопровождавшей Киракоса к царю всех скифов.

Разговор мы не закончили: в комнату вошел один из людей Ашшуррисау, сообщивший, что погиб кто-то по имени Гелиодор. Кроме того, слуга привел в дом старика по имени Анкар, связанного прямо или косвенно с этой смертью.

Боги иногда преподносят нам удивительные подарки.

Когда мне в руки так неожиданно попали и писец, и документы, которые он украл, казалось, что это победа окончательная и бесповоротная. Увы, я недооценил возможности людей, которые охотились за той же добычей, что и я.

Таблички с упоминанием о сделке Саси с Урарту нашлись в соседнем лесу. Анкар был слишком труслив, чтобы что-то скрывать. Касий, первый помощник Ашшуррисау, рвался снять с него кожу, но этот старик требовался мне живым: в случае необходимости он мог свидетельствовать перед Арад-бел-итом и, если понадобится, перед Син-аххе-рибом.

Через неделю после гибели Гелиодора, когда таблички были сложены в доме Ашшуррисау, готовые к отправке в Ассирию, к нам среди ночи пожаловал гость — Тадевос, начальник внутренней стражи Эребуни.

— Его ищут, — сообщил он хозяину. И осторожно покосился на закрывшуюся за ним дверь, видимо, опасаясь, чтобы нас не подслушали, а затем — на меня.

— Это друг, — успокоил его Ашшуррисау.

Тадевос внимательно посмотрел мне в лицо, а отвернувшись, продолжил:

— Сегодня днем кое-кто пришел в мой дом. Был очень смел, много знал, обещал золото за помощь… и угрожал.

— И, кажется, тебе это не понравилось?

— Ты знаешь, я помогаю тебе не из жадности, не из трусости... Терпеть этого не могу.

— Твоя сестра скоро будет в Эребуни, я обещаю, — кивнул Ашшуррисау. — Что ты ему сказал?

— Что мы ищем старика, так как подозреваем его в убийстве жены и ее любовника.

Ашшуррисау вполне искренне удивился:

— Ты ведь, кажется, собирался все это замять по-тихому?

— В том-то и дело, что не получилось. Хотел бы я знать, что такого натворил этот старик, если сюда, едва я сообщил о происшествии в столицу, примчался сам начальник внутренней стражи Урарту!

Теперь пришел мой черед изумляться:

— Баграт?! Неужели лично пожаловал?!

— Да. И он тоже во что бы то ни стало хочет найти старика. Приказал перекрыть все дороги и выходы из города, с завтрашнего дня в Эребуни будут обыскивать каждый дом... Так ты знаешь его лично? — Тадевос снова посмотрел на меня. — Часто приходится бывать в Русахинили?

Последний вопрос я оставил без ответа. Куда деть Анкара, если завтра сюда придут стражники, будут заглядывать во все углы и норы и не уйдут, пока не убедятся, что писца здесь нет? Я был в тупике. И только у Ашшуррисау, как всегда, нашелся план.

— Сможешь показать мне того, кто ввалился к тебе в дом? — спросил он у Тадевоса.

— Зачем тебе это? — не понял стражник.

— Хочу с ним договориться. Мне ведь этот старик тоже кое-что должен.

— Тот незнакомец предупредил меня: если что, подойти к лавке обувщика Арана на рынке, тот передаст для него послание.

— И что ты ему скажешь?

— Выложу все как есть о Баграте — что он тоже ищет старика.

— Хорошо. Тогда поступим так. Подойди к обувщику с утра пораньше, договорись с ним о встрече в полдень. Так будет удобнее затеряться в толпе.

Проводив за ворота Тадевоса, я спросил у Ашшуррисау, что он задумал.

— Ты ведь понял, чем нам грозят обыски? Тадевос не пойдет против Баграта. Если он догадывается, что старик у нас, то просто дал нам время, чтобы мы его перепрятали. Если нет — все равно придет, и все перероет… Давай сдадим твоего Анкара ночному гостю Тадевоса. Пусть кто-то другой думает о том, где спрятать писца.

— Только тогда у нас не будет Анкара, — возразил я.

— Зато мы сохраним у себя все его таблички.

Не знаю, думал ли Ашшуррисау о другом своем пленнике, больше года томившемся у него в сарае, но я напомнил о нем:

— Что будешь делать со скифом?

Мой верный лазутчик отмахнулся:

— Баграт ищет старика. А кто и почему сидит у меня в сарае — ему все равно.

— Ты говорил, что за все время он не сказал ни слова. Если он опасен, то почему не убьешь? Если бесполезен, то почему держишь у себя?

Ашшуррисау усмехнулся:

— Этот проводник не тот, за кого себя выдает.

— И кто же он тогда? — заинтересовался я.

— Это я и пытаюсь выяснить. Сартал хочет выглядеть оборванцем, совсем никчемным человечишкой, а на самом деле это не так. Нора на окраине Эребуни, где он живет, — обычная грязная ночлежка, пропахшая снизу доверху вином, дерьмом и дымом… Но знаешь, что я там отыскал? Осколки глиняной таблички, стилус и внушительный запас золота. Много ли ты знаешь оборванцев, которые знают клинопись и живут впроголодь, хотя могут позволить себе купить дом больше, чем этот?

— Ты попытался разобраться, что было на той табличке?

— Только то, что кто-то обращается к нему по имени и что-то приказывает…

— Дай мне с ним поговорить.

— Как посчитаешь нужным, мой господин, — поклонился мне Ашшуррисау.

С рассветом я отправился вместе с Ашшуррисау и Касием навестить скифа. Анкар при нашем появлении встрепенулся и принялся плакать, умолять, чтобы мы пощадили старика. Касий ударом кулака заставил его замолчать.

Скиф сидел на полу, в дальнем углу сарая, его руки и ноги были перехвачены цепями.

Он мало походил на человека. Густые волосы и борода почти полностью скрывали его лицо. Тело покрылось струпьями и гнойниками. Впрочем, вокруг него была расстелена солома, стояла миска с водой и еще одна с недоеденной полбой.

Ашшуррисау, проследив за моим взглядом, сказал:

— Да уж. Аппетит в последнее время у него стал похуже. Но он крепкий. Еще долго продержится. Хоть бы раз захворал.

Я посмотрел скифу в лицо и спросил на его родном языке:

— К какому скифскому племени ты принадлежишь?

Услышав мой голос, пленник поднял на меня глаза. И первое, о чем я подумал: Ашшуррисау, безусловно, прав, едва ли безродный оборванец, больше года принужденный жить в нечеловеческих условиях, сохранил бы в себе столько достоинства, силы и мужества.

— Я знаю авхатов, катиаров и траспиев, паралатов… Кто ты?

Кажется, я произвел некоторое впечатление на скифа. Впрочем, интерес, промелькнувший в его глазах, тут же угас.

— Мой друг сказал, что с тех пор, как тебя посадили на цепь, ты не произнес ни слова. Говорят, раньше ты был значительно разговорчивее. Может, тебе задают не те вопросы?

Скиф, с трудом собрав во рту слюну, сплюнул мне под ноги, едва не задев сандалии.

— Его пытали? — нисколько не рассердившись, спросил я Ашшуррисау.

Тот показал на изуродованные кисти обеих рук у пленника.

— Касий отрезал ему ножом по два пальца с каждой стороны — а он хоть бы вскрикнул. Так что мужества ему не занимать. А ведь я лишь пытался выяснить, кто его хозяин.

Я снова обратился к скифу:

— Я мар-шипри-ша-шарри, посланник ассирийского царя, но помимо этого писец и ученый муж. Если согласишься ответить на мои вопросы, Ашшуррисау промоет твои раны и я прикажу принести больше сена, чтобы тебе было мягче спать.

— Если только мы останемся с тобой вдвоем и с меня снимут цепи, — вдруг разомкнул уста скиф.

— А я уж думал, ты себе язык откусил, — съязвил Ашшуррисау. Потом он отвел меня на несколько шагов в сторону и зашептал: — Цепи снимать нельзя. Неизвестно, что у него на уме.

Но я настоял на своем:

— И все-таки ты это сделаешь. Он сильно ослаб, и у него нет оружия. Даже если он на меня кинется, Касий успеет прийти мне на помощь. Просто будьте рядом, за дверью сарая.

Как только мы остались одни, скиф спросил:

— Что ты хочешь услышать?..

— Для начала расскажи мне о твоем народе, из какого ты племени, и почему стал проводником…

Мы проговорили до поздней ночи. Уж не знаю, что подействовало на него больше — та мягкость, с которой я с ним обращался, звуки родной речи, давно забытые им, или вино, кажется, способное развязать язык даже немому.

Пленник рассказал мне о том, какие скифские племена ныне набрали большую силу, кто окружает царя Ишпакая, чего ждать от его первых советников, кому перейдет трон и какие силы стоят за каждым из царских сыновей.

Все это говорило о том, что он умеет не только слушать, но также многое запоминать, взвешивать и оценивать различную информацию.

По его словам, золото было краденым. Осколки глиняной таблички и стилус — всего лишь дань его любопытству: он никогда не видел ни того, ни другого.

Ближе к нашему расставанию он стал умолять меня отправить толику серебра женщине, что растит его внебрачного сына, а также передать ей, что он жив и скоро вернется.

Я обещал обо всем позаботиться, при условии, что он подскажет, как мне беспрепятственно, а главное — безопасно достичь царского стойбища и самому встретиться с Ишпакаем.

Моя догадка, что скиф знает, как это лучше устроить, оказалась верной.

Немного поразмыслив, он вспомнил скифского купца, что раз в три месяца проезжает через Эребуни.

«Он будет здесь в начале осени. Может, чуть позже. Зовут его Радассар. За хорошую плату он возьмет тебя с собой, а если посулишь еще — подведет к царю. Этот купец всегда желанный гость в шатре Ишпакая».

Когда я вышел из сарая, ни Ашшуррисау, ни Касия уже не было, зато у дверей сидел киммериец.

— Завтра, как рассветет, пойдешь за город. Рядом с развилкой на Аргиштихинили найдешь покосившуюся глиняную постройку, во дворе должен расти большой орех, он там один. Спросишь женщину по имени Тайша. Передашь ей это серебро и скажешь, что ее муж жив, здоров и скоро вернется.

На следующий день, когда солнце стояло в зените, мы с Ашшуррисау и Касием отправились на рынок. Затесались среди зевак, собравшихся на представление, которое давал жонглер вместе с дрессированной медведицей, танцующей на задних лапах, и принялись следить за лавкой обувщика Арана, поджидая Тадевоса и незнакомца.

Тадевос появился в назначенный час, был без охраны и лица своего не скрывал. Он сразу подошел к прилавку, окликнул обувщика. К нему вышел горбатый подслеповатый старик, закивал, заулыбался, стал объяснять, что надо бы немного подождать.

«Кто это? — спросил я. — Аран?»

«Да», — кивнул Ашшуррисау. — Но как-то он не очень рад видеть нашего общего друга».

«Он сказал, что тот, кто нам нужен, подойдет позже».

Мой лазутчик посмотрел на меня с вполне понятным скепсисом:

«Откуда тебе знать, что он сказал?»

Я не ответил, но Ашшуррисау догадался и так:

«Неужели читаешь по губам? Ловко… Тогда вот что: если все так, как ты говоришь, то ждать уже некого. Я еще вчера послал Трасия к дому обувщика. Ни Аран, ни кто другой со двора не выходил. И если его нет и не было в доме, то что-то мне подсказывает — и не будет».

Теперь уже усомнился я:

«И все-таки подождем. Он мог, допустим, предупредить обувщика, когда уходил отсюда в последний раз, мол, буду завтра, ближе к полудню».

У нас было время посмотреть представление. Вокруг слышались смех и радостные возгласы. Жонглер подбрасывал выше головы пять кинжалов, стремительно вращавшихся в воздухе. Медведица хлопала в ладоши.

«А он хорош, — одобрительно сказал Ашшуррисау. — И ловок, и занятие у него выгодное для нас. Повсюду бывает, много видит. Знать бы еще, что голова не пустая».

Я присмотрелся к жонглеру: высокий, худой, безбородый иноземец лет тридцати пяти с крупным носом и сильно выдающейся вперед нижней челюстью, глаза пустые, улыбка натянутая — уставший от жизни человек.

«Он не подойдет, тебе, — сказал я. — Все, что ему надо, — это серебро, которое ему бросят».

Впрочем, он знал свое дело и умел потешить толпу. Добавил к пяти кинжалам еще три, после чего подхватил с земли два небольших топорика и стал садиться задом наперед на медведицу, покорно подставившую ему для этого спину. Жонглируя, проехал по кругу, чем окончательно завоевал признание зрителей.

Ашшуррисау все это время не спускал глаз с Тадевоса. У начальника стражи, по-видимому, закончилось терпение. Он вышел от обувщика рассерженным и, оглянувшись по сторонам, пошел прямо к нам.

«Не стоило ему этого делать», — скривился Ашшуррисау, когда понял, что встречи со стражником никак не избежать.

Тадевос зашел к нему за спину, негромко заговорил:

— Этот горбач вывел меня из себя. То сказал, что его господин опаздывает, то вдруг опомнился и признался, что, может, его вообще нет в городе.

— Хорошо. Дашь знать, если что изменится, — процедил сквозь зубы мой лазутчик.

— Обыски уже идут. Вечером жди меня в гости, — с ухмылкой сказал Тадевос.

Жонглер меж тем оказался перед нами, соскочил с медведицы, словно лихой наездник, и принялся уговаривать народ не скупиться, смотря при этом мне в глаза. Я не поскупился и дал немного серебра.

До вечера нам надо было решить, куда спрятать писца Анкара.

Вернувшись с рынка, мы сели втроем во дворе дома, около погашенного очага, и стали негромко совещаться.

Касий считал, что нет ничего проще:

— Нельзя вывезти его из города — так и не надо. Свяжем, заткнем рот, бросим на дно повозки, привалим старым тряпьем и будем возить по улицам, пока у нас не пройдет обыск.

— Это тебе не Ниневия, — возразил Ашшуррисау. — Эребуни не так велик, как хотелось бы. Быстро примелькаемся и выдадим себя. К тому же стражники сегодня при мне остановили пару повозок, чтобы проверить, кто в них и что.

— Что там Тадевос говорил тебе о сестре? — вспомнил я, посмотрев на Ашшуррисау.

— Она попала в плен, стала рабыней. Я обещал ее вернуть, — ответил он.

— Где она сейчас?

— Набу-шур-уцур нашел ее где-то в Руцапу, выкупил и скоро переправит сюда. Почему ты спрашиваешь об этом?

— Ты не думал, что с Тадевосом все-таки можно договориться? Нам ведь от него немного надо — просто пусть поумерит свой пыл, когда придет к нам.

Ашшуррисау скривился, замотал головой:

— Может, он, конечно, и согласится… а если нет? На него это похоже. Взбрыкнется. Позовет стражу… И как мне тогда с ним поступить? Поставить за его спиной Касия, чтобы в случае чего перерезал ему горло?.. Мне только этого не хватало. Живой Тадевос принесет нам куда больше пользы, чем мертвый.

Я развел руками:

— Тогда давай посадим его в чан и зароем посреди двора, времени бы только хватило.

Ашшуррисау сама мысль понравилась, хотя он и развил ее в другом направлении.

— Не получится. Скала тут совсем близко. Но если мы лишнюю стенку поставим у сарая, перестроим его немного, тогда и старика спрячем — вот это выход… Касий, сколько тебе на это понадобится времени?

Тот пообещал все сделать за пару часов, хотя и засомневался:

— А не догадаются?

— Будем надеяться, что хоть в этом Тадевос проявит к своему другу снисхождение, — усмехнулся Ашшуррисау.

Ближе к вечеру, когда Анкар — связанный и с кляпом во рту — был замурован в стену сарая, появилась стража. К удивлению Ашшуррисау, в дом их привел не сам Тадевос, а его помощник. Одновременно обыски шли по всей улице. На каждый двор было выделено по двадцать солдат. Новая кладка вызвала любопытство лишь у их командира. Он некоторое время смотрел на нее, обошел вокруг, спросил, что заставило нас обнести сарай еще одной стеной.

Ашшуррисау поднял глаза кверху, показывая на скалу:

— Приходится как-то защищаться от обвала. Здесь выше, между камней, небольшой родник. Думаю, из-за этого и все мои беды.

Стражника этот ответ вполне удовлетворил, затем он захотел заглянуть в сарай. О сидящем на цепи пленнике спросил мимоходом:

— Кто это?

— Бесчестный человек, — охотно ответил Ашшуррисау. — Взял у меня товар, а расплатиться не сумел. Вот держу теперь здесь, пока его родственники не вернут весь долг.

— Да. Людей, кто держит свое слово, становится все меньше, — с пониманием сказал сей служитель закона и более нас не тревожил.

Ашшуррисау проводил стражу до ворот, всем низко и подобострастно кланялся, говорил, что всегда рад помочь наместнику и его людям, командиру же обещал хорошую скидку, если тот как-нибудь заглянет к нему в лавку.

Едва солдаты покинули двор, Ашшуррисау махнул мне рукой:

— Иди-ка сюда, покажу кое-что.

Подойдя к стене сарая, где был замурован Анкар, он показал на огромную щель между камнями, из которой на свет испуганно смотрел правый глаз старика.

— Ты только представь: стражник стоял прямо здесь, подступись он ближе хотя бы на шаг — и не видать нам твоего Анкара как собственных ушей.

И мы оба залились смехом.

Вечером мы устроили во дворе небольшой пир, чтобы воспеть нашу маленькую победу. Айра, жена хозяина, вместе с двумя служанками наготовили еды, на стол поставили дорогое родосское вино, если чего и не хватало для праздника, достойного самого Син-аххе-риба, то лишь танцовщиц и арфистов. Ашшуррисау оказался, ко всему прочему, замечательным рассказчиком. Когда мы немного выпили, Трасий принялся развлекать нас тем, что искусно изображал самые разные звуки: от голосов пересмешника и совы до пронзительных криков осла и рыка льва. Не остался в стороне даже скромного вида киммериец по имени Тарг, который по настоятельной просьбе хозяина показал свою силу. Он внимательно присмотрелся к лошади, подошел к ней, приласкал, а потом подсел под нее и пронес на плечах через весь двор.

Не знаю, заметил ли это кто-то еще кроме меня, но, совершив этот подвиг, Тарг посмотрел на Айру, на что она ответила ему взглядом несказанной нежности. Да они любовники, хотя и скрывают это, — убежденно подумал я. — Вот только знает ли об этом Ашшуррисау?

Хозяин дома в это время утолял жажду вином и обменивался с Касием шутками.

— Не пришло ли время посмотреть, как там наш писец? — спросил я. — А то, глядишь, старика и вовсе столбняк хватит, если оставим его на всю ночь замурованным в стену.

— С каким удовольствием я бы свернул шею этому сморчку, — пробормотал Касий.

Он запнулся, когда увидел брошенный через забор бурдюк с чем-то тяжелым внутри. Странный снаряд глухо ударился о землю, бечевка, стягивающая горловину, развязалась, и из бурдюка выкатилась голова Тадевоса с остекленевшими глазами, полными нечеловеческой тоски.

Касия как будто подбросило. Он выругался и схватился за меч, с которым не расставался даже на вечеринке. Айра с грохотом выронила медное блюдо с фруктами. Остальные замерли, предчувствуя неминуемую беду.

А затем из ночи в нас полетели горящие стрелы. Несколько из них сразу же нашли свои цели — убили служанку, ранили Тарга, Айру, Трасия.

— В дом! — закричал Касий, прикрывая своим телом Ашшуррисау.

Я бежал к укрытию, когда одна из стрел вошла мне в правую ягодицу.

Даже боги иной раз не прочь снизойти до шутки.

Первая мысль — что мне оторвало ногу. Я присел от боли, опершись на левое колено, и, доковыляв до дверей дома, упал сразу за порогом. Ашшуррисау, Касий, Трасий были уже здесь. Следом за мною вошел с Айрой на руках Тарг и бережно положил драгоценную ношу в углу. Молодая женщина застонала. Древко торчало у нее из груди с правой стороны. То, что киммериец был ранен сам — двумя стрелами в спину — кажется, мало волновало его.

В воздухе запахло гарью: горела крыша.

Касий засел за приоткрытой дверью.

— Сколько их? — спросил Ашшуррисау.

— Лучников не меньше десятка… А сколько пойдет на штурм — сейчас увидим.

— Что будем делать? — откровенно запаниковал я, понимая, какой из меня воин.

Однако Ашшуррисау и не собирался принимать бой.

— Закрывай дверь на засов, — приказал он Касию. — Уходим!

— Как? — не понял я.

Предприимчивый хозяин повел меня за собой в дальнюю комнату, ближнюю к скале. Отодвинул от стены тяжелый шкаф, вскрыл пол. Там был тайный лаз.

— И почему же ты не спрятал здесь Анкара? — вполне искренне удивился я.

— Всегда надо иметь что-то в запасе, — ухмыльнулся Ашшуррисау. — Но если ты будешь медлить, то нам он уже не поможет.

— Спрячь ты его здесь сразу, мы бы ушли сейчас вместе с ним, — недовольно заметил я.

— По крайней мере, у нас остался его архив…

Лаз показался бесконечным. Мы выбрались наверх из полуразрушенного колодца в одном квартале от дома, рядом с рыночной площадью. Издали было видно, как в черное небо все выше поднимается пламя пожара.

— И что дальше? — спросил я. — У тебя есть где переждать, пока все уляжется?

— Меня не это беспокоит, — ответил Ашшуррисау. — Если на нас напали ассирийцы, то зачем им убивать Тадевоса? Неужели только из-за того, что он помогал мне? Не стали бы люди Ашшур-аха-иддина развязывать в Эребуни самую настоящую войну. С возможностями, которые есть у принца, куда проще обо всем договориться мирно, нежели бездумно сеять смерть. Тот, кто все это затеял, был в отчаянии. У него нет достаточно золота, зато есть под рукой надежные люди. Да и как он узнал обо мне или о том, что писец попался в наши сети? Не знаю, кто это. Но не ассирийцы.

Мы вернулись в дом при свете дня. Хотя какой там дом? — пепелище. Ни писца, ни скифа нигде не было. Ни живых, ни мертвых.

Внутренняя стража охраняла наши пожитки, которые вынесли соседи, пока разгорался пожар. К этому времени нападавшие растворились в ночи, оставив стрелы как молчаливое напоминание о себе. Ни кто они, ни сколько их было, мы так и не узнали.

Ашшуррисау договорился со стражей, чтобы нам выделили охрану, нагнал почти сотню рабов и за неделю привел в порядок запустелый двор, полуразрушенные постройки.

Ну а мне пора было уезжать в Ассирию. У меня на руках был архив, который обличал убийц наследника Арад-бел-ита. Не прямо, но косвенно. Первые улики, которые можно было пощупать руками.

Я вез в Ассирию приговор для Саси.

8

Лето 683 г. до н. э.

Ассирия. Столица провинции Руцапу.

Население не более 50 тысяч человек

Начальник дворцовой стражи в Руцапу встретил Арицу неприветливо, тем более — получив о нем не самые лестные характеристики от Шумуна; но будучи предупрежден, что о судьбе юноши так или иначе печется сам царь, спорить с судьбой не стал, зачислив новобранца десятником в личную охрану наместника Зерибни. Состояла она из тридцати человек, десять из них всегда и всюду находились рядом с наместником, остальные в это время отдыхали. Смена длилась сутки.

И хотя в сравнении с тем, что было в Ниневии, служба изменилась мало, Арица чувствовал себя иначе. Дело в том, что перед отъездом в провинцию его вызвал к себе Набу-шур-уцур, молочный брат царевича, и дал наставления, от которых приятно засосало под ложечкой.

«Отныне ты лазутчик на службе у Арад-бел-ита. Присматривайся к окружению наместника, слушай, кто и что говорит, выноси собственные суждения. Раз в неделю ты будешь навещать купца Давида, торговца тканями в Руцапу, и сообщать ему обо всем, что выведал. Если понадобишься немедленно, мои люди найдут тебя, и тогда ты обязан подчиниться воле того, кто покажет тебе перстень с сине-зеленым изумрудом в золотой оправе».

Это было то, о чем он и мечтать не мог. Служба под началом Шумуна, эта невыносимо пресная жизнь при дворе, давно ему наскучила.

Арица позволил тогда себе вольность, у него вырвалось: «Почему Руцапу?»

На что получил сухой, но вполне исчерпывающий ответ:

«Тебе не престало задавать вопросы, ты лишь получаешь приказы и слепо их исполняешь. Даже если тебе прикажут убить собственного отца».

Одно жалование он получал от Зерибни, второе — от Арад-бел-ита. Лишнее серебро позволило ему очень скоро купить в Руцапу небольшой дом, обзавестись рабами и слугами, приобрести колесницу с парой лошадей, а также заиметь многочисленных друзей, слетающихся на чужое богатство, как мухи на большую кучу навоза. Это было удобно: они расплачивались с ним слухами и сплетнями. Очень скоро Арица знал почти все о слабостях тех, кто окружал Зерибни, знал, кого и на чем можно подловить, чем попрекнуть, на что надавить.

И если бы не придирки со стороны начальника, все чаще проявлявшего свою неприязнь, Арица был бы вполне счастлив.

Летом двадцать первого года от начала правления Син-аххе-риба, когда Табал был уже охвачен пламенем, а Ашшур-аха-иддина объявили соправителем отца, к Арице пришел человек, о котором его предупреждал Набу-шур-уцур. Неизвестный скрывал свое лицо и был немногословен:

«Завтра утром, во время посещения наместником рынка, тебе предстоит спасти своего господина от стрелы», — сказал он.

«А если я не успею? Шутка ли — опередить стрелу», — Арица усомнился не столько в себе, сколько в своем бессмертии.

«Не беспокойся. Лучник будет целиться в тебя. Но когда ты накроешь своим телом наместника, все, и он в том числе, будут уверены, что ты совершил подвиг».

«Разве меня не могут убить?» — настаивал юноша.

«Этого не случится. Наконечник стрелы будет затуплен. Однако вторую кольчугу надевать не стоит. Лучше, чтобы тебя ранили — это внушает уважение».

«И что будет после этого?»

«Почет, слава, и даже зависть. Что также нам вскоре понадобится. Запомни: тебя ждет большое будущее».

«Как я узнаю, что мне пора действовать?»

«Как только в небо вспорхнут голуби — не мешкай».

На следующее утро все так и случилось. Каждый седьмой день — уж так повелось — Зерибни выезжал на рынок, чтобы самому проверить, бойко ли идет торговля, сколько стоят для простого народа фрукты и овощи, всякая живность и прочие продукты и товары.

Наместника во время его выезда сопровождали два десятка стражников, однако то, что Зерибни нередко шел впереди, всегда открывало злоумышленникам широкий простор для их действий. В этот раз Арица держался к наместнику ближе всех.

Голуби взмыли в небо, когда наместник уже заканчивал обход. Арица не задумываясь бросился сзади на Зерибни, повалил его на землю, рискуя пасть от мечей своих же товарищей, которые могли подумать, что именно он покушается на высокую особу, и только вонзившиеся в спину смельчака одна за другой две стрелы, остудили пыл стражи. Поднялась суматоха. Часть воинов окружила плотным кольцом Зерибни, часть бросилась на поиски лучника. Тот, кстати, словно сквозь землю провалился. Арицу на руках отнесли во дворец, где ему был оказана высокая честь остаться в покоях наместника.

Раны оказались не опасными. Через пару недель Арица окончательно выздоровел и по повелению Зерибни, в награду за свою доблесть, был назначен постельничим.

С этого дня жизнь Арицы в Руцапу пошла еще лучше. Единственным человеком, которому он теперь подчинялся, был сам наместник. Особенное же удовольствие доставляло то, что бывший командир скрежетал зубами, еще издали завидев его, и при встрече был обязан кланяться. Этому-то юнцу, в одночасье так высоко взлетевшему!

О нем стали ходить самые диковинные слухи, например — что он приходится Син-аххе-рибу едва ли не внебрачным сыном от одной из многочисленных наложниц.

Свободного времени у Арицы стало больше. Он появлялся во дворце ближе к полуночи, так как Зерибни ложился всегда очень поздно, спал в ногах у своего господина вполглаза, не расставаясь с оружием, но зато весь день был предоставлен сам себе.

По вечерам, перед тем как уйти во дворец, Арица играл в кости, облюбовав для этого ближайшую к рынку таверну. Иногда — если Зерибни покидал Руцапу без постельничего — выбирал самую бойкую шлюху, напивался вместе с ней и всю ночь предавался блуду.

Через месяц после смерти Гелиодора от руки писца Анкара в далеком Урарту, Арица узнал о появлении в Руцапу мар-шипри-ша-шарри, тайно приехавшего в город. Все началось с того, что знакомая шлюха поделилась с постельничим обидой: ее отвергли. Он же со смехом стал расспрашивать, кто и почему, — выяснилось: приезжий.

«Думала его подцепить, а он в мою сторону даже не посмотрел, хорошо хоть мелочь кое-какую дал», — жаловалась Сара, грудастая кривоокая молодая женщина, нередко страдающая от недостатка мужского внимания из-за своей ущербности.

Царский посланник появился в городе накануне в сопровождении четырех рабов, снял комнату на захудалом постоялом дворе, расположенном за городскими стенами, тщательно скрывал ото всех лицо, ни с кем не говорил, мало пил, днем не покидал своего жилища, на ночь куда-то запропастился, а вернувшись, встретился с Ахера-маздой, жрецом местного храма.

Арица знал, что старый жрец давно ни во что не вмешивается, не хочет примыкать ни к одной из сторон: ни к тем, кто поддерживает Арад-бел-ита, ни к тем, кто стоит за Ашшур-аха-иддина. Ахера-мазда слыл хорошим лекарем, что для семидесятисемилетнего Зерибни было куда более ценно. Так что все это показалось более чем странным.

Тайна раскрылась, когда Арица, напоив слугу Ахера-мазды, стал уговаривать его сыграть в кости:

«Поверь, тебе непременно повезет! Вспомни, сколько ты выиграл у меня на прошлой неделе!»

«Нет, нет, только не сегодня, — отказался слуга, переходя на шепот. — Сегодня мой хозяин встречается с мар-шипри-ша-шарри. Второй раз за два дня».

«Вот как, не знал, что в городе находится посланник царя», — удивился Арица.

«А этого никто не знает… кроме Ахера-мазды и… меня», — икая и тяжело ворочая языком, пояснил собеседник.

Арица решил проверить все сам, отправился за город вместе с друзьями, засел за кости, играл до поздней ночи, пока наконец не увидел спускающегося по лестнице неизвестного, по всем приметам похожего на того, о ком ему говорили. Казалось, сама судьба благоволит постельничему — его соперники к этому времени остались практически без средств и один за другим выходили из игры.

— Не хочешь испытать удачу, незнакомец? — обратился к постояльцу Арица.

Человек, даже сейчас тщательно скрывающий свое лицо, поднял на него черные спокойные глаза, едва видные из-под покрывала, и неожиданно согласился:

— Если ты не боишься остаться голым.

Первое время, чтобы дать новому игроку разогреться и поглубже заглотнуть наживку, Арица поддавался. Но когда решил, что пора возвращать проигранное, — к своему удивлению, исправить уже ничего не смог. За час с небольшим он спустил все, что у него было, и с неприязнью посмотрел на соперника.

— Я хотел бы продолжить игру.

Тот передернул плечами, словно не понимая, о чем можно говорить, когда у одного из них ничего не осталось, но все же спросил:

— Серебра у тебя нет… Чем еще ты можешь меня заинтересовать?

Арицей овладел азарт.

— Добротный дом в городе, неподалеку от рыночной площади.

— Зачем мне, путнику, дом в Руцапу?

— А колесница? Хочешь мою колесницу?

— У меня уже есть колесница…

С этими словами незнакомец встал из-за стола, намереваясь уйти, но Арица положил руку на рукоять меча и огляделся, призывая друзей его поддержать.

— Не стоит делать того, о чем ты потом пожалеешь!.. Я хочу отыграться! И ты дашь мне этот шанс.

Постоялец не успел сделать и шага, как за его спиной возникли две массивные фигуры стражников — бывших сослуживцев Арицы, еще трое готовы были поддержать товарищей, окажи незнакомец сопротивление.

— Хорошо, — сдержанно согласился он. — Во сколько ты оцениваешь свой дом?

— Для начала ты покажешь свое лицо. Кто знает, может быть, я играю с убийцей, которого разыскивает внутренняя стража. А затем договоримся о цене.

У незнакомца не было выбора: стражники усадили его силой на скамью, сорвали с головы покрывало.

— Мар-Зайя! — узнал писца Арица.

— Скажи своим друзьям слезть с моих плеч, — нахмурившись, приказал мар-шипри-ша-шарри.

— Все-все-все! Оставьте его в покое.

— Так он твой приятель? — с явным разочарованием в голосе спросил кто-то.

— Можно и так сказать, — уклонился от ответа постельничий.

— Нам надо поговорить. Наедине, — строго посмотрел на него Мар-Зайя. — Хозяин! Пива и мяса всем игрокам!

Под шумок, пока народ радовался нежданно-негаданно свалившемуся дармовому угощению, эти двое вышли из-за стола и поднялись на второй этаж.

«Что делает здесь царский писец? — размышлял все это время Арица, — И следует ли мне его слушаться, если я служу Арад-бел-иту, а он Син-аххе-рибу? А может быть, мне стоит допросить его с пристрастием, чтобы выведать всю правду?»

Все его сомнения были рассеяны, едва они уединились в комнате: Мар-Зайя показал ему сине-зеленый изумруд в золотой оправе.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! — с почтением поклонился Арица.

— Я ждал тебя. Хотел сам убедиться, что ты достоин тех похвал, которыми тебя осыпал Набу-шур-уцур.

— И что? Убедился?

— Мне хватит того, что ты так быстро узнал о моем прибытии.

— Для этого вовсе не надо было обдирать до нитки, — с обидой заметил лазутчик.

— Не переживай. Я верну тебе весь выигрыш… Я приехал сюда за раббилумом Саси.

— Не слышал, чтобы он был гостем Зерибни, — честно признался Арица. — Ты ничего не путаешь?

— А вот Ахера-мазда думает иначе. Говорит, что Саси вот уже несколько дней гостит в Руцапу.

— Не знаю, что и сказать. Саси не какой-нибудь мелкий торгаш, и уж кому-кому, а Зерибни о его приезде доложили бы.

— Саси здесь тайно, как и я… И он знает, что Арад-бел-ит идет по его следу.

— Чем он прогневил царевича?

— Приложил руку к смерти его новорожденного сына. Надо узнать, где Саси прячется, выкрасть его, а затем доставить пленника в целости и сохранности в Ниневию. Есть мысли, с чего начать?

— Если он здесь, то только во дворце наместника… Но меня сейчас не это волнует. Зерибни в городе нет, и когда вернется, я не знаю. К его возвращению я должен непременно быть в Руцапу. Я ведь все-таки его постельничий.

— За это не переживай: нам поможет Ахера-мазда. Ты скажешься больным. А жрец подтвердит, что ради собственного блага Зерибни лучше держаться от тебя какое-то время подальше.

— Ну да… Что есть, то есть — наместник только и думает о своем здоровье. Вот интересно, а с какой стати старый жрец так к тебе благоволит?

Мар-Зайя не стал посвящать Арицу в свои секреты. Мар-шипри-ша-шарри приехал в Руцапу к Ахера-мазде с табличкой от Набу-аххе-риба, где было высказано пожелание не отказать в помощи его молодому другу. Впрочем, ни о чем таком почтенный воспитатель царских внуков и знать не знал. В искусстве подделки Мар-Зайе не было равных.

— И как ты узнаешь, где скрывается Саси?

— Ну не зря же я все-таки постельничий наместника. Расспрошу кравчего за игрой в кости.

— Почему его?

— Зерибни вчера уехал. Сам, почти без свиты. Ни куда, ни на сколько — никто не знает. Зато кравчий все сегодняшнее утро провел на кухне. Не о Саси ли он заботится?..

— Будь осторожен. Вы с кравчим приятели?

— Почти. Положись на меня…

— Когда ты его увидишь?

— Завтра, во дворце. Приглашу к себе. Поверь, мне он будет рад…

— Кравчий настолько болтлив?

— Когда играет — просто невероятно. Не расскажешь, где научился так бросать кости?

Мар-Зайя усмехнулся в бороду:

— Я просчитываю, сколько раз обернется кубик, а следовательно, знаю, на какой грани он остановится. Надо лишь выбросить больше чем у тебя. А это несложно. Хотя, кому как…

— Мне бы это помогло.

— А я слышал, что ты и без этого неплох.

— Ну, ты-то меня обыграл. А кравчий… Я, конечно, пару раз поимел его, но для полной уверенности хороший урок не помешал бы.

— Скольких женщин ты можешь отыметь за ночь?

Арица, не понимая, к чему ведет мар-шипри-ша-шарри, гордо поднял голову и, немного приврав, сказал:

— Десять или двенадцать…

— Ну вот... А я всего трех, в лучшем случае — четырех, — спокойно заметил на это Мар-Зайя, — Не научишь, как это у тебя получается?

— Да причем тут… — возмутился было Арица, но затем догадался: — Понятно. То есть если не дано, то не дано… Да и двенадцать женщин лучше, чем четыре.

Постельничий после этих слов рассмеялся, но встретившись со строгим взглядом посланника, осекся.

— Думаешь, Зерибни и уехал потому, что здесь объявился Саси?

Мар-Зайя согласился:

— Да, чтобы никто не обвинил его в укрывательстве изменника, если до этого дойдет. Нам это на руку…

Кравчий Мардук-напал, сын всеми уважаемого жреца храма Мардука, никогда не любил женщин, так как всегда тяготел к мужчинам, другим его пороком было чревоугодие, третьим — игра в кости. Предыдущий кравчий Зерибни взял Мардука к себе в качестве первого помощника только потому, что хорошо знал его отца. Однако вскоре выяснилось, что на эту же должность ранее претендовал кое-кто другой, человек опасный, а главное — мстительный. И сдаваться он не собирался.

Сначала его конкурент, подложив под Мардук-напала пятнадцатилетнего юношу красивой наружности, сумел выведать некоторые тайны его начальства, например о том, что кравчий не раз сыпал в суп какой-то порошок мелкого помола. Затем обыграл в кости, причем настолько крупно, что Мардук-напалу впору было лезть в петлю. Но вместо того чтобы потребовать долг, его злопыхатель все простил, назвался другом, а когда втерся в доверие — посоветовал получше приглядеться к кравчему, мол, не травит ли он потихоньку наместника, тем более что и слухи уже такие поползли.

Мардук-напала словно осенило: а ведь и правда! Зерибни хотя и был человеком пожилым, никогда раньше не жаловался на плохой аппетит, но в последнее время его словно подменили.

«И как же мне проверить, что ты говоришь правду?» — поинтересовался Мардук-напал.

«А ты подсыпь тот же порошок, только побольше, чтобы долго не ждать, самому кравчему — и увидишь», — ответил его новый товарищ.

Новоиспеченный помощник так и сделал. Кравчего через час-другой после этого стало выворачивать наизнанку, он не переставал бегать по большой нужде, все время стонал, держась за живот. Вскоре на кухню пришел сам Зерибни, принялся расспрашивать, что и как. Мардук-напал, гордый собой, обо всем рассказал здесь же, при кравчем, за что тот, корчась от боли, обозвал его дураком и объяснил: причиной всему ревень, который в малых количествах повышает аппетит, а в больших ядовит…

Наместник, догадавшись, что злого умысла у Мардук-напала не было, стал расспрашивать, кто посоветовал да подсказал. Повелел подлеца, все это подстроившего, отыскать и накормить ревенем до отвала. А если кравчий до утра не доживет, значит, сам дурак, что окружил себя неучами и ненадежными людьми.

«А нет — тебе и быть моим новым кравчим. Только смотри, хорошо запомни этот урок».

Кравчий до утра не дожил.

Очень скоро Мардук-напал сменил всех слуг на кухне, набрал способных юношей на свой вкус — не старше двадцати лет, стройных, черноглазых, приятной наружности, — всех попробовал, рассчитывая таким образом держать их в узде, кроме того вчетверо усилил охрану и за малейшее неповиновение… кормил ревенем.

С тех пор прошло 15 лет. И если кравчий изменился внешне — раздался вширь и стал похож на юлу — то в душе остался прежним. При этом вечно приподнятые брови, округленные глаза и почти не сходящая с широкого лица улыбка придавали ему самый добродушный вид. Большинство его так и воспринимало…

На следующее утро после встречи с Мар-Зайей Арица появился во дворце и сразу пошел к Мардуку.

— Раньше, когда Зерибни не было в городе, тебя в покоях наместника и не увидишь. А сейчас — глянь-ка, все время здесь пропадаешь, — удивился Арица.

Надо заметить, что он был не до конца честен с Мар-Зайей. Такой уж характер был у сына Шимшона: всегда любил прихвастнуть, либо чтобы показать себя в лучшем свете, либо, напротив, из упрямства, когда хотелось всего добиться самому. Если когда-то между ним и Мардук-напалом и были теплые отношения, то однажды они закончились, и только высокое положение обоих удерживало сановников от серьезной ссоры.

— Наместник оставил много поручений, — невозмутимо ответил Мардук-напал.

— А скоро ли он собирается назад, не знаешь?

— Ничего не сказал. Но готовым надо быть ко всему. Вдруг завтра объявится или послезавтра, а я не успел управиться.

— Надеюсь, это не помешает тебе сыграть со мной в кости? Скажем, сегодня ночью. Когда еще представится такая возможность?

— В последний раз ты передумал? — сухо сказал Мардук-напал.

Арица предпочел бы вовсе не вспоминать тот случай, когда, опьянев, кравчий стал его ласкать, гладить по бедру, жадно смотреть во все глаза. Постельничий не смог тогда сдержаться, грубо оттолкнул его, резко встал, сказал, что гостю пора домой и, недолго думая, выставил за дверь. Каждый из них хотел бы забыть об этом по своим причинам: Арица — разумно не желая наживать себе врага, Мардук — из опасений, что постельничий пожалуется их господину.

— О чем ты говоришь? — Арица сделал вид, что вовсе не понимает сановника.

Мардук был далеко не глуп и сразу сообразил, что за всем этим стоит что-то другое, нежели невинное предложение приятно провести свободное время. Однако вместо того чтобы послушаться здравого смысла, кравчий решил затянуть эту петлю потуже. Он неожиданно расцвел:

— Почему бы и не сыграть. Тем более что ты должен мне немало золота с прошлого раза. Сегодня, говоришь?

— Да, ближе к полуночи у меня дома.

— Нет, нет, на этот раз давай у меня.

— Как скажешь.

Ответив на приторную улыбку легкой усмешкой, Арица попрощался и поспешно удалился, затылком чувствуя на себе липкий взгляд Мардука.

Несколько часов спустя все в той же таверне, где они накануне играли в кости, постельничий встретился с Мар-Зайей.

— Как все прошло? — спросил мар-шипри-ша-шарри.

— Отлично. Считай, что кравчий-ассорти у нас на блюде, — весело сказал Арица.

— Не переусердствуй. Просто выясни, что он знает. Если Саси во дворце, то кого к нему допускают, чем кормят.

— Кажется, ты уже решил, что делать дальше?

Мар-Зайя кивнул:

— Есть у меня одно средство. Если подсыпать его в суп, человек впадает в долгую спячку, но по всем признакам можно подумать, что он мертв. Остается только вывезти его из дворца.

— Тогда все просто. Когда Зерибни уезжает, за кухней особого присмотра нет, а тех, кто Мардука ненавидит, хватает. Если скажу, что порошок для него, — только обрадуются, а вот как вывезти потом спящего мертвеца? Это же не яблоко украсть.

— А теперь представь, как напуган будет Мардук, если высокий гость внезапно умрет в отсутствие Зерибни.

— Понятно, — быстро смекнул Арица. — Надеешься, что кравчий нам сам в этом поможет?

— Да, потому что Мардуку легче будет соврать, что Саси сбежал, чем признаться в своей оплошности.

Во дворце наместника кравчий занимал пять комнат, как раз между кухней и теми покоями, где обычно обедал Зерибни. В первой — длинной и узкой — стояли два стражника; обычно Мардук-напал встречал здесь тех своих поставщиков, кому даже не кланялся и только приказывал, а не просил. Дорогих гостей он принимал во второй комнате, квадратной, с гранитными колоннами по периметру. Отсюда же можно было пройти к его спальне с широкой кроватью, на которой при желании могли улечься человек десять. В четвертой находился бассейн. А в пятой — личный кабинет со стеллажами, где хранились важные таблички. Повсюду были ковры, на стенах — фрески с изображениями не охоты или сражений, а диких зверей и диковинных птиц, в углах стояли большие кадки, наполненные черноземом, с небольшими деревьями, с чьих веток свисали диковинные плоды. Потолки были высокие, комнаты — светлые (днем из-за солнечных лучей, проникающих сквозь длинные проемы под крышей, ночью — из-за большего количества светильников, заботливо укрытых в нишах).

Арица, как и обещал, пришел к Мардуку ближе к полуночи. Хозяин сердечно обнял его, повел за собой. Что-то говорил не переставая, на что постельничий только кивал, заранее со всем соглашаясь. Потом, словно опомнившись, он остановился и переспросил:

— Ты сказал, у тебя гость?

— Раббилум Саси. Проездом. И он надеется на твою помощь.

Когда они вошли в комнату для дорогих гостей, Саси поднялся с деревянного ложа, чтобы поклониться.

— Для меня большая честь познакомиться с отважным воином, заслонившим моего дорогого друга Зерибни от стрелы подлого убийцы.

Арица в ответ поклонился еще ниже:

— Как и для меня — встреча с уважаемым раббилумом, самым преданным слугой нашего царя Син-аххе-риба, — он показал, что удивлен: — Не знал, что ты приехал в Руцапу. И Зерибни ничего не сказал.

— Зерибни я сам об этом просил. Наш возлюбленный царь Син-аххе-риб просил меня навестить наместника, а после этого тайно отправиться в Урарту по делам Ассирии. И здесь я рассчитываю на тебя. Дорога предстоит дальняя, опасная. А мне как раз такой человек, как ты, и нужен — испытанный в боях, хитрый, ловкий и бесстрашный.

Арица был смущен и немного растерян. Что, если Саси говорит правду. Поди разберись, чьи интересы для него важнее — Син-аххе-риба или Арад-бел-ита.

Мардук-напал усадил гостей на мягкие подушки, щелкнул пальцами, вызывая слуг, те вынесли в зал низенькие деревянные столики, за считанные минуты их заставили десятком блюд с жареной бараниной, тушеной телятиной и запеченной дичью. Все мясо было приправлено душистыми травами, луком и огурцами. С особым почтением внесли полную корзину трюфелей. Осторожно, как настоящий запретный плод, подали молочного поросенка, фаршированного черносливом, курагой и маслинами. По кубкам разлили дорогое вино.

За трапезой сановники повели длинные беседы о здоровье царя, пошатнувшемся в последнее время, вздыхали, желали владыке Ассирии долгих лет жизни и благоволения богов. Затем снова заговорили о том, с чего началась их встреча:

— Так что скажешь, дорогой моему сердцу Арица, — повторил свою просьбу раббилум, — поедешь ты со мной в Урарту или нет?

— Не знаю, что и ответить тебе, уважаемый Саси. Как посмотрит на это мой господин, если я отправлюсь с тобой без его ведома?

— Как, разве я не сказал? — удивился Саси, двумя пальцами подбирая со стола мягкий как пух хлеб. — Я спрашивал о тебе, и он справедливо рассудил, что не вправе приказывать своему постельничему, если это путешествие несет опасность. Вот почему все зависит от тебя. Видно, он дорого ценит твою голову.

«Как бы там ни было, это прекрасный способ выбраться вместе с ним из дворца, а там посмотрим», — подумал Арица, и спросил после некоторой паузы:

— Надолго ли ты покидаешь Ассирию?

— Не знаю, — хитро улыбнулся Саси. — Скорее всего, на месяц или два. Вернешься к осени… А что, есть к кому спешить? — он подмигнул постельничему. — Мардук говорил, что твое сердце кем-то занято.

«Никого у меня нет, — хотел было ответить Арица, чувствуя, как тяжелеет голова. — А еще мне не нравится, когда эта потная, жирная свинья сует свой член во все, что шевелится».

Вовремя спохватился, сказал короткое «нет», не стал напрашиваться на ссору. Закрыл лицо руками, попытался собраться, понять, что с ним происходит.

— Может… начнем играть? Не пить же… пришли…

Арица едва мог ворочать языком, все его тело будто налилось свинцом, перед глазами поплыли круги. Юноша попытался встать, но ноги тотчас заплелись, и он рухнул на столик с яствами, услышал где-то вдали громкий отвратительный смех, а утратив последние силы, вдруг почувствовал, как кто-то сел ему на спину.

— Так кто тебя прислал, постельничий? Кому ты служишь, кроме моего друга Зерибни? Что ты тут вынюхивал, шелудивый пес? — спрашивал его Саси.

— Бесполезно. Он сейчас и двух слов не свяжет, — ответил за гостя Мардук-напал.

— Но ведь он меня слышит?

— Скорей всего.

— Тогда пусть слушает. Сначала тебя отымеет Мардук — уж очень ты ему нравишься, за ним настанет черед его стражников, потом мы вспорем тебе живот и будем наворачивать твои кишки на горячий вертел, до тех пор, пока ты сам не станешь умолять меня о смерти. Но если ты расскажешь, кто тебя подослал, я избавлю тебя от мучений.

Первым, как и обещано, был Мардук, совсем быстро; затем, с диким хохотом, по очереди двое стражников, когда Арица уже ничего не чувствовал от боли; снова Мардук — на этот раз бесконечно долго и жадно, с громкими стонами; и опять стражники, после чего пленник лишился чувств.

Под утро все устали. Стражники вернулись на пост. Саси и Мардук, объевшись так, что трудно было дышать, опьянев от выпитого вина, которое мешали с пивом, все-таки сели играть в кости, но не на золото, а на Арицу. Победа досталась раббилуму, чей мочевой пузырь был давно переполнен. Чтобы опорожнить его, понадобилось больше минуты. Пока он мочился пленнику на лицо, тот пришел в чувство, попытался приподнять голову, но даже на это ему не хватило сил.

— Смотри, смотри, да он ожил! — смеялся царский сановник. — Не вспомнил, кто тебя послал?

— Ничего он тебе не скажет, — зевая, откликнулся на это Мардук.

— На следующий кон ставим, кто отрежет ему мизинец.

И они снова сели играть, оставив Арицу без присмотра, уверенные, что юноша не жилец, что боги оставили его и впереди его ждут одни страдания. А он лежал на ковре, в разорванной окровавленной одежде, и думал лишь о вертеле, случайно попавшемся ему на глаза, который лежал на расстоянии вытянутой руки. Голова была уже ясной, боль же отступала перед клокочущей в нем ненавистью.

Его мучители давно перебрались на ковер: здесь было удобнее бросать кости. Мардук сидел совсем рядом, вполоборота к Арице и лицом к Саси. Пили, без особого азарта играли и говорили о том, как быть дальше.

— Что ты скажешь наместнику? — поинтересовался раббилум.

— Я полагал, что ты встретишься с ним и все объяснишь. Разве наместник не друг тебе? — удивился Мардук-напал. — Я ведь помог тебе.

— Помог, не спорю. Но Зерибни не захочет ничего и слышать об измене постельничего, как только поймет, что за ним может стоять Арад-бел-ит. Так что об этом лучше забыть.

— Тогда ему придется исчезнуть. В Руцапу всегда пропадают люди. И бедные, и богатые.

— А если Зерибни начнет его искать? У тебя есть способ заткнуть рот всей дворцовой страже? Слишком много человек видели, как он пришел сюда. С одной стороны, постельничий не последний человек в свите Зерибни, а с другой — тебя тут не очень любят. Так что желающих потопить тебя будет предостаточно.

— К чему ты клонишь? — прямо спросил Мардук.

Саси улыбнулся, но не ответил, взял кости, начал трясти их.

— Сколько, говоришь, у тебя было? Восемь? Хорошая попытка. Но я все равно выброшу больше.

Кости, отзвенев в пустом кубке, полетели на пол, покатились по толстому ковру. Шесть — четыре — один… Три — пять — один…

То, как Саси замер с открытым ртом, вызвало у Мардука довольный смех. Действительно, более неудачный бросок трудно было придумать. Однако за этим оцепенением на самом деле стоял страх. За спиной у кравчего, пошатываясь, стоял Арица…

В следующее мгновение вертел вошел Мардуку в шею слева, проткнув ее насквозь.

Горлом тотчас хлынула кровь — кравчий схватился рукой за рану, попытался встать, оглянуться на своего убийцу, но вместо этого завалился точно мешок с овсом на правый бок, содрогаясь всем телом в предсмертных судорогах.

Саси, на которого словно нашло затмение, наконец пришел в себя и стал искать ножны с мечом, сброшенные куда-то на пол. Но пока озирался, Арица уже прыгнул на него, повалил на спину и ударил изо всех сил, свернув своему обидчику нос.

— Стража! — воскликнул Саси, пытаясь сбросить с себя Арицу.

Но тот все бил и бил, превращая его лицо в одно сплошное кровавое месиво.

Когда за спиной появились стражники, Арица схватился за меч — тот самый меч, что потерял Саси, — одним прыжком оказался на ногах, продырявил живот первому ворвавшемуся в комнату воину, несколькими ударами в щит заставил отступить второго, прижал его к стене, вынудил бросить оружие и последним взмахом почти напрочь отсек ему голову.

9

Лето 683 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Набу-шур-уцур вернулся из Хаттусы только в середине лета. К этому времени он успел подлечить раны, и лишь осунувшееся лицо свидетельствовало о долгой и изнурительной болезни.

Жена встретила мужа слезами, дети тут же окружили его, прыгая от радости. Сам Набу едва сдержал слезы счастья при виде тех, кто был ему так дорог. Сколько он передумал, сколько молил богов, чтобы они защитили его семью от злых демонов, что могла наслать старая колдунья — ее угрозы до сих пор отзывались в памяти эхом! Даже родные стены больше не казались ему надежным пристанищем.

— Может, уедешь на время с детьми к своему отцу? — осторожно спросил Набу-шур-уцур у жены.

— В Опис^19? — удивилась Шушана, с тревогой взглянула на мужа: — Что случилось, мой дорогой? Почему ты хочешь, чтобы мы уехали из Ниневии?

— Ты же знаешь, как я беспокоюсь о вас. Ниневия стала опасной, слишком много врагов хотят отомстить мне за причиненные обиды.

— И ты вправду считаешь, что расстояние станет для могущественных врагов препятствием, если они решат расправиться с твоей семьей? — она покровительственно поглаживала мужа по спине, уговаривала как маленького, успокаивала. — Никуда мы не поедем. Разве на этой земле есть место, где можно укрыться от гнева богов? Мы всегда будем рядом, и ничто на свете нас не разлучит.

Как же благодарен он был ей за эти слова!

Арад-бел-ит ждал его у себя во дворце. Встретившись, они сердечно обнялись, расцеловались.

— Я уж не чаял увидеть тебя живым, — сказал царевич.

— Ну, такого кабана, как я, не так-то просто завалить, — отшутился Набу.

— О твоих приключениях уже знаю. Но все равно хочу услышать обо всем из первых уст…

За долгой беседой пролетел день. Набу-шур-уцур рассказал о том, как киммериец вынес его с рынка, укрывал у себя, нанял лекаря. Все ассирийские лазутчики в Хаттусе погибли в один день, поэтому Набу пришлось полностью довериться Эрику. Перед отъездом пожаловал Лигдамида.

— Он отныне наш самый верный союзник среди киммерийцев, — похвастал Набу.

— Это хорошо, — одобрительно закивал Арад-бел-ит. — Как складываются его отношения с отцом?

— То ссорятся, то мирятся. Лигдамида просил напомнить тебе об обещании, данном ему год назад.

— Отправь ему сегодня же через Эрика послание с заверениями в моей дружбе.

— Думаешь, он готов ждать бесконечно?

— Ты знаешь, что меня сдерживает. Этот приз потеряет всякую ценность, как только окажется в руках у нашего юного дикаря. К тому же я вовсе не уверен, что он его достоин.

Набу-шур-уцур догадался, о чем идет речь, и улыбнулся.

— Приз один, а обещан двоим?

— Пока нет. Ты слишком торопишь события. Сам знаешь, иногда стоит потерпеть. Каким бы желанным ни выглядел плод, он может оказаться еще недостаточно спелым. Да и отец чувствует себя сейчас неважно, а болезни не лучшее соседство для любовных утех…. Удалось выяснить, куда исчезла эта колдунья? Кара, кажется?

— По словам Эрика, бежала в Урарту.

— В Урарту? Скажи, не думал ли ты о причастности царя Русы к убийствам наместников? Мы ведь все время только одну Закуту и подозревали. Но доказательств этому как не было, так и нет. А если она и вправду здесь ни при чем?

— И зачем это царю Русе?

— Например, чтобы ослабить Ассирию. Окончательно поссорить меня с Ашшуром.

— Руса сейчас больше боится скифов, чем ассирийцев. И пока эта угроза не минует, междоусобица в Ассирии ему не нужна. Да и, бежав в Урарту, убийцы выдают царя Русу с головой. Прости, но я в это не верю…

— Может быть, ты и прав, — согласился Арад-бел-ит. — В любом случае, скоро многое может проясниться. На днях в Ниневии появится Мар-Зайя. Он должен привезти Саси. Есть у меня какая-то внутренняя уверенность, что он ключ не только к убийству моего сына.

***

Когда Азарий слез с нее, перекатился на правый бок, Агава наконец смогла вздохнуть полной грудью: и оттого что муж был огромен — она выглядела перед ним совсем воробышком, и оттого что резкий запах его пота, перемешанного с перестоявшейся мочой, сводил ее с ума. Дождавшись, пока он засопит, она выскользнула из-под одеяла, ступила босыми ногами на холодный земляной пол и на цыпочках перебежала к ребеночку. Здесь, взобравшись на огромный валун, накрытый мягкой подстилкой, молодая женщина обхватила руками колени и стала любоваться сыном. Весь ее мир давно сузился до полутемной сырой комнаты с низким потоком, глиняными стенами и медным коптящим светильником над кроваткой.

Пыталась ли Агава забыть то, что произошло с ней в доме Шимшона?

Странное дело, но она давно простила и причиненную ей боль, и тот позор, на который ее обрек Арица, вспоминала лишь миг, когда, протрезвев на короткое время, он посмотрел на нее с нежностью и лаской.

Нет, нет! Сначала она проклинала своего обидчика, ненавидела и хотела убить, но потом он стал забираться в нее все глубже и глубже, въедаться в кожу, держать ее за руку, спать с ней в одной постели.

Варда тоже приходил к ней во сне, но совсем иначе. Агава никогда не могла разглядеть его лица: то он стоял среди чистого поля, вырастая из предрассветного тумана, то медленно спускался с горы, не приближаясь к ней ни на шаг, то она слышала среди ночи его голос — Варда звал ее по имени — она пряталась, жалась к кому-то совсем родному, так похожему со спины на брата или отца… А это был Арица. Снова Арица, первый ее мужчина.

Агаве хотелось верить, что ее сын похож на своего отца — сильного и бесстрашного ассирийского воина, молодого, статного, красивого. Ну разве не видно! Тот же нос, высокий лоб, подбородок с ямочкой и, конечно же, глаза! Она даже назвала его в честь отца — маленький Арица.

В первое время, когда Дияла привезла ее на один из своих виноградников и поселила в глиняном бараке вместе с восемью рабынями, Агаве было тяжело и одиноко. Тяжело — потому что трудиться приходилось от зари до зари. Одиноко — потому что она была здесь самая молодая, самая красивая, самая обласканная. В бараке у нее было лучшее место, ее никогда не наказывали, даже разрешали прогулки перед сном к реке, где можно было подолгу сидеть, глядя в черную воду. Обо всем этом распорядилась Сара, старшая из рабынь. Причем по собственной инициативе, смекнув, что Агава представляет для Диялы определенную ценность, поскольку остальных рабынь сюда раньше доставлял приказчик.

Через пять месяцев у худенькой, совсем юной рабыни вдруг округлился животик, и всем стало понятно, что она беременна. Дияла на это известие отреагировала болезненно. Она прекрасно понимала, что этот ребенок может принести еще больший разлад в семью, ведь неизвестно, как посмотрит на это Варда и не решит ли в связи с этим Арица как-то изменить судьбу рабыни. К тому же какая-никакая, а родная кровь.

«И что мне с ней делать?» — вырвалось у Диялы. Рядом стояла Сара. Старая рабыня и посоветовала: «Пускай живет с Азарием. Он добр, не стар, опытен, да и трое детей у него сиротами остались после смерти жены, а главное — тебе полезен».

Земельный надел, на котором вот уже больше двадцати лет трудился Азарий, находился по соседству с виноградником. Но если виноградник Дияла купила за внушительную горсть серебра, то та земля досталась ее семье от наместника за службу Шимшона в царском полку. На участке росли полба, лук, зелень и множество овощей, а еще — с десяток яблонь.

Сам Азарий уже и забыл, что когда-то был свободен. Единственное, о чем он мечтал, — снова увидеть море. Он родился и вырос в одном из небольших приморских городков, расположенном неподалеку от Тира, и запах моря всегда оставался для него самым дорогим на свете. Его отец зарабатывал на жизнь тем, что шил обувь. Когда ассирийцы ворвались в их город, Азарию было всего пятнадцать. Шимшон убил на его глазах отца и изнасиловал мать. Самое сильное воспоминание детства.

Послушавшись совета, Дияла в тот же день пришла к Азарию вместе с Агавой, объявив им обоим, что теперь они будут жить вместе. Хозяйка запретила Азарию бить жену, а также приказала хорошо заботиться о младенце, который скоро появится на свет, пообещала выдавать на его содержание небольшие деньги, чтобы он ни в чем не нуждался.

Дети Азария — две дочери двенадцати и десяти лет и их пятилетний брат — быстро привыкли к Агаве, во всем помогали, но воспринимали ее больше как старшую сестру, нежели как мачеху. Впрочем, молодая женщина этому и не противилась. Азарий был добр к ней, хотя и равнодушен, единственное, что угнетало, — их телесная близость. Мало того, что он почти раздавливал ее, когда ложился сверху, так еще и в постели был с ней ненасытен, груб, и совершенно нечистоплотен.

Агава поправила сыну одеяльце, прислушалась к звукам в соседней комнате, где спали дети Азария, к сильному ветру снаружи, и, закрыв глаза всего на мгновение, тотчас задремала. Ей снова приснился Арица…

Очнулась она оттого, что Азарий тряс ее за плечо:

— Агава! Проснись!

Молодая женщина от неожиданности едва не упала с валуна, на котором спала, и увидела пустую кроватку.

— О боги! — вскрикнула она.

— Да не переживай ты, — успокоил ее Азарий. — Я отнес малыша госпоже. Она снаружи. Хочет тебя видеть. Приехала, едва солнце встало.

Агава успокоилась, только когда увидела Диялу с ее Арицей на руках. Госпожа сидела на небольшой скамье под яблоней и ворковала с ребенком, как будто он был ее собственным. Впрочем, мать она встретила иначе — окинула суровым взглядом и сухо сказала:

— Подойди сюда.

Приблизившись, Агава низко поклонилась. В последний раз они виделись три месяца назад, с тех пор рабыня почернела лицом и похудела. Дияла же, напротив, раздалась в бедрах, стала шире в плечах, располнела в груди. Теперь она одевалась словно жена сановника: длинное в оборках дорогое платье, на груди массивная пектораль из серебра, перевязь, расшитая золотыми нитками, спускалась ниже пояса шнурами с кисточками, голову покрывала легкая накидка, перехваченная пестрой лентой.

«Не кормит он ее, что ли? — с неудовольствием подумала хозяйка об Азарии. — Одни кости. И что мои братья в ней нашли?»

— Присядь, — неожиданно смилостивилась Дияла, пододвигаясь на скамье.

Агава повиновалась.

Помолчали. Рабыня боялась даже дышать в присутствии хозяйки.

— Как он ест?

— Хорошо. Иногда даже молока не хватает.

Дияла со скепсисом посмотрела на небольшую грудь кормящей матери, усмехнулась и о чем-то задумалась.

Потом как-то совсем по-дружески высунула из-под платья ножку, обутую в сандалию из кожи белого носорога, и похвастала:

— Смотри, мужа твоего работа, только что надела, — и сразу осеклась, не потому что заговорила с рабыней как с равной или уронила свое достоинство, а потому что назвала Азария ее мужем.

— Моя госпожа, они очень тебя красят, — ответила Агава.

Но Дияла уже вспомнила, зачем приехала, и поэтому нахмурилась:

— Тебе придется поехать со мной. Варда хочет тебя видеть… Сына ты оставишь здесь.

— Да, моя госпожа, — голос рабыни дрогнул. — Я вернусь? Я ведь вернусь?

Думала ли она, что будет умолять госпожу оставить ее в этом нелюбимом доме? Лишь бы не расставаться с сыном.

— Боюсь, нет. Очень скоро ты станешь женой Варды…

Увидев, что по щекам Агавы потекли слезы, Дияла смягчилась.

— Кто знает, может быть, настанет время, когда ты заберешь маленького Арицу к себе и он будет жить в нашем доме в Ниневии, там, где ему и подобает.

Сборы были недолгими, вещей никаких не брали. Азарий воспринял отъезд Агавы так же равнодушно, как и встречу с ней, покорно склонил голову, старался не смотреть жене в глаза, обещал заботиться о сыне.

— Вернусь в Ниневию — пришлю тебе кормилицу, она поможет тебе с маленьким Арицей, — предупредила госпожа. — Ну а захочешь — станет тебе женой вместо Агавы.

Потом Дияла посадила будущую невестку на повозку, которой сама и управляла, и поехала в город, думая о том, что этой никудышней девчонке, как бы там ни было, очень повезло.

Путь в Ниневию был не близкий — если не спеша, то часа три. И все это время они молчали. Только когда показались сиятельные стены столицы Ассирии, напомнившие Дияле, что скоро они будут дома, она принялась с горечью и с болью в голосе давать наставления, попутно объясняя, с чем связан ее внезапный приезд:

— Ты зла ни на кого не держи. В жизни всякое бывает… Знаю, несладко тебе пришлось, но все лучше, чем под забором как собаке. Брата хоть помнишь? Варду моего? Он ведь еще прошлой осенью вернулся с обозом раненых из Табала. Стрела ему в шею вошла. Вроде и вытащили стрелу, и обещали его на ноги скоро поставить — куда там. Гнить стал заживо. Не может ни говорить, ни есть толком. Только жестами с ним и общаемся.

Весной ему вроде лучше стало… даже из дома вышел. Я отвезла его на реку: очень уж хотел в реке поплавать, говорил, легче станет. Ему, и правда, полегчало, но только на один вечер, а ночью он как будто гореть стал изнутри, весь потом изошел. Две недели поили его целебными травами, обкладывали мокрыми простынями, чтобы сбить жар… С тех пор он почти не встает. Кашлял поначалу немного, потом все чаще и чаще. А как закашляется — страшно становится… Кровь горлом идет, да порой так обильно, что каждый раз боимся, как бы не в последний… Знобит все время. К спине ухо приложишь — одни хрипы и слышны.

Два дня назад он подозвал меня к постели. Сам дрожит весь, на меня смотрит, а губы твое имя шепчут — сказать же ничего толком не может…

Спрашиваю: «Увидеть ее хочешь?» — Кивает.

Спрашиваю: «Зачем? Забыть тебе ее надо». — Замотал головой. Упрямец.

Я ему: «И что ты с ней будешь делать? Уж не жениться ли собираешься?» — пошутить хотела. А он — всерьез. Кивает: «Да, хочу…»

И что я должна была ему сказать? Думала: переспит, забудет. Не помогло. Вчера опять напомнил. Когда, спрашивает, привезешь Агаву, не хочу умирать, пока ее не увижу, пока не женюсь на ней.

Вот я сегодня затемно и отправилась за тобой.

Как приедем, ты к нему подойди, об Арице не вспоминай… о сыне — тем более. Варда о нем не знает, да и не надо ему этого. Свадьба на днях. Он торопится. Обряд совершим по нашим обычаям. Платье у Шели возьмем… Помнишь еще Шели?

— Помню, — тихо сказала Агава; теперь она думала только о том, чьей женой станет после смерти Варды; если, конечно, не выбросят на улицу. Что, если таки отдадут Арице? И от одной этой мысли ее сердце забилось от счастья. Она спросила: — Арица знает о том, что у него есть сын?

Дияла посмотрела на нее недобро.

— Об Арице забудь. Его отец прогнал из дому в тот же день. Тебе сейчас о Варде заботиться надо…

А помолчав немного, добавила строго:

— Думаешь, я не знаю, почему ты назвала сына Арицей? Что, забыть его не можешь? Получается, возьми тебя Варда силой, тогда в Тиль-Гаримму, ты сейчас бы его любила?

Агава вдруг огрызнулась:

— Варда родных моих убил, я за это его любить должна?

— На войне всякое случается, — спокойно ответила Дияла. — Не он, так его бы.

— Ты спрашивала — помню я Шели? Как ее можно забыть! Она все еще встречается с тем торговцем с рынка?.. Или, постой, в последний раз когда я ее видела, она подцепила какого-то сановника, видного такого, в дорогих доспехах…

— Ты бы язычок свой прикусила, — не на шутку рассердилась Дияла. — Будешь трепать им — я его быстро укорочу. Только блеять будешь.

Она и раньше слышала о похождениях Шели, но предпочитала делать вид, что все это происки завистников, пытающихся таким образом опорочить имя ее отца. Но то, как об этом говорила Агава, было похоже на правду. Только бы об этом не узнали ее родные. И Дияла снова пожалела о выборе, который хотел сделать ее старший брат, подумала: «От этой девчонки одни неприятности. Ох и намучаемся мы с ней».

Тем временем они оказалась на развилке, где свернули на широкую мощеную дорогу, ведущую к северным воротам Ниневии.

— Кто-то едет, — с опаской сказала Дияла, увидев вдали облако пыли. — Подождем лучше в сторонке. Вокруг никого, мало ли что.

Агава и сама не понимала, что на нее нашло и почему она решила выдать тайну Шели. Вот уж кто меньше всего заслуживал ненависти. Но коли так вышло, говорила себе рабыня, пусть эта заносчивая уродина знает, что и у нее есть своя гордость и не стоит ее во всем поучать, а тем более обвинять, будто она какая-то продажная девка.

— О боги! — вдруг прошептала Дияла, всматриваясь в приближавшуюся к ним повозку с коврами, в ее возничего и человека, сидевшего рядом с ним.

Это были Арица и Мар-Зайя.

10

Лето 683 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Сначала Агаву купали.

В самой настоящей ванне из глины, покрытой тонким слоем асфальта^20, наполовину врытой в землю. Воду привезли с реки.

Принесли туалетные принадлежности: ложечку для чистки ушей, пинцет, ножичек и зубочистку — что-то из дерева, что-то из кости, что-то из бронзы. Старая рабыня показала, как надо чистить зубы: обернуть указательный палец тканью, обмакнуть в зубной порошок из пемзы вперемешку с винным уксусом.

Душистое мыло, лепестки роз и два часа наслаждения…

***

Несмотря на возражения брата, Дияла подошла к свадьбе основательно, а если сомнения и были, то встреча с Мар-Зайей отмела их окончательно и бесповоротно.

— А как же иначе, — советовалась она с Хемдой, — мы ведь не нищие, да и хочется, чтобы праздник был настоящий.

— Тоже мне праздник, — ворчала старшая подруга, — рабыню замуж выдаем и радуемся. Вон выкуп — и тот некому заплатить.

— Будто кто знает, что она рабыня. В нашем доме она была недолго, да и давно. Соседи о ней и не вспомнят…

Дияла осеклась, испытующе посмотрела на Хемду и вдруг выпалила:

— Я видела Мар-Зайю. Уговорила его помочь. В их доме и свадьбу сыграем, как в ее собственном. Скажем, что она их семье приходится дальней родственницей. Дядя Мар-Зайи, его зовут Ариэ, будет ей вместо отца.

— Мар-Зайя, говоришь, — улыбнулась Хемда. — Ну тогда понятно.

— Так и знала, что ты о своем подумаешь, — вспыхнула Дияла.

***

Затем рабыни насухо ее вытерли, принялись умащивать молодое упругое тело и волосы кипарисовым маслом, которое Дияла привезла из Дамаска.

Шели поделилась с будущей невесткой косметикой. Принесла глиняные баночки с сурьмой, хной, красной краской для губ, черной — для ресниц и бровей. Никому не доверяя, стала лепить из гадкого утенка прекрасного лебедя…

***

— Наш дом сегодня прямо как разбуженный улей, — пошутил Рамана, брат Мар-Зайи, присевший у постели Варды.

— Все пришли? — спросил он.

— Да. Хемда, Шели, Дияла, Элишва, Сигаль, Эдми… Полный дом женщин.

— А Мар-Зайя где?

— У Арад-бел-ита. Но скоро будет.

— Скажи, Мар-Зайя вернулся в город вместе с моим братом?

— С Арицей?.. Не знаю, — соврал Рамана.

— Знаю, с ним. Слышал, как Дияла с Хемдой разговаривали. Как брата увидишь, передай, чтобы сказал Арице, мол, хочу с ним поговорить.

Мужчины — соседи, знакомые, и даже случайные прохожие — готовились по-своему: собрались во дворе жениха, сели в круг, пили вино, говорили о непрекращающейся войне в Табале, женщинах, надвигающейся засухе, плохом урожае.

***

Потом ее стали одевать.

Элишва, сестра Мар-Зайи, подарила невесте белое платье с кружевами, с множеством оборок и складок. Шели — настоящий «воротник» из лазуритовых бус. Эдми — тяжелые серебряные серьги из нескольких соединенных колец, одно больше другого.

Распустили волосы, сделали прическу, вплели ленты, завили локоны.

Поверх головы набросили праздничную накидку, чтобы скрыть лицо от посторонних взглядов, а еще — уберечь от порчи.

Невеста заплакала.

— Ну, ну, еще не время лить слезы! — прикрикнула на нее Хемда.

***

Всю дорогу до Ниневии они молчали. Арица не стал рассказывать о том, что с ним приключилось во дворце Зерибни, а Мар-Зайя, о многом догадавшись сам, решил не тревожить свежую рану, да и выглядел его спутник не лучшим образом.

Встреча с девушками была и неожиданной, и приятной.

Дияла, конечно, удивилась — и тому, что молодые люди едут вместе, и тому, как небогато они одеты, и роду их занятия (ведь они везли в Ниневию ковры и ткани), но вовремя сообразила: за всем этим кроется тайна, о которой лучше не знать.

Мар-Зайя обрадовался Дияле совершенно искренне, но потом сказал невпопад:

— Я уж думал, ты давно замуж вышла, — и сам смутился, и молодую женщину заставил покраснеть.

Арица засыпал сестру вопросами: как дома, все ли живы, не болеют ли, услышав о Варде — огорчился.

— Ранен?! Тяжело?..

Агаву не узнал вовсе. Всю дорогу она сидела как мышка, не смея поднять глаз.

Арица изредка посматривал на нее, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо это лицо, а прощаясь, спросил у сестры с показным безразличием:

— Новая рабыня?

— Совсем память тебе, что ли, отшибло, братец? — одним губами, с укоризной, ответила Дияла. — Агава это! Та самая! Забыл?!

Расстались они сразу, как только въехали в город. Одна повозка повернула к дому сотника Шимшона, другая направилась в царский дворец, прямо к резиденции Арад-бел-ита.

Саси, спрятанного в один из ковров, тут же передали сотнику, которому Мар-Зайя доверял, так как знал лично.

Арад-бел-ит говорить со своими верными лазутчиками сразу не стал, дал им возможность отдохнуть до утра. Пленением кровного врага принц был доволен.

Идти домой Арица не решился и заночевал у Мар-Зайи. Уснуть пришлось без хозяина, тот пришел поздно.

А уже утром выяснилось, что в доме Мар-Зайи состоится свадьба.

— С сестрой твоей вчера еще раз встречался. При тебе говорить не хотела. Но раз такое дело, то и скрывать нечего. Девушка, что с ней ехала, выходит замуж за Варду… Это ты из-за нее с семьей рассорился?

— Да. Она и есть. И как мне теперь быть? Покаяться перед братом? Так ведь все равно не простит.

— Может, и простит. Дияла вчера тебе не сказала, не смогла… Не жилец он. Так или иначе, а мы с тобой сейчас отсюда уйдем. Свадьба в моем доме будет.

Тут Мар-Зайя вспомнил и, чтобы хоть как-то отвлечь товарища, ухмыльнулся:

— А выкуп дядя Ариэ заберет.

***

Отца в этот праздничный день Варде заменил Тиглат, двоюродный брат Шимшона, ради такого случая специально приехавший из Калху.

Это был огромный, очень тучный человек самого благодушного нрава. На жизнь Тиглат зарабатывал плотничеством, а еще тем, что превосходно играл на флейте, из-за чего его нередко приглашали на свадьбы. В армию ему идти не довелось из-за сильной хромоты, зато служили его сыновья. За десять лет пятеро из них погибли. Последнее такое известие пришло из-под Маркасу. Его младший служил в коннице Юханны и пал от киммерийской стрелы.

Тиглат три дня пил, горевал. Но потом взобрался на молодую жену, на которой недавно женился несмотря на разницу в тридцать лет, и не слезал с нее почти неделю. Спустя месяц жена понесла. На каждую смерть он только так и отвечал. Девочек же в роду у него испокон веку не было.

В Ниневии Тиглат бывал нечасто, но если случалось — обязательно навещал родственников. Все в доме знали, что он тайно влюблен в Хемду. Все, кроме Шимшона.

В комнату к жениху дядя вошел с астрологом, которого привез из Калху: доверял только его предсказаниям.

— Что скажешь, — усмехнулся Варда при виде жреца, — хороший сегодня день для того, чтобы жениться умирающему?

Астролог посмотрел на распростертое тело, в котором поселилась хворь, присел на краешек постели и глухо заговорил:

— День сегодня хороший. Лучше и придумать нельзя. А проживешь ты больше, чем думаешь. Девушка, которая сегодня станет тебе женой, через девять месяцев родит сына, ему дадут твое имя, пройдет время — и он станет во главе этой семьи.

— Кого ты мне привел, дядя, уж не мошенника ли? — горько рассмеялся Варда, с трудом приподнимаясь на подушке.

— Помолчи, мальчик, — осадил его Тиглат; потом, помявшись, спросил: — Идти сможешь?

— А то. Смогу.

Варда свесил ноги с постели, попробовал встать, но если бы его вовремя не подхватили под руки, упал.

— Оставь-ка нас вдвоем, — попросил жрец.

Тиглат с почтением поклонился и вышел из комнаты.

— Ты не думай, я смогу, — заупрямился Варда. — А то какой же из меня будет жених.

— Выпей это снадобье, — жрец вытащил из-под одежды небольшую глиняную баночку. — Это рвотный орех^21. Он опасен, но порой даже мертвых воскрешает. Выпей, отдышись, соберись силами и вставай. Сегодня, я обещаю, ты будешь крепко стоять на ногах.

***

Арад-бел-ит встретился с Мар-Зайей и Арицей утром в своей резиденции.

Выслушал одного и другого, но порознь.

Наставлял Мар-Зайю:

— Царь Руса хитрит. Не хочет ссориться ни с братом, ни со мной. Затея с Завеном мне нравится. Неплохо бы его обнадежить. Я подумаю, как это лучше устроить. А теперь о скифах. Когда ты собираешься в стан Ишпакая?

— Купец, о котором мне рассказал пленный скиф, будет в Эребуни в начале осени. Договорюсь с ним и сразу поеду.

— Поезжай. Союз со скифами для меня важнее всего. В стане Ишпакая с тобой должен встретиться преданный мне человек. У скифов он живет долгие годы, пользуется среди них большим уважением, знает все подводные течения. Он редко давал о себе знать, чтобы не выдать, кому служит на самом деле.

— Как мне его узнать?

— Ни о чем не волнуйся, — хитро подмигнул принц.

Арицу похвалил за Саси, спросил, какую он хочет награду, выслушав — удивился, но сказал, что все сделает, и добавил:

— Пока отдыхай, набирайся сил. Как быть с тобой, решу позже.

Из царского дворца Арица и Мар-Зайя вышли вместе.

Около самых ворот они повстречались с Шумуном.

— Арица?! — удивился царский телохранитель. — И на кого же ты покинул старика Зерибни? — Сказал так — и отвернулся от постельничего, как будто забыл о нем. И с куда большим почтением обратился к мар-шипри-ша-шарри:

— Искренне рад видеть тебя в Ниневии, Мар-Зайя! Развей мои сомнения: в твоем доме свадьба? Твоя сестра выходит замуж? И кто этот счастливчик?

— Нет, дорогой Шумун. Я просто помогаю одному из своих друзей. Женится брат нашего многоуважаемого Арицы. А почему невеста собирается в моем доме — это долгая история.

— Неважно! В любом случае, я отправляюсь с вами, мои юные друзья. Сегодня у меня выдался свободный день, и я хочу повеселиться, — настоял Шумун.

***

Ближе к вечеру из дома Шимшона шумной веселой толпой вышли мужчины. Впереди музыканты, затем старики вместе с Тиглатом, за ними Варда в окружении друзей, а дальше — все остальные. Пока добрались до дома Мар-Зайи, толпа выросла втрое.

У ворот ждал отец невесты. Женщины выглядывали изо всех щелей. Дядя Ариэ, скрестив на груди руки и нахмурив брови, грозно спросил, кто они такие и что им надо.

От толпы отделился отец жениха. Тиглат шел не спеша, ковыляя, оглядываясь на гостей, подмигивая и широко улыбаясь под одобрительные возгласы собравшихся. Потом он низко поклонился дяде Ариэ и громогласно объявил, что пришел в дом невесты, чтобы взять жену для своего сына.

— А хватит ли у тебя денег? За овцу на рынке — и то денег просят, а тут родная дочь, — с показной неприязнью спросил дядя Ариэ, вызвав своей речью смех по обе стороны.

— А как же, — развел руками Тиглат. — Стал бы я напрасно тратить твое время, дорогой Ариэ! За твою дочь я готов заплатить пять сиклей серебра.

Дядя Ариэ от негодования затопал ногами, позеленел и положил руку на меч.

— Пошел прочь! Грязный мошенник! — вскричал отец невесты. — Или, клянусь, за свою дерзость ты заплатишь кровью! Пять сиклей за красавицу дочь! Да ты рассудком тронулся!

Толпа ревела от восторга.

Сошлись на двадцати.

Договорились о приданом. Небогатом, но для девушки весьма существенном — нескольких платьях и одеялах.

После этого наконец распахнули ворота, и все увидели за ними накрытые столы. Жениха посадили на почетное место. Стали ждать невесту.

Когда ее вывели из дома, Варда побледнел, а посадили рядом — задрожал, словно безусый юнец, впервые попробовавший девушку.

Женщины стали восхвалять красоту молодых, желать им счастья, приговаривать, что мир еще не знал такой красивой пары.

Подошел Тиглат, взял руку жениха, руку невесты, сложил вместе, перевязал их шерстинкой, и объявил, что отныне Варда и Агава перед всеми богами и людьми — муж и жена.

Брачный акт на глиняной табличке составил Мар-Зайя. Он же пригласил свидетелей поставить свои печати, и уж тогда объявил новобрачных семьей по всем законам.

***

Шели сразу заметила в толпе Шумуна, а потеряв из виду, стала молиться богам: «Только бы он не подошел, не заговорил! И себя выдаст, и меня, и тогда все непременно узнают о нашей связи».

Шумун поймал ее, когда женщина шла на задний дворик, чтобы раздать поручения рабам, которые не покладая рук готовили еду для прибывающих гостей. Он ждал в узком проходе, загодя вытолкав слуг из комнаты, где хранились продукты, и все лишь в угоду собственной страсти, только бы на миг остаться с Шели наедине.

Зажав ей рот ладонью, затащил в потаенное место, припал горячими шершавыми губами к шее, затылку, растрепал волосы. Она часто и глубоко задышала, ногой толкнула дверь — оказались почти в темноте — поймала его рот и, наслаждаясь долгим и головокружительным поцелуем, пока Шумун срывал с нее платье, развязала бечевку, поддерживающую его штаны.

Он вошел в нее и через минуту вынужден был снова зажать ей рот, чтобы подавить крик, а она от страсти прокусила ему руку.

Остановились на полпути, когда услышали за тонкой стенкой рассерженный голос Хемды, спрашивавшей у рабов, куда подевалась Шели.

Затаились.

— Нас сейчас поймают, — прошептала молодая женщина.

— Ну и пусть. Устал прятаться.

— Ты с ума сошел?! — прыснула Шели.

Она оттолкнула его и принялась приводить себя в порядок.

— Я почти месяц тебя не видел. Ты стала меня избегать? Решила от меня избавиться?

— Дурашка, — улыбнулась Шели. — Я занята была с утра до вечера, пыталась устроить наше будущее. Скоро мы сможем встречаться хоть каждый день. Дияла открыла мастерскую по пошиву платья. Предложила мне там всем управлять. Это неподалеку от рыночной площади. Поспрашиваешь на улице, где тут новый дом ткачей, тебе и покажут. Приходи через шесть дней, после полудня.

— В праздник?

— Да. На улицах будет столько народу, что никто и внимания не обратит на твои расспросы.

***

Когда флейта затянула пронзительно грустную мелодию и ей тихо ответила арфа, гости замолчали, стали призывно оглядываться по сторонам и с готовностью расступились, давая дорогу жрицам храма богини Иштар^22.

Одежды на молодых женщинах почти не было, просвечивающаяся ткань едва прикрывала грудь, живот и ноги, на бедрах плотно сидел широкий пояс, скрывавший от мужчин самое сокровенное.

Танцовщицы закружились в медленном танце, бросая на гостей манящие взгляды. Этот размеренный ритм неожиданно нарушил барабан, ускоряющийся с каждым тактом, и тогда флейта и арфа словно проснулись.

Жрицы закружились быстрее, еще быстрее, толпа исступленно ревела...

Варда незаметно подозвал астролога из Калху. Тот подошел, внимательно выслушал жениха, мотнул головой, твердо сказал нет, насупился, отошел.

Дияла тут же встала у жреца за спиной:

— Чего он хотел?

— Я дал ему средство, чтобы он смог продержаться до конца свадьбы, но, похоже, действие этого снадобья уже закончилось. У твоего брата нет сил, и теперь он хочет еще.

— Так дай.

— Это его погубит.

— Как будто он выживет, если ты будешь его беречь, — с горечью усмехнулась Дияла. — Он умирает, неужели не видишь?

— Он может умереть прямо здесь, на свадьбе.

— Ты это наверняка знаешь? Или сомневаешься?

— Не уверен, но убить его я не готов.

— Ну а раз не уверен, давай свое средство, и будем надеяться на благосклонность богов. Уж лучше так, чем умереть от стыда. Что будет, если все увидят его немощь!

Астролог, скрепя сердце, согласился.

Когда стемнело, гости и новобрачные при свете факелов пошли через весь город в дом жениха. Там веселье продолжалось, а затем Варда и Агава встали из-за стола, чтобы уединиться в своих покоях.

***

Едва они остались вдвоем в небольшой комнате, где Варда жил с тех пор, как стал совершеннолетним, время остановилось.

Кровать была застелена в честь праздника дорогим покрывалом. Оружие и доспехи украшали стены. В углу — светильник, прикрученный оловянной проволокой к балке. Под самым потолком — узкий проем, через который Варда не раз мальчишкой сбегал от отца, чтобы избежать наказания.

Он взял ее за руку, повел к постели, осторожно посадил рядом с собой, тяжело вздохнул, сказал:

— Ну вот, мы муж и жена.

Его снова знобило, кружилась голова, больше всего хотелось лечь и уснуть. Но он боялся, что если закроет глаза, то навсегда.

Агава же молчала. Все думала: и зачем он женился, если все говорят — не жилец? Зачем ввел в свою семью, если знает, что она достанется после его смерти следующему по старшинству брату? Зачем мучает ее — разве не проще было бы расправиться с ней как с рабыней и не доводить дело до свадьбы? А если что и смущало — то, как он смотрел на нее весь вечер. С нежностью и горечью, будто заранее прощаясь. Но, так или иначе, а она думала только о том, чтобы побыстрее все закончилось, только бы лечь в мягкую постель и выспаться — этот день казался ей бесконечным.

Когда Варда упал на спину и глаза его закатились, она не на шутку испугалась, подскочила словно ужаленная, хотела позвать на помощь, но потом передумала. Осмотрелась, заглянула под кровать, нашла там глиняный тазик с водой, брызнула мужу на лицо, чтобы привести его в чувство. Нашла кусок ткани, намочила, положила на пылающий лоб.

Варда открыл глаза, сначала не понял, что с ним, и где он, и кто эта женщина, а когда взгляд его стал осмысленным, попросил пить.

Через какое-то время ему стало легче.

Он даже попытался сесть, но не хватило сил, отшутился:

— Ну и муж у тебя, первая брачная ночь, а он валяется в беспамятстве.

И столько горечи и боли было в этих словах, что она беззвучно заплакала, так ей стало жаль его.

Агава отстранилась, на шаг отступила от кровати и, не сводя с мужа глаз, стала медленно раздеваться, словно их близость могла что-то исправить, прогнать смерть, заглянувшую в эту комнату…

Через час или два они уже лежали на постели обнявшись и тихо разговаривали. Агава рассказывала, как она жила в Тиль-Гаримму. Варда — о том, как охотился в горах на дикого вепря. Она — о своих подругах. Он — о дальних странах, где воевала армия Син-аххе-риба. Ели одно яблоко на двоих, пили из одного кубка, целовались.

Он чувствовал себя так, будто родился заново, стал строить планы, мечтать о детях.

А Агава, надо же, как все повернулось, почувствовала себя счастливой. Все, чего она теперь хотела, — это быть рядом с ним, потому что знала: ее любили! Так, как могут любить только в песнях и преданиях, и это казалось чудом.

Когда жена уснула, Варда встал, оделся и вышел во двор. Уже светало. Закружилась голова, и он едва не упал. Кто-то успел подхватить его под руки.

— Ну, тише, тише! Ты держись давай, — узнал он голос Арицы.

Варда не удивился, только усмехнулся:

— Да уж, не сносить тебе головы, будь я сейчас покрепче.

— Сам же просил прийти.

Добрались до скамейки, сели.

— И что ведь странно, я же никогда не боялся умереть, — заговорил Варда. — Сколько раз был в самой гуще боя, сколько раз смотрел смерти в лицо, терял товарищей, видел их мертвые искромсанные тела… А теперь закрываю глаза, и страшно становится. Трусом стал… Я — и вдруг трусом стал.

Смеюсь над собой… А потом смотрю вокруг и вдруг понимаю: всего того, что меня окружает, в одночасье не станет. Ни неба над головой, я, знаешь ли, подолгу теперь стал смотреть в небо; ни вот этой старой яблони; ни этой скамейки, на которой мы сидим; ни отца, ни братьев, ни моих шумных племянников… Даже тебя не станет!

Пытаюсь надышаться, наглядеться впрок, а знаю, что не получится, что это конец. И ничего не поделать, какие бы жертвы ни принес. И такой меня ужас охватывает, что хоть кричи. И ведь кричу. И всегда почему-то под утро…

Потом думаю: может, все это — расплата. Ведь скольких я убил своими руками…

А обидно-то как, только-только счастье свое нашел, и вдруг помирать…

Ты позаботься об Агаве. Я знаю, ее после моей смерти должны отдать Гиваргису. Прошу тебя, возьми ее в жены. Ты на своем настоять умеешь. Ну а если будет у нее сын от меня, воспитай как своего. Обещай, братец...

Через шесть дней Варды не стало.

11

Лето 683 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Последняя неделя растянулась для Саси на целую вечность, в которой не осталось ничего, кроме мук, унижений и отчаяния.

Придя в себя, он понял, что связан по рукам и ногам. Его завернули в огромный ковер из тонкой овечьей шерсти и вывезли из города. Кормить пленника не стали, но, чтобы он не умер в пути от жажды, каждое утро поливали водой, как растение.

Так его и доставили в резиденцию Арад-бел-ита. Волоком протащили через длинные коридоры в темницу, там развязали, с глаз сорвали повязку, изо рта вынули тугой кляп, и бросили пленника в каменный мешок.

Здесь Саси наконец вздохнул полной грудью, расправил затекшие руки и ноги. Но больше всего он был рад тому, что мог почесать искусанные насекомыми живот и спину.

Отдыхал он недолго.

Наверху со скрежетом открылась дверь. Послышались шаги. Затем чей-то сиплый голос приказал:

— Эй, там! Вылезай!

Вниз полетела веревочная лестница.

Саси вздрогнул, прижался к стене, как будто это могло его спасти. Замер. Подумал, что по своей воле он ни за что не поднимется.

Его предупредили:

— Не вылезешь сам — поднимем баграми...

Еще и посмеялись:

— Небось видел, как таскают мясные туши?

Он сдался.

Наверху с него сорвали последнюю одежду и заставили помыться — заботливо поставив у ног воду, бросив в чан мочалку, не забыв о мыле. Стражники сидели в сторонке и, посматривая на пленника, его белое, сытое тело, перебрасывались шутками.

Саси не торопился, тщательно намылился, долго тер бока, старательно отворачиваясь от насмешливых взглядов.

Ему дали полчаса.

Затем его бросили на скамью, поставленную под углом в сорок пять градусов, развели руки и ноги цепями в разные стороны и оставили наедине со своим страхом.

Саси провисел так до полуночи, задремал и погрузился в глубокий сон: участвовал в гонках на колесницах, обгонял лидера и приходил к финишу первым.

«Не открывай глаза», — уговаривал он то ли себя, то ли своего любимца, полуторагодовалого огненно-рыжего жеребца Нуску, последнее приобретение в той жизни, где ему было все дозволено.

Такое удовольствие было целовать его, гладить по загривку! Но жеребец отфыркивался, стучал копытом и повизгивал, так, словно рвался овладеть молодой кобылой… От этих звуков Саси и проснулся. С трудом оглянувшись через плечо, он увидел позади себя стражников, державших под узду разгоряченного Нуску, готового к спариванию…

Когда крики Саси преодолели каменные своды, пронеслись по длинным коридорам и витым лестницам и достигли резиденции Арад-бел-ита, принц уже прощался со своим лазутчиком:

— К Зерибни тебе возвращаться опасно. Что тебя ждет дальше дам знать в самое ближайшее время… И последнее… Твою просьбу, мой верный Арица, я исполнил. Признаюсь, я и сам бы не придумал лучшего наказания этому ублюдку за все его преступления.

***

В жаркие дни народу на рынке Ниневии было немного. Торговля лучше всего шла в ранние часы — или ближе к вечеру, когда спадал зной. Однако самые ловкие купцы только в полуденное время и открывали свои лавки. Важные особы, сановники и военачальники редко выбирались из дому раньше полудня, к тому же они всегда приходили семьями, с женами и детьми, каждый раз устраивая из этого целое представление собственной состоятельности, красуясь богатыми одеждами, дорогими украшениями. Порой, соревнуясь в щедрости, они могли поднять цену на сущую безделицу, понравившуюся одному и совершенно не нужную другому, до небес, чтобы потом рассказать всем своим друзьям, знакомым, завистникам и недругам о том, что у соседа не хватило ни духа, ни золота побороться за эту вещицу.

Бальтазар же появлялся здесь, прежде всего, для того, чтобы оценить, насколько внутренняя стража справляется с возложенными на нее задачами: нет ли где воровства, не завышает ли кто из торговцев цену товара, много ли недовольных шепчется по углам и нет ли поблизости нищих, дабы они не мозолили глаза царственным особам. Ну а то, что в последнее время его всегда сопровождала молодая жена, — неудивительно. Ведь каких только диковинок, а еще — сладостей и вкусностей не продавалось на этом самом большом в мире рынке!

— Ты только посмотри, какая она замечательная! — Ани подбежала к птичьим клеткам. — Ты еще не слышал, как она поет!

Его жена и сама была похожа на маленького воробышка. Бальтазара переполняло счастье. За год он почувствовал, как за спиной у него вырастают крылья, перестал раздражаться по пустякам и нередко в течение всего дня хотел лишь одного — побыстрее вернуться к домашнему очагу. Но это получалось далеко не всегда: то о нем вспомнит Син-аххе-риб, то потребует к себе наместник, то придет кто-нибудь от Арад-бел-ита, то случится еще что-нибудь.

Может, потому он так и ценил эти короткие часы, когда ему удавалось видеть жену при дневном свете. На рынок они шли всего с двумя-тремя стражниками, но зато с целой свитой слуг, чтобы было кому нести покупки. Ему нравилось баловать любимую.

«Кажется, сегодня в доме появится клетка со щеглом», — усмехнулся своим мыслям Бальтазар.

Ани не торговалась, однако стоило торговцу показать других птиц, засомневалась в своем выборе и стала бросаться от одной клетки к другой.

— Ну кого же мне взять, милый! — почти плача просила она о совете.

— Бери всех, — великодушно ответил муж, понимая, что иначе они будут приходить сюда каждый день.

Один из стражников, сопровождавший начальника в этой полуденной прогулке, наклонился его к уху:

— Мой господин, здесь Шумун. Торгуется у ювелирной лавки.

— Решил какой-то из своих шлюх подобрать украшение, — усмехнулся Бальтазар, зная, что начальник охраны царя не обременен семейными узами. Он посмотрел на жену, которая вступила в спор с торговцем, желая снизить цену.

— Дорогая, я покину тебя ненадолго, мне надо поздороваться с Шумуном.

Ани на мгновение отвлеклась от своего разговора и как бы невзначай обронила:

— Ты, между прочим, давно не дарил мне таких дорогих украшений.

— Дорогих? — смутился Бальтазар. — По-моему, он покупает совершенную пустышку. Никогда не видел у Автандила на прилавке ничего стоящего.

Жена рассмеялась ему в лицо.

— Это он только на прилавке держит всякую мелочь, зато для таких, как твой Шумун, у него всегда найдется самое вкусное. Если пришел к Автандилу, значит, за дорогой покупкой... Не веришь — пошли убедимся вместе…

Ани быстро оглянулась на торговца птицами и резко сказала:

— Или будет по-моему и тогда я беру всех птиц, что выбрала, или я ухожу и больше к тебе не вернусь!

Пожилой ассириец вовремя спохватился, понял, что перегнул палку, и, коря себя за неуступчивость, сразу сдался.

Шумун не торопился. Он долго присматривался сначала к одному колье, затем к другому, велел ювелиру принести что-нибудь подороже, с темно-синими каменьями, осторожно подметил «под ее глаза».

И сразу почувствовал, что Бальтазар встал у него за спиной. Оглянувшись и увидев начальника внутренней стражи вместе с женой, Шумун успокоился, но при этом излишне суетливо взял с прилавка первую же вещицу, которая действительно стоила недорого.

Обменялись любезностями, справились о здоровье.

— Ты без охраны, дорогой Шумун?! — с наигранным удивлением спросил Бальтазар.

— К чему мне охрана, когда город находится под твоей защитой, — усмехнулся телохранитель царя.

— А разве не на тебя примерно год назад покушались, пока ты отдыхал с какой-то красавицей на постоялом дворе?

— Пустое, — отмахнулся Шумун. — Обычные воры. Решили, что могут легко поживиться, если зарежут спящих постояльцев. Такое случается, — и, желая уйти от этого разговора, обратился уже к женщине: — А вы, как всегда, неразлучны.

Ани игриво улыбнулась:

— И что ты присматриваешь? Какую-нибудь безделицу, перстенек?

Шумун не успел ответить. Вернулся Автандил, протянул колье с темно-синими изумрудами. Царский телохранитель смутился, чувствуя на себе ироничные взгляды и Бальтазара, и его жены, однако отступать было поздно, теперь он хотел только одного — побыстрее с этим покончить.

Шумун снял с пояса изящную золотую цепочку, на которую были нанизаны пять или шесть десятков кружочков из желтого металла, отсчитал нужное количество и поспешно забрал колье.

Бальтазар пощадил его:

— Как чувствует себя царь? Слышал, ему стало лучше?

— Две недели не вставал, — пряча подарок за широкий пояс, сдержанно ответил Шумун. — Сейчас пошел на поправку, боли остались, и суставы все такие же распухшие, но понемногу ходит.

— Не вспоминал обо мне?

— Думаю, он тобой доволен, — польстил собеседнику Шумун, всем своим видом показывая, что ему пора уходить.

Попрощались. Бальтазар проводил царского телохранителя долгим взглядом и, повернувшись к жене, прочел в ее глазах ироничное «А что я говорила?!». Дать ей возможность заявить об этом вслух не получилось: словно из-под земли возник Нинурта.

— Мой господин, госпожа, — поклонился он.

— Что еще случилось? — сурово посмотрел на него Бальтазар.

— Здравствуй, здравствуй, дорогой Нинурта, — с улыбкой перебила мужа Ани. — Ты так помолодел за последнее время.

Нинурта растерялся. Такое внимание со стороны жены командира и льстило, и пугало одновременно.

— Дорогая, выбери себе что-нибудь на свой вкус, — настойчиво попросил ее муж.

Сердить его она не решилась.

— Так что у тебя? — повторил Бальтазар.

— Ашшур-дур-пания просил тебя найти. Он хочет с тобой немедленно встретиться.

***

Год назад Дияла решила шить и продавать платья для женщин, чтобы иметь с этого дополнительный доход. Долго расспрашивала старую рабыню, обшивавшую всю семью Шимшона, от мала до велика, что для этого понадобится и во сколько обойдутся покупки. Больше месяца искала помещение под мастерскую в квартале, где жили ткачи и портные, долго торговалась, сбивала цену и наконец добилась своего — купила то, что хотела. Это был добротный двухэтажный дом с просторным двором, складами, бараками и огромным бассейном для технических нужд. Затем она купила шесть ткацких станков, медные и бронзовые иглы, завезла пряжи на несколько месяцев работы, стала искать ткачих, портных, выкупала их за немалые деньги. Но когда все было готово, вдруг поняла, что новое занятие потребует куда больше времени, чем она полагала. Виноградники, давильни, торговля вином и прочее, прочее, требовали от Диялы постоянного внимания и частых отъездов. Ставить во главе дома ткачей человека со стороны она не хотела, и тогда ее выбор пал на Шели. Тем более что ее молодая мачеха и сама все чаще интересовалась, как продвигаются дела на новом поприще.

Идею взять под свое начало мастерскую Шели восприняла с энтузиазмом, впрочем, не только потому, что для нее это было действительно увлекательно.

С некоторых пор встречи с Шумуном стали редкостью. Но вовсе не потому, что влюбленные охладели друг к другу, напротив, казалось: чувства между ними с каждым днем разгораются все сильнее и сильнее. Иногда Шели даже пугалась этого, понимая, что когда-нибудь это пламя испепелит их обоих. Однако после того случая, когда их чуть не зарезали во сне на постоялом дворе, они стали намного осторожнее. Теперь, прежде чем подойти друг к другу, они подолгу высматривали, нет ли поблизости кого подозрительного. Шумун хотел купить дом для их встреч, но Шели воспротивилась:

«Кто-нибудь когда-нибудь обязательно увидит, как я вхожу в чужой дом, и что я тогда скажу?»

Предложение Диялы было идеальным выходом. Теперь Шели всегда могла свободно покинуть дом, сказав, что идет посмотреть, как продвигаются дела в цеху, а главное — получала место для тех самых встреч, которого так ей не хватало.

Шели, к удивлению Диялы, оказалась не просто хорошей приказчицей: у нее обнаружились способности, которые позволили новому семейному делу быстро пойти в гору. Она нередко сама вмешивалась в производство тканей, любила набросать рисунок орнамента платья, подсказывала мастерам, как оно будет лучше сидеть на заказчице. Очень скоро здесь стали появляться жены царских сановников, готовые расплачиваться золотом за то, чтобы выглядеть красивее в неповторимом наряде.

«И как тебе удается заманивать таких важных особ?!» — восхищалась Дияла.

Они сблизились и стали почти подругами.

У Шели вообще появилось много подруг — ассирийские женщины были такими модницами! Но чаще всего у нее бывали Элишва, сестра Мар-Зайи, и Ани, жена Бальтазара.

Оставшись одна, Ани направилась в дом ткачей, которым управляла Шели. Он стоял всего в одном квартале от Большого рынка. Но как это часто бывает, путь, который у мужчины занял бы четверть часа, у женщины превратился в долгое путешествие. Разве могла она пройти мимо лавки с благовониями или вывешенного на столбах огромного ковра!

Подбирая себе сандалии, Ани увидела Сурию, жену первого министра Таб-цили-Мардука, подошла к ней, ласково обняла. Между ними тут же завязался долгий и витиеватый разговор: делились слухами, обсуждали жизнь общих знакомых, семейные неурядицы, хвастали домашним уютом, мужьями, драгоценностями и новыми нарядами.

— Я как раз иду к Шели, — вспомнила Ани. — К портнихе Шели. Пойдем вместе? Она шьет замечательные платья.

По пути им встретились Батья, дочь казначея Нерияху, и Талия, внучка министра двора Мардук-нацира. И снова были теплые объятия, любезности, осторожные сплетни. К портнихе они пошли уже вчетвером.

Вместо Шели их встретила черноокая смуглянка Эдми, жена Ниноса. Провела в комнату для гостей, где по периметру были расставлены скамейки с мягкими подушками и навевал прохладу небольшой бассейн с золотыми рыбками, велела рабыням принести холодные напитки и фрукты.

— Как твой малыш? — ласково спросила ее Ани, показывая подругам, насколько она здесь своя.

Полгода назад Эдми родила мальчика.

— Здоровенький, очень сердится, когда я отбираю грудь у него раньше времени, — гордо сказала молодая мама.

Это зернышко упало на благодатную почву. Ани тут же стала хвастать подвигами своего сына, которому недавно исполнилось год и четыре месяца, Талия вспомнила, какой переполох поднялся в доме, когда ее ребенок сказал первое слово, а Батья поделилась смешной историей о том, как ее маленькая Сара училась ходить, держась ручками за домашнего гуся.

Однако как бы весело они ни проводили время, Ани понимала, что все эти разговоры не могут продолжаться бесконечно — обидятся чего доброго и уйдут, ее же потом во всем и обвинят, мол, зря потратили время. Поэтому вскоре она сама отправилась искать Шели, незаметно выскользнув из комнаты для гостей.

В доме было больше десятка комнат, повсюду сновали люди, все работали не покладая рук. Ани спросила у одного работника, где найти хозяйку, у другого, кто-то в ответ испугано смотрел на знатную госпожу, кто-то отнекивался, кто-то советовал найти Эдми.

«Это я и без тебя знаю», — подумала молодая женщина.

Она вышла из дома, пересекла двор, где рабы вымачивали пряжу, заметила отдельно стоящую пристройку с живой изгородью из виноградной лозы — и решила поискать там. Подойдя ближе, вдруг услышала звонкий смех, а затем и голос Шели:

— Все, все уходи! Я буду ждать тебя сегодня ночью. У меня много работы, и мне придется ночевать здесь.

Последние слова она сказала уже на выдохе, полушепотом.

«Бесстыдница», — с озорством и совершенно без осуждения подумала о подруге Ани.

Эта тайная встреча с любовником среди бела дня позабавила жену Бальтазара.

— Шели! — позвала она. — Шели! Я обыскалась тебя!

С той стороны изгороди внезапно наступила тишина, затем заскрипела и хлопнула калитка: кто-то выскочил на улицу; послышались быстрые и легкие шаги, и перед Ани появилась сама хозяйка дома. Как же ее выдавали и раскрасневшееся лицо, и сильное смущение, и довольная улыбка, которую она даже не пыталась скрыть!

— Ничего не говори. Даже не смей делать из меня дуру! — веселилась Ани.

Она хотела спросить, кто он, нисколько не рассчитывая на честный ответ, а лишь ради того, чтобы понаблюдать за тем, как будет выкручиваться ее подруга. Но тут глаза сами наткнулись на дорогое колье с темно-синими изумрудами на шее у Шели, то самое, что сегодня купил Шумун.

Ани улыбнулась:

— О боги! Какая прелесть! Тебе очень идет! — и, чтобы не смущать Шели, сразу перевела разговор в иное русло: — Пойдем же скорей! Мы уже заждались тебя. Там Сурия, Батья и Талия… Ты обязательно должна показать им мое платье. Когда ты его закончишь?

И она болтала, болтала без умолку, словно эти простые слова могли успокоить ее безумное возбуждение. Шели спала с Шумуном! Простая портниха, да еще замужняя — и царский телохранитель! Как же ее распирало хоть с кем-то поделиться этим удивительным открытием!

***

В последнее время Ашшур-дур-пания чувствовал, что царь больше не доверяет ему так, как прежде.

«Ты ошибаешься, конечно же ошибаешься, — уговаривал себя кравчий. — Будь это так на самом деле, ты давно бы лишился и места, и головы».

Но потом он вспоминал историю своего предшественника, который пять лет верно служил Син-аххе-рибу, а закончил тем, что умер в темнице Арад-бел-ита, несправедливо обвиненный в измене царю. Та же участь постигла и предшественника его предшественника — и тоже по истечении пяти лет. Так, что Ашшур-дур-пании, занимавшему этот высокий пост седьмой год, было о чем тревожиться. А вдруг царь решит, что пора сменить кравчего. Не потому что он плох и не справляется со своими обязанностями, а потому что пришло время.

Особенно скверно было то, что Син-аххе-риб потерял аппетит. Если царь ничего не ест, довольствуется самой малостью либо вкушает дары своего сада, и тем обходится в течение всего дня — разве это не вина кравчего?

Всего за месяц Ашшур-дур-пания трижды менял поваров, думая, что все дело в этом: кого-то забил до смерти палкой, кого-то просто выгнал с позором. Пытался расспросить царя — осторожно, издалека, — Син-аххе-риб отвечал вяло, говорил, что все пройдет и не стоит зря беспокоиться, даже отшучивался: «Тебя на прочность проверяю». Затем кравчий принялся расспрашивать Шумуна, надеясь услышать добрый совет. Но и тут Ашшур-дур-панию ждало полное разочарование. Царский телохранитель долго отмалчивался, не обращал на него внимания, пока не сказал с насмешкой: «Опасается, что отравишь». И хотя это явно смахивало на шутку, кравчий после этого три дня не мог спать, ничего не ел и бросался на всех точно цепной пес.

Мало было ему одной головной боли, так вскоре появилась другая. Он случайно рассердил Закуту, когда в ее присутствии, подыгрывая настроению царя, остро пошутил касательно Ашшур-аха-иддина — о том, что дела в Табале идут из рук вон плохо.

Было это еще в начале лета, и после этого Закуту не хотела ни видеть, ни слышать ничего о своем верном стороннике. Поэтому неожиданное известие от доносчика, что Саси схвачен и тайно доставлен в Ниневию, как ни странно, не расстроило, а скорее, воодушевило Ашшур-дур-панию.

«Ну, может, это и к лучшему, по крайней мере, будет повод встретиться с царицей», — подумал он.

Царский кравчий немедленно послал за Бальтазаром. С некоторых пор между ними не было того доверия, что раньше, но они по-прежнему оставались союзниками и нередко помогали друг другу.

Прошлой весной Ашшур-дур-пания поручил Бальтазару избавиться от ненужных свидетелей в Урарту. Но что-то пошло не так: Мар-Зайя уцелел, а урартский писец Анкар исчез. Закуту это взбесило, и она нашла слуг, готовых подтвердить, что Бальтазар отравил свою первую жену. Тогда его спасло только вмешательство Ашшур-дур-пании.

Ответная услуга не заставила себя долго ждать. Как и почему — неизвестно, однако несколько месяцев назад Арад-бел-ит без соизволения Син-аххе-риба открыл охоту на Саси. Бальтазар шепнул об этом Ашшур-дур-пании, а тот успел предупредить раббилума.

И все бы хорошо, не случись новая беда. Поимка Саси ставила под удар всех: Закуту, Ашшур-дур-панию, Набу-аххе-риба — и расплатой для них могла стать погибель.

Начальник внутренней стражи Ниневии нашел кравчего, когда тот распекал нового повара за плохо проваренное мясо:

— Это баранина, а не молодая телятина! Или ты хочешь сам оказаться в этом котле?! — кричал он.

Повар, не смея оправдываться, стоял понурив голову и испуганно моргал.

Ашшур-дур-пания хотел было отвесить ему оплеуху, но, заметив Бальтазара, только обреченно махнул рукой, мол, на первый раз прощаю, и вместе со стражником тут же покинул кухню.

— Догадываешься, зачем я тебя позвал?

— Надеюсь, действительно что-то серьезное, — проворчал Бальтазар. — Ты же знаешь, что нам не стоит выставлять на всеобщее обозрение нашу дружбу.

— Саси, — хмуро сказал Ашшур, внимательно всматриваясь в лицо сообщника.

— И что? По-твоему, я должен задрожать от страха после того, как ты произнес это имя? — усмехнулся тот.

— Значит, ты ничего не слышал о нем?

— Мой добрый Ашшур, хватит ходить вокруг да около. Что случилось с нашим общим другом? Он умер? Схвачен? Во всем признался?

— Схвачен, и, думаю, сейчас его допрашивает Арад-бел-ит.

Они вынуждены были замолчать: навстречу им по галерее дворца семенил Мардук-нацир. За последний год он сильно сдал, и царь уже подумывал о том, чтобы отправить его на покой. Обычно словоохотливый, министр двора в этот раз на почтительное приветствие Ашшур-дур-пании и Бальтазара лишь неловко кивнул в ответ и, не задерживаясь, прошел мимо.

— Куда это он так торопится?

Во всем, совершенно во всем Ашшур-дур-пании сейчас виделись признаки надвигающейся беды.

— Прекрати трястись! — призвал его к хладнокровию Бальтазар.

— Ты так спокоен! — возмутился кравчий. — А что, если люди Арад-бел-ита уже выжидают момент, чтобы нас арестовать!

— Не думаю. Два дня назад в столице под видом торговцев коврами появились постельничий Зерибни и Мар-Зайя. Скорей всего, они и привезли Саси. Чтобы выбить признание из него, нужно время, и двух дней здесь явно недостаточно.

— О, великие боги! Так почему я узнаю об этом только сейчас?!

— О чем было докладывать? Мар-Зайя в тот же день появился во дворце, об остальном я догадался только сейчас.

— Саси должен умереть, пока ему не развязали язык.

Бальтазар не ответил, пристально посмотрел на Ашшур-дур-панию. И процедил:

— Скажи, чем он не угодил Арад-бел-иту? Меня и весной этот вопрос мучал, и сейчас покоя не дает. Что заставило принца спустить всех собак на нашего блистательного раббилума?

Ашшур-дур-пания и хотел бы уйти от ответа, но уже понял, что по-другому уговорить сообщника не удастся; оглянувшись по сторонам, опасаясь, чтобы его слова не услышали, сказал одними губами:

— Саси помог нам избавиться от наследника Арад-бел-ита.

— Так это правда?! — даже немного удивился Бальтазар. — А я-то, дурак, всегда был уверен, что принц помутился рассудком… Я попытаюсь сделать все, что в моих силах. Но давай подумаем, нет ли еще какого-то способа избежать обвинений.

***

Отношения между Закуту и Син-аххе-рибом переживали не лучшие времена.

Виделись супруги совсем редко. Раз или два в неделю в Ниневию наведывались послы из далеких и ближних стран, и тогда царь непременно посылал за царицей, желая показать гостям, что Ассирия живет в процветании и благоденствии, а в его семье царят мир и покой. При иноземцах Син-аххе-риб был приветлив с Закуту, не отпускал ее руку, но по окончании приема становился чужим. Иногда царь мог часами говорить о государственных делах с Таб-цили-Мардуком или слушать мудрые советы Набу-аххе-риба, который в отсутствие Адад-шум-уцура присматривал за здоровьем владыки. И все это время — и час, и два — царица находилась рядом, словно ненужная вещь. Син-аххе-риб, даже не взглянув в ее сторону, уходил, обычно опершись на руку Шумуна, насмехался над чужестранцами, их нарядами, трусливыми речами или непомерной важностью, когда им следовало бы помнить, перед кем они стоят и к кому пришли на поклон.

Впрочем, во всем остальном ее статус не пошатнулся. И двор, и жречество, и наместники по-прежнему видели в ней великую царицу, влияющую на судьбы этого мира.

Сегодня она принимала у себя купцов из Палестины. Подарки из их рук брала служанка. Колье, ожерелья и перстни покоились на мягких подушечках из черной как ночь ткани. Мельком взглянув на украшения, царица улыбалась, благодарила евреев за заботу, спокойно слушала лесть, не торопила. Когда же купцы перешли к просьбам, поманила того, что стоял впереди всех, благосклонно показала на скамеечку у своих ног.

Толстый пучеглазый горбоносый старик поспешно сел, шумно вздохнул, томно заговорил:

— Нам ведь совсем немного надо — чтобы Эгиби перестал требовать с нас непомерные проценты, или позволить нам посадить в Ниневии, Калху, Ашшуре, Арбеллах и Аррапхе своих тамкаров, с которыми мы могли бы вести дела ради всеобщего блага.

— И кто или что мешает это сделать сегодня, без моей поддержки?

— Наместники, — с этими словами проситель, нарушая все правила, стал осторожно доставать из-за пояса еще один подарок, который он хотел вручить царице лично. Стражники попытались ему воспрепятствовать, но Закуту остановила их взмахом руки.

Старый еврей, держа на своей потной ладони деревянный ящичек, бережно открыл его. Внутри лежало колье с массивным камнем чистого зеленого цвета.

— Моя царица! Чтобы найти для тебя этот заргун23, мне пришлось обойти полмира. Второго такого нет ни в Палестине, ни в Египте, ни в Ассирии. Это символ истиной власти, мудрости и силы.

Закуту, взглянув на колье, не смогла отвести от него глаз. Старый хитрец знал, как и чем, а главное — когда нанести главный удар.

— Я поговорю с Эгиби.

Она взяла подарок и хотела еще налюбоваться им сполна, но служанка, наклонившись к ее уху, доложила о просьбе кравчего принять его.

— Передай, что я слишком занята, чтобы уделить ему время, — раздраженно ответила Закуту.

— Он просил сказать, что дело касается горной форели, — опасливо добавила служанка.

Закуту побледнела, сверкнула глазами, заставив бедную девушку задрожать от страха, и неожиданно поддалась, что с ней бывало крайне редко:

— Зови его немедленно.

Купцам было приказано удалиться. Страже — охранять снаружи. Закуту не доверяла никому. Даже служанке, которая привела Ашшур-дур-панию:

— Сходи к Набу-аххе-рибу и передай, что я буду ждать его в своем саду, как только начнет темнеть.

Оставшись с кравчим наедине, Закуту спросила:

— Ты, наверное, совсем из ума выжил — передавать подобные слова через служанку?

— Не гневайся, моя госпожа. Иначе ты бы не приняла меня, а дело срочное. Саси схвачен, и, возможно, его уже допрашивает Арад-бел-ит.

— Как это могло случиться? Ты ведь уверял меня, что он в безопасности и нам ничего не угрожает.

Когда год назад Ашшур-дур-пания сообщил ей об исчезновении всех доказательств относительно участия Саси в деле, связанном со смертью наследника Арад-бел-ита, Закуту с облегчением вздохнула и поверила, что эта тайна так и останется тайной. В замысел были посвящены всего несколько человек. Царица была его душой и сердцем, Набу-аххе-риб — мозгом, Ашшур-дур-пания — глазами и ушами, и только Саси пришлось замарать при этом руки. И это могло его выдать. С каким удовольствием она избавилась бы от такого свидетеля, если б не уверенность, что раббилум предвидел этот шаг и обезопасил себя! Оставалось лишь надеяться, что все позади… И вдруг этот гнойник прорвало.

— Это все дело рук Мар-Зайи, — вынужден был признать Ашшур-дур-пания. — Уж не знаю, как он выяснил, где скрывался наш раббилум, но два дня назад его привезли в Ниневию и отдали в руки палачам.

— Мар-Зайя?! Сколько раз ты обещал мне, что его дни сочтены?! — взвизгнула Закуту.

— Мои люди уже дважды пытались его убить, и каждый раз он уходил от смерти, словно его берегут сами боги. Но сейчас не время горевать о прошлом. Я знаю, как нам спастись, — почтительно, но и с металлом в голосе произнес кравчий.

Закуту переборола свою гордыню и примирительно сказала:

— Ну же… Ты не смеешь обижаться на свою госпожу. Ты знаешь, как я тебя ценю…

Ашшур-дур-пания с каменным лицом смотрел на нее. Сейчас царица была полностью в его власти, и он хотел насладиться этим моментом до конца. Это доставляло ему немыслимое удовольствие.

А царица уже сдалась окончательно. Ее голос дрожал:

— Говори.

— Бальтазар попытается закрыть рот Саси раньше, чем тот успеет заговорить. Однако надежд на это немного. Он предложил другой выход.

— Ты рассказал ему все? — поморщилась Закуту.

— Пришлось… У реки, где ловили форель для Шарукины, всего три или четыре селения. Они небольшие, по два-три десятка человек в каждом. Их придется сжечь. В Маннее у Бальтазара живет знакомый купец по имени Шабаб. Он все и сделает. Отряд у него для этого достаточно большой — справится без труда. И тогда что бы Саси ни сказал, у Арад-бел-ита не будет никаких доказательств его словам.

Закуту улыбнулась. Тучи рассеивались.

— Ты предугадываешь все мои желания… Не знаешь, как мне вернуть благосклонность мужа?

Это прозвучало как невинная шутка, но Ашшур-дур-панию она покоробила. Неужели царица снова начнет подводить его к самому страшному — склонять к убийству царя.

Впервые Закуту заговорила об этом, когда Син-аххе-риб выразил недовольство их сыном, неспособным навести порядок в Табале. Казалось, кому, как не царскому кравчему, она могла доверить эту непростую задачу; ему не составило бы труда привести приговор в исполнение. Но Ашшур-дур-пания неожиданно воспротивился желанию царицы, проявив завидное упорство. Он вдруг вспомнил о долге и чести, о том, что многим обязан царю, как его чтит, что будет проклят и изгнан из Ассирии, несмотря на самое высокое покровительство. Закуту, поразмыслив, поняла, что стояло за этими высокопарными фразами: ни Арад-бел-ит, ни Ашшур-аха-иддин никогда не простили бы убийцу своего отца, об этом она как-то не подумала. Но чем дольше продолжалась война в далеком Табале, чем меньше успехов было у ее сына и чем сильнее гневался Син-аххе-риб, тем настойчивее становилась царица в своем стремлении избавиться от мужа, встав на путь заговора. На этот раз Закуту решила избрать другой способ.

— Я одна вижу в плохом настроении Син-аххе-риба дурное влияние Шумуна? Кстати, тебе не кажется, что он сильно сдал в последние месяцы? Выглядит усталым, глаза красные, а стоя рядом с троном, пытается подавить зевоту. И чем он только занимается по ночам?

— Поговаривают, что он обзавелся постоянной любовницей и почти не расстается с ней.

— Как бы сердечные дела не заслонили для него службу. Может, пора найти ему достойную замену? Тем более что его есть кем заменить. Вчера я общалась с молодым Таба-Ашшуром, который в отсутствие Ашшур-ахи-кара командует царским полком. Вот более чем достойный кандидат на то, чтобы охранять царя…

Каждый из них прекрасно понимал, что подразумевалось под такими обыденными словами — «пора найти ему достойную замену». Ашшур-дур-пания был благодарен царице, ведь она не стала попрекать его за последний промах — когда посланные им убийцы сами пали от чужого меча. После этого Закуту приказала не трогать Шумуна. Если один случай выглядел как нападение грабителей, то два могли вызвать ненужные кривотолки. Теперь о том покушении все успели забыть.

— И я хочу, чтобы в его убийстве обвинили Мар-Зайю, — прямо сказала Закуту. — Выясни, где могут пересекаться их интересы.

— Шумуна и Мар-Зайи? — Ашшур-дур-пания был искренне озадачен такой постановкой вопроса. — Это будет нелегко.

Кравчий встретился с Бальтазаром тем же вечером, придя к нему в гости. За ужином осторожно поведал хозяину о замысле царицы относительно Шумуна; стал советоваться, как свалить его убийство на Мар-Зайю, а когда понял, что ничего путного не получается, сокрушенно вздохнул:

— Ну как их вместе свести?! Ума не приложу!

— Мне бы хоть несколько дней подумать над этим, — попросил Бальтазар.

— Подумай. Что там Саси? Разузнал о нем что-нибудь?

— Боюсь, он недолго продержится. Вчера из конюшни Саси забрали молодого жеребца и кобылку. Доставили в резиденцию царевича. Долго держали их вместе, не давая возможности спариться, затем жеребца куда-то увели… И после этого из темницы такие крики доносились, что даже стены не смогли их сдержать.

— О боги, — содрогнулся Ашшур-дур-пания. — Не хотел бы я оказаться на месте Саси. Как ты собираешься избавить его от пыток?

— Есть у меня пара людей, которые имеют туда доступ. Но получится ли не знаю.

На этом разговор о делах закончился. Ашшур-дур-пания попросил Бальтазара не прятать от него молодую жену. За ней тотчас послали рабыню. В комнате для гостей Ани появилась в платье, купленном сегодня у Шели, и с новым колье — подарком мужа. Польщенная тем, что ее пригласили для знакомства с царским кравчим, молодая женщина сияла, улыбалась, шутила, стала делиться с мужчинами чисто женскими сплетнями:

— И главное, самое главное, что я сегодня выяснила, — я узнала, с кем спит Шумун…

Она и не сомневалась, что это имя вызовет у мужчин интерес. Ашшур-дур-пания отставил в сторону кубок с вином, а Бальтазар глядел на жену во все глаза.

— С Шели, моей портнихой. Кстати, это платье пошила она… И не говорите, что это случайная связь. Колье, что сейчас на мне… — Ани задиристо посмотрела на мужа. — Не стоит и половины того золота, что отвесил Шумун хитрецу Автандилу за колье для своей любовницы.

Ашшур-дур-пания внимательно посмотрел на молодую женщину:

— Шели? Кто она?

— Жена Шимшона, сотника царского полка.

— Это отец Арицы, постельничего Зерибни, — вставил Бальтазар, переглянувшись с гостем.

— Ах, вот оно как?! — расплылся в улыбке Ашшур-дур-пания. — Того самого, что приехал в Ниневию вместе с Мар-Зайей? Но это же замечательно!

12

Лето 683 г. до н. э.

Столица Ассирии Ниневия

Гонец от Арад-бел-ита появился у дома Мар-Зайи ранним утром. Ему нужен был дядя Ариэ: принц пожелал видеть его в своей резиденции.

Ариэ, явившийся домой после свадьбы Варды и Агавы затемно, не выспавшийся и хмурый, переспросил со злой насмешкой:

— Что, прям так и ждет меня, места себе не находит? Вон ведь солнце еще даже не выглянуло…

Гонец, не подав и виду, что изумлен подобной дерзостью, подтвердил:

— Принц ночевал во дворце Син-аххе-риба, занимался государственными делами, а под утро, после разговора с Набу-шур-уцуром, послал за тобой.

— Вспомнил, значит, а ведь сколько лет уж прошло, — довольно закивал Ариэ. — Ну, пошли, что ли?

***

Два дня Саси отлеживался после казни, придуманной ему Арад-бел-итом по просьбе Арицы. Лекарь, осмотревший пленника, сообщил, что у него многочисленные внутренние разрывы, от которых он рано или поздно скончается, но жизнь продлить можно. Саси опоили снадобьями, настоянными на травах, и снова приступили к пыткам.

Ремнями стали снимать кожу, после чего посыпали свежие раны солью.

Раскаленными щипцами вырвали ноздри.

Под ногти загоняли железные гвозди — он семь раз терял сознание и сорвал голос от крика.

В кипящую воду по щиколотку опускали ноги, отчего он больше не мог стоять сам.

И при этом ничего не спрашивали.

Дядя Ариэ и двое его помощников, ставшие для Саси обличием смерти и мук, в эти дни не покидали резиденции Арад-бел-ита: спали в соседней комнате, там же ели, встречались с принцем.

— Не умрет раньше времени? — интересовался он.

— Раббилум — крепкий мужчина. Его можно распилить по частям, а он все равно будет цепляться за жизнь, — деловито отвечал палач.

— Не пора ли мне с ним поговорить? — начинал сомневаться Арад-бел-ит.

— Еще рано, мой господин. Подождем, когда он будет молить о встрече с тобой.

Саси держался до тех пор, пока ему не принялись вставлять в уретру бронзовый стилус, — тогда пленник не стерпел боли, стал просить своего мучителя о смерти. Ариэ дождался слез и громких воплей вперемежку с рыданиями, и сказал:

— Хочешь прекратить свои мучения — расскажи Арад-бел-иту, кто замыслил убийство его наследника, кто подсказал способ и кто привел его в исполнение.

Пока ждали принца, Саси привели в порядок: умыли, дали выпить настойку опиума, что позволило ему забыть боль, на плечи набросили льняной плащ, чтобы скрыть наготу и кровоточащие раны, посадили на скамью, прислонив к стене.

Когда Арад-бел-ит вошел в темницу, Саси задрожал всем телом, прижался к холодному камню за спиной, попытался встать, но израненные, кровоточащие и опухшие ноги не удержали его веса, и он чуть было не упал на пол. Царевич присел на услужливо подставленную для него скамью, посмотрел пленнику в воспаленные глаза, полные слез, улыбнулся:

— Жаль, что ты так рано сдался. С куда большим удовольствием я бы пришел через месяц-другой. Впрочем, лекарь говорит, ты столько не проживешь… Так что же ты хотел мне поведать?

— Я не знаю всего. Клянусь своими детьми, я не знаю всего, — с трудом заговорил Саси.

— Но что-то ведь знаешь?

— Я брал пустую породу с рудников, где добывалась киноварь в Мусасире, и вез ее на такие же рудники в Маннее. Сделать это просил Набу-аххе-риб.

— Что он еще тебе поручил?

— Возвести несколько запруд, перекроить русла горных рек.

— Набу указал тебе, где нужны запруды?

— Да… да…

Саси говорил, не поднимая головы, продолжая все так же дрожать, иногда прерываясь на глубокий кашель.

— Тогда почему ты бежал от моего гнева, если невиновен? Не потому ли, что подозревал об истинных причинах просьбы Набу?

— Я догадывался. Во всех водоемах Маннеи, что находились рядом с рудниками, рыба была отравлена странным образом…. Люди от нее не гибли, но если она доставалась женщине, что носит дитя, с ним случалось то же самое, — Саси выдохнул, — то же самое, что и с твоим сыном.

— Сумеешь показать на плане, как ты изменил русла рек и куда ушла рыба?

— Да…

Арад-бел-ит обернулся на палача. Тот понял, поклонился, попятился к выходу и тотчас скрылся за дверью. Принц снова спросил пленника:

— Кто кроме Набу был посвящен в этот заговор?

— Ашшур-дур-пания. Это он просил меня прислушаться к словам жреца…. Я согнал для этой работы почти две тысячи рабов. Но их все равно не хватало… Снять большее количество откуда-то еще… слишком бы заметно было... Закуту несколько раз спрашивала меня, как продвигается это строительство… Переговорила с Мар-Апримом. Он дал мне вдвое больше рабов…

— Мар-Априм знал о ваших замыслах? — для Арад-бел-ита стало неожиданностью то, что это имя прозвучало из уст Саси.

— Нет.

— О каких еще тайнах Закуту ты можешь мне поведать?

— Она замышляла убийство твоей старшей дочери. Но потом отказалась от этой мысли из опасений накликать на себя беду. Знала, что царь ей этого никогда не простит.

Пришел Ариэ, принес свернутый папирус с планом местности, о которой шла речь, разложил его перед Саси. Царевич, убедившись, что все сходится, потемнел лицом: если и были у него раньше какие-то сомнения, теперь он от них избавился. Оставался еще один вопрос, который хотел прояснить для себя Арад-бел-ит.

— Расскажи мне об убийствах наместников.

— Я… не понимаю...

— Кто приказал убить наместников?

— Я всегда был уверен, что это ты.

Арад-бел-ит удивился.

— Что тебя заставило так думать?

— Я узнал об этом от Шульмубэла, когда он вместе с Мар-Апримом приехал в Маркасу. Перед тем как умереть от моей руки, глашатай назвал имена исполнителей: Мара, Дилшэд, Короуша, Кара…

— Не буду скрывать — до определенного момента такие планы были, — стал вслух размышлять принц. — Но потом… Впрочем, это уже неважно… Постой, а ведь Мар-Априм сказал, что на них напали разбойники.

— Он солгал, чтобы спасти свою шкуру.

— Закуту знала о заговоре?

Саси, кажется, попытался улыбнуться.

— Знала. И ждала, что ты совершишь ошибку.

Это было последнее, что Саси сказал на допросе. После этого силы покинули его.

Ариэ шагнул к пленнику, осмотрел его, нащупал пульс.

Царевич стал проявлять нетерпение.

— Он придет в себя?

— Для этого придется приложить некоторые усилия. Но сейчас от него толку будет мало.

— Нужно, чтобы он завтра встретился с царем и сам рассказал ему все, что поведал сейчас мне.

— Сделаю все, что в моих силах, — склонил голову Ариэ.

Покинув темницу, Арад-бел-ит вернулся в свою резиденцию, где его давно ждали Набу-шур-уцур и Бальтазар; садясь в кресло и едва сдерживая закипающую в сердце ярость, глухо произнес:

— Все подтвердилось. Рыба, которую везли издалека, та, что попадала на стол царевны, была отравлена. Набу-аххе-риб… Ашшур-дур-пания… Закуту… Как только царь узнает об их коварстве, их дни сочтены.

Он задыхался от переполнявших его чувств.

Набу-шур-уцур покачал головой и осмелился перечить принцу:

— Не думаю, что таким образом ты добьешься желаемого. Син-аххе-риб казнит только жреца и кравчего. Закуту он не тронет. Слова Саси вряд ли станут доказательством ее вины. Но даже если и тронет, неужели ты думаешь, что Ашшур-аха-иддин будет безучастно наблюдать за происходящим? А теперь вспомни, у кого сейчас армия.

— Ты хочешь, чтобы я сделал вид, будто ничего не произошло?! Будто я по-прежнему не знаю, кто виноват в смерти моего сына?!

— Наберись терпения. Разве не этим ты всегда отличался от своего младшего брата. Ты получил все, что хотел, выяснил, кто убил твоего сына. Настала пора подумать о том, как подобраться к врагу поближе.

И Арад-бел-ит отступился. Часто задышал, стиснув зубы, взял поднесенный ему слугой кубок с вином, опустошил его и швырнул о стену, освобождаясь от лишних эмоций.

— Ты прав, — произнес он, и, оборачиваясь к Бальтазару, спросил: — Какие еще указания дал тебе Ашшур-дур-пания, намереваясь избавиться от Шумуна? На кого наш кравчий собирается взвалить вину?

— На Арицу. В это все легко поверят, когда узнают, что Шумун спал с его мачехой.

— И как Арица об этом узнает?

— Вчера моя жена встречалась с Диялой и наверняка обо всем рассказала. Осталось дождаться, пока ее подруга поделится этой новостью с братом. Уверен, жить Шумуну осталось недолго.

— Не будем мешать этим замыслам, — спокойно велел Арад-бел-ит, — После того как все закончится, поможешь Арице выбраться из города. Поручишься за него перед Ашшур-аха-иддином.

— Разве он не выдаст убийцу?

— Придется рискнуть… Скажешь, что я поклялся отцу найти Арицу. Чтобы насолить мне, брат пойдет на что угодно. С твоей легкой руки постельничий вполне может стать одним из его телохранителей. Не Арица ли заслонил собой Зерибни и убил самого Шумуна, когда мстил за честь отца? Ашшур любит выделять таких смельчаков.

— Но если царь узнает, что я покрываю преступника… — попытался было воспротивиться Бальтазар.

Царевич перебил его.

— Меня другое беспокоит: в одиночку Арица не справится с Шумуном, — Арад-бел-ит взглянул на Набу-шур-уцура. — Сегодня же ночью приведешь ко мне Хатраса. Он ведь содержится в хороших условиях?

Молочный брат ухмыльнулся:

— Спит на мягких подушках, кормится мясом и овощами. Раз в неделю ему приводят шлюху, которая наутро выходит от него враскоряку. Если чего ему не хватает, так это свежего воздуха и солнечного света. Все-таки он в подземелье почти два года.

— Вот и отлично.

— Как ты поступишь с Саси? Не забывай, он женат на Шахрбану, твоей сестре. Рано или поздно она забьет тревогу, пойдет к Син-аххе-рибу, и тогда тебе придется держать ответ.

— Но ведь никто не знает, где он. Зерибни поднимать шум не будет, да и какие у него есть причины обвинять меня? Остальные, как только поймут, что им ничего не грозит, тоже промолчат. Поверь, сейчас все рады избавиться от Саси…. Пусть Ариэ закопает эту падаль живьем где-нибудь рядом с выгребной ямой. Главное — он не должен задохнуться или умереть от жажды. Я хочу, чтобы его съели черви…

***

— Ты ведь собираешься обо всем рассказать своим братьям? — выпытывала у Диялы жена Бальтазара.

При всей легкомысленности, болтливости и любви к сплетням, этой молодой женщине все же нельзя было отказать в здравомыслии. Как будто она не понимала, чем все это может закончиться, но раз об этом просил Бальтазар, значит, ему это выгодно и зачем-то нужно.

Меж тем Диялу заботило лишь одно: чтобы эта новость не распространилась по городу.

Все, кто знал Шели, никогда не сомневались в том, что она изменяет мужу. Ее не раз видели с другими мужчинами, видели, как она кокетничает с ними, дает себя пощупать да еще смеется при этом. Не то чтобы Шимшон об этом не догадывался, скорее, он делал вид, будто ничего не замечает, но пока это оставалось только слухами и ни на кого нельзя было показать пальцем, в семье царили мир и покой. Теперь же все могло измениться. Мало им было ссоры между Вардой и Арицей, так нет же, еще и это обрушится на их головы, сокрушалась про себя Дияла.

«И ведь рот же тебе не зашьешь, дура ты набитая», — думала она, поглядывая на раскрасневшуюся от азарта Ани.

А потом в голову пришла неожиданная и спасительная мысль.

— Я открою тебе тайну, обещай, что никому не выдашь ее, — сказала Дияла.

Ани застыла с открытым ртом. Она, конечно, ожидала услышать что-то вроде «последний ребенок у Шели не от Шимшона», однако признание подруги оказалось не менее обескураживающим.

— Шумун просил у Шели моей руки, поэтому и пришел к ней, чтобы договориться о нашем браке.

— Провались я на этом самом месте, — неуверенно пробормотала Ани. — Ты?! Ты выходишь замуж за Шумуна?! Не может быть?! А как же Мар-Зайя, ты же по нему вздыхаешь уже сколько лет?.. Подожди… А когда это началось? У вас уже было… ну это… То, о чем не стоит и спрашивать…

Дияла была довольна уже тем, что сбила Ани с толку. Конечно, все рано или поздно выяснится, и она поймет, что это признание — грубая ложь, но хоть на какое-то время все утихнет.

— Нет… Ты все не так поняла… Я люблю Мар-Зайю. Однако с тех пор, как он уехал в Урарту, я ведь осталась одна. А Шумун несколько раз заходил в мастерскую Шели, чтобы заказать себе добротную ткань, там мы и познакомились. И ничего между нами еще не было…

Сплетница засыпала ее новыми расспросами, стала допытываться, чем все разрешилось, даст ли семья Шимшона согласие на брак, когда состоится свадьба и скоро ли она встретится с царем, ведь он наверняка примет в судьбе своего телохранителя самое горячее участие…

— Еще ничего не решено. Пока отец не вернется, говорить о чем-то рано.

— Это удивительно! Это невероятно! — щебетала Ани. — Ты просто счастливица! Тебе так повезло! Знаешь, все поверить не могу: ты и Шумун!!!

— Только не говори никому раньше времени, — еще раз напомнила Дияла.

Целый день потом Ани мучилась сомнениями и угрызениями совести: с одной стороны — из чувства вины перед мужем, что не оправдала его надежд, с другой — перед подругой, которая доверила ей тайну, что теперь жгла хуже огня.

А еще не шли из головы вопросы: «Интересно, зачем ему это понадобилось? Великое ли дело натравить сыновей какого-то жалкого сотника против самого Шумуна. Ведь он при желании может стереть их в порошок. Если только Бальтазар не сделал это из ревности… Только к кому? К Шели — или к Дияле? Шели намного старше меня, но красивее… Может, она его отвергла? Дияла тоже старше, хоть и ненамного, но дурнушка, вот только мужчины почему-то считают ее умной, и это делает ее привлекательной в их глазах. Если Дияла ничего не выдумала, а с чего ей покрывать мачеху… Получается, Бальтазар руками ее братьев хочет расправиться со своим соперником?»

Это открытие сначала взбесило Ани, а затем заставило пересмотреть отношение к своему браку, который всегда казался ей таким счастливым.

«Как он мог забыть обо мне всего через год после нашей свадьбы! После того как я подарила ему сына!»

В тот же день, когда Саси признался в своих преступных замыслах, Бальтазар за ужином спросил жену о последних сплетнях и поинтересовался, чем закончилась история с Шели и Шумуном.

— Как сильно ты меня любишь? — спросила вместо ответа жена. — Ты ведь не променял бы меня на другую?

— О чем ты? Что подтолкнуло тебя на подобные вопросы? — удивился Бальтазар.

Он выдержал ее взгляд, но чтобы скрыть свое неудовольствие, поднес к губам кубок, принялся жадно пить вино. И повторил, на этот раз настойчивее:

— Так что там с нашим любвеобильным Шумуном?

— Зачем он тебе? Где он перешел тебе дорогу? — в женщине закипала горячая южная кровь.

Бальтазар нахмурился и, уставившись в миску с горячей похлебкой, глядя на огромные куски баранины, зло сказал:

— Да что с тобой сегодня?!

Это была их первая ссора. Что особенно его встревожило — возникла она на пустом месте.

— Ты словно моя первая жена — закусила удила и несешься, не разбирая дороги, гляди не сбрось ездока!

Он хотел все свести к шутке, но получилось только хуже.

— И как ты теперь поступишь? Начнешь травить меня, так же, как и ее, чтобы постепенно свести в могилу?!

Ани сказала это в сердцах, но, увидев окаменевшее лицо мужа, поняла, что попала в самое больное место.

— Вот, значит, какие слухи ходят о смерти моей первой жены? — спросил Бальтазар, одним лишь взглядом пригвоздив жену к креслу, в котором она сидела.

Будь эта женщина ему безразлична, он бы, наверное, сейчас разбил ей лицо или посадил в подвал, лишив еды дня на три, это пошло бы ей на пользу. Но так получалось, что она имела над ним власть; и поэтому могла позволить себе обходиться с ним, как ей заблагорассудится. Ани продолжала огрызаться:

— Давно ты виделся с Диялой?

— Дияла? Ты говоришь о дочери Шимшона? О твоей подруге? Зачем мне с ней видеться?!

Его растерянность она приняла за признание, а негодование — за желание скрыть правду. И это взбесило ее еще больше. С шумом отодвинув миску, опрокинув кубок с вином, Ани со слезами на глазах вскочила из-за стола, выпалила в сердцах:

— Потому что Шумун встречается с Диялой! — и бросилась прочь, оставляя мужа в одиночестве и полном недоумении.

И тем не менее Бальтазар спокойно доел похлебку, с аппетитом разобрался с мясом, облизав все пальцы; единственное, чем отличался этот ужин от другого, — большим количеством вина. Сегодня он увеличил свою норму втрое. Что удивляло — голова от этого становилась только яснее.

«Выходит, Арица ни о чем не знает, — напряженно думал он. — Дияла не хочет поднимать шум. Она обвела мою жену вокруг пальца и, конечно, ни о чем не скажет своему брату».

Ночью Бальтазар тайными путями покинул дом, проник во дворец царя, добрался до резиденции Арад-бел-ита.

Набу-шур-уцур уже ждал его вместе с Хатрасом около входа.

— Вывезешь его из дворца так, чтобы никто не видел. Шумун будет у Шели после полудня.

— Ступай, я догоню тебя, — приказал Бальтазар скифу, желая остаться с Набу наедине.

Хатрас равнодушно посмотрел на Бальтазара, но даже не подумал подчиниться.

— Иди, иди, — ласково произнес молочный брат принца, по-дружески похлопав скифа по плечу.

Только тогда Хатрас не спеша шагнул вперед, через какое-то время он скрылся в сумерках.

— Тебе надо помнить, что это не человек, — провожая его взглядом, сказал Набу. — Это дикий волк. Приручить его не удастся. Будь с ним осторожен.

— Что мне делать с ним после того, как он станет не нужен?

— А кто тебе сказал, что он станет не нужен? Арад-бел-ит говорил с ним два часа на его родном языке. О чем — даже я не знаю. Ты должен просто забыть о его существовании. Тем более, что для всех Шумуна убьет Арица.

О том, что Арица ничего не знает ни о Шумуне, ни о Шели, Бальтазар говорить не стал.

***

На следующий день по случаю праздника в честь рождения Ашшур-аха-иддина, соправителя царя Син-аххе-риба, на площадях, прилегавших ко дворцу принца, были расставлены столы с яствами и напитками. Доступ — всем желающим. Многочисленных гостей, заполонивших улицы, встречали царица Закуту, обе жены ее сына, Набу-дини-эпиша, наместник Ниневии. Царский глашатай возвещал многие лета принцу Ашшуру и его родителям, благодарил богов за крепкое здоровье и мир в семье, за силы, данные для покорения взбунтовавшейся нечисти, за ясное небо в этот праздничный день, за обильный урожай, что принесет это лето Ассирии…

Син-аххе-риб с самого начала не собирался появляться на людях в день рождения сына. Ведь это означало бы, что отец им доволен, а это было не так. С другой стороны, дабы не вызвать лишних кривотолков, двор намеренно распространил слух, будто царь занемог, и это легко объясняло его отсутствие на празднике.

О том, что будет именно так, Шумун знал заранее, и поэтому не сомневался: сможет вырваться из дворца к своей Шели.

Он и забыл, когда с такой тщательностью готовился к выходу в город.

Надел льняную темно-фиолетового цвета рубаху-юбку, доходящую до самых лодыжек, подобрал подходящую случаю широкую и длинную перевязь, украшенную бахромой. Из-за жары отказался от доспехов, однако не забыл о кинжале. Волосы подвязал широкой лентой с золотыми бляхами. Обулся в легкие сандалии, ремнями перехватил икры, посмотрел на себя со стороны — ему все нравилось.

Покинув дворец, он сразу направился к Шели. Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что мастерская закрыта, а хозяйки поблизости нет!

Оставалась призрачная надежда найти ее на празднике, хотя, наверное, легче было, отыскать перстень на морском дне. И все-таки Шумуну повезло: он почти сразу увидел Диялу и Ани. Подойти ближе он не решился, чтобы не обнаружить себя, и поэтому стал наблюдать за ними издали. Если они здесь, то рано или поздно тут появится и Шели. А еще ему казалось, что они обе чем-то озабочены. Дияла выглядела сердитой, Ани — заплаканной.

Откуда он мог знать, что это его отношения с Шели были всему причиной.

— У тебя повредился рассудок! — возмущалась Дияла, услышав, что Ани обвиняет ее в связи с Бальтазаром.

— Тогда зачем ему понадобилось стравливать твоих братьев и Шумуна?

— Знать бы… А давай-ка спросим об этом Шели! Почему-то мне кажется, что ей об этом известно больше, чем нам.

— И где мы ее найдем?

— В мастерской, она должна сейчас встречаться там с продавцом краски, которого угораздило приехать в такой день в Ниневию.

Однако уйти с площади оказалось не так-то просто. Толпа захватила молодых женщин в водоворот и отнесла их к центру площади, поближе к столам и царственным особам. Шумун, возвышавшийся посреди этого человеческого моря, точно скала, вдруг понял, что подруги Шели не собираются покидать праздник и едва ли пересекутся с его возлюбленной. Тогда он решил еще раз проверить мастерскую.

На этот раз калитка была открыта. Шумун прислушался к голосам, доносившимся из дальней комнаты, обернулся через плечо на опустевшую улицу и решительно вошел во двор.

— Шели! — позвал он — и удивился, как в окружающей тишине громко прозвучали его слова.

Но вдруг услышал знакомый и такой родной ему голос:

— Я здесь милый, здесь! — весело откликнулась она, выглядывая из дома.

— Кто там с тобой?

Он был уверен, что ни слуг, ни рабов в доме в этот день не будет.

— Орти, торговец краской из Ниппура. И, кажется, он хочет меня ограбить, — пошутила Шели.

— Да как он смеет! Хочет нагреть руки на твоей неопытности?! — подыграл ей возлюбленный.

Затем в дверном проеме показался испуганно моргавший Орти. Меньше всего пожилой плотный вавилонянин с черной, явно крашеной бородой, хотел бы сейчас ссориться с таким важным заступником.

— Ты же сделаешь скидку нашей хозяйке в честь великого праздника? — надавил на него Шумун.

— Конечно, конечно, а как иначе в такой день…

Шели, довольная, что все разрешилось так быстро, а главное — в ее пользу, немедленно отсчитала красильщику нужное количество серебра, сказала, что будет ждать его к осени и, прощаясь, взяла с него слово не таить на нее обиды.

— Пойду разгружу мулов, да поеду, дорога дальняя. Хочу до темноты добраться до Калху, — прощаясь с хозяйкой, сказал он.

Шели удивилась:

— А где же твои слуги?

— Да вот хотел сэкономить. Мой караванщик теперь берет плату за каждого человека, которого я веду с собой. В этот раз товара было немного, я и решил отказаться от лишних трат.

Шели стало стыдно за свою уловку, — она знала, что у Орти семья, куча дочерей, и он не всегда сводит концы с концами, — но и возвращаться к той цене, что просил с нее торговец, тоже не хотелось. Молодая женщина наклонилась к его уху и прошептала: «Осенью заплачу, как просил».

Орти благодарно посмотрел на нее и пошел на задний двор, к оставленным без присмотра мулам.

Шумун тут же сгреб Шели в охапку, принялся целовать ее в шею и щеки, лоб и губы.

— Соскучился по тебе, — шептал он, едва сдерживая желание.

— Пусти, задушишь ведь, — задыхаясь от счастья, говорила она. — Ждала тебя. Снился мне три ночи кряду…

Из дальней комнаты вдруг послышался немного испуганный детский голос:

— Мама!

Шели, наконец отстранившись от возлюбленного, объяснила:

— Пришлось взять с собой Шадэ. Я оставила ее в мастерской. Небось мышь увидела... Подожди, я быстро.

Шумун неловко пожал плечами. Каждый раз, когда Шели приходила со своими дочерями, встреча получалась скомканной, а расставание коротким. Было и еще одно огорчение, с которым он не мог справиться. Девочки нравились ему — он так часто наблюдал за ними со стороны, что привязался к этим детям, как к родным, ведь они так были похожи на мать.

— Иди, конечно, иди, — отпустил он ее.

Оставшись один, Шумун сел на скамью в тени старой яблони, блаженно вытянул уставшие ноги и, запрокинув голову, закрыл глаза. В последнее время он так много думал о Шели…

Сколько раз он предлагал ей бросить мужа и уйти к нему! Сколько раз в гневе предупреждал, что решит все сам, подослав к Шимшону убийц, — но Шели была тверда, отвечала просто, хоть и с горечью в голосе: «Не надо так поступать, он неплохой человек, любит меня, заботится как может, не обижает. Да и одинок он совсем, кроме меня у него никого нет». Пойти против ее воли Шумун не решался.

Тем временем в калитку, о чем-то споря, вошли Дияла и Ани; при виде царского телохранителя они остановились. Шумун открыл глаза, тут же оказался на ногах и с несвойственным для него смущением закашлялся. Все трое переглянулись, женщины замолчали. Дияла растерялась, не зная, как вести себя с сановником, с кем, по собственным рассказам, была связана больше года. Жена Бальтазара почтительно отступила в сторону, не желая мешать любовникам.

— Хотела добиться от Диялы, чтобы она показала мне то замечательное колье, что уважаемый Шумун подарил своей невесте, — совершенно неожиданно сказала Ани. — Так она застеснялась, стала скромничать...

Она не договорила, воздух, точно ножом, вспорол голос Шели, пронзительный и громкий.

Шумун схватился за кинжал, бросился в дом. В три прыжка преодолел расстояние почти в десять шагов, ворвался внутрь, с разбега вынес плечом запертую дверь в соседнюю комнату и с грохотом рухнул на пол, обрушив несколько ткацких станков. В углу он увидел Шели, лежащую на правом боку в луже крови. Встать на ноги Шумун не успел. Хатрас трижды ударил его кинжалом в спину, раны получились глубокими и тяжелыми. Но силы в этом огромном человеке было предостаточно, а желания выжить и спасти любимую — еще больше. Он стремительно перевернулся на бок и ногой с невероятной силой отшвырнул нападавшего к стене.

Шумун вставал медленно, словно карабкался куда-то наверх. Комната плыла у него перед глазами. Оглянулся на опрокинутого врага, потом на Шели, смотревшую на него с надеждой и испугом. Сделал к ней шаг, другой, опустился на колени.

— Ты дыши, дыши… — прошептал Шумун.

Хатрас к этому времени уже поднялся, подобрал с пола кинжал и решительно двинулся на врага.

— Сзади, — шевельнулись ее губы.

Но не Шели спасла в этот раз Шумуна. В комнату ворвались Ани и Дияла. Первая тут же прыгнула скифу на спину, вцепилась когтями в лицо, пытаясь выцарапать глаза, вторая едва не сбила с ног киркой.

Хатрас расправился с обеими за несколько секунд: сначала смахнул с себя Ани, с разворота вонзив кинжал женщине в сердце, затем перехватил в воздухе кирку и ею же раскроил череп Дияле.

В этот момент Шумун ударил его в правый бок своим клинком.

Скиф ответил мгновенно: ушел вправо — и последним выверенным движением перерезал Шумуну горло.

***

Син-аххе-риб прибыл на место преступления одним из первых. Бальтазар был уже здесь и проводил царя к телу Шумуна; доложил о том, что нашелся свидетель: торговец краской из Ниппура по имени Орти видел, как из мастерской выходил убийца, узнал в нем раба Мар-Зайи. Так уж сложилось, что Орти когда-то был хорошо знаком с Ереном, преступным приказчиком писца.

— А кто эти женщины? И что здесь делал Шумун? — сурово спросил царь.

— Одна — это Шели, хозяйка мастерской. Другая — Дияла, падчерица хозяйки. Обе из семьи сотника Шимшона из царского полка.

— Это имя мне знакомо…

— Мой господин, его сын Арица какое-то время служил в твоей личной охране, потом — у Зерибни постельничим…

— Да, да, я вспомнил.

— А третья женщина?

— Ани, моя жена, — хладнокровно сказал Бальтазар.

Син-аххе-риб нахмурился еще больше.

— Вот, значит, как… Продолжай.

— По первым признакам, виной всему была женщина. Мар-шипри-ша-шарри раньше не раз видели вместе с Диялой, но пока Мар-Зайя был в Урарту, женщина связалась с Шумуном. Тогда ревнивец вступил в сговор с Арицей, братом Диялы, тайно вернулся в Ниневию, нашел способ освободить из темницы своего раба — известного убийцу, и отправил его сюда, чтобы отомстить всем сразу. Шели и Ани — случайные жертвы.

Син-аххе-риб посмотрев на своего сановника, бледного лицом, но, как всегда, сдержанного, вдруг смягчился:

— Сожалею о твоем горе… Найди их — и Мар-Зайю, и Арицу! Отомсти за нас обоих. Я потерял здесь верного друга, ты — любимую жену…

— Непременно, мой повелитель! — поклялся Бальтазар.

В это время в дверях показался Арад-бел-ит. Царь подозвал его:

— Подойди.

— Отец, — поклонился принц.

— Отправь гонца в Урарту к Мар-Априму. Я назначаю его мар-шипри-ша-шарри вместо Мар-Зайи. А этого наглеца схватить и привезти в Ниневию. И смотри мне! — царь угрожающе посмотрел на сына. — Станешь его покрывать — с тебя спрошу!

Арад-бел-ит опустил глаза.

— Все сделаю.

К царю подвели Орти, Син-аххе-риб хотел услышать, как умер его верный друг, но торговец ничего об этом не знал. Он вернулся в дом, когда все уже закончилось.

Арад-бел-ит отвел Бальтазара в сторону:

— Кто-нибудь уцелел?

— Девочка, дочь Шели.

— А теперь рассказывай, что здесь произошло на самом деле. И как ты посмел приплести сюда Мар-Зайю?!

Бальтазар стал заученно рассказывать о ходе расследования, но выглядело это так, будто говорил он сам с собой. И все смотрел на тело той, что была ему так дорога… Как же нелепо, как странно все вышло… Его жена попала в сети, которые он сам и расставил. Но более всего его угнетало, что они так и не помирились. А теперь исправить ничего нельзя. Как ни пытайся, как ни вымаливай у богов прощение, как ни кляни себя… Выходит, она даже умерла с мыслью о том, что он изменяет ей с Диялой… Несправедливо.

— Ты слышал, о чем я тебя спросил? — хмурясь, повторил Арад-бел-ит. — Как ты посмел приплести сюда Мар-Зайю?!

— Мой господин, есть свидетель. Скрыть его не удастся, иначе это подорвет доверие ко мне царя. Поэтому пришлось выдумывать на ходу, и как все было, и почему произошло убийство.

— И что же мне теперь делать? — это был не вопрос, а скорее, высказанная досада.

— Мы всегда найдем способ предупредить Мар-Зайю.

— Ты ошибаешься. Он сейчас уже на полпути в Урарту, оттуда отправится в стан Ишпакая. К тому времени, когда наш писец вернется от скифов, в Русахинили его будет ждать арест….

— Он удачлив, мой господин. Он очень удачлив… Сами боги хранят его…

Тела вывезли только с наступлением сумерек. Последним из мастерской ушел Бальтазар. Не зная, как он теперь войдет в дом, как будет ходить по пустым комнатам и прислушиваться: вдруг где-то отзовутся эхом ее шаги, раздастся ее голос, зазвенит смех, — стражник стал бродить по городу, по самым злачным его местам, надеясь залечить кровоточащую рану.

Ноги сами привели его в таверну, на постоялый двор, где три года назад он впервые купил ночь у Ани. Хозяин узнал его, принес лучшее вино, заботливо уберег от двух оборванцев, грозно посмотрел на подозрительного вида молодого араба в короткой кольчуге под летним плащом, а затем, поразмыслив, приказал повару приготовить уважаемому гостю шашлык из молодой баранины.

Когда принесли угощение, Бальтазар, уже с осоловелыми глазами, удивленно посмотрел на хозяина. Принялся отсчитывать золото, которое при всех бросил на прилавок. Сбился, снова стал пересчитывать, снова сбился, тогда решительно отдал половину того, что у него было, резко встал, закачался и едва не завалился назад вместе со скамьей. Ушел из таверны пошатываясь.

Свежий воздух немного привел его в чувство. Не зная, куда податься, Бальтазар прошел по улице вперед и сел на тротуар посреди пустынной улицы, обхватив голову руками. Вдоль мостовой росли яблони, их запах сводил его с ума. Как же она любила срывать их плоды, когда они проходили здесь! Он смеялся над ней, говорил, что эту кислятину есть никак нельзя, а она с каким-то детским упрямством отвечала: «Зато сочные, да к тому же ничьи».

Когда от одной из этих яблонь вдруг отделилась тень, ему на какой-то миг даже показалось, что это Ани. А вдруг она сейчас подойдет к нему, сядет рядом, надкусит яблоко, с аппетитом и вызовом — «не хочешь попробовать?» Но подняв глаза, Бальтазар увидел араба из таверны — всего в шаге от себя, с узким длинным кинжалом в левой руке.

Вор, видимо, понадеявшись, что стражник будет совсем пьян, никак не ожидал встретиться с этим упорным и холодным взглядом, остановился, попятился… Но было поздно.

Бальтазар мгновенно оказался на ногах. Еще быстрее он выхватил из ножен меч, ударил им араба в живот, а выдернув, отступил, словно желая насладиться содеянным. Вор выронил кинжал, схватился обеими руками за развороченную рану и недоуменно посмотрел на пьяницу в богатой одежде.

Бальтазар ударил снова, на этот раз в спину. Затем в правый бок, со стороны печени. После этого араб упал, пополз, оставляя за собой жирный кровавый след. Но Бальтазар не останавливался. Продолжал наносить удары, не обращая внимания на то, что его жертва уже не шевелится.

Потом он снова опустился на тротуар, рядом с трупом, и просидел так до рассвета.

***

Син-аххе-риб был несколько дней безутешен, никого не хотел видеть, много пил: потеря Шумуна стала для него ударом. Государственными делами пришлось заниматься первому министру. Чтобы решить, кого следует поставить начальником царской стражи, а кого колесничим (предыдущий разбился насмерть во время состязаний за месяц до этого), Таб-цили-Мардук созвал малый совет из первых лиц Ассирии. После долгих споров и обсуждений, возобладало мнение вместо Шумуна назначить Таба-Ашшура, сняв его с должности командира царского полка. Царским возничим стал Басра. Оставалось получить только одобрение Син-аххе-риба.

— Прекрасный выбор, — согласился с предложенными кандидатурами царь. — Достойные и благородные воины.

То, что и Таба-Ашшур, и Басра были самыми преданными сторонниками Ашшур-аха-иддина, царя нисколько не волновало.

13

Лето 683 г. до н. э.

Урарту.

Город Ордаклоу. Население не менее 5 тысяч человек

В Урарту, во дворце Завена, наместника Ордаклоу, полуденный сон вошел для Хавы в привычку.

Открыв глаза, она лениво потянулась на широкой постели, нехотя села, обхватила руками коленки, скучающе посмотрела на Мару, жену Ашшур-ахи-кара, которая, свернувшись калачиком, спала у нее в ногах, точно маленькая собачонка.

«И что Ашшур-ахи-кар в ней нашел? — размышляла Хава. — И ладно бы он один, так нет же, и Ишди-Харран, и даже этот старый мерин Гульят — все разом на нее запали. Личико? — так ведь ничего особенного. Одного со мной возраста, а выглядит будто ребенок. Да разве она может сравниться со мной? Грудь, как у воробышка, бедра, как у кобылы. Я уж точно красивее».

Хава впервые покидала ассирийские города^24, и путешествие на край света, в далекое Урарту, стало самым ярким впечатлением за всю ее недолгую жизнь. Но даже оно не всегда могло скрасить скуку, которая ела ее изнутри, будто червь.

Путь на север лежал через Изаллу, где Хава спустя почти год встретилась с младшей сестрой — хоть какое-то развлечение. Она и подтрунивала над Шаммурат, и наговаривала на нее Аби-Раме, только бы посмотреть, как муж и жена ссорятся, и даже смеха ради подсыпала им обоим в еду и питье слабительное средство. Неделя пролетела незаметно. «Однако Шаммурат, став замужней женщиной, очень быстро превратилась в старуху», — убедила себя Хава.

«…И эта такая же скучная, мерзкая тварь, и зачем только я на нее время тратила?»

Последние три месяца принцесса настойчиво пыталась приручить Мару. Узнав, что та едет в Урарту вместе с мужем, Хава в первый же день решила сделать из нее лучшую подругу.

Получилось не сразу. Капризный нрав, жестокость и коварство принцессы были известны всем, и жена рабсака очень долго не поддавалась ни на какие хитрости — с почтением опускала глаза в присутствии царственной особы, заговаривала только когда о чем-то спрашивали, не смела перечить.

Достичь желаемого удалось только после того, как прибыли в Ордаклоу.

В месяце дуз в день рождения Мары принцесса устроила роскошный пир во дворце наместника, где поселились ассирийцы, пригласила всю местную знать, заранее приказала привезти танцовщиц и музыкантов из Ниневии, отыскала среди рабов египетского повара, когда-то служившего фараону, и тайно на нескольких арбах привезла алые розы. Едва именинница вошла в тронный зал, — сверху, ко всеобщему изумлению гостей, точно снег стали падать лепестки роз. Мару это тронуло до глубины души, она преклонила колени перед внучкой Син-аххе-риба, а когда та подняла ее и расцеловала прилюдно, назвала своей сестрой.

Еще месяц понадобилось Хаве, чтобы закрепить успех.

— Я так одинока, я так несчастна, за что боги гневаются на меня? — однажды в минуту откровения излила она душу новой подруге. Разрыдались обе, долго плакали. Тем же вечером Ашшур-аха-иддин, увидев опухшее от слез лицо жены, не на шутку встревожился и никак не мог понять причины этих стенаний:

— Ну принцесса — ладно, а с тобой-то что случилось?!

Он бы все равно этого не понял. Слезы в один платок — это связывает женщин почти так же, как мужчин — боевое братство.

С того самого дня Хава и Мара больше не расставались, вместе ели, спали в одной постели, веселились, каждый раз придумывая все новые и новые развлечения.

Впрочем, иногда Мара все же ускользала из покоев принцессы, а возвращаясь, вся светилась от счастья. Так было и накануне.

— Расскажи, каков он в постели, твой Ашшур? — подначивала подругу Хава.

— Нет, нет, не могу, — залилась краской Мара.

— Отчего же? Или он совсем никакой? Я слышала, чем красивей мужчина, тем хуже он в постели, и наоборот.

— Прошу тебя, милая Хава, давай не будем об этом говорить, — с тоской посмотрела на нее молодая женщина.

— Как скажешь, — насупилась принцесса.

— Пожалуйста, не обижайся! — чуть не плача взмолилась Мара.

Но Хава тут же подскочила, схватила подругу за руки и, озорно глядя ей в глаза, сказала:

— А приведи его ночью в нашу спальню… Или нет, так он сразу заподозрит. Лучше меня спрячь в вашей спальне.

Мара побледнела, всплеснула руками, прикрыла ладонями лицо, замотала головой: нет, нет, нет!!! Больше всего, конечно, она в этот момент испугалась гнева принцессы, но та лишь разочарованно повела плечиком, усмехнулась и миролюбиво произнесла:

— Дурашка, я же пошутила.

Сейчас она уже так не думала.

«Не хочешь втроем — сама его заберу».

Встав на постели в полный рост, Хава пнула спящую подругу в живот.

Та застонала; и спросонья, все еще не понимая, что происходит, позвала принцессу по имени, очевидно, испугавшись, что опасность грозит им обеим.

Но Хава тут же ударила ее ногой в лицо, снова в живот и снова в лицо.

Мара упала с кровати, поползла к дверям. Хава бросилась следом. Разбила об нее амфору с вином, стала тягать за волосы, вырвала клок. Принялась бить по голове деревянной шкатулкой, попавшейся под руку. И только когда ее жертва затихла, Хава успокоилась и позвала рабынь.

— Тайно, чтобы никто не видел, отнесите ее в подвал. Да засуньте ей кляп в рот, а то придет в себя, начнет вопить на весь дворец.

***

В ясный день с крепостных стен Ордаклоу открывался чудесный вид на Гегамское море^25. Иногда оно сливалось на горизонте с небом, иногда надевало сверкающую снегом корону горных вершин, встающих за морем.

Хава могла часами в гордом одиночестве любоваться этими красотами. И ей было так спокойно, так хорошо, что порой она задумывалась о том, чтобы остаться здесь навсегда. И Ниневия, и Закуту казались тут почти нереальными.

Чаще всего она приходила сюда перед рассветом.

Проснувшись, Хава быстро умывалась, выпивала только что выжатого сока и, набросив на плечи легкую накидку, убегала из своих покоев.

Дворец наместника — выдолбленные в скале чертоги — уже виделся ей могильным склепом, узкие городские улочки раздражали своей неуклюжестью, редкие прохожие вызывали ненависть одним своим видом.

Стражник у крепостной башни покорно отступал, давая ей подняться наверх, сонные часовые на стене вытягивались и застывали, будто обращенные в камни, а она бежала все дальше и дальше, словно торопилась на свидание с любимым. И если успевала — с замиранием сердца наблюдала, как из-за моря встает солнце.

Так было и сегодня. Только на этот раз она увидела здесь Ашшур-ахи-кара.

— Моя госпожа! — рабсак почтительно опустился перед принцессой на одно колено и склонил голову.

Хава мягко улыбнулась и насмешливо произнесла:

— Как же я люблю, когда утро дарит нам такие подарки.

— Я ждал тебя ради одной лишь просьбы — освободи мою жену. Если Мара в чем-то провинилась, то, клянусь всеми богами, она будет наказана и немедленно отправится домой.

Он говорил, не смея поднять глаз. Хава подошла к нему, запустила руку в его волосы, немного взъерошила их и заметила:

— Не помню, чтобы я назначала тебе здесь свидание.

— Моя госпожа, ты знаешь, как я предан и твоему отцу, и тебе. Скажи, что я должен сделать, чтобы заслужить прощение для моей любимой жены?

Последние слова не понравились Хаве, и она отдернула руку, будто ее ужалили, резко сказала:

— Не рано ли ты бросился ее спасать? Сколько всего прошло? День да ночь, а ты уже бьешь тревогу. Поверь, между подругами всякое случается; как будто ты порой не ссоришься с друзьями. Вспомни того же Ишди-Харрана. Вы едва не убили друг друга. А Мара посмела меня оскорбить и была за это наказана… Как только моя обида пройдет, я прикажу ее отпустить…

Молодая женщина встала к рабсаку совсем близко и осторожно прижала его голову к своему животу.

Ашшур резко поднялся, так, что принцесса вынуждена была отступить, и глухо сказал:

— Моя госпожа, только прикажи, и я готов отдать за тебя жизнь, но не требуй того, из-за чего потом пришлось бы раскаиваться нам обоим.

Она была оскорблена, гримаса исказила хорошенькое личико до неузнаваемости: ноздри широко раздулись, на скулах заходили желваки, глаза так же, как у деда, вылезли из орбит, нижняя губа мелко-мелко задрожала. Принцесса ударила Ашшура наотмашь по правой щеке, затем по левой.

— Да как ты смеешь говорить так со мной?! Или я тебе распутная девка? Я беру то, что хочу, и мне нет дела до твоих раскаяний! Все, что ты должен сделать, чтобы заслужить прощение для твоей поганой женушки, — это забыть о ней, когда ты со мной.

После этих слов Хава заплакала. Его растерянность — какой мужчина не спасует перед женскими слезами? — она приняла за свою победу. Встала ближе, потянулась к мужским губам для поцелуя, обняла его за бедра, попыталась прижать к себе. А потом почувствовала его стальную хватку — он взял Хаву за кисть и сжал так, что принцесса вскрикнула.

— Госпожа, тебе нужна моя жизнь — возьми ее. Но то, что ты хочешь, тебе не принадлежит. Мое сердце навеки отдано Маре.

— Ты сделал мне больно! — взвизгнула Хава. — Ты сделал мне больно!

Ашшур отступил от нее, вытащил из ножен меч и молча протянул его принцессе.

— Моя жизнь принадлежит тебе… но не сердце, — повторил он.

— Положи свою правую руку на край стены, — задыхаясь от ненависти, потребовала Хава, забирая клинок.

Ашшур покорился.

Удар у Хавы получился неумелым. Меч взлетел в воздух, обрушился вниз, выбил несколько мелких кусочков из камня и лишь наполовину разрубил руку.

Ашшур даже не шелохнулся, только побледнел и до крови прикусил губу.

А Хава, выплеснув свою ярость, наконец, овладела собой.

— Уходи, — тихо сказала она. — Покажись лекарю. И можешь забрать свою Мару. Сегодня же отправь ее в Ниневию. Не хочу ее видеть.

— Моя госпожа, — низко поклонился рабсак.

Он был бледен, но держался. Его правая кисть, заливая все вокруг кровью, висела как плеть.

Когда Ашшур ушел, Хава подошла к краю стены и стала смотреть вдаль. С сожалением подумала, что рассвет она в этот раз пропустила.

Самым непостижимым для нее было вновь почувствовать, как слезы текут по ее щекам. Хава, наверное, впервые в жизни осознала, что никто не любил ее так, как Ашшур любил свою Мару, и самое главное — никогда не полюбит. Ведь она была ассирийской принцессой.

— О боги, за что мне такое проклятье, — прошептала она.

14

История, рассказанная писцом Мар-Зайей.

Двадцать второй год правления Син-аххе-риба

В месяце симан в Русахинили приехали Хава и Ашхен с многочисленной свитой.

Я встретил их, как и надлежало мар-шипри-ша-шарри, представил царю Русе и его сестре. Чем-то особенным эта аудиенция не запомнилась. Разве что тем, как Ануш и Хава бесцеремонно рассматривали друг друга, оценивая достоинства и недостатки.

— А она действительно красива, — прощаясь, поделилась со мной своими наблюдениями урартская принцесса. — Умные глаза. Сильный характер, но вспыльчива и неуправляема, словно необъезженная кобылица…

— Уродина! — рассмеялась дочь Арад-бел-ита, когда мы покидали дворец. — Не хочу о ней даже говорить.

Она припала к моему уху и прошептала:

— Когда ты меня навестишь?

Был ли я рад нашей новой встрече? Даже не знаю. Но возобновить нашу связь было бы в высшей степени опрометчиво с моей стороны.

— Увы, я сегодня же уезжаю в Ассирию.

— Как? Ты сбегаешь, едва увидел меня? — улыбнулась Хава. — Надолго?

— Я собираюсь вернуться до конца лета.

— Вот и замечательно. Думаю, к этому времени местные красоты перестанут меня удивлять и я заскучаю. Жду тебя сразу, как только вернешься…

Я невольно посмотрел в спину Мар-Априма, который о чем-то говорил с Адад-шум-уцуром.

— Нет, нет, мы давно уже не вместе, — угадала мои опасения Хава. — С начала зимы. И теперь мое сердце свободно…

Она заигрывала со мной, расставляла силки, а я пока не знал, как их обойти.

Успокаивало, что в запасе у меня было три месяца.

Я дал принцессе надежного проводника до Ордаклоу. Стал прощаться. И тут Мар-Априм взял меня под руку, отвел в сторону.

— Кажется, тебя можно поздравить. Слышал, ты нашел доказательства против Саси, что он причастен к смерти наследника Арад-бел-ита.

Его осведомленность меня удивила.

— Вряд ли это можно назвать доказательствами, — покачал головой я.

— Вот как? — усмехнулся Мар-Априм. — Значит, Саси снова выскользнет?

В ответ я лишь неопределенно пожал плечами.

Мы играли с ним в какую-то странную игру. С того самого дня, как я узнал, что он хочет моей смерти, наши пути разошлись. А теперь все выглядело так, как будто мы по-прежнему друзья. Он был дружелюбен, улыбался, даже заискивал. И вдруг поделился:

— Саси скрылся. Он упросил Син-аххе-риба дать ему время, чтобы справиться с болезнью, хотя бы на год, а сам после этого исчез. Где он, никто не знает… Кроме меня… Его прячет у себя Зерибни. Надеюсь, это тебе поможет.

Саси действительно нашелся в Руцапу. Я арестовал его и привез в Ниневию.

Тогда же я в последний раз видел Диялу.

Свадьбу ее брата и наложницы из Тиль-Гаримму сыграли в моем доме. Дияла весь день светилась и порхала вокруг меня словно мотылек. Потом празднование переместилось в дом ее отца.

Когда веселье было в самом разгаре, в какой-то момент мы с Диялой оказались наедине в одной из отдаленных комнат.

Там все и произошло…

— Когда ты уезжаешь? — обнимая и положив голову мне на грудь, со счастливой грустью спросила она.

Я поцеловал ее в лоб, провел рукой по волосам.

— Принц торопит меня. Завтра на рассвете.

Я еще не знал, что это наше последнее прощание…

***

Пленник Ашшуррисау, скиф по имени Сартал, не обманул меня. В конце лета в Эребуни появился скифский купец Радассар с большим караваном, который охраняли не меньше пятисот кочевников. Он не входил в город, хотя его хозяин и наведался на рынок. Здесь мы и встретились с Радассаром. Золото он взял охотно, нас — без особого желания.

Что-то было в нем от моего дяди Ариэ. Уверенность в себе, надтреснутый голос и длинный крючковатый нос на худом вытянутом лице.

— И вы хотите увидеть царя Ишпакая? — как мне показалось, с насмешкой в голосе переспросил Радассар.

— Да. Ты объяснишь ему, что моими устами с ним будет говорить царь Ассирии, самый могущественный царь ойкумены, что это переговоры о мире, — объяснил я.

Он снова усмехнулся.

— Отправимся завтра на рассвете. Сколько вас будет?

— Четверо.

Кроме Ашшуррисау я собирался взять с собой Касия и Тарга.

— Все ассирийцы? — уточнил купец.

— Один киммериец.

— Нет, нет, — покачал головой скиф. — Я ведь, кажется, должен поручиться за ваше возвращение? А с ним так не выйдет.

Тарга пришлось оставить дома.

Потом были долгая дорога через горные перевалы, долинами рек, переправа через многоводный Аракс и бесконечно длинные переходы, когда в конце дня хотелось только одного — побыстрее преклонить голову хоть на сырую землю, лишь бы уснуть: сон уже казался царской роскошью.

В долине Аракса скифские стойбища стали встречаться нам по нескольку раз в день. Еще издали, завидев караван, кочевники отправляли в нашу сторону отряд конных лучников. Наблюдая, как стремительно они приближаются к нам, Касий не раз хватался за меч, Ашшуррисау показывал свое смирение судьбе и опускал глаза, ну а я внимательно наблюдал за происходящим. Купец обычно подъезжал к кому-то из своих воинов и, доставая немного серебра, говорил ему: «Это ведь твое стойбище? Встреть своих сородичей. Скажи, что Радассар низко кланяется номарху и в знак дружбы просит взять эту небольшую плату за безопасный проезд». У купца непременно кто-то да был из каждого племени, по чьей территории мы проезжали.

Царское стойбище мы заметили еще издали. Я мог оценить его размер, потому что насчитал там пятьдесят четыре шатра, сотню домов каменной кладки, двести пятьдесят восемь землянок и тысячу четыреста сорок повозок. Здесь жили не меньше десяти тысяч мужчин и женщин. Счет лошадям в табунах шел на десятки тысяч. Но помимо этого там были козы, коровы, овцы, птица и сотни рабов для продажи в загонах.

К царскому шатру мы подошли в сопровождении Радассара и нескольких его людей.

— Ждите, — предупредил нас купец, отправляясь в гости к царю.

Отовсюду слышались смех, громкие голоса, к общему гомону примешивались лай собак, доносившийся из степи, где паслись табуны, и ржание лошадей. При этом скифы почти не обращали на нас внимания. А это означало только одно — чужаки не были здесь в диковинку.

К тому времени, когда Радассар вернулся, вокруг уже зажглись костры.

— Царь встретится с тобой, — сказал он мне. — Твои слуги останутся здесь. Хочу дать тебе несколько советов. Забудь обо всем, что ты знаешь о царях. Ваш Сенахериб^26 слишком высоко взлетел, чтобы знать о том, как живет простой люд. Тогда как Ишпакай остался таким же кочевником, как и его соплеменники. Проявляй к нему уважение, не дерзи, не отвечай отказом на его просьбы, чтобы не обидеть, не открывай уста, прежде чем тебя спросят. Но если заговорил, будь тверд и рассудителен. Трусов и глупцов царь не любит.

Около шатра стояли двое стражников, но они даже не взглянули на меня. Я подумал, что будь у меня такая же сноровка, как у Касия, скифы бы уже лишились своего царя.

Ишпакай поразил меня. Его глаза излучали глубочайший ум и проницательность. Это был высохший жилистый старик. Просторный трон под ним сгодился бы для троих таких, как он. В ногах лежали две большие собаки, оскалившиеся, едва я вошел внутрь. Рядом с царем находились его сыновья Ариант и Партатуа (как я выяснил позже). Первому было около тридцати, второму — лет двадцать.

Приложив руку к сердцу, я низко поклонился номарху, и замер, не смея распрямить спину, ожидая, когда Ишпакай обратит на меня внимание.

— Подойди ко мне, ассириец, — заговорил наконец он.

Однако стоило мне сделать всего шаг к трону, как собаки грозно подняли головы и посмотрели на меня так, словно им поднесли желанный ужин.

— Гула! Кингу!27 Лежать! — прикрикнул на них скифский царь. — Они не тронут тебя, пока ты не преступишь черту дозволенного… Мой добрый друг Радассар сказал, что ты именуешь себя мар-шипри-ша-шарри — посланником ассирийского царя. Чем ты можешь доказать, что это действительно так?

— Позволь мне преподнести небольшой подарок, который передает тебе Сенахериб? — произнес я на родном языке Ишпакая, на что царь довольно зацокал языком и закивал в знак согласия, готовый принять подношение.

Я достал кинжал великолепной работы, однажды переданный мне Арад-бел-итом для подобных целей. Рукоять была выточена из слоновой кости, а навершие венчал огромный красно-пурпурный рубин превосходной огранки. При виде подарка глаза повелителя всех скифов вспыхнули. И хотя он справился с волнением, скрыв его за напускным равнодушием, и велел передать кинжал одному из сыновей, было видно: доволен.

— Что заставило прийти тебя сюда тайно и без должной охраны? — спросил после этого Ишпакай.

— Известие о том, что твои враги замышляют недоброе — хотят стравить тебя с царем Русой, нарушить тот хрупкий мир, что установлен между скифами и Урарту.

Ишпакай неожиданно расхохотался и посмотрел на сына, стоявшего от него по правую руку.

— Ариант, а ведь прав был Партатуа, когда говорил, что этот щенок, царь Руса, обо всем узнает и поднимет вой, дескать, мы его предали.

Успокоившись, он повернулся ко мне:

— Хрупкий мир, о котором ты говоришь, нужен не мне, а ванскому царю. Скифам же безразлично, кто будет сидеть на троне в Русахинили и будет ли между нами мир.

— Война хороша, когда приносит щедрую добычу и наслаждение от битвы с сильным соперником, которого ты всегда одолеешь. Что толку топтать выжженные нивы и брать города, в которых нет ничего, кроме полудохлых рабов? Разве не для того мы откармливаем наш скот, ходим за ним и оберегаем от волков, чтобы потом взять с него побольше мяса?

— Какая трогательная забота о верном союзнике Урарту, — смеялся царь. — Так, говоришь, сначала лучше дать им передышку?

— Мне ли советовать могущественному номарху, как поступать…

— А ты хитер, посланник… Не хочешь пойти мне в услужение?

И хотя царь шутил, я видел, что он искренен. Я почтительно поклонился, показывая, как я польщен этим предложением, но затем предпочел вернуться к разговору, с которого началась наша встреча:

— А если я скажу, что в царе Русе заинтересован царь Ассирии Сенахериб? Это повлияет на твое решение, владыка?

Ишпакай задумался, а я не смел прервать его размышления и долго стоял в ожидании ответа.

— Ты прав, посланник, — после затянувшегося молчания сказал царь. — Это может повлиять на мое решение, но только при условии, что я встречусь с кем-нибудь, кто стоит выше, чем ты. Кому из двух братьев ты служишь? Арад-бел-иту? Или Ашшур-аха-иддину?

Это был выпад, от которого я не мог защититься. Ишпакай не оставил мне выбора.

— Арад-бел-иту, единственному и первому наследнику трона.

— То есть старшему из братьев?! Тому, что в опале у своего отца?! Проигравшему битву киммерийцам под Тиль-Гаримму?! Кажется, его поддерживает военная знать, не любят наместники и не желают жрецы. Но ты прав, посланник, его притязания на трон отца кажутся более серьезными, нежели младшего брата… Я хочу встретиться с ним, и если он окажется достойным моей дружбы, то мы заключим соглашение. И дабы доказать ему, что значит для меня этот союз, я скажу вот о чем: до следующей весны Завен не получит от скифов поддержки. А что случится после этого — зависит лишь от Арад-бел-ита.

На прощанье Ишпакай перепоручил меня одному из своих сыновей: «Партатуа, посели нашего высокого ассирийского гостя в шатре рядом с твоим. Утром дай ему охрану и проводи до границ Урарту».

Царский шатер я покидал окрыленным и озадаченным. Окрыленным — потому что все складывалось как нельзя лучше для моего господина. Озадаченным — из-за возникших подозрений, опасений и непонятных тревог. Кто мог предположить, что царь кочевников так напряженно следит за борьбой, идущей между наследниками Син-аххе-риба за ассирийский трон? Мне было непонятно, откуда он черпает свои сведения и кто их источник.

— Не доверяй моему отцу, — неожиданно сказал сопровождавший меня сын царя Ишпакая. — Все, чего он хочет, — в который раз доказать, что он самый могущественный номарх изо всех живущих. Ему все равно, кому предлагать союз. А в итоге он отрубит твоему господину голову и станет показывать ее своим друзьям и врагам, чтобы от одного ее вида у них подогнулись колени и они пали перед ним ниц. Он не пощадил бы даже Сенахериба.

Мы проходили мимо шатров, стоявших вперемежку с огромными кострами, вокруг которых пировали мужчины, женщины и дети; вино лилось рекой, на вертелах жарились туши быков, отовсюду слышались странные завывания, похожие на вой волков.

По-видимому, на моем лице отразилось изумление, и Партатуа улыбнулся:

— Не удивляйся, волк — самый почитаемый зверь у скифов. Поэтому когда мы идем в бой, воздух содрогается от волчьего воя, который издает каждый воин…

Он стер улыбку с лица так же быстро, как и надел ее.

— Арад-бел-ит найдет здесь только смерть. Поверь мне.

Я все же усомнился в правдивости его слов:

— Отчего один чужеземец должен верить другому чужеземцу, когда третий чужеземец сказал, что верить надо ему?

— А отец прав, ты, несомненно, пригодился бы ему…. Но можно было догадаться о твоей осторожности. На нее я больше всего и уповаю. То, что месяц назад в стан моего отца приезжал Завен, дядя царя Русы, с предложением о союзе против его племянника, ты знаешь. Но известно ли тебе, чем все закончилось?

— Я слышал, что после возвращения Завен поехал куда-то на север, в Колхиду. Значит, ни о чем не договорились?

— Да, слух такой пустили, мол, расстался он со скифами плохо, но на самом деле помощь ему была обещана. Однако отец в конце концов обманет и его. Потому что Завен слишком слаб.

Я не стал повторять ему, что нужны более веские доказательства коварства царя Ишпакая.

Ставка царевича располагалась обособленно, на вершине холма, с трех сторон ее защищал крутой овраг, с четвертой, откуда пришли мы, стояла охрана, куда более многочисленная, чем у царя. Шатров было пять, повозок — значительно больше, повсюду горели факелы, вокруг паслись стреноженные кони. Прокрасться сюда незамеченным было крайне трудно. Я не знал, что и подумать. Партатуа настолько осторожен по своей природе — или он кого-то боится? Его шатер охраняли четверо скифов, встречавшие своего господина поклонами и сдержанными приветствиями. С одним из кочевников царевич перебросился парой слов, спросил о его дочери, как ее успехи в стрельбе из лука…

— Сегодня подбила куропатку с пятидесяти шагов, — похвастал скиф.

— Скажи ей, что я горд за нее, — ласково улыбнулся Партатуа, откидывая полог и пропуская меня вперед,

Из вежливости я спросил, сколько лет девочке.

— Всего семь, а из лука бьет не хуже взрослого мужчины, — совершенно серьезно ответил царевич.

— От этого она не станет воином, — отшутился я и поприветствовал сидевших в шатре мужчин.

Их было трое. Они расположились на толстом ковре, поджав под себя ноги, и играли в кости.

Один был определенно кочевником, двое других, судя по одежде, — нет.

— Привел нашего ассирийского друга, — сказал Партатуа, представляя меня своим друзьям и советникам. — Это мар-шипри-ша-шарри Мар-Зайя из Ниневии.

Товарищи царевича отложили игру и поднялись, чтобы оказать мне должные почести. Скифа звали Парлаксай, это был номарх из рода Колаксая. Второго представил сам Партатуа:

— Мой друг Агафон, эллин из далеких Афин, купец, каких мало. Радассар извелся от зависти, подсчитывая его доходы...

Когда передо мной встал третий товарищ царевича, я утратил дар речи…

Я почти не помнил его… Мои детские сны… Та ночь, в которую все началось…

Нет… нет… Я не поверил своим глазам, подумал о проклятии богов и чудесном превращении…

Но он обнял меня; и сказал — все тем же голосом, что и десять лет назад:

— Сын… Мой дорогой сын…

***

Мы проговорили с ним всю ночь. Нам так много надо было рассказать друг другу! С того самого дня, когда нас разлучили, прошло восемь лет… Восемь долгих лет…

Отец пробыл на рудниках больше года, пока однажды среди ночи его не забрали из барака по требованию Арад-бел-ита. «Я позабочусь о твоей семье, а ты будешь служить мне, находясь вдали от родины, — сказал он тогда моему отцу. — На севере Урарту появилось новое племя — скифы. Даже киммерийцы, о которых ходят слухи, что они непобедимы в чистом поле, спасаются от их коней словно от чумы. Пока скифов немного. Говорят, они осели за Араксом. Что случится со всеми нами, когда численность этих кочевников сравнится с населением Ниневии? Разве от саранчи есть спасение? Ты станешь тем тайным оружием, что поможет Ассирии избежать большой беды».

Арад-бел-ит приказал моему отцу отправиться в Урарту, там пристать к какому-нибудь каравану, что идет на восток через Гирканские ворота, а затем поселиться среди скифов, предложив себя в качестве толмача. Так все и сложилось. Через год с небольшим он оказался среди авхатов, служил номарху Тугату из рода Липоксая, пока об ассирийце не прослышал Ишпакай.

И все эти годы отец ждал из Ассирии человека с известиями о семье.

«Арад-бел-ит предупредил меня, что это будет кто-то, кого я хорошо знаю… Но разве я мог помыслить, кого приведут ко мне боги», — со слезами на глазах говорил мой сильно постаревший родитель.

Он плакал, когда я рассказал ему о смерти матери. То, что для меня давно стало зарубцевавшейся раной, для него оказалось ударом. Он ведь верил, что когда-нибудь увидит свою Марьям и скажет, как любит ее.

Он измучил меня расспросами о сестре и брате, заставляя помногу раз повторять какие-то смешные истории из их детства, задумчиво улыбался, глаза его увлажнялись, а руки дрожали.

И очень удивился, когда я упомянул дядю Ариэ.

— У твоей матери никогда не было такого родственника. Я это знаю совершенно точно.

— Тогда кто он и откуда? Зачем ему надо было так заботиться о чужих детях, тратиться на нас, поднимать, как своих родных?..

— Арад-бел-ит, — подсказал отец. — Уверен, этот Ариэ выполнял приказ принца.

Увы, я вынужден был согласиться.

Когда мы заговорили о скифах, снаружи уже светало.

— У них есть три племени: паралаты, которые ведут свой род от Колаксая, авхаты из рода Липоксая, а также катиары и траспии из рода Арпоксая. Однако царская власть может принадлежать только первым. Я рядом с Ишпакаем пятый год, заручился его доверием, и он к моим советам прислушивается. Однако же переоценивать мое влияние на него не стоит. Он терпеть не может, когда что-то делается без его ведома, невероятно упрям, тугодум, но не глуп, редко дает волю эмоциям. У него пять взрослых сыновей, и каждый из них мечтает сесть на скифский трон.

— И у кого больше шансов? — поинтересовался я.

— Власти здесь у царя столько же, как у Син-аххе-риба, но когда речь зайдет о наследовании, свое слово скажут старейшины и военный совет. В царское стойбище тогда съедутся не только паралаты, но и авхаты, катиары и траспии. У кого больше всего сторонников будет, тот и станет вождем всех скифов.

Я рассказал отцу о моей встрече с пленным скифом, которого год держали на цепи.

— По его словам, между сыновьями Ишпакая идет грызня. Но царем после смерти родителя все равно станет Ратай — старший из них. Что скажешь на это?

— Ратай? Никогда. Он слишком прямолинеен, дерзок, своенравен, ни во что не ставит седую старость. Ратай — первый воин и всегда бездумно бросается в бой, совершенно бесстрашен. В нем уважают силу, но не мудрость. Да, его любит отец, но умри завтра Ишпакай, против Ратая выскажутся все, от кого зависит это решение.

Номархом станет или Ариант, второй сын Ишпакая, или тот, кто по старшинству идет следом, — Хорраскай. Голоса старейшин между ними разделились бы примерно поровну. Что до раздоров — даже не знаю… Стычки между скифами, и правда, происходят, и кровь проливается нередко, но лишь до тех пор, пока не столкнулись интересы крупных родов. В этом случае Ишпакай не медлит, вмешивается в конфликт и никого не щадит. Его сыновей это тоже касается. Первый, кто из них выкажет неуважение к своему брату, поплатится за это головой.

Я спросил отца о Партатуа, нашем хозяине. Мой родитель задумался и ответил не сразу.

— Скользкий как угорь… Он самый младший из сыновей Ишпакая. Силы немного, а надежд, что царем после смерти отца объявят его, — еще меньше. Но он может быть полезен, потому что к нему прислушивается Хорраксай. С этими двумя дружен и еще один сын Ишпакая, Ариапиф, а его как никого другого поддерживает жречество.

В любом случае, скифский царь умирать пока не собирается. Готовится что-то великое, оттого и союзников ищет повсюду. Сначала решил выдать одну из своих дочерей за Теушпу, киммерийского царя. Потом стал тянуть время, свадьбу переносили уже дважды. Теперь вот назначили на весну. Чтобы задобрить будущего зятя, шлет ему дорогие подарки. Но поговаривают, Ишпакай просто ждет, что Теушпа либо откажется от этого брака в пользу своего любимого сына, либо умрет, не от старости, так от болезни, и тогда зятем станет все тот же Лигдамида.

Полгода назад вдруг появились мидийцы. Затем еще дважды приезжали.

А сейчас Ишпакай завязал дружбу с Завеном, что приходится дядей царю Русе. Скифов в долине Аракса уже больше, чем саранчи в самые засушливые годы. А они все прибывают и прибывают через Гирканские ворота.

Под конец я решился спросить отца о его здоровье.

Отец усмехнулся:

— Не осталось у меня его совсем. Иногда ноги с трудом передвигаю, в прошлом месяце долго болел. Думал, уже не встану. Ишпакай меня навещал, посадил около моей постели лучших знахарей, приказал вылечить, иначе обещал всех казнить …. А ведь он на двадцать лет старше меня….

С восходом солнца мы простились. Расставание было тягостным. Нехорошие предчувствия терзали мое сердце: вдруг мы больше не увидимся, что, если после стольких лет разлуки снова потеряем друг друга!

Стойбище было уже далеко, а лицо отца все еще стояло у меня перед глазами.

Партатуа, который вызвался провожать нас до границ Урарту вместе с двумя десятками конников, придержал своего коня, когда мы поднялись на возвышенность. Внизу нас поджидала почти сотня скифов. Я подъехал к нему, чтобы узнать, кто это.

— Мой брат Ариант. Хотел бы я знать, чего он от нас хочет. На всякий случай держись позади меня — и чтобы никто из твоих слуг не вздумал хвататься за оружие.

Пока мой знатный провожатый спускался с холма, навстречу ему выехали двое скифов: один на гнедом жеребце, выделяющемся среди остальных особенной статью, другой на обычной пегой кобылке.

— Будь я проклят, — пробормотал вдруг Касий, который держался сразу за мной вместе с Ашшуррисау, — да ведь это наш скиф с ними!

Я присмотрелся внимательнее и, к своему огорчению, был вынужден согласиться с моим лазутчиком. Появление здесь Сартала не сулило нам ничего доброго.

Два брата и проводник, бывший когда-то у нас в плену, говорили между собой недолго.

Партатуа вскоре повернул назад вместе со своим братом.

— Это и есть твой ассириец? Его что, собаки рвали? — глядя сквозь меня громко сказал Ариант.

— С тобой хочет поговорить гость моего брата, — скупо сообщил мне о результатах переговоров Партатуа. — Спустись к нему. Это ненадолго. Мы скоро тронемся.

— Ждите меня здесь, — предупредил я Ашшуррисау и Касия. — И чтобы ни случилось, ни во что не вмешивайтесь.

Я медленно спустился с холма, подъехал к Сарталу на расстояние вытянутой руки и выжидающе посмотрел на него. Он осклабился и сказал:

— Наверное, не ожидал увидеть меня живым?

— Я рад, что ты пережил ту ночь, — спокойно ответил я. — Ты хотел со мной поговорить. Слушаю тебя.

— Я знаю, что привело тебя в стан Ишпакая. Арад-бел-ит повсюду ищет союзников — среди киммерийцев, урартов, скифов. Однако время идет, а все, что у него есть, — пустые обещания.

— Чью помощь ты хочешь предложить моему господину? И кому ты служишь? Арианту?

— Нет. Не ему. Но ты прав, мне пора раскрыться, иначе разговор теряет смысл… Я говорю от имени мидийского царя Деиока.

— Мидийцы? — я был искренне удивлен. — Разве ты не скиф?

— Только по матери, обучившей меня своему языку.

— Деиок всего лишь один из многих мидийских царей, чья власть распространяется на несколько племен. Какая польза Арад-бел-иту заключать с ним союз?

— Взгляни на это иначе. А есть ли какая-то польза Деиоку от ассирийского принца, если его права на трон сейчас похожи на мираж? Так, может быть, они оба заинтересованы друг в друге?

Я попытался опустить его на землю.

— Мидийцы не способны сегодня выставить войско, которое сумело бы на равных биться с ассирийцами. Во всех ваших городах стоят ассирийские гарнизоны. Но даже если Деиок поднимет мятеж, за ним пойдут немногие. Вы грызетесь как собаки, только власть Ассирии и удерживает вас от междоусобицы.

Но Сартал умел проявить настойчивость.

— Деиоку и не надо браться за оружие, к чему оно, если у него есть золотые копи. Есть у него и могущественные друзья. А среди них Ариант, сын Ишпакая, и киммерийский царь Теушпа.

Я уже слышал от Ашшуррисау о готовящемся союзе между киммерийцами, скифами и мидийцами. Теперь эти сведения получили веское подтверждение.

— Допустим, Арад-бел-ит согласится встретиться с твоим господином. Что хочет Деиок?

— Стать не одним из многих, а единственным царем Мидии. Для этого не понадобится армия. Для этого нужна тайная служба. А она подчиняется Арад-бел-иту.

— Как мне сообщить тебе о решении Арад-бел-ита?

— Я сам найду тебя со временем.

— Я сожалею о причиненной тебе боли, как и о том времени, что ты провел в плену.

— Не стоит просить у меня прощения, ассириец. Мой обидчик уже поплатился за свое рвение. А ты ни в чем не виновен…

Его слова насторожили меня. Я понял: случилось что-то непоправимое. Сзади заржала приближающаяся лошадь. Обернувшись, я увидел Арианта: у его седла болталась привязанная за длинные волосы голова Касия.

15

Осень 683 г. до н. э.

Север Урарту, долина реки Аракс

Было далеко за полночь, когда во двор Ашшуррисау проникли незваные гости. Ночь выдалась неспокойная — то завывал ветер, то шел дождь, где-то выше в горах в черном неприветливом небе сверкали молнии. Собаки, прячась от непогоды, никого не учуяли.

Неизвестные перелезли через глинобитный забор, подкрались к калитке, чтобы впустить своего господина.

Он вошел, немного горбясь, прикрываясь от мороси широким плащом с капюшоном, быстро пересек двор и, оказавшись у дома, тихо постучал в дверь. Через какое-то время она приоткрылась, и лицо гостя осветили лампой.

— О боги! — прошептал Ашшуррисау, узнав Арад-бел-ита.

— Неужели ты еще способен удивляться? — хмыкнул человек в плаще. — Впустишь, или так и будешь таращиться на меня сонными глазами?

Ашшуррисау опомнился, широко распахнул перед царевичем дверь, низко поклонился, но, тем не менее, успел выглянуть во двор, чтобы понять, сколько человек пришли с его гостем. Увидев всего двух телохранителей, сказал:

— Мой принц слишком рискует, отправившись в такую даль почти без охраны.

— Тебе ли не знать, как трудно что-то сохранить в тайне. Больше охраны — больше риска, что Закуту обо всем узнает. Для всех я вместе с женой отправился на север в гости к Аби-Раме и своей дочери. Однако мое отсутствие долго скрывать не получится…

Принц вошел в дом, опустился на скамью.

— Может быть, мой господин желает отдохнуть с дороги?

— Я, конечно, не прочь поспать, дорогой Ашшуррисау, но уж больно ночь хороша, чтобы незаметно улизнуть из Эребуни. Мало ли о чем пронюхают ищейки Баграта или моего брата. Поем наскоро и двинемся.

— Не торопись, мой господин. Нам понадобится дней десять, чтобы добраться до стана Ишпакая. А то и больше.

— Ты шутишь?! Я за это время преодолел расстояние от Ниневии до Эребуни! Загнал пять лошадей! А ты предлагаешь похоронить всю затею из-за своей медлительности?!

— Дожди идут уже месяц, дороги размыты, а там то спуск, то подъем. Можно хоть табун лошадей с собой взять, но быстрей все равно не будет. Да и торопиться смысла нет. Я отправлю вперед Тарга, чтобы он заложил для Мар-Зайи в тайник сообщение. Но пока оно до него дойдет, пока он выдвинется нам навстречу, пройдет еще неделя.

Арад-бел-ит был недоволен, нахмурился, заходил по комнате от стены к стене. Ашшуррисау надавил еще, уж больно не хотелось ему среди ночи, в холод и сырость, отправляться куда-то из дома.

— Мой господин, ты проделал долгий путь, устал, промок, наверное, голоден…. Не лучше ли набраться сил, перед тем как снова отправиться в дорогу?

— Хорошо, будь по-твоему. Неси на стол побольше мяса и вина, — вдруг улыбнулся Арад-бел-ит.

Ашшуррисау окликнул Айру. Она не услышала. Позвал громче — разбудил ребенка.

Жена вышла из комнаты, хмурясь, но, увидев гостя, смутилась.

— Накрой на стол, — сказал ей Ашшуррисау.

Арад-бел-ит ухмыльнулся:

— Полный дом счастья.

В последнее время у него было хорошее настроение. Несмотря на все трудности, обстоятельства складывались в его пользу. Ашшур-аха-иддин никак не мог одержать победу в Табале. Захваченные города восставали снова и снова, стоило же принцу проявить беспощадность и предать все огню и мечу, как враг ожесточался еще более, бился до последнего, и тогда на самый маленький город приходилось наваливаться всем войском. Его армия таяла, а недовольство среди солдат росло. Война шла уже год, и никто не знал, сколько она еще продлится.

Син-аххе-риб, за лето позабывший о болезни, с приходом дождей захворал вновь, и теперь только и думал, что о своем пошатнувшемся здоровье. Арад-бел-ит стал чаще навещать отца, отношения между ними значительно потеплели. Закуту теряла свое влияние, и некоторые из наместников, ранее преданные ее сыну, постепенно переходили на сторону Арад-бел-ита. Не хватало только армии, на которую можно было бы опереться в трудную минуту, а без нее все потуги выглядели нелепыми. И здесь главные надежды были связаны с Урарту, киммерийцами и скифами.

За ужином Ашшуррисау рассказал последние новости.

— От Ишпакая мы вернулись две недели назад. То, что он готов с тобой встретиться, мы тебе сообщили. Партатуа, один из его сыновей, уверен, что это ловушка. Уехав отсюда в Русахинили, Мар-Зайя через три дня вынужден был спасаться бегством. Сказал, что об опасности его предупредил царь Руса. Когда выяснилось, что новый мар-шипри-ша-шарри Мар-Априм обещает за него награду, Мар-Зайя решил укрыться у скифов. Больше вестей от него не было.

— Раз Руса помог Мар-Зайе, значит, склоняется на мою сторону. Ну а мне Мар-Зайя даже полезней будет при Ишпакае, тем более, когда его приняли как друга. Что до опасений Партатуа — здесь выбирать не приходится. Могущественные союзники мне сейчас нужны как воздух. Что слышно о моей дочери и Ашхен? Как часто ты бываешь в Ордаклоу?

— Сам бываю редко, но глаза и уши там есть. Завен принял гостей хорошо, ни в чем им не отказывает. Но это и понятно. Принцессе Ашхен, как ни старается Адад-шум-уцур, лучше не стало. Мар-Априм пробыл в Ордаклоу всего три дня. Где он скрывался почти все лето, мне неизвестно. А три недели назад он вернулся в Русахинили уже в качестве мар-шипри-ша-шарри… Раббилум больше тебе не служит? — осторожно спросил Ашшуррисау.

— Нет, — сухо ответил принц. — Он докучает тебе?

— Я с ним еще не встречался. Но рано или поздно он здесь появится, и мне надо знать, как себя с ним вести. Доверять? Остерегаться? Или следить за каждым его шагом?

— Появится — прими с почестями. Помогай ему во всем, о чем бы он ни попросил, пока это не вредит мне. О наших тайных делах помалкивай…. Помощи от него не будет, но угрозы тоже не жди.

— Как прикажет мой господин, но в Русахинили сейчас что-то затевается, и мне это не нравится. Егия стал в доме Мар-Априма частым гостем. Похоже, наш ювелир, подлая душонка, затеял со мной тягаться. Совсем недавно он раскрыл в своем окружении и зарезал верного мне человека. Последнее, что ему удалось сообщить, — Егия встречался с лазутчиком Ашшур-аха-иддина по имени Арад-Син. Вот думаю, не тот ли это Арад-Син, что служил тебе когда-то?

Арад-бел-ит был неприятно удивлен этой новостью.

— Может, и он. Арад-Син пропал два года назад под Тиль-Гаримму вместе со всеми своими людьми, но мертвым его никто не видел. Я это выясню и потом тебе сообщу, — принц поднялся, стал мерять комнату шагами, потом сел поближе к очагу и, глядя на огонь, сказал: — Сдается мне, Ашшур-аха-иддин создает в Урарту собственную сеть лазутчиков.

Надолго замолчали. Принц съел немного мяса, немного горячей похлебки, снова взялся за вино, покосился на хозяина.

— Что еще? Чувствую, говорить не хочешь, а надо.

— Надо, — кивнул Ашшуррисау. — Похоже, что-то произошло между Хавой и Ашшур-ахи-каром, или между Хавой и Марой, женой рабсака. Точно не знаю, но на прошлой неделе Мара отправилась домой, хотя перед этим она и твоя дочь были неразлучными подругами. А Ашшур-ахи-кар… лишился руки.

Арад-бел-ит после этих слов залпом опустошил стоявший перед ним кубок.

— Клянусь всеми богами, она за это заплатит.

***

Ишпакай принял Мар-Зайю как родного сына. Прямо спросил, чем он прогневал ассирийского царя, и был вполне удовлетворен ответом, что на мар-шипри-ша-шарри кто-то возвел напраслину.

— Ты не первый ассириец, который у меня поселился. Есть у меня писец по имени Атра. Он у меня и толмач, и казначей, и первый советник по многим хозяйственным делам. Так что за любой помощью будешь к нему обращаться. Но со временем тебе придется его заменить. Он немощен и стар, поэтому и болеет часто.

Царь дал Мар-Зайе в услужение небольшую свиту — конюшего, повара и двух охранников, выделил десяток рабов для различных нужд, поставил шатер неподалеку от своего, подарил табун лошадей из двух десятков голов.

Атра наставлял сына:

— Время от времени Ишпакай будет отправлять тебя с различными поручениями к соседям. Тебе следует находить и отбирать среди рабов ремесленников. Больше всего он ценит хороших оружейников, но если выяснится, что в хозяйстве не хватает каменщика или шорника, виноват ты будешь. Ищи также купцов и сановников, попавших в плен. Скифы их берегут и всегда готовы взять за них выкуп. Будешь считать все доходы и расходы. Это труднее всего. Скота здесь всякого немало, а еще козы, овцы, птица. И всему этому нужен учет… Золота и серебра царь не считает. Одаривает своих подданных щедро. Но если выясняется где-то пропажа — гневается страшно…

Самое главное приберег на конец:

— Связь с Ашшуррисау будем держать через Саурмега, старшего сына купца Радассара, которого ты уже знаешь. У них с отцом вражда, и это нам на руку. Значит, не проболтается. Я долго к нему присматривался, но теперь доверяю. Каждые две недели Саурмег водит караван в Загалу^28. На опушке леса, если въезжать в город через Северные ворота, — старый дуб с дуплом, там и устроен тайник. В передвижении тебя никто ограничивает, но, чтобы не вызвать подозрений, лишний раз покидать стан не стоит. Ишпакай хоть и беспечен в этом смысле — глаз чужих вокруг много, злых языков еще больше. А на расправу царь скор.

Саурмег объявился через несколько дней рано утром, когда стойбище еще спало. Он был похож на своего отца — такой же худой, с крючковатым носом, только борода и волосы погуще и без седины.

— Мар-Зайя? — спросил он с коня, подъехав к шатру, перед которым умывался ассириец.

Тот посмотрел на кочевника, спросил, как его зовут и что ему надо.

Саурмег оказался неразговорчивым — ничего не ответив, швырнул на землю кожаную сумку и тут же умчался прочь. Внутри посылки кроме пары черствых лепешек ничего не было. Мар-Зайя огляделся, осторожно надломил одну из них и обнаружил глиняную табличку. Зайдя в шатер, он прочел:

«Мар-Зайе, дорогому другу, да славят тебя боги, да ниспошлют они тебе здоровье, счастье и благополучие, пишет тебе Ашшуррисау.

Наш господин будет ждать тебя в условленном месте, чтобы ты проводил его к царю Ишпакаю.

Позаботься о его охране и безопасности предприятия.

С низким поклоном, твой преданный друг Ашшуррисау».

В тот же день Мар-Зайя, взяв с собой в провожатые Партатуа, покинул стан Ишпакая. Через три дня добравшись до Загалу, ассириец нашел около Северных ворот старый дуб и встретился с Арад-бел-итом.

***

Ашшуррисау с ними не поехал, остался в горах ждать возвращения принца.

Пошутил на прощание:

— Слава богам, у меня хоть будет время выспаться.

Оно и правда — трое суток в дороге почти без сна и отдыха, уж слишком Арад-бел-ит торопился.

Лошади Арад-бел-ита и Мар-Зайи шли бок о бок. Десяток скифов во главе с Партатуа ехали впереди; еще десяток, вместе с двумя телохранителями принца — сзади.

Ехали вдоль берега одного из притоков Аракса, пробираясь через кустарник, перелесками. Небо было в низких тяжелых облаках, похожих на баранью шерсть, и грозило дождем. Ветер с реки пронизывал до костей. Но, может быть, только это и спасало Арад-бел-ита от желания уснуть прямо на лошади.

Они еще не говорили о том, что произошло в Ниневии, из-за чего Мар-Зайя попал в опалу: не представился случай.

— В столицу тебе теперь возвращаться нельзя, — начал Арад-бел-ит. — Син-аххе-риб уверен, что убийство Шумуна подстроил ты.

— Мой принц, но я невиновен, — попытался оправдаться Мар-Зайя.

— Свидетели опознали в убийце твоего скифа. А он твой раб. Кроме того, в доме погибла женщина, с которой тебя не раз видели. И, следовательно, виной всему ревность… Имя не спрашивай, не помню. Словом, все улики против тебя…

После этого они надолго замолчали.

— К ночи будем на месте, — видя усталость принца, попытался приободрить его Мар-Зайя.

— Знаешь, почему жизнь полна неожиданностей? Потому что любимое занятие богов — в самый ответственный момент, когда ты уверен, будто все просчитал, — показать человеку, что он беспомощен перед их волей. Я вот думаю: а что если Партатуа окажется прав и Ишпакай, выслушав меня, прикажет отрубить мне голову… Попросишь, чтобы он дал мне выспаться?

Мар-Зайя вежливо улыбнулся, но сказал со всей серьезностью:

— Отец уверен, что тебе ничего не грозит и все опасения Партатуа — это, скорее, желание продемонстрировать, что ты можешь рассчитывать только на него.

— Ну, тогда он прав. Мы ведь едем под охраной его воинов… Насколько я понял, мидиец больше не пытался с тобой встретиться? Хотелось бы знать, почему? Деиок больше не хочет нашего союза? Как зовут его лазутчика?

— Сартал, мой господин.

— Может быть, Сартал переоценил свои возможности? Откуда ему загодя знать, когда я покину Ниневию?

— Ну, а если кто-то из твоего окружения в столице служит мидийцам.

— Это было бы забавно. В любом случае, я, скорее, рад, что твой Сартал не объявился. Иначе мне пришлось бы огорчить его господина. Деиок так же молод, как и царь Руса. Гонора много, а силенок маловато. Связываться с ним опасно по многим причинам. Хотя бы потому, что это значит разжечь дома еще один пожар. А нам хватит и Табала. Я хочу быть царем Ассирии, а не нескольких городов по течению Тигра. Как только Деиок станет единственным царем Мидии, первое, что он сделает, — вырежет ассирийские гарнизоны во всех своих городах….

***

В стан Ишпакая въехали уже ночью, когда все спали.

Партатуа оставил высокого ассирийского гостя в своем шатре, а сам вместе с Мар-Зайей отправился к царю.

— Арад-бел-ит? Здесь? — переспросил Ишпакай, продолжая невозмутимо кормить с рук собак.

— Ты хотел с ним встретиться, — напомнил Партатуа.

— Не помню… — пожал плечами царь. — С другой стороны, закон гостеприимства требует от меня проявить к ассирийцу уважение. Тем более, что он проделал такой длинный путь. Где он остановился, когда приехал в Урарту? В Русахинили? — обратился к Мар-Зайе.

— В Эребуни.

— И когда его покинул?

— Семь дней назад.

— В такую-то непогоду, — задумчиво сказал Ишпакай, высоко поднимая руку с куском мяса, чтобы заставить Гулу и Кингу прыгать. Сначала казалось, что приз выиграл кобель, но приземлившись, он уронил мясо на пол, и тут уже проворнее была сука. Кингу попытался вернуть свою добычу, но Гула проглотила лакомство целым куском.

Ишпакай рассмеялся.

— Ну вот, видишь, — разговаривал он со своими четвероногими любимцами. — А ведь это был последний кусок. И до завтра ты больше не получишь. Иначе какой с тебя толк? — царь снова обратился к ассирийцу: — Значит, еще неделю назад он был в Эребуни?

— Да, мой господин.

— Тогда мне его жаль… Мне очень хотелось с ним встретиться, но, к несчастью, рано утром я уезжаю…. Если только он не хочет поговорить прямо сейчас. Ступай к нему, Мар-Зайя. И если принц еще не уснул, то я его жду.

Едва Мар-Зайя вышел из царского шатра, Партатуа удивленно спросил, куда поутру собрался его отец, так неожиданно и так некстати, и не лучше ли дать гостю отдохнуть с дороги.

— Я подумал о том же, — усмехнулся Ишпакай. — Он вымотан и падает с ног от усталости.… А теперь скажи, неужели на поле боя ты дашь своему врагу отдохнуть? Нет, мой дорогой сын, именно сейчас я и хочу с ним увидеться…

***

И вот они сели друг напротив друга на мягкие подушки, брошенные на толстый ковер, скрестив ноги, внимательно изучая то ли будущего союзника, то ли будущего врага.

Пригубили вино. Ишпакай — потому что берег себя по старости лет. Арад-бел-ит — боялся, что его окончательно развезет после нескольких бессонных ночей и долгой дороги. Он вообще держался с трудом, лучше бы Партатуа не оставлял его в своем шатре. Тепло домашнего очага сыграло с ассирийцем злую шутку — его окончательно сморило, и он успел задремать. Внезапное известие о том, что царь хочет видеть его немедленно, показалось Арад-бел-иту самой большой несправедливостью на свете.

— Я не буду спрашивать тебя о здоровье Син-аххе-риба, — наконец заговорил Ишпакай, — ведь я его не знаю и мне безразлично, в какой из осенних или весенних дней он умрет. Меня больше интересует, как это случится. Что ты собираешься делать, если он не изменит своего решения и Ашшур-аха-иддин займет трон?

Мар-Зайя, сидевший здесь же, но ближе к царю, перевел его слова на арамейский.

Партатуа, словно не замечая разговора, с аппетитом ел жареное мясо.

— Я никогда не подниму руку на своего отца, — спокойно ответил Арад-бел-ит.

Ишпакай ухмыльнулся:

— Вот как? А разве год назад, после череды убийств наместников, преданных твоему брату, ты не пытался захватить власть в столице силой? Что тебе помешало, если на твоей стороне были гарнизон Ниневии и вся внутренняя стража? Самонадеянность? Нерасторопность? Благодушие? Трусость? Прошу, не обижайся на мои слова. Я стар. Я даже старше твоего отца и имею право говорить с тобой как с сыном…

Мар-Зайя перевел и эти слова, и от себя добавил:

— Будь осторожен. По-видимому, он хорошо осведомлен о происходящем в Ниневии.

— Я это уже понял. Скажи Ишпакаю, что единственная причина, по которой дворец был оцеплен, — желание не допустить новых смертей.

«Плохой ответ, — вздохнул про себя Мар-Зайя, — отрицать все, когда царь испытывает его искренность».

— Я промедлил, потому что не смог поднять меч против отца. И поэтому он взял надо мной верх, — сказал на языке скифов Мар-Зайя.

Ишпакаю такой ответ понравился.

— Сыновний долг — это первое, чему мы учим наших детей. Думаю, отец оценил твою нерешительность и поэтому не предал тебя казни, — царь посмотрел на Партатуа: — Приведи Арианта.

Тот отправился за братом, а разговор между ассирийцем и скифом продолжился.

— Мой дорогой брат Теушпа и дальше собирается тебя поддерживать в Табале? Что ты пообещал ему взамен? Ты ведь понимаешь, что я задаю этот вопрос не из праздного любопытства.

— Не так уж и мало — крепкую дружбу и союз с Ассирией, как только я сяду на трон.

— А что мешает Ашшур-аха-иддину пообещать то же самое? И что мешает Теушпе изменить свое решение?

— Он спросил меня о том же, когда мы встретились. Я ответил, что за настоящей дружбой стоит с одной стороны доверие, а с другой — желание помогать друзьям.… А еще у Ашшур-аха-иддина нет принцессы Марганиты, дочери царя Гурди из Тиль-Гаримму.

Мар-Зайя побледнел и не сразу перевел эти слова.

— Так она жива? — вырвалось у него.

— Переводи, — раздраженно подстегнул писца Арад-бел-ит.

Ишпакай заметил эту небольшую заминку и с любопытством посмотрел на ассирийцев, а услышав о принцессе, спросил:

— Очевидно, я не обо всем знаю. Что такого особенного в этой Марганите?

— Она невеста Лигдамиды, — ответил Арад-бел-ит. — Страсть сына оказалась куда сильнее, чем с самого начала полагал отец. Я пообещал, что ни один волос не упадет с ее головы, пока наши договоренности остаются в силе.

Скифского царя эти слова развеселили до слез. Он долго хохотал, а успокоившись, заметил:

— Так вот в чем дело! А я все голову ломаю, почему это Лигдамида брезгует жениться на моей дочери… А ты хитер, ой хитер, принц! Всегда говорил, что заложники — лучший способ добиться мира и честного союза. И где она сейчас?

— В моем дворце, в покоях дочери.

Известие о Марганите ошеломило Мар-Зайю. Его единственная любовь была жива, и от этого ему хотелось и петь, и кричать, и плясать от радости, но то, что она стала пленницей принца и жила в его дворце, было равносильно смертному приговору их счастью.

— Какие же простаки эти киммерийцы, — продолжал шутить Ишпакай. — Только они могут поверить, что лев может с кем-то поделиться своей добычей, не попробовав ее на вкус. Ладно, оставим в покое Теушпу. Тем более что его войска тебе все равно не хватит на то, чтобы одолеть твоего брата. Потрепать, измотать — но не одолеть. Царь Руса тебе армию не даст, и ты это уже, наверное, понял. Конечно, есть его дядя Завен, который со мной встречался и уехал ни с чем. К кому ему идти, и где еще искать союзника, как ни в Ниневии. Хотя и это капля в море…. Вот и остаются скифы. Но мне не нужна принцесса из Тиль-Гаримму…

— Тебе не нужна моя дружба, мое золото, моя помощь, — что я могу тебе предложить? — устало проговорил Арад-бел-ит. — Не переводи это, Мар-Зайя... Спроси, чего он хочет. А я отвечу, смогу ли я это ему дать.

Ишпакай на это довольно улыбнулся и предложил еще выпить, приговаривая:

— Ты пей, нет лучше средства от хвори и усталости, чем хорошее вино… Ты ставишь меня в неудобное положение. Я хочу принять подарок, а не требовать дани. Разве друзья не так поступают? — царь вдруг стал совершенно серьезным, глаза сузились до щелок, через лоб пролегли суровые морщины. — И если ты сам не знаешь, с чем приехал, то зачем проделал весь этот длинный путь?

Ответить на этот вызов Арад-бел-ит не успел, в шатер вошли Партатуа и Ариант.

— Отец, ты звал меня? — поклонился старший из сыновей.

— Звал, — ответил царь, даже не посмотрев на него. — Хотел спросить, о чем ты договариваешься за моей спиной с этим ассирийцем?

— О чем ты говоришь? Кто-то ввел тебя в заблуждение.

Ариант выглядел растерянным.

— Неужели? Наверное, ты прав…

Ишпакай встал, прошел вглубь шатра, подхватил за ручку пифос^29 и уже с ним вернулся к своим гостям; протянул его Арианту.

— На-ка покорми моих собак! — не сказал — рявкнул.

Сын повиновался, но вытащить мясо так и не успел: увидел что-то на дне пифоса, отшатнулся и неловко упустил его из рук. Глиняный бочонок от удара разбился на несколько крупных осколков, рассыпав по полу содержимое — мелко порубленные куски мяса и голову Сартала с выколотыми глазами.

Все, кроме царя, замерли от неожиданности. Ишпакай же накинулся на Арианта, сбил его с ног и, избивая ногами, брызгая слюной, закричал:

— Никто не смеет договариваться за моей спиной! Щенок!

Ариант попытался встать, выхватить меч, но Партатуа тут же приставил острие своего клинка к горлу брата.

— Дернется или попытается оказать тебе сопротивление — убей его, — усмехнувшись, сказал Ишпакай. — Бросишь мерзавца в яму. Вместо еды давай ему это мясо по куску в день. Когда оно закончится, я решу, как с ним поступить.

Так же с усмешкой царь взглянул и на своего гостя, чье лицо, впрочем, не отражало никаких чувств.

— Мне жаль, что тебе пришлось это видеть… Так о чем мы говорили... Ах да, о Мидии… С кем теперь еще говорить Деиоку, как не с нами. Я хочу, чтобы ты встретился с этим мидийцем и помог ему, но на этот раз — от моего имени. Справишься — станем с тобой друзьями.

— Мне понадобится на это время.

— Разумеется. Такие решения нельзя принимать впопыхах.

Ишпакай довольно улыбнулся, сердечно обнял и облобызал ассирийского царевича.

На этом переговоры закончились.

Выйдя наружу, ассирийцы заговорили, только когда удалились от шатра на достаточное расстояние.

— Я благодарен тебе за твою помощь сегодня, — сказал Арад-бел-ит и, заметив удивленный взгляд Мар-Зайи, пояснил: — Ты, наверное, забыл, что я сам неплохо владею языком скифов.

— Прости, мой господин, — смутился Мар-Зайя.

— Пустое. Ты поступил разумно, что сыграл на его отцовских чувствах… Что скажешь об Арианте?

— Это все проделки Партатуа, — предположил Мар-Зайя. — Примерно месяц назад Ариант помог Сарталу, чью голову ты сейчас видел, расправиться с Касием. Партатуа пообещал мне и Ашшуррисау, что ни его брату, ни мидийцу это с рук не сойдет.

— Тебе надо завязать с Партатуа дружбу. Кто еще стоит на его пути к трону?

— Там длинный список. Но, похоже, Арианта в нем больше нет. Почему они все так хотят помочь Деиоку?

— Скифы хотят подмять под себя Мидию, но опасаются напрямую воевать с Ассирией. Однако пока Мидия разрознена, ей не сбросить с себя власть Ассирии. Что ж, придется узнать получше, что представляет собой этот Деиок.

— Ты согласишься отдать им Мидию?

— Нет, но я сделаю все, чтобы они в это поверили.

Заговорить о Марганите Мар-Зайя так и не решился.

В это же самое время в царский шатер вошел рослый рыжеволосый мужчина с массивной головой и тяжелым взглядом, настолько похожий на Ишпакая, что в нем без труда угадывался один из его сыновей. Это был Ратай.

— Отец, ты хотел меня видеть, — сипло сказал он.

— Собирай войско. Отправь гонца к Арпоксаю, пусть присоединится к походу. Идите на Ордаклоу. Сожгите этот город дотла. Мне надо, чтобы Арад-бел-ит почувствовал нашу силу и понял, что ему больше не на кого рассчитывать, кроме нас. Завена убей.

16

Осень 683 г. до н. э.

Урарту

Спустя пять дней после переговоров Арад-бел-ита и Ишпакая, скифское войско вторглось из царства Ишкуза, с берегов Аракса, в земли Урарту.

Десять тысяч конных воинов, десять тысяч копий, мечей, шлемов, щитов, кожаных доспехов и луков, у каждого воина — сменная лошадь в придачу и по два полных колчана; на всю армию — полтора миллиона стрел.

Вошли в озябший, отсыревший лес, распугав зверье и птицу, двинулись на северо-запад, в направлении озера Севан. Разделились на три равных отряда под командованием Ратая, Арпоксая и одного из его сыновей по имени Линх, соблюдая дистанцию между колоннами в тысячу шагов. Хранили тишину как зеницу ока. Ни криков, ни разговоров, ни ржанья лошадей. Торопились. Останавливались только ночью.

Дорогу зачищали разведчики — три сотни конных воинов, рассыпавшись по склонам гор, искали малейшие следы людей, убивая каждого, кто мог бы послать вглубь страны весть о продвижении скифов.

На второй день, когда стали сгущаться сумерки, обнаружили на пути лесных жителей.

Один из разведчиков подъехал на лошади к командиру, рыжебородому борову с косматой гривой.

— Таркис, ниже по склону есть балка, в ней небольшое хозяйство.

Тот придержал своего коня, и спросил:

— Мужчин много?

— Как пальцев на двух руках, — и добавил с улыбкой: — Там и женщины есть, почти все молоденькие. Позабавимся?

— Смотри, какой быстрый, — ухмыльнулся командир. Затем подал сигнал: затрещал сорокой. Разведчики собрались быстро.

План рисовали прямо на земле, расчистив ее от опавших листьев и толстого слоя хвои.

— Балка извилистая и глубокая. Так заросла, что и не увидишь ничего. Тропка туда ведет одна, сверху. Можно и снизу попытаться, но там осыпь. Хозяйство вот здесь… Дом. Конюшня. Чуть ниже — загон для овец. А сарай, большой такой сарай, тут…

Стали держать военный совет.

Приняли решение в балку входить сверху, чтобы поберечь лошадей. Вокруг, на тот случай, если урарты прорвутся, поставили заслон из лучников.

***

Пятьдесят конных, выстроившись в колонну по одному, шли абсолютно бесшумно: лошадям надели войлочные башмаки.

Таркис напряженно всматривался в заросли. Небо было черно, лес густой, и поэтому скифы доверились лошадям. Они видели там, где человек чувствовал себя незрячим.

Лошадь, шедшая первой, вдруг споткнулась, испуганно заржала. И в то же мгновение раздался звук, который командир не спутал бы ни с каким другим. Он инстинктивно пригнулся — и увидел, как копье, пущенное из зарослей с расстояния в пять-шесть шагов, вынесло его воина из седла, легко пробив грудь.

Таркис отдал приказ: «Спешиться!»

Колонна остановилась. Кто-то бросился к раненому. Несколько человек — в заросли. Когда они вернулись, Таркис все понял по разочарованным лицам.

— Самострел?

— Да. Проверим, нет ли еще ловушек?

— Проверьте. Да все равно поздно. По-тихому уже не получится…

***

Из города Загалу Арад-бел-ит и Ашшуррисау переправились на корабле наместника через Севан, высадились на берег неподалеку от Ордаклоу. Дальше, сев на коней, поднялись в горы по мощеной дороге, ведущей к крепости. У ворот вышла заминка. Начальник стражи, проявляя бдительность, остановил их, стал допытываться, кто да откуда.

— Арад-бел-ит, сын Син-аххе-риба, повелителя Ассирии, — отвечал принц, и усмехнулся, заметив, как побледнел десятник. — Так ты проведешь меня к своему господину?

Провел до самого дворца. Дворцовая стража оказалась суровее. Ни уговоры десятника, ни высокий титул гостя не убедили ее пропустить незнакомцев в покои наместника, прерывать полуденный сон Завена было запрещено. Оправдывались:

— Только прилег. Да и чувствовал он себя неважно. Так что никак нельзя. Вот проснется, тогда и спросим.

Арад-бел-ит нахмурился, он не привык ждать в сенях, точно чей-то слуга, и хотел было ответить на это дерзостью, но за спиной у стражников послышался звонкий девичий смех и голоса.

— Все равно я тебя поймаю! — узнал он голос Ашхен.

Ей ответила Хава:

— Не поймаешь, не поймаешь!!!

Принц посмотрел на стражников.

— Хава — моя дочь. Позови ее, она подтвердит, что я ее отец.

Охрана растерянно переглянулась. Хаву здесь не только хорошо знали, но и боялись больше, чем самого наместника. После этого путь во дворец для Арад-бел-ита был открыт.

— Да уж, твоя дочь умеет внушить уважение слугам, — догадался о причинах подобной сговорчивости Ашшуррисау.

— Иногда она пугает даже меня, — кивнул Арад-бел-ит.

Сестры гонялись друг за другом в небольшом саду, через который надо было пройти, чтобы оказаться во внутренних покоях. Увидев отца, Хава остановилась, Ашхен со смехом вцепилась ей в платье:

— Поймала! Поймала!

— Ашхен, милая, иди-ка погуляй без меня… Пожалуйста.

Хава пребывала в нерешительности: то ли обнять отца, то ли припасть перед ним на одно колено. Колючий взгляд родителя ее напугал. Но Арад-бел-ит уже сам подошел к дочери и племяннице. Потрепал по голове Ашхен, сухо сказал Хаве:

— Здравствуй. О твоих подвигах поговорим позже, а сейчас проводи меня к Завену.

— Он не любит, когда тревожат его сон, — смиренно сказала Хава, чувствуя, как над ее головой сгущаются тучи.

— Ничего. Он будет рад видеть такого гостя, как я.

Ашшуррисау остался в саду с Ашхен.

— Поиграем в догонялки? — стала упрашивать его малышка…

Никто не посмел преградить дорогу Хаве. Стража либо замирала при ее появлении, либо почтительно отступала в сторону. Когда они добрались до спальни наместника, принц сказал:

— Ступай. Найди Ашшур-ахи-кара. Пусть он устроит на ночлег людей, приехавших со мной, а потом дождется меня.

Завен, полный рыхлый мужчина с землистым лицом, проснувшись от легкого прикосновения гостя, посмотрел с тревогой, хотя и без страха.

— Кто ты? И как сюда пробрался?

Арад-бел-ит внимательно изучил скромную обстановку спальни — гранитный пол, голые стены, вытоптанный до плеши ковер, узкую кровать из дуба — и сказал со знанием дела:

— Иногда легче все сломать и построить заново, чем пытаться слепить из старых стен новый дом.

— Арад-бел-ит?! — наконец опомнился Завен, мигом присаживаясь на кровати.

Они виделись лишь однажды, почти семь лет назад. Не удивительно, что наместник не сразу его узнал.

— Пришел к тебе на правах старого друга, чтобы поговорить о будущем. Я хочу помочь тебе занять трон Урарту…

***

Около дома осмотрелись. Это было приземистое почти квадратное строение, сложенное из крупного камня, с плоской крышей, с бруствером и бойницами наверху. Вокруг на сто шагов не было ни кустарников, ни деревьев. Ближе к лесу стояли скирды сена. Чуть поодаль, среди зарослей, прятались конюшня и сарай. И ничто, кажется, не говорило о присутствии здесь человека.

— Может, успели уйти? — предположил кто-то из скифов.

— Гарью несет, — принюхался Таркис. — Огонь недавно затушили. Женщины угнали скот в укромное место, а мужчины нас ждут… Арис, ты со своими людьми обойди дом и поищи хорошенько. Найдешь что — подай сигнал. А мы пока тут осмотримся… Торн, Сак, подберитесь поближе!

Разведчики тут же отправились к дому.

Расстояние до ближайшей скирды преодолели бегом, дальше идти в полный рост не осмелились.

Полная луна словно нарочно выглянула из-за туч, высмотрела скифских лазутчиков, заставила их прижаться к выкошенной траве. Покрасовалась, позабавилась и снова спряталась.

Торн, пригибаясь к земле, добежал до каменных стен, поджидая товарища, остановился. А Сак промедлил: поднялся и снова залег, а когда решился — луна застала его врасплох на полпути к дому. И тут же стрела, пущенная с крыши, прошила лазутчику шею. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, сделал два шага и упал навзничь.

Затем сражаться за жизнь пришлось уже Торну.

С шумом распахнулась тяжелая дубовая дверь, из дома выскочили двое рослых мужчин, вооруженных боевыми топорами. Скифский щит затрещал под их могучими ударами, поддался и вдруг раскололся пополам.

Лес молчаливо наблюдал за схваткой.

— Чего мы ждем, они же его сейчас убьют?! — взволнованно произнес кто-то из молодых воинов.

— Лучник у них хороший, — спокойно отозвался Таркис, наблюдая за боем. — Да и поздно.

Командир оказался прав. В ту же минуту топор почти отсек Торну правую ногу, и участь лазутчика была предрешена. У истекающего кровью скифа отобрали меч и силой затащили в дом.

— Договариваться с нами будут, — подумал вслух командир. — Но для начала выяснят, сколько нас и что привело…

Дверь дома вновь отворилась только полчаса спустя. На пороге возник безоружный старик. Оглядевшись, он бесстрашно двинулся в сторону скифов. Таркис, ухмыльнувшись, пошел навстречу.

— Ваш товарищ у нас. Он жив, мы перевязали ему рану. Мы не убьем его, если вы нас не тронете и отступите, — предложил старик.

— Откуда знаешь наш язык?

— Торгуем с вашими купцами.

— Это хорошо. Значит, нам будет проще договориться. Наши условия такие. Вы выходите из дома, бросаете оружие, и мы вас пощадим.

— И что тогда удержит вас от расправы?.. Нет, оружие мы не сдадим. Каждый из моих сыновей положит по десять твоих воинов. Если готов к этому, будем сражаться.

Таркис равнодушно кивнул:

— Ну, сражаться так сражаться.

Не успел сказать, как в лесу трижды ухнул филин.

Скиф заулыбался:

— Так, говоришь, сыновья? А жены у них есть? А дочери у тебя?

Старик и бровью не повел:

— В крепость они все уехали.

— В крепость? И скот сразу весь продал? И лошадей? И собак? — скиф уже откровенно насмехался над стариком. — Мои товарищи вот-вот приведут сюда всех твоих женщин. Тогда и поговорим. А пока можешь возвращаться в дом...

Ариса долго ждать не пришлось:

— Нашли. Там внизу пещера, в ней они и прятались. Правда, пришлось повоевать немного…

— Ты хоть кого-то взял в плен? Или всех убил? — командир выглядел рассерженным.

— Двух девок. Остальные полегли. Они сражались, как бешеные, что нам еще оставалось?

— Ну хоть так. Тащи их…

Подожгли одну скирду. Привели захваченных в плен молодых женщин в разорванной, окровавленной одежде, бросили на землю, развели руки и ноги в стороны, привязали веревками, а потом стали насиловать на глазах у мужей при свете пламени.

Таркис подозвал Ариса.

— Расставь лучников со всех сторон. Так, чтобы они простреливали все пространство от дома до этих девок.

Расчет оказался верным. Мужчины, не выдержав пытки столь жестоким зрелищем, бросились в атаку сами, не дожидаясь, когда кочевники пойдут на штурм. Но скифские стрелы не знали промаха. Они сбивали урартов с ног, калечили и убивали. Из десяти до полыхающей скирды добежали только двое. Одного из них проткнул копьем Арис. Второго — старика с тремя стрелами в спине — дважды пронзил акинаком Таркис.

Раненых добили.

Женщинами еще какое-то время попользовались. Когда насытились, вспороли им чрево.

Торна, которому урарты перерезали горло, а также Сака перебросили через круп лошади и отправили в родное стойбище. Хоронить.

***

Из спальни Арад-бел-ит вышел вместе с Завеном. Лицо наместника сияло. Дворцовая стража уже и не помнила, когда их господин, просыпаясь после полудня, пребывал в таком прекрасном настроении.

— И когда же мой дорогой брат возвращается домой? Может, все-таки поохотимся на кабанов? Таких гончих, как у меня, нет даже у царя Русы, — растекался перед принцем Завен.

— Я бы с удовольствием, но государственные дела требуют моего немедленного возвращения в Ассирию, — со снисходительными нотками в голосе отвечал высокий гость.

В двадцати шагах, дальше по коридору, уже стоял Ашшур-ахи-кар.

Арад-бел-ит, увидев рабсака, нахмурился. Остановился, повернулся к Завену и заговорил немного тише:

— Как могло случиться, что мой друг Ашшур лишился руки? Или он тоже ходил с тобой на охоту?

Наместник смутился от этого вопроса, сказать правду он не мог, боялся сболтнуть лишнего (верные слуги доложили ему о недоразумении, которое произошло между принцессой и ассирийским офицером), а что-то выдумать сходу не получилось.

— Действительно… Воину лишиться руки — все равно, что девушке ослепнуть на один глаз, — попытался грубо отшутиться Завен, однако непроницаемое лицо принца отнюдь не располагало к веселью. — Но, конечно, все это печально. А я… я ведь приехал только на днях, меня почти месяц не было в Ордаклоу.

Как ни странно, Арад-бел-ита подобный ответ удовлетворил. Будь вся эта история с рукой действительно как-то связана с несчастным случаем, наместник бы не вилял, а значит, догадка Ашшуррисау была верна. Принц стал прощаться.

— Уважаемый Завен, позволь Ашшуррисау проводить меня в покои дочери. Я не вправе отнимать у тебя так много времени.

Настойчивость, с которой это было сказано, вынудила хозяина проститься с гостем:

— Разумеется, я все понимаю: ты с дороги, устал… А я тут с разговорами, своими бедами. Но могу ли я мечтать увидеть сегодня моего дорого друга, его дочь и племянницу за вечерней трапезой, если это возможно?

— Конечно, я приму твое приглашение.

С Ашшур-ахи-каром принц поздоровался как с братом, сердечно обнял, приложился щекой к щеке, принялся расспрашивать о службе.

На вопрос о руке, вполне ожидаемый и заданный с хорошо разыгранным удивлением, Ашшур-ахи-кар рассказал об учебном бое на мечах, в котором была получена рана…

— …совсем небольшая, я бы сказал пустяшная, но затем рука стала гноиться, а потом и вовсе почернела. Пришлось обратиться за помощью к Адад-шум-уцуру, а он убедил меня, что ради спасения жизни мне придется рукой пожертвовать.

— Ну то, что Адад-шум-уцур это подтвердит, я не сомневаюсь. Но я хочу спросить еще раз, как ты потерял руку. Только помни: если солжешь снова, Ниневию больше не увидишь. Мне не нужны слуги, которые с такой легкостью попирают мое доверие.

Ашшур-ахи-кар заметно побледнел, насупился, словно набираясь решимости сказать дерзость, но был краток:

— Тогда позволь мне не отвечать.

— Будь по-твоему, — неожиданно смягчился Арад-бел-ит. — Я запрещаю тебе видеться с принцессами без крайней необходимости, то есть пока их жизни ничего не угрожает. Однако если Хава еще раз посмеет вести себя неподобающим образом, разрешаю посадить ее в спальню под замок. Неделя-другая в четырех стенах, конечно, не образумит ее, но заставит впредь быть осмотрительнее. Где она сейчас?

— В саду.

— Веди меня к ней.

Дворцовый сад давно оделся в осенний наряд. Повсюду, на поблекших клумбах и песчаных дорожках, лежали опавшие листья. Здесь было тихо, тоскливо, одиноко, хоть и очень красиво.

Хава встретила отца с тревогой. Он был единственным человеком, которого она боялась.

— Где здесь можно присесть? — спросил Арад-бел-ит.

— В глубине сада есть беседка, — тихо сказал дочь.

— Пойдем…

«А она повзрослела за эти месяцы. И еще больше расцвела. С ее умом и красотой она способна реки повернуть вспять, а уж приручить мужа…».

— Как здоровье твоей двоюродной сестры?

— Не знаю. Но не думаю, что ей стало лучше.

— Ты с ней ладишь?

— Отец, мне совершенно безразлично, умрет она или нет. Но если ты спрашиваешь меня о том, заботливо ли я к ней отношусь, то отвечу: да. Я хорошо помню о том, по чьей воле мы здесь оказались.

— Тогда я спокоен. С Адад-шум-уцуром я поговорю позже. Хотя воздух… воздух тут и вправду необыкновенный, — принц на мгновение остановился, запрокинул голову и вздохнул полной грудью, словно еще раз хотел убедиться, что не ошибся.

— Как здоровье деда?

— Все так же, хворает. Через день меняет лекарей, но лучше ему не становится. Это и не удивительно, он уже стар… А что Мар-Априм, почти не жил в Ордаклоу?

— Ты же прекрасно знаешь, между нами все кончено. Если бы не твоя просьба, я бы не помогала ему. И я рада, что он тут не появляется. Кстати, может, ты мне объяснишь, почему дед назначил награду за голову Мар-Зайи? Мне сказали, он кого-то убил.

— Да. Не поделил женщину с Шумуном…

До беседки больше не проронили ни слова. Когда присели на скамейку, Хава неожиданно ядовито рассмеялась:

— Отец, скажи, что ты привез хоть одну хорошую новость. Как поживает старая гиена? Может, заболела? Брошена в яму? Или умерла, и ты о ней забыл?

— Закуту? — принц усмехнулся. — Хотел бы я, чтобы хоть что-нибудь из того, что ты перечислила, сбылось. Но она в добром здравии. Радует одно — царь совершенно потерял к ней интерес… Но довольно о сплетнях. Признаюсь, я приехал к тебе не просто так. Я нашел для тебя достойного мужа.

Хава всегда была уверена, что принадлежит только себе. Любовь деда и следующая из этого вседозволенность позволили принцессе поверить в то, что никто и никогда не посмеет диктовать ей свою волю. Даже мысль о замужестве, высказанная отцом сразу после размолвки с Мар-Апримом, до этого момента казалась чем-то вроде неосуществимой угрозы… и вдруг в одночасье все изменилось. Хава почувствовала себя так, будто ее предали.

— И за кого же? — в ее голосе послышалось раздражение.

Но Арад-бел-ит слишком хорошо знал свою дочь; и опасался, что уговоры с позиции силы только навредят его плану. Требовалось ее согласие, а не протест, поэтому отец заговорил с ней как с союзником и другом.

— Противостояния с Ашшур-аха-иддином нам не избежать. Рано или поздно это произойдет. И тогда под его началом окажется вся шестидесятитысячная армия, с которой он воюет в Табале. А на кого опереться мне?.. С учетом настроений наместников, единственный для меня путь — искать союзников за пределами Ассирии. Я надеюсь на киммерийцев, урартов и… скифов. Ишпакай среди них — самый сильный союзник. Но он поставил условие — поддержать притязания царя Деиока на мидийский трон, дабы стать единовластным правителем. Я же пойду на это, только если буду уверен, что смогу держать его в узде. И здесь мне нужна твоя помощь.

Лицо Хавы, после того как она услышала имя своего суженого, исказила гримаса отвращения:

— Деиок?! Этот коротконогий уродец! Ты слышал о его гареме?! Об этом зверинце! О его жестокости слагают легенды. И ты хочешь отдать меня на съедение этому животному?!

Арад-бел-ит был разочарован и все-таки предпринял еще одну попытку.

— Я верю в тебя; и хочу, чтобы ты его приручила. Как однажды Закуту приручила моего отца.

— И у меня нет выбора?

— Нет, — твердо сказал Арад-бел-ит. — Ты выйдешь замуж за Деиока.

Хава была вне себя от ярости; только страх перед отцом не давал ее эмоциям вырваться наружу. А он все видел — и решил покончить с этим мятежом в зародыше.

— Что у тебя произошло с Марой и Ашшур-ахи-каром?

— Какое это имеет значение сейчас?!

— Ашшур-ахи-кар — мой верный слуга и один из немногих, кому я доверяю. А ты позволяешь себе обходиться с ним как со своим рабом?! Я спрашиваю еще раз: как он лишился руки?!

— Он посмел схватить меня за руку! — взвизгнула она. — И я отрубила ее!

— Это все из-за Мары?

— Да, эта сучка меня взбесила! Пусть благодарит богов, что осталась жива!.. Ты не слушаешь меня, отец! Должен быть какой-то другой выход!

— Положи правую руку на скамью! — спокойно потребовал Арад-бел-ит.

Принцесса подчинилась почти с вызовом, глядя отцу прямо в глаза.

А он вытащил из ножен меч и одним точным движением, одним взмахом, отрубил ей два пальца — мизинец и безымянный.

Хава побледнела от ужаса и боли, едва не потеряла сознание.

Арад-бел-ит бережно взял отрубленные пальцы, завернул их в платок, чтобы забрать с собой, после чего встал и сказал:

— Я дам тебе время до весны. Но потом сыграем свадьбу… Зажми пока рану. Я позову на помощь.

Вернувшись к Ашшур-ахи-кару, принц отдал ему окровавленный сверток со словами:

— Надеюсь, это хоть как-то загладит вину моей дочери. Найди Адад-шум-уцура — и побыстрее. Она истекает кровью…

***

Скифы появились в окрестностях Ордаклоу на рассвете.

Во всем был виноват случай. На скифских разведчиков наткнулись пастухи, гнавшие стадо на зимнее пастбище. Двоих тут же настигли стрелы, но одному, самому молодому и проворному, удалось бежать. И тогда, понимая, что об осторожности можно забыть, разведчики ворвались в предместье, грабя и поджигая дома, сея смерть от меча, копья и стрел.

Во дворце немедленно разбудили Завена. Со сбившимися после сна волосами и помятым лицом, полуодетый, он взбежал на сторожевую башню цитадели, чтобы понять, где идет сражение. На смотровой площадке уже находился Ашшур-ахи-кар.

— Скифы. Не больше двух сотен, может, три, — спокойно заметил ассириец, всматриваясь вдаль.

— Ворье! — воскликнул наместник, от гнева сверкая глазами. — Их бахвальство не знает границ!

— Давно их не было под Ордаклоу?

— Больше года. В последний раз вот так же налетели, сожгли дома, уничтожили виноградники, простояли под стенами четыре дня, а затем исчезли, словно снег по весне.

— Так, может, стоить их проучить? — усмехнулся ассириец.

— А что, ты прав! — вдохновенно вскричал Завен. — Конечно, прав! Этот мальчишка, мой племянник, только и может, что обещать нам мир со скифами, а вместо этого отсиживается от их набегов в столице!.. Авик! — позвал он командира гарнизона, с готовностью ожидавшего приказаний за его спиной.

Немолодой коренастый урарт со шрамом через правую щеку, в тяжелых доспехах и пурпурном плаще, вразвалочку подошел к наместнику и чуть склонил голову.

— Мой господин.

— Сколько у нас воинов?

— Восемь сотен.

— Возьми половину. Выбей из этих собак спесь!

— Наместник, — вмешался Ашшур-ахи-кар, — ты можешь рассчитывать и на моих людей. Позволь мне помочь?

Завен сердечно обнял своего гостя.

— О чем разговор! Мои люди сочтут за честь биться рядом с ассирийцами…

***

— Проверить каждый дом! — командовал Таркис. — Парсий, скачи к Ратаю. Передай ему, что вынуждены были вступить в бой, взяли предместье. Карр, бери десять человек и выдвигайся на главную дорогу! Если урарты вздумают выйти из крепости — живо ко мне!.. Кто видел Ариса?!

Улица была усеяна трупами мужчин и женщин. Кто-то стонал, кто-то сдавленно плакал, кто-то звал на помощь, обрекая себя на смерть: этих добивали в первую очередь.

— Кто видел Ариса?!

— Я видел, как он входил в тот двор, с красными воротами, — сказал один из скифов.

Таркис огляделся. Увидел, куда показывал товарищ, благодарно закивал. Около калитки соскочил с коня и вошел внутрь. Арис лежал в сенях в луже крови и уже не дышал. Таркис перешагнул через труп и с опаской ступил во двор.

Первым, кто его встретил, был старый великан с тяжелым топором. Скиф едва успел заслониться щитом. Отбиваться пришлось наугад, почти вслепую. После третьего выпада Таркис увидел, как урарт валится на землю со вспоротым животом.

Едва успел перевести дух, как из дома выскочили, по-видимому, сыновья убитого, вооруженные мечами. Трое, но скиф расправился с ними еще быстрей, чем с их отцом: неопытные, да к тому же бежали они друг за другом. Первого Таркис тоже ударил в живот, отшвырнул в сторону; сразу принялся за второго — выбил меч и пробил грудь; третьего — этот был совсем сопляк — оглушил щитом.

Перевел дух. Вытер кровь с акинака.

Из дома послышался детский плач.

Таркис толкнул дверь перед собой. Осторожно заглянул внутрь. Переступил порог. Никого не нашел, двинулся дальше. Обнаружил еще две комнаты. Оттуда как раз и доносился плач. Скиф замер. Он всегда чувствовал опасность.

— Таркис! Ты где?! — позвал его кто-то во дворе. — Таркис!

А он не мог сдвинуться с места, потому что уже вошел в охотничий азарт. Кто кого обманет, у кого окажутся крепче нервы.

Ребенок закричал сильнее. Таркис увидел край детской кроватки и детские игрушки, разбросанные по полу: деревянную погремушку, тряпичную куклу и деревянного ослика.

— Да где ты?! — ворвался в дом его товарищ. Это был Карр.

И тогда же из комнаты с пронзительным криком выбежала молодая женщина с занесенным ножом.

Таркис был разочарован. Женщина? Он испугался женщины?

Акинак вошел в ее полную красивую грудь так мягко, так легко, что впору было удивиться.

Она умерла почти сразу.

— Вот зачем надо было так кричать? Дичь мне спугнул, — беззлобно пошутил Таркис, входя в комнату, где плакал ребенок.

Карр переступил через труп молодой женщины, покосился на детскую кроватку.

— Ух ты… И что с ним теперь делать?

— Ты за этим, что ли, сюда пришел? — остудил его любопытство командир. — Чего хотел?

Карр поспешно сказал:

— Урарты. Вышли из крепости. Скоро будет здесь.

— Сколько?

— Несколько сотен. Тяжелая пехота и лучники.

— Найди Пала и Сартасиса, скажи: я жду их здесь. Надо решить, что делать…

Дожидаясь сотников, которые вместе с ним командовали авангардом, Таркис по-хозяйски прошелся по дому. Обследовал комнаты — чего-то ценного не нашлось, отправился в кладовку; перерыв там все, двинулся на кухню. Выпил молодого вина, закусил твердой как камень лепешкой, потом наткнулся на молоко в глиняном кувшине. Понюхал, попробовал, сплюнул на пол, однако не потому, что оно было скисшим, а потому что никогда не любил его, и деловито огляделся в поисках более подходящей посуды. В итоге взял обыкновенную миску, налил туда молока, утопил в нем кусок кожи с ремня на поясе и только тогда вернулся к младенцу, уже давно оравшему во всю силу своих легких. Смочил ремешок в молоке, положил его в рот ребенку, смочил снова. За этим занятием его и застали Пал и Сартасис, когда вошли в комнату.

— Ну, нашел время, — возмутился Пал — жилистый, колченогий, да к тому же одноглазый скиф. Он был одного возраста с нянькой и мог себе позволить говорить с ним как равный.

Русоволосый Сартасис был намного моложе и потому скромно промолчал, но сияющие глаза выдали его.

— Нечего тут смеяться! — беззлобно откликнулся на этот взгляд Таркис. — Жена твоя скоро разродится?

— Через месяц, — ответил Сартасис.

— Да ладно вам. Точно женщины. Может, еще всплакнем тут?

— Недобрый ты человек, Пал, — стал насмехаться над ним Таркис. — А все потому, что детей не любишь. А давай мы тебя женим?

— Ну, хватит, — резко оборвал его старый сотник. — Чего хотел? Говори.

Таркис, продолжая кормить младенца, притихшего от удовольствия, перестал улыбаться и сказал:

— Урарты идут. Много. Больше, чем нас.

— Не боятся, значит, — Сартасис даже удивился. — С каких это пор они так осмелели?

— Ну вот и ладно. Не придется ломать голову, как брать крепость. Легче будет на их плечах в город войти, — сделал вывод Пал.

— Согласен. Только бы надо все по уму сделать. За тем и позвал вас. Поступим так…

***

Урарты вышли из городских ворот одной колонной. Лучников и тяжелых пехотинцев было поровну. Впереди на колеснице в сопровождении десяти конных ехал Авик.

Справа от широкой мощеной дороги, ведущей к предместью, пролегал глубокий овраг, поросший лесом, слева раскинулись виноградники. Солнце слепило глаза. Настроение у солдат было приподнятое. Приказ выступить против скифов все восприняли с энтузиазмом: слишком долго позволяли кочевникам бесчинствовать на их, урартов, земле.

Достигнув первых домов, на которых лежала печать недавнего сражения, солдаты остановились: улица впереди была перегорожена балками, перевернутой арбой и сорванными с петель тяжелыми деревянными воротами. За первой баррикадой виднелась вторая. Из-за обеих выглядывали рыжебородые воины. Они скалились и что-то кричали.

Сотню тяжелой пехоты и сотню лучников Авик расставил на флангах, чтобы избежать окружения. Оставшихся людей бросил на штурм укреплений.

Первые пять шеренг образовали копейщики, за ними, прячась за щитами, шли лучники. Урарты осторожничали, держали строй, обстреливали неприятеля из луков. В ответ летели копья и стрелы. Появились первые убитые и раненые.

Когда до столкновения с противником оставалось не больше десяти саженей, урарты с криком бросились в атаку, но скифы вместо того, чтобы принять бой, вдруг отступили.

Карабкаясь на баррикаду, атакующие рассыпались, стали уязвимее, и этим немедленно воспользовался неприятель. Внезапно на крышах домов справа и слева, сзади и спереди появились скифские лучники. И если урарты перед этим стреляли навесом, то враг мог позволить себе выбирать цель. За считанные минуты на земле оказалось больше двух десятков человек.

Урарты мгновенно перегруппировались, встали в круг, заслонились щитами, огрызнулись стрелами. Кочевники успели укрыться.

На несколько минут бой затих: урарты чувствовали себя в относительной безопасности, скифы не атаковали.

А затем воздух рассекли горящие стрелы.

Только тут выяснилось, что в пылу битвы урарты сами загнали себя в ловушку. Улица за баррикадой была выстлана соломой, и теперь она вспыхнула, вынуждая воинов спасаться бегством. Круг рассыпался, щиты полетели на землю. Это была паника: кого-то охватило пламя, кто-то падал, пронзенный стрелой, некоторые пытались укрыться в доме, но большинство бежали, позабыв обо всем на свете.

Единственно верное решение, которое мог принять в этой ситуации Авик, — снять с флангов всех лучников, чтобы заставить скифов уйти с крыш домов. Это немного ослабило натиск неприятеля и кому-то даже спасло жизнь. Но все-таки потери были огромными. Из двухсот воинов, которые пошли в атаку, за полчаса полегла половина.

Урарты взяли передышку.

— Будем брать дом за домом, — объяснил своим десятникам Авик. — Придется рискнуть и оголить фланги. Наша главная задача — выдавить этих варваров из предместья.

***

К полудню численный перевес, который атакующие смогли создать на каждом отдельно взятом участке боя, принес свои плоды. Скифов вытеснили в поле, заставили сесть на коней и отступать. Но даже тогда они огрызались, посылая в противника град стрел.

— Все к лесу! — скомандовал Таркис.

Потери у скифов были невелики, но удерживать предместье и не входило в их планы.

Командир только усмехался:

— Пусть заглотнут наживку поглубже!

Преследовать конных воинов тяжелой пехоте было не по силам. Урарты, выстроившись в две шеренги, растянулись по фронту почти на четыреста шагов, так что обойти их с флангов было крайне трудно: с одной стороны осталась глубокая балка, с другой — крутой склон горы. Ощетинившийся копьями строй медленно двигался навстречу неприятелю, осыпавшему его стрелами.

Карр подскочил к Таркису на разгоряченном жеребце, стал смеяться:

— Эти урарты еще глупее, чем мы думали.

Его более опытный товарищ был осторожнее.

— Хотелось бы в это верить… И все-таки непонятно, на что они рассчитывают…

Подъехал на старой кобылке Пал, спросил:

— Попробуем их пощипать? Или будем отступать к лесу?

Таркис оглянулся на густую чащу, которая начиналась в ста шагах от них, и засомневался.

— Уж больно мне не нравится их самоуверенность… Карр, ты бы проверил наши тылы.

— Сделаю, — сказал скиф, разворачивая на месте своего жеребца и пуская его рысью.

До первых деревьев оставалось совсем немного, когда он вдруг поднял коня на дыбы, спасаясь от полетевших в его сторону стрел. В зарослях скифов ждали и лучники, и тяжелая пехота, и несколько колесниц.

— Засада! — закричал Карр.

Это были ассирийцы.

Скифы оказались в ловушке.

***

Сначала в неровный строй скифов ворвались десять колесниц с косами — калеча и убивая лошадей, ломая им ноги, вспарывая животы, опрокидывая на землю. Затем подошла ассирийская фаланга, чтобы добить раненых и сразить тех, кто успел увернуться от неминуемой смерти.

Бежать было некуда. Скифы к этому времени спешились, встали в круг и приняли бой. Их осталось около сотни, врагов — в десять раз больше.

Пал в пешем строю дрался только секирой: другого оружия он не признавал. За несколько минут боя она расколола два или три ассирийских щита, раскроила череп, отрубила по локоть руку и напрочь снесла чью-то голову — та пролетела в воздухе, наверное, десять шагов и упала как раз под ноги Таркису.

— Да чтоб тебя! — закричал сотник во всю силу своих могучих легких. — Пал! Твоя работа?!

Тот заорал в ответ, прерываясь на то, чтобы перевести дух да ударить снова:

— А как иначе…. это ты любишь… чтобы поласковей… а мне лишь бы… — Пал сбился с мысли. Вставший против него ассириец попался верткий и неуступчивый. В запале скиф даже не сразу понял, что у него всего одна рука. Это был Ашшур-ахи-кар.

— Я сегодня разбогатею… таких дорогих доспехов... я давно не видел…

Пал с трудом увернулся от меча ассирийца, но все же лезвие пробило кожаные доспехи и серьезно ранило скифа, что привело его в ярость. Секира ушла не вверх, как обычно, а назад, словно он собирался срубить дерево. От погибели Ашшур-ахи-кара спас товарищ: прикрыл щитом. Воспользовавшись заминкой, рабсак вонзил меч в правый бок скифа так, что клинок вошел почти на всю длину. Однако враг устоял; пошатнулся, но устоял, и его секира снова рассекла воздух. Ашшур уклонился влево, и тут же упал на колени, чтобы ударить мечом снизу в пах. Пал замер. А потом упал навзничь.

Увидев смерть одного из скифских предводителей, ассирийцы издали победоносный клич, эхом прокатившийся над полем битвы. Казалось, ничто уже не помешает сынам Ашшура взять верх над врагом. Но через несколько минут они побежали… Гордые бесстрашные ассирийцы, позабыв о чести и долге, прекратили схватку и бросились наутек, словно последние трусы.

В какой-то момент Ашшур-ахи-кару даже показалось, что он остался совсем один, а когда он оглянулся и понял, что происходит, — пришел в ужас.

Со стороны леса в тыл ассирийцам ударили другие скифы. И их были тысячи. Они занимали все пространство, открывавшееся глазам. Стрелы, посланные вдогонку за беглецами, накрыли поле брани сумеречной тенью.

17

Осень 683 г. до н. э.

Урарту. Город Ордаклоу

Хава, упав на колени, молилась Нергалу — богу преисподней.

Жаждет сердце затеять битву,

Клич боевой содрогает землю.

Я призываю владыку кровавой планеты!

Я призываю Нергала, зову его Эррой!...

В глубине комнаты, на постели, рядом со спящей Ашхен, сидел Адад-шум-уцур, напряженно прислушивался к шуму битвы, который доносился через проемы под потолком.

Искры летят от копыт у небесного тура,

Рык неземной наполняет страну исступленьем.

Львом обратившись, приходит ко мне страшный Эрра.

Если не видит врагов он, сразит и меня в одночасье!..

Полчаса назад его и Хаву нашел сотник Инвия, помощник Ашшур-ахи-кара, и сообщил страшную весть: войско урартов и ассирийцев разбито, а оставшихся сил явно недостаточно, чтобы отстоять город.

Бойся же тот, кто возомнил меня трупом,

Призракам мрачных руин меня отдал.

Ныне вернулась мне сила воителя мира,

Семеро Аном рожденных Сибитти меня обступили.

Вид их свиреп и оружье поднято…

Адад-шум-уцур был настолько напуган, что пустил слезу. Взять себя в руки его заставила Хава. Она отвела жреца в свои покои, приказала приглядывать за Ашхен, стала советоваться с Инвией, как спастись. Решили уходить через северные ворота. После этого сотник отправился к солдатам, чтобы сделать последние приготовления. Оставалось только дождаться, когда он вернется.

Образ врага поражают они в исступлении,

Будешь ты (имярек) выть, сталью Эрры повержен,

Пятна покроют твое изможденное тело.

Нет на Нергала управы в земле и на небе.

Хава произнесла последние слова, запрокинув голову и закрыв глаза, словно так можно было увидеть владыку подземного мира, и вдруг сказала громко и отчетливо:

— Он говорил со мной…

— Кто? — не понял Адад-шум-уцур.

— Нергал. Мы будем живы... Но он потребует от меня жертвы.

— Что ты, принцесса?! Как можно!..

Двери комнаты распахнулись. На пороге показался Инвия — широкоплечий сухопарый воин; в черной бороде виднелась седина, в глазах сквозила усталость.

— Моя госпожа, пора выходить. Враг вот-вот ворвется в город.

***

Еще до того как начался бой с урартами, Сартасис по приказу Таркиса покинул со своей сотней предместье, надеясь скрытно подобраться к Ордаклоу. И у скифов, воспользовавшихся складками местности и перелесками, это получилось. Они обнаружили себя, только когда урарты вместе с ассирийцами бежали с поля брани, ища спасения за городскими стенами. Отряд Сартасиса на полном скаку ворвался в распахнутые ворота и в короткой схватке овладел привратными башнями. Когда об этом сообщили Завену, он приказал бросить туда все силы.

Сердце сражения теперь было здесь. Спереди на скифов напирали урарты, оставшиеся в городе, сзади — остатки отрядов Авика и Ашшур-ахи-кара. Однако у тех, кто теперь оборонял ворота, был сильный союзник — время. Скифская конница неслась к городу как на крыльях.

Завен, видя, что первая атака на ворота захлебнулась, сам повел воинов в бой.

Захватчиков к этому времени осталось меньше половины. Часть из них сражались внутри привратных башен, на узкой каменной лестнице, не позволяя урартам подняться наверх, другие — пытались отстоять узкий проход при въезде в город, и здесь трупов было больше всего. Здесь приходилось биться, стоя на мертвых телах.

В какой-то момент Завен оказался на острие атаки, когда справа и слева были одни враги. Ударил мечом в грудь ближайшего скифа, тот выронил секиру и стал падать прямо на наместника. Затем закрылся мечом от копья, и в ответном выпаде переломил его пополам. Рядом просвистела стрела, чиркнула по шлему. Перед Завеном вырос великан на две головы выше его ростом, с тяжелой булавой, с которой свисали клочья человеческой плоти, волос, капала кровь. От тяжелых ударов затрещал щит. Надо было отходить, а ноги завязли в чем-то мягком. Оказалось — это чье-то выпотрошенное чрево. Снова прилетела откуда-то стрела, вонзилась в правую щеку, выбила половину зубов, застряла в нижней челюсти. Боль придала сил. Завен поднял над головой щит, подсел под наступавшего на него великана и вогнал меч ему в живот.

Почти одновременно рядом пали еще четверо скифов. Как будто сами боги вдруг решили бросить на чашу весов больше смертей, чтобы дать победу горожанам.

Кочевники так резко, так внезапно отхлынули от урартов, что, казалось, это победа. Однако выяснилось, что это лишь попытка выровнять линию обороны. Сверху, с привратных башен, лучники выпустили в урартов почти сотню стрел. Одна из них ранила Завена в бедро, другая пробила ключицу. Только тогда он пошатнулся и упал на руки своих воинов. «Деритесь! Выбейте их, или мы все погибнем!» — хотел сказать наместник, когда его несли в безопасное место, чтобы перевязать раны, но, к своему ужасу, не смог произнести ни слова. Стрела, попавшая ему в лицо, лишила возможности отдавать приказы.

Урарты предприняли еще одну отчаянную попытку отвоевать ворота; и почти добились своего — у Сартасиса осталось не больше двадцати из сотни воинов. Но тут к нему подошло подкрепление.

Передовой отряд скифов вел Ратай.

После того, как конница ворвалась в город, судьба его была решена.

***

Северные ворота едва охранялись. От них уходила старая разбитая дорога, которая через перевал вела в Колхиду. Осенью эту дорогу размывали дожди, и она становилась бесполезной.

Сборы ассирийцев были недолгими. Идти решили налегке — и непременно верхом. Пришлось отказаться от паланкина и колесниц. Ашхен ехала вместе с одним из воинов. Адад-шум-уцур — на муле.

На городских улицах царила суматоха. С начала сражения в крепость стали стекаться люди со всей округи. Все они искали спасения от кочевников — казалось, ничто не может быть надежнее, чем стены Ордаклоу, всегда остававшиеся неприступными для врага.

— И ты уверен, что город непременно падет? — засомневался Адад-шум-уцур.

— Его просто некому защищать, — спокойно ответил Инвия.

Около ворот они вынуждены были остановиться: путь преградили стражники.

— Приказ наместника. Никого не впускать и не выпускать, — грозно сказал один из них.

— Скифы уже в городе. Так что открывай, если не хочешь познакомиться с моим мечом, — предупредил Инвия.

Стражник угрожающе выставил копье. Ассириец хмуро заметил:

— Дурак, сколько вас? Двое? Трое? А у меня двадцать человек! Хочешь драться, бросай свой пост и отправляйся ко дворцу. Скоро там будет самое пекло.

— У меня приказ. Открою я ворота, а там твои сообщники. И что тогда? Сказано: никого не выпускать, так и будет.

И стражник громко свистнул, после чего из привратной башни появились еще четверо воинов.

Но Инвия уже понял, чтобы без столкновения не обойтись, и прямо с лошади ударил стражника носком сапога в лицо.

Через минуту между ассирийцами и урартами завязался настоящий бой.

Чего не учел Инвия — что близлежащий квартал был целиком заселен ремесленниками. Видя, как инородцы пытаются пробиться к воротам, сражаются с их защитниками, кузнецы, плотники, гончары, схватив первое, что попалось под руку, бросились на помощь землякам. Теперь перевес был уже на стороне урартов.

Кого-то из ассирийцев тут же забили насмерть, кого-то ранили, кого-то скрутили, чтобы потом выдать страже, в итоге потеряли шестерых. Остальные спаслись только потому, что были на лошадях.

— И что теперь? — оглянувшись на толпу, от которой им удалось оторваться, спросила Хава у сотника.

— Нам надо спрятаться, хотя бы до ночи. В темноте, когда скифы, отпраздновав свою победу, напьются и лягут спать, попытаемся выйти из города. Лошадей придется оставить. Поедем на северную сторону. Там кварталы победнее, их в последнюю очередь будут грабить.

Двинулись окольными путями, проулками, где было меньше народу, в надежде, что не встретятся со скифами. Однако те уже были повсюду. Когда из-за поворота неожиданно показались пятеро рыжебородых воинов на низкорослых взмыленных лошадях, все остановились. Врагов разделяло не больше двадцати шагов.

Обе группы молча разглядывали друг друга, не решаясь что-либо предпринять. Хава смотрела на кочевников с любопытством. Она все пыталась понять, почему этих варваров так боятся и дед, и отец, и царь Руса. Что в них такого? Разве они не смертны? Или о двух головах? Или лошади их изрыгают пламя?..

Она рассмеялась от этой мысли, отчего конь под ней вздрогнул и громко заржал.

— А она хороша, — наконец рассмотрел знатную незнакомку Сартасис.

— Даже не думай, — понял его мысль Таркис. — Посмотри на эту свору. Да они перегрызут тебе глотку за свою госпожу. К тому же их втрое больше. Или тебе мало тех женщин, что есть в городе?

— Ты хочешь сказать, что мы вот так просто их отпустим?

— Нет! Будем плестись у них на хвосте, как шакалы! — съязвил старший товарищ. — Уходим. Забудь о них. Из города им все равно не уйти, а там, боги будут милостивы, — еще встретимся.

После этих слов скифы не спеша развернули коней и скрылись за тем же поворотом, откуда появились.

Инвия подозвал двоих воинов.

— Проверьте, что там впереди. А мы пока переждем, — он осмотрелся, — вон в том доме.

Разведчики ушли; их прождали больше часа, потом послали новых. Эти оказались удачливее — вернулись, сказали, что повсюду идут бои, остатки гарнизона дерутся во дворце. По этой причине было решено переждать здесь. Свита принцессы укрылась в пустом доме; он на две трети прятался в скале, заняв рукотворную пещеру, снаружи была деревянная пристройка.

***

Казалось, этот страшный, кровавый и гибельный день будет длиться вечность. Но к полуночи, когда пал дворец, над Ордаклоу внезапно повисла тишина.

Инвия, удивленный тем, как стало тихо, вышел из дома во двор и еще раз прислушался. Трепетная надежда, что в городе не осталось ни одной живой души, растаяла, когда где-то неподалеку заржала лошадь, потом завыли собаки, и, наконец, где-то совсем рядом послышался громкий смех. Сотник быстро пересек двор и встал около калитки, рядом с дозорным.

— К нам гости?

— Нет, — прислушавшись, воин покачал головой. — Пронесло. Прошли мимо.

— Боги на нашей стороне, — выдохнул Инвия.

Он вернулся в дом и отправил в разведку двоих воинов. Остальным приказал не высовываться, помалкивать, не разжигать очаг, разрешил поспать. Когда нигде не нашел старшей принцессы, снова вышел во двор. Она сидела на скамейке, рядом с сараем.

— Моя госпожа, позволь я укрою тебя плащом.

— Ты прав, зябко, — согласилась Хава, принимая помощь сотника. — Думаешь, мы выберемся?

— Выберемся…

— Ты боишься умереть? — Хава спросила совсем тихо.

— Мой дед говорил: тот, кто однажды убивал, не должен умирать своей смертью, мол, в этом и есть высшая справедливость.

— А ты многих убил?

— Я и счет потерял давно.

— Каково это?.. Я отправляла на смерть многих людей, но убить самой случая пока не представилось, поэтому и спрашиваю.

— Это входит в привычку.

Помолчали… Затем Инвия попытался увести принцессу в дом.

— Моя госпожа, ты простудишься.

— Нет, нет… Так я чувствую себя живой. А в доме… мне страшно… Не думала, что скажу такие слова.

— Отчего же? Страх — это самое человеческое чувство. Но тем и отличается человек от зверя, что только он способен преодолеть свой страх. Никому больше на свете это не под силу…

— Какие верные слова ты говоришь, — впервые в жизни Хава посмотрела на одного из своих слуг с уважением. Ей ведь всегда казалось, что они недостойны этого. Впрочем, она сразу же объяснила себе этот порыв минутной слабостью. — Принеси мне вина, у меня пересохло в горле.

— Как прикажешь, моя госпожа! — ответил сотник, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Скифы! — вдруг выкрикнул один из его дозорных, расставленных по периметру. И тут же замолчал.

— К оружию! — закричал Инвия, вынимая меч из ножен…

***

Защитники дворца пали последними.

Все лестницы и комнаты были завалены трупами. Скифы снимали с мертвых перстни, дорогие доспехи, забирали приглянувшееся оружие. Здесь царило возбуждение, слышались веселая речь и смех.

Беспечное торжество победителей.

Двери в кладовые были взломаны, вино и провизия перекочевали из подвалов в покои.

Ратай и Арпоксай вошли в тронный зал рука об руку, скалились, когда воины славили их имена, довольно кивали в ответ, а как только нашли место поудобнее, сели вместе со всеми праздновать.

Царевич поднял руку — призвал к тишине, осмотрелся; увидев тех, кого искал, наполнил огромный кубок вином и громко произнес:

— Таркис, Сартасис! Вы первые из достойных!

Кубок передали героям. Те пригубили вино и, перекрикивая друг друга, возвеличили имена своих предводителей, превознося их мудрость и прозорливость.

Толпа заревела от восторга.

После этого золотую чашу пустили по кругу.

Когда пир был в самом разгаре, Ратай наклонился к Арпоксаю, принялся лениво расспрашивать:

— Так, ты говоришь, Завен совсем плох?

— Да, — с набитым ртом отвечал номарх. — Ранен тяжело. Сам виноват: полез в самую гущу… Тут кое-что выяснилось. Мы его постельничего пленили. Он рассказал, что во дворце, оказывается, гостили ассирийцы: две принцессы — дочери Арад-бел-ита и Ашшур-аха-иддина.

Ратай оживился.

— И где же они?

— Их покои пусты. Может, и ушли…

— Жаль… Очень жаль…

Сартасис, услышавший краем уха этот разговор, проговорил заплетающимся языком:

— Я их видел. Они на северной стороне. В самом бедном квартале. Где-то там. Только прикажи, и я найду их, царевич.

— Вот же мерзавец, да у него ни одна шлюха мимо не проскочит! — сказал Арпоксай, со смехом падая назад на мягкие подушки. — Так что ты здесь делаешь?! Найди и приведи их сюда. Нам еще не доводилось щупать ассирийских принцесс.

— Приведу! — вскочил с места Сартасис.

— Но только запомни! — сурово сказал Ратай. — С дочерью Ашшур-аха-иддина можешь делать, что пожелаешь, а вот с ее сестрой будь обходителен, словно с моей невестой.

***

Атака скифов была стремительной. Они мгновенно заполонили двор, выбили двери, ворвались в дом. Ассирийцы бились отважно, но силы были слишком неравными. Очень скоро обороняющихся осталось всего трое. Инвия прокричал:

— Юнан! Шимун! Прикрывайте мне спину! Хава, бери сестру! Уходим!

— А как же я?! — завопил Адад-шум-уцур.

— Не отставай! — прикрикнула на него принцесса.

Им удалось пробиться к дверям, как пал Юнан.

Снаружи тем временем разверзлись хляби небесные. За стеной дождя уже в двух шагах ничего не было видно. Инвия, прикрывал своих подопечных щитом, вращая мечом с быстротой молнии, шел вперед так, словно прокладывал просеку в дремучем лесу, вокруг него падали убитые и раненые. Кто-то из скифов ударил копьем ему в голову, снес шлем. Инвия отбросил нападавшего щитом, невольно раскрылся, с трудом отбил от груди акинак, и тут же атаковал сам. Убил еще одного. В этот момент сзади погиб Шимун.

Они дрались под проливным дождем, сотрясая воздух звоном мечей. Но когда небо вдруг осветила молния и во дворе стало светло как днем, Инвия остановился, а скифы расступились, образовав круг.

Кочевники занимали весь двор. Сколько их здесь было? Сотня? Больше?

Инвия остановился, потому что понял: он побежден.

— Прости меня, принцесса, — пробормотал сотник, оглядываясь на Хаву.

Левая сторона лица у него была обезображена, глаз висел где-то на уровне носа, ухо было срезано вместе с кожей и волосами. Сартасис намеренно зашел к Инвии слева, и прежде, чем Хава успела предупредить своего единственного защитника, скифский акинак отсек сотнику голову.

Скифы издали победный клич.

Затем Сартасис приблизился к Хаве и сказал что-то на непонятном языке, скалясь и хватая девушку за талию. Скифы вокруг одобрительно рассмеялись. Никто и не заметил, как в руке у нее оказался кинжал, и когда она вонзила его Сартасису в шею, все остолбенели от неожиданности. А Хава все била и била — чужая кровь залила ее одежду, руки, лицо.

Ярость скифов — ведь на их глазах предательски убили предводителя, героя и всеобщего любимца — не знала границ. Хаву подняли на руки и понесли в дом. Малышку Ашхен затоптали, никто даже не обратил на нее внимания, и мимоходом, словно крысу, убили Адад-шум-уцура.

Пока кто-то из скифов разжигал очаг, с принцессы сорвали платье. К тому времени, когда в доме появилось вино, Хавой овладели уже больше десятка мужчин. Ее насиловали, избивали, унижали… а потом все повторялось снова и снова.

Перед самым рассветом, когда девушка уже не подавала признаков жизни, скифы успокоились и уснули. Они и сами были вымотаны этой долгой ночью. А Хава, отлежавшись, вдруг открыла глаза, встала на четвереньки и поползла к выходу. Остановить ее оказалось некому.

Во дворе она потеряла сознание. Очнулась лишь на рассвете. Поползла дальше. Около Ашхен задержалась. Сняла с ее остывшего тела медальон, подарок деда.

На улице силы покинули Хаву… И она закрыла глаза…

Примечания:

1.      Русахинили — столица древнего государства Урарту периода его заката, расположенная к востоку от современного города Ван, в Турции.

2.      Страна Наири — ассирийское название «группы племен» на территории государства Урарту.

3.      Ванские цари — Ванское царство — еще одно название Урарту.

4.      Биайну, Мусасир и Шуприи — области Урарту, принадлежащие ванским царям в разные периоды истории.

5.      Царь Тукульти-апал-Эшарр — правил в 745—727 гг. до н. э.

6.      Царь Сардури — последний царь периода расцвета государства Урарту. Время правления — 764—735 гг. до н. э.

7.      Тушпа — столица Урарту в период его расцвета. Тушпа располагалась на берегу озера Ван, там, где находится западная окраина современного города Ван. Главным элементом архитектуры Тушпы служила Ванская скала — место резиденции урартских царей.

8.      Царь Руса — время правления — 735—714 гг. до н. э. Руса I пытался вернуть Урарту величие, утраченное его отцом Сардури II, но в конце концов потерпел серьезное поражение от ассирийского царя Син-аххе-риба и покончил жизнь самоубийством.

9.      Царь Аргишти — период правления — 714—685 гг. до н. э. Аргишти II не решался открыто противостоять Ассирии и сосредоточил свою деятельность в центре страны и в Закавказье. Сохранились клинописные надписи Аргишти II о сооружении оросительного канала и разбивке виноградника в центре страны, на северном побережье озера Ван, а также о крупном военном походе на восток.

10.      Элул — август/сентябрь в Вавилонском/ассирийском календаре,

нисан — март/апрель,

айар — апрель/май,

симан — май/июнь,

дуз — июнь/июль,

аб — июль/август,

ташрит — сентябрь/октябрь,

арахсами — октябрь/ноябрь,

кислим — ноябрь/декабрь,

тебет — декабрь/январь,

шабат — январь/февраль,

аддар — февраль/март.

11.      Эребуни — древний город государства Урарту. Развалины этого города расположены на холме Арин-Берд, на окраине современного Еревана в Армении. Эребуни был основан царем Урарту Аргишти I в 782 году до н. э. в качестве опорного пункта урартов в Араратской долине.

12.      Аргиштихинили — город государства Урарту, основанный при экспансии урартов в Закавказье при царе Аргишти I и названный в его честь. Развалины центральной крепости Аргиштихинили расположены в 15 км к юго-западу от города Армавир, между селами Нор-Армавир и Армавир. Город был основан на левом берегу Аракса, в его среднем течении. С тех времен русло реки сместилось на юг и находится в нескольких километрах от Аргиштихинили.

13.      Ура́ртский (язы́к) — древний язык государства Урарту (он же ха́лдский, биайнский). Принадлежит к хуррито-урартской семье языков. Возможно, этот язык был лишь письменным, а разговорным был протоармянский.

14.      Ордаклоу — город государства Урарту, расположенный на северной оконечности озера Севан.

15.      Тахарка — фараон XXV династии Древнего Египта (эфиопской, или нубийской династии), правил приблизительно с 690 по 664/663 гг. до н. э.

16.      Гордий — речь идет о царе Гордии IV, который правил в период с 695 по 670 год до н. э.

17.      Зинджирли — один из древних хеттских городов.

18.      Саргон — другой вариант имени Син-аххе-риб.

19.      Опис — один из богатейших городов Вавилонии, расположенный в нижнем течении реки Тигр.

20.      Асфальт — в древности крупнейшим источником асфальта служило Мертвое море, вплоть до конца XIX века именовавшееся Асфальтовым. Ассирийцы, финикийцы и египтяне широко использовали гидроизоляционные и связующие свойства асфальта при строительстве зданий и кораблей.

21.      Рвотный орех — семя чилибухи (лат. Semen Strychni, или Nux vomica).

22.      Богиня Иштар — богиня плодородия и плотской любви, войны и распри, олицетворение планеты Венеры.

23.       Заргун — он же циркон; обычно радиоактивен, всегда содержит примеси редких (REE) и радиоактивных (U, Th) элементов.

24.      Ассирийские города — речь идет о городах Ниневия, Ашшур, Арбела, составлявших ядро Ассирийской империи.

25.      Гегамское море — озеро Севан.

26.      Сенахериб — еще один вариант имени Син-аххе-риб.

27.      Гула, Кингу — демоны в ассирийской мифологии.

28.      Загалу — город Урарту на юго-восточном побережье озера Севан. Располагался в непосредственной близости от царства Ишкуза.

29.      Пифос — одна из разновидностей амфоры, своего рода глиняная бочка.

Действующие лица четвертой книги:

АССИРИЙЦЫ

САРГОНИДЫ

Син-аххе-риб, царь Ассирии, 56 лет*

Закуту, царица и старшая жена Син-аххе-риба, 47 лет

Арад-бел-ит, сын Син-аххе-риба и принцессы Ирия из Урарту, 34 года

Хава, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 18 лет

Шаммурат, дочь Арад-бел-ита и мидийской принцессы Сабрины, 17 лет

Ашшур-аха-иддин, сын Син-аххе-риба и царицы Закуту, 32 года

Ашхен, дочь Ашшур-аха-иддина и принцессы Ашхен из Урарту, 6 лет

БЛИЖАЙШЕЕ ОКРУЖЕНИЕ ЦАРЯ

Шумун, начальник охраны царя, 45 лет

Ашшур-дур-пания, царский кравчий, 42 года

Нерияху, казначей, 55 лет

Мар-Зайя, писец, затем мар-шипри-ша-шарри

(царский посланник, обладающий особыми полномочиями), 22 года

Чору, телохранитель, постельничий, 38 лет

ЖРЕЧЕСТВО

Набу-аххе-риб,

жрец из храма бога Нинурты в г. Калху,

воспитатель Ашшур-бан-апала и Шамаш-шум-укина, 77 лет

Адад-шум-уцур, жрец, царский лекарь, 67 лет

Ахера-мазда, жрец в Руцапу

МИНИСТРЫ

Таб-цили-Мардук, первый министр Ассирии, 29 лет

Мардук-нацир, абаракку, министр двора, 69 лет

Саси, раббилум (царские рудники), 35 лет

Мар-Априм, раббилум (государственные рабы), 27 лет

НАМЕСТНИКИ

Набу-дини-эпиша, наместник Ниневии, 45 лет

Зерибни, наместник Руцапу, 77 лет

Аби-Рама, наместник провинции Изалла, 42 года

ВОЕНАЧАЛЬНИКИ И ОФИЦЕРЫ

Набу-шур-уцур,

рабсак, начальник внутренней стражи Ассирии, молочный брат Арад-бел-ита, 34 года

Гульят, туртан, 48 лет

Ишди-Харран, рабсак, 26 лет

Ашшур-ахи-кар, командующий царским полком рабсак, 22 года

СЕМЬЯ ШИМШОНА

Варда, сын Шимшона, 35 лет

Арица, сын Шимшона, 31 год

Дияла, дочь Шимшона, 27 лет

Сигаль, жена Гиваргиса, 31 год

Хадар, сын Гиваргиса, 15 лет

Сасон, сын Гиваргиса, 13 лет

Реут, сын Гиваргиса, 10 лет

Рина, дочь Гиваргиса, 6 лет

Хемда, вторая жена Шимшона, 37 лет

Эдми, жена Ниноса, 20 лет

Шели, третья жена Шимшона, 34 года

Марона, сын Шели, 18 лет

Лиат, дочь Шели, 14 лет

Шадэ, дочь Шели, 13 лет

УРАРТЫ

Руса II, царь Урарту, 24 года

Ануш, сестра царя, 26 лет

Завен, дядя царя, наместник Ордаклоу, 51 год

Зорапет, первый министр Урарту, 40 лет

Аревик, жена Зорапета, 35 лет

Егия, сын Зорапета и Аревик, 16 лет

Ишхануи, дочь Зорапета, 15 лет

Баграт, начальник внутренней стражи, 35 лет

Баласан, туртан, 48 лет

Манук, министр двора, 35 лет

Киракос, наместник Эребуни, 45 лет

Тевос, наместник Аргиштихинили

Егия, ювелир в Русахинили, ассирийский лазутчик, 55 лет

Геворк, начальник стражи Мар-Зайи как мар-шипри-ша-шарри

Тадевос, начальник внутренней стражи в Эребуни

Анкар, писец царя Русы, 60 лет

КИММЕРИЙЦЫ

Теушпа, киммерийский царь, 62 года

Балдберт, советник и правая рука Теушпы, 57 лет

Лигдамида, сын царя Теушпы, 27 лет

Дарагад, племянник царя Теушпы, 31 год

Эрик, конюший царя Теушпы, 26 лет

СКИФЫ

Номархи и ближний круг

Ишпакай, царь скифов, 65 лет

Ратай, сын Ишпакая, 33 года

Ариант, сын Ишпакая, 28 лет

Хорраксай, сын Ишпакая, 25 лет

Ариапиф, сын Ишпакая, 19 лет

Партатуа, сын Ишпакая, 17 лет

Парлаксай, номарх из рода Колаксая, племени паралатов, 17 лет

Арпоксай, верховный вождь катиаров и траспиев, около 60 лет

Сотники и десятники

Таркис, около 40 лет

Пал, около 50 лет

Сартасис, около 30 лет

Арис, около 40 лет

Карр, около 40 лет

Воины

Торн, около 30 лет

Сак, около 30 лет

ПРОЧИЕ

Ашшуррисау, ассирийский лазутчик, 35 лет

Айра, жена Ашшуррисау, 21 год

Касий, помощник Ашшуррисау, 44 года

Трасий, из племени мушков, помощник Ашшуррисау, 21 год

Тарг, слуга Ашшуррисау, 30 лет

Гелиодор, сын купца Полипета из Трапезунда, 19 лет

Ахаз, бывший погонщик, затем ассирийский лазутчик в Хаттусе, 22 года

Атра, отец Мар-Зайи, около 50 лет

Рамана, брат Мар-Зайи, 20 лет

Элишва, сестра Мар-Зайи, 18 лет

Ариэ, дядя Мар-Зайи, 46 лет

Агава, рабыня и невеста Варды, сына Шимшона, 17 лет

Азарий, раб семьи Шимшона, муж Агавы, около 40 лет

Бальтазар, начальник внутренней стражи Ниневии, 37 лет

Дилшэд, бывший постельничий наместника Ша-Ашшур-дуббу

Инвия, сотник из охраны принцессы Хавы

Кара, колдунья

Марганита, дочь царя Гурди, 17 лет

Мардук-напал, кравчий наместника Зерибни в Руцапу

Мара, дочь Набу-дини-эпиши, наместника Ниневии, 18 лет

Нинурта, сотник внутренней стражи Ниневии, один из офицеров Бальтазара, 47 лет

Санит, любовница писца Анкара

Сартал, мидиец, 31 год

Сурия, жена первого министра Таб-цили-Мардука

Шушана, жена Набу-шур-уцура, 34 года

Ханат, лазутчик Ашшур-аха-иддина, 36 лет

Хатрас, скиф, бывший раб Мар-Зайи, 22 года

Эгиби, тамкар, 35 лет

* возраст действующих лиц указан на начало 683 г. до н. э.

Content

Корбут Андрей Евгеньевич Урарту