Милена Славицка

ОНА

По мотивам произведений:

Франц Кафка. Превращение

Сэмюэл Беккет. Мерфи

Генри Миллер. Тропик Рака

Милан Кундера. Вальс на прощание

Томас Бернхард. Бетон

Торгни Линдгрен. Шмелиный мед

Мишель Уэльбек. Покорность

ПРЕДИСЛОВИЕ

Меня всегда интересовали женские персонажи, созданные писателями-мужчинами. Не главные героини, а чьи-то любовницы, сестры, жены, подруги, сиделки — словом, те, кому в литературных произведениях по ходу повествования авторы отводят роли второстепенные. Иными словами, в карманах мужских пальто между зажигалкой и ключами от машины я отыскивала мелкие монетки — неприметные и случайные, но, может быть, более достоверные, чем любые крупные литературные ассигнации, свидетельства того, как мужчины представляют себе женщин. И, без лишних церемоний распуская узоры авторских повествований, я сплетала из их словесной пряжи женские пастиши.

Меня занимали давние, но неизменно актуальные вопросы, возникающие при каждой ссоре влюбленных, при каждом бракоразводном процессе: переживают ли мужчины и женщины любовь, а значит и все, происходящее в мире, — по-разному? Или — одинаково? И более того — кто переживает это лучше? Об этом некогда спорили Гера и Зевс. А в небе в это время яростно скрещивались молнии. И раскаты грома наводили ужас на простых смертных. Гера вне себя от злости кричала, что женщинам всегда и во всем приходится хуже. Тогда Зевс призвал Тиресия, который однажды пытался иначе свить в клубок змеиные тела самки и самца, за что пришлось ему побывать и в женском, и в мужском обличии. Потому-то Зевс и выбрал его, чтобы рассудить спор с Герой. Тиресий поведал, что женщины переживают любовь сильнее и глубже, чем мужчины. За такой ответ Гера велела его ослепить. Но почему?

Милена Славицка

СЕСТРА

Не слышно было, чтобы дверь захлопнулась, — наверно, они так и оставили ее открытой, как то бывает в квартирах, где произошло большое несчастье.

Франц Кафка. Превращение[1]

Грета стоит у окна своей квартиры на тихой Шарлоттенштрассе. Она выглядывает из-за приоткрытых штор точно так же, как когда-то выглядывал он. Придвигал кресло к окну, опирался о подоконник и смотрел наружу. Но с каждым днем очертания удаленных предметов он различал все хуже и хуже и смотрел из окна на пустыню, где серая земля и серое небо сливались воедино. Но Грета видит прекрасно: и стены больницы напротив, и больничный двор, и крышу здания, где сжигают отходы, его высокая труба торчит у нее прямо перед глазами. Там жгут все подряд: бинты, тампоны, вату, горы ваты и кто знает, что еще. Служанка и его туда отнесла, чтобы сжечь вместе с мусором. Сколько раз люди жаловались, всей улицей, даже писали куда-то, да все бесполезно.

В этой больнице умерли и мать, и отец. А сколько планов было! Грета вздыхает, думая о той памятной прогулке с родителями. Они ехали на трамвае до конечной остановки, и вагон, где они сидели совершенно одни, весь сиял от солнца. Откинувшись поудобнее на спинки сидений, они строили планы на будущее. Выходя из трамвая, Грета спрыгнула с подножки в траву, все трамвайное кольцо там заросло травой. Какая это была радость! Разве это не здорово — из трамвая шагнуть прямо в траву! Городская трава совсем не пахнет, а тогда — благоухала!

Из трубы выползает черный клуб дыма, поток ее воспоминаний меркнет, теряет прозрачность, на его поверхности сгущаются пятна, словно жир на мясном бульоне, пятна расползаются, в жирном мазуте проступают картины прошлого. Грета видит, как, склонившись над тарелкой с тухлой едой, она едва сдерживает подступающую тошноту. Память всколыхнулась, расходилась волнами, они бьются о шаткий мостик, его Грета годами возводила над рекой своей памяти, гребни волн все выше, вот-вот захлестнут низкие деревянные перильца, за которые цепляется Грета, и выше всех волны, подымающиеся из глубины, те, что вздымаются острыми плавниками хищных рыб.

Прогулка, думай только о той весенней прогулке, приказывает она себе, но память растекается ядовитой пеной и Грета видит, как, потупив глаза, подметает у брата в комнате и смотрит строго перед собой, чтобы ей не попались на глаза щупальца, щупальца под диваном, эти его щупальца, скрытые за свисающим углом простыни.

Так дальше нельзя! Грета кричит и хватается за голову. Долой, долой эти мысли! Она приказывает себе всякий раз и твердит, что построит над рекой своей памяти мост с каменными перилами, прочный и высокий, и никакие волны туда не достанут. И так продолжается вот уже четырнадцать лет.

Наконец Грета взяла себя в руки, отогнала воспоминания прочь. Она смотрит из окна вниз на тротуар, никаких больниц, никаких труб. Она ждет редактора, которому на днях отдала «Дело». Подумала, что это может быть что-то важное, поэтому и отнесла его в редакцию журнала «Злата Прага» для литературного приложения «Светозор». Положила «Дело» в хозяйственную сумку, протерев там сначала изнутри как следует и вытряхнув крошки, чтобы ничего не испачкать. Редактору сказала, что нашла «Дело» под диваном, что прежде ничего о нем не знала и пролежало оно там, должно быть, много лет. А еще сказала, что сдает две комнаты и этим живет, но его комнату — нет, не сдает, потому что родители хотели, чтобы его комната оставалась закрытой. Но этой весной ей захотелось туда заглянуть. Открыла дверь, а там — сплошная паутина, но ее этим не смутить. Она схватила швабру, чтоб обмести все углы, первым делом прошлась ею под диваном и выудила оттуда тетрадь в твердом переплете. На белой наклейке изящным мелким почерком было выведено «Дело».

Все это Грета рассказала редактору по имени Кабеш. Он слушал ее и думал, что девица не в себе, нашла под кроватью какие-то каракули, а я эти глупости читай! Одно название чего стоит! «Дело». Как пить дать, какие-нибудь судебные очерки. Редактор листал страницу за страницей и брюзжал себе под нос. Буковки меленькие, ну как это можно читать? Словно жук какой, забившись под кровать, начеркал, ведь не ручкой же писал этот…

— Кто все это написал? — спросил тогда Кабеш ворчливо.

Грета молчала. Кабеш быстренько пролистал «Дело» до конца и объявил ей вежливо и снисходительно:

— Весьма сожалею, но нам это не подходит. Вынужден вам отказать, барышня, простите, забыл ваше имя.

Грета назвала себя еще раз и поклонилась. Он глумится, а она ему кланяется! Кабеш мотнул головой в сторону шкафа, набитого стопками рукописей, и забормотал:

— Сами видите, сколько у нас тут всего… залежи.

Словно этот набитый шкаф служил ему оправданием, словно этот набитый до отказа шкаф мог ее утешить. Увидев, что у Греты глаза на мокром месте, Кабеш только рукой махнул:

— Ладно, оставляйте.

И вот Кабеш идет по улице, на нем — штрихи света и тени. После полудня солнечный свет льется на улицу сквозь строй печных труб на крыше дома. Больничная стена покрыта полосами. Сталактиты света стекают на тротуар, а с тротуара поднимаются темные сталагмиты теней. Полосы света падают на Кабеша, он тащит большую сумку. Грета наблюдает за ним из окна. Сумка, должно быть, тяжелая, что у него там? Вот Кабеш ставит сумку на землю и оглядывается. Наверное, ищет номер дома. Скоро будет здесь, а мне еще нужно переодеться и причесаться. Где моя блузка с кружевным воротником? Грета бежит к шкафу, надевает блузку, причесаться уже нет времени, раздается звонок, она приглаживает ладонями волосы и спешит открыть дверь.

Он, конечно же, представился:

— Меня зовут Кабеш.

Словно она не знает, словно она его не помнит. Кабеш снял пальто и шляпу, в прихожей сверкнула лысина. Спасибо, ему ни чая, ни кофе, может быть, стакан воды, но попозже. Он отвечает отказом на все предложения Греты и проходит прямо в гостиную. Здесь Кабеш вынимает из сумки сложенный штатив, фотоаппарат, лампу и белый зонт. Кладет на стол блокнот, ручку и «Дело».

— Никогда не знаешь, что нашему ше-э-э-эф-редактору понравится. Говорит, что ему это подходит как раз для последнего номера. Так что я вам все принес уже сразу с корректурами. По правде сказать, если б не я, вы б тогда забрали тетрадь домой и баста, так ведь?

Кабеш открывает «Дело» и показывает какие-то значки на полях страниц.

— Это все после посмотрите, — торопит он Грету, — а мне еще нужно взять у вас интервью и сфотографировать какую-нибудь комнату. Вы сказали, тут есть его комната.

— Интервью? У меня? — удивленно восклицает Грета.

— Не волнуйтесь. Вы ж не у дантиста. — Голос его приобретает снисходительный тон, как и тогда в редакции. — А главное, очень вас прошу, говорите помедленнее. Я пишу быстро, владею стенографией, однако лучше помедленнее.

Кабеш задает ей сразу три вопроса.

— Как вы нашли эту рукопись? Находка вас удивила? Когда умер ваш брат?

— Удивила, — прошептала Грета.

— Так, подождите. Давайте-ка поподробнее. Еще раз.

Кабеш смотрит Грете прямо в глаза, повторяет свои вопросы медленно и внятно. Но она не понимает, чего он от нее хочет.

— Да что это с вами? — Кабеш теряет терпение.

— На какой вопрос мне отвечать? — растерянно спрашивает Грета. Кружевной воротничок ей тесен, она оттягивает ворот блузки согнутым указательным пальцем, одергивает на себе блузку со всех сторон.

— Мда, с вами будет непросто, — ворчит недовольный Кабеш. Грета не может ему ответить. И не потому, что он задает все свои вопросы сразу, а потому, что эти вопросы всколыхнули в ней волны воспоминаний и вот-вот нахлынут самые горькие, те, что вздымаются острыми плавниками хищных рыб.

Ей было семнадцать, когда это случилось. Он прятался за угол простыни, свисающей с дивана, чтобы она не увидела даже краешка его тела. Но Грета и сама никогда не смотрела в ту сторону. Проветрить, главное — поскорее проветрить, потому что вонь в его комнате стояла невыносимая, потом подмести, поставить в углу тарелку с едой и уйти. И каждый раз, когда она покидала его комнату, внутри у нее будто бы клацали щипчики, такие, как у кондуктора в трамвае, и прорезали ей дырку в сердце. Очень скоро ее сердце превратилось в решето, и любовь к брату сквозь это решето постепенно утекала. Грета сама удивлялась, что любовь может иссякнуть так быстро.

«Жертвенность и смирение — вот удел женщины от природы», — наставлял отец Грету, когда она укрывала ему колени пледом и подавала газету. И так все время. А еще утром надо было сбегать в лавку, не забыть купить цикорий, ничего другого за завтраком отец пить не позволял, потом навести порядок у брата, помочь матери с обедом, погладить белье. На скрипку просто не оставалось времени. Грета делала все и ни в чем не прекословила, но однажды вдруг стукнула кулаком по столу и закричала: «Все, дорогие мои, так дальше продолжаться не может!»

Но этого она Кабешу рассказывать не станет, и Грета молчит.

— Давайте-ка лучше заглянем в его комнату, — предлагает Кабеш, так и не дождавшись ответа.

Грета вздрагивает, делает над собой усилие и отвечает:

— Там не убрано. Я все оставила как было, взяла «Дело» и больше ничего не трогала.

— Вот и отлично! Это правильно, что вы ничего там не трогали, — хвалит ее Кабеш и вынимает из сумки экспонометр. — Просто замечательно. Другие ничего не могут так оставить, норовят все тут же прибрать по местам. Вот уж не чаял, что его комната осталась, какой была.

Кабеш доволен.

— Осталась, какой и была, — кивает Грета.

— Там кто-нибудь уже фотографировал? — интересуется Кабеш.

Грета ищет ключ и, найдя его, отвечает:

— Нет, никто не фотографировал.

Сердце у нее замирает. Каждый раз, когда она поворачивала ключ в замке, это был знак, чтобы он спрятался, залез под диван. Наконец она открывает комнату, и Кабеш, оттолкнув Грету, протискивается внутрь, озирается, куда бы поставить штатив. Сама Грета, застыв на пороге, стоит как вкопанная и внимательно осматривается.

Всюду полукругами низко свисает паутина. Комната почти пуста, в ней остались только диван и картина на стене. Оконные рамы пригнаны неплотно, двери открыты и сквозняк колышет паутинную оснастку, надувает занавески, как паруса. Комната похожа на затонувший корабль. С дивана свисает все та же простыня. Взгляд Греты падает на небольшую картину на стене. Боже, как он дорожил этой картиной! Начни я ее снимать, он, пожалуй, вцепился бы мне прямо в лицо, пришлось ее здесь оставить.

— Значит, договорились: снимаю на свое усмотрение. Фотографии — это, знаете ли, важнее всего, — говорит Кабеш и поглаживает свою круглую лысину. — Кстати, нас скоро закрывают. Все, конец журналу «Злата Прага»! Поэтому корректуры нам нужны прямо на этой неделе.

— Какие корректуры? — прошептала Грета.

— Да те, что я вам на столе оставил.

Кабеш смотрит на Грету — случай здесь и правда безнадежный. Он ловит ее вопросительный взгляд и повторяет нарочно медленно, по слогам:

— Те-что-я-на-сто… Да что вы на меня так смотрите? Вы, поди, не знаете, что такое корректуры? — смекнул он наконец.

— Не знаю, — признается Грета.

— Боже праведный!

Кабеш задирает голову, глядит в потолок. Потом говорит, усмехаясь:

— Неважно. Вижу, что читать вы это все равно не станете, а уж тем более — править. Просто черкните галочку на последней странице, а потом подпишите. И дело с концом. Проще не бывает, так ведь? Я пока здесь поснимаю, а после все у вас заберу.

Он ныряет к фотоаппарату под покрывало, его плешивая голова скрывается в черном туннеле. Грета возвращается в гостиную. Закончив снимать, Кабеш выскакивает в прихожую и кричит:

— Корректуры! — была б его воля, он встряхнул бы как следует эту сонную тетерю. — Мне нужны корректуры!

Грета выходит в прихожую, несет ему «Дело», а в сердце у нее засела эта галочка. Но спрашивать Кабеша, зачем она нужна, ей не хочется. Грета думает, что, скорее всего, неприятностей потом не оберешься. Она мнется, пожимает плечами, но все же признается в своих сомнениях. Кабеш снова закатывает глаза к потолку, потом открывает последнюю страницу, сам рисует там галочку, сует Грете ручку и говорит:

— Вот, осталось только подписать! Это, надеюсь, сумеете.

Грета ставит подпись, она не может побороть смущение, переминается с ноги на ногу, может, нужно сказать Кабешу, чтобы он прислал ей экземпляр, как только журнал напечатают. Но когда наконец решается — Кабеша уже и след простыл. Ушел, даже не попрощался. Она выбегает за ним в подъезд, он бежит вниз по ступенькам. Грета наклоняется через перила и видит, как на каждом этаже на повороте лестницы мелькает его лысина: блеснет и пропадет, и так до тех пор, пока не исчезнет окончательно. Кричать ему — напрасный труд. Грета возвращается в квартиру и, расстроенная, забывает захлопнуть за собой дверь.

Она садится к столу, опускает голову на руки. Для тебя-то все давно закончилось, а теперь еще и прославишься. А я? Как сидела здесь, так и сижу. Грета укоряет брата. Сижу все в тех же четырех стенах и превращаюсь в старую деву. Скрипка? Забросила, давно на ней не играю. А как ты думаешь? Пальцы совсем не гнутся. Когда мне было заниматься, если я все время за тобой убирала? Только я одна и убирала, никто другой на это не отваживался. Работала и за родителями ухаживала. Они все болели. Никак не могли забыть о том страшном, что с тобой произошло, это их совсем подкосило. Порой казалось, что переживут, что со временем все забудется. Но разве такое забудешь? Грета покачала головой, удивляясь, что такие вещи в жизни случаются. Без меня ты это свое «Дело» никогда бы не написал! Ты же и писал его, сидя под своим диваном!

Грета встает, подходит к окну. За окном посеревшее небо и темная земля слились воедино, будто никто и никогда их не разделял. В окне отражается ее лицо. Грета смотрит на свое отражение и шепчет:

— Ты даже не знаешь, как я тебя любила. Помнишь, мы сидели с тобой на диване, на том самом, под которым ты потом прятался, под которым ты писал свое «Дело»? Мы сидели друг против друга. Ты был худой, и ноги у тебя были тощие и длинные. Я была еще маленькая, но уже далеко не ребенок. Мы играли с тобой в фанты и показывали друг другу всякие ремесла. Помню, ты изображал голубятника, махал руками, как крыльями, потом обхватил себя за локти, будто голубя поймал. Но я твои ремесла не могла угадать, пришлось мне снова дать тебе фант. И я сняла с себя блузку, осталась в одной сорочке. Когда пришла моя очередь, я стала изображать кухарку: как она месит тесто и печет пироги. Но ты тоже не угадал, снял с себя носок и вручил мне. Такие были правила в этой игре, нам было весело. Потом ты наклонился ко мне, я поняла по твоим глазам, что ты хочешь меня поцеловать. Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам, как щеки мои загорелись и зарумянились. Ты поцеловал меня в шею, там, где я носила шелковую ленточку. А потом погрозил мне указательным пальцем, представляя, что это голова Петрушки, палец мне грозил и кланялся, и мы корчились от смеха. Но тут пришел отец, схватил меня и стащил с дивана. Я присела на корточки, натянула сорочку на коленки как можно ниже, хотела укрыться, спрятаться, но отец поднял меня и отшлепал. А ты так и сидел на диване, потупив глаза, чтобы не видеть всего этого, и молчал. Ты боялся отца и ничего ему не сказал. Ты никогда и ничего не смел ему сказать. Когда вечером за ужином наши взгляды встретились, ты лишь грустно мне улыбнулся. Ты это умел. Только это ты и умел. А я, глупая, думала, что ты за меня заступишься. А знаешь что? — Грета чувствует, как в душе ее нарастает протест. — Твое «Дело» я вообще читать не стану. И когда напечатают в «Златой Праге» или еще где — ни за что не стану.

Из трубы выползает черный клуб дыма. Дверь в квартиру так и остается открытой. Черный дым застилает улицу, дом, квартиру. Черный дым проникает в душу Греты, заползает ей в самое сердце.

ЛЮБОВНИЦА

Что у меня есть сейчас? Ты, мое тело и мой разум. <…> И в той геенне алчности и корысти, куда твои слова толкают меня, сгинет одно из них, либо два, либо все. Если сгинешь ты, то только ты одна, если сгинет мое тело, то и ты вместе с ним, если мой разум — сгинет все.

Сэмюэл Беккет. Мерфи[2]

Силия открыла глаза. Потолок! Штукатурка вспухла бугром. Проснешься — и видишь это прямо перед собой. Я умру, подумала Силия, а этот бугор останется? Она закрыла глаза, чтобы не видеть отстающую штукатурку, но за ее опущенными веками бугор превратился в глиняный облупленный шарик, такой, как был у нее в детстве. У всех детей шарики были стеклянные и цветные, и только у нее одной — серый и щербатый, и от него все время отколупывались кусочки. А что будет с этой вздутой штукатуркой, когда она умрет? А с этим хлипким шариком за опущенными веками, когда ее здесь не будет? Сама себе ответить она не смогла и стала думать о Мерфи.

Силия принялась размышлять о Мерфи. Вернее, она принялась размышлять об идее Мерфи. В ходе этих размышлений в глубине ее души (сознания, сердца — назовите это, как хотите) возникла липкая лента для ловли мух, к ней цеплялись картинки со сценами из жизни Мерфи. Разные слова и выражения, которые она от Мерфи когда-то слышала, увязали здесь в размазанном клее своими мохнатыми ножками. Все эти слова и картинки дрыгались, сучили лапками и крылышками, но застряли в мухоловке прочно, как грязь в трубе. Отдельные его фразы, такие как «какое мне дело, чем ты занимаешься» или «мне все равно, остаться или уйти», которые Мерфи произносил всякий раз в моменты безысходной тоски, были припечатаны к мухоловке накрепко, так же как и образ самого Мерфи в мешковатом пиджаке и желтой бабочке буквально въелся в эту мухоловную ленту глубоким оттиском. Навсегда отпечаталась здесь и такая картина: Мерфи стоит перед домом, держится за острие высокой, выше его глаз, железной ограды, сжимая и разжимая пальцы.

Может быть, такой образ и не вполне отвечает идее Мерфи, подумала Силия, но какое-то сходство тут определенно есть. Дальше изучать свою мухоловку она не стала, потому что услышала: «Динь-динь-динь!» Каждое утро сестры милосердия из ордена св. Карла Борромео бегали по коридорам как одержимые и звонили в колокольчики, звон разрастался под высокими потолками, а сестры кричали: «Подъем! Подъем!» Силия поспешно натянула на голову простыню и заткнула уши. Она сидела, согнув спину и подогнув колени, изучала изнанку своей простыни, скребла и ковыряла ногтями пятна, ворчала, что постельное белье давно пора бы сменить. Пока она наводила чистоту в своем укрытии, к ней подобрался Мерфи. А чтобы она его сразу заметила, он пробрался по мухоловке на самый верх, судорожно сгибаясь и толкая перед собой свое кресло-качалку.

Простыней накрылась одна только Силия. Остальные подопечные, а всего в палате их было восемь, послушно встали. Они одевались, галдели и ставили свои ночные горшки возле дверей, как было предписано уставом приюта св. Марии Магдалены, где заправляли монашки из ордена св. Карла Борромео. В уставе было сказано, что каждое утро горшки должны быть составлены возле дверей в два ряда по четыре в каждом, как того требовала ассенизаторская служба. Громче всех галдела подопечная О’Рурк. Она следила за тем, чтобы все горшки стояли ровными рядами, она-то и сдернула простыню с головы Силии и жестами показала, что нужно немедленно вставать. О’Рурк все время что-то бормотала, какие-то бессвязные слова и невразумительные предложения. Ничего, кроме shit, shit on, take a shit, have a shit, go to shit[3], понять в ее речи было нельзя. Однако то, что для нее было по-настоящему важно, она умела выразить жестами весьма доходчиво.

Пациентки носили приютскую униформу. Однако свои линялые полотняные рубашки они надеть не смогли, их не доставили из прачечной, поэтому пришлось повязать на себя только туго накрахмаленные форменные фартуки. Пациентки построились во главе с О’Рурк и затянули песню, слова, мотив и время исполнения которой были четко прописаны в уставе приюта:

О Матерь Божья!

О Дева Мария!

Их голые спины, усеянные темными пятнами, были лихо крест-накрест перетянуты лентами фартуков. Затем все они строем отправились на завтрак.

Воздух в комнате дрожал, словно в июльский полдень. Жарко. Горшки источали зловоние. Обычно они так и стояли у дверей до самого полудня. От кроватей, аккуратно заправленных подопечными, удушливо тянуло потом, постельное белье не меняли уже месяц. Палата, где Силия проводила свои дни, находилась прямо под крышей. Окна были высоко, впрочем, из-за комаров проветривать все равно не разрешалось. Линолеум, на котором лежала Силия, раскалился, как сковорода. Уж лучше снова залезть в кровать, она не такая горячая. Силия заскучала и начала притворяться, что падает в обморок: терла себе лоб, поднимала глаза к потолку, громко вздыхала. Но в палате она была одна и оценить ее представление было некому, да и случись здесь кто-нибудь — все равно бы не оценили. Тогда Силия передумала падать в обморок и, вернувшись мыслями к облупленной штукатурке, закрыла глаза. Штукатурка крошится! Осыпается, падает прямо на меня! Эта мысль пронзила ее, словно молнией: на нее падает потолок.

Прежде Силия, как и другие подопечные этого заведения, зарабатывала себе на жизнь проституцией, и эта профессия в известной степени повлияла на ее мировосприятие, но вовсе не в духе того диагноза, поставленного доктором, шесть лет назад принимавшим ее в приют св. Марии Магдалены. «Пациентка воспринимает действительность неадекватно, не отделяет реальность от своих представлений о ней, не способна рассуждать здраво». Однако доктор, который так наивно полагал, что воспринимает реальность адекватно, сильно заблуждался. В силу своей профессии Силия не только адекватно воспринимала действительность, но и могла судить о ней вполне здраво. Но действовала при этом с оглядкой на ее мистические аспекты. Именно эта способность и помогла ей сейчас осознать, что на нее рушится потолок, и это была чистая правда. Потрескавшаяся штукатурка стала осыпаться прямо на Силию. Случалось, что в моменты смутного беспокойства с потолка вдруг срывался вниз кусочек-другой, потом наступало затишье, а через пару минут хлопья штукатурки снова, плавно покачиваясь, падали на кровать. Силия быстро вычислила периодичность осыпания потолка, оценила ее как регулярную с частотой падения десять хлопьев в секунду и, исходя из своих наблюдений, приняла решение: снова с головой накрылась простыней. И следом по закону подобия в ее сознании снова всплыл глиняный облупленный шарик, а в следующее мгновение он превратился в Мерфи.

Признаться, пепел Мерфи Силия так и не увидела. Мерфи ей принесли уже в бумажном пакете, а пакет она ни разу не открыла. Получается, что Мерфи в его сыпучем состоянии она не знала, но могла себе вообразить. И воображала она его себе много раз с тех пор, как этот Нири сунул ей в руки пакет с пеплом Мерфи и прочел ей прощальное письмо Мерфи (читать Силия не умела). В своем сыпучем состоянии Мерфи представлялся ей светло-серым и беззвучным, молчание его было невыносимо.

Молчал он и теперь, когда Силия, спрятавшись под приютской простыней, решила, что на нее сверху осыпается штукатурка или, иными словами, Мерфи. Тут ее накрыло другое детское воспоминание (после кремации Мерфи все ее детские воспоминания постоянно мешались с воспоминаниями о нем самом): искусственная новогодняя елочка под стеклянным колпаком, выставленная в витрине лавки старьевщика. Силия, проходя мимо в толпе таких же девочек в школьной форме, остановиться не посмела, но, взглянув в окно, успела заметить, как продавец берет в руки этот чудный сувенир, показывая кому-то, встряхивает его, и елочку осыпают белые хлопья. Силии тогда ужасно захотелось иметь такую елочку. Воспоминание длилось не более трех секунд. Вслед за этим ее конкретное и конструктивное мышление послушно вернулось к главной теме — Мерфи. Теперь Силия старалась воспроизвести по памяти то адресованное ей прощальное письмо, которое на самом деле было вовсе и не письмо, а скорее инструкция, некое руководство, как поступить с прахом, в сущности, это был письменный приказ, который она выучила от слова до слова.

Что касается моего тела, духа и души, то завещаю их сжечь, сложить в бумажный пакет и принести в театр на Эбби-стрит в Дублине, а во время антракта высыпать в туалете в унитаз… Силия запнулась, забыв, что там дальше, письмо она выучила давно, столько времени прошло, тут память ненадолго к ней вернулась …и исполнять все это без церемоний и траурных речей… и после этого померкла окончательно. Силия закусила большой палец и надеялась, как всегда, что боль утихнет и пройдет, как прошли многие другие вещи в ее жизни, но боль от этого письма не утихнет никогда.

Обо всем этом Мерфи, конечно, должен был знать. Нужно сказать, что Мерфи был двуликим, он был Янус. О двуликом Янусе Силии довелось узнать у одного астролога, к которому она пришла за консультацией по поводу своего возлюбленного еще в самом начале их знакомства (да-да, она была дальновидна). Именно у астролога она увидела изображение Януса и сразу догадалась о скрытых сторонах личности Мерфи, так что с гороскопом сверяться нужды уже не было, и так было понятно, что у такого человека (как Мерфи) было два лица: по одному с каждой стороны головы. Поначалу Силии это казалось практичным, и к Мерфи в образе Януса она относилась хорошо. Только позже она поняла, что означает такое двуличие.

И вот сейчас под простыней перед внутренним взором ей предстал Мерфи в образе Януса. Его лицо спереди (если смотреть со стороны Силии) улыбалось ласково и приветливо. Сквозь решетку светлых ресниц лицо смотрело прямо перед собой в пространство, видимое лишь ему одному. Этот Мерфи вглядывался в пустоту своего одиночества и наслаждался его бесцветной благодатью. Мерфи с таким лицом хотел пронести Силию над всеми щербатыми шариками ее детства, этот Мерфи хотел уберечь ее от падения, этот Мерфи любил Силию. Но у него было и другое лицо, отвернутое от Силии (если опять же смотреть с ее стороны), и Мерфи с этим задним лицом сейчас без устали раскачивался в кресле-качалке из настоящего тикового дерева. Мерфи с задним лицом не имел ни малейшего желания связывать свою жизнь с Силией, да и вообще с кем-то бы то ни было. Как ни странно, как раз тот, другой Мерфи и предложил сейчас Силии сесть к нему в кресло. Это и вправду было удивительно, потому что Мерфи не только никогда не предлагал ей покачаться, он вообще не выносил ее присутствия рядом, когда он раскачивался в этом кресле, погружаясь в свое одиночество, где не было мира и покоя, а царило мучительное и гибельное безмолвие зыбучих песков.

Прямо здесь, в приюте св. Марии Магдалены Силия уселась рядом с Мерфи в его кресло-качалку. Они оттолкнулись от пола босыми ногами и, запрокинув головы, скользнули взглядом по облупленной штукатурке, потом нагнулись вперед — увидели ободранный линолеум, они оттолкнулись снова и принялись раскачиваться без остановки. Сидя под простыней, Силия качалась взад-вперед и громко декламировала:

Прыг-скок, прыг-скок,

Обвалился потолок!..

Силия нечаянно повернула голову и увидела то, другое лицо Мерфи. Она увидела, как лицо это кривится, то удлиняясь, то сокращаясь, как оно багровеет, как оно горит, словно в огне. Тот, другой Мерфи принялся неистово раскачивать и трясти эту несчастную качалку, от чего она заходила ходуном взад-вперед, как перепуганная деревянная лошадка, как колыбель, которую вместо того, чтобы нежно покачивать, пинают, и она мечется с бешеной скоростью. Силия увидела, что у Мерфи пошла носом кровь. Она хотела встать, но кресло оказалось слишком узкое. Наконец Силия догадалась, что она не привязана, что ремни удерживают одного только Мерфи, а сама она может запросто вырваться из этой безумной гонки, но в панике запуталась в ремнях и закричала.

Прибежала сестра милосердия. Высвободила Силию, запутавшуюся в простыне, задрала на ней мятую рубашку и вколола ей галоперидол. Силия затрясла головой, словно копилкой, и мигом провалилась в глубокий сон. Сестра на всякий случай переодела Силию в рубашку-распашонку с завязками на спине, чтобы легче было колоть уколы в ягодицу, если ночью снова потребуется успокоительное.

На другой день утром Силия опять не стала вставать и одеваться и не пошла вместе со всеми на завтрак. Ей удалось убедить О’Рурк, что завязки на распашонке ей затянули так, что невозможно пошевелиться. Только к полудню Силия выбралась из кровати. На цыпочках (Силия почти всегда ходила на цыпочках) она просеменила к столу. Подопечным, которые по уважительным причинам не могли спуститься вниз в столовую на первом этаже здания, разрешалось обедать в палате. Специально для этих целей стол был покрыт пластиком (чтобы его ненароком не запачкали), а на пластиковой скатерти лежал латунный звоночек, цепочкой прикованный к ножке стола (сестрам милосердия было хорошо известно, какой образ жизни вели здешние обитательницы прежде, и монашкам не хотелось рыться в их постелях, отыскивая звоночки). Сегодня Силия была как раз той подопечной, которая могла обедать в палате. Она обрадовалась, что теперь может звонить, что теперь она может требовать, пусть все, и О’Рурк в том числе, это услышат, и она изо всех сил принялась трясти звоночком, чтобы ей принесли еду в палату. Однако по уставу немощным подопечным дозволялось звонить, а не устраивать переполох на всю округу. Но Силии было все равно, и она продолжала трезвонить на всю богадельню.

К счастью, прибежала новенькая монашка, иначе за такое поведение Силия схлопотала бы оплеуху. Новенькая принесла овсяную кашу, подсела к Силии и принялась терпеливо кормить ее с ложки клейкой кашей. Силия задрала распашонку выше колен, вытянула обе ноги перед собой и внимательно их рассматривала. Она поджимала и разгибала пальцы ног, вытягивала ступни и тянула носочки, снова сгибала ступни и снова разгибала пальцы, словно малое дитя, которому скучно и нечем себя занять. Ее ноги, усыпанные оранжевыми болячками, напомнили ей лапы голубей, которых она видела в детстве на карнизах низких горбатых домиков в тех кварталах Дублина, где жила городская беднота. Здесь в богадельне голубей она нигде не видела, а только слышала их приглушенное воркование, когда они прохаживались сверху по крыше. Силия сидела, рассматривала свои ноги и мирно глотала кашу. Она водила указательным пальцем по пластиковой скатерти и время от времени, ухватившись за край стола, точь-в-точь как тогда Мерфи за острие черной ограды, сжимала и разжимала пальцы.

В сердце (душе, сознании, высшей нервной системе) Силии постепенно наступало прозрение. Это правильно, говорила она себе, что мужчины совершают самоубийства. Это правильно, что их пепел высыпают в туалетах или развеивают в казино, барах, пивных, гаражах, бараках, казармах и всюду, где они склонны играть со своими жизнями. Как правильно и то, размышляла она дальше, что женщины медленно умирают в богадельнях, хосписах, приютах и психушках, потому что всю жизнь они выставляют себя напоказ, а закончить свои дни им хочется в тишине и покое. Это открытие, такое, казалось бы, простое и очевидное, поразило Силию до крайности и ввергло ее в состояние аффекта прямо во время обеда, так что ей снова потребовалась успокоительная инъекция (ах, как же милосердна медицинская терминология). Три дня Силия не могла подняться с кровати. А на четвертый день она снова завтракала в палате. На этот раз ее кормила главная сестра милосердия и следила за каждым ее движением. После завтрака, как только сестра ушла, Силия в своей распашонке на цыпочках просеменила до окна, прорезанного в крыше. Она подставила стул, влезла на него, снова поднялась на цыпочки и стала попеременно поднимать свои босые в крапинках ножки, одну, другую, тянула носочек — балерина, да и только! Потом распахнула окно в крыше (строго запрещено!), вытянула шею, высунула подбородок и посмотрела вниз в сад.

Приют св. Марии Магдалены был окружен просторным садом, где подопечные трудились каждый день после полудня. Сегодня они сгребали выжженную солнцем траву. Пот струился по их спинам, скапливался в складках сухой кожи, привлекая комаров, которые тучами роились вокруг, а подопечные поминутно отмахивались от них граблями. Силии казалось, что они отбивают мячики для гольфа. Наблюдать за всем этим ей быстро опротивело, и она засмотрелась вдаль, до самого горизонта. Было жарко, но ветрено. По небу неслись облака, превращаясь в неуклюжих слоников, жирафов, лопоухих песиков. Силия увидела двух бумажных змеев. Настоящая змеиная упряжка, решила она. Змеи то выныривали на свет, то опять исчезали в облаках, подергивая своими хвостами, украшенными гофрированными ленточками. Силии чудилось, что змеи то бьются друг с другом, то льнут друг к другу в страстных объятьях. Потом она заметила какого-то парня. Он тоже следил за змеиной упряжкой, наблюдая, как змеи уносятся в небо, как ныряют в бездонную пропасть и опять взлетают вверх. Наверное, это его змеи, они от него улетели, догадалась Силия. Вдруг змеи начали резко снижаться. Они падали на землю стремительно. Парень так и стоял, застыв в удивлении. А когда змеи упали и разбились и от них остались лишь щепки, палки и клочки бумаги, он не на шутку испугался. И от отчаяния, что прибежал слишком поздно, он опустил голову. От отчаяния, что не смог предотвратить беду, он расплакался. Так и стоял, беспомощно сжимая и разжимая кулаки. А на Силию наверху в окне он даже не взглянул. И она ему рукой не помахала.

ГОРНИЧНАЯ С РЮ ЛАФЕРЬЕР

Стою во дворе, один глаз у меня стеклянный и половина мира для меня непроницаема.

Генри Миллер. Тропик Рака[4]

— Эй, где ты там?! Сюда! Живо!

Это мадам Гамильтон. Молоточки ее слов ударяют в барабанные перепонки, но помни, Мини, что двери закрывать нельзя. Двери в этот засиженный тараканами чулан для тряпок, щеток, ведер и самой Мини всегда держи открытыми, чтобы Гамильтон было слышно.

Мини открывает кран, он торчит из стены, словно крюк… руки вот еще помою вечно торопит а опоздаешь известно что… струя воды бьется о дно умывальника, вода плещется во все стороны. Руки у Мини покрыты царапинами, она трет их щеткой до крови. Больно.

Свет проникает в чулан через узкое окно. В луче света роится пыль, свет падает на матрас, на котором спит Мини. Окно выходит в садик, а большие парадные окна салона внизу — на рю Лаферьер. Садик! Так мадам Гамильтон называет задний двор, заваленный мусором и всяким старым хламом. К счастью, окно все время закрыто и находится так высоко, что Мини туда никак не дотянуться.

— Ну где ты там?! — кричит мадам, по-видимому, из комнаты девиц.

Мини закрывает кран. Кладет мокрую холодную ладонь на Джоли, лежащего на матрасе… у него внутри тикает сердечко там в глубине он живее чем снаружи… Мини берет ведро, швабру и уходит.

Мини торопится. Она бежит по коридору, в одной руке у нее швабра, в другой ведро. Ручка ведра скрипит и повизгивает.

— А вот и она! Глядите-ка! Идет и не торопится. — Жермен выглядывает из двери и машет Мини, чтобы та поспешила.

Мадам стоит в комнате, отстранив рукой клеенчатую занавеску. Такие занавески есть в каждой комнате, они отгораживают биде. Позади мадам стоят двое: невысокий смуглый франт в английском костюме и высокий белый месье, одетый наспех — рубашка едва заправлена в брюки. Все смотрят на биде. Смуглый при этом неустанно возводит очи к небу и просит верховных богинь — Лакшми, Парвати и Сарасвати[5] — помочь ему в эту трудную минуту. Белый весело поглядывает на полотенце, наброшенное на биде. В углу приткнулись две девицы в неглиже и зажимают пальцами носы.

Мини стоит в центре комнаты. Она крепко сжимает швабру, ухватившись за нее отчаянно, как за спасательную жердь, и испуганно смотрит на Жермен, которая курит, прислонясь спиной к стене. Биде ее не интересует. Тут раздается резкий голос мадам:

— Пришла? Ну наконец-то! Тут для тебя, милочка, мерзкая работенка. Ну? Чего стоишь? Иди сюда! Живо! Что ж ты босая-то? — мадам замахивается, и Мини получает подзатыльник.

— Из-за вас не успела обуться-то, — огрызается Жермен и выдыхает дым в потолок.

— Поговори у меня еще! Защитница нашлась! — злится мадам.

— На вот, надень, что ли, — Жермен сбрасывает с ног атласные шлепанцы, — простудишься еще.

— Брысь отсюда, дрянь такая! — гонит мадам кота. — Что ты его всюду за собой таскаешь? Знаешь ведь, ему тут не место!

Мини опускает глаза в пол — боится взглянуть на мадам… ей сроду не понять как он тоскует если с собой не беру… глаза вот-вот совсем зажмурит.

— Это почему же — не место? — Жермен снова заступается за Мини и трет ногой об ногу. Пол здесь холодный.

— Еще раз встрянешь — вылетишь отсюда, — бурчит мадам Гамильтон.

— Не я ж велела ему за ней ходить, он сам.

— Прикуси-ка свой язычок! Сюда вот лучше посмотри! — приказывает мадам Гамильтон и указывает на биде, но Жермен не желает заглядывать за занавеску.

— Еще чего! Меня тут не было. Может, это они тут наделали.

Она указывает на девиц, прижавшихся в углу, и кивает Мини:

— Пошли отсюда.

— А ну-ка давай! Поговори у меня еще! — мадам таращит глаза, трясется от ярости.

Мини сует ступни в шлепанцы Жермен. Теперь на сердце легче. Она пробует шагнуть раз, другой — щиколотки хрустят, на каблуках она ходить еще не умеет. Раскинув руки, в одной — ведро, в другой — швабра, она держит равновесие. Еще шажок — уже лучше. Она ставит ведро на пол, держа швабру в руке, и сквозь просвет между мужскими спинами пытается заглянуть за занавеску. Но что там — не видит и ручкой швабры подталкивает смуглого, чтоб тот посторонился.

«Мяу!» — орет Джоли. Смуглый дернулся и отдавил коту лапу, когда швабра ткнулась ему под лопатку.

— Ну! Что я говорила? Вон отсюда этого кота! — мадам вопит как сумасшедшая.

Жермен тушит сигарету о стену. Выпятив накрашенные губы, она рассматривает свои длинные, с красным маникюром ногти и думает… ну этот Джо американский проныра он вывернется а вот индус не отскочит… а вслух говорит:

— Да уж покажите вы им наконец.

Тут мадам Гамильтон сдергивает полотенце с биде и восклицает, как заправский фокусник: «О-ла-ла!» Она, склонясь, держит края полотенца обеими руками, выпрямляется, опускает полотенце и снова таращится на биде. Мини вытягивает шею, но смуглый все время закрывает ей обзор… отошел бы в сторону что ли загораживает даже не знаю кто он того большого знаю к нам ходит постоянно все его зовут Джо мы тут всех называем Джо по именам-mo их всех не упомнишь но этого смуглого не знаю... она вытягивает шею изо всех сил, но ей все равно ничего не видно.

— Совок принесла? — спрашивает мадам.

Мини видит только ее накрашенный рот, лицо Гамильтон за занавеской почти неразличимо.

— Нет.

— Так сбегай, живее!

Но Мини не спешит, выглядывает из-за смуглого, ей так хочется рассмотреть, что там, но она видит только этот накрашенный рот… у нее щетинки вокруг рта как у оленя и ноги такие же тонкие как оленьи и кожа у нее так же морщится… Мини дотрагивается до своего лица и пальцами ощупывает кожу вокруг губ.

Наконец она уходит, идет в свой чулан за совком, Джоли бежит за ней. Мини вышагивает в атласных шлепанцах, величественно покачиваясь на каблуках, едва не падает, споткнувшись о черепки цветочного горшка. Посреди коридора валяется разбитый горшок, из кучки сухой земли торчит стебель герани. Джоли принялся с ним играть, цапает упругий стебель, подкидывает его вверх и снова ловит, будто это мышь. Мини выхватывает у него цветок, отталкивает Джоли, вертит стебель в руках… сорвала цветок обломала эту герань и один цветок на шляпку сунула его за ленточку франтиха без этого никуда кто же мог этот цветок столкнуть стоял горшок тут на подоконнике зачем же так делать… удивляется Мини.

— Ну вот, теперь она здесь расселась!

Мадам Гамильтон так и знала, что Мини непременно где-нибудь застрянет, поэтому она выглянула в коридор, желая выяснить, почему же ее так долго нет.

— Да шевелись же, черт тебя возьми! — кричит мадам и ногой захлопывает дверь.

Мини продолжает сидеть на корточках и пересыпать землю с ладони на ладонь… тогда у оленей Жермен сказала мне что Джо порядочный мерзавец эту герань наверняка он спихнул но тогда не мог он… она гладит Джоли, он тихонько урчит, ложится и подставляет ей бочок… ишь как потягивается… Мини чешет Джоли под шейкой… милашка ты моя обожаю своего Джолика… Мини не торопясь поднимается. Носком шлепанца она нежно поддевает кота, чтобы он тоже вставал, и семенит на каблучках дальше. Теперь она держится прямо, шагает уверенно, выпятив грудь, и слушает, как постукивают каблучки. Нога у нее нет-нет да и подвернется, но Мини мужественно шагает дальше, она хочет научиться ходить так же, как ходит Жермен.

Мини росточком не вышла, и на вид она все еще девчонка девчонкой. Мадам Гамильтон не помнит, кто из здешних девиц ее мать, но решила оставить девочку здесь. Красотой Мини тоже не вышла, и денег ей тут не заработать, поэтому мадам Гамильтон приставила ее убирать. И при этом не устает твердить, что ведро и тряпка подходят ей лучше всего. Как-то раз в хорошем настроении мадам назвала Мини горничной.

Возле церкви Сен-Жермен-де-Пре разбит небольшой сад. Мини ходит сюда с Жермен посмотреть на двух карликовых оленей. Они бегают вокруг фонтана, вокруг каменного пастуха, вокруг бронзового Бернара Палисси[6], который стоит, согнув и выставив ногу вперед, и чем-то похож на рыцаря. Мини нравится, что он грустный, что на нем эти панталоны в складку. Олени бегают и вокруг ангела, сидящего высоко на каменном помосте, его голову облепило воронье. Перед этим каменным барельефом Мини всегда долго размышляет… нну какой же это ангел если у него через складки рубахи видны груди и видно какие они у него большие но ведь ангелу это должно быть стыдно и под ним внизу тоже все голые и прижимаются… Мини кажется, что такие скульптуры для церкви не годятся, поэтому ей больше нравится смотреть на оленей. Они бегают и объедают плющ. Мини подзывает оленей и тянет к ним руку: «Плющ-то несъедобный… вот… вот, нате». Она протягивает им на своей потной ладони одуванчики или пучок травы, растущей тут же на газоне в церковном саду.

Жермен, нарядившись иначе, не так, как в обычные дни — совсем в другое платье и в шляпку с цветком герани, — берет Мини на прогулку в церковный сад. Обычно — когда Жермен не работает, когда у нее месячные. Хотя приходит она в этот сад и по делам, но Мини тогда с собой не берет. Она назначает здесь свидания клиентам, потому что сад расположен возле церкви Сен-Жермен. Церковь назвали в честь знаменитого епископа, но Жермен этого не знает. Она думает, что церковь носит имя святой Жермен. В детстве ее тиранила мачеха, и мученица, святая Жермен, стала творить чудеса. Жермен уверена, что и ее саму, и церковь назвали в честь этой святой, поэтому она приводит сюда клиентов. А кроме того, в церкви у самого входа можно зайти за колонну, где в шесть рядов мерцают свечки и никого нет и где Жермен с легким отвращением и толикой отчаяния может творить чудеса мимолетных любовных утех. Джо она тоже водит сюда за колонну. Но главное — она выбрала это место потому, что мадам Гамильтон не станет ее здесь искать. Мадам Гамильтон строго-настрого запрещает девицам устраивать свидания с клиентами за пределами отеля на рю Лаферьер. Но здесь мадам ее не увидит и не внесет ее чудеса в свою бухгалтерию, иначе непременно бы внесла. В этом Жермен ничуть не сомневается, потому что с младых ногтей работает на Гамильтон. А еще Жермен уверена, что придет время, она и Мини внесет в свою бухгалтерию, хотя и твердит, что та для этого ремесла не годится.

Недавно, как раз возле этих голодных оленей, Жермен поведала, что Джо в нее чуть не влюбился, когда она ему пообещала, что пойдет с ним бесплатно. А пообещала она это из патриотических чувств, потому что он сказал, что французские проститутки жадные. Говоря об этом, Жермен сняла шляпку с цветком герани, почесала голову, солнце светило на пучок ее черных волос, светило на шляпку, лежащую на лавке, на красный цветок герани, на барельеф с бесстыжим ангелом, светило оно сбоку и на пастуха, а деревья гудели от налетевших пчел, и все вокруг было красивым и все сияло, а Мини казалось, что ее сердечко наполнялось любовью, и в эту минуту она в Жермен просто влюбилась. Мини слушала, переполненная чувствами, и многого не понимала, но слушала так же внимательно, как когда-то слушала учительницу на уроках, пока мадам Гамильтон не забрала ее из школы, потому что там все равно ничему не научат. Так и сказала. Хотя в школе Мини очень старалась и слушала изо всех сил. Жермен прыснула, когда там в саду Мини погладила ее руку и сдавленным голосом прошептала, что ужасно ее любит. И прыснула она так неожиданно и громко, что олени испугались и убежали на другую сторону газона. Жермен сорвала веточку тамариска с розовыми цветами, повертела ее в руках и с серьезным видом принялась рассказывать Мини о том, что за парень этот Джо, что он считает себя вылепленным из другого теста, Жермен соскребала длинным наманикюренным ногтем кору с ветки и говорила, что, по ее мнению, Джо, может, и отличается чем-то от других, но сам-то способен только ругаться, как и все остальные. Тут она сломала ноготь, сунула палец в рот и принялась его сосать. Теперь понимать ее было трудно, она промямлила, что Джо считает себя лучше других, хоть и слеплен из того же теста — все время боится и считает, что в Париже даже стены Нотр-Дама заражены сифилисом. Жермен вынула палец изо рта и внимательно его изучила. Ноготь сломан до крови, и от крови веточка тамариска порыжела. «Ф-фу-у!» — дунула Жермен на цветы. Цветы разлетелись, а Жермен воскликнула:

— Подлец он и все тут. И не стыдно ему про деньги говорить! Это он мне про деньги говорит! Представляешь? Вот и пойми его.

Все это Жермен рассказала ей в саду у церкви Сен-Жермен-де-Пре, и теперь Мини вспоминает ее рассказ, медленно следуя в чулан за совком, стараясь держаться прямо и с достоинством.

Мини входит в чулан, Джоли следует за ней по пятам. Почуяв свое логово, он урчит и с ходу прыгает на матрас. «Джолик, не устраивайся тут, мы уходим», — говорит ему Мини. Джоли дергает ухом и лежит себе дальше. Мини берет его на руки и шагает обратно в комнату к девицам с котом и совком в руках. Походка у нее ровная, на каблуках она теперь держится уверенно. Она выглядит точь-в-точь как Жермен. Мини чувствует себя красавицей и, вышагивая на каблуках, размышляет о том, что с ней будет дальше. Сейчас она прибегает в гостиную убрать, если там прольют что-нибудь, бокал шампанского, например. Но однажды… кто знает? Мини хочет быть готова ко всему, поэтому она прячется в уголке и наблюдает. В основном — за мужчинами. Она хочет изучить во всех подробностях, как они ведут себя в предвкушении удовольствия. Сядут, закинув ногу на ногу, указательным пальцем потянут тесный воротничок, задерут подбородки, прикроют глаза и разглядывают девиц. Они все так делают, оказавшись в гостиной. Все это Мини наблюдала не раз и знает прекрасно. А девицы жеманятся, смеются. Она бы тоже так смогла. Мини для себя решила, что однажды она будет делать то же самое, если, конечно, мадам разрешит. Пока же мадам только кричит, если застукает Мини на ее наблюдательном посту, ах ты ветрогонка, управы на тебя нет, на что засмотрелась, не для того ты здесь приставлена.

Мини отпускает Джоли на пол перед дверьми в комнату, но он успевает проскользнуть внутрь прежде, чем они захлопываются, бежит прямиком к занавеске, щерится на мадам и шипит. На удивленье, мадам не обращает на него внимания, ее по-прежнему занимает только биде. Остальные оцепенело толкутся вокруг. Все, кроме Жермен. Она по-прежнему подпирает стену, подает знаки Джо, показывает ему что-то на пальцах и подмигивает. Джо, в свою очередь, тоже подает ей знаки, думая, что мадам этого не видит.

— Эй, вы двое! Что это вы там? — гудит голос мадам Гамильтон.

— Ничего, — огрызается Жермен.

— Я не дура, вижу, — не сдается мадам.

Джо рисует в воздухе знак вопроса, будто никто этого не видит.

— Да не этот, дурища! — набрасывается мадам на Мини, заметив, что она принесла совок на короткой ручке.

— Ладно уж, — у мадам сдают нервы, — иди сюда! Ну, давай, ближе!

И тычет пальцем прямо перед собой.

Мини подходит к биде. Мадам Гамильтон резко срывает с него полотенце, будто открывает мемориальную доску, и Мини видит, как на поверхности грязной стоячей воды покачиваются две огромные какашки.

— Вот, полюбуйтесь! Какое свинство! Натуральное свинство! — вопит мадам, как сумасшедшая. — Сколько живу на белом свете, а такого свинства еще не видывала!

Мадам кричит на весь отель, чтобы ее всюду было слышно.

— Вы только посмотрите на это безобразие! — горланит она, словно зазывала у ярмарочного балагана, откуда вот-вот вылезет обезьяна с двумя головами.

Джо начинает поспешно извиняться и тараторить:

— Je vous prie de m’excuser, Madam! Toutes mes excuses![7] Мой друг, — кивнул он на смуглого, — биде ни разу в жизни не видел.

Джо говорит вежливо, но голос его звучит дерзко и весело. Он объясняет, что в Индии биде нет, уборных тоже нет, он просто не мог понять, что это такое. Смуглый согласно кивает, говорит, что ему так посоветовали, что Джо ему так посоветовал, когда он не знал, куда бежать, смуглый показывает на Джо, мол, это он ему посоветовал биде. Джо будто не слышит, лишь ухмыляется уголком рта и продолжает, грассируя, вежливо извиняться по-французски:

— Je suis désolé, les dames sont certainement généreux[8], — кланяется он во все стороны всем присутствующим здесь дамам.

— Барышень шампанским угостите, — перебивает мадам. Она уже не кричит и разговаривает вполне любезно. — У нас барышни к такому не привыкшие.

Голос ее сочится медом.

— А теперь прошу всех в гостиную, — она элегантно взмахивает рукой в сторону двери, на ее запястье звенят браслеты.

— Нет, не ты. Ты здесь останешься убирать, — останавливает она Мини решительной рукой, хотя бедняжка уже шагнула за порог.

Мадам бросает взгляд на Джо и говорит ему твердо:

— Très bien, monsieur[9]. А также щедрые чаевые для нашей горничной, — и показывает на Мини.

Мини никак не ожидала, что мадам проявит заботу о ней, о ее чаевых, назовет ее горничной. Не такая уж она и плохая, думает Мини и благодарит Гамильтон от всего сердца, целует ее руку и даже не догадывается, что никаких чаевых она не увидит. Мини хочет поцеловать руку и Джо, но не смеет, она делает реверанс и смотрит на него с благодарностью.

Джо скользит по ней взглядом, не замечая, глаза у него — будто стеклянные. Он вынимает деньги и говорит:

— Вот, это для горничной, — и протягивает деньги Гамильтон.

Она их пересчитывает, сует в карман. И только все вздыхают с облегчением по поводу столь славного завершения событий, как мадам театрально воздевает руки, встает в третью позицию allongé[10] и с глубоким чувством для пущего драматического эффекта восклицает:

— Само-то ведь оно не утечет!

И, театрально вытащив кружевной платочек, прижимает его к носу.

Смуглый от испуга едва не лишается чувств. Прислонясь к стене, он глубоко дышит. Джо на мгновенье замирает в легком поклоне, такой неожиданный поворот событий и его не оставляет равнодушным. Он снова извиняется, повторяя, какой это конфуз, но, поверьте, без всякого умысла, с каждым может случиться, все мы люди, какая отличная идея перейти в гостиную и промочить горло, барышням, конечно, шампанского, как и обещал, потом, наконец, он поймет, к чему была эта драматическая сцена, и сунет Гамильтон еще пару монет. Проходя мимо Жермен, он быстро, по-змеиному, покажет ей кончик языка и кивнет, чтоб она шла следом. Та кокетливо прищурится и босиком бросится за ним. Но, опомнившись, взвизгнет:

— Да я ж без туфель! Мои шлепки! Ну, живо!

Мини быстро скидывает атласные шлепанцы, отдает Жермен и провожает взглядом повеселевшее общество. Жермен исчезает в повороте винтовой лестницы, покачивая бедрами и надеясь заработать рюмку перно, Джо идет за ней следом и гладит ее по заду, тот самый Джо, который думает, что он особенный, тот самый Джо на Мини даже не обернется, не кивнет ей в знак благодарности. Вместо него обернется Жермен и крикнет:

— Ma chère, je ne vous envie pas[11]! — и пошлет ей воздушный поцелуй.

Мини отдергивает клеенчатую занавеску, чтобы со шваброй и ведром подобраться к биде. Она притискивает ведро к биде, зажимает нос и погружает в грязную воду совок на короткой ручке. И тут в голове у нее мелькнет… где же Джоли куда делся неужели она его прогнала… Мини оглядывается кругом. Но Джоли и след простыл, такие запахи ему не по нраву.

Из стены торчит кран. Мини открывает воду, струя бьется о дно умывальника, вода брызжет во все стороны. Мини подставляет под ледяную струю руки в царапинах, трет их щеткой до крови… вот руки сейчас помою и попробую открыть это окно задвижка на нем тугая и высоко по стене не доползу я ж не клоп так я шваброй они там все теперь внизу а я собью задвижку… решает Мини. Она ставит табурет, влезает на него и принимается колотить ручкой швабры по задвижке… там в садике наверняка очень-очень красиво… подбадривает она себя.

Наверное, сама святая Жермен водила рукой местного маляра и таким чудесным образом ее направляла, что этот маляр покрыл лаком не только рамы, но все петли и задвижки на этом окне. И открыть его уже никому не под силу. К тому же выходит окно не в сад, а во двор, где стоит Джо со стеклянным глазом и половина мира для него непроницаема.

ЖЕНА

«Я люблю только свою собственную жену», — меланхолично заявил трубач.

Милан Кундера. Вальс на прощание[12]

Лучи утреннего солнца пробиваются сквозь зеленые полотняные жалюзи, опущенные между оконными рамами, и падают на кровать супругов Клима. Сам Клима спит, окруженный сосновым полумраком, и громко сопит. Камила в ночной рубашке сидит на кровати и старательно, высунув кончик языка, записывает свой сон. «Брожу по извилистым улочкам, — кончик языка скользит по верхней губе, — выхожу на площадь и вижу, что здесь вот-вот начнется представление, но какое — не знаю. Спрашиваю: „Что будут показывать?“ — и удивляюсь тому, какой у меня слабый и детский голос. Я стою в арке на краю площади перед магазином кляпов и ничуть не удивляюсь, что на площади продают кляпы. Внезапно площадь исчезает, вместо нее появляется амфитеатр. Собираются зрители в греческих тогах и рассаживаются на каменных ступенях. Подхожу ближе и вижу, что это не амфитеатр, а Национальный театр. На женщинах вместо греческих тог — вечерние туалеты. Я показываю свой билет, люди встают, складывают сиденья, обитые красным бархатом, и лукаво усмехаются. Вдруг слышу — контролерша кричит: „Вам не сюда! У вас ложа! Идите по лестнице на второй этаж!“ Сижу в ложе рядом с Климой. Он протягивает мне программку. Название оперы в ней не указано, но я понимаю, что опера мне известна и даже очень хорошо известна. Чтобы развеять свои сомнения, читаю либретто. Дело происходит в Испании. Донна Эльвира ждет ребенка от дона Родригеса и мечтает о замужестве. Но дон Родригес любит свою жену и не хочет жениться на донне Эльвире. Путешественник Гильдеберт заботится о молоденькой сиротке Мирабель, несмотря на то что когда-то ее отец засадил Гильдеберта в тюрьму. Американец Альфонсо — умный и рассудительный человек и очень хорошо понимает испанцев. Доктор Альварес Кастильони горячо сочувствует любовным чаяниям испанцев и испанок. Оба джентльмена сильно озадачены смертью Эльвиры, которая по ошибке приняла яд, предназначенный для путешественника Гильдеберта. Мудрый Альфонсо и доктор Альварес Кастильони идут по тополиной аллее и поют дуэтом „Это чудесным вечер, это чудесная ночь“. Им навстречу выбегает красавица Инес, она жена всем известного американца Альфонсо. На руках у нее дитя, но это ребенок не Альфонсо, а доктора Альвареса Кастильони. Опера начинается. Свет в зрительном зале гаснет, поднимается занавес, на сцену выходят оперные певцы, но не поют. Они ходят по сцене, размахивают руками и декламируют. Действие затягивается, я начинаю путаться, кто кого любит и у кого чей ребенок. Мне становится скучно. Я смотрю на Климу. Он смотрит в бинокль. Сначала я решаю, он увлечен оперой, но потом догадываюсь, что он разглядывает женщину в ложе напротив. Я плачу, слезы капают мне на платье. Вспоминаю, что платье взято напрокат. Пытаюсь стереть мокрые пятна носовым платком, но платок все только размазывает. Выбегаю из ложи, хочу замыть платье в туалете. Бегаю по фойе, но не могу найти ни одного туалета. Повсюду только мужские, и никого нет, кого бы спросить. Мечусь в грязном платье по красным ковровым дорожкам, бегаю по коридорам театра и вдруг оказываюсь за кулисами. И не могу понять — как. Здесь темно и кроме коробок с париками и масками больше ничего нет».

Камила идет готовить завтрак, а сон, как облысевшая мышка, мелькает в лабиринтах ее памяти. Камила жарит тосты, варит кофе, ищет повсюду кружку с Эйфелевой башней. Клима дорожит этой кружкой с изображением Эйфелевой башни в овальной рамочке — привез из Парижа. Утром он пьет кофе только из этой кружки. Но Камила никак не может ее найти. Среди грязной посуды ее нет. Если бы только Клима видел, что я посуду не вымыла, бормочет она себе под нос. Ага, нашла, вот она, в сушилке, и вот пожалуйста — к тому же чистая. Камила всегда, даже мысленно называет мужа по фамилии. Кружка эта ей никогда не нравилась. Когда он ее привез, она подумала, что сама никогда бы не купила такую безвкусицу. Как и блокнот, который лежит на ее ночном столике, — тот, куда она записывает свои сны. Блокнот Клима привез вместе с кружкой. На его обложке красуется замурованная в пластик ветка мимозы с развевающейся лентой. Камила хотела немедленно избавиться от этого убожества, но Климу она, конечно же, поблагодарила и сделала вид, что рада его подарку. На самом деле она страшно разозлилась. И подумала тогда, что она торчит тут на кухне, а он разъезжает по Парижам и привозит ей оттуда всякую дрянь. Но со временем она к блокноту привыкла, сжалилась над ним. Кружку она тоже пощадила, а после к ней притерпелась. Камила задумчиво вертит кружку в руках, потом резко, грохнув, ставит ее на стол. Едва не разбила. Но тут же мысленно находит оправдание и кружке, и Климе. Ладно, ему просто хотелось сувенир, повезло человеку съездить на джазовый фестиваль в Париж, да и кружка в целом вполне ничего. Камила продолжает накрывать на стол: кофейник, домашнее варенье, тосты, масло, плавленый сыр треугольничками, — и тут вспоминает магазин с кляпами. И представляет его себе еще отчетливей, чем когда записывала сон, словно воочию видит перед собой кляпы самых разнообразных форм и размеров.

«Завтракать!» — зовет Камила, но муж ее не слышит. Она заглядывает в спальню через приоткрытую дверь, Клима стоит у окна, лучи света пробиваются сквозь прорехи в зеленых жалюзи, блики света рассыпаны по его обнаженному телу, оливково-зеленые пятна теней ложатся на пол прямо ей под ноги. Словно на картинах импрессионистов. Камила быстрым взглядом озирает узор теней на полу, потом внимательно смотрит на мужа. Клима стоит к ней спиной, плечи его подрагивают. Камила повторяет: «Завтракать!» На этот раз он ее услышал и мгновенно обернулся. Она замечает у него в руках свой блокнот, он его поспешно закрывает и кладет на ночной столик. И потом ей улыбается. Улыбка у Климы жабья. Эту его манеру улыбаться Камила знает досконально. Он сморщит свои тонкие губы, растянет их скобкой, словно две проволочки, и потом покажет зубы. Клима знает, что из-за тонких губ улыбка у него выходит чересчур зубастая, поэтому быстро улыбнется, тут же сомкнет и выпятит губы, словно для поцелуя. Наверное, он так же складывал губы трубочкой своей мамочке для поцелуя — наловчился. Эта его улыбка с томным выпячиванием губ всегда привлекала и привлекает женщин, но Камила ее терпеть не может, эта смесь лживости и самодовольства действует на нее, как взрывчатка. Глядя на его улыбку, она понимает, что он читал ее записи, а плечи его вздрагивали от смеха.

Клима садится за стол и поворачивает к себе кружку так, чтобы видеть Эйфелеву башню. Камила сидит напротив и размышляет. Читал мой дневник, даже разрешения не спросил, читал и смеялся, хам, это просто хамство и больше ничего. Камила всегда обо всем догадывается слишком поздно. А выдумки Климы и его обманы она вообще осознает в последнюю очередь. И сердится потом еще сильнее, но не столько на мужа, сколько на себя, глупую. Вот и теперь, не в силах сдержать свой гнев, она вскакивает из-за стола и, будто сорвав кляп со своей души, кричит: «Как ты посмел?!» И начинает обвинять Климу во всем сразу, но главное — в его изменах. Слова ее рассекают воздух, заполоняют кухню, как дикое воронье, слетевшееся с черных окрестных скал, птицы не могут найти дорогу обратно, машут крыльями, бьются о стены, каркают. Постепенно гнев ее остывает, слова оседают где-то в расщелинах сознания, Камиле хочется убежать отсюда, и немедленно. Лучше уйти, видеть его не могу, не знаю, что могу еще натворить. Она кидается к двери, задевает стол, кружка с Эйфелевой башней подпрыгивает, выплеснув кофе Климе на брюки. Он трет мокрые пятна носовым платком, но платок все только размазывает. Камила бежит в спальню, хватает своей блокнот, сквозь ватные клочки гнева в ее голове проносится сегодняшний сон: носовой платок, мокрые пятна, платье.

В парке позади дома Камила садится на скамейку, кладет блокнот на колени и, будто это молитвенник, гладит ладонью обложку с мимозой. На всякий случай она через плечо бросает взгляд на окна своей квартиры на втором этаже — не наблюдает ли за ней Клима. Нет, не смотрит, наверное, пиво пьет, как всегда, после завтрака. Чтобы забыть об утренней ссоре, она пролистывает последние записи и читает свой сон вчерашний: «Бреду вверх по отлогому склону. Уже не помню, кто направил меня этой дорогой, но мне важно достичь самого верха. Говорю себе, что должна быть усердной. Но главное — я должна выучить названия рек и растений. Пытаюсь перечислить реки в Северной Америке — и не могу. Наконец-то я на вершине. Я и не думала увидеть здесь что-нибудь грандиозное, но чего я никак не ожидала, так это найти поляну с большими камнями, выложенными в круг. Стою, запыхавшись, и смотрю на эти камни вокруг. Непохоже, что я где-то в горах, скорее в центре какого-то погасшего очага. Один особенно круглый камень весь покрыт кудрявыми цветами каланхоэ. Он напомнил мне мою маму, ее прическу, когда она однажды пришла из парикмахерской с перманентом и волосы ее переливались фиолетовым. Теперь я уже в школе, стою у доски, мне нужно мелом написать „каланхоэ фиолетовый“, но я не знаю, как это пишется. Ужасно жалко».

Камила всегда обо всем сожалеет. Она встает и возвращается домой. Бросает ключи на тумбочку в прихожей, видит на полу тапки Климы, раскиданные в разные стороны. Наверное, уже ушел, но почему же в доме так темно? Камила недоумевает. Жалюзи опять не поднял, может быть, он еще дома, прилег поспать после завтрака. Камила решительными шагами направляется в спальню. Никого нет. Она открывает внутреннюю раму окна, тянет шнурок и — фр-р-р-р — жалюзи вспархивают, как встревоженные птицы, и спальню заливает солнце. Камила вынимает из ящика ночного столика маникюрный набор, садится на край кровати, пилит ногти и размышляет. Наверное, ушел на репетицию, вечером у него концерт… ай! Пилка задевает кожу. Камила встает, идет в кухню и там, не сев к столу, доедает свой бутерброд с плавленым сыром, запивая его остатками пива в стакане Климы.

Вечер. Камила в ночной рубашке смотрит телевизор. Показывают «Десять ступеней к пьедесталу»[13]. Камиле следить за конкурсом неинтересно, она убавляет звук, клюет носом и засыпает в кресле. Просыпается она от каких-то шорохов, смотрит на экран, теперь там передача «Поем всей семьей»[14]. Камила выключает телевизор и прислушивается. Ей кажется, что хлопнула входная дверь. Ага, пришел. Прямо в ночной рубашке она выбегает в прихожую. Никого нет. Она стоит босиком возле полки для обуви, чувствует едкий запах, это от полки, такая вонь, будто кто-то выплюнул жевательную резинку. На полке — сплошь ботинки Климы. Это, наверное, соседская дверь хлопнула, концерт-то еще не кончился, да что ж это его башмаки так воняют, и сколько же сейчас времени? Она смотрит на часы: половина первого. Камила закрывает глаза и представляет, как Клима играет на трубе. Она видит, как он стоит в конусе света и задирает свою трубу вверх, как публика восторженно слушает, и ее внезапно осеняет догадка, что там, среди зрителей, сидит и та девица с курорта. Камила снова смотрит на часы. Концерт уже должен закончиться, они теперь выходят из Национального театра, идут на Кампу посидеть, подышать ароматами, это он так всегда говорит, что они пошли на Кампу подышать ароматами и потом посидеть, выпить за успех, теперь-то, наверное, пошел на Кампу сотой своей новой, с медсестрой из Франтишкови-Лазне, или нет — из Янски-Лазне, где же у него тогда был концерт? Да какая разница, где они познакомились. Камила говорит вполголоса, обращаясь к обоям. Подожду его здесь в прихожей, все равно сюда с ней придет. Повернувшись и прислонившись спиной к стене, она закрывает глаза и беспомощно, по-детски оседает по стене вниз, а ее ночная рубашка ползет вверх. Камила сидит на полу у стены на корточках, положив голову на руки. Обещал, что больше не будет, что ни одной женщины больше в дом не приведет. Камила решительно поднимает голову. А если приведет, так я скажу твердо, что с меня довольно, убирайся, убирайтесь оба. Осекшись, она склоняет голову. А что, если он придет голодный? Он всегда голодный, когда так поздно возвращается, что бы ему такого приготовить по-быстрому? Может, омлет? С ума ты сошла?! Какой омлет?! Этого еще не хватало! Дура, дура, дура. Она стучит ладонью себе по лбу. У меня есть «Бондюэль», можно горошек в омлет добавить. Камила медленно скользит спиной по стене вверх. Ну ничего, не пришел и ладно, пойду спать. Вертя бедрами, она расправляет на себе ночную рубашку.

Камила идет в спальню и уже собирается лечь, но в этот момент слышит звук подъезжающего трамвая. Она бежит к окну, выглядывает. Наверное, не приехал, а, нет — вон, стоит, и эта с ним, шепчет ей что-то. Высовывается из окна еще дальше, уличный фонарь освещает две фигуры. Это какая-то другая, или нет, та же самая. Закрыв окно, Камила ныряет в кровать, устроившись так, чтобы лица ее было не видно, потому что Клима придет домой и первым делом проверит, спит она или нет. Вскоре входная дверь и в самом деле хлопает, Камила слышит осторожные шаги, тихий скрип двери в спальню. Ага, проверяет. Но сама не шелохнется, притворяется, будто крепко спит. Едва дверь так же тихо закрывается, она садится и, уставившись перед собой в темноту, вся обращается в слух. Повел ее в гостиную, стелет на диване. Тут Камила хмурится, задумавшись, цепляется за последнюю надежду. Ну, что ж, она не из Праги, последний автобус уехал, пришлось ее сюда… Потом, тряхнув головой, машет рукой. Да пусть делает что хочет! Откинувшись на спину, она приказывает себе: спать, спать.

Утром Клима, прокравшись в спальню, опускает жалюзи, чтоб солнце его не будило. Он хорошенько взбивает и мнет свою подушку, ложится в кровать спиной к Камиле, устраивается поудобнее и вскоре уже тяжело сопит. Камила встает, идет в комнату проверить. Никого нет, но диван разложен, диванные подушки раскиданы в беспорядке. Камила приходит на кухню, наливает себе красного вина в кружку с Эйфелевой башней и пьет вино из грязной кофейной кружки. В половине девятого звонит телефон. Камила снимает трубку: «Алло! Камила Климова, слушаю вас. Кто говорит?» На другом конце провода бросают трубку.

ВЕСЕЛЫЕ ОПЕКУНШИ

Женщины появятся, пристанут к человеку и погубят его.

Томас Бернхард. Бетон[15]

В администрацию округа Ольсдорф,

в комиссию по опеке и попечительству

ХОДАТАЙСТВО

о назначении опекунства

Уважаемые господа!

Вот уже четырнадцать лет я работаю в доме господина Рудольфа и веду его хозяйство. Я там убираю, проветриваю, топлю, мою окна, натираю мебель и паркет, стираю, глажу, стелю и меняю постели, подметаю двор, зимой расчищаю снег и никогда ничего не трогаю на его письменном столе. Когда господин Рудольф уезжает на Мальорку, я слежу за таймером, который по утрам и вечерам зажигает лампу в комнатах с окнами на запад, чтобы соседи думали, что господин Рудольф дома. Господин Рудольф ни с кем в Пайскаме не разговаривает, и никаких родственников у него здесь нет. У него есть сестра в Вене. Она иногда приезжает, и тогда господин Рудольф закрывается в своем кабинете и не выходит, он впадает в отчаяние от того, что не может работать. Сестра ему все время мешает. Тогда как я сделаю все свои дела и ухожу. Иногда мы с господином Рудольфом перекинемся парой слов. Но всегда очень коротко, и при этом он мне улыбается. Своей сестре он никогда не улыбается, от нее ему одно беспокойство. Когда она гостит в Пайскаме дольше трех дней, господин Рудольф ходит по дому с закрытыми глазами, чтобы ее не видеть, и с вытянутыми перед собой руками, чтобы не натыкаться на мебель, впрочем, несколько раз все же ушибся.

А теперь мне хотелось бы рассказать вам немного о себе. Я родом из верхнего Гмундена, родилась и выросла в горах, а не на равнине, а это — большая разница. Люди с равнины хитрые и лукавые, говорят много, а правды никогда не скажут. Тогда как люди в горах лишнего не болтают, но все умеют. Этому мы учимся, живя вблизи глубоких ущелий и среди глухих лесов. Родные края человека многому научат. Жители равнин совсем другие, особенно жители Вены и особенно жительницы. Сестра господина Рудольфа — наглядный тому пример. Только кого она тут может перехитрить? Всегда хочет казаться не той, кто она есть на самом деле. Это, я думаю, и есть самое важное, что я хотела вам сообщить о себе, и объяснить разницу между мной и сестрой господина Рудольфа.

У меня есть еще кое-что вам сообщить. Когда эта дама из Вены говорит о своем брате, то всегда лукаво усмехается. Она делает вид, будто мы обе знаем, что за человек господин Рудольф. Таким образом его дорогая сестрица хочет дать понять, будто мы обе прекрасно понимаем, что у господина Рудольфа голова не в порядке. Может, так оно и есть. Но, посудите сами, даже если у господина Рудольфа в голове и вправду бог знает какая неразбериха, разве хорошо над этим смеяться?

А теперь я хотела бы вам рассказать, как так случилось, что у господина Рудольфа голова пошла кругом. Господин Рудольф поехал на Мальорку. Он туда ездил часто и надолго. А в последний раз и четырех дней не прошло, как моим соседям звонит какая-то девица. У меня самой телефона нет. Соседи сразу ко мне прибежали, дескать, звонит какая-то Каналлас с Мальорки, дескать, господину Рудольфу плохо. Я удивилась, конечно, что звонят мне, а не его сестре в Вену. Но та Каналлас сказала, что господин Рудольф велел, чтобы звонили мне. Сказала, что господин Рудольф упал и потерял сознание. Я спросила, что она имеет в виду, но она ничего не объяснила, только обещала все устроить, чтобы специальная медицинская служба доставила господина Рудольфа прямо сюда к нам в Пайскам. Можете себе представить? Из такой-то дали. Так что я должна быть готова и ждать у него дома. Когда я спросила, нужно ли позвонить его сестре в Вену, так та Каналлас сказала, что нет, ни в коем случае, господин Рудольф этого не хочет. Так что судите сами.

Когда господин Рудольф приехал, на него было страшно смотреть. Сгорбленный, худой, весь трясется. Какой-то человек в белом плаще его поддерживал, и у него, у господина Рудольфа, в руке была еще палка, он на нее опирался, но все равно шагал он с трудом, ноги переставлял осторожно, будто вот-вот упадет. У меня уже все было готово. Постель постлана, всего накуплено и наварено, чай его с цветами мальвы налит в термос. Чтобы господин Рудольф ни в чем не нуждался. А как же иначе? Все для него было сделано, но он не мог ни есть, ни спать. Только чаю пригубил и все. И так каждый день. Я, знаете ли, и ночью была с ним, сидела рядом. Иногда он засыпал ненадолго. А то еще пытался что-то сказать, но что — было не разобрать. И все время вздыхал. Уж как он вздыхал! Только неделю спустя мне удалось покормить его с ложки. Я с ним разговаривала, по голове гладила и при этом все время совала ему ложку в рот. Теперь ему гораздо лучше. Он и в кабинет свой заходит, садится к столу, но, думаю, ничего не пишет. Иногда выбежит из кабинета и рвет на голове свои седые волосы. На Мальорке волосы у него совсем побелели.

Сначала он ничего не рассказывал. Только уже потом сказал, что два года назад познакомился на Мальорке с одной молодой женщиной по имени Анна Хардит. У нее муж сбросился с балкона в отеле. Его кое-как наспех похоронили, видно, так у них принято на этой Пальме-де-Мальорке, вроде бы так это место называется. У нее, этой молодой женщины, когда муж с балкона сбросился, тогда ребенок маленький был на руках. Поэтому она даже не знала, где мужа похоронили. Она на Мальорку потом снова приехала, чтобы отыскать могилу. Ребенок к тому времени подрос, и у нее появилось время на такие дела. Господин Рудольф ей помогал. Они эту могилу и вправду нашли. Оказалось, что это просто отверстие в бетонном блоке или что-то вроде того. Мужа ее там похоронили вместе с какой-то совсем неизвестной особой. Вот скажите на милость, как же это так можно?

Когда господин Рудольф приехал туда в этот раз, в последний, то о той молодой женщине никто ничего не знал, а он все хлопотал и вызнавал. И дознался. Ему сказали, что госпожа Хардлт тоже покончила жизнь самоубийством, что похоронили ее таким же ужасным образом. Наверное, на Мальорке мертвых не почитают, не любят или там нет для них места. Другого объяснения найти не могу. А он, господин Рудольф, как об этом узнал, как увидел такое отношение, так и сознание потерял. Мужчины очень нестойкие. Но вот чего я не понимаю, так это его рассказы о мертвой тишине. Как-то раз он проснулся ночью и все говорил и говорил о мертвой тишине. У мужчин бывает какая-то странная привязанность к смерти. Думаю, что господин Рудольф — как раз такой случай. И когда они видят такое обращение с умершими, как на этой Мальорке, например, что после смерти они никому не нужны, то дело совсем плохо.

Сестра господина Рудольфа в Пайскам все же приехала. Наверное, кто-нибудь из наших ей отсюда позвонил и сказал, что господин Рудольф вернулся с Мальорки в плохом состоянии и что я за ним ухаживаю. Она тут же приехала, чтобы самой за братом присматривать. Только господин Рудольф этого никак не хотел, уж я-то знаю. Но сопротивляться ей он не мог. Я все это видела, поэтому и ушла. Так что вы думаете? На другой же день она стучится в мою дверь. Вроде как ей нужно на пару дней уехать, не могла бы я это время присмотреть за господином Рудольфом. Короче говоря, не по ней эта работа. Вот я и вернулась. Я бы господина Рудольфа все равно не оставила. А она, думаете, вернулась? Ничего подобного, ее и след простыл. Только кто знает, если ей снова позвонят и скажут, что господину Рудольфу стало лучше и много ухода ему не требуется, то она снова в Пайскам примчится, а меня опять выставит вон. Долго это, конечно, не продлится, но не могу же я по ее прихоти бегать туда-сюда.

А еще в комиссию по опеке и попечительству я бы хотела сообщить кое-какие подробности о теперешнем состоянии господина Рудольфа. И хотела бы начать вот с чего. Человек не должен принимать смерть так близко к сердцу, как это делает господин Рудольф. Он о смерти думает больше, чем о жизни. И знаете, мне кажется, что господина Рудольфа вообще интересуют только мертвые. Голову даю на отсечение, что, если бы эта его мегера из Вены умерла, у него бы появился к ней интерес. Однажды его дорогая сестрица, которая всегда хвастается, что знает всю подноготную господина Рудольфа, открыла мне секрет. Случилось мне как-то складывать белье в его спальне, а она там возле меня крутилась и показала на шкаф в углу. В этот шкаф я никогда не заглядывала. Так вот она глазами злорадно блеснула и прошептала, что у господина Рудольфа в пустом шкафу хранится мамино пальто, что он подходит сюда и пальто это нюхает. И тут же дверцы шкафа распахнула. Там было пусто, одно только пальто висело на вешалке, хорошее пальто из кашемировой шерсти, но висело оно как-то странно. Бывает, так висит одежда, оставшаяся от покойника. Мне было неловко, ведь такие вещи чужому человеку не показывают, и стало стыдно за эту венскую даму. Может, у господина Рудольфа с матерью были особые отношения, трудно сказать, зачем он ходит нюхать это кашемировое пальто, но об этом чужому человеку сразу вот так рассказывать не стоит. В конце концов, пусть он ходит и нюхает это пальто, раз ему так хочется, раз он несчастный. И я должна вам еще кое-что сообщить. Господин Рудольф пишет о каком-то Батольде. Пишет он просто так, но ему это писание помогает. А его дорогая сестрица писать ему запрещает.

В этой связи прошу комиссию по опеке и попечительству назначить меня опекуншей господина Рудольфа Бергмана, проживающего в доме 250 в Пайскаме. Обещаю, что не буду запрещать ему писать, а также нюхать кашемировое пальто.

В случае моего назначения опекуншей прощу положить мне ежемесячный оклад в согласии с законом об опекунстве от 1985 года № 89, п. 1.

Ваша Анна Кинесберг

10 декабря 1988 года

Пайскам

В комиссию по опеке и попечительству при администрации округа Ольсдорф, лично в руки председателю Хельге Крайбих

ХОДАТАЙСТВО

о назначении опекунства

Уважаемая госпожа председатель!

Обращаюсь к Вам в связи с тем, что Вы, несомненно, уже получили ходатайство известной госпожи Кинесберг касательно моего брата, господина Рудольфа Бергмана, проживающего по адресу Пайскам, дом 250, округ Ольсдорф. Хочу Вам заявить сразу, что не желаю, чтобы госпожа Кинесберг стала опекуншей моего брата. Мой брат в силу своего физического и психического состояния, в котором он сейчас находится, бесспорно нуждается в опекунше, но я прекрасно понимаю, что назначенная опекунша будет иметь широкие полномочия, особенно в том случае, если моего брата признают недееспособным. Госпожа Кинесберг просит о своем назначении с корыстными целями. В случае если ее назначат опекуншей, она будет получать зарплату из городской казны. Она это прекрасно знает, и это не единственная причина ее ходатайства. Я уверена, что она постарается завладеть домом № 250, который принадлежит нашей семье, и будет уговаривать брата, чтобы он этот дом завещал ей. Такие вещи случаются, и довольно часто. То, что помыслы госпожи Кинесберг не вполне чисты, могу Вам легко доказать на двух примерах.

Мой брат вот уже много лет пишет книгу о Мендельсоне-Бартольди. Работа над этой книгой действует на него губительно. Тем не менее мой брат твердит, что только он способен написать книгу об этом композиторе. Мне все равно, будет ли такая книга написана и кто ее напишет. Меня, госпожа председатель, интересует исключительно здоровье моего брата и ничего более. Сейчас, когда он вернулся с Мальорки в таком плачевном состоянии, важнее всего на свете, чтобы он оставил свое писание. Но госпожа Кинесберг эту его деятельность всячески поддерживает, и все с тем умыслом, чтобы ухудшить душевное состояние моего брата.

Вот другой пример. У моего брата неадекватное отношение к смерти. У него есть определенные привычки, о которых я здесь не хочу распространяться, но поощрять эти привычки весьма и весьма нежелательно. Госпожа Кинесберг и здесь ему во всем потакает. И, естественно, закрадывается подозрение относительно мотивов госпожи Кинесберг.

В связи с этим предлагаю назначить опекуншей господина Рудольфа Бергмана меня. Разумеется, в силу своей занятости на работе я на данный момент не могу ежедневно сама выполнять эти функции. В Пайскаме у меня была бы подручная, руководить которой я могу из Вены. Смею Вас заверить, госпожа председатель, что именно таким образом я осуществляю руководство своей собственной компанией. В Пайскам я бы все равно приезжала хотя бы для того, чтобы следить за состоянием дома. Если и этого недостаточно, то я бы разрешила госпоже Кинесберг убирать в доме за почасовую оплату.

Госпожа Кинесберг Вам, очевидно, писала, что когда я захожу в кабинет брата, он перестает писать, кричит на меня и использует грубые выражения. Но это, как Вы прекрасно знаете, обычная мужская реакция. Я не сомневаюсь, что его досада на меня возникает на гендерной почве. Некоторых мужчин женщины просто раздражают. Существует определенная (и немалочисленная к тому же) категория мужчин, которые уверены, что женское мышление с логикой не в ладах. Мой брат как раз из их числа. Но на самом деле правда совсем в другом. Потому что мой брат, который мог бы уже написать тысячу страниц о Мендельсоне-Бартольди, сам ведет себя совершенно нелогично.

Разумеется, было бы недостаточно лишь описать душевное состояние и привычки моего брата. Необходимо привести примеры, поэтому в приложении направляю Вам несколько отрывков из его дневника. Этот дневник брат начал писать, когда последний раз вернулся с Мальорки, где на него, по-видимому, оказали влияние какие-то бетонные могилы. Всю жизнь у моего брата были проблемы с психикой, и я ему помогала. Но теперь эти его проблемы вышли за рамки допустимых.

Я бы также хотела кратко пояснить, почему не могу послать дневник брата целиком. Этот его дневник (речь идет об обычной школьной тетради) мне пришлось, так сказать, буквально вырвать у него из рук. Когда я приехала, чтобы его душевно утешить, то узнала, что теперь он пишет не только о Мендельсоне-Бартольди, а еще кое-что — ведет дневник. И этого я допустить никак не могла. Брат пытался свой дневник отстоять, но в конце концов только его испортил. Дневник порвался. Брат даже пытался съесть измятые страницы. Мне пришлось буквально выковыривать у него изо рта изжеванные и перепачканные слюной клочки бумаги. Поэтому посылаю только фрагменты дневника. Но эти фрагменты представлены в надлежащем виде. Они переписаны, пронумерованы и зарегистрированы. К сожалению, в этих отрывках, которые мне удалось сохранить, некоторые места нечитабельные. В соответствии с правилами архивного дела с помощью точек в квадратных скобках я обозначила количество букв, которые нельзя было ни прочесть, ни, следовательно, переписать.

Я собираюсь приехать в Пайскам после рождественских праздников. Провести с братом Рождество, к сожалению, не смогу, потому что занята в эти дни. Но надеюсь, госпожа председатель, что не позже начала следующего года мы сможем встретиться с Вами лично и вместе заняться делом моего брата.

Желаю Вам и Вашим сотрудникам хорошо провести рождественские праздники, а также больших успехов в новом году.

Елизавета Бергман 22 декабря 1988 года

Пайскам

ПРИЛОЖЕНИЕ

Фрагмент 1

В моей жизни было не слишком много женщин, но все же кое-какие появлялись. Прежде всего, это моя старшая сестра. Потом идут женщины, на которых я хотел жениться, и эта мысль меня некоторое время даже забавляла, поскольку претендентки на роль жены действительно находились, которые по нисходящей шкале «подходящие», «не очень подходящие» и «совсем не подходящие» оказывались все больше в нижней ее половине. Конечно, мать тоже появлялась в моей жизни, но, смею заметить, скорее это я сам из нее появился. Если подводить итог моего отношения к женщинам, то должен признать, что я хорошо отношусь к тем, которые уже умерли, как моя мать, уже упомянутая, а теперь еще и Анна Хардлт, или к тем, которые скоро собираются это сделать, как, например, та же самая Кинесберг. Я оправдываю себя тем, что мой случай далеко не единственный. У многих мужчин такое же отношение к женщинам, только в отличие от меня они в этом не признаются, а я даже готов признать, что мой случай куда серьезнее. В сущности, живая и здравствующая женщина, если принимать во внимание сексуальные потребности мужчины, нужна только на короткое время, да и то при условии [………] и [……] потому что […………].

Фрагмент 2

Несмотря на все доводы современных гендерных исследований о том, что женщина стоит наравне с мужчиной, я убежден, что только мужская форма существования представляет собой [……], как подтверждает современная наука. Женщины же, наоборот, представляют собой […………]. С женщиной прежде всего связана надежда на продолжение жизни, вот только кому это нужно. В конце концов, продолжение жизни — это всего лишь иллюзия. На картине Эгона Шиле «Беременная женщина и смерть» изображено женское тело, внутри которого зреет плод, уже заранее обреченный на смерть. Образ этот очень точный, к тому же созданный мужчиной.

Фрагмент 3

Мужчина и женщина не могут понять друг друга, потому что каждый из них живет своей жизнью, каждый ведет совершенно особое существование и их бытие подчиняется разным законам Вселенной. Пребывание мужчины в этом мире — это тема andante con moto Мендельсона-Бартольди, а точнее, первые фразы 56-го опуса его Третьей симфонии, которая столь же эротична, сколь и трагична. Первые такты исполняют духовые инструменты с преобладанием звучания гобоев, кларнетов и фаготов (типично мужские музыкальные инструменты). И только потом вступают смычковые. Начало звучит торжественно, но в то же время очень печально. Скрипки врываются внезапно, и звучит новая и, я твердо убежден, очень женская мелодия, решительная и жизнеутверждающая. И это момент зарождения настоящей драмы той первой музыкальной фразы, сыгранной в темпе andante сот moto, в темпе, созвучном ритму человеческого сердца. Дальше слышны одновременно мотивы и гневного отрицания жизни, и тихого с ней смирения, но опять и опять сквозь это драматическое сплетение музыкальных мотивов пробиваются две начальные мелодии. Потом звучит только первая — ее играют духовые, — и теперь мелодия звучит по-особому пронзительно и печально. Звучит, словно похоронный марш, только совсем не торжественно. И постепенно стихает, так что в финале мы слышим только тихие вздохи. Так кончается первая фраза.

Фрагмент 4

Моя сестра не хочет, чтобы я продолжал писать свою книгу о Мендельсоне-Бартольди. Она говорит, что писательство мне вредит. Кинесберг смотрит на мое писательство как на безобидное занятие, чтобы скоротать время. Но ни та ни другая и не подозревают, что для меня значит писать про Мендельсона-Бартольди, особенно теперь, после моего возвращения с Мальорки, когда в моей истерзанной душе — лишь образы могил из бетона, которые я видел на кладбище в Пальма-де-Мальорке и которые открыли мне подлинную сущность смерти. Обычные могилы оставляют нам хоть какую-то надежду, может быть, наивную, что это только метаморфоза, что наше тело и мы вместе с ним просто меняем одну форму существования на другую, пусть даже и черт-те какую, но всего лишь меняем одно на другое! Даже кремация не лишает нас надежды. Дым, поднимаясь к небу, пробуждает в нас представление о возможности слияния с атмосферой, стратосферой и не знаю с какой там еще сферой. Во всяком случае, при традиционном способе погребения и при большом желании подобные представления не лишены смысла. Но тела, погребенные в бетоне, таким представлениям никак не способствуют. И что за гадость этот бетон! В бетоне гибнет любая надежда и наступает мертвая тишина. Это я понял там, на кладбище на Мальорке, столкнувшись лицом к лицу с бетонной смертью.

Фрагмент 5

Наверное, я мог бы как-то примириться с сестрой. Но зачем? Я же не виноват, что Мендельсон-Бартольди сочинял такую музыку. И не виноват, что пишу о Мендельсоне-Бартольди. Вот и Кинесберг меня поддерживает, и она права. А еще говорит, что нет моей вины в том, что мне встречались женщины, которые меня не любили. Можно подумать, что бывают женщины, которые способны любить мужчину. Они по-настоящему вообще никого не любят, кроме своих детей, да и то, смею вас уверить, далеко не всегда. Более того, Кинесберг, бедняжка, не подозревает, что ни одна любящая женщина, хотя таковой не существует вовсе, не может помочь мужчине в его, так сказать, изначально трагической ситуации.

Фрагмент 6

Моя сестра и Кинесберг полагают, что мне нужна опекунша. Это классический пример женских суждений. Они уверены, что мужчина без женщины угасает, становится ни на что не способен и впадает в депрессию. Может, они и правы, но мужчина и с женщиной может впасть в депрессию, а то и во что похуже. А чем дальше, тем только глубже. Так мы подошли к тому, что мужчина в современном мире обречен. И мыслящий человек, то есть мужчина, все более уверенно и неуклонно осознает, что он живет в большом и просторном приюте для сирот, постоянно убеждаясь, что у него нет ни матери, ни сестры, ни жены и никакой женщины вообще.

В администрацию округа Ольсдорф,

в комиссию по опеке и попечительству

Уважаемые члены комиссии!

Сообщаю, что 4 января господин Рудольф Бергман умер. Как видите, Господь Бог распорядился по-своему. Господин Рудольф умер дома, а не где-нибудь в больнице. Я бы этого не допустила. Я была при нем до последней минуты, и он впервые рассказал мне о себе немного больше. Сказал, что хотел любить свою мать и сестру, но у него это никак не получалось. Когда же он понял, что так и не сможет их полюбить, решил, что лучше и не пытаться. А еще сказал, что на той Мальорке он понял, что означает смерть, то есть, как он выразился, полная и окончательная смерть. Сказал, что полная и окончательная смерть непроницаема, как бетон. Что полная и окончательная смерть — это одиночество, забетонированное внутри самого себя. И что он этого боится. А мне вспомнилось предание, которое рассказывают в горах близ Гмундена, о привидении, которое само себя боялось. А еще господин Рудольф сказал, что хотел бы быть похоронен в могиле, то есть в земле. И никак не в колумбарии в тесной и непроницаемой клетушке для урн. И что, дескать, он хочет, чтобы похороны проходили со священником и с музыкой, будто это все как бы не всерьез. Он и музыку сам выбрал, а я все его пожелания записала на бумаге.

Похороны организовала его сестра, которая все же приехала. Похороны были пышные, но на них почти никого не было. Известный вам господин Эрхарт из нашего муниципалитета, сестра покойного, наш приходской священник и я. Да еще два могильщика из похоронной службы. А как же? Кладбище у нас в Пайскаме очень хорошее, но у Бергманов там нет семейного склепа. Они все не из Пайскама. Поэтому наша венская дама быстро распорядилась насчет могилы. Она велела выкопать узкую яму, а внутри ее забетонировать. Якобы из-за подземных вод. Плиту на могилу, чтобы вышло недорого, она велела изготовить из сетки-рабицы и все того же бетона. А потом сверху присыпать землей и травой, но цветов она не хотела никаких, сказала, что потом с ними много хлопот. И той плитой из рабицы и бетона могильщики должны были накрыть узенькую, только-только в размер гроба, могилку, как только гроб туда спустят, а она, эта сестра его, положит сверху большой венок, чтоб прикрыть эту страшную плиту, и в целом все будет выглядеть вполне пристойно. Господину Эрхарту это не понравилось. Он со всей ответственностью предостерегал, что бетонная плита зимой потрескается и допустить этого нельзя. Я слышала, как сестра господина Рудольфа в конце концов пообещала господину Эрхарту, что до прихода зимы велит залить бетоном всю могилу и никакая вода туда не проникнет. Только вот не знаю, этого ли хотел господин Рудольф.

Как вам известно, никакой музыки сестра его заказывать не стала. А ведь ту бумагу с его пожеланиями я ей показала. Там было написано, что господин Рудольф хочет, чтобы на его похоронах звучал свадебный марш того самого Батольди. А она, как прочитала, так только подняла глаза к потолку и сказала, что ох уж эти его причуды. Но только последнее желание принято исполнять. Поэтому я пошла к господину Эрхарту и сказала ему, что, мол, так и так, что госпожа Бергман не хочет выполнить последнее желание своего брата. Господин Эрхарт эту бумажку у меня взял и пообещал, что как-нибудь все устроит.

На отпевании в часовне на кладбище священник нас заверил, что теперь у господина Рудольфа все будет хорошо. А потом, когда эти двое из погребальной службы везли гроб к могиле, грянул свадебный марш. Вы только себе представьте! Господин Эрхарт распорядился, чтобы марш звучал откуда-то из репродуктора, так что нам было весело шагать до той страшной могильной ямы.

Это и вправду замечательно, что господин Эрхарт все так устроил. У меня остались самые приятные воспоминания. Я буду навещать могилу господина Рудольфа каждое воскресенье сразу после мессы. Могилка его, конечно, выглядит неважно. Но я все равно около нее помолюсь и расскажу господину Рудольфу, что у него в доме происходит. Представляете, наша венская дама будет сдавать его туристам. Наверное, так выгоднее всего. Там под крышей уже и надпись имеется: Holiday Cottages, буквы в темноте светятся, если вдруг какой-нибудь гость приедет поздно вечером. Каждые выходные там будут новые постояльцы. А я буду приходить убирать, менять постели, а еще советовать туристам, куда пойти на экскурсию и чем можно заняться в нашей округе. Я обо всех могу позаботиться, любому умею помочь, если нужно, и речей при этом никаких не завожу. А знаете, наша венская дама хорошо платит. Она немного болтлива, но в целом мы с ней ладим. Так что в конце концов с Божьей помощью все обернулось во благо.

Ваша Анна Кинесберг

29 января 1989 года

Пайскам

ПОДРУГА

Прикоснувшись к нему, она почувствовала, что он уже почти остыл. Он был мертв, но стоял на ногах — смешной и внушающий почтение.

Торгни Линдгрен. Шмелиный мед[16]

«И хотя жизненный путь святого Христофора может мам показаться замечательным и удивительным или даже прекрасным и благородным, мы тем не менее обнаружим в нем толику нелепой абсурдности, что стало следствием непомерно высоких упований, возлагаемых на образ Христофора самим тем временем, когда зарождались легенды…» Она остановилась, не дописав фразу. Это предложение нужно переписать. Слишком длинное, и слова в нем скомканные, как бумажки в мусорной корзине в кабинете ученого. Но как же мне закончить статью о святом Христофоре? Она размышляла и барабанила пальцами по столу. Здесь на севере о святом Христофоре вообще трудно писать. Она посмотрела в окно: снег, снег. Нет, здесь я свой «Критический комментарий к легендам о святом Христофоре» никогда не закончу. Как можно северянину объяснить, в чем особенность личности Христофора? Его отношение к телу, к душе? Люди на севере одеваются тепло и живут просто, а у святого Христофора сплошные тайны и противоречия. Уеду! — пришла ей в голову спасительная мысль. Поеду куда-нибудь на юг. Прямо сейчас и уеду, решила она. Но как же мне отсюда выбраться? Когда эта машина приезжает снег чистить? Пожалуй, не буду ее ждать, пойду пешком до развилки, около полудня туда приезжает трактор, еще успею. Она посмотрела на часы. Девять. Может, трактор там не каждый день бывает, но вдруг мне повезет. Возьму только пару теплых вещей из своих запасов, пойду налегке, самое тяжелое — это моя статья о святом Христофоре. Сто пятьдесят страниц. Но здесь я ее ни за что не оставлю.

Решение уехать от Хадара было окончательным и бесповоротным. О братьях она сегодня уже позаботилась. Еще в пять утра притащила мертвого Хадара в дом Улофа и положила обоих рядышком на кровать в кухне: мертвого Хадара к мертвому Улофу. Похоронить их она бы уже не смогла. Зимой на севере земля так промерзает, что лопата только лязгает о ледяной грунт. Не зря Хадар говорил, что на севере мертвых зимой не хоронят.

С Хадаром она познакомилась на одной из своих лекций в евангельской церкви в городке неподалеку. Читала там лекцию о святых и мучениках. Она ездила с лекциями в этих краях в согласии с планом, придуманным для евангельских церквей какой-то Ассоциацией образования. На лекциях она рассказывала слушателям о святых вообще, не вдаваясь в подробности. Голос у нее был слабый и слишком высокий, и совершенно заурядная фигура сорокалетней женщины. Никто ее лекции не слушал. Люди сидели, уставившись прямо перед собой, и ей казалось, что они смотрят сквозь нее на мир, ей невидимый, и она может лишь догадываться по их сонным глазам, как выглядит мир за ее спиной. Слушателей было всего девять. После лекции к ней подошел человек, сказал, что его зовут Хадар, что живет он тут неподалеку и что отвезет ее к себе на машине, потому что ночевать сегодня она будет у него. Она решила, что Ассоциация образования, которая организовала ей лекцию, договорилась с ним о ночлеге, чтобы сэкономить на гостинице. Как всегда, сэкономить и не оплачивать ей номер в гостинице. Хадар жил далеко, с Ассоциацией образования он ни о чем не договаривался, отвезти ее он не смог — ей самой пришлось сесть за руль, и провела она в его доме не ночь, а целую зиму. Хадар и приехал на ее лекцию только затем, чтобы она за ним ухаживала. Он был болен, и позаботиться о нем было некому. Да и трудно было кого-нибудь найти. Люди на такие вещи соглашаются неохотно. Узнав из местной газеты, что какая-то женщина будет читать лекцию о святых, он решил, если женщина интересуется святыми, да еще и рассказывает об их деяниях, то она могла бы и им заинтересоваться, раз он серьезно болен.

Хадар был не просто болен. Хадар умирал. А кроме умирания, ненавидел своего брата Улофа. Ненавидел брата за Божью любовь, как Каин ненавидел Авеля, и ревновал. Ревновал потому, что Бог любил Улофа больше, чем его. Время ничего не меняет, разве что зависть пахнет по-разному в разных странах и в разных столетиях. Впрочем, и Улоф умирал, и брата своего Улоф тоже не жаловал. Все люди так или иначе умирают, сказала она себе, решив, что будет заботиться о Хадаре: присматривать за ним, вскрывать и чистить его бесконечные фурункулы, лечить мазями его кожный зуд, бороться с его хроническим кашлем. Заодно и за Улофом присмотрит, ведь он живет в двух шагах от Хадара. Много внимания она братьям уделять не станет: подлечить, прибрать, еду приготовить, кошку покормить, но, главное, здесь в мансарде она наконец-то допишет свою статью о святом Христофоре.

Она не обернулась, чтобы взглянуть напоследок на дом Улофа, где теперь лежали братья, прижавшись друг к другу. Взгляд ее блуждал между сосен возле хлева, ей хотелось убедиться, что от мертвой кошки, которую она туда отнесла на днях и не закопала, ничего не осталось. Смотри-ка, уж и нет ее там, подумала она с облегчением. На севере мертвого можно просто так оставить. Природа о нем позаботится. Лисы и воронье растащат мертвого по всей округе. Природа все вернет в исходное состояние. Она не сомневалась, что о телах братьев природа тоже позаботится. А вот с душой Хадара будет сложнее. Придется мне еще потаскать ее за собой. Душу Улофа? Нет, ее не возьму. Оставлю здесь на Божью милость. У него душа легкая, сама о себе позаботится, да и что мне до нее? А вот душа Хадара, рассудила она, — другое дело. Хадар был моим мужем, пока я жила тут зиму, а это какие-никакие, но все же обязательства.

Она надела пальто, теплую шапку, обула теплые башмаки, повесила на плечо дорожную сумку, взяла в руки портфель с рукописью, перекинула через плечо душу Хадара и со всей этой ношей направилась по узкой дороге вниз в сторону развилки. Когда они с Хадаром ехали сюда после лекции, она запомнила эту развилку и Хадар сказал, что развилка называется «поле Франса Линдгрена». Она запомнила и сломанный указатель, который торчал из сугроба. Возле этого указателя они как раз завернули направо, а потом ехали лесом в гору минут пятнадцать. Так что развилка должна быть недалеко, подбадривала она себя.

Она убеждала себя, что развилка недалеко. Однако теперь она шла пешком и дорога до этого поля Франса Линдгрена тянулась долго. Она шла лесом уже не меньше часа, несла и сумку, и портфель со статьей, да еще Хадара тащила на спине. Погода испортилась, пошел снег. Снежинки закружились тут и там, дорога быстро исчезала под снегом, а вскоре и вовсе пропала. И уже не было никакой разницы между дорогой и недорогой, но она все надеялась, что какая-то дорога тут есть. Перелезая через поваленную ель, она подумала было, что сбилась с пути, но мысль эту прогнала. Решила, что ель, скорее всего, упала сегодня утром. Дул сильный ветер, она это хорошо запомнила. Пока тащила тело Хадара к дому Улофа, ей приходилось упираться пятками в снег, чтоб не упасть, такой резкий дул ветер, он мог повалить и эту ель. Она решила, что именно так и случилось. Просто этот завал еще не расчистили. Тут на севере никто не торопится расчищать завалы, говорила она себе. А сама все лезла и лезла через поваленные деревья, покрытые сосульками. Сосульки свисали вертикально вниз, и уже было ясно, что деревья эти лежат здесь давно. Наступив на останки замерзшей вороны, вернее, на воронью голову, торчащую из-под снега, она поняла, что и в самом деле сбилась с пути. Стена леса с обеих сторон смыкалась все плотнее.

Только через час пути лес перед ней расступился и можно было осмотреться вокруг. Она обвела взглядом неподвижную белую равнину и плавные изгибы гор. Прямо перед ней высилась горная гряда, похожая на сидящего великана. Он сидел прямо, ноги ему занесло снегом, каменные волосы на его голове стояли дыбом. Кто соорудил здесь великана? Она задумалась. Может быть, Элис из Лиллаберга. Это он ворочает камни, выдирает с корнями деревья, осушает озера, вспахивает болота. Но трудно сказать, подумала она, который по счету Элис из Лиллаберга, первый, второй или третий, приложил к этому руку, поскольку в этой семье испокон веков всех мужчин называют одинаково. Так ей Хадар объяснил, это он ей все рассказывал. На небе появилось снежное облако, накрыло рассеченную вершину каменного великана; облако росло и приближалось, снег повалил хлопьями и каменное изваяние скрылось из виду.

Ей повезло, что она снова оказалась в густом лесу и ветви деревьев образовали над ее головой подобие крыши. Если пойду с горы лесом вниз, все вниз и вниз, то выйду к развилке, успокаивала она себя, выйду к этому полю, как же оно называется?.. Поле Франса… забыла уже, хотя здесь у каждого места, даже самого безлюдного, есть свое название. Болото Лаупарлидмюрен, гора Хандскебергет. Да сколько еще таких мест Хадар называл! Зато у животных и людей на севере зачастую вообще нет имен. Или одно имя на всех, как у этих Элисов из Лиллаберга. Или дают такие как бы имена. Жену Хадара и Улофа, одну на двоих, звали Минна, и их кошку, тоже одну на двоих, которую они убили и которую я не закопала, тоже звали Минна. А меня Хадар ни разу по имени не назвал. И Улоф тоже. Они и не спрашивали, есть ли у меня имя. Стали бы они себе головы забивать, как меня зовут. Зато у всех гор, озер и полей есть свои названия. Может, потому что они всегда на своих местах и никуда вот так, в один миг, не денутся. С людьми и животными, по правде говоря, дело обстоит иначе. Хадар говорил, что на севере никогда не знаешь, вернется ли человек, собака или кошка, если они ушли из дома, не провалятся ли они в яму, полную шмелиного меда, или в высохший колодец, или еще бог знает куда. Поэтому и не стоит давать им имена просто так, на короткое время.

Снег наконец прекратился. Она остановилась, обмела перчатками воротник пальто, шапку, постучала пяткой о пятку и стряхнула снег с башмаков. Закинула Хадара на плечо и мужественно двинулась дальше. Идти теперь было гораздо легче. Стволы елей громко трещали, словно кто-то дергал струны в глубине их древесных душ. Наконец-то она могла спокойно подумать о своей статье. Ей было привычно думать на ходу.

Она часто размышляла о своих исследованиях, гуляя по улицам и паркам Уппсалы. В университете Уппсалы она училась на евангельском теологическом факультете. Вовсе не потому, что готовила себя к пасторской деятельности, просто хотела о Нем что-то узнать. Но о святых она писала исключительно с позиций современной гуманитарной науки. Например, в предисловии к книге «Святые севера» она написала так: «Святым всегда отводилась определенная роль. Иногда нужен был покровитель нового ремесла, иногда — вновь образовавшегося государства, а порой нужен был тот, кто оберегает от болезней. Для этих целей в легенды о святых вставляли детали биографий, подходящие как раз для тех или иных случаев. Функции святых можно было бы сравнить с функциями современных брендовых компаний или, например, с логотипами спортклубов. Впрочем, некоторых святых именно так используют и в наши дни. Взять, например, короны святого Патрика на форме наших хоккеистов». А в своем «Критическом комментарии к легендам о святом Христофоре» она давала специалистам следующие разъяснения: «При изучении легенд о святом Христофоре мы обнаруживаем сведения о том, что он был, скорее всего, римским воином и звали его Репрев, и что он был выходец из Ханаана или из Сирии. Однако не дадим себя обмануть разными сомнительными сведениями, которые можно обнаружить в этих легендах. Некоторые легенды содержат сведения откровенно фантастические. Рассказывают, например, о том, что у святого Христофора была песья голова. Действительно, во многих легендах, прежде всего восточных, святой Христофор назван псоглавым. На византийских иконах святой Христофор также изображен с песьей головой. Существуют и западные легенды, которые повторяют нечто подобное. Например, в немецкой легенде десятого века говорится, что святой Христофор выл, как собака, а если его дразнил прохожий человек, то он вцеплялся тому в горло или в ногу. Однако, читая подобные свидетельства, нужно сохранять здравый смысл. Даже если такие сведения и описания трудно объяснить, при их изучении не следует отступать от научного подхода. Иные исследователи объясняют звероподобие Христофора тем, что Репрев происходил из народа псоглавых. Так называли коренных жителей Ханаана. Или предполагали, что под „псоглавым“ следует понимать „другой“, то есть „чужестранец“. Эти исследователи обращают внимание на то, что в средневековых текстах „псоглавый“ часто относилось к человеку, который местным жителям казался странным и нагонял на них страх. Исследователи находили тому подтверждение в энциклопедии Гонория Августодунского. И тут нельзя не согласиться: „псоглавый“ действительно означает „иной, чужой, опасный“. На малоизвестной фреске, находящейся в склепе раннехристианской церкви святых Сергия и Вакха в Сирии, сохранилось устрашающее изображение святого Христофора. Но мало кто из ученых об этом знает. Позже церковь была превращена в мечеть, и сейчас к фреске практически нет доступа. На ней Христофор и впрямь изображен отталкивающе. Грудь его покрыта какими-то красными пятнами, вроде сыпи. Это особенно заметно, если снимок фрески увеличить на экране компьютера. Откуда на нем эта скверна? Объяснение, состоящее в том, что Репрев перед своим обращением в христианство был грешником и служил дьяволу, как свидетельствуют иные легенды, не выдерживает критики. На фотографии фрески уменьшенного размера видно, что вся его фигура окружена сиянием и его шакалья морда тоже сияет золотом, а нос, обросший курчавой шерстью, устремлен к небу. И что еще интереснее — на плечах Христофора нет младенца Иисуса Христа! Святой Христофор здесь сам по себе в своем страшном обличии. Такое изображение трудно истолковать. Но помочь нам может, например, отсылка к Анубису. Египетский бог Анубис был символом могущества фараонов, и у него тоже была песья голова. Иконографические изображения святых часто символизируют власть и силу».

Она шла по лесу еще целый час, таща Хадара на спине и неустанно размышляя о загадках, окружающих святого Христофора. Одна легенда, а точнее Ликийская, вспомнила она, свидетельствует о том, что святой Христофор чистил уборные, выносил бадьи с экскрементами прокаженных и опорожнял их в реку, через которую переносил путников. Что вообще это может означать — перенести кого-то через реку? Задалась она вопросом посреди леса в Норше и на расстоянии 750 километров вдали от университета в Уппсале. И так глубоко погрузилась в свои мысли, что начала рассуждать вслух. Подняла и сомкнула дугой руки над головой, словно обозначив этой метафорической фигурой все тайны, окружающие святого Христофора, так что Хадар едва не соскользнул с ее плеч. Теперь ее лекцию слушали лисы и белки, попрятавшиеся под снегом в своих норах. Она поняла, что добраться до исторической сути легенд о святом Христофоре будет очень трудно, но необходимо. Вспомнив, что она в лесу, а не в лекционном зале, закричала отчаянно и протяжно: «Христофо-о-ор!» Крик ее отразился от далекого каменного великана и вернулся к ней эхом «ор… ор… ор…». Или это был крик одинокой вороны, пролетающей над лесом?

Теперь она стояла на берегу замерзшей реки. Там, где течение подо льдом было всего сильнее, были видны мелкие впадинки, залитые водой, потому что был уже конец зимы, но лед с виду был еще крепок. Она вспомнила, как однажды под Рождество отец прорубил дыру в замерзшей реке и хотел наловить рыбы. Ей было тогда шесть лет. Отец прорубил лед двумя ударами топора, потом насадил и поставил удочку. Она вспомнила, как удивилась тогда, что река подо льдом не стоит, а течет, что под твердой ледовой коркой река живет своей жизнью. Что-то быстро промелькнуло, вода заколыхалась и она увидела гладкий серебряный хребет. А потом — глаз! Рыба попалась на крючок, резко дернулась и перевернулась на бок. И в этот момент на нее взглянул рыбий глаз. Она и не думала, что у рыбы такой большой и внимательный глаз. Крючок зацепил рыбью губу неглубоко, рыба сорвалась, оставив на крючке кусок своей щеки, пожертвовав частичкой своего тела, лишь бы уплыть прочь. Отец тогда закричал: «Сорвалась зараза! Ничего, далеко не уплывет, все равно сдохнет!» — и вытащил удочку. На крючке болтался кровавый кусочек рыбьей головы. А она уже себе представляла, как гордо понесет рыбу, завернутую в газету, чтобы кровь не испачкала ее праздничную шубку, как будет держать отца за руку и распевать колядки.

Теперь ей ничего не оставалось, как только перейти эту замерзшую реку. Но кто знает, крепок ли лед. Страх ей нашептывал, чтобы она помолилась святому Христофору. Ведь он же хранит тех, кто в пути. Раньше ей бы и в голову не пришло ничего подобного. А тут она сложила руки и приготовилась молиться: «Святой…», но как же к нему обратиться? Агиос Христофорос, Синт-Эстатиус, Сент-Китс? Обратиться к нему на шведском, латинском или греческом? И как креститься: справа налево или слева направо? Она подумала и не стала креститься вовсе. Одной рукой пришлось держать шапку на голове, снова подул ветер, а другой — портфель и Хадара, который все время сползал с ее плеч. Она быстро прошептала: «Помоги, помоги мне, пожалуйста!», закрыла глаза, прижала к себе Хадара покрепче и перебежала реку.

Дальше она брела, будто в забытьи. Опрометью перебежав замерзшую реку, она теперь едва переставляла ноги от усталости. И вдруг увидела перед собой гору. Гора выросла неожиданно, оказавшись вовсе не горой, а огромным, диковинного вида зверем, похожим на лося с массивными ветвистыми рогами, подпирающими, как ей казалось, верхушки деревьев. Запрокинув голову и открыв рот, она с ужасом смотрела на этот призрак. Лось клонил к ней голову, и голова его была уже так близко, что она чувствовала его горячее дыхание. Ей было страшно, но она поднялась на цыпочки и пальцем осторожно дотронулась до морды зверя, и ощутила, как его губы жарко затрепетали. Тогда она набралась смелости и погладила его по носу. Нос на ощупь был нежный, как мужской член. Страх ее совсем прошел, и она дотронулась до клочков курчавой шерсти над его ноздрями. Она гладила эту курчавую шерсть, как когда-то в детстве гладила персидскую овечку. Гладила овечку и кормила ее с руки. Они были с отцом на экскурсии, овечка гуляла в загончике, на заборе висела машина-автомат, туда кидали мелочь и получали пакетики с кормом. Она вспомнила об этом, пока ласкала этот мохнатый носище. Еще вспомнила, как снова и снова канючила у отца деньги, как ей не хотелось уходить от овечки. Когда отец все же оттащил ее за руку, то рассказал ей, что каракулевый мех, такой, как у мамы на воротнике пальто, выделывают из шкурок таких ягнят. Ягненка вынимают из материнской утробы, а чтобы шкурку не испортить, овце заживо разрезают матку, достают ягненка и снимают с него шкуру тоже заживо. Наверное, отец не должен был это рассказывать, но он всегда пользовался случаем, чтобы просветить свою дочь. Лось неожиданно тряхнул головой и громко фыркнул. Она испугалась и быстро отдернула руку. Рогатая голова начала подниматься вверх, изогнутая шея распрямлялась и вытягивала величественную голову с терновым венцом рогов все выше и выше, его прекрасная голова вздымалась вверх, будто восходящее солнце, пока не исчезла за вершинами деревьев.

Она уже не помнила, как в конце концов вышла к развилке. В тот момент, когда она приблизилась к сломанному указателю, который если и указывал куда-то, то прямо в землю, она увидела трактор. Он тоже походил на призрак. Пылил вокруг себя снегом, грохотал, дикие глаза прожекторов светили на фоне метели так ярко, что ей пришлось заслонить глаза рукой, сумка с рукописью упала в снег. Другой рукой она замахала изо всех сил, так что Хадар свалился на землю. Трактор остановился. Она быстро подняла сумку, схватила Хадара за волосы, потащила его за собой по снегу и на бегу закричала: «Я тут! Я здесь!» Водитель высунулся из кабины, и она прокричала, обращаясь к расплывчатому овалу лица высоко над собой: «Мне нужно на трассу, на автостраду!»

Усевшись рядом с водителем, она поняла, что ей здорово повезло.

— Подфартило тебе, — кричал ей водитель сквозь грохот мотора, — что меня сюда послали за этим указателем, хотят ремонтировать, только привезти надо. А так бы не поехал, по четвергам тут не бываю. Ты сама-то далеко бы не ушла. По этой дороге не пройти, когда снегу навалит. Ведет ложбиной. И снегу тут — больше, чем в лесу.

— Да указатель-то сломан еще с начала зимы. А ты его и не взял, — удивилась она.

— Ну и пусть. Он примерз там. Не видишь, что ли? Кто же знал, что такая погода завернет, когда меня посылали. Вчера-то хорошая была погода. А ночью все замерзло, и с утра по небу гонит тучи и снег валит. Ну и что, что указатель не взял, зато тебя подобрал. Какая разница.

Странная логика, но здесь на севере она научилась ни о чем не спрашивать. Главное, что трактор приехал.

На трассе ей снова повезло. Стояла она совсем недолго, как увидела, что едет грузовик. Ей казалось, что он не едет, а выплывает из белого пространства. Грузовик плыл в белой тишине, и снежинки плясали вокруг его фар. Он приближался совершенно бесшумно, и только когда остановился рядом с ней, она услышала скрип тормозов. Грузовик резко выдохнул воздух из глубин своих жестяных легких, словно кит, который, всплывая на поверхность белых волн, выпустил фонтаны пара. Открылась дверь, из кабины дохнуло теплом, водитель подал ей руку и помог влезть наверх со всеми сумками и Хадаром. «Мне до Уппсалы», — прошептала она и рухнула на сиденье. Сумка упала ей на колени, портфель ударил ее по лицу, Хадар повис на спинке сиденья позади нее. Она оперлась на него спиной. Водитель стал ее расспрашивать, зачем ей нужно в Уппсалу, но она не отвечала, оцепенело уставившись на дворники, которые раздвигали снег на белые полумесяцы.

Она хотела попасть в Уппсалу вовсе не потому, что ей вспомнился университет, а потому, что никакое другое место ей просто не пришло в голову. Вот только водитель до Уппсалы не доехал. Через три часа он остановился в Умео. Окно кабины заливали красные лучи какой-то рекламы, и эти назойливые блики ее разбудили. «Почему стоим? Где мы?» — вскрикнула она. Водитель не ответил, навис над ее сонной фигурой, открыл дверь с ее стороны и громко крикнул: «Подъем!» В лицо ей ударил холодный воздух, и она сразу пришла в себя. Высунула голову из машины и увидела надпись над входом в большое здание. Надпись словно бы парила в небе, то исчезая, то выныривая из темноты вместе с красным пульсирующим светом рекламы. Наконец ей удалось прочесть: «Умео».

— Но это же Умео, — она с удивлением обернулась на водителя. — А мне надо…

— Это вокзал. Доедешь, куда тебе надо, — водитель был сердит, это совместное путешествие он представлял себе совсем по-другому.

Она неуклюже начала слезать. Носком башмака нащупывала ступеньки, лестница была отвесная, водитель помогать ей не стал, наконец ступила на тротуар. Умео, Умео, бормотала она про себя, все еще не понимая, где она и зачем, хотела спросить, но водитель уже завел мотор, и она успела крикнуть ему: «Спасибо!» Он не ответил. Выкинул ей Хадара, обе сумки и резко захлопнул дверь. Она успела поймать портфель, Хадар и сумка грохнулись на землю.

Большие часы на фронтоне краснокирпичного здания показывали три четверти двенадцатого, когда она вошла в зал центрального вокзала Умео с Хадаром за спиной, дорожной сумкой через плечо и портфелем в руке. Осмотрелась с любопытством. Короткий сон в кабине грузовика пошел ей на пользу. Главное, что я выбралась из леса, здесь тепло и нет снега, сказала она себе, и настроение у нее поднялось.

Прямо перед собой она увидела скульптуру. Здесь даже есть немножко искусства, обрадовалась она. На шаткой повозке, запряженной шершавым конем, стоял металлический возница, повозка резко забирала на повороте, а разрезвившийся конь высоко поднимал переднюю ногу. Эта скульптурная группа показалась ей восхитительной. Да и весь зал был прекрасен. Прямо за фигурой возницы она приметила магазинчик с сувенирами. Ночью он был закрыт, но витрина его светилась. Прямо-таки сияла! Прижавшись лбом к стеклу, она рассматривала блестящую подставку, на которой весело покачивались деревянные раскрашенные лошадки, шапочки троллей и шлемы викингов. Здесь на вокзале в Умео ей все казалось как в сказке, после всех передряг, которые она пережила в горах на севере. К тому же здесь пахло кофе. От радости она едва не захлопала в ладоши.

Настроение у нее было замечательное, когда она зашла в привокзальное кафе «Сибилла», куда ее привлек кофейный аромат. Заказала двойной эспрессо, и тут на нее пахнуло другим запахом. Жареное мясо! На сковороде в масле скворчали котлеты, а над ними порхала черная прядь волос. Молодая худенькая азиатка переворачивала котлеты деревянной лопаткой, и прядь ее волос плясала над масляным озерцом. Ее волосы были под властью сине-желтой кепки. Все, кроме этой единственной непослушной прядки. Руки девушки были заняты, и ей ничего не оставалось, как торопливо уголком рта сдувать эту прядку, которая взлетала, кружилась и металась в разные стороны над сковородой, словно перышко, выпавшее из клетки с птицами на вьетнамском рынке.

Lamebiff, — выпалила она в нетерпении и показала пальцем на шипящие круги из мясного фарша. Рот ее наполнился слюной, капелька слюны скользнула на подбородок, она ее утерла и тут увидела другое яство. «Нет, лучше grythund», — и показала на сосиски в тесте. Она смотрела на сосиски, вытаращив глаза, будто видела их впервые в жизни. В конце концов остановилась на котлетах. Очень уж аппетитно они пахли. Девица бросила на нее взгляд из-под узких век, кивнула и продолжила орудовать лопаткой с ловкостью жонглера.

В предвкушении еды она продвинула свой поднос вдоль длинной раздачи до кассы. Заплатила. Девица накладывала ей котлеты на бумажную тарелку и все время кашляла. Она рассмотрела повариху вблизи: черные глаза, будто их кто-то нарисовал на резиновом лице куклы, пестрящем капельками пота и жира. В вырезе униформы на груди ее была видна россыпь красных прыщиков, наверное, от жары и угара. Девица кашляла. Испарения от жарящегося мяса раздражали ей горло, она кашляла так сильно, что бумажная тарелка едва не выпала у нее из рук.

Ночью посетителей в привокзальном кафе было немного, все сидели молча, каждый у своего столика. Она тяжело опустилась, вернее, рухнула на бежевое сиденье, и тут почувствовала страшную усталость. Хадара и сумку она положила под стол и жадно принялась за еду. Она набивала рот горячим мясом и едва не сжевала прядь своих волос, но была так голодна, что не могла оторваться и спрятать под шапку выбившуюся прядь. Покончив с бургерами, она поняла, что ей очень жарко, что она все еще в пальто и зимней шапке. Она сняла пальто и заметила, что кожа у нее на груди лоснится и покрылась красными прыщиками, но тут же об этом забыла. Ей хотелось спокойно насладиться кофе. Она почувствовала себя гораздо лучше, положила ногу на ногу и решила пить кофе спокойно и не спеша. И тут ее одолел кашель, в горле запершило. Уж не простыла ли я там в горах, на севере, испугалась она, но догадалась, что это от тяжелого угарного воздуха в кафе.

Вдруг она услышала, что кто-то воет, и почувствовала резкую боль в голени, будто ее пнули. Оглянулась — никого. Посмотрела по сторонам — никого нет. Сквозь стеклянную стену кафе она увидела в углу вокзального зала собаку; пес скулил, повизгивал, и какая-то женщина кричала кому-то: «Что за дикость! Что ты делаешь? Прекрати пинать собаку!»

Бог знает почему, но ей вспомнился Христофор. Именно сейчас! Она вдруг поняла, что этот ужасный псоглавый образ не имеет никакого отношения к тем краям, откуда Христофор был родом, и никак не связан с его внешностью, а связан с его святостью. Ее вдруг осенило, что святость страшна, что в глазах людей святость чудовищна, внушает страх, поэтому святого Христофора изображали в таком жутком виде. Она замотала головой, отгоняя эти дикие мысли. Погладила ногу, нога болела.

В два часа ночи она села на поезд до Уппсалы, но до Уппсалы так и не доехала. Через три часа вышла в Сундсвалле. Просто так, без всякой причины. Когда под утро проводник проходил по вагонам и объявлял Сундсвалл, она решила, что здесь и выйдет. Схватила с сиденья и с размаху перебросила через плечо Хадара. Он был уже нетяжелый, ослабел, будто бы его убыло, но, испугавшись, что не успеет сойти с поезда, она размахнулась слишком сильно, и он снова скользнул на сиденье. При второй попытке голова его застряла между ремнями сумки и он повис у нее на спине. Хадар тыкался в нее, пока она волокла его на себе, и ударялся лодыжками о каждую ступеньку, пока она слезала из вагона на перрон.

Хостел STF City был открыт, и даже нашлась свободная комната. Ей снова повезло. Она положила Хадара на двуспальную кровать. Или лучше сказать — душу Хадара? Она задумалась. Принадлежит ли душа умершему? Может, правильнее будет сказать «Хадарова душа», а самого Хадара считать все еще как бы живым? Но это предполагает существование некоего сверх-Хадара, которому принадлежат и душа, и тело. Точнее, тело когда-то принадлежало, теперь-то оно уже мертвое. Да и кто бы мог быть этот Хадар? А что, если душа Хадара, живой он или мертвый, от него не зависит? Душа никому не принадлежит, и не нужно искать никакого Хадара. А что же тогда душа? Что же тогда я тащу на себе? Как эта независимая душа вообще связана с Хадаром? А тело? Было ли оно как-то связано с Хадаром? Ответ она найти не смогла. Все становилось очень сложным. Она чувствовала, что проблема упирается в тело. И была вынуждена признать, что, кроме внешних атрибутов, вроде волдырей, кашля и прочих болячек, о теле Хадара она почти ничего не знает. Так же как и о своем. О нем она вообще уже ничего не знает.

Она решила принять душ. К телу своему она была равнодушна, мыла его безучастно — так, как выполняют неприятные, но необходимые и утомительно повторяющиеся действия. Словно бы ее тело было невостребованной и промежуточной формой существования. Она мыла свое тело, будто посторонний предмет, растирая по нему мочалкой скользкую мыльную пену. И тут она поняла, что о своем теле никогда всерьез не задумывалась. Ну, может, всего один раз, когда ей было тринадцать лет. Попала ей тогда в руки книга «Женское тело», она хотела прочитать о менструации, одна из глав прямо так и называлась. Книга предназначалась для беременных женщин, а не для девочек-подростков, а что касалось тела, то из книги она поняла, что его не существует. И хотя тела не существует, оно принимает разные временные формы в соответствии с планом, о котором трудно что-либо сказать. Еще она узнала, что тело существует в виде яйца, головастика, рыбы, мальчика, девочки, новорожденного… и на этом сведения о теле заканчивались, и дальше было только о пеленках и вязаных чепчиках. Прочитав эту книгу, она пришла к выводу, что тело — вещь совершенно непознаваемая. Потом она прочла еще одну книгу о теле, какое-то исследование о похоронах, прочла по необходимости, потому что Ассоциация образования заказала ей лекцию об истории кремации и значении кремации в европейской культуре. Чтение этой книги только утвердило ее в прежних выводах. И еще она уяснила, что перемены тела удивительны, а природа его неясна. Больше о теле ей читать не хотелось.

Когда она вернулась из душа, Хадара на кровати не было. Она пожала плечами и открыла окно, без всякого умысла, скорее, следуя традиции прощания с душой. Потом высунулась из окна как можно дальше, может, что-нибудь увижу, подумала она, но увидела только парковку. Закрыла окно и села на кровать.

Нога, куда ее кто-то пнул, все еще болела. Она ощупала голень — нет, никакого перелома нет, потрогала выше: икра, бедро, курчавые волосы в паху — и впервые в жизни ощутила, что ее тело — живое.

Так и не одевшись, она вытащила из портфеля свой «Критический комментарий к легендам о святом Христофоре». Открыла первую страницу и прочла первый абзац.

«Мало кто из святых окружен таким количеством удивительных легенд, и не всякий святой способен произвести на современного человека столь сильное впечатление. Кто знает, жил ли такой святой вообще? Люди задаются этим вопросом и при этом подвешивают его фигурки на передние стекла машин, наклеивают его изображения на свои автокараваны, чтобы в пути с ними не случилось ничего дурного. Мы же будем рассуждать здраво и опираться на факты. Поскольку мы вынуждены изучать легенды, не имея других источников, то будем доискиваться до исторической сущности научными методами».

Абзац этот она вычеркнула, открыла последнюю страницу и прочитала последний абзац.

«Вполне возможно, настоящий уровень наших знаний пока не позволяет дать верную интерпретацию образа святого Христофора. Необходимо пристально изучать социальные и политические обстоятельства той эпохи, когда возникали эти легенды. И тогда мы, несомненно, найдем ответы на те вопросы, которые пока еще остаются открытыми. Так мы сможем понять все социальные аспекты личности святого Христофора, наличие которых можем предполагать у этого вымышленного персонажа и идеологического конструкта».

Этот абзац она тоже вычеркнула. Ей захотелось написать об этом святом хотя бы одно-единственное правдивое предложение. Захотелось посмотреть в глаза человеку по имени Репрев, как однажды она заглянула в глаз большой белой рыбе. И вспомнилась ей Ликийская легенда о страданиях святого Христофора, фрагменты которой она помнила наизусть. И решила один из них процитировать:

«Крови убитых в той реке было много, и оленьего мускуса, и помета гиен; из реки той он пил, с речными водами слюну свою мешая, не брезгая ни тел путников, ни прокаженных».

МАТЬ

…В соответствии со статьей L2223-27 Общего кодекса административно-территориальных образований муниципалитет взял на себя заботы по захоронению тела моей матери на общественном участке городского кладбища <…> интересно, какова судьба ее французского бульдога…

Мишель Уэльбек. Покорность[17]

Лекция, которой Мириам ждала в аудитории Новой Сорбонны — Париж-III, устраивалась в рамках программы «Гостевой лекторий» и, как сообщал сайт sorbonnenouvelleuniv-paris3.fr, была посвящена проблемам гендерных отношений во французском романтизме и символизме. За столом перед ноутбуком сидела лекторша, доцент из Лионского университета по имени Алиса, фамилию ее Мириам не запомнила, и переговаривалась с техником, который то соединял, то разъединял провода и кабели, но белый прямоугольник экрана на стене никак не оживал. Наконец свет на потолке погас, и с экрана на Мириам взглянул паук. Посередине туловища паука было человеческое лицо. Оно смотрело на Мириам не паучьими, а совершенно человечьими глазами. В них стояли слезы. Откуда-то из репродуктора послышался голос.

«Сегодняшняя лекция будет посвящена женским образам в работах Жерара де Нерваля, Жориса Карла Гюисманса и Леона Блуа. В ходе лекции я позволю себе короткое интермеццо о поэзии Бодлера, без этого в наших рассуждениях никак не обойтись. Лекция будет сопровождаться работами Одилона Редона, поскольку я нахожу тесную связь между Редоном и названными мною авторами. Редон иллюстрировал „Цветы зла“ Бодлера, а Гюисманс, который был близким приятелем Редона, упоминает работы художника в своем романе „Наоборот“». Голос глотнул воды из стакана и продолжил: «Что касается Нерваля и Редона, которые, разумеется, лично никогда не встречались, то между ними, на мой взгляд, есть особое и очень важное с точки зрения нашей темы сходство. Я имею в виду сходство их фантазий, тревожных видений, которые оба эти мастера переживали, а также сходство деталей их биографий. Оба были оставлены матерями вскоре после своего рождения. Произошло это по разным причинам, но они оба выросли без матери. И, по-видимому, источником особого, свойственного им обоим типа воображения стала именно эта психологическая травма, полученная в раннем детстве.

Представьте себе Пейрелебад, место, где плоский и равнинный пейзаж простирается до самого горизонта. Именно здесь, в старом деревенском поместье под дядиной опекой, лишенный материнской любви, и вырос маленький Одилон. В своих воспоминаниях он пишет, что часами лежал среди высокой травы, слушал шум деревьев и погружался в объятья родных просторов. Он также вспоминает, как в доме дяди прятался в черных портьерах и, заворачиваясь в них, находил защиту, покой и убежище.

Жерар де Нерваль, старше Редона на двадцать два года, переживал покинутость матерью еще болезненнее. Он тоже был отдан на попечение дяди, жил у родственников в Монтаньи в провинции Валуа и, так же как Редон, любил свой родной край, словно это была его мать, видел его в своих снах. В его восприятии реальность всегда сплеталась с видениями. Повзрослев, он лечился в психиатрических клиниках: в Дюбуа и в клинике Бланша в Пасси. Будучи уже известным поэтом и драматургом, Нерваль прогуливался по Парижу с лангустом на голубом поводке. А не напоминает ли нам лангуст паука своими длинными изогнутыми лапками? Того самого паука, которого Фрейд в своем анализе сновидений связывает с образом матери? Поэтому я начинаю свою лекцию с показа репродукции Редона, изображающей плачущего паука[18]. Какая печальная картина! Но она отсылает нас к центральному образу нашей темы, самому важному из всех женских образов — образу матери».

Следом Мириам увидела на экране миловидную девушку. Приложив пальцы к губам, она смотрела на Мириам, выглядывая из какого-то укрытия, убежища или грота.

«Эта картина Редона называется „Молчание“[19] и напоминает нам образ Девы Марии в скалах[20]. Дядя водил маленького Одилона в базилику Нотр-Дам-де-Верделе, где находится Черная Мадонна, в надежде, что Божья Матерь поможет ему избавиться от болезней. В детстве Редон страдал нервной болезнью, у него случались приступы эпилепсии, кроме того, он отставал в развитии и плохо говорил. И там — в базилике — спрятавшись в темном углу, Одилон страстно и подолгу молился Божьей Матери, и Черная Мадонна в конце концов вылечила маленького Одилона. И вот перед нами загадочно молчащая, облаченная в покров женщина глядит из укрытия в полумрак храма. Похожий женский образ мы видим и на других картинах Редона».

На долю секунды проектор высветил содержимое экрана ноутбука, стрелка кликнула на El Desdtchado и следом появился текст.

«Прочтите, пожалуйста, внимательно последние два строфы сонета Нерваля „Отчаянный“ или, в другом переводе, „Несчастный“. Я попробую прокомментировать эти строки, ни в коем случае не претендуя на полноту анализа, сосредоточившись лишь на том, что относится к теме нашей лекции. Поэт уподобляет себя Амуру и говорит, что после поцелуя царицы предавался мечтам и грезам в пещере, где обитают сирены. Далее поэт сообщает, что переправился через Ахерон и что игрой на Орфеевой лире возбуждал вздохи праведниц и стенания нимф. Это, конечно, эротическая метафора, но нам в ней важно то, что вздохи и стоны поэт своей лирой пробуждал в подземном мире. Так он подчеркивает неразрывную связь любви и смерти. Ахерон — зловещая и опасная река, протекающая в царстве Аида. Я полагаю, что здесь она служит аллегорией коварства и вероломства, которые таит в себе любовь. А что собой представляют сирены, с которыми поэт плавает в пещере? Сирены — это нимфы, они были хорошо известны и античным мореплавателям, и средневековым рыцарям. В мифах и легендах сирены предстают русалками или же существами, у которых нижняя половина туловища змеиная, а верхняя часть — женское тело с крыльями. Таким образом, сирены изображают женщин, обладающих двойственной природой, двойным обличием. Сейчас нас интересует одна из сирен — Мелюзина. Рыцарские легенды рассказывают о ней разные истории, однако символический смысл в них примерно один и тот же. Мелюзина берет со своего возлюбленного клятву, что он не будет пытаться узнать ее демоническое обличье. Она заклинает его никогда не помышлять об этом, надеясь, что, сдержав клятву, он избавит ее от страшного обличия суккуба.

В этом романтическом сонете Нерваля мы сталкиваемся с женским образом, который часто встречается в более позднем символизме как в литературе, так и в живописи, когда женщина обладает одновременно и дьявольским, и ангельским лицами. Этот сложный, таинственный и неоднозначный женский образ был хорошо знаком и поэтам-романтикам. Вспомним Фауста, который во время Вальпургиевой ночи встречает Лилит».

Мириам бросила взгляд в сторону стола, ей хотелось посмотреть на ту, чей голос она слышит, но увидела только светлую прядь волос надо лбом, освещенным холодным светом компьютера, и капельку пота, стекающую по голубоватой коже носа к самому его кончику. Мириам снова посмотрела на экран. Текст уже исчез, и теперь она увидела Венеру, поднимающуюся из волн, которые напоминали извивающихся змей.

«На этой картине Редон открыто связывает рождение Афродиты со змеями[21]. Итак, снова женщина и змея! Эта тема неисчерпаема: Ева и змей в раю, Мелюзина, Артемида, обматывающая змей вокруг своего тела, да и многие другие богини, та же горгона Медуза. Женская змеиная символика необычайно богата и противоречива. Змея — это символ женской мудрости, женской силы, женской способности исцелять. В образе Уробороса она символизирует непрерывное возрождение природы через способность женщины к деторождению. Но змея — это также символ искушения, хитрости, совращения на путь греха, как это представлено в христианстве. Непорочная Дева Мария ногами опирается на полумесяц или земной шар, а пяткой попирает змею, которая в христианской иконографии чаще всего означает зло, исходящее от женщин.

А теперь вернемся к Нервалю. В его поэзии, как и в прозе, мы довольно часто встречаем образ Артемиды, которая, как известно, любила змей. Но образ Артемиды — непростой, многогранный, глубокий. Рассказы о ней всегда полны тайн и недосказанности. В своем романе „Дочери огня“ Нерваль создает образ триединой богини. В романе „Аврелия“ — кстати, изначально роман назывался „Аврелия, или Мечта и жизнь“[22] — он изображает фантасмагорическое странствие поэта в лабиринтах собственного сознания, где Аврелия-Артемида является ему в разнообразнейших видах: цветущим садом, кладбищем, гигантским деревом, которое тянет к небу свои ветки, словно обнимая облака. В античных одеждах и с мощными крыльями Артемида видится поэту также ангелом с гравюры Дюрера „Меланхолия“.

Мы никогда не узнаем, какому из этих образов Артемиды молился Жерар де Нерваль в ту холодную январскую ночь 1855 года на грязной рю-де-ла-Вьей-Лантерн[23]. Описывая сцену его смерти, Готье писал, что тело Нерваля висело на решетке возле канализации у подножия лестницы, на ступенях которой зловеще каркал ворон[24]. В кармане пальто поэта была найдена рукопись его романа „Аврелия“».

Теперь на экране появилось изображение какого-то антропоморфного репейника, из сердцевины цветка выглядывало опущенное лицо с черными дырами на месте глаз, вокруг лица торчали растрепанные шипы, образуя подобие нимба.

«Тема нашей лекции о женских образах поневоле и неизбежно приводит нас к Бодлеру, которого здесь представляет данная иллюстрация Редона[25]. Она взята из цикла его свободных графических интерпретаций стихов Бодлера „Цветы зла“. Связь между образом матери и образом возлюбленной в мужском сознании не прямолинейна, эта связь подсознательная, сложная, противоречивая, но всегда отчетливо прослеживается, и в поэзии Бодлера — особенно зримо. В сердце поэта, полном разочарования и раздираемом гневом из-за ненависти и любви к своей матери, поселился мрачный образ Лилит. Как уже было сказано, этот образ был хорошо знаком многим поэтам. Но я думаю, что никто из них не вложил в него столько страсти и отчаяния, как Бодлер. Он постиг всю глубину этого образа. Что я хочу этим сказать? О ненависти сына к отцу известно еще с античных времен, знаменитый пример — царь Эдип. Но о ненависти сына к матери античность не говорит ничего. Бодлера же переполняло противоречивое чувство ненависти к своей матери. Жизнь его складывалась не по Эдипову, а скорее по Гамлетову образцу, когда вместо отца фигурирует ненавистный отчим, а мать он любит и проклинает одновременно.

Кроме Бодлера в дополнение к пониманию одной из возможных и важных трактовок образа матери я вам советую почитать Батая. Может быть, чтение его повести „Моя мать“ поможет яснее осознать, какую роль сыграл и продолжает играть в современной европейской культуре мрачный образ матери, который в свое время не ускользнул и от внимания Гете. Портрет, созданный Батаем в этом прозаическом произведении, показывает, к чему приводит ниспровержение идеала женщины-матери. Прочтите эту историю, и, как верно заметил Жак Лакан[26], она запятнает вам душу черной скверной. Поверьте, я не преувеличиваю».

На экране появился профиль отрезанной мужской головы, покоящейся на круглом блюде. Мириам лишь краем глаза взглянула на репродукцию, потому что мыслями она уносилась прочь из лекционного зала. Она поставила свой mp3-плеер на запись: пусть он вместо нее слушает лекцию, если она вдруг уснет. Вскоре голос лионской лекторши стал доноситься до Мириам откуда-то издалека.

«От Бодлера мы прямой дорогой движемся к Жорису Карлу Гюисмансу. Гюисманс понимал образ Лилит так же глубоко, как и Бодлер. Я не беру в расчет его ранние произведения, написанные под влиянием Золя или Флобера. Эти писатели, конечно, весьма искусно описали женские вероломство, вульгарность, жадность, но за такой классикой жанра трудно разглядеть всю глубину архетипа Лилит. Я имею в виду его роман „Там, внизу“[27]. И здесь снова сближение. Так же как Редона и Нерваля, Гюисманса и Бодлера сближает их детство. Гюисманс тоже не любил отчима и осуждал мать за повторный брак, переживал из-за недостатка материнской любви и к матери испытывал двойственные чувства. Что же касается его отношений с другими женщинами, то нам о них известно немного, в любовные отношения он вступал по большей части с проститутками, и здесь снова прослеживается параллель с Бодлером. Считается, что Гюисманс любил только Анну Моньер, психически больную женщину. Тем не менее о его женских образах мы можем судить на примере мадам Шантелув в романе „Там, внизу“. Этот женский образ у него получился очень выразительным. Мадам Шантелув разбирается в магии, участвует в сатанинских обрядах, может быть, даже состоит в связи с дьяволом, во всяком случае, в этом ее обвиняет Дюрталь, ее любовник и главный герой романа. Гиацинта Шантелув, в свою очередь, скрывает от него свои опасные знания и свою склонность к нимфомании, втайне надеясь, что Дюрталь избавит ее от этого наваждения. Мы, конечно же, узнаем в Гиацинте Шантелув хорошо известную нам Мелюзину. Дюрталь говорит, что в Гиацинте уживаются как минимум три разных существа: милая девушка, распутная нимфоманка и любовница дьявола. Здесь мы сталкиваемся с образом триединой богини, меняющей обличия в обратном порядке. Я думаю, что Гиацинту Шантелув у Гюисманса мы можем смело считать предшественницей женских персонажей в фильмах Ларса фон Триера.

Во французском символизме демонические женские образы были необычайно популярны. В живописи это прежде всего Саломея. Ее рисовали невероятно часто. Более того, картина Гюстава Моро, изображающая Саломею, висела в доме дез Эссента — персонажа романа Гюисманса „Наоборот“. С популярностью Саломеи связана и популярность Иоанна Крестителя, однако не как отшельника и пророка, а как мужчины-мученика — жертвы женского своеволия. Вы только вдумайтесь: святого человека казнили по женской прихоти!

Нельзя не вспомнить, что Гюисманс создал также и благородный, положительный женский образ, вдохновившись средневековой святой Лидвиной из Схидама. Принимая во внимание, что здесь преподает настоящий знаток творчества Гюисманса, лекции которого вы наверняка посещаете, я позволю себе лишь краткое описание этого совершенно особенного гюисмансовского литературного женского образа».

При упоминании настоящего знатока творчества Гюисманса Мириам мгновенно очнулась от сна. Почему она о нем заговорила? Мириам насторожилась. Ведь у нее роман с профессором французской литературы и специалистом по Гюисмансу. Они встречаются уже почти год. И это при том, что для своих любовных отношений со студентками профессор обычно отводил ровно один учебный семестр. Мириам в замешательстве посмотрела на проекцию изображения на экране. Голова Иоанна Крестителя уже исчезла. Теперь там женщина, закутанная в платок. Это женское лицо с выражением неизбывной печали чем-то не понравилось Мириам. Она проверила свой плеер, закрыла глаза и попыталась снова уснуть.

«Любопытно, что Лидвина у Гюисманса отсылает нас к женскому образу, который создал в своем романе Леон Блуа. Любопытно потому, что эти писатели друг друга терпеть не могли, обвиняя друг друга в дурном вкусе, корыстолюбии. Кажется, французская литература не знала более непримиримых противников, чем эти двое. Оба они перешли в католичество, вернее, вернулись в его лоно. Оба оклеветали себя либо из ложных взглядов, либо из лицемерных побуждений, но так или иначе это привело их к католической вере. Тем не менее оба автора создали литературный образ женщины простой, скромной и терпеливой, преданной Богу, невинной жертвы, которая покорно сносит обиды и удары судьбы.

Теперь остановимся кратко на Леоне Блуа. Он родился в год явления Девы Марии[28]. Это чудо произошло в местечке Ла-Салетт и стало значимым, можно даже сказать, определяющим событием для жизни писателя. Пастель, которую вы видите, можно считать одной из Редоновских версий Девы Марии из Ла-Салетт, хотя на голове ее нет венка из роз и слезы не стекают по ее щекам, но простые одежды и глубоко опечаленное выражение лица отсылают нас именно к явлению Девы Марии в Ла-Салетт. Блуа почитал Деву Марию из Ла-Салетт за Параклета[29]. Писатель, исходя из концепции Иоахима Флорского[30], возводил Деву Марию в ранг третьего Божеского Лица. Для нас эта теологическая трактовка не так существенна, но важно то, что такое восприятие чуда в Ла-Салетт сильно повлияло и на самого Блуа, и, безусловно, на образ Клотильды в его самом известном романе „Бедная женщина“[31].

Жизненный путь Клотильды полон страданий и подводит ее к тому, что она обретает, по выражению автора, сугубо женское бытие. Героиня остается без отца, без мужа и без сына. В романе Блуа умирают все мужские персонажи, окружавшие героиню. Автор избавляет ее от какого бы то ни было мужского влияния и любых отношений с мужчинами. И только обретя такое — сугубо женское — бытие, Клотильда начинает творить чудеса милосердия.

Хотя местами роман и напоминает истории из католических календарей, для нашей темы он чрезвычайно интересен. И не только потому, что здесь прослеживается сходство с Лидвиной, героиней Гюисманса. Все же между Клотильдой и Лидвиной есть существенное различие. Леон Блуа, приверженец идеи женского элемента в природе божественного, настоятельно подчеркивает женскую силу Клотильды. Лидвина у Гюисманса принимает муки и страдания, как и Христос, творя чудеса лишь благодаря его милости. В то время как героиня Блуа, погруженная исключительно в ее женское бытие, черпает жизненную энергию целиком и полностью в этой женственности. Блуа создал женский образ упрощенным, непротиворечивым. Из-за такой заведомо однозначной трактовки образа героини роман приобретает черты пресловутой бульварности. Тем не менее нельзя не признать заслуги Блуа в том, что он оживил древнее и независимое женское начало в природе божественного».

В лицо Мириам ударил резкий электрический свет. Она поняла, что лекция закончилась, открыла глаза и осмотрелась. Студенты вставали, бряцали сумками, расходились.

Алиса накинула платок поверх летнего платья и с ноутбуком под мышкой покинула аудиторию. В коридоре выстроилась очередь перед учебным отделом. Арабские студентки в головных платках коротали время, играя на своих планшетах в Pokémon Go, африканские студенты, увенчанные дредами, сражались в Super Mario Run. Алиса направилась к лестнице, ведущей вниз на первый этаж. Она шла мимо студентов, которые сидели на полу в позе лотоса с ноутбуками на коленях, прислонившись к стене, снизу доверху заклеенной объявлениями. Объявления приглашали в студию африканских танцев, на уроки итальянской кухни, на курсы кройки и шитья из ткани софтшелл, а также призывали к протестам и забастовкам. Алису обдало запахом индийских лепешек роти, карри, суши и гамбургеров. Запахи просачивались из столовой, оттуда же доносились звяканья приборов и гул женских и мужских голосов. Алиса сбежала по ступеням на первый этаж, хотела зайти в библиотеку и взять «Песнь о Гайавате» Лонгфелло, он бы пригодился ей для лекции о неевропейских источниках раннего романтизма, но перед турникетами у входа в библиотеку выстроились столбики с натянутыми между ними черными лентами и не давали никому пройти. Ну вот, опять. Алиса вздохнула, помахала Гайавате рукой и вышла на улицу. Она задержалась у подножья лестницы, глубоко вдыхая любимый парижский воздух. Потом заметила девушку с коротко стриженными черными волосами. Девушка пробиралась между студентами, восседающими на ступенях. Красивая, подумала Алиса. Она сидела на лекции во втором ряду и уснула. Алиса поняла, что девушка спала, когда зажегся свет. Тут она потеряла из виду красивую студентку, задумалась о Франсуа, том самом профессоре французской литературы, которого упомянула в лекции. Почему он не пришел ее послушать? Алисе стало досадно. К счастью, сегодня в пять часов ее пригласили в Музей романтической жизни на прием с коктейлями, один из тех, что регулярно устраивает журнал «Девятнадцатый век». Там, как она надеялась, они увидятся с Франсуа.

Алиса была родом из Лиона, училась в Париже, но не в Сорбонне Париж-III, а в более престижной Сорбонне IV — изучала историю французской литературы, так же как и Франсуа, но только она выбрала ранний романтизм, а он — Гюисманса. Тогда, двадцать с лишним лет назад, Алисе казалось, что Франсуа не похож на остальных. Он держался обособленно и как-то отрешенно, хотя на студенческих вечеринках умел хорошо повеселиться и в вопросах секса был довольно раскрепощен. Алисе он казался смелым. Ей и самой хотелось быть такой же — то есть относиться к сексу без ханжества и лицемерия, как это было в ее католической семье. Франсуа то и дело менял подружек-однокурсниц, а к ней относился по-дружески, и его дружеское отношение значило для Алисы много больше, чем какая-нибудь там романтическая интрижка, как она уверяла себя, твердя, что она ничуть не влюблена, что у них совершенно особые, гораздо лучшие отношения. С подругой Аврелией, которая тогда встречалась с Франсуа, Алиса как-то поделилась, что они с ним оба чувствуют себя чужаками в современном мире. И, хотя они это никогда не обсуждали, Алиса была уверена, что Франсуа чувствует то же самое. Аврелия в свою очередь поделилась, что у Франсуа ужасная мать и, может быть, поэтому он не умеет радоваться жизни. Тогда Алиса поняла, почему Франсуа так много пьет. Да, он пил гораздо больше, чем принято, но, пожалуй, это было единственное, что она ставила ему в вину. А после того как Аврелия рассказала про его мать, Алиса почувствовала, что Франсуа стал ей еще ближе.

В конце третьего курса Алисе пришлось оставить учебу в Париже. Она забеременела. На вечеринке по поводу встречи выпускников гимназии встретила бывшего одноклассника, и по неопытности обоих их короткая связь закончилась беременностью. Поженились они в Лионе. После того как Алиса бросила университет в Париже, Франсуа она видела редко: рождение Жюльена, ревнивый муж, магистратура в Лионе, аспирантура, доцентура… какие уж там поездки в Париж! Только позже — когда она уже преподавала в Лионском университете, развелась с мужем, Жюльен подрос — они стали видеться чаще. Встречались в редакции журнала «Девятнадцатый век», куда она приезжала по поводу своих статей. Или на регулярных коктейлях в Музее романтической жизни. Или в кафе Les Deux Magots[32] на бульваре Сен-Жермен. Чаще всего — именно там.

Вот и теперь, спускаясь по ступеням во двор университета и направлялась к своей машине, Алиса предвкушала эту вечеринку в саду музея. Он находился в девятом округе, и, чтобы попасть туда, Алисе пришлось ехать через весь Париж, как всегда, битком набитый машинами. И даже больше, чем обычно, ведь в этот день были выборы. Алиса проклинала все предвыборные рекламные щиты, мимо которых проезжала, а заодно и всех баллотирующихся политиков. Но когда она наконец добралась до рю Бланш, где обычно парковалась, то оказалось, что дорога заняла не так уж много времени и идти в музей было еще рано.

Она бродила без всякой цели и, чтобы убить время, фотографировала. На узкой заброшенной рю Лаферьер сняла старые резные входные двери. Потом — девочку лет двенадцати. Та пинала футбольный мяч, подкидывала его и ловила носком ноги, обутой в кроссовку, а под конец вдруг резким ударом азартно пульнула в стену дома напротив. Мяч чудом миновал человека, сидящего на тротуаре — ударил чуть выше его головы. Голова была обрита наголо. Человек сидел по пояс голый, нижняя часть его тела была покрыта грязным одеялом. Он держал в руке зеркало и красил ресницы. Возле одеяла на тротуаре были разложены помада, пудра, разные баночки и парики. Долю секунды Алиса не могла понять, мужчина это или женщина, но грудь у человека была плоская, в редких рыжих завитках. Алиса навела на него телефон и хотела сфотографировать эту удивительную личность, но личность одарила ее чарующим взглядом своих черных накрашенных глаз и погрозила пальчиком. Алиса быстро отвела телефон в сторону и сфотографировала витрину бюро путешествий. Грозный пальчик тут же сменил гнев на милость и одобрительно затыкал в ее сторону «ты, ты, ты», а потом личность вытянула губы и послала Алисе воздушный поцелуй. Чтобы скрыть смущение от такой неожиданной сердечности, Алиса притворилась, что ее и вправду интересует бюро путешествий, она раз шесть сфотографировала вывеску Tourisme — Conseils de Voyage[33], а потом зашла внутрь.

Бюро путешествий предлагало паломнические туры. Взгляд ее упал на рекламный плакат Рокамадура. Все еще под впечатлением от встречи с удивительной личностью, Алиса сфотографировала и этот цветной плакат. А может быть, дело было не только в смущении? Сам плакат ее чем-то притягивал. Скалистый утес, на нем — дома из белого камня, башни, галереи и концертный зал пробудили воспоминания.

Жюльену было пять лет. Алиса только что защитила диссертацию Pattern archetype dans le poésie Gérard de Nerval[34], которая принесла ей звание доцента и приглашение читать лекции в Лионском университете. Она очень гордилась собой. Но ее семейная жизнь рушилась. Измены. Сначала ей изменил Жюльен-старший, потом — она ему. Все это было лишнее. Пустая трата времени. У Алисы навернулись слезы перед этой рекламой Рокамадура. Она вспомнила одну из семейных воскресных сцен. Алиса собирала сына, чтобы пойти с ним в церковь. Она одевала его в бархатную курточку. Жюльен стоял в зимнем саду между гортензиями на каменном столе, и вид у него был такой, словно он сошел с картин прерафаэлитов. Она наряжала своего ненаглядного Жюльена, чтобы повести его в церковь, куда сама ходила уже только из ностальгии. Ей нравилось, что можно не спеша пройти через старые ворота до бенедиктинского аббатства, насладиться парадной тишиной церковного сада и в торжественном настроении войти в церковь Святого Мартина, окунуть палец в холодную воду кропильницы. Но тем воскресным утром Жюльен-старший запустил в Алису статуэткой Девы Марии. Той, что она привезла из родного дома. Когда-то она перед ней молилась. А в этом — чужом ей — доме она давно никому и ничему не молилась. Облупленная деревянная фигурка теперь украшала зимний сад. Она и в самом деле была прелестна, хотя и пробила голову Жюльену-младшему, потому что Жюльен-старший промахнулся. И вместо церкви Алиса с сыном отправились в отделение скорой помощи. Жюльен провел в больнице целых два месяца.

Это были ужасные месяцы. Муж — Алиса стала обращаться к нему по фамилии, Дюбуа, и сказал бы спасибо, что не мсье Дюбуа, — винил во всем ее, говорил, что, если бы она ему не изменяла, ничего бы не случилось. Алиса тогда пыталась даже влезть в свои стоптанные туфли католички, хотя давно уже носила другую обувь. В пижаме, вцепившись руками в спинку кровати и стирая колени о паркет, она читала Salve Regina[35], вознося молитву Деве Марии. В конце концов Алиса решила ехать в Рокамадур и молить Черную Мадонну об исцелении сына. Это она-то, доцент Лионского университета! Безумная затея. Четыре часа в дороге.

Прежде чем звезды, солнце и планеты появились из черноты Вселенной, прежде чем было сказано: «Да будет свет», существовала она, первозданная материя, и ей, праматери всего сущего, поехала Алиса поклониться, ее хотела просить за сына. И вся эта туристическая суета была ей нипочем. Алиса одолела все двести шестнадцать ступеней, ведущих наверх, и в часовне Нотр-Дам пала на колени.

Но Черная Мадонна казалась чужой и далекой, словно за много световых лет отсюда, в другой галактике. Глаза ее были закрыты. Вокруг — глубочайшее безмолвие. Прямая, гордая, увенчанная короной, она застыла на своем троне, недоступная и чуждая всему человеческому. Ее руки не обнимали, не ласкали младенца Иисуса. Он одиноко сидел на коленях у матери, и глаза его тоже были закрыты. И он был слишком горд и тоже чужд горестям человеческим. Или так Алисе казалось. Вот уже восемьсот сорок пять лет, прикинула она в уме, может и больше, никто же точно не знает, когда и где святой Амадур нашел эту скульптуру и сколько ей лет. Вот уже восемьсот сорок пять лет на этом самом месте Черная Мадонна слышит просьбы царей, епископов, генералов, палачей, алкоголиков, убийц, наркоманов, педофилов, а мир остается прежним. Алиса пристально всматривалась в эту фигурку, высота которой была всего семьдесят сантиметров. Руки Мадонны будто сливались с подлокотниками трона и достигали пола, и Алиса подумала, что своими субтильностью, худобой и отрешенностью фигура Черной Мадонны напоминает скульптуры Джакометти[36]. Может, поэтому Черная Мадонна вдруг перестала быть для нее пришельцем из другого мира. А в часовне она ощутила себя там, где встречаются люди, у которых одна общая мать.

Когда Алиса возвращалась из церкви по рю-де-ла-Куроннери, она размышляла о том, поехал бы Франсуа с ней в Рокамадур, если бы она его позвала, поехал бы этот убежденный последователь французского рационализма посмотреть на чудодейственную Черною Мадонну? Наверное, посмеялся бы над Алисой. Но, с другой стороны, он восторгается Гюисмансом, так что — кто знает. Алисе не нравились ни Гюисманс, ни рационализм, да и Франсуа — далеко не всегда, поэтому она просто отмахнулась от этой мысли. Она прислушивалась к цоканью своих каблучков по старым плитам ухабистой мостовой, мысленно прощалась с Черной Мадонной и на душе у нее было спокойно. Она знала, что Жюльен поправится.

— Что желаете, мадам? Мадам? — услышала она голос сотрудника бюро.

— Вы организуете паломничества в Рокамадур? — спросила Алиса.

Сотрудник выпятил грудь, будто только и ждал момента, чтобы ей все об этом рассказать.

— Вы пришли как раз по адресу, мадам. Мы предлагаем паломнические поездки в Рокамадур на удобных автобусах с кондиционерами. У нас вы можете купить…

Алиса пробормотала, что ей нужно все это обдумать, и быстро покинула бюро.

На улице она снова увидела интересную личность, о существовании которой уже почти забыла. На сей раз личность сидела на тротуаре, отвернувшись лицом к стене, изгибом спины и лысой головой похожая на голого ребенка, который лишь недавно научился сидеть самостоятельно. На Алису вдруг накатили те же самые чувства, что и в часовне Нотр-Дам в Рокамадуре. Она достала из сумочки тюбик губной помады и поставила его возле одеяла.

До начала вечеринки оставался целый час, и Алиса продолжила прогулку. На безлюдной площади Сен-Жорж она закурила. Постояла, покуривая, напротив особняка куртизанки Терезы[37], любуясь трубадурским стилем фасада. То ли Алиса слишком глубоко затягивалась, то ли она давно не курила, но у нее закружилась голова. Закружилась сильно, как на карусели. Алиса принялась шарить руками вокруг, ища опоры. Как слепой, потерявший палку, она напряженно щупала руками воздух, пока не наткнулась на железную ограду фонтана на площади, и, скользя ладонями по железным прутьям, опустилась на низкий каменный бордюр.

Алиса натянула подол на колени, согнула и прижала колени к груди, размышляя: почему ей хочется увидеться с Франсуа? Почему она так часто о нем думает? У меня совсем другие взгляды на жизнь, литературу и вообще на все на свете, рассуждала она. Франсуа не верит в Деву Марию, религия для него — придуманный людьми способ преодоления страха смерти, мешающий им уничтожать друг друга. А любовь? Все сводится к тому, сказал он ей однажды, смеясь, что любовь мужчины к женщине — это благодарность за доставленное блаженство, а любовь женщины — это, так или иначе, способ заманить мужчину в ловушку и стать матерью. Что же еще он говорил? Что всякий гуманизм, будь то в эпоху Античности, Ренессанса, Просвещения или в наше время, есть не что иное, как набитая облезлыми перьями перина, скрывающая истинную сущность отношений между людьми, и это единственное предназначение гуманизма. При этом Франсуа так стучал по столу, что подскакивали бокалы и рюмки, и кричал: «Сюда ходили и Малларме, и Аполлинер, и Сартр! И ни у кого из них не хватило духу признать, что на самом деле означает этот пресловутый гуманизм. Сочувствие? Братство? Плевать на это!» Он был пьян. Алиса вспомнила, как много тогда Франсуа кричал, как много он тогда пил, и невольно воскликнула: «Да что ты знаешь!» Она оглянулась, не слышал ли кто-нибудь ненароком ее возглас. Но на площади никого не было. Бумажные стаканчики дружно и неспешно покачивались в стоячей воде фонтана. Они даже не вздрогнули. Алиса продолжила своей мысленный разговор. Послушай, вот ты терпеть не можешь Les Deux Magots, но почему-то всегда уступаешь моей ностальгии и приходишь в это кафе, так что в тебе есть сочувствие, хотя бы ко мне. Она улыбнулась тому, как искусно вывела Франсуа на чистую воду. Поджатые ноги болели, Алиса попробовала их вытянуть, стало только хуже, но она решила продолжить дискуссию и обратилась к Франсуа с очередным вопросом. Она его провоцировала. Что станет с человеком, если отнять у него представления о любви, душе, сочувствии? Что останется от человека, если он вдруг исчезнет, растает, как снеговик весной? Шляпа и морковка, — ответила она сама себе. Теперь колени разболелись невыносимо, и Алиса решила, что пойдет и сядет где-нибудь в другом месте.

Она встала, затекшие ноги были словно ватные. Алиса шла, как на мягких подушках, волоча ноги, пронизанные колкими мурашками. Она с трудом пересекла площадь и рухнула в плетеное кресло в кафе, заказала чашку крепкого кофе. Хотела вернуться к дискуссии, удобное положение располагало, но ничего не вышло, и она принялась размышлять о том, почему она так зациклилась на этом Франсуа, постоянно ему пишет, приглашает его куда-то, может, ему это приятно, а может, совсем наоборот — обременительно. Алиса размешивала сахар в кофе и думала, что у нее никого нет, кроме маленького несчастного Жюльена, который давно не маленький, а всего лишь несчастный, впрочем, и он уже живет отдельно. Никого у меня нет, вот я и цепляюсь за старые связи. Она отхлебнула кофе и обожглась, принялась хватать воздух ртом, чтобы охладить язык, и тут вспомнила, что сказал ей Жюльен, когда уходил из дома. Он ей крикнул: «Не хочу тебе мешать!» Эти слова прожгли ее насквозь и раскаленными осколками застряли в сердце. Тогда Алиса была уже разведена и второй раз вышла замуж — решила, что наконец-то обрела свой дом. Жюльен-младший сердито стер со щеки поцелуй и ушел. Уехал. Кажется, теперь его зовут Додо. Это все, что он ей сообщил. Ему было тогда шестнадцать, узкие плечи, застенчивая улыбка. Бумажку с номером телефона загадочного Додо он оставил на кухонном столе. После его ухода Алиса взяла две голубые гортензии в зимнем саду и вынесла их наружу. Поставила горшки на тротуар — может, кто-нибудь заберет. Но цветы так и засохли. Она принесла их назад и поставила на каменный стол в своем зимнем, слишком холодном для них саду. Выхаживать гортензии сил уже не осталось. С тех пор она только делала вид, что любит своего мужа.

После ухода Жюльена они часто виделись с Франсуа, встречались в одном и том же кафе, в том самом, которое он терпеть не мог. Что об этом думает ее муж и думает ли он об этом вообще — ее не интересовало. Как не интересовало и то, что об этом думает сам Франсуа. Но ей было с ним хорошо. Было между ними что-то особенное, что их сближало. Они были заговорщики, члены ордена тоски и печали. Не добрые приятели. Не влюбленные. Их союз был серьезнее и прочнее. Их объединяло одиночество, осознание собственной ненужности. Не нужный никому знаток Гюисманса и не нужная своему сыну мать встречались в кафе Les Deux Magots и ничего не хотели друг от друга.

Только однажды между Алисой и Франсуа вдруг выросла стена из камней, которые обычно швыряют друг в друга мужчины и женщины, — ревности и упреков. Как-то раз Алиса опаздывала, кафе уже закрывалось и почти опустело. Она приехала в Париж на празднование двадцатилетия пирамиды Юймин Бэя[38]. Короткий ливень, потом солнце, потом снова ливень — такая погода, когда вдоль тротуаров журчит вода, — весной в Париже обычное дело. Алиса перепрыгивала через быстрые ручьи и чувствовала себя счастливой. Она обошла книжные магазины, забежала в редакцию, под вечер на площади перед Лувром полюбовалась световой проекцией на стеклянных стенах пирамиды. Захватывающее зрелище! Она прибежала в кафе с каталогом Дженни Хольцер[39]в руках, восторженная, полная впечатлений. Франсуа безмятежно сидел за столиком с бокалом вина.

— Там было столько людей, а тебя я не видела, — щебетала она, усаживалась, выкладывая каталог на стол.

— Меня там и не было, — ответил он бесцветным голосом.

— Смотри, — она пододвинула ему каталог. — Это каталог выставки Дженни Хольцер этого года в музее Уитни. Это ее световую проекцию ты пропустил, так жалко! Вот, взгляни. Какие потрясающие цветные спирали из слов! Слова-картины, слова-скульптуры. А вот еще.

Она перевернула страницу:

— Тут собраны ее афоризмы.

И она начала переводить с английского. Франсуа скривился.

— «Иногда лучше умереть, чем продолжать», — перевела Алиса первую фразу. И следом — вторую:

— «Мужчина больше не станет тебя защищать».

Алиса задумалась, потянула пальцами свою нижнюю губу, словно бы соглашаясь, и хотела переводить дальше, но Франсуа ее перебил:

— Я думал, что тебя интересует литература, а не трюизмы, — и он ткнул окурок в стеклянную пепельницу.

— Но это важные вещи! — воскликнула она.

— Женская народная мудрость, — буркнул Франсуа и зажег другую сигарету. — Женский консалтинг по всему миру.

— Почему же все-таки тебя там не было? — поинтересовалась Алиса.

Он ответил не сразу. После короткой паузы он низким голосом, ниже, чем обычно, ответил ей вопросом:

— Помнишь Аврелию?

Алиса ничего не ответила.

— Она потом пошла еще куда-то учиться. Ну, помнишь? Я ее сегодня встретил. Случайно. Как раз на том праздновании. Где-то около полудня.

Алиса по-прежнему молчала.

— Ну, вспомнила?

Конечно же она помнила Аврелию.

— Она теперь работает где-то в акционерном обществе виноделов. Я пригласил ее на обед, что, признаться, было немного опрометчиво. Она была какая-то язвительная. Все время рассказывала мне о своих случайных романах.

Зачем он мне все это рассказывает? Пьян?

Франсуа поднял глаза к потолку и театрально вздохнул:

— И как это меня угораздило с этой Аврелией?

И продолжал в своей обычной манере.

— После обеда она пригласила меня к себе. У меня не было ни малейшего желания смотреть на нее раздетую, но так уж вышло. Поэтому на празднование я не попал. Чтобы как-то поднять себе настроение, я спросил у нее две бутылки хорошего вина. Они у меня с собой. Хочешь, возьми одну.

Предлагает мне бутылку вина, которую выпросил за то, что любовался на голую постаревшую Аврелию? От его нарочитого бесстыдства Алиса задохнулась, словно он облил ее грязной, тухлой водой из-под гнилых цветов. Она вспыхнула от стыда за Аврелию, но Франсуа притворился, что ничего не понимает и представления не имеет, почему Алиса вдруг покраснела. Хрустальные люстры гасли одна за другой, официанты убирали со столов, Алиса и Франсуа, спрятавшись по самую макушку каждый в свое одиночество, сидели друг против друга и молчали. У Франсуа на руке громко тикали часы.

Уже почти пять, а я все вспоминаю! Алиса вернулась мыслями в кафе на площади Сен-Жорж, заплатила и направилась прямо в музей. Подходя к музею, она заметила, что возле бронзовой таблички с надписью Musée de la Vie romantique[40], увитой диким виноградом, стоит, переминаясь с ноги на ногу, молодая девушка. Вид у девушки был растерянный. Где-то Алиса ее уже видела. Ну конечно, она же была на моей лекции.

Теплый ветерок стряхивал с акаций целые гроздья цветов, они падали в расщелины брусчатки, и узкая улочка, ведущая от рю Шапталь к музею, была вся усыпана мелкими белыми цветами, как в день праздника Тела Господня. Алиса раздвигала цветы носками туфель, представляла, что она подружка невесты и шагает к алтарю, но вместо алтаря перед ней возник знакомый желтый фасад с зелеными ставнями. Музей выглядел, как всегда, очень живописно. Как она любила этот старинный особняк — обитель художника Ари Шеффера[41]! Гости уже сидели в саду за столиками, некоторые с бокалами и бумажными тарелками в руках входили и выходили из садовой оранжереи, где на длинных, покрытых белыми скатертями столах были расставлены закуски. Но вместо обычной легкой беседы тут и там говорили только о выборах.

Алиса взяла в оранжерее киш со шпинатом и бокал шампанского и принялась не спеша прогуливаться по саду, поглядывая, не видно ли Франсуа. Но на глаза ей попался только Лемперер. Элегантный, стильно одетый, он стоял под старой развесистой липой и пил не вино, а виски без льда. Строго говоря, Лемперера она почти не знала, они встречались однажды на какой-то литературной конференции. Алиса знала только то, что недавно он был назначен доцентом в Сорбонну — Париж-III. Она подошла к нему и спросила, что он думает о выборах. О чем же еще было спрашивать? Он ответил, что не знает, особенно теперь, когда в игру вступило «Мусульманское братство». Сказал, что эту недавно созданную партию нельзя сбрасывать со счетов, и добавил, что у нее очень консервативная программа и в будущем она сыграет важную роль во французской политике.

Алиса вскинула брови. Лемперер заметил ее реакцию и стал высказываться более осмотрительно.

— Разумеется, я не хочу, чтобы они выиграли, конечно же нет. Но, с другой стороны, только эта партия и могла бы покончить с радикальными течениями в исламе. Им бы удалось с этим справиться. Их лидер, Мохаммед Бен Аббас, имя вам, конечно же, хорошо известно, и в самом деле мог бы оградить Францию от террористов и иммигрантов.

— Но это обещают все партии, — заметила Алиса.

— Конечно, они обещают, но не все могут или хотят это сделать, — убежденно ответил Лемперер.

— Мохаммед Бен Аббас, — продолжала Алиса делиться сомнениями, — прежде всего хочет иного, и ему как раз очень выгодно обещать подобные вещи. Кто же не станет обещать, что покончит с терроризмом и иммиграцией? Но на самом деле у него совсем другие цели. Вам это не приходило в голову?

Тут Алиса увидела Франсуа. Он спускался с первого этажа в сад по наружной лестнице музея и махал ей рукой.

— Годфруа Лемперер, твой новый коллега, — представила она ему молодого человека, когда Франсуа подошел. И пошутила:

— А может быть, и твой новый опасный конкурент, если говорить о студентках. Он, кстати сказать, отличный специалист по Леону Блуа. Возможно, вы даже знакомы.

— Лично — нет, — ответил Франсуа сдержанно и протянул Лемпереру руку.

— Я читал почти все ваши статьи, — заверил его Лемперер, — но «Головокружение от неологизмов» — лучшая. Это правда замечательная работа, хотя должен признать, что в случае с Блуа я с вашей оценкой языка не согласен.

— Осторожно, дорогой коллега! Франсуа — специалист по Гюисмансу, он Блуа терпеть не может, — вмешалась Алиса. — Послушайте, как интересно, что мы тут встретились. Мы трое, специалисты по Нервалю, Гюисмансу и Блуа, о которых я как раз сегодня читала лекцию.

— Правда? Жаль, что я на ней не был, — сказал Лемперер, — но я о ней не знал. Приглашений мне пока не присылают. А вам, наверное, это кажется символичным, что мы здесь встретились после вашей лекции.

Алисе хотелось еще немного поговорить об этой случайной встрече и о своей лекции, но эти двое уже обсуждали выборы. Франсуа тоже считал, что «Мусульманское братство» наберет много голосов и уже скоро сыграет важную роль в политике.

— И нам следует ожидать введения мусульманских порядков. Так это можно понимать? — спросила Алиса.

— Не путайте, пожалуйста, «Мусульманское братство» с террористами, — терпеливо объяснил Лемперер. — «Мусульманское братство» осуждает терроризм.

— А как насчет женского равноправия? Его они тоже наверняка осуждают? — Алиса посмотрела на Лемперера с вызовом.

— Нет, конечно же, — убежденно заверил ее Лемперер.

— Я бы не стал этого утверждать, — насмешливо заметил Франсуа. — Хотя, может быть, женщинам в конце концов стало бы легче, если бы им не пришлось столько всего тащить на себе, если бы наконец-то определились эти размытые понятия о мужском и женском. А ты что скажешь?

Франсуа взглянул на Алису, поддразнивая ее:

— Финикийская принцесса[42] слишком долго плутает в лабиринте, где по-прежнему заправляет Минотавр. Может быть, красавица Европа хотела бы вернуться туда, где роли мужчины и женщины четко прописаны.

А ведь он прав, думала Алиса, может, уже тогда нависла над европейскими землями тень вероломного мужского божка и с той поры все маячит на горизонте. А сам божок — куцый уродливый истукан о двух лицах — продолжает спать и видеть сны о мужском превосходстве во всем, чем люди живут и во что верят. Да и если бы только это! Сны его простираются и в храм науки.

На столе, словно голубь, заворковал мобильный телефон Франсуа. Он взглянул на экран, помрачнел, покачал головой, как бы говоря: «Ничего не могу поделать», потыкал своими тонкими пальцами в иконки, разблокировал телефон, приложил руку ко рту, повернулся к Алисе и Лемпереру с извинениями:

— Прошу прощения, звонит одна моя студентка, я должен ответить. Алло! Что это тебе вдруг пришло в голову? Здесь, в саду? Где? Это недалеко от нас. Ну хорошо. Иди к нам.

В этот момент кто-то помахал Франсуа, он помахал в ответ, повернулся к Лемпереру:

— Пойдемте, я вас кое с кем познакомлю, — позвал он Лемперера и обратился к Алисе. — Придет моя студентка, пусть немного подождет.

И ушел, приобняв Лемперера за плечи.

Подошла Мириам, в глазах ее — ожидание, но Франсуа у столика под липой не оказалось. Там сидела в одиночестве элегантная дама и поигрывала с платком, задумчиво пропуская его между пальцами. Сперва Мириам ее не узнала. А потом, когда ветерок приподнял листья и смел тени с лица Алисы, узнала лекторшу из Лиона, которую недавно слушала. «А она-то что здесь делает?» — промелькнуло в голове у Мириам.

Мириам Шапиро родилась в еврейской семье, где религиозность воспринималась по большей части как обычай, приятный и необременительный. Однако в последнее время, в те несколько месяцев, когда жизнь стала походить на ходульные театральные репризы, только на этот раз игравшиеся в парижских декорациях, где роль бога Мардука[43] взяла на себя партия «Мусульманское братство», это ни к чему не обязывающее еврейство вдруг обернулось насущной проблемой. Но Мириам была молода и свою избранность в случае массовых расправ не принимала близко к сердцу. Она же парижанка! Изучает французскую литературу в Сорбонне! Религия в ее глазах — это дела давно минувших дней. Она, свободомыслящий и уверенный в себе человек, или, по крайней мере, такой ей хотелось быть, любовные отношения тоже не принимает близко к сердцу. Случай с профессором французской литературы особый, но Мириам хорошо понимала: эту любовную карусель, кружившую их целый год, очень скоро кто-нибудь да остановит — может, она сама, а может, и он. Ей это было ясно с самого начала, и не только потому, что у Франсуа была репутация любовника на семестр, а потому что известно: любовный магнит рано или поздно перестает притягивать.

— Профессор просил передать, чтобы вы его подождали, — сказала Алиса, девушку она узнала сразу: это она стояла у входа в музей, это она уснула на ее лекции.

Алиса, представляясь, протянула руку. Может, на лекцию она забрела по ошибке, просто заблудилась, может, не знает моего имени, подумала Алиса. Но Мириам перебила ее мысли:

— Очень приятно с вами познакомиться лично.

На самом деле Мириам не помнила, как зовут эту женщину-доцента, но сделала вид, что знает ее имя.

— Я была сегодня на вашей лекции, меня зовут Мириам. Мириам Шапиро.

Она сказала это машинально, из вежливости, ей хотелось скрыть свое разочарование, что вместо Франсуа она встретила здесь университетскую профессоршу.

Наступило молчание.

Сколько ей может быть лет? Двадцать? Алиса задумалась. Почему он с ней? Ястребу уж не вспорхнуть с терновой ветки. А к нему слетаются все моложе и моложе. Стало прохладно. Куда я дела свой платок? Выпью, пожалуй, еще бокальчик.

Ей, должно быть, уже за сорок, размышляла Мириам. Выглядит молодо. И вполне ничего. Ну почему я прямо на нее наткнулась? Она точно видела, что я уснула на ее лекции, сразу поняла, как только свет включили. Где же этот Франсуа?

Мысли проплывали, словно сумки на багажной ленте в зале прилета, кружились вхолостую. Наконец, Алиса схватилась за сумочку, которая ехала последней.

— Не хотите ли выпить чего-нибудь?

— Да, с удовольствием, — обрадовалась Мириам.

— Принесите, пожалуйста, и мне бокальчик. Это там, — Алиса кивнула в сторону оранжереи. — Подождите… шампанского больше не надо, мне, пожалуй, белого сухого.

Мириам уже направилась за вином, как вдруг неожиданно, наверное, от растерянности, что попала в такую странную ситуацию, выпалила:

— А где же все-таки Франсуа?

И, тут же осознав свою ошибку, поправилась:

— Я хотела сказать, где профессор.

Она втянула голову в плечи, закусила нижнюю губу и широко раскрыла глаза. Дитя малое, подумала Алиса, секунду-другую наслаждаясь этим забавным faux pas [44], и громко рассмеялась.

Сблизиться им так и не удалось. Обе решили просто махнуть рукой на то, что происходило между ними в тот вечер, пока они сидели за бокалами вина. Мириам несколько раз приносила вино, Франсуа где-то задерживался, а близости все не возникало.

— Я здесь, чтобы попрощаться с Франсуа, я скоро уезжаю, — объяснила Мириам свое присутствие на этой вечеринке сугубо для профессорско-преподавательского состава и выпивая свой первый бокал.

Она назвала Франсуа по имени, уже ничуть не смущаясь.

— Почему уезжаете? — спросила Алиса равнодушно.

— Уезжаю в Израиль.

— Боитесь здесь оставаться?

— Родители боятся. Все время твердят: мы знаем, что это за люди, мы знаем, на что они способны. Заладили одно и то же. Я с ними еду. Поступлю в университет в Тель-Авиве, но только так, для виду, а потом поеду путешествовать. Мне очень хочется путешествовать.

— Куда?

Мириам задумалась и ответила вопросом, словно сама себя спрашивая:

— В Южную Америку?

— Южная Америка большая, — засмеялась Алиса.

— Перу? Может быть, в Перу.

Похоже, это пришло ей в голову только сейчас.

— Почему в Перу? — в голосе Алисы прозвучало любопытство.

— Там климат здоровый и горы высокие.

Алису такое объяснение немного удивило, и она спросила с легкой иронией:

— Интересуетесь здоровым образом жизни?

— Да, интересуюсь, — ответила Мириам серьезно. — Но, главное, я хочу путешествовать, просто так, налегке, может, еще с парочкой человек для компании. Хотелось бы поехать в Восточную Африку. В Кению, например. Там потрясающие пляжи. Одна подруга рассказывала, что там прекрасный серфинг.

Алиса кивала головой и молча прихлебывала вино. Она и раньше слышала такие рассуждения о путешествиях от своих студентов, привыкла. Потом спросила:

— А как ваша учеба? Будете продолжать изучать литературу? Какой период вас интересует?

— Мне нравится современная литература, — почти скороговоркой выпалила Мириам.

— Яник Лахенс?[45]

— Ну, не совсем.

Было ясно, что это имя ей незнакомо.

— Скорее Уэльбек. Ему тоже это все надоело. То, что творится вокруг. Пусть наше поколение и воспринимает все по-другому. Не так болезненно. А он — отчаянная голова. Но меня не интересуют отдельные авторы, меня интересует инфраструктура. Меня интересует то, что стоит за книгоизданием. Экономический и социальные аспекты, власть. Меня это интересует в литературе.

— Но вы, наверное, что-то читаете? — Алиса попыталась увести разговор в сторону от затасканных клише.

— Ну, допустим, — протянула Мириам в нерешительности и пожаловалась: — Франсуа тоже меня все время спрашивает, что я читаю.

— А знаете что? Принесите-ка еще по бокальчику. А потом расскажите мне о нем, — предложила Алиса и посмотрела на Мириам одновременно сочувственно и лукаво.

Мириам поняла ее взгляд. Он напомнил ей выражение глаз Франсуа, в них тоже порой проскальзывало что-то похожее. На пути к оранжерее она оглянулась по сторонам, может, увидит его где-нибудь.

— Вам будет тяжело расстаться с Франсуа? — спросила Алиса, когда Мириам вернулась.

— Да, непросто. Но я все равно вернусь в Париж, как только все это перемелется, хотя кто знает… — Мириам вдруг умолкла, будто взвешивая, стоит ли об этом говорить, но все же продолжила. — Просто Франсуа не может ни с кем быть долго. Может, это из-за его матери. У него, знаете, были какие-то странные отношения с матерью или что-то вроде того. Впрочем, я тоже не могу ни с кем долго оставаться.

Мириам захмелела. После третьего бокала язык ее развязался еще больше и она спросила:

— Вы думаете, мужская душа и женская душа, или что бы под этим ни подразумевалось, — одинаковы?

Вопрос Алису удивил. Разговор, казалось, принимал интересное направление, а поскольку она тоже выпила немало — пила уже четвертый бокал, — то набрала воздуху в легкие, готовясь отвечать по-доцентски обстоятельно.

— Важно, что мы понимаем под словом «душа», — начала она свое объяснение. — Можно сказать, например, что у души есть своя топография, что душа парит между небом и землей, попадает в преисподнюю. Во всяком случае, так раньше люди понимали душу. Сейчас, вероятнее всего, в наших представлениях о душе играют роль исторические и внутренние факторы: культура, воспитание… А также личные — семья, свойства характера. Но прежде всего считается, что душа как-то резонирует с телом. Хотя на душу можно взглянуть совсем иначе.

— А как же любовь? — спросила Мириам. — Я думала, душа — это то, что в человеке жаждет любви.

Смутившись, что это прозвучало сентиментально, Мириам неловко добавила:

— Я имею в виду — теоретически.

— Почему нет, — предположила Алиса тоном педагога, который всегда с пониманием относится к словам учеников. — Да, в наших душах живет желание любить кого-нибудь. Однако не забывайте: любовь — это не только эмоциональное переживание, это разные чувства. Кроме того, взгляды на любовь все время меняются. Думаю, что здесь, в саду Музея романтической жизни, как раз следует вспомнить, что романтизм радикально изменил наши представления о любви. Я думаю, что в наши дни любовь, я имею в виду любовь между мужчиной и женщиной, мы же о ней говорим, понимают прежде всего как взаимосвязь души и тела, их единение; как разумный психосоматический процесс; как нечто, что зависит от уровня и типа гормонов в организме. В этом смысле ответ на ваш вопрос звучит так: с точки зрения гормонального состава души мужчин и женщин безусловно различаются.

Мириам, видимо, по своей привычке, все эти объяснения не слушала. Она усиленно о чем-то размышляла. Потом, снова удивив Алису, сказала:

— Когда Психея[46] посветила на Эрота, когда на него упала капля масла из ее лампы, его лицо исказила боль, он взмахнул крыльями и улетел. Психея потом ужасно сожалела о том, что она натворила. Поэтому я думаю, что женская любовь связана с сожалением и раскаянием. Может быть, даже с чувством вины. Психея потом искала Эрота по всему свету.

На что Алиса возразила внушительным тоном учителя:

— Вы мыслите упрощенно. Толкование мифа, который вы упомянули, далеко не такое простое. Читали ли вы, скажем, Грофа[47]?

— А мужская любовь, — продолжала Мириам, будто не слыша, что ей ответила Алиса, — проистекает из страха смерти, поэтому она направлена на женское тело, ведь женское тело дает надежду на продолжение жизни.

И в доказательство, что не спала на лекции, добавила:

— Вы же говорили об этом…

Рассуждения ее показались Алисе поверхностными, ей не хотелось продолжать разговор.

— Вы правы, — процедила она холодно.

Гораздо интереснее было смотреть на закат солнца сквозь ветви липы и наблюдать, как небо вонзается в горизонт красными когтями, как небосклон постепенно окрашивается кроваво-красным. Где-то на дереве, может, на самой верхушке или глубоко в сердцевине, запел соловей и закончил свою трель тревожным раскатистым «ср-р-р-р-р-р». Откуда-то в сад проникали детские крики. Алиса поняла, что по соседству с музеем находится школа. Наверное, решила Алиса, закончились занятия в школьных кружках. «Это мое!» Крики перескакивали через каменную стену сада, прыгали на песок садовой дорожки. «Зараза, отдай сейчас же!» Запрыгивали на столики с бокалами. «Ты потаскуха, как и твоя мать!» Прыгнули на светлый шелковый платок. Платок скользнул в траву, когда Алиса протянула Мириам руку на прощание.

— Подождите. Вы что-то говорили о матери Франсуа? — спросила вдруг Алиса. — А вы знаете, что она недавно умерла? Так Франсуа больше о ее собаке беспокоился, а не о том, как его мать провела свои последние дни. Даже на похоронах ее не был. Только все про собаку спрашивал. А на похоронах не был. Его вообще не интересовало, как жила его мать. Ничего о ней не спросил…

Мысли ее пошли по кругу, словно пони в цирке, закружились от вина. «Боже мой! Что это со мной? Неужели я пьяна?» Алиса поспешила остановить эту карусель в своей голове и покосилась на Мириам — не заметила ли та, что она перебрала. Но Мириам была ничуть не лучше, она, пошатываясь, вставала со своего места и весело махала Франсуа, который наконец-то вернулся к столику под липой. Он увидел Мириам и воскликнул:

— Боже мой! Я тебя немедленно увожу отсюда.

Мириам игриво подмигнула Алисе и, подхваченная Франсуа, послушно поспешила к выходу.

Алиса отошла к самой стене сада. Теперь она стояла в стороне от всех столиков и сидений, в тихом уголке, отгороженная густым кустарником, так что гости были едва видны, а над ее головой простирались ветви липы. Липа, освободившись под вечер от пчел и от безостановочного оплодотворения, истекала своими ароматами и казалась Алисе еще прекраснее. Она вспомнила, как Редон в своей книге описывал деревья и как Нерваль представлял Аврелию в виде дерева, гигантского дерева, обнимающего облака. А еще она вспомнила деревья в Бенедиктинском аббатстве в Лионе. Вспомнила она и Жюльена, какой он был сердитый, когда она ему вчера поздно вечером позвонила и сообщила, что завтра рано утром уедет из Парижа. Она понимала, он сердился, потому что хотел попросить у нее денег, но взять их уже не успевал.

Здесь в укрытии ей был слышен смех Франсуа. Он посадил Мириам в такси, вернулся к столику и снова о чем-то спорил с Лемперером. Эти два литературных противника подружились. Они уже образовали коалицию, плели политические интриги, в которых непременно присутствовало «Мусульманское братство». Алисе резал слух смех Франсуа, то и дело срывающийся на высокие резкие нотки, ей неприятные. Его голос в очередной раз съехал на фальцет, когда он спросил ее:

— Станешь паранджу носить?

— Почему бы и нет? — ответила она из своего укрытия. — Не будет видно моих морщин.

Откуда-то донеслись выстрелы. Что это может быть? — мелькнула у нее тревожная мысль. Алиса напряженно огляделась вокруг. Люди в саду недоуменно переглядывались, прислушивались — не станут ли снова стрелять. Но больше ничего не было слышно. Все вокруг начали строить догадки.

Это были праздничные петарды.

Но ведь еще никто не выиграл.

Или уже кто-то выиграл?

Какой такой выстрел?

Кто-то взорвал бомбу.

Нет, это был другой звук.

Это всего-навсего сигнальная ракета.

Алиса поспешила к Франсуа. Она хотела взять его за руку, просить у него защиты, но вместо это спросила, что он обо всем этом думает. Он предположил, что взорвался газовый баллон. Лемперер в свою очередь сказал, что это был выстрел из пистолета. Но оба сошлись на том, что звук донесся со стороны площади Клиши. Алиса вернулась в свое укрытие и прислонилась к стволу липы.

Сад быстро пустел. Люди вокруг поспешно прощались друг с другом. Франсуа сказал, что ему тоже пора идти, неизвестно, что еще может случиться. Лемперер предложил всем троим пойти к нему, живет он здесь недалеко. Алиса отказалась, сказав, что ей нужно ехать домой, что она должна попасть в Лион как можно быстрее, а сама при этом думала о Жюльене. Она принялась искать платок, не могла вспомнить, куда его положила, была уверена, что на столик под липой, но его там не было. Может, где-то в другом месте? Платок был ей очень дорог. Она трижды перерыла свою сумочку. Франсуа и Лемперер уже уходили, звали ее, торопили. Алиса бросила свои поиски и поспешила за ними.

На углу рю Бланш они расстались. Мужчины направились к дому Лемперера, а Алиса заторопилась к своей машине. Франсуа как бы между прочим и, как ей показалось, довольно формально выказал заботу, сказав, что она выпила и ей не надо бы садиться за руль, а потом глупо предложил проводить ее хотя бы до машины. Она отказалась. Он не настаивал.

Алиса прошла уже примерно квартал, как совершенно отчетливо вспомнила, что платок она положила на столик в саду и он наверняка там и остался. Без всяких колебаний она повернула назад к музею. Этот шелковый платок она много лет назад получила в подарок от Жюльена на свой день рождения. С тех пор она с ним не расставалась.

Рю Шапталь тем временем почти опустела. Только возле школы, на фасаде которой все еще была выбита надпись Ecole de filles[48], хотя здесь уже давно учились вместе и девочки, и мальчики, суетились родители, спешили забрать своих детей, подталкивали их, тянули за руки, только бы поскорее убраться отсюда, поскорее домой. Алиса бежала и придерживала рукой сумочку, спадающую с плеча. Когда она свернула на узкую улицу, ведущую в музейный сад, то заметила группу арабов. Они стояли к ней спиной, делая вид, что рассматривают доску объявлений у школьных ворот. Один из них резко обернулся. Алисе показалось, что в руке он сжимает какой-то предмет, но в сумерках было не разглядеть, да ей и не хотелось этого человека пристально рассматривать. В этот момент она увидела девочку, волосы ее были забраны в хвост, она со всех ног спешила к школе, смешно подпрыгивая на бегу. Наверное, тоже что-нибудь забыла, подумала Алиса. Она вдруг испугалась за эту отчаянную девочку и кинулась к ней, хотела заслонить ее от этих людей.

Внезапно Алиса почувствовала сильный толчок. Что-то резко ударило ее в бок, она схватилась за него рукой. «Почему ладонь мокрая?» — промелькнуло у нее в голове.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Это редкая удача для переводчика — работать над текстом при поддержке автора, и я бесконечно благодарна Милене Славицкой за ее помощь и добрые советы, которые были одинаково драгоценными, ободряющими и своевременными.

Моя особая благодарность — Виктору Пивоварову и Дмитрию Петрову за внимательное прочтение этого перевода «в рукописи», за их предложения и замечания, от которых тексты выиграли необычайно.

Спасибо моим родным, близким и друзьям — самым терпеливым, искренним, но и самым критичным читателям моего перевода, их мнениями я очень дорожу.

Я признательна издательству «Носорог» за возможность открыть русским читателям удивительно глубокий мир прозы Милены Славицкой.

Ольга Назарова

Примечания

1

Перевод с немецкого Соломона Апта (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Перевод с английского Ольги Назаровой.

3

Дерьмо, насрать, срать, посрать, иди к черту (англ.).

4

Перевод с английского Ольга Назаровой.

5

Лакшми, Парвати и Сарасвати — триада главных женских богинь в индуизме.

6

Бернар Палисси — французский естествоиспытатель и художник-керамист XVI века.

7

Прошу прощения, мадам! Тысяча извинений! (фр.).

8

Прошу прощения у великодушных дам (фр.).

9

Хорошо, месье (фр.).

10

Выпрямившись (фр.).

11

Моя дорогая, я вам не завидую (фр.).

12

Перевод с чешского Ольги Назаровой.

13

«Десять ступеней к пьедесталу» (Deset stupňů ke zlaté) — телевизионный конкурс знатоков на Чехословацком телевидении, 1975 год.

14

«Поем всей семьей» (Zpívá celá rodina) — музыкальный телевизионный конкурс, передача Чехословацкого телевидение, 1975 год.

15

Перевод с немецкого Игоря Козина.

16

Перевод со шведского Александры Афиногеновой.

17

Перевод с французского Марии Зониной.

18

«Плачущий паук» (L’Araignée qui pleure).

19

Le Silence.

20

«Мадонна в скалах» (La Vergine delle rocce) — название двух картин Леонардо да Винчи.

21

«Рождение Венеры» (La Naissance de Vénis).

22

Aurélia ou le Rêve et la Vie.

23

Rue de la Vieille-Lanterne — улица в Париже, где Жерар де Нерваль совершил самоубийство.

24

Сцена описана в книге Теофиля Готье «Литературные портреты и воспоминания» (Portraits et souvenirs littéraires).

25

Les Fleurs du Mal. IX. Cul-de-lampe — «Цветы зла». IX.

26

Жак Мари Эмиль Лакан — французский психоаналитик, философ и психиатр.

27

Оригинальное название — Lá-bas.

28

1846 год.

29

Утешитель, защитник.

30

Итальянский богослов XII–XIII веков.

31

Оригинальное название романа — La Femme pauvre.

32

«Де маго» — знаменитое кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре на площади Сен-Жермен в VI округе Парижа.

33

«Туризм — Бюро путешествий» (фр.).

34

«Повторяющиеся архетипы в поэзии Жерара де Нерваля» (фр.).

35

«Славься, Царица, Матерь милосердия…» (лат.) — начало молитвы Пресвятой Деве Марии.

36

Альберто Джакометти — швейцарский скульптор, живописец и график.

37

Hôtel de la Païva — особняк, построенный между 1856 и 1866 годами для куртизанки Терезы (Эстер) Лахман, известной также как Ла Паива.

38

Юймин Бэй (Ио Мин Пей) — американский архитектор китайского происхождения, автор проекта стеклянной пирамиды у входа в Лувр.

39

Дженни Хольцер — американская художница-неоконцептуалистка.

40

«Музей романтической жизни» (фр.).

41

Ари Шеффер — французский исторический и жанровый живописец XVIII–XIX веков.

42

В греческой мифологии — дочь финикийского царя по имени Европа.

43

Мардук — верховный бог Вавилона, куда насильственно переселяли жителей Иудейского царства с 597 по 539 год до нашей эры в ответ на антивавилонские восстания в Иудее.

44

Промах (фр.).

45

Яник Лахенс — гаитянская франкоязычная писательница, лауреат премии Prix Fémina 2014 года.

46

Психея в переводе с древнегреческого означает «душа», «дыхание».

47

Станислав Гроф — чешский и американский психолог и психиатр.

48

«Школа для девочек»

Content

Милена Славицка
ОНА

ПРЕДИСЛОВИЕ

СЕСТРА

ЛЮБОВНИЦА

ГОРНИЧНАЯ С РЮ ЛАФЕРЬЕР

ЖЕНА

ВЕСЕЛЫЕ ОПЕКУНШИ

ПОДРУГА

МАТЬ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания