Карол Лоуренс

Сумерки Эдинбурга

Моей кузине Кэри Ларсен, наивернейшей из друзей

Столица и провинция в одном лице, город этот ведет двойную жизнь, то подолгу являя первый из своих ликов, то на мгновенье обнажив второй. Он как владыка Черных островов: наполовину жив и дышит, а наполовину — мрамор.

Роберт Льюис Стивенсон. Эдинбург. Живописные заметки

ПРОЛОГ

Эдинбург, 1881

С трудом взбираясь по крутому склону Артурова Трона — угрюмо нависшей над Эдинбургом огромной вулканической глыбы, — Стивен Вайчерли не мог сдержать пробиравшую все тело дрожь. То был промозглый зимний день, среда. С неба сеялся дождь, промокшее пальто не спасало от ледяных порывов ветра со стороны Ферт-оф-Форта. Но причиной дрожи, с новой силой пробежавшей по телу на вершине Трона, был не пронзительный февральский ветер, а терзавший Стивена страх. Сжав в пальцах письмо, которое и привело его в это забытое богом место, и защищая ладонью глаза от дождя, он оглянулся. По пути на вершину ему не встретилось ни одной живой души — и неудивительно: кто в здравом уме отправился бы сюда в такую погоду? Но почему же его мучитель настоял на встрече в такой день именно здесь — на макушке этого булыжника-переростка?

Стивен ощупал пачку денег в кармане. Больше у него не было, и он очень надеялся, что большего и не понадобится. Он никогда не думал, что станет жертвой шантажа, — все происходящее казалось дурным сном. Стивен глянул на часы: прошло уже десять минут с назначенного времени. Сердце замерло при мысли, что он мог опоздать. Но стоило ему бросить взгляд на раскинувшийся далеко внизу Эдинбург, риск потерять доброе имя внезапно показался Стивену сущей мелочью в сравнении со сладостной перспективой сию же секунду бежать отсюда, спасаясь от охватившего его ужаса. Он уже шагнул было обратно, но тут на крутой тропке, ведущей к вершине с востока, показалась темная фигура. Увидев Стивена, человек улыбнулся, однако в чертах этого лица не было и тени дружелюбия, а в ледяных глазах — ни единой искорки тепла.

— Вы пришли, — сказал человек. — Не ожидал.

— Ясное дело, пришел, — ответил Стивен с уверенностью, которой отнюдь не ощущал. — Давайте не будем тянуть.

— Давайте, — кивнул его собеседник. — Постойте-ка… а это еще что? — Его взгляд остановился на чем-то за спиной у Стивена, и тот обернулся, влекомый пересилившим инстинкт самосохранения любопытством.

Большего и не потребовалось. В следующий миг Стивен ощутил, как его горло охватила удавка, и неистово задергался, вскинув руки к горлу и тщетно пытаясь ослабить петлю. Последнее, что он услышал перед тем, как сознание покинуло его, был мягкий шепот у самого уха:

— Ну-ну-ну — скоро все кончится. Сладких снов.

* * *

В парке Холируд не было ни души, когда Кристофер Фэллон вышел на свою обычную прогулку под блеклым февральским небом. Жена не раз говорила ему, что только дурень будет бродить по такой погоде. Впрочем, дурнем жена называла его практически за все, что бы он ни делал, поэтому Кристофер не переживал. После бодрого моциона жаркое из ягненка, которое как раз взялась стряпать жена, будет только вкуснее. Будучи сапожником, Кристофер дни напролет проводил сидя, скорчившись над обувной колодкой, но сегодня, по случаю базарной среды, закончил работу раньше обычного. Он любил хорошенько размять ноги, вволю пройдясь по продуваемой всеми ветрами равнине, стиснутой Артуровым Троном с востока и великолепными Солсберийскими утесами с запада.

Не прекращавшийся на протяжении вот уже нескольких дней дождь почти стих, превратившись в туманную взвесь, из-за которой почти ничего не было видно. Но Кристофер любил такую погоду. Вот только не стоило и пытаться объяснить всю ее прелесть Беттине — жена только закатила бы глаза и сказала, что он рехнулся. Кристофер принялся негромко напевать себе под нос песенку и тут увидел на земле справа от себя что-то темное. Подходя ближе, он напряженно вглядывался, пытаясь разобрать сквозь туман, что же это. Сперва ему показалось, что прямо на земле лежит груда одежды, и он успел удивиться тому, что кто-то вздумал вывалить все содержимое своего гардероба посреди парка. Однако в следующий миг картина открылась ему во всех подробностях. Кристофер не ошибся касательно одежды — вот только при виде того, что оказалось внутри, его руки и ноги внезапно похолодели. На каменистой земле было распростерто бездыханное тело молодого человека.

— Матерь Божья, — выдавил Кристофер, вытирая взмокший, несмотря на холод, лоб. Он присмотрелся — тело лежало прямо под вершиной нависшего над равниной Артурова Трона. Кристоферу не раз приходилось слышать о людях, что убивали себя, бросаясь с местных утесов, но он никогда не придавал особого значения этим байкам. Бедняга явно был мертв — об этом красноречиво свидетельствовал слепой взгляд широко распахнутых глаз и полная неподвижность тела. На лице виднелись синяки и царапины, а при виде неестественно изогнутых рук и ног молодого человека голова Кристофера пошла кругом. Выглядело все так, будто парень кубарем, словно тряпичная кукла, скатился с нависших утесов — полный шурум-бурум, как сказала бы Беттина. И тут ноги Кристофера пустились в бег — еще до того, как их хозяин осознал это.

Пара холодных глаз внимательно следила за происходящим сверху, а когда Кристофер со всех ног кинулся туда, откуда пришел, на лице тайного наблюдателя появилась улыбка.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Молодой мужчина с буйной темной шевелюрой стоял на вершине Кэлтонского холма ранним февральским утром четверга. Он всматривался в Артуров Трон, мрачно царивший над Эдинбургом, на застывшем зимнем небе проступали первые проблески нежной зари.

Инспектор сыскной полиции Гамильтон размышлял о погибшем накануне молодом человеке и о том, сам ли он покончил с собой или кто-то столкнул его с утеса намеренно. Тело Стивена Вайчерли обнаружили меньше суток назад, и мальчишки-газетчики уже кричали об этом на каждом углу.

Иэн Кармайкл Гамильтон был человеком высоким и поджарым, крепким, как швырок — тот деревянный шест, что мясистые шотландцы мечут во время своих ежегодных Игр горцев. Эти Игры Иэн и сам часто посещал мальчишкой. Он поступил в Эдинбургскую городскую полицию, когда ему едва исполнилось двадцать, и быстро пошел вверх по служебной лестнице. Сейчас, в свои двадцать семь, он был самым молодым инспектором в Эдинбурге. Иэн никогда не планировал идти по стопам отца-полицейского: в детстве он дни напролет сочинял рассказы, твердо намереваясь стать великим писателем, новым сэром Вальтером Скоттом, как поговаривала его тетя Лиллиан (хотя ему самому больше по душе были Шекспир и По). Но мечта о литературном бессмертии погибла в том же пожаре, что унес с собой его родителей, дом и детство. Иэн переключился на изучение криминалистики (хотя и стихи кропать продолжал — но тайком, никому не показывая).

Убежденный, что причиной гибели родителей стал намеренный поджог, Иэн отдался делу погони за преступниками со всей страстью (многим из его сослуживцев казавшейся даже чрезмерной), и теперь перед ним забрезжила возможность доказать, что он вполне достоин своей новой высокой должности. Иэн не просто подозревал, что смерть Вайчерли была насильственной, — он страстно желал этого. Как писатель он верил, что обладает острым чутьем правды и способностью насквозь прозревать маски, под которыми люди скрывают свое истинное обличье. Иэн считал, что писателей и полицейских сближает умение видеть темные стороны окружающих. Он знал, что умение это отнюдь не всегда желанный дар, но, раз обнаружив его в себе, остаться прежним уже невозможно.

Пристально вглядываясь в край утеса, он пытался представить, каким образом предполагаемый убийца мог затащить туда кого-то против воли. Это казалось попросту невозможно, особенно если жертва — крепкий молодой мужчина. Нет, подумал Иэн, скорее всего тот был знаком с убийцей. Они поднялись под каким-то предлогом вместе, а потом Вайчерли отвлекли и толкнули навстречу гибели. Иэн живо представил последние мгновения его жизни — руки судорожно хватаются за воздух, и лицо убийцы — последнее, что Вайчерли видел перед смертью.

По телу прошла дрожь, и Иэн поглубже закутался в свое пальто. Оно было сделано из отличной шотландской шерсти, состриженной некогда с боков косматых высогорных овец и отправившейся на производство в Скоттиш-Бордерс, откуда ее уже в виде готовой ткани доставили на прилавки Хай-стрит — одной из улиц прославленной эдинбургской Королевской мили. Дар тети Лиллиан нес на себе сине-зеленый охотничий узор клана Гамильтонов, и сейчас, замерев, подобно своим предкам минувших столетий, среди древних скал, Иэн физически ощутил, как любящая забота тетушки окутывает его теплом. Другой родни у него не было — из всей семьи в этом шумном и странном городе их друг у друга осталось только двое.

Иэн повернулся и глянул вниз на расстилающуюся линию горизонта с одиноким силуэтом бесцельно мечущейся в воздухе вороны. Ночь неохотно уступала место блеклому серому рассвету, и рассыпанные по всему городу пятна газовых фонарей постепенно тускнели. Грузные каменные строения Эдинбурга тяжело нависли над узкими мостовыми, из-за причудливых извивов которых могло показаться, что здания одной и той же улицы тесно прижимаются друг к другу спинами. Иэн не любил город, отчаянно тоскуя по распахнутому небу и головокружительному простору шотландских гор, которые изведал мальчишкой.

Он вновь покосился на призрачный силуэт громоздкой вершины, в которой многие находили сходство со спящим львом. Может статься, что преступление было и вовсе не запланированным — убийца, возможно, действовал в порыве. Но что это должен быть за человек — мужчина или женщина, — который в порыве каких бы то ни было чувств столкнет другого с огромной высоты?

Иэн зевнул и стал спускаться к спящему городу мимо похожего на перевернутую подзорную трубу и накренившегося, словно подвыпивший морячок, монумента Нельсона. Версии самоубийства противоречило несколько моментов, и среди них были взятые уже в среду вечером показания сдававшей Вайчерли квартиру хозяйки. Она утверждала, что ее жилец отнюдь не был угнетен или подавлен. Если это преступление, совершенное под видом самоубийства, то никто, решил Иэн, не сможет разобраться во всем случившемся лучше, чем сделает это он сам.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Главный инспектор сыска Роберт Лайл Крауфорд оторвал глаза от груды бумаг, которыми был завален стол, и глянул на стоящего перед ним молодого человека, а потом вновь вернулся к документам, тщетно пытаясь сосредоточиться. Наконец он сдался и, откинувшись на спинку стула, уставился на подчиненного:

— Обязательно стоять и таращиться на меня с дурацким видом, Гамильтон? Вы же видите, что я занят.

— Боюсь, дурацкий вид — естественное состояние моего лица, сэр.

— Очень смешно, — проворчал Крауфорд. — А вы у нас тот еще умник, как я погляжу.

— Умный дурак лучше глупого мудреца[1], сэр.

Крауфорд приподнял брови. Он не любил, когда Гамильтон принимался цитировать Шекспира, — это попахивало нарушением субординации.

— Ладно, что там у вас?

— Смерть молодого человека, Вайчерли, сэр. Того, что упал с…

— И что с ним? — перебил Крауфорд.

— Я хотел бы взяться за расследование его гибели.

Крауфорд страдальчески воззрился на чашку с остывшим чаем у своего локтя. Забот и без того хватало — Мойра, его жена, подхватила какую-то заразу, и теперь он очень тревожился за ее здоровье. В таком состоянии было весьма непросто сосредоточиться на работе. Донесшийся снаружи неспешный перестук копыт известил о том, что молочник вышел на свой ежеутренний четверговый маршрут: скрипучие колеса повозки нещадно грохотали по неровной мостовой. Отдаваясь давней невротической привычке, Крауфорд принялся поигрывать обрывком бечевки, намотанной на указательный и большой пальцы.

— Полагаю, у вас есть теория?

— Пока что нет, сэр.

Крауфорд вскинул вверх мясистые ладони:

— Так почему вы отнимаете у меня время?

Он понимал, что перебарщивает с эмоциями, да и Гамильтон тут ни при чем, но ничего не мог с собой поделать. Его страдальческое восклицание взлетело к толстым дубовым балкам под высокие потолки полицейского участка на Хай-стрит. Несколько констеблей, сидевших по другую сторону разделявшего помещение стекла, подняли головы от своих столов. Пара полицейских помладше боязливо переглянулись. Главный инспектор Крауфорд славился своим норовом и громовым голосом, и все шло к тому, что инспектор Гамильтон вот-вот попадет под раздачу.

— Я почтительно прошу о проведении вскрытия, сэр, — ответил Гамильтон.

— На каких основаниях?

— Подозрительная смерть, — сказал Гамильтон, кладя на стол начальника заполненный документ.

Крауфорд мрачно изучил бумагу. Потом, тяжело вздохнув, с размаху шлепнул ее поверх стопки других документов, громоздящихся на столе, и вытер ладонью блестящий лоб. Это был высокий дородный мужчина с маленькими голубыми глазками на пронизанном красными прожилками багровом лице. Спускавшиеся до самого воротника рубашки пышные рыжие бакенбарды и такие же усы с избытком компенсировали почти полное отсутствие на его голове любых других волос. За время службы на посту начальника отделения Крауфорд повидал немало инспекторов, но ни один из них не причинял ему столько проблем, сколько Гамильтон. И он был шотландским горцем — как, впрочем, и большинство остальных полицейских — и слишком уж походил на своего отца, некогда служившего здесь же. Гамильтоны были известными упрямцами и никогда не умели уйти вовремя.

— Как давно вы стали инспектором?

— Полгода тому назад, сэр. Но за это время я досконально изучил все дела в нашем участке — как текущие, так и уже закрытые.

Крауфорд потер глаза:

— Нисколько в этом не сомневаюсь. И теперь наверняка ждете не дождетесь возможности взяться за собственное дело, так?

— Да, сэр, я действительно…

— И какие же улики позволяют вам думать, что ваше предположение о преднамеренном убийстве не полная белиберда и не ахинея?

— Отсутствие предсмертной записки, сэр.

— Вряд ли это заботит каждого решившего наложить на себя руки бедолагу.

— Жертва недавно обзавелась щенком.

— Ах, щенком? Что вы говорите! И вы узнали об этом от…

— От хозяйки, сэр, миссис… — Гамильтон выудил из кармана блокнот, — миссис Сазерленд. Я поговорил с ней вчера, сразу после того, как в парке было обнаружено тело. Она сдает комнаты на Лейт-уок, и мистер Вайчерли был одним из ее жильцов. По ее утверждению, он только-только завел щенка.

— Весьма похвально, но я не вижу, каким образом…

— Замышляющий самоубийство человек вряд ли станет заводить собаку.

— И отсюда вы делаете предположение, что это мог быть несчастный случай, верно?

— Моя тетушка регулярно поднимается на Артуров Трон, сэр.

— Это, несомненно, свидетельствует о ее прекрасной физической форме, но каким образом вы…

— Здоровый молодой человек вряд оступится на тропе, которую с легкостью одолевает пожилая женщина, сэр.

Крауфорд сложил руки на груди:

— Молодой человек под воздействием виски может натворить много чего удивительного, инспектор.

— Признаки того, что он пил алкоголь, отсутствуют.

— Я ценю вашу инициативу, но судмедэксперт и без того завален работой, так что мы не можем…

— Не можем предположить вероятность преднамеренного убийства? Вы это хотите сказать, сэр?

Крауфорд залпом набрал полную грудь воздуха, готовый одним махом вышвырнуть этого надоедливого клопа вон, — а потом вдруг выдохнул, выпустив с воздухом весь свой гнев. Просто выражение лица Гамильтона было настолько серьезным, что Крауфорд почувствовал совершенно неуместное желание хихикнуть. Позывы к смеху нередко возникали у него в самые неподходящие моменты, и чаще всего это случалось в минуты усталости или возбуждения. Главный инспектор смог подавить свое неуместное желание, издав странный звук, напоминающий писк испуганной мыши.

— Сэр? — окликнул его Гамильтон, нахмурившись.

Крауфорд опустил взгляд на свою давно позабытую чашку с чаем и вздохнул:

— Что именно вы думаете обнаружить, Гамильтон?

— Пока не знаю, сэр. Именно поэтому я и прошу о вскрытии.

Крауфорд наклонился, чтобы прибавить газа в камине. Он никак не мог избавиться от проклятого холода, царившего в кабинете и пробиравшего тело до мозга костей. Внезапно главный инспектор чихнул и вытер нос. Оставалось надеяться, что он не подхватил простуду.

— Коридоры в морге весьма узкие. Как же ваша… э-э… проблема с замкнутыми пространствами?

— Я никогда не позволял ей препятствовать моим профессиональным обязанностям, сэр.

— Вы, несомненно, понимаете, что человек в вашей ситуации может быть чересчур… мнительным, скажем так, и склонным видеть злой умысел даже гам, где его нет.

Руки, которые Гамильтон держал по швам, сжались в кулаки.

— Подозрения касательно смерти Стивена Вайчерли не имеют никакого отношения к пожару, в котором погибли мои родители.

— «Подозрительность — доспех тяжелый…»

— «…Чей вес скорей мешает, а не защищает». Не думаю, что Роберт Бёрнс имел в виду работу полицейского, когда писал эти строки, сэр.

От такой дерзости главный инспектор даже приоткрыл рот. Всем в участке было известно, что начальник обожает цитировать Бёрнса, и ни один из подчиненных не смел прерывать его в такие моменты. А еще большее раздражение у Крауфорда вызвало то, что Гамильтон и сам прекрасно знал клятый афоризм.

Главный инспектор взметнулся из кресла как кит, взлетающий над гладью океана.

— Сержант Дикерсон! — заревел он.

В дверях немедля появился молодой огненноволосый полицейский невысокого роста с реденькой бороденкой и заметно проступающим из-под одежды брюшком.

— Вызывали, сэр?

— Не соблаговолите ли сопроводить инспектора Гамильтона в морг?

Дикерсон переступил с ноги на ногу и кашлянул:

— А как же свинья миссис Макгинти, сэр? — Его акцент явно был родом из Северного Йоркшира, гласные сливались и покидали оковы уст сержанта в виде длинных тягучих звуков.

— Полагаю, ее свинья некоторое время сможет позаботиться о себе сама, сержант.

— Как скажете, сэр.

Хотя полицейское управление Глазго славилось как первое подобное учреждение в Британии, полиция Эдинбурга тоже успела явить миру немало замечательных личностей — например, известного инспектора и писателя Джеймса Маклеви. Вместе с тем в число повседневных обязанностей каждого констебля входили и такие прозаические задачи, как «контроль за содержанием свиней, ослов, собак и прочих нижестоящих животных». Свинья миссис Макгинти была злостным нарушителем установленных правил, и обязанности по надзиранию за хавроньей доброй леди и всей ее свинской когортой были возложены начальством на сержанта Дикерсона.

— Забудьте о проклятой свинье, — сказал Крауфорд. — Инспектор Гамильтон хочет взглянуть на тело, а я хочу, чтобы вы его сопроводили.

Гамильтон вопросительно взглянул на начальника:

— Сэр?

— Послушайте меня, Гамильтон. Будь я неладен, если позволю вам тратить время судмедэксперта. Однако, коли пообещаете мне все сделать быстро, я разрешу вам взглянуть на тело в сопровождении сержанта Дикерсона.

— Но…

Крауфорд вскинул брови, а его губы внезапно растянулись в странном оскале.

— Будьте благодарны и за это, пользуйтесь моим великодушием, — сказал он, стараясь выглядеть как можно свирепей.

Гамильтон моргнул и отсалютовал:

— Спасибо, сэр.

Крауфорд на миг задержал на нем взгляд своих маленьких голубых глазок, а потом перевел их на сержанта Дикерсона:

— В морге следите за ним в оба, сержант.

Дикерсон озадаченно переспросил:

— Сэр?

Крауфорд вздохнул.

— С катушек может слететь, — объяснил он, — замкнутые пространства терпеть не может.

При этих словах Гамильтон заметно напрягся, но, как и Крауфорд, он отлично понимал, что находится не в том положении, чтобы возражать.

— Так что держитесь рядом и в случае чего помогите.

Полное тело Дикерсона вытянулось по стойке «смирно».

— Слушаюсь, сэр!

— А теперь марш отсюда, пока я не передумал!

Подчиненные вышли, и Крауфорд снова склонил свой блестящий от пота лоб над грудами бумаг. Если бы только его подчиненные знали, сколь многие из знаменитых приступов раздражительности главного инспектора были всего лишь искусной актерской игрой, призванной устрашить собеседника! Впрочем, нередко игра в сварливца перетекала и в приступ истинного раздражения. Крауфорд хмуро взглянул на кружку с холодным чаем — сливки собрались на поверхности в непривлекательный белесый завиток. Главный инспектор выпрямился во все свои сто девяносто три сантиметра и вперевалку подошел к забранному решеткой окну. Оно было мокрым.

Снаружи вялый дождик кропил мостовую. Пешеходы спешили по Хай-стрит, сутулясь под порывами сырого леденящего ветра, который пробирал тело и под самой плотной одеждой. Несчастными выглядели даже лошади, из-под копыт которых взлетали фонтаны брызг. Одинокий старьевщик замер над кучей тряпья, его лицо было скрыто под широкими полями шляпы из вощеной ткани.

Февраль был скверным месяцем, а Крауфорд был в скверном настроении. Он вытащил из нагрудного кармана позолоченные часы и открыл крышку. Когда-то они принадлежали отцу Крауфорда, подарившему сыну свое имя и бывшему одним из основателей сыскной полиции Эдинбурга. Несмотря на искреннее усердие, Роберт Лайл Крауфорд никогда не испытывал особого желания следовать по стопам своего достопочтенного предка. Он сунул часы обратно в карман и вернулся за стол. Больше всего сейчас ему хотелось быть около Мойры, обнимать ее и гладить по волосам. Паршивый день, подумал Крауфорд, и чем скорее он закончится, тем лучше.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Эдинбургский городской морг был местом темным и затхлым, здесь пахло плесенью и невыполненными обещаниями. До Иэна донесся шорох крысиных лап и редкий стук капель, точащихся из неведомого источника, — размеренный гулкий звук, напоминающий погребальный звон церковного колокола. Чем больше Иэн пытался не слышать этот звук, тем глубже он ввинчивался ему в мозг. Кап, кап, кап, кап.

Сержант Дикерсон шел сзади, ступая по каменному полу по-кошачьи беззвучно, — похоже, это место нравилось ему не больше, чем Иэну. Дорогу указывал шагающий впереди с фонарем дежурный — маленький косматый валлиец Джек Керридвен. Иэну уже случалось встречаться с ним раньше, и, хотя то был весьма сварливый коротышка, добрая пятая[2] односолодового помогла изрядно сгладить самые острые углы его характера. Иэн вручил своему провожатому бутылку «Кардý», которая стоила его недельного жалованья, и теперь очень надеялся, что это вложение окупится.

Иэну казалось, что с каждым следующим шагом каменные стены затхлого коридора постепенно сближаются. Чтобы утишить приступы накатывающего откуда-то из желудка ужаса, он заставил себя дышать глубже и медленнее. Иэн изо всех сил старался не замечать всего того, что так явно напоминало ему о подвале, в котором он однажды оказался заперт огнем. Время так и не стерло из памяти весь ужас той ночи. На лбу выступил холодный пот, руки и ноги мелко задрожали, а сердце бухало не тише турецкого барабана. По-прежнему безучастно раздавался медленный стук капель. Кап, кап, кап, кап. Набрав полную грудь пахнущего плесенью воздуха, Иэн усилием воли заставил себя переставлять одну ногу за другой.

Керридвен распахнул внушительную железную дверь, явно выкованную еще в Средневековье. Она захлопнулась за их спинами с гулким лязгом, дрожью отдавшимся в стенах пещероподобного здания. Процессия оказалась в большом помещении с кафельным полом и голыми кирпичными стенами, укрытыми десятилетиями наносившейся краской. Иэн не мог отделаться от мыслей о том, что скрывается под слоями краски и свидетелями каких страданий довелось быть этим стенам. Язычки газового пламени дрожали в рожках на бурых кирпичных стенах; сквозь ряд вытянутых узких окон в помещение заглядывали скудные отблески дневного света, сумевшие пробиться через завесу сырого зимнего тумана. В этой просторной комнате с высоким потолком и окнами Иэн почувствовал себя заметно лучше.

Вдоль дальней стены тянулся ряд каменных столов на привинченных к полу стальных основаниях. Все они были одного размера — под человеческое тело. На третьем от стены столе лежал накрытый обтрепанной грязной простыней труп.

Керридвен эффектно, словно исполняющий свой коронный номер фокусник, сдернул простыню:

— Пожалте. Ждет не дождется, бедолага, чтоб за ним пришел кто-нибудь.

Иэн взглянул на него:

— Семья? Невеста? Никого?

Керридвен отрицательно покачал головой, обдав собеседника запахом перебродившей выпивки из-под седеющих усов:

— Не-а. Может, кто и приходил сюда в ночную смену, да только вряд ли.

Иэн взглянул на распростертое перед ним тело. Юноша оставался полностью одет, его голова была повернута под странным углом — видимо, при падении случился перелом шеи, а может, и нескольких позвонков в придачу. Однако, несмотря на множество сильных гематом и других заметных повреждений, было ясно, что при жизни это был следивший за собой, ухоженный и даже симпатичный молодой человек. Густые светлые волосы обрамляли овал лица с правильными и чистыми чертами. Одежда — также весьма пострадавшая — была хорошего качества и весьма недешевой. В высшей степени странно, подумал Иэн, что у такого человека не нашлось родственников или друзей, готовых оплакать его кончину.

— Вижу, вы еще не сняли с него одежду, — сказал он Керридвену, — в карманах было что-нибудь?

Керридвен переступил с ноги на ногу и кашлянул:

— Да вроде ничего такого — грязный платок, ключей связка… а, да — еще карта игральная. Тройка треф, сэр.

— Я хотел бы на нее взглянуть.

— Постойте-ка, вроде не выбрасывал… — сказал Керридвен, охлопывая карманы своего халата. — Точно! Вот!

Иэн взял карту. Рисунок оказался необычным — три пляшущих скелета в залихватских красных фесках. Трефы были центральной частью каждой из фигурок.

— Странная карточка, сэр, — сказал сержант Дикерсон, заглядывая Иэну за плечо.

— Странная, — согласился тот, аккуратно опуская карту в нагрудный карман пиджака, а потом снова повернулся к Керридвену. — А каких-нибудь личных вещей — кошелька, например, часов или колец — не было?

— Не-а. Может, те забрали, что тело нашли.

— Не сомневаюсь, — сухо кивнул молодой инспектор. Служители эдинбургского морга были хорошо известны своим обычаем «освобождать» усопших от не нужной им более собственности, однако краденое при этом скрывали так искусно, что уличить кого-то было крайне непросто. Держатели же бесчисленных городских ломбардов и эдинбургские скупщики краденого всегда без вопросов принимали вещь и быстренько перепродавали ее, заметая следы.

Керридвен снова переступил с ноги на ногу и кашлянул, явно желая как можно скорее уединиться с бутылкой, что ждала его в каморке дежурного.

— Я вам еще понадоблюсь, джентльмены?

— Спасибо, мистер Керридвен, — думаю, мы справимся и сами, — ответил Иэн.

— Ну, тогда я пошел. Свистнете, как уходить соберетесь.

Развернувшись, Керридвен поспешил вон из комнаты, и его торопливые шаги вскоре стихли в коридоре.

Сержант Дикерсон поскреб подбородок:

— А разве он не должен присутствовать при осмотре тела, сэр?

Иэн поглядел вслед сбежавшему Керридвену:

— Служителям морга не впервой пренебрегать своими обязанностями по зову бутылки, сержант.

Ответный смешок Дикерсона прозвучал в этом скорбном окружении так неуместно, что сержант тут же осекся и опустил взгляд на лежащий перед ними труп.

Мертвое тело являет собой картину одновременно любопытную и мрачную. Сперва смотрящий ощущает инстинктивное отвращение к смерти и ко всему мертвому, затем это чувство сменяется болезненным любопытством, удивлением, и, наконец, приходит очередь печали. Если же тело не обезображено, то иногда возникает странное ощущение, будто человек вовсе не мертв, а того и гляди откроет глаза и сядет.

Хотя Иэну уже случалось иметь дело с трупами, он раз за разом вынужден был проходить все перечисленные стадии. Тело молодого Вайчерли уже начало разбухать за счет расширения скопившихся в пищеварительной системе газов. Кровь постепенно покидала ткани, оттекая к тыльной части тела, и кожа трупа обретала серый оттенок смерти — то, что называют трупными пятнами. Тем не менее лицо покойника до сих пор сохраняло отпечаток кротости и благородства. Хотя, быть может, после разговора с хозяйкой Вайчерли Иэн был пристрастен, но в любом случае чертовски жаль, подумал он, что в сущности еще мальчишка погиб так неожиданно и страшно. И тут в голове у инспектора появилась строфа одного из его ранних стихотворений:

Вновь встретимся с тобой у черной смертной двери,

которой ты покинул этот мир

Со всеми похотьми его и разочарованьем,

с его скорбями и весельем —

со всем, что словно кровь отхлынуло от побледневшего лица.

Дикерсон неловко переступил с ноги на ногу.

— Что теперь, сэр?

— Что вы думаете об этом молодом человеке, сержант?

Дикерсон вытер ладонью потный лоб — несмотря на царившие в помещении сырость и холод, его лицо пылало.

— Он… он умер, сэр.

— Что ж, блестяще. А что еще?

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Мертвые говорить не могут, поэтому за них это должны сделать мы.

— Ваша правда, сэр.

— Так что?

— Э… что именно вы имеете в виду, сэр?

— Каждое преступление — это повесть, история, рассказанная задом наперед. Мы знаем, чем она закончилась, и должны выяснить, что случилось в ее начале и середине.

— А как мы это сделаем?

— Взгляните на него, сержант, и расскажите, что видите.

Дикерсон уставился на тело Вайчерли и с трудом сглотнул:

— Ну, он совсем молодой, кажись.

— Что еще? Что скажете о нем как о человеке — внешность, манера одеваться?

— Ногти у него ухоженные.

— Хорошо. Еще что-нибудь о руках?

Поежившись, Дикерсон поднял кисть мертвеца и стал ее разглядывать.

— Я б сказал, что кожа очень гладкая, сэр.

— И что же вы теперь можете о нем сказать?

— Он точно не рабочий. Поди, большую часть жизни в помещении просидел.

— Великолепно! — воскликнул Иэн. — Прекрасно.

— Благодарю вас, сэр, — отозвался Дикерсон и кашлянул в кулак. Иэн хорошо знал, что подчиненные главного инспектора Крауфорда не привыкли к похвалам со стороны начальства, и жизнь редко удивляла их обратным.

— Если рассматривать его жизнь как повествование, то в тот момент, когда пути Вайчерли и преступника пересеклись, началась новая линия сюжета.

— Та самая, что нам и нужна?

— Точно! Теперь займемся его одеждой.

Дикерсон выпрямил спину и сложил руки на груди.

— Одет как торговец, ну или клерк. В конторе, поди, работает.

— Дело говорите, — кивнул Иэн. — Теперь вы мыслите как инспектор.

Дикерсон нахмурился:

— Об этом мы и у его хозяйки дознались бы, сэр.

Иэн предостерегающе вскинул палец:

— Тсс! Внимание надо напрягать сразу, чтобы потом не упустить ни одной зацепки.

Дикерсон скептически поджал губы:

— Как скажете, сэр.

— А теперь помогите мне освободить его от одежды.

— Сэр? — Лицо Дикерсона явно позеленело.

— Надо осмотреть тело.

Дикерсон с трудом сглотнул, потом закусил нижнюю губу и мужественно шагнул вперед, несмотря на явно охватившую его сильнейшую тошноту.

Трупное окоченение уже начало отступать, и, когда они потянули за рукав, рука Вайчерли неожиданно обмякла. Почувствовав прикосновение мягкой кожи, Дикерсон едва не отскочил в сторону. Его и без того румяное лицо побагровело. Сержант сделал глубокий вдох и расстегнул пуговицу на жестком воротнике мундира.

— Как вы, сержант? — спросил Иэн. Он вспомнил собственную первую встречу с мертвецом в свою бытность констеблем. То был несчастный старый оборванец, насмерть замерзший в неотапливаемой съемной комнатушке дома по переулку Скиннерс-клоуз. Шеф велел ему тогда закрыть отстраненно уставившиеся в пустоту глаза, и Иэн до сих пор помнил мраморный холод твердой плоти под пальцами. То мертвое лицо потом много недель преследовало его по ночам, и в своих снах Иэн отчаянно и безуспешно пытался закрыть широко распахнутые глаза. А они смотрели на него, ужасные в своей неподвижности, моля о помощи и одновременно обвиняя. С тех пор Иэн поклялся себе, что сделает все, чтобы присутствие смерти никогда больше не застало его врасплох.

Дикерсон откашлялся и отер пот с верхней губы.

— Держитесь, — сказал Иэн, кладя руку ему на плечо.

— Я справлюсь, сэр, — пробормотал Дикерсон, снова подступая к трупу.

Крови почти не было — похоже, основные повреждения пришлись на внутренние органы. Освобождая труп от зеленой твидовой куртки, Иэн увидел ярлычок дорогого лондонского ателье. На обшлаге правого рукава не хватало пуговицы.

— А что об этом скажете, сержант? — сказал Иэн, протягивая куртку Дикерсону.

Тот бегло осмотрел оба рукава:

— На левом рукаве две декоративные кожаные пуговицы, сэр, а на правом одной не хватает.

— И какой вывод вы из этого сделаете?

— Кажись, мистеру Вайчерли следовало заглянуть к портнихе.

— А вы взгляните на состояние остальной одежды — все в идеальном порядке, если не считать следов падения.

— Выходит, эта пуговица оторвалась, когда…

— …Когда они боролись, сержант, — там, на вершине Артурова Трона.

Дикерсон почесал в затылке:

— Вы уж меня простите, сэр, да только улика-то для такого вывода не слишком основательная.

— Тоже верно. Чтобы подтвердить мою версию, мне нужно что-то еще.

— А что именно вы ищете, сэр? — спросил Дикерсон, аккуратно укладывая куртку на стоящий рядом стул.

— Пока что и сам не знаю, сержант, — отозвался Иэн, расстегивая воротник льняной рубахи, — но надеюсь узнать, когда найду.

И в следующее мгновение он увидел на теле молодого Стивена Вайчерли именно то, что искал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лиллиан Грей вышла из мясной лавки, осторожно ступая по неровным булыжникам блестящей от дождя мостовой. Она вполне могла остановить один из двухколесных кебов, что катили мимо, поднимая фонтаны воды, но даже в своем почтенном возрасте Лиллиан весьма ценила ту пользу, которую способна принести человеку физическая нагрузка. Повесив на руку плетеную корзину с объемным свертком из коричневой бумаги, она пошла по Хай-стрит в направлении Главной кирки — собора Святого Эгидия, чтобы заглянуть туда на минутку перед тем, как возвращаться домой. Она старалась отдавать дань памяти своему милому Альфи хотя бы раз в неделю. Лиллиан не верила ни в одного из созданных людьми богов, но Альфред, благослови его Господь, всю свою жизнь был верующим христианином, и она чтила его память. Это было самым малым из того, что Лиллиан могла сделать для него после сорока лет брака. Муж оставил ей небольшое состояние, и Лиллиан была искренне благодарна ему за это, но только, не раздумывая, обменяла бы любые деньги на возможность и дальше прижиматься к его теплому телу холодными эдинбургскими ночами.

Брызги воды из-под колес проехавшего рядом кеба долетели до щеки Лиллиан, и она поглубже надвинула на голову шерстяную шаль. Возница не обратил ни малейшего внимания на ее негодующий взгляд и преспокойно продолжал охаживать кнутом два серых в яблоках крупа. Лиллиан вытерла лицо рукой в перчатке, а потом снова приподняла юбку, чтобы не измочить подол в лужах. Она провела в этом городе полжизни и успела хорошо узнать местную погоду, вот только узнать отнюдь не означает привыкнуть.

В Эдинбурге чудило даже само солнце. В самый разгар лета оно отказывалось уходить с неба в положенный час и продолжало отважно сиять до девяти вечера и дальше. Зимой же весь окружающий мир погружался в бесконечные сумерки — солнце едва-едва вскарабкивалось над линией горизонта и ползло по небу обессиленно, словно совершенно истощенное своими летними безумствами.

Лиллиан поднялась по Хай-стрит, оставив в стороне собор Трон Кирк с его остроконечным черепичным навершием, сереющим в дымке ледяного дождя. Она шла в собор Святого Эгидия — Альфи всегда восхищался его величием и роскошью и не упускал случая напомнить жене, что именно тут был главный центр шотландского вероисповедания. За собором стоял дом Джона Нокса, отца-основателя Реформации в Шотландии, который сперва провел два тяжких года в неволе на французских галерах, чтобы потом увести шотландцев из плена французского католичества. И хотя христианской вере в жизни Лиллиан места не было, она почитала Нокса как подлинного национального героя. Вообще же ей по душе был спиритизм, и она регулярно посещала сеансы мадам Фламбо по пятницам.

Вступив в огромное каменное здание, Лиллиан зябко поежилась, звуки ее шагов эхом отдались среди молчаливых стен. Тут из-за высоких спинок церковных скамей в центральный проход высыпала толпа хихикающих и толкающихся школьников.

— Тихо! Сюда, дети, за мной! — громко зашипела учительница, сбивая их в большое бело-голубое стадо. Это была крепкая дама в плотном шерстяном костюме — и без корсета, с неодобрением отметила Лиллиан. Дети послушно пошли за своей предводительницей, перешептываясь и трясясь от сдерживаемого смеха. Их подошвы шуршали по мраморному полу. Пара старших девочек самым неуважительным образом уставились на Лиллиан, и она ответила им тем же.

Лиллиан прекрасно знала, что уже немолода, но терпеть не могла тех, кто сбрасывал ее со счетов из-за возраста. Жизнерадостная женщина с острым умом и энергичностью, которым позавидовали бы иные дамы и вдвое моложе, она негодовала, если юная торговка в лавке вдруг начинала говорить с ней подчеркнуто медленно или громко.

— Говорите-ка потише, — раздраженно бросала она таким, — я не глухая!

Лиллиан нравилось изумление, появлявшееся в таких случаях на лице собеседника, и все же это удовольствие не могло искупить чувства очередной обиды, причиненной беззаботным эгоизмом юности. Лиллиан прекрасно помнила, как ей самой казалось когда-то, что юность будет длиться вечно, а старость может прийти к кому угодно, но уж никак не к ней.

Характер Лиллиан Грей являл собой прелюбопытнейшее сочетание духа подлинного бунтаря и трезвой практичности консервативной шотландской матроны. Она вполне осознавала эксцентричность своего характера, однако, как подлинная дочь Шотландии, не стыдилась, а даже гордилась ею. Лиллиан зашагала к дальнему концу прохода под взмывающими ввысь каменными арками, не без труда удерживая на руке тяжелую корзину. Ее взгляд поднялся к большому витражному окну на западной стене.

В юности Лиллиан изучала искусство — в семье считалось, что у нее есть «художественная жилка». А после смерти Альфи она совершенно случайно занялась фотографией, купив как-то громоздкий фотографический аппарат на толкучке. Остановившись под изображением архангела Гавриила с огненным мечом, Лиллиан потерла шею быстрыми движениями сильных пальцев, а потом склонила голову и выдохнула безмолвный привет своему дорогому Альфи (она ни за что на свете не назвала бы это молитвой, потому что молитва предполагала веру в Бога, наличие которой в своей душе Лиллиан с гордостью отрицала).

Закончив с этим делом, она извлекла из кармана юбки маленькие золотые часы и взглянула на циферблат. К ее немалому изумлению, было уже почти пять. Оставалось всего полчаса на то, чтобы дойти до дома и поставить чайник для Иэна, любимого племянника, сына сестры Лиллиан, обещавшего ее навестить. Они всегда ладили, но смерть дорогой Эмили связала Лиллиан и Иэна еще крепче. Сосиски, что лежали в корзине, предназначались как раз для племянника — Лиллиан намеревалась приготовить его любимое жаркое из капусты и картофеля. После смерти Альфи она настояла на том, что будет выплачивать племяннику ежегодное пособие (она в жизни не потратила бы всего доставшегося ей сама), но Иэн, благослови его Господь, не оставил работу полицейского, хотя тетушкины деньги полностью избавили его от необходимости зарабатывать на жизнь.

Лиллиан поспешно вышла из церкви. Когда она миновала западный вход в собор, мимо пронеслись двое мальчишек в школьной форме. Замерев на мгновение, они одновременно сплюнули на выложенную прямо в брусчатке каменную мозаику в форме сердца и помчались дальше. Это было Сердце Мидлотиана, названное так по прозвищу давно снесенной Толбутской тюрьмы и отмечавшее место, где когда-то располагались ее главные ворота. Сэр Вальтер Скотт посвятил этой тюрьме, где проводились публичные казни, немало места в одном из своих шотландских романов, который так и назвал — «Сердце Мидлотиана»[3]. Прохожие плевали в Сердце на счастье и из чувства шотландского патриотизма — Лиллиан, впрочем, считала эту примету лишь предлогом, которым пользовались мальчишки для того, чтобы безнаказанно плеваться на людях.

Энергично работая сильными ногами, она взобралась на холм, а потом свернула на юг и пошла к своему дому, расположенному близ университета. Навстречу ей стали попадаться студенты и профессора, шагающие на вечерние лекции в широких мантиях, развевающихся у них за спинами, будто огромные черные крылья. Добравшись до своей просторной квартиры, Лиллиан первым делом отправила сосиски в ледник, где уже лежал славный пучок кресс-салата, купленный еще раньше у торговца близ Лонмаркетского рынка. Дверной звонок задребезжал в тот самый момент, когда она наливала сливки в кувшин из тонкого фарфора, полученный когда-то в подарок от сестры. «Бедняжка Эмили!» — подумала Лиллиан, поспешая по длинному коридору к входной двери, за дымчатыми стеклами которой виднелся стройный силуэт племянника.

— Здравствуй, тетушка, — сказал он и поцеловал Лиллиан в щеку, когда та закрыла за ним дверь. Потом Иэн вручил ей охапку тепличных гвоздик, и Лиллиан вдохнула пронзительный коричный запах, приносящий мысли о весеннем ветерке и надежде.

— Ох, ну зачем ты? — воскликнула Лиллиан, чувствуя, как ее глазговский акцент непроизвольно усиливается в присутствии племянника.

— Затем, что ты мне в жизни не простила бы, приди я с пустыми руками.

Лиллиан шутливо шлепнула племянника по плечу и втолкнула его в гостиную, где на салфетке, расстеленной поверх круглого столика красного дерева, уже стоял заварочный чайник. Опустив цветы в вазу, Лиллиан поставила ее на пианино, которое когда-то принадлежало Эмили. Пианино уцелело в пожаре, в котором погибла сестра, и Лиллиан восприняла это как знамение. Играть она не умела, но твердо намеревалась научиться. Несмотря на то что в христианского бога Лиллиан не верила, она была человеком глубоко суеверным, причем никакого противоречия в этом не находила. Засыпав нарезанные сосиски и картофель в кастрюлю с длинной ручкой и поставив ее на огонь, Лиллиан вернулась в гостиную к племяннику.

Газовые рожки были прикручены, в очаге мирно потрескивал огонь При мысли о том, сколько чашек чая она выпила за этим столом со своим дорогим Альфи, Лиллиан почувствовала в горле ком. Целых сорок лет они провели друг рядом с другом — пока сердечный приступ не лишил ее мужа. Лиллиан предпочитала находить во всем светлую сторону — так было принято в семье Грей, а вот в клане Гамильтонов на жизнь, увы, привыкли смотреть иначе.

— Тебе налить? — спросила она, берясь за чайник.

Иэн вдохнул аромат пара:

— Крепкий и горячий — все как я люблю.

— У тебя новое дело, — сказала Лиллиан, передавая племяннику чашку.

— От тебя ничего не скроешь, тетушка, — сказал Иэн, берясь за ячменную лепешку с изюмом.

— Смотри не перебей аппетит, впереди жаркое.

— Этого можешь не опасаться, — сказал Иэн и впился в лепешку, усыпая ковер крошками.

— Кто главный следователь?

— Надеюсь, что я.

— Иэн! Твое первое настоящее дело! — воскликнула Лиллиан и захлопала в ладоши, как школьница.

— Пока все неофициально…

— Это надо отметить! — продолжала Лиллиан, не обращая внимания на его возражения. — Придется откупорить что-нибудь подходящее!

Поднявшись из кресла, она наклонилась к пустому заварнику и не без труда сдержала стон, когда ее немолодые суставы воспротивились столь резкому движению. Слои шерстяной одежды не смогли полностью защитить хозяйку от зимней сырости, и теперь колени Лиллиан опухли и болели. Но она не хотела, чтобы племянник заметил это, и, взяв чайник, пошла на кухню, изо всех сил стараясь держаться прямо. Помешав картошку с сосисками, Лиллиан вернулась к столику с бутылкой односолодового виски и стаканами. Щедро наполнив их, она снова опустилась в кресло:

— Ну же, я жду подробностей.

— Тебе, случаем, не попадалось статей о молодом человеке, которого вчера нашли в парке Холируд?

— Нужно быть глухим и слепым, чтобы ничего о нем не знать, — газеты только о том и пишут, — тут Лиллиан придвинулась поближе к племяннику. — Выходит, убийство? Я так и думала.

— Ты не устаешь меня удивлять. Но почему ты так решила?

Лиллиан улыбнулась:

— Если я раскрою тебе все свои секреты, то больше не смогу удивлять.

Иэн сделал глоток виски.

— Может статься, ты была бы лучшим полицейским, чем я.

— Да что там, мы оба знаем, — откликнулась Лиллиан, — почему ты стал полицейским. — Увидев, как сжались губы племянника, она поспешила сменить тему: — Есть какие-нибудь зацепки?

— Пока нет. Я вот что хотел спросить — ты ведь по-прежнему член Общества любительской фотографии?

— Казначей! — гордо ответила Лиллиан.

— Не согласишься ли дать мне профессиональную консультацию?

— С превеликой радостью!

— Завтра ты свободна?

— Да.

— Сможешь подойти к моргу с утра? Часов в семь, например, — не слишком рано?

— Да что ты, я вместе с солнцем встаю. А с главным инспектором ты об этом уже разговаривал?

— Нет, но поговорю.

— Ужасно интересно! Но давай-ка уже есть. Я умираю с голоду, а уж ты, бьюсь об заклад, и подавно.

— Давай помогу с тарелками.

— Сиди где сидишь.

— Но…

— Потом поможешь убраться, коли так настаиваешь, — сказала Лиллиан, выходя на кухню. Какой бы независимой и самодостаточной она себя ни ощущала, а все же ей отчаянно не хватало мужчины, за которым можно было бы поухаживать. Лиллиан всегда доставляло огромное удовольствие обихаживать своего милого Альфи, хлопотать и кудахтать над ним, и она не собиралась упускать представившейся ей возможности окружить вниманием Иэна.

— Налетай-ка, тощий-длинный-тонконогий[4], — сказала Лиллиан, ставя перед племянником дымящуюся тарелку с сосисками, картофелем и кресс-салатом. Она очень любила пересыпать речь старинными шотландскими присказками.

Иэн скривился:

— Тетушка…

— Если не наберешь стоун-другой[5], на тебя ни одна девушка не взглянет, — перебила Лиллиан, намазывая лепешку свежим маслом.

— Да не нужно мне, чтобы на меня глядел кто-то.

— А вот у брата твоего проблем с аппетитом никогда не было, — ответила она и откусила кусок лепешки, смакуя нежный вкус. — Слышно что-нибудь от Дональда?

— Нет, — сухо ответил Иэн. — Знаю только, что до недавнего времени он не вылезал из пабов Глазго.

Когда пожар унес жизни родителей Иэна и все имущество семьи, Дональд, его старший брат, учился на медика, и ему прочили блестящую карьеру. Однако юноша так и не смог оправиться от поразившего его той ночью нервного потрясения, когда, вернувшись домой за полночь, он обнаружил, что дом пылает, младший брат заперт огнем в подвале, а родители погибли. Дональд бросил Эдинбургский университет и семь лет слонялся по Шотландии и континенту, перебиваясь случайными заработками в качестве портового грузчика, пастуха или бармена.

— Он по-прежнему играет? — спросила Лиллиан.

— И пьет.

— Жалко как, — вздохнула Лиллиан, и в комнате повисла тишина. Это была очень неприятная тема, и она уже жалела, что подняла ее.

— Горбатого могила исправит, — вдруг сказал Иэн, и Лиллиан стало грустно от обиды, которая сквозила в словах племянника.

Снаружи дождь колотил по крышам, не разбирая домов святых и грешников, выбивая монотонную непрекращающуюся дробь по древним жилищам города. Любой бедолага, что имел несчастье оказаться в такую ночь на улице и мимоходом заглянувший в окно гостиной, не сдержал бы чувства зависти при виде двух уютно устроившихся у потрескивающего огня людей. Но Лиллиан знала, что мысли ее племянника далеко отсюда — его длинные пальцы без конца терзали салфетку, а отсутствующий взгляд замер на языках пламени.

— Еще сосиску? — с надеждой спросила она.

— Нет, спасибо.

— Ну тогда иди уже.

Иэн удивленно взглянул на тетушку:

— Что?

— Я отлично вижу, когда тебе нужно побыть одному. Иди и берись за свою дудку — или во что ты там играть начинаешь, когда подумать надо.

Иэн покорно поднялся из кресла:

— Ты уж извини, собеседник из меня сегодня не ахти.

Лиллиан только махнула рукой.

— Да иди ж ты уже! — сказала она с сильнейшим глазговским акцентом.

— Тогда до завтра? Не забудь аппарат.

— Ровно в семь.

Он улыбнулся:

— Я тебя обожаю, тетушка.

— А теперь и вовсе заговариваться начал — иди, говорю, домой.

Быстро чмокнув ее в щеку, Иэн подчинился.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Одинокая фигура замерла на мосту Георга Четвертого, глядя поверх спящего города, потом человек закурил. Спичка коротко вспыхнула и погасла, огонек сигареты был похож на зажегшийся в темноте одинокий красный глаз. Человек глубоко затянулся. Ночь заключила его в крепкие объятия, как старого друга, и, погруженный в чернильную тьму, он чувствовал себя в полной безопасности.

Но в детстве даже ночь была бессильна защитить его. Пробираясь к постели, мальчик отчаянно надеялся, что выпивка уже свалила отца. Когда ему везло, сон приходил под оглушительный храп старика, сотрясающий стропила. Утром мальчик на цыпочках пробирался к выходу мимо родителя, свисающего с узкой скамьи. Это были удачные дни. А когда удача отворачивалась, он слышал, как ступени скрипят под тяжелыми шагами бормочущего проклятья отца. Стоило ему увидеть под дверью полоску света, мальчик понимал, что все кончено. «Вставай, педик никчемный! Сейчас поглядим, как ты в стену у себя под носом попасть не сможешь, навоза кусок!» Одеяло отлетало в сторону, и отец тащил его во двор или, если там лежал снег, в сырой холодный подвал. Мальчики делали все, чтобы задобрить отца, и колотили друг друга до седьмого пота, но драка прекращалась, только если у старика заканчивалась выпивка с сигаретами или когда он засыпал прямо верхом на своем насесте — садовой бочке. Сперва мальчику казалось, что его брат — такая же жертва, как и он сам, однако со временем в душе появилась обида на то, что тот не пытается помешать отцу. Разве старший брат не обязан защищать младшего? Потом мальчик и вовсе возненавидел брата за трусость и нежелание выступить против тирании родителя.

Вайчерли напомнил ему брата, но не это было решающим. Они познакомились в пабе за пинтой пива. Первым разговор завел Вайчерли, а на следующий день они встретились уже на квартире Вайчерли на Лейт-уок, и Стивен принялся заигрывать со своим новым знакомым. Вот тогда-то давешний яд снова проник в его душу. Он изо всех сил пытался исправиться — видит Бог, пытался, — ведь именно для того, чтобы наконец-то избавиться от своего проклятья, он и переехал в Эдинбург с континента, — да только тщетно. Вайчерли привлекал его, и мысль об убийстве вызывала ни с чем не сравнимое возбуждение.

Вскоре ни о чем другом думать он уже попросту не мог. Заманить Вайчерли на вершину Артурова Трона оказалось легко — хватило угрозы раскрыть секрет юноши, что означало бы бесславный конец его карьеры юриста. Вайчерли ухватил наживку и согласился заплатить своему шантажисту. Он же, задушив жертву, специально сбросил тело с обрыва, чтобы смерть приняли за самоубийство. Знакомое ощущение всесилия, наступившее после убийства, было восхитительно, а вслед за ним с еще большей силой, чем прежде, пришла жажда новых жертв. Вайчерли оказался лишь началом нового цикла. Он жаждал продолжения.

Луна вновь попыталась пробиться на затянутое облаками небо, и на несколько мгновений силуэты зданий четко обозначились в ее бледном свете. Однако облака тут же взяли свое, заглушив мертвенно-бледное светило, и улицы вновь укрыла темень. Докурив, человек засунул руки глубоко в карманы и зашагал в темноту к центру города. На его губах играла едва заметная улыбка. Азарт начавшейся охоты отдавался сладкой дрожью в чреслах, а кровь ускоряла свой бег при мысли о грядущих свершениях. О, в сердце людском столько зла, что и не знаешь даже, с чего начать…

Где-то в недрах Старого города раздался горестный вой пса. Ему ответил второй, третий, и вскоре воздух зазвенел от голосов собак. И хотя тьма давно поглотила ночное светило, псы еще долго возносили в пустое небо свой скорбный и гулкий вой.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Лигатурное удушение, сэр.

Главный инспектор Крауфорд поднял взгляд от бумаг. Колокола церкви францисканцев еще не успели пробить девяти утра наступившей пятницы, он только-только взялся за первую чашку чаю, и пожалуйста, — самый докучливый из его подчиненных уже тут как тут. На лице инспектора Гамильтона читалось торжество — нет, даже больше, — самодовольство. Уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке, а в глазах прыгали озорные искорки. Видит Бог, это уже слишком, мрачно подумал Крауфорд, одним махом заглотнув чай. Он был измучен, полночи проведя у изголовья Мойры. Сын их судомойки бегал за доктором, но старика всю ночь не было дома — ходил по вызовам заболевших холерой, которая ударила по городу, словно орудие Божьего возмездия. В конце концов Крауфорд дал жене опиумной настойки, а потом принял дозу и сам, после чего рухнул в кровать, очнувшись лишь незадолго до рассвета.

— Что ж, Гамильтон, выкладывайте, что там у вас, — вздохнул он, наматывая на пальцы обрывок бечевки, что всегда лежал в одном из ящиков стола. Случалось, впрочем, что даже этот успокаивающий ритуал подводил Крауфорда — как раз в такие дни, как этот, подумал он, с усилием разводя пальцы.

Иэн вытащил из кармана плаща конверт и бросил его на стол начальника.

Крауфорд потянул воздух носом, будто это была изрядно подпорченная рыба.

— Что это?

— Откройте, сэр.

Когда главный инспектор поднял конверт, из него выпало три фотографии, запечатлевшие бездыханное тело — это, несомненно, был Стивен Вайчерли. Шею бедолаги охватывал уродливый расплывшийся синяк.

Гамильтон откашлялся:

— Суля по расположению и форме, сэр, это, скорее всего, след лигатурного удушения.

Крауфорд поднял глаза на инспектора. Ну почему, подумал он, некоторые люди способны вызывать такое раздражение, когда по-хорошему они заслуживают восхищения? Нет, даже так — раздражают тем сильнее, чем большего восхищения заслуживают, подумал Крауфорд и бросил фотографии на стол.

— Откуда это у вас?

— Их сделала моя тетя.

— А каким образом, позвольте узнать, ваша тетя оказалась в морге? — Крауфорд резко выпрямился в кресле.

— Прошла со мной.

— А где в это время был дежурный?

— Уединился с бутылкой односолодового.

— И раздобыл он ее…

— Там же, думаю, где обычно.

— А вам не показалось подозрительным, что служитель морга смог позволить себе односолодовый виски?

— «В несчастии другого нет лекарства…»[6]

— Я не в настроении выслушивать ваши цитаты, — холодно заметил Крауфорд, смерив Гамильтона самым уничтожающим из имевшихся в его арсенале взглядов. Сержант Дикерсон наверняка обмочился бы от такого на месте, а молодой инспектор всего лишь продолжал безмятежно глядеть на начальника с выражением учтивости на своем раздражающе-привлекательном лице. Привлекательные мужчины не вызывали у Крауфорда доверия, а уж женщины — и подавно.

Крауфорд нервно потер раскалывающийся от боли лоб и резким движением отправил фотографии на другой конец стола.

— Что ж, расследование ваше, — сказал он и крикнул. — Сержант Дикерсон!

В дверях появилась фигура сержанта, и Крауфорд жестом приказал ему войти.

— Дикерсон пойдет с вами. Вы стоите один другого.

— Благодарю вас, сэр.

Крауфорд махнул рукой в знак окончания разговора, ко Гамильтон не двинулся с места.

— Я буду держать вас в курсе происходящего, сэр.

— Не сомневаюсь, — поморщился Крауфорд, — и попросите дежурного принести мне еще чаю.

— Конечно, сэр.

— И да, Гамильтон…

— Сэр?

— Когда вы в следующий раз увидите свою тетушку?

— Я хожу к ней на чай по воскресеньям.

— Не согласитесь ли передать ей кое-что от меня?

— Конечно, сэр.

— Узнайте, не согласится ли она исполнять обязанности фотографа при полиции Эдинбурга.

— Обязательно. Благодарю вас, сэр.

Крауфорд проследил за тем, как Гамильтон с сержантом Дикерсоном выходят из кабинета, и только тогда тяжело опустился в кресло. Потом главный инспектор запустил обе руки в свою жидкую шевелюру и взглянул на загромождающую стол груду нескончаемых бумаг. День обещал быть долгим.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Согласно показаниям хозяйки Стивена Вайчерли, ее квартирант служил клерком у стряпчего на Джордж-стрит — улице в той части Нового города, что традиционно была местом скопления юридических контор. Иэн шагал вдоль рядов аккуратных дверей с блестящими бронзовыми табличками и такими же дверными молотками — разительный контраст с лабиринтами ветхих сооружений Старого города. Иногда Эдинбург начинал казаться ему не одним, а двумя совершенно разными городами, жители которых отличались друг от друга не меньше, чем обитатели двух отдельных континентов.

Наконец Иэн остановился перед зданием, бронзовая табличка на котором гласила: «Харли, Уикэм и Клайд». Подойдя к полированной двери, он трижды громко постучал. Изнутри — видимо, откуда-то из задней комнаты, — раздался приглушенный мужской голос:

— Иду! Минутку! — Иэн услышал шорох спешно перекладываемых бумаг и скрежет ножек отодвигаемого в сторону стула. — Я сейчас! — Вновь раздался шорох бумаг, прерванный гулким ударом чего-то тяжелого об пол. — Проклятье! — проворчали изнутри, а потом дверь внезапно распахнулась, и перед Иэн ом предстал джентльмен весьма примечательной наружности. Это был гномоподобный, вряд ли выше полутора метра ростом, человечек с искривленной спиной. Топорщащиеся темные волосы обрамляли длинное обветренное лицо с клювастым носом и водянистыми голубыми глазами. Судя по внешности, ему могло быть и сорок, и восемьдесят. Тщедушное тело облегал изящный редингот с тщательно повязанным галстуком и узкие полосатые брюки, причем все это — отличнейшего сукна. Контраст между дорогим костюмом и уродливым телом был вопиющим, однако Иэн ни на минуту не заподозрил своего визави в тщеславии — одежда, несомненно, была призвана прежде всего впечатлить клиентов.

Человечек пытливо осмотрел Иэна своими слезящимися голубыми глазками сквозь толстые стекла золотого пенсне.

— И? — наконец поинтересовался он с изысканным эдинбургским акцентом. — С кем имею честь?

Иэн показал свой значок:

— Инспектор Иэн Гамильтон, полиция Эдинбурга.

Обычно он не предъявлял значка, но, несмотря на малый рост и уродливое сложение, от этого джентльмена исходило чувство уверенной в себе властности.

— Ах да, конечно, — сказал тот, протягивая руку. — Юджин Харли, эсквайр.

Иэн пожал сухую тонкую ладошку с хрупкими прутиками костей под кожей.

— Не соблаговолите ли зайти, инспектор? — сказал мистер Харли. Его приятный голос был хорошо поставлен, а манера изъясняться изысканна.

Распахнув дверь, мистер Харли ввел посетителя в контору, где явно отчаянно не хватало клерка. Кипы бумаг и папок были всюду. Апелляции, ходатайства и бессчетное количество других документов были распиханы по гнездам для бумаг в нескольких бюро, громоздились на массивном дубовом столе и устилали пол, словно опавшие листья. Иэн понял, что шуршанье бумаг, которое он слышал, стоя у дверей в ожидании ответа, издавал Юджин Харли, пробирающийся к дверям через этот бумажный лес.

Однако самого хозяина эта картина, судя по всему, ничуть не смущала. Смахнув несколько листов с великолепного конторского кресла из дуба, он приглашающе взмахнул рукой:

— Изволите присесть?

— Благодарю вас, — кивнул Иэн, удобно устраиваясь на сиденье из зеленой кожи.

— Разрешите предположить, что вы здесь из-за Вайчерли? — Мистер Харли пристроился у края стола и скрестил руки на груди.

— Да, сэр.

Юджин Харли печально покачал головой:

— Несчастный парень… ужасная история. И бедная Кэтрин так убита горем, что осталась сегодня дома.

— Кэтрин?..

— Племянница. Помогает мне вести практику и прибирается в конторе. Как видите, — сказал мистер Харли, обводя помещение рукой, — без ее помощи нам не обойтись.

— То есть экономкой в вашей конторе служит ваша же племянница?

— Я стараюсь держать дело, так сказать, в семейных рамках, — вы же видите, документы тут повсюду. Осторожность лишней не бывает, так ведь? — спросил Харли со скрипучим смешком, похожим на звук плохо смазанной дверной петли.

— Полагаю, вы сможете сообщить мне, как я могу связаться с ней? — Иэн занес имя девушки в свой блокнот.

— Несомненно, — кивнул мистер Харли. — Она живет у меня. Бедняжка уже заневестилась, когда моего несчастного брата с супругой унесла холера, и с тех пор о ней забочусь я. А поскольку собственных детей у меня нет, Кэтрин стала подлинной отрадой моей жизни, — при этих словах в уголках его светло-голубых глаз появилась влага.

— А ваши партнеры? — быстро спросил Иэн. Ему нравился старый джентльмен, и он не хотел ставить беднягу в неловкое положение, доводя до слез перед малознакомым человеком.

К его удивлению, при этих словах лицо стряпчего искривила ухмылка.

— Ах да, — сказал он, — мои партнеры!

— Мистер Уикэм и мистер Клайд?

Юджин Харли коротко кашлянул:

— Они не существуют… А точнее говоря, не являются людьми.

— Прошу прощения?

— Это имена моих кошек. — Мистер Харли хрипло засмеялся, низко наклонившись вперед, отчего что-то громко хрустнуло в его неестественно изогнутой спине.

Иэн хотел было встать и предложить ему свой стул, но поведение пожилого джентльмена завораживало, и он остался сидеть, боясь испортить момент.

— Видите ли, инспектор… Гамильтон, да? — глянул на него старик. Иэн кивнул. — Вы не поверите, как успокаивающе действует на людей табличка с несколькими именами. Это придает заведению ауру респектабельности, вызывает доверие.

— Так значит, вся ваша юридическая фирма — это лишь вы с племянницей да несчастный мистер Вайчерли?

— Именно так. Возможно, вы удивитесь тому, как редко наши клиенты интересуются местопребыванием мистера Уикэма и мистера Клайда, но такова уж загадочная природа человека. Вы не возражаете, если я потреблю немного табака?

— Отнюдь, — ответил Иэн, полагая, что старик хочет закурить трубку или сигарету, но мистер Харли извлек из кармана редингота маленькую табакерку и мягко заправил себе в ноздри по щепотке табака. Запрокинув голову, он чихнул с такой силой, что наблюдавший за этим Иэн испугался, как бы тщедушное тельце не разлетелось на части. Однако бренная оболочка мистера Харли оказалась гораздо крепче, чем думалось. Вытерев нос огромным шелковым платком, он вновь воззрился на посетителя.

— Ну вот, подбавил в кровь огоньку! Так-то лучше! — сказал он, эффектным взмахом возвращая платок в карман редингота. — Так о чем бишь я?

— Вы рассказывали о своей племяннице.

— Ах да! Милая Кэтрин! Боюсь, смерть бедного Вайчерли стала для нее серьезным потрясением. Между нами говоря, парень, думаю, ей весьма нравился. Этим утром она не захотела покидать свою комнату, так что я вынужден был оставить ее на попечение экономки и пришел сюда один.

— Не заметили ли вы чего-нибудь необычного в поведении мистера Вайчерли за последние дни?

— Ничего такого и не припомню, он выглядел вполне… Впрочем, нет, кое-что было. Возможно, это сущая мелочь, однако…

— Продолжайте.

— Утром того дня, когда он погиб, почтальон принес письмо.

— Вы не заметили от кого?

— Увы — нет. Но я видел, как Стивен вскрыл его, и заметил, что он обеспокоен. Потом он спрятал письмо в карман.

— Мистер Вайчерли ничего не говорил вам про это письмо?

— Боюсь, что нет.

— А еще кто-нибудь мог видеть, как он его получил?

— Кэтрин, моя племянница, — она уже была здесь.

— Вы видели, как он уходил отсюда в тот день?

— Нет, остаток дня я провел на квартире у адвоката, а когда вернулся, молодого Вайчерли здесь уже не было.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Харли.

— Я в вашем полном распоряжении! — Мистер Харли протестующе замахал руками. — Вот мой адрес. — Он протянул Иэну искусно изукрашенную визитную карточку. — Если планируете переговорить с моей племянницей в ближайшее время, я распоряжусь, чтобы экономка впустила вас, буде меня не случится дома.

— Позвольте поблагодарить вас за вашу предупредительность, мистер Харли.

Старик покачал головой:

— И кому только могло прийти в голову причинить вред юному Вайчерли — ума не приложу. Парень-то совершенно безобидный был, тихий, смирный, — кое-кто его и рохлей назвал бы. Ясное дело, — добавил он, проницательно взглянув на Иэна, — со смертью его дело нечисто, иначе вас тут и не было бы.

— Ваше предположение верно. Стивен Вайчерли был убит.

Оба взглянули в окно, за которым начинало моросить.

— Надеюсь, вы схватите этого убийцу или убийц, — вдруг сказал Харли, — до того, как что-нибудь страшное случится с моей племянницей.

— Почему вы так говорите?

— «Я только старый, глупый человек, мне восемьдесят лет»[7] — и страх незваным гостем в душу влез.

— Это ведь из «Короля Лира»?

— Ага, а вы тоже любите Барда.

— Да.

— Вот только вторую половину сочинил я сам. В моем случае преклонный возраст принес с собой чрезмерную тревожность.

— Послушайте меня, мистер Харли, не мучайте себя. Я не вижу никаких оснований считать, что вам или вашей племяннице может угрожать опасность.

Мистер Харли помахал над головой скрюченной ладонью:

— Ту-ту-у-у… Я-то уже стар, и мой поезд скоро уйдет, а вот Кэтрин… Вы ведь приглядите за ней, инспектор?

Иэн откашлялся. Старик настолько понравился ему, что он едва не решился на утешительную ложь.

— Мне очень жаль, но полиция Эдинбурга не в состоянии дать стопроцентные гарантии безопасности отдельному человеку. Для этого у нас попросту недостаточно людей.

— Я понимаю, — кивнул старик, но было ясно, что такой ответ его не устроил.

Выйдя на улицу, Иэн не обратил ни малейшего внимания на закутанную в плащ фигуру у фонарного столба. Поза человека была расслабленной, но пара внимательных глаз неотрывно следила за шагающим к Старому городу молодым инспектором. Стоило ему свернуть на Хановер-стрит, человек отделился от столба и пошел вслед, держась на безопасном расстоянии.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Джордж Фредерик Пирсон, старший библиограф-консультант библиотеки Эдинбургского университета, был прирожденным коллекционером. Предмет коллекционирования не имел никакого значения (это могли быть книги, бутылки, какие-нибудь безделушки или бирдекели), просто часть его мозга целеустремленно и без устали работала в этом направлении. Все началось еще в раннем детстве, когда Джордж притаскивал домой обрывки веревок, пустые чайные жестянки и собранные по окрестным мусорным корзинам кусочки битой керамики.

Поначалу его мать отнеслась к этому эксцентричному увлечению с известным сочувствием, однако спустя пару лет, в течение которых Джордж по-сорочьи распихивал всяческий хлам по углам своей комнаты, она стала беспокоиться. Наконец, обнаружив однажды под кроватью сына стопку просроченных бумажных купонов, миссис Пирсон решительно вышла на улицу, где Джордж играл с друзьями, и потребовала объяснений касательно его явно избыточной склонности тащить все в дом. Увы, сказать сыну было нечего. Он и сам не до конца отдавал себе отчет в происходящем, а просто чувствовал, что должен поступать так и никак иначе.

Мать вернулась в дом и незамедлительно отправила все сокровища сына в мусор. Увы, тем самым она лишь усугубила его необъяснимое влечение. То, что раньше было смутным желанием, теперь стало отчаянной жаждой: веши окончательно приобрели над Джорджем необъяснимую абсурдную власть. Он навсегда запомнил тот страшный день. Во сне и наяву пред ним представала опустившаяся на четвереньки мать, выгребающая из-под кровати его бесценное достояние — выбившиеся пряди волос липнут к потному лбу, рукава бумажного платья в полоску закатаны до локтей, лицо пылает гневом и решимостью.

И тогда Джордж решил, что больше никогда в жизни не позволит себе стать причиной столь разрушительной ярости. Дабы спрятать свою страсть, он скрылся от мира в уединенную захламленную квартирку на Принсес-стрит и устроился на работу в библиотеку. Он даже не мечтал, что его несчастное «хобби», как он сам его называл, может оказаться полезным хоть для кого-то.

Так было до дождливой февральской пятницы, когда в пустынный читальный зал зашел одинокий посетитель — молодой человек, по виду — студент, с черной шапкой кудрявых волос и глазами, которые в свете газовых рожков показались Джорджу сизыми. Библиотекарь подошел к посетителю и вежливо кашлянул:

— Чем могу служить, сэр? — Судя по всему, молодой человек был ровесником Джорджа, однако библиотекарь имел обыкновение приветствовать всех посетителей одинаково учтиво.

Молодой человек слегка откинул голову и смерил Джорджа внимательным взглядом, отчего тот почувствовал себя несколько неуютно.

Погода на улице стояла промозглая, вполне по сезону, в связи с чем Джордж сменил свой обычный костюм-тройку на толстый синий джемпер с тканевыми вставками на плечах. Сам он родился и вырос рядом с Лондоном, но Эдинбург нравился ему больше, потому что шотландцы были народом гораздо менее чопорным, чем англичане. Впрочем, в некоторых местных кварталах английский выговор Джорджа восторга отнюдь не вызывал.

— Инспектор Иэн Гамильтон, — наконец сказал молодой человек. — У вас есть книги, посвященные методам ведения уголовного расследования?

— Джордж Пирсон, старший библиограф-консультант. Рад знакомству. — Джордж протянул руку, пожатие Гамильтона оказалось крепким. — Могу ли я уточнить — речь идет о расследовании вообще или о конкретном деле?

— Пожалуй, о потенциальном конкретном деле.

Речь Гамильтона выдавала в нем образованного человека, и, хотя акцент явно указывал на то, что его обладатель живет в Шотландии с самого детства, постоянным местом его обитания определенно был Эдинбург — возможно, где-то в районе улицы Роял-террас. Уж в чем, в чем, а в акцентах Джордж разбирался.

Услышав аккуратный выговор Гамильтона, Джордж слегка расслабился — состоятельные шотландцы традиционно относились к англичанам с большей терпимостью.

— Значит, вас интересует что-то конкретное?

— Да. Удушение.

Джордж не повел и бровью, но, издавна питая любительский интерес к вопросам криминалистики, был заинтригован.

— А с какой точки зрения — медицинской или сбора вещественных доказательств?

— С обеих, если можно.

— Значит, начнем с научного подхода. Следуйте за мной.

Джордж подвел своего гостя к полкам.

— Вам может пригодиться кое-что отсюда, — сказал библиотекарь, снимая книгу с занявшим всю обложку заголовком «Применение науки в исследовании места преступления и улик. Перевод с французского. Автор — помощник величайшего французского криминалиста Франсуа Видока».

— Достойная рекомендация, — сказал Гамильтон.

— Вижу, вы о нем слыхали.

Инспектор улыбнулся:

— У меня есть все книги, которые он написал.

— Вот как, — сказал Джордж, чувствуя, как живот сжимается от непроизвольного приступа зависти. Обладать полным комплектом чего бы то ни было являлось пределом мечтаний любого истинного коллекционера. — Возможно, я смогу быть вам полезен, — сказал он. — У меня самого имеется весьма любопытная коллекция книг по криминалистике. Дома, я имею в виду. — При этих словах его внезапно накрыл приступ паники, колени ослабли — Джордж уже добрых десять лет не осмеливался приглашать кого-нибудь к себе в гости — Пожалуй, я мог бы примести кое что из них завтра, — сказал он, — если не возражаете.

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны. А пока я возьму эту.

— Конечно, — сказал Джордж Они прошли мимо стойки с газетами, пестревшими свежими заголовками, и взгляд молодого инспектора задержался на передовице «Шотландца»:

ТРАГЕДИЯ НА АРТУРОВОМ ТРОНЕ — ЮНОША РАЗБИЛСЯ НАСМЕРТЬ. ПРЕСТУПЛЕНИЕ ИЛИ САМОУБИЙСТВО? СМОЖЕТ ЛИ И БЕЗ ТОГО НЕ СПРАВЛЯЮЩАЯСЯ С ДЕЛАМИ ПОЛИЦИЯ ЭДИНБУРГА ДАТЬ ОТВЕТ?

— Сюда, сэр. — Джордж кашлянул еще раз. Гамильтон молча шагал за ним, очевидно погруженный в какие-то раздумья. Он молчал, пока Джордж записывал название книги в формуляр аккуратным мелким почерком. Библиотекарь обернул книгу бумагой и протянул ее инспектору. Прежде чем разжать пальцы, он негромко спросил: — Ведь дело касается смерти того молодого человека, которого нашли в парке?

— Боюсь, я не вправе раскрывать детали своего расследования, — проговорил Гамильтон чуть быстрее, чем было нужно.

Джордж кивнул и наконец-то выпустил книгу.

— Конечно. А все же случай странный, — добавил он, опустив голову и сделав вид, что перекладывает бумаги, — и очень любопытный, если желаете знать мое мнение.

— Пожалуй, — сказал инспектор, сунув книгу под мышку.

— Хорошо одетый молодой человек, упавший с нахоженной тропы в середине дня, — явление в высшей степени необычное.

Гамильтон подозрительно взглянул на библиотекаря:

— А откуда вы знаете, что он был хорошо одет?

— Ну конечно же из газет, сэр, — эту историю трудно было не заметить. Если не ошибаюсь, на нем был рабочий костюм клерка. Любопытно, правда?

— Откуда вы знаете про костюм? — Гамильтон пристально смотрел на библиотекаря.

— Так фотографии были во всех газетах.

Инспектор нахмурился:

— Я должен был догадаться. Если валлийца смог подкупить полицейский, то и репортеру сделать это труда не составит.

— Я и сам отчасти валлиец, — на этот раз нахмурился уже Джордж.

— Не сочтите за оскорбление, просто…

Но тут несколько сидевших за длинными дубовыми столами посетителей одновременно вздернули головы от своих книг и осуждающе уставились на библиотекаря и его собеседника. Остролицая женщина в нелепой шляпке, напоминающей живого попугая, издала громкое «Тсс!».

— Ответы на все вопросы знает только убийца, — заключил Джордж обыденно, хотя в этот момент что-то сладко сжалось в его груди, — он уже давным-давно не чувствовал себя настолько живым.

— Пожалуй, так, — пробормотал Гамильтон, замерев на месте с книгой под мышкой. Остролицая женщина вновь громко зашипела. Иэн вздрогнул и взглянул на нее с удивлением, будто только что вспомнил, где находится. — Благодарю за помощь, мистер Пирсон.

— Рад оказаться полезным, — ответил Джордж вполголоса, чтобы еще сильнее не разозлить читательницу.

— Мне уже пора.

— Так я принесу завтра книги? Те, о которых говорил?

— Но ведь завтра суббота, — сказал Гамильтон, — разве вы не закрыты?

— Верно, а я и забыл. Тогда давайте встретимся в каком-нибудь другом удобном для вас месте.

— Ну, я…

— Как насчет харчевни «Белый олень?» Там недурной стейк и пай с почками.

Гамильтон внимательно посмотрел на собеседника, а потом кивнул:

— Что ж, давайте, — как насчет семи?

— Отлично. Я принесу книги.

— Благодарю вас, мистер Пирсон. Я перед вами в долгу.

— Не берите в голову. Что ж, до завтра.

Джордж смотрел, как инспектор выходит из зала, погруженный в размышления, — наверняка продолжает думать о своем деле. Славный парень, подумалось ему, и симпатичный — разве что слегка не от мира сего. Хотя что уж там — он и сам наверняка мало что замечал бы вокруг, случись ему взяться за расследование убийства. Повернувшись к книжным полкам, Джордж почувствовал, как его охватывает будоражащее чувство грядущего приключения. Его жизнь никогда нельзя было назвать увлекательной, теперь же будущее представилось Джорджу распускающимся бутоном розы — прекрасным, нежным и манящим.

Он довольно урчал себе под нос какую-то песенку, расставляя книги по местам. Остролицая леди вновь воззрилась на него, и Джорджу вдруг захотелось показать ей язык, однако вместо этого он всего лишь кивнул с прелюбезнейшей улыбкой. Быть великодушным теперь, когда ему предстояло помогать в поисках убийцы, оказалось неожиданно легко. Впервые в жизни Джордж Пирсон почувствовал, что он чего-то да стоит.

Пока библиотекарь стоял, захваченный мечтами о своем увлекательном будущем, в двери читального зала проскользнул приятный молодой человек с прозрачными глазами. Он тихо опустился на стул за одним из длинных столов прямо напротив остролицей женщины. Подняв глаза от номера «Щита», еженедельного вестника Ассоциации по отмене Акта об инфекционных заболеваниях, она не смогла не отметить привлекательного лица и элегантной одежды соседа. Однако ответный взгляд молодого человека полоснул женщину как бритва. Она поежилась и, запахнув свой шерстяной кардиган, поспешно вернулась к журналу. Когда спустя несколько минут она вновь подняла взгляд, напротив никого уже не было.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Зачем вообще душить кого-то, если потом ты все равно сбросишь его с утеса? — выдохнул сержант Дикерсон, отчаянно стараясь не отстать от широко шагающего Иэна, когда они поднимались по ведущей к вершине Артурова Трона крутой тропинке в ту же пятницу ближе к вечеру.

— Отличный вопрос, сержант, — ответил Иэн, согнувшись под резкими порывами ветра со стороны Ферт-оф-Форта. Небо угрожающе нависло над ними грядами сердитых облаков, но дождь стих — по крайней мере на время.

— Падения и так хватило бы, чтобы убить парня, — сказал Дикерсон, перемежая слова отчаянным пыхтеньем.

— Да, любопытно, — сказал Иэн и слегка сбавил скорость, сжалившись над задыхающимся сержантом — на каждый его шаг Дикерсону приходилось делать два. — А может, ему было необходимо именно задушить жертву.

— И он надеялся, что следы от падения скроют настоящую причину смерти, — тут Дикерсон сложился почти вдвое под порывом ветра, который едва не сорвал у него с головы шлем, — и все подумают про самоубийство.

— Или же он выбрал это место не только потому, что тут легко избавиться от трупа, но и потому, что оно имело для него какое-то особенное значение.

— Жаль, свидетелей не было, — гаркнул сержант, пытаясь перекричать свист ветра, — денек для прогулок, видать, был не очень.

Проигнорировав подколку сержанта (нынешний день к прогулкам тоже совсем не располагал), Иэн задумался над сутью его слов. А не мог ли убийца точно знать, что даже самые горячие поклонники этих мест вряд ли станут взбираться сюда в дождливый день? Или же ему просто повезло? Иэн до сих пор не мог решить, было ли это убийство продумано заранее или преступник воспользовался неожиданно подвернувшейся возможностью, — но склонялся к первому.

— Сэр, — снова заговорил Дикерсон, — а что, по-вашему, имел в виду главный инспектор, когда сказал, что мы стоим один другого?

— Да шутил просто, — ответил Иэн, обходя поставленный кем-то прямо на тропинке каирн. Он поежился: эти пирамидки из камней всегда напоминали ему надгробные камни, роль которых, собственно, они в древние времена и выполняли.

— Вряд ли это было комплиментом, сэр.

— У главного инспектора очень много забот, вот он все время и на взводе.

— Это да, — отозвался Дикерсон, — как думаете, он все это заранее подстроил? Ну, убийца.

— Не знаю, сержант.

— Но душить-то зачем, сэр? Столкнул бы бедолагу вниз, и всего делов. Ему бы и так конец пришел.

— Ответ на этот вопрос вполне может привести нас к мотиву преступления, — задумчиво сказал Иэн, — а если повезет, то и к самому преступнику.

Дикерсон укрылся за дергающимся под порывами ветра кустом дрока и опустился на колени. Потом снял шлем и вытер со лба пот.

— Вам следовало бы чаще заниматься физическими упражнениями, — заметил Иэн, вытаскивая из рюкзака флягу с водой и протягивая ее сержанту.

Дикерсон долго не отрывался от горлышка.

— Вы правы, сэр, — сказал он наконец, возвращая флягу, — у вас-то с этим, видать, все в порядке — часто, поди, в горы выбираетесь?

— Да, довелось побродить по горным долинам.

Со временем тоска Иэна по мшистым зеленым скалам и глубоким долинам родного нагорья становилась только сильней. У пейзажей Лотиана было свое очарование, да только ничто в мире не могло сравниться с суровым великолепием Инвернессшира. Стол Иэна был завален лихорадочно исписанными листами — страстными одами красоте родных гор, которые он сочинял по ночам, когда накатывал очередной приступ тоски по родине. Ностальгию эту усиливали счастливые воспоминания о той поре, когда отец и мать еще ладили. Распри начались позже, и в его памяти они были неразрывно связаны с переездом в Эдинбург.

— А чем, по-вашему, он это сделал — ну, преступник? — спросил Дикерсон.

— Задушить человека можно много чем — галстуком, например, шарфом, ремнем… Да тут и руки подойдут — если, конечно, силы хватит, но убийца воспользовался какой-то вещью.

— Выходит, он слабак? Или просто заранее приготовился?

— Еще один отличный вопрос, сержант. Судя по костюму, Вайчерли собирался на работу и явно не планировал вылазку в горы.

— Сюда-то что его привело? — задумчиво сказал Дикерсон.

— Еще один ключевой вопрос, — откликнулся Иэн, — вот увидите, сержант, мы еще сделаем из вас инспектора.

Взглянув на стремительно темнеющее небо, Иэн ускорил шаг. Уже очень скоро должна была наступить ночь — в феврале солнце едва успевало пробудиться от своей спячки, прежде чем снова уйти за горизонт. Сделав последний рывок, Иэн с сержантом взобрались на вершину, и здесь ветер принялся терзать их, как разъяренный пес. Земля была голой — только виднелись кое-где коричневые кустики вереска да дрока, похрустывающие под ногами.

На северо-востоке тускло поблескивали в свете угасающего дня воды Ферт-оф-Форта, а чуть ближе виднелись крутые склоны Солсберийских утесов. В их сумрачной сени тянулись к небу остроконечные городские шпили, среди которых уже начинали один за другим загораться огоньки газовых фонарей. Желтые язычки пламени разбелялись по городу в надвигающихся сумерках — эдинбургские фонарщики-лири вышли на свой ежевечерний обход.

— Откуда, думаете, его столкнули? — спросил Дикерсон, подходя к Иэну по продуваемому всеми ветрами склону.

— Тело нашли вот под этим обрывом. Оглядитесь хорошенько — может, увидите что-нибудь. Да смотрите в оба, сержант, нам важна любая мелочь.

— Так точно, сэр! — ответил Дикерсон и, согнувшись в три погибели, так что его нос едва не коснулся земли, стал добросовестно рыскать по кругу, как здоровенная рыжая легавая.

Иэн последовал его примеру и принялся пристально осматривать землю под ногами в поисках чего-нибудь необычного. Как это часто случалось на закате, молодого инспектора охватило чувство удивительной безмятежности, и оно было очень кстати здесь, уравновешивая мысли о совершенном на этом самом месте убийстве. Когда он уже начал подозревать, что вся вылазка была бесполезной затеей, раздался голос Дикерсона:

— Сэр! Сюда!

— Что у вас, сержант? — Иэн поспешил к противоположной стороне каменного выступа.

— Глядите! — ткнул тот пальцем в землю. Иэн опустил глаза и увидел в мокрой грязи под ногами какой-то крошечный предмет. Выудив его, молодой инспектор поднял находку повыше, чтобы ее мог разглядеть и Дикерсон. — Та самая пуговица, сэр?

Вне всяких сомнений это была одна из кожаных пуговиц с куртки Стивена Вайчерли.

— Отлично! На такую удачу я даже не надеялся, — сказал Иэн, опуская пуговицу в рюкзак и поеживаясь от нескольких упавших сверху капель дождя. — Однако нам лучше возвращаться — небесные хляби того и гляди снова разверзнутся.

Так и случилось. Едва они успели пройти сотню ярдов, как небо сотряслось от удара грома и потоп библейской силы обрушился на головы жителей Эдинбурга. К тому времени, как Иэн и Дикерсон добрались до подножия Артурова Трона, оба вымокли до нитки. Дикерсона Иэн отправил домой на экипаже, хотя толку в этом было столько же, сколько запирать стойло сбежавшей лошади. Когда Гамильтон и сам наконец-то добрался до своей квартиры на Виктория-террас, то первым делом залез в горячую ванну. Выбрался он оттуда слишком измученным для ужина и едва дополз до кровати. Ему снились две безликие фигуры посреди сумеречных холмов, сцепившиеся в смертельной схватке на краю пропасти. Чем сильнее Иэн вглядывался в их лица, тем расплывчатее они становились. Он попытался окликнуть противников, но не смог издать ни единого звука.

Разбудил его оглушительный гром, от которого все тело напряженно сжалось. Иэн добрался до кухни и налил чашку чая. Потом уселся в гостиной перед холодным камином, наслаждаясь теплом чашки и слушая рев бушевавшей за окном грозы. Когда небо пронзили росчерки очередной молнии, руки Иэна сами потянулись за бумагой и карандашом. Все еще дрейфуя между сном и явью, он вывел на листке бумаги несколько стихотворных строк:

Вдоль по улице Кэнонгейт

Шорох древних шагов раздается на улицах града,

И страданье сокрыто в узорах его мостовых,

И точатся из стен крепостных вопли жертв в муках ада,

Накрывают, как дождь, горожан, сладко спящих в кроватях своих.

Безучастных и знать кроме сна ничего не хотящих.

Иэн писал, и его прерывистое дыхание успокаивалось — так случалось всегда, когда он предавал бумаге самые темные из гнетущих его мыслей и образов. А потом снова замер с чашкой в руках. Когда гром и молнии начали затихать, уступая место размеренному стуку дождя по крышам, Иэн вернулся в постель и почти сразу заснул под этот ритмичный перестук. И сны ему в эту ночь не снились.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Бобби Тирни жаждал драки. Выбравшись в зимние сумерки из своей крохотной квартирки на Лондон-роуд, он глубоко вдохнул весь букет уличных миазмов и развязно зашагал по улице, чувствуя, как в висках бухает неуемное желание с кем-нибудь сцепиться. В свои двадцать три Бобби был полноправным членом многочисленной касты недоедающей, недополучающей и притом тяжко трудящейся бедноты, и этим зловонным вечером очередной пятницы в его ограниченном умишке пульсировало единственное желание — хорошенько кого-нибудь исколотить. Все равно кого — у Бобби не было личных врагов, одна только всепоглощающая злоба. Тело его бурлило неудержимой энергией молодости, поставленной в самые неблагоприятные обстоятельства: у Бобби не было места, куда он мог бы пойти, и денег, которые он мог бы потратить, а самое главное — человека, способного обуздать его дикие порывы. Единственным развлечением для Бобби были его крепкие кулаки, и он выбирался из своего жилища по вечерам в поисках неприятностей. Долго искать не приходилось — этого добра на улицах Эдинбурга всегда хватало с избытком.

Роберт Джеймс Тирни был ирландцем, одной из капель того колоссального потока отчаявшихся беженцев, что покинули Изумрудный остров во время страшного Картофельного голода 1840-х и были готовы селиться абсолютно всюду. В самой Ирландии эту беду называли просто Великий голод, и те несчастные, кто не смог позволить себе перебраться через Атлантику на американский берег, направили носы своих утлых лодчонок в сторону соседней Шотландии, — но, как оказалось, лишь для того, чтобы узнать, что и здесь дела обстоят не лучше из-за все той же поразившей урожаи заразы. Местные с враждой и страхом смотрели на орды непрошеных гостей из Ирландии, опасаясь лишиться из-за них своего привычного куска хлеба.

Бобби смертельно надоели как высокомерная презрительность эдинбуржцев, так и мерзость жизни в Маленькой Ирландии — веренице ветхих лачуг вдоль улицы Каугейт. От доброй драки, думал он, и воздух станет чище, и на душе — легче. Бобби быстро шагал через Старый город к пабу «Заяц и гончая», где потолки были низкими, посетители — шумными, а пиво лилось рекой. Там ему наверняка попадутся родственные души — такие же обозлившиеся и жаждущие драки.

Бобби распахнул дверь, и его оглушил нестройный хор звуков — гомон распаленных выпивкой людей, хохот и звон кружек. Голоса были громкими, хриплыми и почти исключительно мужскими, а кружки — толстыми и грубыми, дабы уцелеть от ежевечерних попоек. Бобби покрутил головой в поисках своего приятеля Микки — дублинца, отчаянного сквернослова и редкого умельца оглушать противников молниеносным ударом крепкой башки. Наконец углядев его, Бобби стал грубо проталкиваться через плотно спрессованную толпу. Здешний воздух был смесью сигаретного дыма и вони скисшего пива — глаза вдыхающего этот пьянящий аромат Бобби пылали возбуждением.

Внезапно его нога с размаху опустилась на чужую, но прежде еще, чем Бобби успел посмотреть, в чей адрес придется буркнуть извинения, на его плечо тяжело опустилась рука. Бобби повернулся и напоролся на взгляд ледяных глаз, подобных которым видеть ему еще не приходилось. Злоба была делом понятным — в его собственном нутре плескалась неутолимая ярость, порождение жестокой несправедливости, — но в этих глазах была не злоба, они показались Бобби двумя осколками чистейшего голубого льда, парой скованных морозом маленьких озер. Бобби еще не успел издать и звука, когда человек наклонился к нему и прошептал в самое ухо:

— Выходи, я буду на задках.

Несмотря на стоявший в кабаке гвалт, Бобби услышал ни слова совершенно отчетливо. В повелительном тоне незнакомца сквозило что-то такое, от чего стыла кровь. Непохоже было, чтобы тот сердился, но этот тон… Бобби не мог сообразить, хочет ли случайный встречный драки или вызывает его на улицу для чего-то другого. Впрочем, сам-то он в любом случае был готов подраться — пусть даже и не успел еще хлебнуть ни капли. Так даже лучше, подумалось Бобби, — на трезвую голову реакция будет острей, чем у противника, который, видать, уже успел поднабраться. Бобби помахал Микки, тот успел заметить Бобби и теперь энергично подзывал друга. Не обращая внимания на его озадаченную физиономию, Бобби развернулся и стал пробираться к черному ходу.

Здание паба было отделено от окружающих строений небольшим проулком — одним из бессчетного множества эдинбургских виндов и клоузов. Улочку, по которой могла проехать повозка, эдинбургцы издавна нарекли «винд», а более узкий проход — «клоуз». Судя по расстоянию между стенами, которых почти касались широкие плечи Бобби, черный ход «Зайца и гончей» выходил в самый настоящий клоуз. Толстые каменные стены поглощали большую часть заполнявшего паб шума, и на вышедшего в узкий каменный проход Бобби сразу навалилась необычайная тишина. Дождь стих, только одинокие капли падали с края карниза в заполненную водой бочку. Их звук был гипнотизирующе монотонным — плик-плак, плик-плак — и вместе с тем отчего-то зловещим. Где-то завыла собака. Мышцы живота Бобби напряглись, горло перехватило, и мозг воспринял это как предупреждение.

Бобби подумал — а не вернуться ли? Он вполне мог бы оправдать это тем, что жажда выпивки пересилила желание подраться. И все же не вернулся, а сделал глубокий вдох и, дойдя до конца проулка, свернул на едва освещенный задний двор. Он пришел сюда за дракой и уходить без нее не собирается.

Это стало последней ошибкой в его жизни.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дерек Макнайр был не в духе. Фредди Каббинс опаздывал — в который уже раз. На востоке над Холирудским дворцом уже брезжили первые проблески зари. Если хочешь собрать достойный урожай в мусорках эдинбургских пабов к субботнему завтраку, то начинать обход надо как можно раньше, пока все не сметет армия городских нищих и бродяг. Терзавшая город буря стихла, мостовые поблескивали от намывавшего их дни напролет дождя.

Дерек расхаживал взад и вперед у Трон Кирк, где они уговорились встретиться. Руки были глубоко засунуты в карманы брюк — взрослых рабочих штанов, перехваченных на поясе куском бечевки, которую Дерек стащил с тележки старьевщика. Под стать им были болтающиеся на ногах башмаки несколькими размерами больше необходимого, но зато с толстой подошвой и в очень неплохом состоянии. Обувку Дерек заполучил на благотворительной распродаже «Сестер милосердия» — он давно понял, что, если болтаться там целый день, к концу дня монахини могут сжалиться над сироткой и бесплатно наделить его оставшейся одеждой, а если повезет, то и пирогом-другим.

Короткая шерстяная куртка и матерчатая кепка также достались Дереку от монахинь — правильные черты лица парня и смышленые темные глаза помогли ему снискать особую благосклонность наиболее мягкосердечных представительниц слабого пола. Со временем Дерек узнал, какое именно выражение лица способно вызывать у них жалость и сострадание, а также что и как надо для этого говорить. Смышленый мальчишка десяти лет от роду мог почерпнуть из жизни на улице немало полезного.

Ну не ирония ли — жить в городе, украшенном не одним, а целыми двумя дворцами на расстоянии едва ли мили друг от друга, и при этом шарить по мусоркам в поисках еды. Однако Дерек Макнайр был практичным парнем, не склонным оплакивать свою участь или рассматривать ее философски. Отец — пьянчужка, мать — потаскуха, вот и все дела. У мальчишки никогда не было постоянного дома или новенькой пары брюк, так что и сожалеть об их отсутствии ему не приходилось. По крайней мере, именно так Дерек держал себя в причудливом обществе уличных бродяг, которые ночевали в переулках и жили тем, что выпросили, позаимствовали или попросту стащили. Если же в моменты задумчивости к мальчику и приходили более сложные мысли, то делиться ими он ни с кем не собирался.

Дерек вновь обежал улицу взглядом, ощупывая лежащий в кармане небольшой гладкий камушек. Он никогда не вынимал его оттуда. Камень мог пригодиться — в драке ли, при необходимости расколотить витрину магазина или для того, чтобы отвлечь продавца фруктов и стащить с его лотка яблоко. Впрочем, главной причиной было то, что Дереку попросту нравилось перекатывать его в ладони в минуты волнения или раздражения.

Мальчик снова оглядел улицу, но она оставалась пустой, если не считать молочника Коба, вышедшего на свой ежеутренний обход в компании рыже-чалого Тимоти. Коб был по душе Дереку — иногда он угощал мальчика кружкой молока за то, что тот придерживал вожжи — но Тимоти нравился ему еще больше. Дерек вообще отлично ладил с лошадями. Воруя яблоки, он всегда прихватывал парочку и для Тимоти, а потом угощал друга, придерживая вожжи, пока Коб ходил от крыльца к крыльцу.

А сейчас яблок не было, и Дерек почувствовал, как его голодный желудок сжался. Да где ж, черт его дери, этот никчемный Фредди Каббинс? Дерек начал придумывать, что скажет, когда тот наконец-то явится, и тут до него донеслись торопливые шаги. Так и есть, это был отчаянно поспешающий Фредди. Им уже стукнуло по десять, но Фредди был выше и на полстоуна тяжелей приятеля, с песочными волосами и глуповатой дружелюбной физиономией. Дерек же, напротив, был маленьким, жилистым, черноволосым и притом несомненным лидером в их дружбе. Фредди напоминал большого нескладного щенка, а Дерек не болтал без дела и следил за всем вокруг в оба. Скрестив руки, он замер, грозно глядя на задыхающегося от быстрого шага Фредди.

— Ты где был?

— Извини, Дерек, только не ругайся, ладно? Проспал я.

— Ладно, идем, пока все не забрали. — И они кинулись по ступенькам, которые вели сразу к нескольким пабам под Южным мостом. Истощенное зимнее солнце только-только начало карабкаться в небо над Ферт-оф-Фортом, а мальчишки уже вовсю обшаривали углы проулка Стивенло-клоуз.

— Эй! — крикнул Фредди Дереку, который шарил в бочке с пустыми устричными ракушками. — Смотри, что я нашел! — Дерек поспешил к другу, копавшемуся в мусорной куче на задворках паба. — Ты только погляди! — торжествующе воскликнул Фредди, отдергивая обрывок клеенки, скрывающий два надкусанных куска хлеба и половину отличной толстой сосиски.

— Постой, — сказал Дерек и ткнул пальцем в лежащую поодаль груду одежды, — а это что?

— Ботинок, — сказал Фредди и ткнул находку ногой. А потом он побледнел: — Иисусе, это ж… это ж…

— Иисусе… — вторил ему Дерек, помрачнев. Прямо перед ними, между мусорным баком и бочкой с водой, лежал мужчина, уставившись невидящим взглядом в светлеющее небо нового дня. Они ни разу не видели мертвеца и все же сразу все поняли.

— Н-нам это… позвать кого-то надо, — сказал Фредди.

— Позовем, — ответил Дерек, пятясь и совершенно позабыв о завтраке. Мальчишки бросились прочь, даже не подозревая, что в скрывающей дальний конец проулка тени притаился тайный соглядатай. Смотря мальчикам вслед, он задрожал от восторга. О, в сердце людском столько зла, что и не знаешь даже, с чего начать…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сперва главный инспектор Крауфорд не поверил собственным глазам. Едва он успел усесться за стол, как перед ним, словно самый настоящий банный лист, появился инспектор Гамильтон — и когда? В субботу, ради всего святого! Крауфорд крепко потер саднящие от недосыпа глаза в робкой надежде, что это лишь плод воображения его перетрудившегося мозга, но нет — перед ним стоял чертов юнец во плоти с нетерпеливо горящим взором.

— Господь всемогущий, да вы вообще спите когда-нибудь?

— «Сном окружена вся наша маленькая жизнь»[8], сэр.

Крауфорд стиснул зубы.

— «Гамлет»?

— «Буря». А вы не слишком уж жизнерадостно выглядите, если позволите заметить, сэр.

— Не позволю, — проворчал Крауфорд, наливая чашку чая из стоящего тут же, на столе, синего керамического чайника. Он пришел сюда в субботний день разгрести кое-какие бумаги, и до сих пор в участке было тихо как в могиле. Единственным проникшим сквозь толстые стены звуком был звон отбивающих время церковных колоколов. Десять часов. Крауфорд вздохнул:

— Если вы считаете, что я невзлюбил вас, Гамильтон, то вы абсолютно правы.

Однако это его замечание не возымело ни малейшего эффекта.

— Вы уже видели утренние газеты, сэр? — только и спросил Гамильтон.

— Господи, да я еще даже чая выпить не успел, — ив качестве иллюстрации к сказанному Крауфорд сделал большой глоток обжигающего чая, едва не обварив себе язык. Потом не без труда сглотнул и воззрился на Гамильтона: — Ну так что? Расскажете мне, что там такого интересного в этих ваших газетах?

— Я взял одну с собой, чтобы показать вам, сэр, — сказал Гамильтон и кинул на стол начальника номер «Шотландца». В глаза главному инспектору бросилась набранная крупным шрифтом передовица:

МУЖЧИНА ЗАДУШЕН У ПАБА «ЗАЯЦ И ГОНЧАЯ».

СТРАШНАЯ НАХОДКА ПОД СТЕНАМИ МЕСТНОГО ТРАКТИРА БРОСАЕТ ОЧЕРЕДНОЙ ВЫЗОВ ЭДИНБУРГСКОЙ ПОЛИЦИИ. ХОЛИРУДСКИЙ ДУШИТЕЛЬ НАНОСИТ НОВЫЙ УДАР?

Крауфорд быстро и внимательно пробежал глазами всю статью. Рано утром спрятанное за мусорным баком тело обнаружила пара бродяг, охотившихся за объедками. Они заявили, что надлежащим образом оповестили о своей находке ближайшего констебля, но, судя по всему, сделали это только после визита в редакцию «Шотландца», где с максимальной выгодой продали сенсационную новость. Местные репортеры уже не в первый раз узнавали о преступлении раньше полиции и, подумал Крауфорд, наверняка не в последний. Газетчики исправно платили своим информаторам, и многие из них были представителями отнюдь не высших слоев эдинбургского общества.

— Вот только паники нам и не хватало, — сказал главный инспектор, откладывая газеты, — Холирудский душитель — вот ведь, а?

— А что, если между этими смертями действительно есть связь? — спросил Иэн.

— Ради всего святого! Да мы даже не знаем, как умер этот бедолага! Мне хватает репортеров, которые жертвуют фактами ради дешевых сенсаций, — не вздумайте повторять ту же ошибку, Гамильтон!

И тут в кабинет ввалился констебль Бауэрс. Его щеки пылали. Это был очень бледный молодой человек с длинными светлыми бровями и усами им под стать.

— Сэр, произошло убий… — Он осекся, увидев на столе Крауфорда газету. — Я только…

— Не берите в голову, констебль, — сказал главный инспектор, изо всех сил пытаясь не засмеяться. Хотя в диком выражении красной физиономии Бауэрса и правда было что-то комичное, Крауфорд понимал, что импульсивный и совершенно неуместный смех связан прежде всего с его физическим истощением. Засмеяться в такую минуту было бы верхом бестактности, однако от одной этой мысли смеяться захотелось еще больше. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, главный инспектор делано нахмурился: — Эти клятые бродяги со всех ног кинулись продавать свои известия, пока тело не нашел кто-нибудь еще. Повезло — добрались до редакции аккурат перед отправкой номера в печать. И вознаградили их наверняка щедро. Вы оставили кого-нибудь присматривать за местом преступления, Бауэрс?

— Констебля Маккворри, сэр.

— Если не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов, — включился в разговор Иэн.

— Вы что же, сами назначаете себя на это дело, Гамильтон? — сухо поинтересовался Крауфорд.

— Я уверен, что два этих дела связаны между собой.

— «Нет ничего более сомнительного, чем безусловная уверенность», — пробормотал Крауфорд, делая еще один глоток.

— Это Роберт Бёрнс, сэр?

— Да.

— Отлично сказано, сэр.

Крауфорд вздохнул. Гамильтон определенно действовал ему на нервы, и вместе с тем он каким-то непонятным образом будил в Крауфорде родительский инстинкт, который по своей бездетности тот так и не смог воплотить в жизнь. Как бы главный инспектор ни старался поддеть парня, а все же он явно ощущал в себе стремление позаботиться о проклятом выскочке и защитить его. И тем не менее Гамильтон был невероятно раздражающим типом.

— Что ж, Гамильтон, беритесь за дело, чтобы констебль Бауэрс смог вернуться на свой пост.

— А что с мальчишками, которые нашли тело? — спросил Иэн.

— Я тут, — раздался голос из-за спины констебля.

Его обладатель оказался темноволосым пареньком лет десяти с глубоко посаженными глазами на бледном напряженном лице. Для своего возраста мальчик держался удивительно уверенно. Несмотря на разноразмерные отрепья, найденные, очевидно, в мусорных баках и на благотворительных базарах, а также на явную необходимость принять ванну и постричься, в его серьезном лице читалось что-то благородное.

— А ты кто такой будешь? — строго поинтересовался главный инспектор.

Его попытка смутить собеседника успеха не возымела. Мальчик не отвел взгляда.

— Дерек Макнайр, — негромко ответил он. — Это я с моим другом Фредди Каббинсом нашел тело.

— Да что ты говоришь! — сказал Крауфорд. — А где же, позволь поинтересоваться, Фредди Каббинс?

— А он не любит копперов[9], — ответил Дерек, бросив взгляд на констебля Бауэрса, который покраснел еще сильнее и стал возиться с пуговицей на мундире.

— А ты, значит, любишь?

— Я-то? Я так прям обожаю.

Главный инспектор откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Что ж, рад это слышать, — сказал ом и повернулся к констеблю Бауэрсу: — Прямо гора с плеч — правда же констебль?

Полицейский умоляюще поглядел на Иэна в поисках поддержки, а потом вновь повернулся к начальнику:

— Как скажете, сэр.

— О да, — сказал Крауфорд, поднимаясь из-за стола. — Тут некоторые утверждают, будто у нас весьма напряженные отношения с уличной братией вроде мистера Макнайра, а он вот лично утверждает, что это совершенно не так. Радость-то какая, прав да? Лично у меня сердце поет, вот прям честно, — добавил он, имитируя говорок мальчика. — Но не менее восхитительные отношения, как я погляжу, связывают вас с прессой, которой вы предоставляете возможность написать об убийстве еще до того, как соизволите сообщить о нем в полицию.

Дерек переступил с ноги на ногу и с беспокойством посмотрел на Гамильтона. Тот сделал шаг вперед:

— В качестве старшего следователя по делу Стивена Вайчерли, сэр, прошу разрешения допросить мистера Макнайра.

Крауфорд стряхнул несколько капель пота со лба и плюхнулся обратно в свое кресло.

— Милости просим, Гамильтон, — да смотрите, как бы он ненароком не накормил вас всякой белибердой и ахинеей.

— Да, сэр.

— А заодно постарайтесь убедить этого малолетнего головореза впредь извещать полицию о преступлениях немедленно, а не бежать на поиски ближайшего щелкопера.

— Так точно, сэр, — сказал Гамильтон, опуская руку на плечо парню. — Пойдем-ка найдем тебе чашку чая и печенья. Есть-то хочешь?

Парень лишь слегка кивнул, не сводя цепкого взгляда с инспектора. Крауфорд знал, что от внимания маленького бродяги не ускользнула ни единая деталь всей разыгравшейся здесь сцены — если хочешь выжить на улице, нужно уметь глядеть в оба.

Крауфорд повернулся к констеблю Бауэрсу:

— Так на месте преступления остался констебль Маккворри?

— Да, сэр, а репортеров туда налетело, что твоих мух.

— Отправляйтесь туда, Бауэрс, и помогите Маккворри не подпускать их слишком близко.

— Я тоже скоро буду, — сказал Гамильтон и вывел мальчика из кабинета.

Нервно вытянув руки по швам, Бауэрс сглотнул, неловко отсалютовал и спросил Крауфорда:

— Так я пойду, сэр?

— Не забудьте закрыть за собой дверь.

— Точно так, сэр, — сказал Бауэрс и вышел.

Крауфорд потер виски и выглянул в окно. Мостовые поблескивали под робким утренним солнцем, вскарабкавшимся в небо над безучастными рядами домов Старого города. А может, Гамильтон и правда что-то нащупал — тайн и секретов в этом проклятом городе было еще больше, чем проулков. Крауфорд поежился, запахнул пиджак поплотнее и вернулся к ожидающим его грудам бумаг.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Иэн Гамильтон молча наблюдал за тем, как сгорбившийся над кружкой мальчишка жадно поглощает крепкий чай. Опустошив полжестянки печенья, он наконец вытер губы, глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула, скрестив руки на коленях. Росту паренек был небольшого, и, сидя на массивном дубовом стуле, болтал не достающими до пола ногами туда-сюда. Они устроились в маленьком боковом помещении, которое использовалось полицейскими для допросов, малолюдных совещаний, а также чтоб вздремнуть минуту-другую, когда удавалось улизнуть из поля зрения начальства. Помимо простого дубового стола со стулом здесь были кушетка под одиноким окном, выходившим на проулок Олд-Фишмаркет-клоуз, да истертый зеленый коврик. Сквозь трещины в пожелтевшем стекле в комнату просачивались запахи апельсинной цедры и пареной репы.

— Так-то, — сказал Иэн, присаживаясь на край стола со скрещенными на груди руками, — полегчало?

— А приятелю вашему я не понравился, — заметил мальчик, вытирая рот рукавом.

— Просто главный инспектор Крауфорд считает, что перед продажей этой истории в газету тебе следовало сообщить обо всем нам.

— Ну, те нам хотя бы заплатили. — Дерек облизал пальцы.

Его безразличие было вполне объяснимо. Отношения между полицией и низшими слоями эдинбургского общества традиционно оставляли желать много лучшего. Парень нравился Иэну, но он отлично знал, что продемонстрировать свою симпатию будет ошибкой — мальчишка сразу сочтет его слабаком и попытается воспользоваться этим.

— Часто подбрасываешь им истории? — спросил он.

— Да так… бывает иногда. Но такая роскошь, конечно, впервые… Хотя лучше б такого и не было больше никогда, помоги мне Бог, — с этими словами он перекрестился.

— Католик?

Мальчик кивнул:

— Я знаю, что радоваться этому неправильно, да только теперь мне с моим другом Фредди на всю неделю денег хватит, чтобы каждый день есть.

Иэн знал, что мальчик ничуть не преувеличивает, и вдруг почувствовал, как при виде чумазого лица и лохмотьев Дерека его накрывает волна гнева. Вот тебе и шотландское просвещение, будь оно проклято, подумалось Иэну, даже Эдинбург не в состоянии позаботиться о своих обездоленных детях.

— А где сейчас твой приятель?

— Я и не знаю, честно — где угодно может быть. Хотя скорей всего дрыхнет где-нибудь.

— Так когда примерно вы обнаружили тело?

Дерек жадным взглядом повел по комнате, явно надеясь найти еще какую-нибудь еду.

— Только-только отбило половину седьмого.

— Ты же англичанин? С запада?

Обитатели западного побережья острова славились своим специфическим акцентом — их произношение было столь же беспорядочным и запутанным, как рисунок местной береговой линии, изрезанной множеством затерявшихся среди утесов и пляжей бухт и заливов. Мальчик уставился на свои худые руки с грязью под ногтями и заусенцами.

— Вам-то какое дело?

— А где твои родители?

— Понятия не имею. — Дерек пожал плечами. — А коли вдруг объявятся, смотрите не сболтните им, где я.

Иэну стало интересно, насколько искренне равнодушие Дерека, и он решил поделиться личным в надежде на взаимность:

— A y меня родители умерли.

— Да? — Дерек стал болтать ногами под стулом еще энергичней. — Вот бы моему старику кто-нибудь дубимой меж глаз заехал. — Он улыбнулся. — А может, и заехали уже давно — мне-то почем знать.

— Мои в пожаре погибли.

— Хорошие люди были?

— Хорошие.

— С такими хорошо, наверное, — в голосе мальчика не было ни капли жалости к самому себе. Иэн подумал, что жизнь на улице быстро избавляет от сантиментов.

— Так значит, вы друзья с этим Фредди… Каббинс его фамилия, так? — спросил Иэн.

— Да, Фредди мне друг, — Дерек опять принялся болтать ногами, — но есть и другие парни — вы же знаете, мы такие не одни.

— Знаю, — кивнул Иэн. Он решил не рассказывать Дереку о том, что его тетушка Лиллиан дважды в неделю ходила волонтером в местную благотворительную организацию или что его покойные родители щедро жертвовали в приют Дин. — Так, значит, вы нашли этого… джентльмена вскоре после того, как пробило половину седьмого.

— Я ж так и сказал. Только никакой это не джентльмен был.

— А ты откуда знаешь?

— В «Зайца и гончую» из другого теста люди ходят.

— Можешь показать мне, где это?

— Тело ваши дуболомы уже в морг забрали, но где мы его нашли — покажу.

— Отлично.

— Да, чуть не забыл — я вот что возле трупа поднял, — сказал мальчик, роясь в карманах огромных штанов. — Держите.

С этими словами он положил на стол грязную игральную карту. Это была четверка треф с точно таким же необычным узором из танцующих скелетов, что и на карте, которую нашли у Стивена Вайчерли. Иэн взял ее и положил в карман, чувствуя, как голова идет кругом, — итак, два убийства как минимум оказались связаны между собой, теперь это стало ясно наверняка. Далее следовало выяснить, был ли это один и тот же убийца.

Руки Иэна тряслись, когда он взял жестянку с печеньем и протянул ее мальчишке:

— Может, возьмешь еще парочку на дорогу?

Мальчик нагло уставился на него, а потом набрал две полных пригоршни печенья и отправил их к себе в карманы.

— Ладно, — сказал он, — чего сидим-то?

Иэн оказался совсем не готов к тому, что ожидало их на улице. Там собралась толпа, полностью перекрывшая тротуар перед зданием участка и занявшая часть Хай-стрит. Он прикинул, что здесь никак не меньше сотни человек, преимущественно рабочих с редкими вкраплениями дорого одетых горожан. В руках у некоторых виднелись номера «Шотландца», которыми они принялись размахивать, едва завидев Иэна и явно рассчитывая привлечь его внимание.

— Эй! Что будете делать с Холирудским душителем?

— По улицам ходить страшно!

— Когда вы его поймаете?

— Боже правый, — пробормотал Иэн, расталкивая толпу и раз за разом делая глубокие вдохи в надежде спастись от приступа подкатывающей к горлу знакомой паники. Толпы он ненавидел еще сильнее, чем замкнутые пространства. «Не падай в обморок, Гамильтон, — твердил Иэн сам себе. — Дыши!» Когда он уже почти выбрался из толпы, на его плечо с размаху опустилась тяжелая рука, решительно потащившая Иэна обратно в толчею. Ужас электрическим разрядом пронзил его, и он, не глядя, ответил мощным хуком справа. Костяшки пальцев врезались в чью-то переносицу, раздался хруст хрящей. В следующий момент мощный удар в челюсть свалил Иэна на мостовую. Голова ударилась о камни с такой силой, что на миг подскочила обратно в воздух, подоспевшая тьма поглотила хор негодующих голосов, и больше Иэн уже ничего не помнил.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Прекрасно, Гамильтон! Вы не только позволили себя оглушить, но еще и устроили уличную драку.

Иэну не надо было открывать глаз, чтобы определить, кому принадлежит этот голос. Он подумал, что если не станет отвечать, то главный инспектор оставит его в покое, но Крауфорд только набирал обороты.

— А я-то как раз подумал, что дел у нас маловато и ситуацию исправит только добрая уличная потасовка. На этот раз вы превзошли самого себя, Гамильтон!

Иэн открыл один глаз. Он лежал на кушетке в той самой комнатушке, где совсем недавно допрашивал Дерека Макнайра, но самого мальчика было не видать. Над ним нависал главный инспектор Крауфорд, позади начальника стоял взволнованный сержант Дикерсон. Коснувшись лба, Иэн нащупал здоровенную шишку размером с куриное яйцо.

— Очень больно, сэр? — спросил Дикерсон.

— Искренне надеюсь, что очень, — пробормотал Крауфорд. — Чего вы стоите-то? Принесите ему льда и полотенце! — скомандовал он сержанту.

Дикерсон поспешно вышел из комнаты, и Крауфорд запустил пятерню в свою жидкую шевелюру:

— Ну вы даете, Гамильтон.

— Простите, сэр. Просто на меня… просто мне…

— Я и так прекрасно знаю, что там произошло. Свидетелей было хоть отбавляя.

— Пострадавшие?

Крауфорд покачал головой:

— Они разбежались еще до того, как наши ребята смогли выцепить зачинщиков. Вот тебе и свобода печати, — мрачно сказал он. — Проклятая бумажка до смерти перепугала всех страшным букой. — Крауфорд устало опустился на кушетку: — Мне сказали, что вы тоже кому-то успели заехать.

— Да, сэр.

— Что случилось-то?

— Показалось, что задыхаюсь, и я запаниковал.

— Однажды я уже спрашивал вас об этом, а сейчас спрошу еще раз. Вы уверены, что эта ваша «проблема» не помешает вам и дальше исполнять обязанности полицейского? — Иэн открыл было рот, чтобы ответить, но Крауфорд опередил его: — Говорить, что не помешает, бессмысленно, потому что это уже случилось. Вопрос в том, уверены ли вы, что сможете впредь контролировать себя? Потому что если не уверены…

— Я уверен, сэр.

— И каким же способом?

— Я найду способ.

— Но…

— Я найду способ, сэр.

Во взгляде Крауфорда читалось что-то похожее на жалость. Он вздохнул:

— Вы не первый, кому случилось сесть в лужу.

— Я понимаю, сэр.

Иэн попытался встать, и в этот момент в комнату вошел сержант Дикерсон с полотенцем и ведром льда.

— Ложитесь, — распорядился Крауфорд. — Вы останетесь здесь как минимум на полчаса. Это приказ, — добавил он прежде, чем Иэн успел возразить. — И если в вас есть хоть капля здравого смысла, первым делом после этого следовало бы отправиться в больницу. — С этими словами главный инспектор поднялся с кушетки и грузно вышел из кабинета.

— Вот, сэр, — сказал Дикерсон, протягивая Иэну полотенце.

— Спасибо, — ответил тот, вновь ложась на кушетку.

Ровно тридцать минут спустя он покинул участок через черный ход и с удивлением обнаружил ожидавшего его Дерека Макнайра. При виде шишки мальчишка широко ухмыльнулся:

— Ой-ой-ой, досталось вам?

— Давно здесь меня ждешь?

— Чай уже пропустил, так что можете мне что-нибудь купить.

После пары порций рыбы с жареной картошкой с уличного лотка Иэн с Дереком зашагали через Старый город к «Зайцу и гончей». Проулок за пабом не представлял особого интереса — его уже вдоль и поперек излазили репортеры. Впрочем, сейчас Иэн уже ни одного из них не заметил — тело давно увезли в морг для исследования.

— Где именно вы нашли тело? — спросил он Дерека.

— Вот здесь, — ответил тот, показывая на место между мусорными баками и бочкой с дождевой водой.

— Оно было как-нибудь прикрыто?

— Не-а, просто лежало себе на виду.

Значит, подумал Иэн, убийца даже не попытался спрятать тело — еще одно сходство с делом Вайчерли. Убийца спешил? Или просто был чересчур беспечным? Может быть, самонадеянным? Или же, наконец, ему просто нравится сама мысль, что кто-то обнаружит сотворенное им.

— Пойдем внутрь, — сказал Иэн.

К тому времени, как они зашли в паб, его головная боль многократно усилилась и продолжала нарастать. Хрустя рассыпанной по неметеному полу арахисовой шелухой, Иэн с Дереком пошли к стойке. За несколькими столами пары средних лет наслаждались мирным ланчем — разительный контраст с разухабистой толпой вечерних посетителей.

Бармен оказался мускулистым лысым мужчиной с сильнейшим глазговским акцентом, понять который оказалось почти невозможным.

— Я вам сразу скажу, пока спрашивать не начали, — знать не знаю, кто порешил вашего приятели, — заявил он, едва завидя Иэна, и прекратил полировать прилавок тряпкой. Было полное ощущение, что на протяжении всей этой тирады его губы даже не шелохнулись. Тетушка Лиллиан тоже выросла в Глазго, но долгие годы жизни в Эдинбурге заметно смягчили ее акцент.

— Не видал, говорит, как ваш приятель выходил отсюда, — сказал Дерек, устроившийся на высоком барном стуле. Он лениво болтал ногами и водил пальцем по причудливым узорам, оставленным пролитым пивом на стойке.

— Я говорю на глазговском, — отрывисто сказал Иэн, хотя на самом деле ему пришлось немало напрячься, чтобы понять гортанный говор бармена. Этот человек глотал гласные, отчего они начинали походить на намертво сцепившиеся где-то в глубинах его глотки согласные.

Дерек пожал плечами и, выудив из банки на стойке маринованное яйцо, проглотил его в два присеста.

— Эй! — крикнул бармен и замахнулся на мальчишку тряпкой.

Иэн вытащил из кармана пенни и бросил на прилавок.

— Это не мой приятель, а жертва убийства.

Бармен сгреб монету и принялся полировать пивные кружки той же тряпкой, которой только что вытирал прилавок.

— Хотя видеть-то я его здесь и раньше видел.

— Постоянно бывал?

— Ну да, по пятницам обычно.

— А как его зовут, не знаете?

— Бобби, кажись… Ну да, Бобби и есть. Фамилию не знаю.

— Видели, может, чтобы он с кем-нибудь тут разговаривал?

Бармен принялся старательно натирать внутренность одной из кружек, обдумывая вопрос. Иэн подумал, что после этой процедуры кружка станет заметно грязней, чем до нее. Он с детства питал отвращение к грязи и беспорядку, и тетушка Лиллиан нередко над этим подтрунивала. Иэн изо всех сил старался скрыть эту особенность своего характера от коллег-полицейских, опасаясь насмешек. Свои причуды лучше держать при себе.

— Народу навалом было, по пятницам всегда так, — сказал бармен. — Он вроде как болтал с парнем, которого а тут никогда не видал. Хотя точно не скажу.

— А описать этого человека можете?

— Да особо не приглядывался. Глаза светлые, кажись.

— Видели такое раньше? — Иэн вытащил из кармана полученную от Дерека карту и протянул ее бармену.

Бармен вгляделся и покачал головой:

— Не-а. Чуднáя, видать, колода-то, приятель.

— И раньше вам видеть ее не случалось?

— Я ж сказал уже, что не видел ничего подобного. Я б такое не забыл.

Дверь в помещение распахнулась, и в паб ворвался сержант Дикерсон. Завтракавшие посетители сопроводили полицейского в полном обмундировании опасливыми взглядами.

— Прошу прощения, сэр, — выпалил Дикерсон, задыхаясь от бега, — но я подумал, что вы захотите это узнать. Жертву опознали, звать его…

— А знаете, сержант, — перебил Иэн, крепко ухватившись за его предплечье, — почему бы нам не пройтись?

Он довел растерянного полицейского до выхода и, вытолкнув его на улицу, вышел сам, плотно затворив за собой дверь. От прохладного воздуха пульсирующая в голове боль как будто немного утихла. Из-под деревянных колес проезжающей мимо повозки с овощами взметнулся фонтан воды, и Иэн быстро отодвинул Дикерсона под карниз крыши паба. Бледное солнце робко пыталось выглянуть из-за густой завесы туч, дождь утих — по крайней мере пока.

— С-сэр? — выдавил из себя Дикерсон, вытаращив свои голубые глаза.

— Полагаю, наслаждающиеся ланчем не слишком-то хотят выслушивать подробности вчерашнего убийства. Но еще важнее другое — не стоит раскрывать эту информацию до тех пор, пока мы не сообщим о случившемся семье убитого бедолаги.

— Прошу прощения, сэр, — сказал сержант. Казалось, он вот-вот расплачется. На вид Иэн дал бы ему года двадцать четыре, но из-за своего бледного лица и рыжих волос Дикерсон выглядел и того младше. Иэн вдруг вспомнил себя в свой первый год на службе и успокаивающе положил руку сержанту на плечо:

— Не берите в голову — просто постарайтесь не забыть об этом в следующий раз, хорошо?

— Точно так, сэр, прошу прощения, сэр.

— Ну, так как же его зовут?

— Да, точно! — возбужденно воскликнул сержант и выхватил из кармана блокнот. — Роберт Тирни, сэр. Тело опознала сестра. Увидела фотографию в газете, ну и все такое.

— Адрес его есть?

— Сестра сказала, что на Лондон-роуд жил.

— Прекрасно, — кивнул Иэн. — Сейчас закончим здесь и…

Его прервал громкий злой вопль из недр паба и раздавшийся вслед за этим грохот падающих столов и стульев. Через распахнувшуюся настежь дверь на улицу выскочил Дерек Макнайр, преследуемый по пятам пожилым мужчиной с заткнутой за воротник салфеткой, которая развевалась у него под подбородком, словно безумная пародия на деталь священнического облачения. Мальчишка помчался к центру Старого города, а его преследователь понесся следом с предельной скоростью, которую только могли развить его тощие ноги.

— Стой, ворюга! — кричал мужчина, воздевая над головой сжатые кулаки. Увидев инспектора с сержантом, он завопил: — Паршивец залез ко мне в карман!

Иэн и Дикерсон бросились следом, но тут Дерек нырнул в лабиринт виндов и клоузов, ведущих к Лонмаркетскому рынку. Отыскать кого-то в этом сплетении проулков было попросту невозможно, и все же Иэн с Дикерсоном сделали все, что могли, прежде чем признать свое поражение и вернуться к пабу по полого поднимающейся в гору улице. Там их встретил взбешенный мужчина, из-за воротника которого понуро, словно белый флаг, по-прежнему свисала белая льняная салфетка.

— Проклятый бродяжка стянул мой кошелек! — выпалил он, брызгая слюной.

— Если хотите, провожу вас в участок, и вы заявление напишете, — сказал сержант Дикерсон, задыхаясь после нелегко давшейся ему погони. Иэн тоже запыхался, и к нему вернулась головная боль.

— Не хочу я никаких заявлений писать! — Пожилой джентльмен побагровел. — Я свой кошелек вернуть хочу, и немедленно!

— Сколько там было? — поспешно спросил Иэн, боясь, что старика того и гляди хватит удар.

Тот уставился на инспектора. Взлохмаченные пучки седых волос, обрамлявшие почти совсем голую макушку, подрагивали на ветру, как крохотные серые паруса.

— Десять шиллингов и два пенса.

— Что ж, пожалуйста, — сказал Иэн, доставая из кармана монеты. Пересчитав, он вручил их изумленному джентльмену.

— Я не могу этого взять! — возразил тот.

— Считайте, что я дал вам в долг, — сказал Иэн, — до тех пор, пока мы не отыщем кошелек.

— Когда мы его отыщем — если это вообще выгорит, — там и гроша ломаного не останется, — пробормотал сержант Дикерсон, однако мужчина неожиданно широко осклабился, показав зубы не менее серые, чем остатки его шевелюры.

— Вы, сэр, ученый человек и джентльмен, — заявил он с полупоклоном, — и отныне я перед вами в неоплатном долгу.

В дверях паба появился бармен. Его лицо было багровым.

— Уши паршивцу откручу!

— Чтобы добраться до ушей, сперва надо его самого поймать, — строго заметил пожилой мужчина, прежде чем исчезнуть вслед за барменом внутри паба.

Дикерсон покачал головой, по-прежнему задыхаясь:

— Вы не сможете вечно покрывать этого маленького бандита. Я таких хорошо знаю, так что…

— Прошу вас, сержант, — прервал его Иэн, — не сейчас.

Голова раскалывалась, колени дрожали, и ему страстно хотелось как можно скорее укрыться в стенах своей квартиры — задернуть шторы, запереть дверь и остаться одному.

Повернувшись к дверям паба, Иэн услышал, как сержант Дикерсон едва слышно пробормотал что-то у него за спиной, и резко развернулся:

— Скажите-ка мне кое-что, сержант.

— Да, сэр? — Дикерсон вытаращил глаза и приоткрыл рот.

— Вам когда-нибудь приходилось жить на улице?

— Э-э… нет, сэр.

— Тогда сделайте мне одолжение и позвольте вести это расследование так, как я считаю нужным.

— Конечно, сэр… Прошу прощения, сэр.

Иэн развернулся и пошел в паб, оставив сержанта на улице среди цокота конских подков и выкриков торговцев:

— Свежий кресс-салат — два пучка на пенни!

— Фиги! Пышные и спелые! Кому фиги!

— Нипс и таттис[10] — свежей не найдешь!

Дикерсон пригладил волосы, одернул мундир и пошел вслед за Гамильтоном внутрь «Зайца и гончей».

С противоположной стороны оживленной улицы за ним внимательно проследила пара глаз — все видящих и при этом остающихся совершенно невидимыми в людском круговороте Эдинбурга.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Из паба Иэн отправился прямиком в морг, чтобы осмотреть тело Бобби Тирни. Чистый и ровный след, охватывающий шею трупа, красноречиво свидетельствовал о лигатурном удушении. Аккуратно измерив след, Иэн отметил, что он полностью соответствует тому, что остался на теле Стивена Вайчерли, — чуть меньше двух сантиметров шириной. Глубокий пурпурный след был непрерывным и ровным, а значит, в качестве орудия убийства использовался явно не ремень или какая-нибудь другая подобная вещь с пряжкой или узором, который в таком случае непременно отпечатался бы на коже.

Тирни был здоровяком — даже мертвое, его тело угрожающе бугрилось мускулами. Эдинбург был полон таких вот бобби тирни, молодых озлобленных ирландцев, которые только и искали возможности вспылить по любому поводу и отметелить обидчика. Однако на этот раз досталось ему самому — и, похоже, все произошло достаточно быстро. Осматривая тело, Иэн не нашел ни единого синяка, ссадины или пореза, которые указывали бы на продолжительную борьбу.

Глядя на белое как мел лицо Тирни в блеклом свете, проникающем сквозь высокие окна морга, Иэн внезапно почувствовал себя опустошенным. Перед ним были сила, молодость и энергия, которые в мгновение ока превратились в кусок безжизненной плоти, распластанной на каменном столе в сырых стенах городского морга. Радостное возбуждение, охватившее Иэна, когда он получил свое первое дело в качестве главного следователя, отступало тем дальше, чем глубже он проникался размышлениями о том, кто мог осмелиться лишить другого человека жизни, а кроме того как, когда и почему это случилось. Тирни был типичным громилой, которому вполне могло бы не повезти в драке с таким же, как он, забиякой, но здесь крылось что-то совсем другое. Его убийца действовал быстро, бесстрастно и, как подозревал Иэн, запланировав все заранее. Был ли Бобби загодя выбранной жертвой или ему просто не повезло?

Эти мысли не оставляли Иэна и по пути на встречу с Джорджем Пирсоном в «Белом олене» — почтенном заведении к северу от рынка Грассмаркет. В равной степени любимый и студентами, и преподавателями Эдинбургского университета, «Белый олень» был старейшей таверной Эдинбурга, впервые открытой в начале XVI века (а скорее всего, и гораздо раньше).

Царивший в помещении шум по своей плотности вполне мог соперничать с завесой табачного дыма, в клубах которого Иэн все же смог разглядеть Пирсона, усевшегося в дальнем углу с пинтой пива у локтя. Библиотекарь был всецело погружен в толстую книгу со старинного вида зеленой обложкой, а его и без того крупные глаза казались за стеклами очков в проволочной оправе еще больше.

Посетители «Белого оленя» были так же непохожи друг на друга, как и темы их разговоров. До пробирающегося мимо столов Иэна доносились обрывки разговоров о политике, спорте, бизнесе и любви. Помимо студентов и преподавателей сюда приходило и немало влюбленных парочек, занимавших столы в темных уголках зала. Несколько адвокатов в накрахмаленных костюмах обступили стол рядом с барной стойкой, горячо споря о чем-то в густом голубоватом табачном облаке.

Пирсон тоже смог разглядеть Иэна поверх голов и махнул ему рукой.

— Правду сказать, по субботам я редко сюда заглядываю — то еще удовольствие для ушей, правда? — заметил он, когда Иэн добрался до столика и уселся напротив.

— Да, шумновато здесь.

— Что с вами случилось? — спросил Джордж, взглянув на лоб Иэна.

— Выпал случай испытать закон гравитации. Рад сообщить, что он по-прежнему действует.

Библиотекарь издал странный пронзительный смешок.

— Разрешите мне сделать первый заказ. Что пить будете?

— То же, что и вы, — это ведь крепкий эль?

— Уже несу, — сказал Пирсон.

Иэн смотрел, как библиотекарь проталкивается к стойке. Парень с девушкой из-за соседнего стола, под которым устроился маленький белый терьер, улыбнулись Иэну, их лица светились румянцем юной любви. Оглянутся ли они много лет спустя на радость этого дня и удивятся ли тому, как быстро все растворилось в прошлом? Отогнав темные мысли, Иэн снова обернулся к библиотекарю, который пробирался между переполненных столов.

Пирсон был типом странноватым, но Иэн видел, что он может оказаться полезен. Поначалу энтузиазм библиотекаря вызвал у молодого инспектора подозрение, однако было в нем и то, что определенно располагало к доверию, — очевидное простодушие и полное отсутствие второго дна. Правда, Пирсон явно переоценивал свои возможности касательно помощи в расследовании, и Иэну предстояло не дать молодому библиотекарю чересчур увлечься этим делом.

Пирсон вернулся с двумя пинтовыми стаканами в пене и, поставив их на стол, грузно опустился на свое место. Назвать Джорджа коренастым было нельзя, поскольку такое определение предполагает некую физическую тренированность — в его случае гораздо уместнее было слово «пухлый». В молодом человеке все было мягким — и белые руки с веснушчатыми пальцами, и круглые щеки, и полные губы. Золотисто-карие глаза Джорджа в обрамлении густых ресниц были как у нежной лани — крупные и округлые. Все в его фигуре, включая и заметно выдающееся брюшко, красноречиво свидетельствовало, что к физическим нагрузкам ее обладатель не привык.

— Собственно, — сказал библиотекарь, ставя стакан перед Иэном, — я принес вам славную подборку книг из своей библиотеки. Я понимаю, что с моей стороны, наверное, очень глупо…

— «Дурак думает, что он умен, а умный знает, что глуп он».

— «Как вам это понравится», акт пятый, действие первое! — Пирсон широко улыбнулся. — Вы уж не обессудьте, но я никак не ожидал, чтобы полицейский был знаком с творениями Барда.

— Моя мать была учительницей, а отец в свободное время играл в любительском театре. — О собственных литературных склонностях Иэн промолчал — в разговоре с библиотекарем это прозвучало бы чересчур самонадеянно.

— Вы говорите «были». Ваши родители…

— Оба умерли.

— И мои тоже.

— Так что вы мне принесли? — спросил Иэн, сделав глоток холодного горького эля, пахнущего сырой землей. Он не любил разговаривать о личном и всегда старался отделить эту часть своей жизни от службы. К тому же смерть родителей была темой особенно острой и больной.

— Начнем, пожалуй, с этой, — сказал Пирсон, вытаскивая книгу из лежащей под столом кожаной сумки. Он открыл ее и аккуратно перелистнул пару страниц. Ни один мужчина в мире не касался своей возлюбленной с той нежностью, с которой Джордж Пирсон листал книги. Его глаза заблестели.

— Нашел ее в одной из лондонских книжных лавок. Вещь редкая, вряд ли продавец понимал, какой раритет ему достался.

Иэн взглянул на фронтиспис, где красовалось набранное вычурным шрифтом заглавие и имя автора: «Гийом де ла Робер. Разум преступника изнутри».

— Он был соратником великого Франсуа Видока. Я вам об этой книге вчера говорил.

— И что же в ней замечательного?

— В наше время ее практически невозможно найти. Что до прочих достоинств… что ж, посмотрите и сами мне скажете. Надеюсь, она вас не разочарует.

— «Ожидания суть корень всех страданий».

— Ага, а вот происхождение этого высказывания уже под вопросом. Многие приписывают его Барду, вот только оно не встречается ни в одном из его творении.

— Вы просто кладезь информации, мистер Пирсон.

— Позвольте скромно напомнить вам, что я всего лишь библиограф-консультант, — сказал Пирсон, вновь берясь за свою сумку, — у меня тут есть еще несколько книг.

— Может, сосредоточимся пока на этой?

— Как скажете, — в голосе Пирсона послышалось разочарование.

— Остальные я тоже увидеть хочу, — заверил Иэн, — но, боюсь, для чтения времени у меня не слишком много.

— Это из-за вашего дела? — Пирсон заговорщически понизил голос, будто их могли подслушать. — Холирудский душитель?

Иэн сделал большой глоток эля и вдруг с удивлением понял, как же, оказывается, давно ему хотелось — и даже было необходимо — выпить.

— Его так прозвали журналисты, но это еще не…

— В газетах пишут, что было еще одно убийство — это же ужас какой-то! — Пирсон удрученно покачал головой, но глаза его восторженно сияли. — Думаете, они между собой связаны?

— Я правда не могу это комментировать.

Сгорающий от любопытства библиотекарь наклонился к нему так близко, что Иэн различил крошечный лопнувший сосуд на его переносице.

— По городу рыщет психопат, — сказал Пирсон.

— И я его остановлю, — уверенно сказал инспектор.

Однако слова эти прозвучали фальшиво. Несмотря на душистый горький эль и нестройный хор голосов, несмотря на мирное потрескивание в большом камине дров, то и дело выстреливающих искрами в темноту дымохода, Иэн вдруг сжался от непрошеной тревожной мысли: где уверенность, что убийца не опередит его, ударив вновь?..

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

К тому моменту, когда Лиллиан Грей выбралась из экипажа с крепко зажатым в руке билетом, у здания Королевского театра уже собралась толпа. Люди толкались и тянули шеи, пытаясь разглядеть происходящее у касс, а некоторые во все горло требовали продать им билет. Увидев это, Лиллиан искренне порадовалась тому, что сходила в кассу заранее.

Впрочем, судя по наклеенному на стену плакату с надписью «Билетов нет», шансов добиться своего у большинства собравшихся не было. Из-под этого черно-белого плаката выглядывала разноцветная афиша с причиной столь необычного даже для субботнего вечера ажиотажа. Причина смотрела на поклонников сверху вниз во всем своем пятикратном, по сравнению с оригинальным масштабом, великолепии — белозубая улыбка и черные как смоль блестящие волосы, оттеняющие безупречную белизну воротничка элегантного фрака.

Месье Жак Лекок, экстраординарный гипнотизер!

Повелитель оккультных искусств и знаток людских душ!

Единственный вечер — лишь для отважных!

(Детям и склонным к обморокам женщинам вход воспрещен)

При виде этого умело будоражащего воображение вычурного призыва Лиллиан лишь покачала головой — разве можно было более действенно завлечь на представление склонных к обморокам дам? Может, и правда будет что вспомнить, подумала она, подбирая юбки, чтобы ступить на парадную лестницу. Унылое ненастье, не выпускавшее город из своих объятий всю последнюю неделю, отступило. Вечер выдался великолепным — широкая, будто в улыбке расплывшаяся луна осеняла своим светом неоклассицистические здания Нового города. В мертвенно-белом свете они казались призраками, парящими над блестящей брусчаткой в безмолвном ожидании чьего-то прихода. Поднимаясь по широкой лестнице, Лиллиан ощутила, как по телу пробежал трепет предвкушения. Театр заново отстроили всего три года назад — ноги утопали в глубоком мягком ковре, тихо светилась позолота на колоннах и массивных рамах украшавших вестибюль зеркал.

Воздух был насыщен ароматами дорогих духов, со всех сторон доносились шорох шелка и негромкое позвякивание браслетов и бокалов с шампанским. Посетители возбужденно роились у буфета, стремясь успеть обзавестись стаканом горячительного или пакетиком сладостей до начала представления. Всеобщее радостное возбуждение передалось и Лиллиан, пробирающейся через вестибюль к своему месту в частной ложе прямо над сценой. Альфи входил в совет попечителей театра, и после смерти мужа ее встретили тут с большим сочувствием, настоятельно предлагая сохранить свое место в ложе. Но не было никакой нужды ее уговаривать — Лиллиан обожала театр и зрелища.

Как же жаль, подумалось ей, что племянник не смог прийти — в присланной ей записке Иэн писал, что он не может отложить дела, пока действующий в городе душитель не схвачен. Одна работа на уме, подумала Лиллиан, поудобнее устраиваясь в красном бархатном кресле. Вообще-то неожиданный отказ очень ее расстроил, хотя она в жизни не призналась бы в этом Иэну. Лиллиан Грей никогда не лезла за словом в карман, но она ни за что на свете не хотела показаться кому-то — даже собственному любимому племяннику — старой одинокой женщиной.

И все же, подумала Лиллиан, поднимая свой театральный бинокль, как же жаль, что Иэн упустил возможность побывать в таком пестром обществе. Вокруг царили шик и роскошь. Помимо представителей интеллектуальной и творческой элиты Эдинбурга в этот вечер сюда явились разряженные в свое лучшее платье купцы, держатели таверн и банкиры. На некоторых парней помоложе, полузадушенных своими твердыми стоячими воротниками, было жалко смотреть. Задние ряды занимала публика попроще — торговцы, кузнецы и докеры с голосами столь же грубыми, как их просоленные и обветренные многолетним трудом руки. Среди женщин Лиллиан углядела нескольких ночных бабочек, определив их по крикливым нарядам и слишком уж ярко нарумяненным щекам. Они громко хохотали, явно успев уже не по одному разу приложиться к бутылке с виски.

Музыканты закончили настраивать инструменты, спешно рассаживались по своим местам опоздавшие. Многоголосый гомон стал стихать, превращаясь в напряженное молчание, и на подиум вышел дирижер в великолепном фраке и белом галстуке. Он бросил строгий взгляд на музыкантов и резко уронил палочку, давая отмашку к началу. Оркестр заиграл популярный марш, потом — сумрачный таинственный вальс, который Лиллиан слышала впервые. С континента, подумала она, — из Франции, наверное.

Последние аккорды вальса еще не успели стихнуть, когда тяжелая красная кулиса ушла в сторону, открыв залу силуэт одинокой фигуры, подсвеченной лучом синего прожектора. Разом онемевшая публика напряженно замерла в своих креслах, все взгляды устремились на застывшего в глубине сцены мужчину, чьи черты были скрыты окутавшей все вокруг тьмой. А потом он шагнул вперед, и сцена в мгновение ока расцветилась миллионами ослепительных в своей яркости бликов лазури и индиго, золота и янтаря, киновари и пурпура. Женщины ахнули, мужчины выпрямились в своих креслах. Еще два шага — и зал был в полной власти человека на сцене.

Волшебство началось.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Четыре пинты спустя твердое намерение Гамильтона не задерживаться в таверне окончательно растворилось в хмельной дымке. Иэна мучило раскаяние — выходит, он отменил встречу с тетушкой лишь затем, чтобы надраться с едва знакомым ему человеком.

— Боюсь, мне пора, — сказал он, нетвердо поднимаясь из-за стола. Голова кружилась сильнее обычного — наверное, из-за того удара о мостовую. Вообще весьма неразумно было, подумалось ему, так безмятежно браться после этого за стакан.

— Я могу проводить вас, — с готовностью предложил Пирсон. — Вы сейчас куда?

— Всего лишь домой.

— А где это, позвольте спросить?

— Виктория-террас, — четыре пинты эля полностью лишили его обычной осторожности. Да и потом, думал Иэн, натягивая пальто, это ж просто библиотекарь.

— Отлично! Нам по пути! Пройдусь с вами, если не возражаете.

Причин возражать у Иэна не было, так что вскоре двое мужчин уже вышли в холодную февральскую ночь.

У Эдинбурга, как и у всех больших городов, часто менялось настроение. Он мог быть теплым и по-шотландски, в свойственной местным разбитной манере, приветливым, а мог стать и лукаво манящим, как черноглазая гетера, или же источать предвещающую беду мрачность. Этим вечером в заметно похолодевшем воздухе витало чувство напряженного ожидания. С востока надвигалась метель, и ветер от Ферт-оф-Форта налетал резкими порывами, кружа вокруг зданий, как кот, выбирающий местечко помягче, чтобы прикорнуть.

Двое мужчин шагали по улицам, наглухо запахнувшись в свои пальто. Разговаривать было уже невозможно, потому что ветер становился все сильнее, бросая в лица своим жертвам пригоршни колючего снега и стегая их по прищуренным векам. Омнибусы уже давно ушли с улиц, да и кебов, сколько ни глядел Иэн, не было.

У Южного моста он пожелал Пирсону доброй ночи. Скорее всего, библиотекарь ожидал приглашения на чашку чая, но до его дома было еще далеко, да и Иэн уже порядком устал от общения. Терпимость молодого инспектора к людям имела свои пределы, и ему хотелось поскорее оказаться в тишине и уединении собственной квартиры. Но бедняге не позавидуешь, думал он, глядя, как грузная фигура библиотекаря растворяется в темноте.

Оказавшись дома, Иэн первым делом задернул тяжелую портьеру, а потом вытащил из шкафа и зажег тонкую восковую свечу.

— Наконец-то один, — пробормотал он, чуть ли не первый раз за день вдохнув всей грудью и от души наслаждаясь мягкостью ворсистого ковра под ногами.

Он с большой тщательностью отделывал свои комнаты, прислушиваясь к советам тетушки Лиллиан и украшая помещения турецкими тканями и персидскими коврами. Квартира была для Иэна местом уюта и тишины, убежищем, в котором он спасался от бесконечной суматохи большого города. Саму улицу Виктория-террас он выбрал за то, что, располагаясь в центре, она вместе с тем держалась особняком от главных артерий города. С рынка Грассмаркет на затаившуюся среди каменистых холмов Старого города Виктория-террас можно было попасть лишь по крутой каменной лестнице. По широкой мостовой перед выстроившимися полумесяцем домами редко проходил кто-то, кроме местных. Ближайшей улицей, на которую могли заехать кебы или повозки, была Виктория-стрит, расположенная пятнадцатью метрами ниже по склону.

В пересохшем от ветра и алкоголя горле запершило, а вместе с жаждой Иэн вдруг почувствовал, что умирает с голоду. Он вставил свечу в оловянный подсвечник и отправился в кухню. Подняв руку к газовому рожку, чтобы зажечь свет, Иэн внезапно уловил краем глаза какое-то движение и резко обернулся. Прямо на кухонном столе над россыпью хлебных крошек восседала маленькая серая мышка. Иэн удивленно сморгнул — это была не крыса, которых в Эдинбурге водились целые полчища, а самая настоящая чертова мышь. Она спокойно, будто оценивающе, смотрела на него.

Иэн бессмысленно таращился на зверька, чувствуя, что все еще не протрезвел. Мышь снова принялась за крошки.

И тогда Иэн воздел руку и начал читать Бернса:

Трусливый серенький зверек!

Велик же твой испуг: ты ног…[11]

Мышь покончила с крошкой и принялась за следующую. Иэн между тем продолжал:

…Не слышишь, бедный, под собой.

Поменьше трусь!

Мышь меланхолично жевала крошки, не выказывая ни малейших признаков беспокойства.

— Что-то невелик твой испуг, — пробормотал Иэн и подумал, как довольна была бы тетушка, узнав, что он смог прочитать первую строфу Бёрнса на оригинальном шотландском диалекте. Он выучил это стихотворение давно, еще в школе, но память Иэна имела любопытное свойство надежно сохранять все, что ему когда-либо довелось услышать.

Мышь поднялась на задние лапки и принюхалась.

Иэн шагнул к столу. Мышь взглянула на него поверх туго набитых крошками щек и раздраженно дернула хвостиком.

— Ясно, — пробормотал Иэн себе под нос, — выходит, мой дом — твоя крепость, да?

Он взял ломоть хлеба и кусок холодной говядины из ледника. Мышь следила за происходящим, не двигаясь с места.

— В хлебнице есть пара ячменных лепешек, — сказал ей Иэн, прежде чем закрыть дверь, — и смотри, не теряй времени, потому что завтра я куплю мышеловку.

Вскоре в камине уже вовсю полыхал огонь, и Иэн, покончив с перекусом, устроился в кресле с книгой, которую дал ему Джордж Пирсон. За окном бушевала метель. Снежная крупа настойчиво постукивала по стеклам, словно пальцы просящегося в дом черта. Иэн встал и поплотнее задернул шторы, но звук барабанящего в стекла снега по-прежнему был слышен. Ра-та-та, ра-та-та. Иэн вновь устроился в кресле и открыл книгу. Он внимательно прочитал первый абзац, но веки стали тяжелеть, и Иэн встряхнул головой, чтобы не заснуть. Позади был долгий день, проведенный на сыром холодном ветру, и теперь, когда его тело наконец-то расслабилось, сон властно предъявлял на него свои права. Языки пламени гипнотизирующе подрагивали в камине, кресло было мягким, а комната — теплой, и даже приглушенный стук снега о стекло теперь естественно дополнял убаюкивающую атмосферу. Ра-та-та…

Огонь был всюду, со всех сторон, но жáра не ощущалось. Он стоял в большой гостиной их дома, и пожар бушевал уже в полную силу. Пламя ревело и плясало, доставая до лица, а он застыл на месте, словно приколоченный к полу. Сквозь огонь раздавался голос матери, выкрикивавшей его имя, и он напряженно пытался понять, откуда она кричит.

— Иэн! Иэн, помоги! Пожалуйста! Где ты?

Он бросился на звук, но в этот момент голос раздался уже позади него.

— Иэн, милый, помоги! Спаси меня!

Он бросился обратно, но теперь голос звучал уже из противоположной части дома. Стекла треснули и разлетелись от жара, стены стали рассыпаться пылающими бревнами, которые перегораживали путь, но огонь по-прежнему не причинял ему ни малейшего вреда. Из-под потолка рухнула огромная балка — он успел отшатнуться, спасая голову, однако один из пылающих концов задел плечо и сбил его с ног. Он лежал на полу, придавленный тяжестью бруса, языки пламени облизывали плечо и спину, уши раздирал пронзительный звук его собственного крика. Сквозь стену огня он увидел медленно приближающуюся маму.

Иэн судорожно выпрямился в кресле, будто и не спал, ожидая увидеть стоящую перед ним мать. Но комната была пуста, огонь в камине потух, превратившись в тускло мерцающие угли. Плечо саднило, и, когда Иэн потянулся, чтобы растереть его, в голове само собой возникло продолжение стихотворения Бёрнса:

Я понимаю и не спорю,

Что человек с природой в ссоре,

И всем живым несет он горе,

Внушает страх,

Хоть все мы смертные и вскоре

Вернемся в прах[12].

Кроме негромкого потрескивания умирающего огня в комнате раздавался лишь гул бушующей за окном метели и стук снега о стекло. Интересно, подумал Иэн, а здесь, в Эдинбурге, человек тоже поссорился с природой или же во всем виновата она сама, потому что человек — всего лишь очередной хищник, но только иного порядка?

И тут на него накатила злость — причем Иэн потрясенно понял, что злится он не на тех, кто виноват в смерти его родителей, а на самих отца и мать. За то, что погибли, что оставили на него сломленного Дональда. В это мгновение он испытал страстное презрение и к брату — может, лучше бы и он погиб в том пожаре? Или даже они оба?

Но уже в следующее мгновение Иэн устыдился этих мыслей. Он вспомнил светлые беззаботные годы жизни в горах. Неужели все это было лишь миражом, порожденным дымкой времени и памяти? История их семейной жизни вдруг показалась Иэну страницами, которые кто-то вырвал из книги его жизни. Резко поднявшись с кресла, он отдернул шторы и стал всматриваться в царившую за окнами темноту. Снег клубился вокруг газовых фонарей Виктория-террас, осеняя белым нимбом желтые язычки пламени.

Было ясно одно — вспять время не повернешь. В ушедшие дни не вернуться — остается лишь хранить память о них, упорно шагая в будущее. По крайней мере, мрачно подумал Иэн, у него есть расследование. В погоне за преступниками все остальное отступало, и у него появлялась цель. Замерев у окна, он стал ждать рассвета.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Мужчина во фраке раскинул руки над сценой Королевского театра и шагнул в круг прожектора. Склонив голову набок и подставив лучу света свои глянцевые черные волосы, он вперил взгляд в темноту зала. Каждая женщина почувствовала, что он смотрит прямо на нее, каждый мужчина неловко заерзал в кресле. Месье Жак Лекок одарил завороженную публику широкой улыбкой, обнажив блеснувшие в свете прожектора белые, как китовый ус, зубы. Сердце каждой женщины в зале вздрогнуло, каждого мужчины — упало. Гипнотизер был отлично сложен, его элегантную фигуру облегал безупречный черный фрак с белым накрахмаленным кушаком. Густые волосы поблескивали в свете прожектора, как бока вороного жеребенка, туфли были начищены до ослепительного блеска. Но главное заключалось не в этом. Одно присутствие этого мужчины на сцене притягивало к ней сосредоточенное внимание. Лиллиан почувствовала, как против своей воли поддается его соблазнительным чарам.

— Многие ли тут верят в силу человеческого разума? — спросил мужчина густым низким голосом с сильным акцентом, который красноречиво выдавал его галльские корни.

По залу пронесся приглушенный шум. Месье Лекок поднял руку, и вновь воцарилась тишина.

— В природе человеческой нет более естественного состояния, чем желание, — объявил он, направившись в правый угол сцены. — Голодные, мы желаем пищи, насытившись же, начинаем жадно думать о следующем блюде. Поэзия, театр, песни — все это плоды желания. Наши мифы полны честолюбивых королей, разлученных любовников и устремленных к некоей цели благородных героев. Желание будит поэзию в наших сердцах как ничто другое — любовь ли, домашний уют или даже сама природа. Многие из вас пришли сюда сегодня, потому что страстно желают чего-то, пусть даже сами еще не знают чего.

Он остановился и опустил взгляд на рассевшихся в первом ряду дам, которые тут же зарделись и стали пересмеиваться. Месье Лекок перешел на другую сторону сцены и поднял глаза к ложе, в которой сидела Лиллиан. Она почувствовала, как по шее поднимается волна жара и вспыхивают щеки.

— Однако сила человеческого разума еще не изучена должным образом, — продолжил гипнотизер, — а между тем она способна побороть не только желание, но даже боль, страдания и множество других скорбей нашей жизни. Кто из вас верит в силу разума человека?

— Я! — выкрикнул молодой человек из третьего ряда, и все взгляды немедленно обратились к нему. Он сидел рядом с очень красивой девушкой в легком голубом платье с обрамленным светло-русыми кудряшками личиком. Было ясно, что своим выкриком юноша надеялся произвести на нее впечатление. В зале раздались смешки, некоторые дамы распахнули веера и прикрыли ими лица до самых глаз.

Месье Лекок улыбнулся:

— И как же вас зовут?

— Филлип! — голос смущенного всеобщим вниманием юноши дрогнул.

— Имя достойное короля! — без улыбки отметил гипнотизер, на что зал отреагировал взрывом несколько нервного смеха.

Юноша тоже засмеялся, но на его лице читалось не веселье, а беспокойство.

— Не согласитесь ли помочь мне продемонстрировать удивительные возможности человеческого разума, Филлип? — добродушно спросил месье Лекок, потирая руки.

— С удовольствием! — выкрикнул Филлип дрогнувшим голосом чуть громче, чем это было необходимо.

— Очень хороню, — ответил гипнотизер, одарив дам еще одной ослепительной улыбкой, — не соизволите ли подойти ко мне, Филлип?

Юноша встал с кресла, поправил кушак и пригладил свою и без того безукоризненную прическу. Прежде чем начать пробираться к проходу, он подхватил руку своей спутницы и картинно коснулся ее губами. Окружающие дамы завздыхали при виде столь галантного жеста, а их спутники сморщились от его театральности. Филлип был симпатичным молодым человеком с волевым подбородком и красивым аристократическим носом — разве что слегка не вышел ростом. По пути к сцене он споткнулся и чуть было не упал, но смог сохранить равновесие и спустя минуту уже взбежал наверх к месье Лекоку.

Тот встретил юношу крепким рукопожатием и дружески похлопал его по плечу.

— Дамы и господа, наш первый отважный доброхот этим вечером — Филлип!

Зал отозвался жидкими аплодисментами. Царившее в воздухе напряжение было не менее густым, чем знаменитый эдинбургский туман. Публика подалась вперед — огромный, снедаемый любопытством зверь, вперивший свой взгляд в сцену. Служитель вынес из-за кулис простой стул с прямой спинкой и после кивка месье Лекока удалился.

Рядом с широкоплечим, с львиной гривой черных волос гипнотизером Филлип выглядел совсем худым и тщедушным. Лиллиан подумалось, что мощная мускулистая фигура месье Лекока — один из секретов эффектности гипнотизера. Казалось, он подавляет собой юношу, и тот буквально на глазах уменьшается в росте — гипнотизер же, напротив, растет.

— Итак, Филлип, — сказал он своим низким звучным голосом, легко долетавшим до последних рядов, — как чувствуете себя нынешним вечером?

— Хорошо, благодарю вас, — ответил молодой человек, хотя с каждой минутой он выглядел все хуже. Его левое колено дрожало, зубы были стиснуты, а лоб усеяли крупные капли пота.

— Расслабьтесь! — скомандовал месье Лекок, сжав обеими ладонями плечи Филлипа. Видно было, что этот резкий жест напугал юношу, но едва его глаза встретились со взглядом гипнотизера, тело молодого человека обмякло. Лиллиан испугалась, что сейчас он и вовсе упадет навзничь, но гипнотизер цепко держал юношу.

Лекок продолжал пристально глядеть в глаза Филлипа, пока лицо юноши не расслабилось, а веки не начали опускаться. Наконец глаза его закрылись, и обмякшее тело стало падать. Зал ахнул, но месье Лекок подхватил юношу и умело усадил бесчувственное тело на стул. После этого он обернулся к залу, не обращая ни малейшего внимания на юношу, неловко, будто во сне, замершего на стуле.

— Энергия человеческого разума вещь поистине удивительная! Мы только-только начинаем подозревать, на что она способна.

Девушка из третьего ряда взволнованно укусила собственный кулачок, но Лекок наградил ее успокаивающей улыбкой.

— Позвольте уверить вас, дамы и господа, что с юношей, которого вы видите перед собой, не случилось ничего плохого. Он не спит и не потерял сознание, но всего лишь пребывает в состоянии глубокой расслабленности. И сейчас он в высшей степени подвержен внушению. Позвольте, я продемонстрирую.

Гипнотизер повернулся к сидящему юноше:

— Филлип, вы знаете какое-нибудь стихотворение наизусть?

Юноша кивнул, не открывая глаз.

— Не прочтете ли его для меня?

Филлип поднял голову с по-прежнему закрытыми глазами и начал читать громким и уверенным голосом:

Ее власы как нежный олененка бок

И взгляд заветный голубой росой —

О, свежести нежнейший ток!

Я знаю, что мужчинам не владеть тобой.

О, нежная,

Тебя им не обнять,

Не удержать,

Так оставайся ж той,

Какой в мечте своей они тебя творят,

О, нежная![13]

— Роберт Браунинг, если не ошибаюсь? — с улыбкой спросил гипнотизер. Филлип кивнул. — Отлично! — сказал месье Лекок. — Не ошибусь ли я, если предположу, что эти строки относятся к вашей очаровательной юной спутнице?

Филлип вновь кивнул, по-прежнему не открывая глаз.

Лиллиан перевела взгляд на девушку в третьем ряду. Покраснев до корней волос, бедняжка пыталась прикрыть лицо платочком.

— А теперь, если желаете, можете открыть глаза, — сказал гипнотизер. Юноша подчинился, слепо глядя в пустоту, будто все еще пребывая в трансе. — Очень хорошо, Филлип, — вы замечательный материал. Могу ли я предположить, что в случае необходимости вы вполне могли бы залаять по-собачьи?

Филлип кивнул.

— Так не соблаговолите ли продемонстрировать?

В следующее мгновение молодой человек пронзительно и отрывисто залаял — точь-в-точь как настоящий терьер или спаниель. Из зала донеслось несколько смешков.

— Может статься, вы могли бы и кудахтать как курица? — спросил месье Лекок.

Юноша немедленно ответил на это куриным кудахтаньем, весьма похожим на настоящее.

— Мне хотелось бы, чтобы вы попробовали повторить и движения курицы — сможете? — спросил гипнотизер.

Филлип спрыгнул со стула и, присев на корточки, стал расхаживать по сиене, размахивая руками как крыльями, то и дело останавливаясь, чтобы поскрести пол ногой и нырнуть к нему носом, будто видел под собой не доски, а земляной пол курятника. Зал взорвался хохотом, который стал еще громче, когда гипнотизер сообщил, что у него в руках жирный сочный червяк, а юноша тут же жадно схватил воображаемое угощение и проглотил его с видимым удовольствием. Не смеялась только девушка из третьего ряда, на ее лице застыло выражение ужаса и крайнего изумления.

— Просто великолепно! — воскликнул месье Лекок. — А теперь последнее испытание, с вашего разрешения.

С этими словами гипнотизер извлек из кармана фрака длинную тонкую иглу:

— Вы позволите мне вонзить эту иглу вам в руку?

В зале раздался протестующий ропот, несколько женщин выкрикнули: «Нет!»

Гипнотизер поднял руку, призывая к молчанию:

— Я уже обещал вам, что Филлип не пострадает, так что почтительнейше прошу довериться мне. — И он вновь повернулся к юноше: — Вы разрешаете мне ввести эту иглу в ваше тело?

Филлип кивнул, все так же бессмысленно глядя в пустоту. Гипнотизер шепнул что-то ему в ухо, и юноша повторил кивок.

— Я только что сказал ему, — объявил месье Лекок публике, — что это будет совершенно безболезненно. А теперь позвольте мне продемонстрировать безграничные возможности человеческого разума. Филлип, вы не соизволите снять фрак и закатать рукав рубашки?

Юноша подчинился, обнажив тонкое белое предплечье.

— Как я уже сказал, вы ничего не почувствуете, — твердо повторил гипнотизер.

С этими словами он театрально взмахнул блеснувшей в свете прожекторов иглой и под приглушенный ропот зала вонзил ее в руку юноше. К удивлению Лиллиан, крови почти не было — лишь несколько крохотных капель, которые гипнотизер смахнул платком. Он нажимал на иглу, пока ее кончик не покаялся с другой стороны руки молодого человека. Все это время лицо юноши оставалось бесстрастным, а тело не выказало ни малейших признаков боли. Филлип ни разу не вздрогнул и не сморщился, пока сквозь его тело проходила острая сталь.

— Итак, — спросил месье Лекок Филлипа, — как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо, — ответил тот ровным бесстрастным голосом.

— Отлично, Филлип, просто замечательно! — воскликнул гипнотизер, аккуратно извлекая иглу. Потом он повернулся к залу: — Дамы и господа, давайте поприветствуем нашего отважного Филлипа!

Аплодисменты были долгими и искренними, в равной мере выражая и восторг зрителей, и их облегчение. Люди улыбались и толкали друг друга локтями, радуясь тому, что можно перестать волноваться за человека на сцене, с которым каждый в зале невольно отождествлял самого себя.

Все остальные номера программы были вариациями первого. Месье Лекок вызывал доброхотов группами и поодиночке, предлагая им читать стихотворения, петь песни или вытворять разные глупости. Среди прочего он продемонстрировал залу образец подлинного человеческого страха, заставив одного из вызвавшихся встать на стул и вообразить, что это крохотный горный уступ.

— И это, дамы и господа, не актеры, а самые обычные люди — такие же, как вы. Вы стали свидетелями действия еще почти что не изученной силы человеческого разума. То, во что вы верите, становится явью!

Лиллиан с любопытством следила за происходящим на сцене, хотя самым сильным впечатлением вечера остался номер с иголкой, безболезненно пропущенной через тело живого человека. Интересно, подумалось ей, нельзя ли использовать эту технику в медицине, чтобы утишить страдания больных людей? Хотя, тут же одернула она себя, все это вполне могло быть простым трюком, игла — фальшивой, а Филлип — подсадной уткой. И все же конец представления Лиллиан встретила с сожалением и долго еще аплодировала вместе со всем залом, переживая, что ее племянник был лишен возможности увидеть все это собственными глазами…

Стоило гипнотизеру войти в гримерку, его широкие плечи поникли — переполнявший тело на протяжении всего вечера азарт исчез, и мужчина почувствовал себя едва живым от внезапно навалившегося измождения. Он сбросил фрак и развязал мокрый от пота кушак, стащил липнувшую к телу сырую рубашку и отшвырнул ее на зеленый диванчик в дальнем углу. Потом он рухнул в установленное перед гримерным зеркалом кресло и, закурив сигарету, уставился в собственное отражение. Глаза казались мертвыми, в них не было души. О, в сердце, людском столько зла, что и не знаешь даже, с чего начать… Глубоко затянувшись, он закрыл глаза, чувствуя, как никотин растекается по телу. Табак был его единственным утешением, последней отдушиной в этом проклятом мире. Раздался стук в дверь, и, прежде чем откликнуться, мужчина сделал еще одну глубокую затяжку.

— Да?

— Это я, Калвин, сэр.

— Уходи, — французский акцент исчез, его заменил выговор уроженца Северного Лондона.

— Но тут вас поклонники ждут…

— Избавься от них.

— Но как?

— Как угодно — скажи, что я заболел, умираю, в конце концов! Что хочешь, то и говори.

После короткой паузы он услышал звук удаляющихся шагов и спустя еще несколько затяжек откинулся на спинку кресла, запрокинув лицо с крепко зажмуренными глазами далеко назад.

Разве можно умереть, подумал он, если ты и так уже мертв?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Похоже, у меня появился… советчик — можно, наверное, назвать его так, — сообщил Иэн своей тетушке.

Они сидели посреди ее гостиной перед ревущим в камине пламенем за очередным воскресным чаепитием. Ростбиф был уже съеден, и теперь Иэн наслаждался чаем с шортбредами, а Лиллиан одновременно с этим чинила его платье. В свое время она настояла на том, что станет заниматься этим раз в месяц. Иэн тогда сделал вид, что он против, а Лиллиан притворилась, будто верит в искренность его протестов.

— Да? — рассеянно сказала Лиллиан, не сводя глаз с иголки, в которую пыталась вдеть нить. Тетушка Иэна страдала дальнозоркостью, но ни за что на свете не согласилась бы надеть очки. Держа иголку на свету, она страдальчески морщилась, пытаясь поддеть крохотное ушко кончиком нитки. Иэн отлично знал, что свою помощь лучше не предлагать. — Что за советчик такой?

— Он библиотекарь.

— Где ты его нашел?

Иэн улыбнулся. Тетушка Лиллиан обожала истории.

— Мне жаль разочаровывать тебя весьма предсказуемым ответом, но я познакомился с ним в библиотеке.

— Ну наконец-то, — сказала Лиллиан, продев-таки нитку.

Иэн рассказал тетушке о Пирсоне, избегая упоминаний их совместного вечера в таверне. И все же он допустил ошибку, упомянув о том, что Джордж — англичанин.

— Так он англичанин! — тетушка чуть ли не сплюнула это слово с неподражаемым презрением. — Немочи бледные. Даже милю по-человечески смерить не могут.

Иэн подлил себе чаю и взял еще один шортбред.

— Тетушка, ты еще девочкой была, когда шотландскую милю отменили.

— Потому что у англичан кишка тонка по ней ходить, — ответила Лиллиан, сделав узел и обкусывая нить.

Тетушка Лиллиан редко пропускала возможность обругать страстно презираемых ею англичан. Шотландскую милю, которая была длиннее английской и соответствовала длине эдинбургской Королевской мили, отменили еще в 1824 году, когда Шотландия перешла на английскую систему измерений (хотя кое-где местные жители упорно продолжали использовать собственную).

Лиллиан вздохнула:

— Так значит, твой дружок англичан. Что ж, придется, видно, простить ему это.

— Как великодушно с твоей стороны, — сухо ответил Иэн. Иногда он задумывался, что преобладало в тетушкиных политических высказываниях — искренняя убежденность или рисовка.

Лиллиан наградила племянника пронзительным взглядом, не прекращая ловко пришивать пуговицу к одной из его рубашек:

— А ты много интересного вчера вечером пропустил.

Иэн нахмурился — неужели она знает об их с Пирсоном встрече?

— Извини, — сказал он, — думал, ты без труда себе компанию найдешь.

— Никого я не нашла, а вот для такого исследователя человеческой природы, как ты себя любишь называть, это было чрезвычайно интересное зрелище.

— Я с удовольствием послушаю твой рассказ о том, что пропустил, — поспешил задобрить тетушку Иэн, удивляясь совершенно не свойственной ей резкости.

— Это было в высшей степени замечательно, — сказала Лиллиан. просветлев лицом. — Похоже, этот гипнотизер на самом деле способен заставить людей не чувствовать боли. Он, конечно, и всякую чепуху заставлял их вытворять, но номер с пропущенной через руку иглой меня по-настоящему впечатлил.

— Расскажи подробнее, — попросил заинтригованный Иэн.

Тетушка подробно описала субботнее представление с начала и до конца. Когда она замолкла, Иэн откинулся на спинку стула.

— Такие способности могут быть и благословением, и проклятием, — сказал он, — подобную власть над людьми можно использовать во благо, а можно и во имя величайшего зла.

— Он несколько раз повторил, что всего лишь «освобождает» скрытые в человеке способности, но по мне, это не совсем верно. В каждом случае люди делали именно то, что он им предлагал.

Она принялась рассказывать о силе обаяния месье Лекока и его удивительной харизме, пока на лице Иэна не появилась улыбка.

— Да ты, часом, не влюбилась ли, тетушка?

— Не глупи! — сердито бросила она. — В моем-то возрасте… скажешь тоже!

Но глаза ее блестели, а пылавший в камине огонь явно был не единственной причиной выступившего на щеках тетушки румянца. Иэн вновь пожалел, что пропустил представление, — на человека, который смог заставить его тетушку краснеть, как школьница, определенно стоило взглянуть.

— Хорошо хоть люди слегка развеются. Газеты из кожи вон лезут, чтобы перещеголять друг друга — знай истерику раздувают вокруг убийств.

— Я слышала, перед участком драка случилась.

— Откуда ты знаешь?

Лиллиан опустила шитье.

— Видать, там ты свою шишку и заполучил, да?

— В «Шотландце» не придумали ничего лучшего, как сочинить для убийцы кличку в духе бульварных романов, — сказал Иэн, игнорируя ее замечание.

— Да-да — Холирудский душитель. Но признай, что-то в этом есть.

— И ты туда же! — Иэн застонал.

— Я просто хочу сказать, что кличка вполне себе подходящая. Главному инспектору Крауфорду понравились мои фотографии? — спросила она, искусно меняя тему.

— Да, и он попросил передать тебе кое-что.

— Правда? — спросила Лиллиан, вновь откусывая нитку. Она постоянно теряла свои портняжные ножницы, потому что кроме шитья то и дело использовала их по хозяйству — подрезала пионы, резала бечевку и много еще чего другого. Иэн не раз предлагал ей купить вторую пару, но тетушка постоянно отказывалась, говоря, что ей вполне нравятся уже имеющиеся. Вот только они почти никогда не попадали в швейную корзину, и ей неизменно приходилось прибегать к помощи собственных зубов.

— Главный инспектор Крауфорд хотел спросить, не согласишься ли ты занять должность штатного фотографа при городской полиции Эдинбурга.

— Так и сказал? — буднично спросила Лиллиан, улыбнувшись кончиками губ. — Забавно.

— Что скажешь?

— Я никогда не собиралась обращать свои таланты на расследование преступлений — как, впрочем, и ты — до того, как… — Тут тетушка закусила губу и отвернулась. — Теперь же ты ни о чем другом и не думаешь. Иэн, поверь мне, женщины не кусаются.

— «Что есть любовь? Безумье от угара»[14].

Лиллиан наморщила нос:

— Надеюсь, ты не делаешь этого перед своим начальником.

— Чего?

— Шекспира не цитируешь.

— А почему бы и нет?

— Его это наверняка весьма раздражает.

— А мне нравится его раздражать.

— Кажется, у вас идеальные отношения, — сказала Лиллиан, выбирая из швейной корзины новую катушку.

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно, — откликнулась ока, подливая себе чаю.

— Родители… они были счастливы вместе?

— Ты же вряд ли станешь прислушиваться к советам своей старой тетки. — Тетушка Лиллиан молча встала из-за стола и, подойдя к гардеробу красного дерева, вытащила из нижнего ящика приготовленную для починки скатерть.

— Ах, тетушка, всем бы нам быть такими молодыми, как ты, — это было откровенной лестью, но Иэн знал, что тетушка не сможет не поддаться.

— Да ну тебя, — сказала Лиллиан, неожиданно переходя к своему глазговскому акценту.

— Что за совет, тетушка?

— Оставь мертвых лежать в покое. Только зря себя мучаешь.

— Ты говоришь, как главный инспектор Крауфорд.

— Тогда он мудрей, чем я думала.

Иэн поднялся с места, подошел к окну и, отдернув штору, поднял глаза к холодной жестокой луне, с ухмылкой уставившейся на него со своего бесконечно далекого насеста в ночном небе.

— Ты с тем же успехом можешь попросить луну не светить, тетушка.

Она покачала головой:

— Ты сын своей матери, благослови Господь душу Эмили. Она была упрямой, как и положено шотландке.

— А ты? — Иэн повернулся от окна.

Она вскинула бровь и выпрямилась в кресле:

— А я — упорная. Чувствуешь разницу?

— Я знаю, что ты не веришь в Бога, да только благослови тебя Господь, тетушка. — Иэн откинул голову и громко расхохотался.

— А сам-то веришь? — Лиллиан улыбнулась и принялась продевать в иголку новую нитку.

— Мне этот вопрос кажется не имеющим значения.

— Вопрос о существовании добра и зла?

— Я не понимаю, при чем тут Бог. Если ты добродетелен лишь для того, чтобы избежать проклятия и оказаться в раю, разве это не означает, что ты думаешь лишь о самом себе?

— Твой брат так же думает?

Иэн быстро взглянул на нее, но Лиллиан была полностью поглощена работой — возможно, чтобы избежать его взгляда.

— Не знаю.

— Он был таким блестящим юношей, — вздохнула Лиллиан, подметывая край скатерти.

— Он чертов гений, — пробормотал Иэн. — Но это его не оправдывает.

— Отчего ты так жесток к брату? Он очень тяжело переживал гибель родителей.

— А я нет?

— У Дональда не такой сильный характер. — Лиллиан отодвинула шитье и накрыла руку племянника своей. — Он ведь всегда был легковозбудимым и чересчур чувствительным мальчиком, ему досталась мрачность твоего отца. А ты больше похож на мать. Это ж она была краеугольным камнем всей семьи.

— Дональд гораздо умней меня.

Лиллиан грустно улыбнулась:

— Порой чем ты умней, тем сложней быть счастливым.

— Я не про счастье говорю, а про то, что надо делать дело.

— Так, может, Дональд и делает то, что должен делать прямо сейчас? — Лиллиан положила руку на плечо Иэну.

Иэн взглянул в ее участливые голубые глаза и вздохнул:

— Ах, тетя, если бы все люди были как ты!

— Что ж, — сказала она, — я рада, что ты наконец-то смог оценить меня по достоинству. И скажи своему начальнику, что я с радостью принимаю предложение. Еще чаю?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ

Замерший на пустынной темной улице человек поднял взгляд к башням Эдинбургского замка, свет которых тускло пробивался сквозь пелену тумана. Его левая рука сжимала в кармане шелковый шарф. Вечер воскресенья был не лучшим временем для охоты, к тому же после дождя, заливавшего город всю предыдущую неделю, кругом было сыро и воняло плесенью. Вконец измученные скверной погодой горожане думать забыли о пабах. Все сидели по домам перед каминами, тепло укутавшись и прихлебывая сдобренный виски чай или горячий ром. Слабаки никчемные, подумал он, глядя, как выскочившая из-за мусорного ящика жирная крыса протискивается между прутьями канализационной решетки.

Он зашел в укромный проулок, и в этот момент снова начал накрапывать колючий мелкий дождь. Остановившись у бочки, до краев заполненной дождевой водой, он стряхнул со своего пальто несколько капель и привалился к холодной каменной стене. Он вожделенно перебирал пальцами шарф в своем кармане. Такой ночью вести дела было опасно — слишком уж тихо в городе, его легко может заметить кто-нибудь. Когда улицы кишат праздными гуляками, вероятность выделиться из толпы и остаться в чьей-то памяти гораздо меньше. Осторожность, являющаяся, как известно, лучшей частью доблести, была и неотъемлемой частью свода его собственных правил.

Когда случайный прохожий замечал в пустынном винде или клоузе распростертую на земле фигуру, то чаще всего полагал, что это очередной упившийся бродяга — обыденное зрелище, нечего и глядеть. А он любил постоять рядом с трупом, наслаждаясь своим триумфом. А еще, когда кто-то все же решался подойти, он был достаточно близко, чтобы видеть изумление и ужас на лице обнаружившего дело его рук. К моменту же прибытия полиции он был уже далеко — не стоило искушать удачу.

Он вздохнул и, прислонив голову к стене, вспомнил последнего. По привлекательности, конечно, со Стивеном Вайчерли и рядом не стоял, зато здоровяк, крепкий и очень сильный — чисто бычок молодой. Хотя, конечно, силы ему не хватило, как им всем не хватало ее в самом конце. А злость из него так и перла — как же страстно парень жаждал драки! Закрыв глаза, он живо вспомнил, как это мощное тело билось под его руками в отчаянных усилиях вырваться. При мысли о нем, крепком и упругом, жизнь и смерть которого были на кончиках его собственных пальцев, в паху стало тесно. Он мог оборвать эту жизнь одним движением удавки, с той же легкостью, с какой задувают свечу. Чуть ли не с раскаянием вспомнилось посетившее его тогда мимолетное желание не убивать жертву — не из жалости, а дабы продлить момент.

Его дыхание участилось, в брюках стало еще теснее, пальцы еще крепче стиснули в кармане шарф. Другой рукой он освободил свою вздыбленную плоть и стал оглаживать ее, заново переживая последнюю победу. Он вспоминал жаркое и резкое дыхание парня у своего уха — вспоминал, как вжался лицом в щеку жертвы, туже затягивая шарф. Поняв тогда, что парень вот-вот обмякнет, он ослабил хватку, позволив ему сделать еще пару вдохов, а затем окончательно затянул петлю…

Сладкая дрожь прошла по всем его членам, и он затрясся, смешивая свое семя с бегущими по мостовой ручейками усилившегося дождя, а потом замер, глядя, как они исчезают в жерле канализационных решеток, чтобы глубоко под землей смешаться с тайными грехами всех жителей этого города. Он подставил руку под поток воды, падающей в бочку, и кончики губ приподнялись в улыбке.

А потом снова зажмурился, но на этот раз в голове зазвенел голос отца:

— Дрянь никчемная! Да как вообще можно быть таким слабаком?

От этого воспоминания лоб ожгло стыдом, и он протестующе затряс головой, но воспоминание лишь еще цепче, словно зловредный паразит, впилось в мозг.

— Брат мужик мужиком, а ты кто такой есть? Старая жалкая баба! А ну встал и снова вперед пошел!

Окружающий его проулок исчез, вокруг снова был огороженный задний двор фермерской лачуги его детства. Он чувствовал под ногами мягкий скользкий дерн, на котором так легко поскользнуться, видел белые струйки отцова дыхания в сыром воздухе, слышал хриплое дыхание брата и чувствовал кислый запах собственного ужаса. Стерев с холодного лба пот, он пошел к брату, беспорядочно молотя воздух кулаками. Краем глаза заметил в окне кухни искаженное ужасом белое лицо матери.

Ему снова было восемь, брату — на два года больше.

От этого воспоминания он замычал, словно раненое животное, и стиснул голову, чувствуя приближение жаждущей поглотить его без остатка тьмы. О, в сердце людском столько зла, что и не знаешь даже, с чего начать…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда ранним утром понедельника Иэн пришел в участок, его встретил констебль Бауэрс.

— Босс вызывал вас, сэр, — сказал он, махнув кулаком с оттопыренным большим пальцем в сторону кабинета Крауфорда.

— А зачем?

— Да из-за писем, наверное, — ответил Бауэрс, застегивая мундир.

— Писем?

— Вы что, не слышали?

Иэн оглядел помещение — все присутствующие замерли, выжидающе глядя на него.

— И похоже, единственный, — сказал он, — спасибо, констебль.

— Удачи, сэр, — ответил тот и нырнул в двойные двери на главную лестницу.

В ответ на стук в дверь Крауфорда раздалось ворчание, которое одновременно было похоже на «входите», «подите» или даже «пилите». Очевидно, главный инспектор подхватил простуду, и это было не к добру.

Крауфорд восседал за столом, понуро глядя на бесформенную груду лежащих перед ним писем.

— Бауэрс сказал, вы меня вызывали, сэр?

— Закройте дверь, — сказал Крауфорд и высморкался в недра необъятного белого платка.

— А вы, похоже, простудились, сэр, — заметил Иэн, закрывая дверь.

— Слухи о вашей феноменальной наблюдательности определенно не преувеличены, — пробормотал Крауфорд, запихивая платок в нагрудный карман.

— Сэр? — Иэн начинал терять терпение, но демонстрировать этого не хотел.

— Чего встали? Вот, пожалуйста, — сказал Крауфорд, ухватив одной рукой целую стопку писем. — Сами посмотрите.

— А что это вообще такое?

— Письма от всех психов города, вообразивших себя душителями. Плюс несколько в высшей степени полезных советов касательно способов улучшения нашей работы.

— А может, среди них есть и настоящий убийца?

— Это вам решать — вы же ведете дело, — сказал Крауфорд, отодвигая груду писем от себя к Иэну. — А теперь извольте очистить мой стол.

Иэн распахнул дверь и крикнул в нее:

— Сержант Дикерсон, не принесете ли коробку?

Спустя минуту сержант уже стоял в дверях. Иэн сгреб все письма в принесенную коробку и вернулся к собственному столу.

— Чтоб мне, сэр, — сказал Дикерсон, глядя на доверху наполненную коробку.

— Закатывайте рукава, сержант, — сказал Иэн, — сами себя они не разберут.

Перед ними лежал не один десяток писем — самых разных форм и размеров, каракули на жалких обрывках и аккуратно начертанные послания на качественной бумаге. Несколько корреспондентов оказались женщинами — одна из них жаждала встречи с душителем, уверяя, что сможет наставить его на истинный путь, а другая предлагала свою руку и сердце Иэну.

Одно письмо заметно отличалось от прочих. На листе бумаги с маркой отеля «Ватерлоо» хорошими синими чернилами убористым мужским почерком была написана всего одна фраза: «Поймайте его, прежде чем я его убью».

Больше на листе не было ничего — ни подписи, ни даты.

— Что скажете? — спросил Дикерсона Иэн.

Сержант нахмурился и поскреб подбородок:

— Чтобы убить душителя, он должен знать, кто это.

— Вы читаете мои мысли.

— Думаете, этот тип в «Ватерлоо» живет? Шикарное местечко.

— Может, да, но с тем же успехом он мог воспользоваться их бумагой, чтобы запутать след.

— И что нам с этим делать?

— Пока что ничего, — сказал Иэн, однако аккуратно сложил лист и спрятал его в карман жилета.

Весь оставшийся день Иэн провел за попытками найти зацепки в убийстве Бобби Тирни, но тщетно — его сестры и большинства соседей не было дома, а оставшиеся оказались неразговорчивыми. Оставалось надеяться, что сержант Дикерсон, которого он отправил на другой конец города для изысканий по делу Стивена Вайчерли, будет удачливее.

Иэн вернулся в участок вскоре после пяти — усталый и расстроенный. На смену только что заступил новый наряд, однако, несмотря на это, верный Дикерсон сидел за своим столом, погруженный в работу. При виде Иэна его веснушчатая физиономия осветилась улыбкой, которая, впрочем, при виде выражения лица начальника сменилась озабоченной гримасой.

— Неудачный денек, сэр?

Иэн рухнул на стоявшее у стола Дикерсона кресло:

— «Я долго время проводил без пользы, зато и время провело меня»[15].

— Весьма поэтично сказано, сэр.

— Да, этого у Шекспира не отнимешь, сержант.

— Я делаю кое-какие заметки, сэр. Мисс Харли не оказалось дома, но я сказал служанке, что мы снова придем завтра.

— Ах да, влюбленная в Вайчерли племянница.

— Прошу прошения, сэр?

— Босс Вайчерли считает, что его племянница была влюблена в юного Стивена.

— Это может сообщить делу интересный поворот, сэр.

— Вам удалось найти в городе канцелярские магазины, где торгуют игральными картами с необычными рисунками?

— Пока нет, сэр. Может, нам стоит поискать специализированные заведения?

— Хорошая мысль.

Иэн выглянул в окно. Там уже стояла темень, и равнодушная луна поднималась в небо на востоке.

— Давайте-ка проанализируем детали преступлений. Что между ними общего?

— Это если считать, что оба убийства совершил один человек, сэр?

— Да.

— Ну, пожалуй, то, что обе жертвы были мужчинами.

— Запишите-ка это в столбце под названием «Жертвы».

Дикерсон подчинился, сосредоточенно прикусив губу. Его почерк был мелким и аккуратным, буквы — идеально ровными.

— Хорошо, — сказал Иэн. — А что еще общего?

— Вы про то, что их убили одним и тем же способом?

— Не просто одним и тем же, сержант, — их обоих задушили. Это то, что называется «метод». Сделайте еще один столбец с этим названием и используйте прописные буквы.

Дикерсон написал «МЕТОД» и провел под словом черту.

— Это дает нам повод для размышления об отношениях между убийцей и жертвой.

На лице Дикерсона появилось озадаченное выражение.

— Сэр?

— Удушение — очень личный способ убийства, сержант.

— Боюсь, я вас не понимаю, сэр.

— Есть гораздо более простые способы. А вдруг жертва даст отпор или попытается сбежать? Гораздо проще и во много раз удобнее попросту застрелить человека, зарезать ножом или даже ударить по голове.

— А может, у убийцы не было оружия, так что ничего другого ему и не оставалось.

— Молодого Вайчерли столкнули с обрыва уже после того, как задушили, хотя падение убило бы его наверняка. Вы же сами сказали — столкнул бы, мол, бедолагу вниз, и всего делов.

Дикерсон улыбнулся:

— Я так сказал?

— Если убийца душит свою жертву, то в большинстве случаев их связывают личные отношения.

— Вы думаете, что Стивен Вайчерли был знаком с убийцей?

— Думаю, что это весьма вероятно.

Констебли вечерней смены вваливались в участок, топали ногами, стряхивая с обуви снег и шли, переговариваясь и смеясь, к столу с чаем. На улице стоял тот самый холод, что превращает чашку горячего чая в обязательное лекарство.

Иэн наклонился и понизил голос:

— Сержант, вот уже некоторое время я занимаюсь изучением людей… скажем так, с отклонениями от нормы. Они весьма отличаются от обычных ничем не примечательных преступников. И я не про уровень образования — это отдельный тип, подвид преступников, которыми движут отнюдь не жадность, ревность или месть, а какие-то другие, более темные мотивы.

Брови Дикерсона поднялись.

— Думаете, это сделал сумасшедший, сэр?

— Ну, он явно не буйный псих, скорее непримечательный человек, которого мало кто запомнит.

— Я только не пойму, зачем брести на самую вершину Артурова Трона, если ты всего лишь хочешь…

— А может, это место имеет для него какое-то особое значение, — задумчиво перебил Иэн.

— Не понимаю, сэр.

— Вершина горы — это не обычное место, сержант, а символическое. Если он заманил туда Вайчерли, у него была для этого причина.

— А может, Вайчерли случайно с ним там столкнулся.

— Не думаю. Он не был одет для прогулки по горам. Думаю, преступник заранее замыслил убийство и заманил его туда. Притом он пошел на заведомый риск — их могли увидеть вместе, или же Вайчерли отбился бы и заявил на него. Стивен был парнем крепким, так что, думаю, он вполне мог бы и вовсе взять верх.

— Так с чего ему так рисковать? — сказал Дикерсон, покусывая кончик своего карандаша.

— Именно! Я уверен, что это ключевой вопрос для поисков этого парня.

— Простите, сэр, а откуда у нас уверенность, что это мужчина?

— Амазонка столь невероятной силы? Возможно, но маловероятно.

— А может, их было двое — убийца и сообщник.

— Отлично, Дикерсон! Всегда подвергай предположения сомнениям — Первое правило Гамильтона при ведении следственных действий.

— А какое второе, сэр?

Иэн встал из-за стола под звон часов, отбивающих шесть:

— Всегда находи минутку для пинты-другой.

Дикерсон ухмыльнулся:

— Вот это ближе к делу, сэр! Первый круг за мной.

В этот момент к ним подошел констебль Бауэрс в сопровождении жилистого коротышки с сальной кожей и жиденькими волосами, прикрытыми желтой клеенчатой шляпой. На ногах у него были высокие резиновые сапоги.

— Прошу прощения, сержант, Фрэнк говорит, что свиньи миссис Макгинти снова из загона сбежали.

Сержант Дикерсон нахмурился:

— Это не ко мне, констебль, у меня тут рыбка покрупнее завелась.

Бауэрс слегка наклонил голову и кашлянул:

— Фрэнк говорит, вы с ними ладите — ну, знаете, как разговаривать с ними.

Шея Дикерсона пошла красными пятнами.

— И как же надо разговаривать со свиньей, констебль?

Вперед выступил жилистый человечек:

— Да вы ж только шепнете ей что-то на ухо — и все, сразу как шелковая. Я ж сам видел! — голос у него был скрипучим, как несмазанная железная калитка.

Со стороны стоящих поодаль констеблей донеслись смешки, и Иэн наградил их выразительным взглядом. Дикерсон покраснел еще сильнее, а потом вскочил с кресла:

— Ладно уже, идем! Я вас догоню, сэр, — сказал он, поворачиваясь к Иэну, — как только с этой треклятой свиньей разберусь.

Гамильтон улыбнулся:

— «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»[16], сержант.

— Вам легко говорить, сэр, — проворчал Дикерсон, нахлобучивая шлем. — Да только посмотрел бы я на вас, если б это вам пришлось ходить за чертовой свиньей.

Он, громко топая, вышел из участка, провожаемый сдавленными смешками сослуживцев. Накидывая пальто, Иэн подумал, что даже эдинбургским полицейским надо хоть изредка хорошенько посмеяться. Впрочем, самому ему, выходящему из тепла и света уютного участка в ночь, смеяться не хотелось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Распахнув тем вечером изрезанную и избитую поколениями выпивох дверь «Зайца и гончей», сержант Дикерсон робко окинул взглядом зал. Он знал, что это та еще дыра, но возражать Гамильтону, когда тот предложил встретиться здесь, не стал, потому что отчаянно жаждал одобрения со стороны инспектора.

Уильям Честер Дикерсон, или Билли Бой, как звали его дома в Ланкашире, был парнем кроткого характера. Места вроде «Зайца и гончей» пугали его — тут собирались громилы, похожие на тех, что травили его в школе, засовывая крапиву в брюки или подвешивая вниз головой на нижние ветви деревьев. А один ирландский садист по имени Чарли Хиггинс и вовсе обожал заливать патокой содержимое его парты, вымазывая в липкой гадости все учебники и тетради.

Угнетенный страхами своего отрочества, Билли Дикерсон решил одолеть их, перебравшись в Эдинбург и став полицейским. Каково же было его потрясение, когда выяснилось, что город полон теми, от кого он бежал из Ланкашира, — грубыми, сквернословящими горцами без манер, зато с очень зычными голосами. Впрочем, были среди этих громил и такие искренне нацеленные на правосудие люди, как инспектор Гамильтон.

Он нашелся как раз за входной дверью и приветствовал Дикерсона коротким кивком.

— Постарайтесь не вести себя как полицейский, — сказал он спутнику, проталкиваясь через плотную толпу к бару.

— Да, сэр, — ответил Дикерсон, следуя по пятам как верный спаниель и отчаянно жалея, что в соответствии с указаниями Гамильтона надел не мундир, а гражданское. В форме к нему, по крайней мере, относились с уважением — сейчас же он был всего лишь пухлым рыжеволосым коротышкой.

— Если хотим разжиться информацией об убийстве Роберта Тирни, надо постараться смешаться с завсегдатаями.

— Точно так, сэр, — ответил сержант, аккуратно обходя лужу пива возле стола, окруженного толпой здоровяков в футбольных фуфайках.

За несколько дней работы с Гамильтоном он проникся к инспектору подлинным благоговением, абсурдность которого при этом сам прекрасно понимал. Непреклонная целеустремленность Иэна вдохновила сержанта выглянуть за пределы своего обыденного кругозора. Примером этой перемены стал подъем на Артуров Трон — желая угодить, Дикерсон, которого едва ли можно было назвать достойным образчиком мужского пола в плане физической подготовки, безропотно допыхтел до самой вершины, выдержав заданный Гамильтоном безжалостный темп.

И теперь он стоял у стойки бара, с неодобрением разглядывая зал и заполонившую его публику. Одно дело было прийти сюда поутру, и совсем другое — нырнуть в самый разгар вечернего хаоса и шума. Широкоплечий громила с крохотными глазками поймал на себе взгляд Дикерсона и, подойдя, вплотную придвинул свою физиономию к лицу сержанта.

— На чё уставился-то, паря? — проворчал он, источая смесь запахов табака, селедки и пивного перегара. Одет он был как докер, в куртке поверх грязной рубахи и рабочих штанах.

— На твою бабу, приятель, — негромко ответил за спутника Гамильтон, — гадает, так же ли она хороша в койке, как твоя сестренка, или еще лучше.

Здоровяк непонимающе уставился на Иэна, пока сказанное проникало в его умишко, а потом побагровел и, взревев как раненый лев, взметнул к лицу инспектора свои мясистые лапы.

Гамильтон легко увернулся от захвата.

— Может, выйдем на улицу? — сказал он с улыбкой.

Его противник развернулся и, ничего не слушая, хотел было снова кинуться в атаку, но к этому времени происходящее привлекло внимание окружающих, включая и бармена, который коротко и решительно повел головой в сторону черного входа. В «Зайце и гончей» драки не были редкостью, но те, кто хотел, чтобы их сюда впускали и впредь, драться должны были на улице.

При виде идущего к черному ходу Гамильтона сержант Дикерсон дико огляделся, по всей видимости, надеясь найти союзника, однако большинство посетителей уже потеряли всякий интерес к сваре и вернулись к своему главному делу — выпивке. Впрочем, несколько человек не упустили возможности с гоготом похлопать по спине противника Иэна, когда тот проходил мимо них:

— Смотри зубы ему не выбей, Джимми, а то счет от дантиста на тебя повесят.

— Эй, Джимми, не рановато ли для драки?

Эти замечания перемежались гоготом, пока они втроем двигались к выходу. Дикерсон не без труда сглотнул ком в горле, шагая вслед за инспектором. Противник Гамильтона имел как минимум два стоуна преимущества в весе и выглядел не менее опасно, чем загнанный в угол разъяренный барсук. У самого выхода сержант увидел, как маленький мужчина с аккуратными черными усиками отделился от своей компании и пошел вслед за ними.

— Терри Макни, — сказал он, протягивая Дикерсону руку, когда они оказались в ведущем к заднему двору паба узком винде, — но обычно люди зовут меня Крыс. Я буду секундантом Джимми. А вы, я полагаю, выступите в той же роли на стороне своего приятеля?

Его голос был приятным, речь — грамотной, что разительно контрастировало с тупой агрессивностью местной публики. Дикерсон не мог не задаться мыслью о том, что такой человек забыл в этой дыре.

— Уильям Дикерсон, — представился и он, пожимая по-женски мягкую и гладкую ладошку с ухоженными ногтями.

— Что ж, Вилли, посмотрим, как ваш приятель будет держать за себя ответ, — любезно сказал Макни по кличке Крыс. Сержант попытался вспомнить методы Гамильтона, чтобы определить, что это за человек. Он совершенно точно не был рабочим — но только с чего бы респектабельный клерк стал якшаться со звероподобным Джимми?

Задний двор паба оказался грязным и весьма скверно пахнущим местом, соседствовавшим со свинарником с одной стороны и грошовым притоном с другой. Вонь гниющей капусты и кислого сыра ударила в нос Дикерсону, глядящему, как Джимми стаскивает свою куртку, открывая бугрящиеся под грубой тканью рубахи мускулы. Потом громила закатал рукава, обнажив испещренные красочными татуировками толстые предплечья. Гамильтон сделал то же самое, и Дикерсон с разочарованием отметил, что фигура инспектора заметно уступает в объемах статям его противника. Гамильтон был мужчиной высоким, но рядом с массивным Джимми казался сущим слабаком. Оставалось надеяться, что смышленый инспектор что-нибудь да придумает. Сержант поежился при невольной мысли о том, что одного мертвого тела на задворках этого паба и так уже более чем достаточно.

Он взглянул на Крыса, в острых чертах которого читалось радостное предвкушение. Теперь было ясно, за что он получил свою кличку, — от длинного носа с маленькими глазками и безвольного подбородка веяло чем-то животным. И свои крохотные усики он перебирал тонкими изящными пальцами точь-в-точь как прихорашивающаяся крыса. Крыс вытащил из кармана что-то похожее на кусок галеты и протянул его Дикерсону:

— Вяленины?

— Нет, спасибо, — только сейчас Дикерсон понял, как сильно пересохло у него в горле, и от всей души пожалел, что они не успели принять пинту-другую, прежде чем выйти на этот унылый пятачок. Живот судорожно сжался, когда двое мужчин приняли боевую стойку под неожиданно начавшим накрапывать дождиком. Сержант понятия не имел, что от него требуется, потому что никогда в жизни не участвовал в драке. Он взглянул на Крыса в надежде на подсказку, но тот спокойно жевал мясо.

Сержант шагнул к Гамильтону:

— Сэр…

Инспектор помотал головой:

— Потом, сержант. Ну что, начнем? — повернулся он к противнику, напоминающему изготовившегося к атаке быка. Глаза превратились в крохотные щелки, широкие плечи напряглись, как и все готовое к бою тело.

Джимми с рычанием бросился на Иэна, два тела столкнулись с глухим стуком, и Дикерсон зажмурился, ожидая услышать треск костей Гамильтона, опрокинутого весом этого чудовища. Когда же он осмелился открыть глаза, то с облегчением увидел, что инспектор держит своего противника в шейном захвате. Одна крепкая рука обхватила шею Джимми, а вторая легла на локоть первой, чтобы усилить захват.

Лицо отчаянно пытавшегося освободиться Джимми постепенно меняло цвет с багрового на темно-красный. Воздев правую руку, он со всей силы ударил локтем по спине противника, и они оба упали на колени. Воспользовавшись этим, Джимми изогнулся и, выскользнув из захвата, быстро откатился в сторону. Противники поднялись с земли и, тяжело дыша, вновь встали друг напротив друга.

— Давайте, сэр, — бормотал Дикерсон, отчаянно сжимая кулаки. Теперь ему страстно хотелось и самому броситься в бой, но он понимал, что это невозможно — в этом испытании храбрости и мастерства могли участвовать только двое.

Джимми снова ринулся на Иэна, так низко наклонив голову, будто решил сыграть в регби, но в последний момент инспектор умудрился уйти с пути противника, отступив в сторону, как матадор, пропускающий быка. Это окончательно взбесило здоровяка, и он просто с ревом пошел на Иэна, молотя воздух кулаками. Дикерсону опять отчаянно захотелось зажмуриться — смотреть, как эти двое станут обмениваться ударами, было слишком страшно. Иэн явно уступал своему противнику размерами, однако был более подвижен и успешно уворачивался от большинства сыпавшихся на него ударов. И все же один удачный апперкот достал его, из носа брызнула кровь. Отшатнувшись назад, Иэн привалился к каменной стене.

Джимми бросился в атаку, и сердце Дикерсона упало, когда противники по-борцовски сцепились плечом к плечу, обильно истекая потом. До него доносилось тяжелое дыхание пытающихся повалить друг друга на землю противников. Ясно было, что в этой схватке неизбежно одержит верх более крупный из противников за счет преимущества в весе и мощи.

Внезапно Иэн подался и упал на землю спиной вперед, выведя противника из равновесия. Джонни нырнул головой прямо к стоящей перед ним стене и со всего размаху врезался в камни. Дикерсона передернуло от раздавшего при столкновении треска костей.

Джимми остался лежать на земле, Иэн же, пошатываясь, дошел до стены и без сил облокотился на стоящую здесь бочку. Окровавленный, шатающийся, он выглядел не лучше своего противника. Сержант смотрел, как Джимми медленно поднимается на четвереньки. От его взмокшей спины поднимался пар, голова была опущена к земле, оттуда снизу доносились частые хриплые вдохи.

Дикерсон взглянул на Крыса, который застыл с распахнутым ртом и выражением восторга на остреньком, как у хорька, лице. Никто не издал ни звука, пока Джимми медленно поднимался на ноги. Он замер, опираясь руками на колени, сделал несколько глубоких вдохов, а потом медленно, как старик, выпрямился с болезненной гримасой на лице. Вслед за этим он шагнул к своему противнику и протянул ему руку. Дикерсон сжался, опасаясь подвоха, но мужчины и правда обменялись крепкими рукопожатиями.

Вся злоба Джимми куда-то улетучилась. Он молча выудил из кармана грязный платок и протянул его Иэну. Тот без малейшей брезгливости принял его и вытер капающую с носа кровь.

— Где драться-то так выучился? — хрипло спросил Джимми.

— В школе борьбой слегка занимался, — ответил Иэн, массируя правое предплечье.

— А я б не сказал, что слегка, — заметил Крыс.

— На вашем месте я показал бы голову доктору, — сказал Иэн Джимми, — как бы чего серьезного не было.

— Не глупи, мужик, — фыркнул Джимми, — в первый раз, что ли, махаюсь?

Иэн улыбнулся:

— Пожалуй, не в первый, да только…

— Ты чего драться-то удумал? — прервал его Джимми. — Знал, что по-любому одолеешь меня, что ли?

— Решил, что это лучший способ представиться.

Здоровяк озадаченно сморгнул:

— Ты о чем вообще?

— Да ясно все, — вмешался Крыс, — это ж копперы.

Дикерсон вытаращился на него:

— Откуда вы…

— По запаху, — ответил Крыс.

— Ну и чего вам от нас надо? — спросил Джимми.

— Очевидно, что вы — самый буйный из посетителей этого заведения, а ваш друг — самый умный.

Лесть возымела ожидаемый эффект. Джимми широко ухмыльнулся и сложил руки на груди.

Крыса убедить оказалось не так просто.

— Почему тогда сразу с разговором не подошли? — спросил он.

Гамильтон улыбнулся:

— Скажете тоже, мистер Макни.

Крыс нахмурился:

— Вы меня знаете?

— Лично я считаю вас самым искусным карманником Эдинбурга.

— Ну да, как же. — Невинное выражение смотрелось на лине Крыса совершенно неестественно.

— Ну так скажите, — снова заговорил Гамильтон, — вы бы согласились ответить на мои вопросы двадцать минут назад?

— Нет, пожалуй, — кивнул карманник.

— И скорее всего, посоветовали бы проваливать.

— Ваша правда.

— А с чего тогда решили, что мы сейчас болтать станем? — спросил Джимми, потирая свою по-прежнему красную шею.

— Потому что ради этого разговора я рискнул оказаться избитым.

— Это все из-за того типа, которого тут кокнули пару дней назад?

— Да, — сказал Дикерсон и важно кашлянул. — Я сержант городской полиции Эдинбурга Уильям Дикерсон, а это инспектор Иэн Гамильтон. Мы ведем расследование…

— А нам в этом какой интерес? — перебил его Крыс.

— Ну, для начала я не арестую вас за тот кошелек, что вы вытащили у джентльмена в зеленой твидовой кепке, — сказал Иэн, — тем более что вы, я надеюсь, до конца вечера вернете его на место.

Крыс побледнел:

— Как вы…

Гамильтон улыбнулся:

— Случился у вас кое-какой прокол, да только в подробности я предпочел бы не вдаваться, чтобы вам ваше непростое дело не облегчать.

Крыс вытаращился на него, а потом расхохотался:

— А вы хитрый коппер, видит бог, хитрый! Ладно, валяйте — спрашивайте что хотите.

— Был кто-нибудь из вас в «Зайце и гончей» в прошлую пятницу?

— Это когда того парня хлопнули? — спросил Джимми, скребя в затылке.

— Знаете что-нибудь об этом? — спросил Дикерсон.

— А хотя бы и знали, — сказал Джимми, — вам в том какой прок?

— Вопрос в другом — какой в этом прок вам, — сказал Гамильтон. — Я знаю, что игра в числа широко распространена в Эдинбурге, да только легальной она от этого, боюсь, все равно не становится.

— Не дури, Джимми, — сказал Крыс — Этот парень знает о нас больше, чем наши собственные матери, хотя я ума не приложу, где он разжился информацией.

Дикерсон ошарашенно глядел на Гамильтона. Он понимал не больше, чем двое их собеседников.

— Нетрудно заметить, что вы, джентльмены, — сказал Гамильтон, — сотрудничаете не только в том, что касается уличных драк. Так что встает вопрос — в какой именно области криминальный мир может найти наилучшее применение союзу разума и силы? Я рассмотрел несколько вариантов, включая ограбление со взломом, да только вы, мистер Макни, не очень-то похожи на медвежатника. Карманник же вполне может быть по совместительству и шулером или букмекером. А каждому букмекеру нужен человек, который сможет вытрясти деньги из строптивого клиента.

Крыс снова расхохотался, обнажив острые серые зубы:

— Однако-однако, инспектор… Гамильтон, да? Примите мои поздравления — я действительно имею обыкновение переброситься картишками в кое-каком заведении, но я никогда в жизни не поставил бы свои таланты на службу криминальному миру.

— Ну конечно же нет, — с улыбкой вторил ему Гамильтон.

Крыс вытащил из кармана зубочистку и, вставив в рот, стал аккуратно перекатывать между зубами.

— Так чем же мы можем вам помочь, джентльмены?

Дикерсон откашлялся:

— Вы были знакомы с покойным Робертом Тирни?

— А его фотокарточки у вас, случаем, нет?

Дикерсон нахмурился:

— Его портрет два дня кряду в газетах печатают.

— Я как-то не слишком слежу за новостями.

— А я его знаю, — сказал Джимми. — По вечерам приходил, все на драки нарывался. Мы с ним пару раз махались. Только он грязно дрался, кусаться любил.

— Ясно, — сказал Дикерсон. — А в прошлую пятницу?

— Не было здесь меня.

— А где же, позвольте спросить, вы были? — вмешался Гамильтон.

Джимми опустил взгляд на свои ботинки:

— Матушке по мелочи помогал.

Дикерсон было засмеялся, но при виде появившегося на лице Джимми выражения осекся.

— Сущая правда, джентльмены, — сказал Крыс, — Джимми отличный сын — правда, старик?

— Так то ж мать моя, так ведь? — пробормотал Джимми, не поднимая глаз от своих заляпанных грязью и явно видавших виды ботинок.

Дикерсон повернулся к карманнику:

— А вы, значит, в прошлую пятницу здесь были?

— Сержант, — ответил тот, поднимая воротник и поеживаясь под вновь заморосившим холодным дождем, — а давайте продолжим наш разговор за уютным столиком с пинтой-другой эля?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

За время их отсутствия атмосфера в «Зайце и гончей» заметно оживилась. Дикерсона едва не стошнило от густого облака табачного дыма, которое вырвалось на улицу из распахнутой двери. Внутри было еще хуже. Стоял густой синеватый туман, шум оглушал, ноги скользили по мокрому полу. Рассыпанных по доскам опилок явно не хватало, чтобы впитать все пролитое пиво. Пьяные песни перемежались грубым гоготом и звоном кружек. Дикерсон отчаянно тер глаза, которые жгло от повисшего в воздухе табачного дыма. Он взглянул на Гамильтона, думая, что и тому, должно быть, приходится несладко, но лицо инспектора оставалось абсолютно бесстрастным.

Они не без труда протиснулись к кабинке в дальнем углу зала. Там в полном одиночестве с пинтой эля в руках восседал человек, который выглядел настолько неуместно в этом окружении, что Дикерсон наверняка не обошел бы его своим вниманием, даже если бы тот не принялся радостно махать инспектору Гамильтону.

— Вы его знаете? — изумленно спросил сержант.

— Боюсь, что так, — нахмурился Гамильтон.

Мужчина встал из-за стола и сердечно приветствовал инспектора. При полном параде, облаченный не только в сюртук, но и в жилетку с галстуком, он со своей полной фигурой и изысканными манерами смотрелся в стенах «Зайца и гончей» абсолютно неуместно. Он был похож на портного или адвоката, забредшего в толпу докеров, чистильщиков обуви и воров.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул он, горячо пожимая руку Гамильтона под угрюмым взглядом Джонни. Крыс между тем воспользовался замешательством, чтобы раствориться в толпе.

— Я не знал, что вы бываете в таких местах, — сказал Гамильтон.

Его собеседник улыбнулся:

— Место преступления и все такое, ага?

Иэн повернулся к Дикерсону:

— Позвольте представить вам Джорджа Пирсона, сержант.

Дикерсон пожал теплую пухлую ладошку нового знакомого.

— Рад познакомиться, сержант…

— Дикерсон.

— Готов способствовать вам в интересах правосудия всем, чем…

Гамильтон перебил его:

— Это мистер Джимми…

— Снид, — сказал здоровяк. — Джимми Снид.

— Очень рад, — закивал Джордж Пирсон, — друг инспектора Гамильтона — мой друг!

Джимми грузно переступил с ноги на ногу:

— Ну, мы вообще-то не совсем…

— Прошу вас, — воскликнул Пирсон, — если позволите, первый круг за мной!

При этих словах Джимми заметно повеселел, Гамильтон же, оглядевшись, сказал:

— А дружок-то ваш, похоже, дал стрекача.

Джимми пожал плечами:

— Может, дело у него какое, — и он повернулся к Пирсону: — Так что вы там сказали?

— Что будете? — радушно спросил библиотекарь.

— Пинту крепкого, — сказал Джимми, размашисто вытирая нос рукавом.

— Великолепно! — воскликнул Пирсон, потирая руки. — А вы, джентльмены?

Сержант Дикерсон несколько стушевался, видя на лине Гамильтона выражение явного неудовольствия.

— Я… э-э… то же самое, — неуверенно сказал он.

— А вам, инспектор? — жизнерадостно поинтересовался Пирсон.

— То же, — ответил Гамильтон, не сводя взгляда с горстки подвыпивших футболистов, горланящих похабные песенки у дальнего конца барной стойки. — Итак, — сказал он, поворачиваясь к Джимми, — расскажите мне о Роберте Тирни.

Джимми пожал плечами:

— Ну, по нему хоть часы по пятницам выставляй — ровно в восемь заявлялся, минута в минуту.

— Значит, можно предположить, что в прошлую пятницу он появился здесь приблизительно в это же время?

— Ну, это вы не у того спрашиваете — но можно, наверное, ага.

— Вы сказали, что он любил драться, — включился Дикерсон. — С «одним кем-то» или с кем попало?

Джимми смерил сержанта взглядом и ухмыльнулся:

— Ну, чтоб таких коротышек цеплял, я не видел.

Дикерсон почувствовал, что краснеет, но Иэн успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Значит, он предпочитал искать противников своего размера?

— Вроде того. Я ж говорил вам, мы с ним пару раз накидали друг другу горячих.

— Вы сказали, что он грязно дрался, — напомнил Дикерсон. — Может, кто-нибудь зол был на него за это, угрожал?

Джимми захохотал, запрокинув голову и открыв шею со все еще заметными следами захвата Иэна:

— Сразу видать, что ты здесь гость нечастый, ага?

Дикерсон сделал глубокий вдох, стараясь сдержать подкатывающую от табачной вони тошноту:

— Просветите меня.

— Да тут же ж все грязно дерутся. Нет, кое-кто вообще палку перегибает, это да, но тут тебе любой ухо отгрызет, если знает, что ему это с рук сойдет.

— Так чем же тогда Тирни от других отличался?

Джимми вплотную приблизил свое лицо к лицу Дикерсона, так что сержант увидел, как блики газового огня играют в его расширенных, налитых кровью глазах:

— Бобби не просто кусаться готов был, он это дело обожал. Да и не только за уши, кстати, — одному бедолаге палец начисто отгрыз.

Дикерсону подурнело. Его желудок судорожно сжался от смеси спертого прокуренного воздуха и зловонного дыхания Джимми.

И в этот самый момент возник Джордж Пирсон с целой батареей кружек, которые он аккуратно стал опускать на толстую дубовую столешницу, с незапамятных времен изрезанную десятками надписей. Прямо перед Дикерсоном красовалось размашистое «Смерть англичанам!». Он спешно прикрыл эти слова кружкой.

— Ну вот! — радостно объявил Пирсон, усаживаясь прямо напротив Джимми Снида, лицо которого просветлело при виде выпивки. — Вам я две взял. Вы человек большой, да и горло у вас, должно быть, изрядно пересохло.

Снид обхватил кружку своими толстыми пальцами и поднял перед собой:

— Твое здоровье!

— Твое! — ответил Пирсон, поднимая свою.

Дикерсон стал жадно глотать прохладную горькую влагу. Он очень долго ждал этого эля и теперь твердо был намерен получить от него все возможное удовольствие. Инспектор Гамильтон отхлебнул, сохраняя на лице все то же выражение пытливой настороженности, с которым вошел в зал с улицы.

— Как продвигается ваше расследование? — спросил Пирсон, подавшись вперед и глядя на инспектора своими большими влажными глазами.

Гамильтон нахмурился:

— Мистер Пирсон, вы за мной следите?

Пирсон потупился, его полное тело вдруг сникло, как поде пушенный воздушный шарик:

— Я просто хочу помочь.

Его прервал громкий шум, раздавшийся от столика футболистов и перекрывший общий гомон. Вслед за громкими злыми криками последовал грохот падающего стола и звон стекла. Стаканы, пепельницы и монеты полетели на пол, крики стали еще громче.

Все как один посетители обернулись: один из дюжих футболистов стал надвигаться на своего гораздо меньшего размерами противника. Дикерсон с изумлением обнаружил, что это Крыс.

— Бог ты мой, — сказал Джордж Пирсон, — кажется, сейчас будет драка.

— Похоже, вашему приятелю сейчас достанется, — бросил Дикерсон сидящему рядом Джимми.

— Только не при мне, — отозвался здоровяк, поднимаясь из-за стола.

Гамильтон положил руку ему на плечо:

— Позвольте мне.

Джимми попытался оттолкнуть инспектора, но Гамильтон лишь крепче сжал пальцы и сказал, глядя здоровяку в глаза:

— Мне надо вернуть должок.

Джимми склонил голову набок и нахмурился:

— Будь по-твоему.

— Что за должок такой? — спросил Дикерсона библиотекарь, глядя, как Гамильтон снимает пальто и идет к столу, раздвигая толпу плечами.

— Понятия не имею, — ответил тот. Одновременно с инспектором к двум драчунам направился бармен.

— Эй! На улицу давайте! — крикнул он.

Но инспектор был ближе и уже почти дошел до своей цели, когда футболист нанес быстрый короткий удар. Крыс попытался увернуться, но кулак противника угодил ему в ухо и заставил пошатнуться. Футболист — дюжий блондин — широко осклабился, а вокруг противников уже собирался крут подначивающих зрителей:

— Давай, Крыс, влупи ему!

— Эй, Тони, найди-ка кого-нибудь себе под стать!

— Врежь ублюдку, Крыс!

С другой стороны футболисты поддерживали своего свистом и улюлюканьем:

— Ну же, Тони, расплющи слизняка!

— Дави крысу, дружище!

Тони вытер мокрые губы и поднял кулак, метя в Крыса.

Но сделать этого он не успел. Иэн Гамильтон кинулся на футболиста, охватив его талию в регбийном захвате. Оба полетели на пол, врезались в поваленный стол и распластались на досках среди разбитого стекла и арахисовой шелухи. Дикерсон вскочил из-за стола, вытягивая шею, чтобы хоть что-то разглядеть поверх сгрудившейся у места драки толпы.

— Эй! — закричал бармен, пробившийся наконец сквозь толпу. — Я же сказал — на улицу, не то полицию вызову!

Гамильтон неуверенно поднялся на ноги, его лицо было залито кровью из нового пореза на лбу.

— Полиция тут! — Он вытащил из кармана рубашки значок и ткнул его под нос бармену: — Инспектор Иэн Гамильтон, Эдинбургская полиция. Я арестовываю этого человека за нарушение общественного…

Иэн повернулся туда, где мгновение назад лежал его противник, но там никого уже не было, а единственным объяснением стал грохот задней двери паба.

— Сбежал, подлец! — выкрикнул кто-то из посетителей.

— Черным ходом смылся! — вторил другой.

— Теперь-то уже не догонишь, — сказал кто-то, — только не в такую ночь.

Иэн с каменным лицом вручил бармену свою визитную карточку:

— Если покажется здесь или узнаете, где он колобродит, зовите меня в любое время дня и ночи.

Бармен сунул визитку в карман и ткнул пальнем в устилающее пол битое стекло:

— А за это кто заплатит?

Не говоря ни слова, Иэн бросил на ближайший стол горсть монет, а потом развернулся и пошел к угловой кабинке. Дикерсон видел, как толпа расступается перед ним. Все замолкли, вот только неясно было — из-за того, что это был полицейский, или из-за исказившей его лицо безмолвной ярости.

— Весьма признателен, — кинул вслед ему Крыс, но Гамильтон даже не обернулся.

Вернувшись к столу, он вручил еще одну визитку Джимми Сниду:

— Может статься, что мне нужно будет еще раз переговорить с вами. Где вас можно найти?

Здоровяк вылупился на него со смешанным чувством удивления и опаски на лице:

— Да здесь почитай каждый вечер и найдешь. Кого угодно спроси, они скажут.

По-прежнему мрачный Гамильтон снял пальто со спинки стула, куда он бросил его перед дракой.

— А разве вы еще не посидите? — спросил Джордж Пирсон, нервно ерзая на стуле.

— Нет, — ответил инспектор, — доброй ночи, джентльмены.

Не говоря более ни слова, он вышел из паба через тот же задний ход, в который сбежал Тони. Сержант Дикерсон быстро допил остающееся в стакане пиво и побежал за инспектором.

Стоило ему оказаться на улице, как какая-то прогуливавшаяся тут же женщина с ярко нарумяненными щеками и мазком бордовой краски на губах цепко, словно речная пиявка, схватила его под руку:

— Не желаешь ли повеселиться, красавчик? — Она была немолода, и от нее несло дешевым виски и хозяйственным мылом. — А я даже люблю, чтобы парень небольшим был, — мурлыкала она, скользя рукой по его груди, — там-то, где нужно, ты наверняка будь здоров, да? — Она на миг отстранилась, быстрая рука нашла свое и цепко впилась ногтями в плоть Дикерсона. — И жена твоя ничего не узнает, вот увидишь.

Гамильтон, который, как оказалось, стоял всего в нескольких шагах от них, обернулся:

— Не сегодня, Салли.

Женщина мгновенно отпустила Дикерсона:

— Простите, инспектор, я вас и не заметила. — Она рассмеялась. — До полусмерти, кажись, вашего паренька напугала. Вы уже доведите его до постельки, а то завтра ж в школу.

— Очень смешно, — пробормотал Дикерсон. Эта тетка вполне годилась ему в матери, но оскорблять женщину — пусть даже и такую — было, по его мнению, недостойно мужчины.

— Холодновато сегодня для прогулок, Салли, — сказал Гамильтон, — может, домой пойдешь?

— И верно, — хихикнула та. — Велю служанке развести огонь в камине да чтоб стаканчик рому мне принесла.

Иэн опустил ей в ладонь несколько монет:

— Смотри не пропей. Сделай милость, найди себе место для ночлега.

— Спасибо, босс. — И, ухмыльнувшись на прощание Дикерсону, она растворилась в темноте.

Ночь заключила город в безрадостные объятия — черные, как бездонная дыра, без единой звезды. Дикерсон спешил вслед за Иэном, то и дело переходя на бег, чтобы угнаться за размашисто шагающим инспектором. Спустя несколько кварталов он набрался храбрости для того, чтобы заговорить:

— Простите, сэр, а что там в пабе случилось?

Гамильтон продолжал молча шагать. Они еще некоторое время шли по улице, выдыхая в морозный воздух тонкие белые завитки пара. Температура упала, и дождевая вода замерзла круглыми ледяными озерцами и скользкими белыми дорожками между булыжников мостовой. Крыши домов Старого города маячили над ними — казалось, они угрожающе кренятся к земле на крутых поворотах без устали извивающихся и переплетающихся улиц. Большинство окон были темны, и лишь изредка за шторами мелькал свет одинокого газового рожка. Близ Лонмаркетского рынка Дикерсон предпринял еще одну попытку:

— Кто был этот тип, сэр?

— Тот, кому давно пора болтаться в петле.

Дикерсону показалось, что кто-то крепко сжал его желудок.

— Прошу прощения? — переспросил он.

Гамильтон не сбавлял шага.

— Это известный поджигатель, сержант, и он слишком хитер, чтобы дать поймать себя с поличным, — по крайней мере, до сих пор сделать этого не удавалось.

— Так вы думаете, что… — Дикерсон нервно откашлялся. — Я хочу сказать, что, по-вашему, он тот самый, кто…

— Нет, когда мои родители погибли в пожаре, он был за решеткой. Просто я ненавижу всех поджигателей.

— Сэр?

— Давайте не будем об этом, ладно? Уже поздно, и я устал.

— Вы в порядке, сэр? — сказал Дикерсон, подняв палец к засохшей дорожке крови на лице инспектора.

— Пустяки. Доброй ночи, сержант.

— Доброй ночи, сэр.

Он постоял, глядя, как Гамильтон размашисто шагает к ведущей на Виктория-террас лестнице, а потом развернулся и пошел домой, то и дело дуя на пальцы и сгибаясь под ледяными порывами ветра, бушующего между домами Старого города. В конце улицы сержант развернулся, чтобы еще раз бросить взгляд вслед инспектору, но тот уже растворился в ночи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Генри Стэндиш Райт стоял поздним вечером понедельника перед зеркалом в номере отеля и разглядывал собственное отражение. На него глядело привлекательное, правильных черт лицо с гладкой оливковой кожей, благородным изломом бровей и изящными полными губами — лицо, при виде которого женщины теряли чувства, а мужчины сгорали от зависти. Вкупе со стройной элегантной фигурой и глубоким бархатистым голосом все это позволяло однозначно утверждать, что Генри Стэндиш Райт был мужчиной практически неотразимым.

Однако, приглядевшись повнимательней, можно было заметить его отсутствующий взгляд. Крупные влажные глаза, опушенные темными ресницами — прекрасные глаза страстного любовника или вдохновенного художника — были так же привлекательны, как и все остальное в мужчине. На сцене они сияли в ослепительном свете прожекторов так же ярко и восхитительно, как сны его взбудораженных представлением поклонников. Но, как и само представление, эти глаза были лишь видимостью, хитрым трюком, призванным обвести вокруг пальца наивного зрителя. В жизни же глаза эти были такими же тусклыми и пустыми, как бельма дохлой рыбы с Лонмаркетского рынка.

Генри Райт, он же месье Лекок, с отвращением отвернулся от самого себя, и в этот момент раздался короткий четкий стук в дверь. Устало вздохнув, Генри пошел в соседнюю комнату и распахнул дверь. Стоящий за ней человек встретил хозяина номера издевательски фамильярной улыбкой и, не спрашивая разрешения, зашел внутрь, шлепнулся на ампирный диванчик и закинул ногу на ногу, выставив на обозрение свои заляпанные грязью ободранные ботинки. Воротник его заношенной рубашки был расстегнут, взлохмаченных волос явно не касалась расческа, а глаза были налиты кровью.

Взглянув на облачение гостя, Генри зажег сигарету и сделал глубокую затяжку.

— Выглядишь, как кошачье подношение утром на крыльце.

Гость со значением взглянул на ряд выстроившихся в серванте хрустальных графинов:

— Что, и выпить не предложишь?

Генри рассеянно махнул рукой в сторону буфета:

— Сам все знаешь.

Его гость не спеша подошел к буфету, выбрал одну из бутылок и, выдернув стеклянную пробку, щедро плеснул в граненый тамблер. Потом поднял его на свет люстры и, взвихрив жидкость, полюбовался заигравшими в стекле бликами газового пламени.

— Красиво, правда ведь? — сказал он и, опрокинув в себя почти половину содержимого тамблера, вновь лениво опустился на диванчик. — А тебе разве не интересно, где я был?

— Нет! — с содроганием ответил Генри.

— Я ведь в последний раз вообще ничего не собирался делать. Само собой получилось. Но нужно признать, что это было восхитительно.

— Заткнись! — сказал Генри.

— А я-то думал, что тебе нравятся мои маленькие истории.

— Просто замолчи.

Гость пожал плечами. Они сидели — оба скованные тяжелой, как цепь, тишиной, которую нарушало лишь размеренное тиканье каминных часов.

Наконец Генри заговорил:

— Зачем ты вообще пришел? Чего тебе надо?

— Ку-ку! Разве так разговаривают с собственной плотью и кровью?

— Тебе денег нужно? Или алиби? Переодеться, может? — последнее он добавил при взгляде на запачканную кровью рубашку гостя.

А тот между тем уже раскуривал сигарету, которую выгатил из стоявшей на столе серебряной сигаретницы:

— Ты разочаровываешь меня, Генри. Я по-дружески заглянул к тебе, и так-то ты меня принимаешь! Право, я уязвлен в своих лучших чувствах.

Рывком поднявшись со стула, Генри подошел к окну, раздернул багровые жаккардовые портьеры и замер, глядя на расстилавшуюся внизу улицу.

— Ведь ты же понимаешь, что так не может продолжаться дальше? — наконец сказал он.

— Ты о чем? Об этой дрянной погоде или об отеле? Может, о своем ангажементе в Королевском театре?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Ну так почему бы тебе просто меня не сдать? Боишься, что это подкосит твою блестящую карьеру?

Генри резко развернулся с выражением такой ненависти на лице, что человек на диванчике отшатнулся, вжавшись в мягкие подушки. Однако в следующее мгновение самообладание вернулось к нему.

— Ку-ку, Генри, — сказал он с наглой ухмылкой, — или, может, мне называть тебя месье Лекок? Я твои мысли насквозь вижу — не думаешь же ты, что мое убийство тебе с рук сойдет? Все равно ведь как-то да проколешься, и тогда не я, а ты остаток жизни за решеткой проведешь.

Генри стиснул кулаки и процедил:

— Избавить мир от такого, как ты… Видит Бог, оно того будет стоить.

Гость негромко рассмеялся:

— Ты не убийца, Генри. Оставь это дело профессионалам.

Генри вперил сосредоточенный взгляд в глаза гостя. Несколько мгновений тот равнодушно смотрел на него в ответ, а потом его плечи обмякли, взгляд остекленел, а сигарета повисла в ослабевших пальцах, готовая вот-вот-вот упасть на бархатный ковер.

— Ты никого не хочешь убивать, — медленно произнес Генри, — тебе очень жалко всех, кому ты причинил вред, в ты больше никогда не сделаешь ничего подобного.

Его гость ухмыльнулся и выпрямился в кресле.

— Ты правда думаешь, что твои фокусы на меня подействуют? Наивный. Да я их все лучше тебя знаю!

Генри с отвращением отвернулся и скова выглянул в окно. Люди спешили по тротуарам, с головой погруженные в суетную рутину своих жизней. Он почувствовал себя бесконечно далеким от них, едва способным воскресить в памяти какое-нибудь из невинных повседневных удовольствий жизни — теплый камин в конце долгого дня, горячую кружку какао зимней ночью или теплое прикосновение женской руки. Генри был заводным автоматоном, механически отрабатывающим движения живого человека, а настоящая жизнь смотрела на него с другой стороны зеркала. Все, что когда-то доставляло ему удовольствие, теперь казалось неживым и бессмысленным. Единственным утешением оставались сигареты.

— А знаешь, — вновь заговорил его гость, — ты ведь не имеешь никакого права презирать меня. Должен же кто-то играть злодея. Ты мне благодарен должен быть.

— Не ерничай, — сказал Генри, не оборачиваясь.

— Сам знаешь, чьих это рук дело. Год за годом стравливал нас, заставлял хватать друг друга за глотки. О чем он вообще думал, когда…

— Хватит! — крикнул Генри.

— Еще скажи, что любил его, — фыркнул гость. Он склонил голову набок и презрительно ухмыльнулся. — А ведь любил, да? В рот ему смотрел, чудовищу этому. Мерзость какая.

— Это ты чудовище! — от переполнявших его эмоций голос Генри сорвался на хрип. Он резко развернулся и пошел к маленькому сейфу, спрятанному за картиной с идиллическим сельским домиком под соломенной крышей. Отбросив картину в сторону, он дрожащими пальцами стал поворачивать колесико, потом распахнул толстую дверь и вытащил несколько пухлых пачек банкнот.

— На, — сказал он, бросая их на диван, — бери. Делай с ними что хочешь, но только больше сюда не возвращайся.

Его гость откинулся на мягкие подушки и скрестил на груди руки:

— А, так ты откупиться решил? А что насчет твоей собственной вины — от нее тоже откупишься? Сколько денег нужно, чтобы от кошмаров избавиться и от тьмы в голове? Ты ж полон греха, он в крови твоей — за какие деньги эту реку иссушить можно?

Генри Райт замотал головой, чувствуя, как жестокая боль мертвой хваткой сдавливает сердце. В ушах звенело, перед глазами метались цветные пятна. Когда он вновь заговорил, не разжимая зубов, его хриплый голос был полон ненависти, слова падали отрывисто:

— Возьми деньги. Я не хочу знать, где ты и что делаешь, только во имя всего святого — оставь меня в покое!

Его собеседник опрокинул в рот остатки виски и поднялся. Взяв деньги, он распихал их по карманам пальто.

— Что ж, я не стану больше омрачать твою жизнь, — эти слова прозвучали со сдержанной грустью, но Генри сразу уловил фальшь, потому что прекрасно знал, что в душе этого человека нет места эмоциям. — Если, конечно, ты не сделаешь какую-нибудь глупость.

— Ты уже не раз давал мне обещания! — выкрикнул Генри. — Посмотрим, как сдержишь это!

Не говоря больше ни слова, его гость выскользнул из комнаты. Генри в два прыжка подскочил к окну и задернул тяжелые портьеры. На мгновение замер, глядя отсутствующим взглядом в пустоту, потом налил в стакан крепкого и опрокинул одним глотком. Закурил и, рухнув в кресло, уставился на оранжевые языки огня с выражением такого ужаса и смятения, будто перед ним было пламя самого ада.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

На следующее утро Иэн отправился к Кэтрин Харли, племяннице Юджина Харли, эсквайра, начальника покойного Стивена Вайчерли. Заглянув сперва в контору, он узнал, что по вторникам девушки здесь не бывает. Однако старый юрист деликатно намекнул инспектору, что его племянница уже вполне оправилась от смерти молодого Стивена и, скорее всего, сможет ответить на все его вопросы. Ровно в половине десятого Иэн стоял у дверей дома Харли.

В элегантную прихожую, сплошь увешанную сценами охоты, его впустила особа примечательных размеров, судя по всему выполнявшая здесь обязанности экономки, служанки, нянюшки, стряпухи и бог еще знает кого. Она не спеша вытерла руки о заткнутое за пояс кухонное полотенце, а потом, ворча что-то себе под нос, принялась поправлять шпильку, выбившуюся из непослушных рыжих волос. Все действо явно преследовало цель продемонстрировать визитеру, что он не что иное, как никчемная обуза, явившаяся посреди и без того до предела загруженного хлопотами дня.

— Здесь подождите, мистер…

— Инспектор Гамильтон.

Она подозрительно прищурилась:

— Прям-таки инспектор? — от ее акцента пахнуло привольем холмов графства Корк.

— Я здесь по делу о смерти Стивена Вайчерли.

Она закатила свои большие глаза и трагически закачала головой с такой силой, что минуту назад вставленная шпилька вылетела из чащи рыжих кудрей и негромко звякнула об пол.

— Грустно-то как, ох грустно! — сказала она, нагибаясь за шпилькой. — Мисс Кэтрин прямо обмерла от горя. А он-то милый такой был да вежливый, и говорил-то так складно!

Ее монолог прервало появление на выходившей в прихожую лестнице стройной девушки.

— Бернадетта, — позвала она высоким голосом, — кто там?

— Детектив, мисс! — с драматическим придыханием ответила служанка.

— Проведи его в гостиную, а я сейчас спущусь, — сказала девушка и исчезла в дверях спальни.

Выполнив указание хозяйки, величественная Бернадетта принесла чай с кремовыми пирожными и, став поодаль, принялась внимательно наблюдать за тем, как Иэн надкусывает первое.

— Тайный рецепт бабушки моей, — сообщила она. — С настоящей ванилью.

— Очень вкусно, — сказал Иэн, и не соврал. При таких пирожных внушительные размеры Бернадетты уже не вызывали удивления. Крем был нежным и воздушным, с едва заметным привкусом лимона. Иэн уже собирался приняться за второе пирожное, когда в комнату вошли две изящные сиамские кошки. Не сводя с гостя своих спокойных голубых взоров, они грациозно запрыгнули на небольшую козетку и уселись там каждая на своем краю. Потом прикрыли глаза и замерли, как делают кошки, когда хотят отдохнуть, не засыпая. Видимо, это и были партнеры Юджина Харли — вот только Иэн понятия не имел, как хозяева умудряются понять, которая из этих двух абсолютно похожих кошек Уикэм, а которая — Клайд.

Хозяйка дома присоединилась к нему спустя минут десять, проплыв по лестнице в струящемся белом платье, как прекрасный фантом в старинном подвенечном наряде. Кэтрин Харли была худенькой и бледной нервной девушкой с рассеянным отсутствующим взглядом. Голос ее звучал ровно, словно кто-то извлек из него все живые нотки, светлые, как пшеница, ресницы обрамляли ее светло-голубые глаза. Почти белые волосы были собраны в высокий шиньон. Единственными яркими точками во всей фигуре девушки были две рубиновые сережки. На шее висел простенький золотой медальон, а правую руку украшал серебряный перстенек с печаткой. Иэн невольно подумал о том, насколько привлекательней была бы эта девушка, веди она себя хоть немного поживей. В своей медлительной, сонной апатичности Кэтрин казалась старше собственных лет.

Она не стала брать предложенных Бернадеттой пирожных, однако все же вяло согласилась на чашечку чая. Девушка производила впечатление бесплотного духа, которому отнюдь не нужны пища и питье для скитаний по земле.

— Как я понимаю, — сказала она, отставляя чашку с чаем к тонкому локотку, — вас назначили расследовать смерть Стивена. В газетах пишут, что его убили. Это правда?

— Боюсь, что так.

Она передернула тоненькими плечиками, будто стараясь отогнать саму мысль об этом.

— Но кому надобно было убивать Стивена?

— Я надеялся, что разговор с вами поможет мне найти ответ на этот вопрос.

— Я сделаю все, что смогу, — сказала она, поднимая глаза к стоящей на камине фотографии в красивой рамке. — Это мы со Стивеном в лучшие дни. — Кэтрин вздохнула.

Иэн поднялся и подошел к камину. Стивен Вайчерли в клетчатых бриджах опирался на клюшку для гольфа, рядом стояла улыбающаяся Кэтрин Харли. Даже на слегка размытой фотографии в ее лице было больше жизни, чем в реальности.

— Это было два года назад, в выходные в Перте. Дядя поехал играть в гольф в Сент-Андрус и взял нас со Стивеном с собой.

Иэн попытался вообразить себе скрюченного мистера Харли, бьющего клюшкой по мячу, и от одной этой картины его собственная спина заныла.

— Ваш дядя сказал, что мистер Вайчерли был весьма симпатичен вам.

— Мне хочется верить, что это было взаимно.

— Вы были… — Иэн кашлянул и замялся.

— Любовниками? — подсказала Кэтрин, удивив его своей прямотой.

— Ну, я…

— Вы же об этом хотели спросить, ведь так? — спросила девушка с грустной улыбкой. — Были ли мы любовниками, парой, встречались ли? — называйте как хотите.

— Да.

Прежде чем ответить, она сложила расстеленную на коленях салфетку в крошечный квадратик.

— Мы провели вместе достаточно времени, чтобы Стивен понял, что, если бы он решился на известное предложение, достойное благовоспитанной леди, я не осталась бы глуха к этому.

— Но он этого так и не сделал?

Кэтрин покачала головой, и из ее шиньона выбилось несколько светлых завитков.

— Он всегда был подлинным джентльменом, учтивым и порывистым — но только не в этом.

— И все же вы считаете, что он был увлечен вами?

— Стивен демонстрировал это всем своим поведением. Он часто искал моего общества, а при случае — и моего совета.

— Могу ли я поинтересоваться, с просьбой о каких советах он к вам обращался?

— Да, если это поможет привлечь к правосудию того или тех, кто несет ответственность за его смерть.

— Я не могу гарантировать вам этого, мисс Харли. Я лишь хочу сказать, что даже самая незначительная с виду деталь нередко становится ключом к разгадке преступления.

Девушка приподняла крышку чайника и заглянула внутрь:

— Еще чаю, инспектор?

— Да, пожалуйста. — Чаю Иэну не хотелось — он просто знал, что чем дольше свидетели обдумывают ответ, тем больше важных подробностей в нем может оказаться.

Кэтрин Харли взяла со стола маленький серебряный колокольчик и позвонила. Могучая Бернадетта вошла в комнату так стремительно, что Иэн невольно подумал: уж не подслушивала ли она у дверей?

— Еще чаю, пожалуйста, Бернадетта, — сказала мисс Харли.

— Сию минуту, мэм! — ответила служанка, ловко берясь за поднос своими полными руками. — Еще пирожных, сэр?

— Да, пожалуйста, — ответил Иэн, — они великолепны.

После ухода служанки Кэтрин слабо улыбнулась:

— Она настоящее сокровище — дядя взял ее в услужение, когда я была еще девочкой. Сплетница, конечно, ужасная, и обожает подслушивать, но ради нас на все готова.

«Не забыть переговорить с Бернадеттой», — подумал Иэн: слуги частенько знали о том, что происходит в доме, гораздо больше, чем хозяева.

— Вы сказали, что мистер Вайчерли нередко советовался с вами. Это касалось каких-то конкретных…

— Вообще-то да. Последний наш разговор был весьма странным. Мы говорили про письмо, которое он получил.

Речь Кэтрин прервало появление сияющей Бернадетты, водрузившей на стол полное свежих пирожных блюдо с торжеством художника, являющего миру свой шедевр. Служанка выжидающе замерла над ними, пока Иэн не взял пирожное и, откусив, не кивнул в знак одобрения. После этого Бернадетта с широкой ухмылкой развернулась и церемонно покинула комнату.

— Так вы говорите… — напомнил Иэн.

— Речь шла о полученном им письме, — сказала Кэтрин, наполняя чашку горячим чаем.

— Вы его читали?

— Нет, но я была рядом, когда Стивен его открыл. Это было в среду, — сказала Кэтрин, протягивая инспектору чашку чая. — Стивен сильно побледнел. Я увидела у него в руке письмо и решила, что это и есть причина его тревоги.

— А вы не заметили имени отправителя?

— Конверта я даже и не видела. Стивен сложил его вместе с самим письмом и спрятал в карман жилета. Чуть погодя он спросил меня, что бы я стала делать, если бы кто-то взялся меня шантажировать. Я, конечно, сразу подумала о письме, но так и не смогла добиться от него никаких подробностей.

— А что же вы ответили?

— Надеюсь, что мне не придется унижаться, выполняя требования шантажиста. Потом, правда, добавила, что в некоторых обстоятельствах выбора может просто не оказаться.

— Полагаете, его это удовлетворило?

— Кажется, да — по крайней мере, в тот момент. Но все равно он выглядел весьма встревоженным. А потом его не стало.

— А ваш дядя знал про это письмо?

— Он тоже был в конторе, когда Стивен получил письмо, но, конечно, и понятия не имел, что в нем. И Стивен попросил меня ничего не говорить дяде. О, инспектор Гамильтон, — воскликнула Кэтрин, нервно крутя свой серебряный перстенек, — думаете, это письмо может быть связано с тем, что случилось?

— Вполне возможно, мисс Харли.

После нескольких чашек чая и еще трех пирожных Иэн выспросил у племянницы Юджина Харли все, что она знала. Он решил вернуться сюда спустя некоторое время, чтобы побеседовать с вездесущей Бернадеттой, а пока в его планах была другая встреча. Сердечно поблагодарив Кэтрин Харли, инспектор вышел под пасмурное утреннее небо и направился к бывшей хозяйке покойного Стивена Вайчерли.

Итак, в истории смерти клерка появилась новая глава, но пробелов по-прежнему было слишком много. Кто-то шантажировал Стивена Вайчерли — но кто именно и чем? В какой-то момент их с Бобби Тирни сюжетные линии пересеклись, однако Иэн по-прежнему не мог понять, что же связывало две эти судьбы. Стало проявляться начало истории Стивена Вайчерли, ее печальный конец он и без того знал — середина же этого сюжета по-прежнему была скрыта покровом тайны.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Когда Иэн позвонил в дверь дома 22 по Лейт-уок, распахнувшая ее квартирная хозяйка покойного Стивена Вайчерли сразу узнала инспектора и расплылась в широкой улыбке. Миссис Сазерленд была из тех женщин, что всю жизнь кажутся уже не то чтобы молодыми, но отнюдь еще не старыми. Она застыла где-то посередине, в бодрой и деятельной зрелости. Ее мышиного цвета волосы были прорежены редкими, слегка побелевшими прядями, а крепкая, раздавшаяся в талии фигура напоминала несгибаемый дубовый ствол. Тыльную сторону ладоней миссис Сазерленд усеивали веснушки вперемешку со старыми порезами, но ее живые ореховые глаза и румяные щечки производили впечатление живости, усугубляемое по-молодому стремительными движениями женщины.

— А, инспектор Гамильтон! Здрасте-здрасте! — воскликнула она, впуская гостя. Прежде чем закрыть дверь, миссис Сазерленд деловито потрясла в морозном воздухе метелкой, которую держала в руке, стряхнув с нее комки кошачьей шерсти. Потом провела инспектора в гостиную рядом с кухней и, спрятав метелку в чулан, обернулась к нему: — Чем могу помочь?

— Если не возражаете, я хотел бы задать вам еще несколько вопросов касательно смерти Стивена Вайчерли, — сказал Иэн, и в этот момент в комнату вошел и тут же улегся на низкий пуфик огромный черно-белый кот. Видно, решил Иэн, эдакая туша не в состоянии преодолеть земное притяжение, чтобы запрыгнуть на стоявший тут же диван.

— Брысь, Бахус! Иди отсюда! — Миссис Сазерленд замахала на кота рукой, но тот не обратил на это ни малейшего внимания, а тут же свернулся в здоровенный шар, закрыл глаза и громко замурчал. Хозяйка вздохнула и уселась на диван: — Всегда так — сколько ни говори, все по-своему делает.

— Я и людей таких знаю.

Миссис Сазерленд засмеялась, обнажив крепкие ровные зубы.

— Садитесь, прошу вас, — сказала она, указывая на объемное кресло напротив себя.

Иэн присел, и от мягкости подушек вкупе с царившим в комнате теплом его сразу же стало клонить в сон.

— Чашку чая? — спросила хозяйка, очевидно заметив его смыкающиеся веки.

— Нет, спасибо, — тут инспектор широко зевнул, — свои несколько литров я за сегодня уже выпил.

— Бессонная ночь? — сочувственно поинтересовалась миссис Сазерленд.

— Да, спал я сегодня и правда скверно, — признался Иэн, хотя мучившие его ночью тревожные образы уже покидали память, уступая место хлопотам расследования.

— Ну так говорите скорее, зачем приехали, а потом поедете домой и хорошенько отдохнете, — сказала миссис Сазерленд, рассеянно оглаживая спину Бахуса, который от этого замурчал еще громче. Что-то в хозяйке разительно напомнило Иэну тетушку Лиллиан, вот только та была более проницательной и заметно менее округлой.

Инспектор потянулся и потер глаза.

— Я хотел спросить, не упоминал ли мистер Вайчерли о письме, полученном незадолго до смерти?

Миссис Сазерленд наклонила голову набок:

— Каком таком письме?

— К сожалению, я понятия не имею, что в нем было.

Она задумчиво кивнула:

— Оно имеет отношение к его смерти?

— Есть вероятность, что в нем было что-то связанное с шантажом.

— Бог мой! — воскликнула женщина, выпрямляясь в кресле.

— Ваш жилец не проявлял какого-то особого беспокойства в последние дни?

— Да нет вроде — хотя я-то с ним в те последние пару дней редко сталкивалась. Он почти все время обедал в городе, а домой возвращался уже поздно.

— Это был его обычный распорядок?

— Ну, если в конторе случалось много работы, он мог досидеться там и до первых петухов. Я ж до последнего думала, что он просто задержался в конторе, а потом… — Женщина осеклась, и по ее щекам скатились две больших слезы. — Простите, — она вытерла щеки фартуком, — просто он был таким молодым, совсем как мой Майкл.

— Ваш сын?

Миссис Сазерленд застенчиво улыбнулась:

— Да, он сейчас в Лондоне, учится в университете на юриста, благослови его Господь.

— Гордитесь им, да?

— Если бы только отец, царствие ему небесное, мог видеть Майкла. — Женщина вытерла еще одну слезу и снова принялась гладить Бахуса, перевернувшегося на свою широкую спину и опасно балансирующего на самом краю пуфика.

— Так значит, мистер Вайчерли не упоминал никаких писем?

— Нет. А оно пришло сюда?

— Его отправили на адрес конторы мистера Харли.

— Понятно. — Миссис Сазерленд рассеянно уставилась на свои широкие крепкие ладони. — В газетах пишут, что его задушили. Неужели правда?

— Не надо верить всему, что пишут в газетах. Может, кто-нибудь из его знакомых показался вам странным?

— Некоторые из них были… ну, не совсем как все, пожалуй, но выглядели вполне безобидно.

— Не совсем как все — это как?

— Я, может, и не права, — женщина прикусила губу, — да только вряд ли стоит копаться в личной жизни парня.

— Говорите смело, миссис Сазерленд, — я сохраню в тайне все, что услышу.

— Друзья мистера Вайчерли, они… Ну, словом, барышнями они прям совсем не интересовались, — тут она одарила Иэна многозначительным взглядом, — если вы понимаете, о чем я.

— О! — сказал он. — Понимаю.

— Кое-кто это грехом считает, да только всех нас Бог сотворил, и если кого-то чуть-чуть другим сделал, то, видать, была на то причина.

— А вы человек широких взглядов, миссис Сазерленд.

— Может, и так, — сказала она, почесывая Бахуса за ушами. Кот закрыл глаза и замурчал еще сильнее — маленький, лучащийся довольством моторчик. — Я ведь в молодости учительницей была и много детей повидала не таких, как все. И в мыслях не было их ненавидеть — так с чего бы сейчас начинать?

— Вы, случайно, не знаете, как бы мне связаться с друзьями мистера Вайчерли?

— Нет. Тут я вам ничем не помогу.

— Вы мне уже очень сильно помогли, миссис Сазерленд, — сердечно сказал Иэн, в ответ на что женщина неожиданно покраснела и отвернула лицо. — И последнее — одежда мистера Вайчерли все еще у вас?

— Только та, которую вы уже видели, когда в прошлый раз его комнаты осматривали.

— Вы с тех пор ничего не перекладывали?

— У меня и с другими жильцами хлопот хватает, так что я там только пыль иногда протираю.

— Разрешите, взгляну еще раз?

— Ну конечно, инспектор, — все, что пожелаете. — Миссис Сазерленд опустила глаза и вновь покраснела. Ее ладони между тем стали порхать у головы, приглаживая волосы.

«А уж не вздыхает ли она по мне, часом?» — вдруг подумалось Иэну.

Поднявшись на второй этаж, Иэн вновь, как и в предыдущий раз, поразился царящему в комнате Стивена Вайчерли порядку. На туго натянутом одеяле безукоризненно заправленной кровати не было ни единой морщинки, поверхность маленького письменного стола под окном тоже была безупречно чистой. И как только Вайчерли вообще терпел бумажные завалы в конторе Юджина Харли? Иэн и сам был такой же: от вопиющего беспорядка у него сразу начинала болеть голова.

Гардероб покойного был подлинным образцом грамотной организации пространства. Рядом с коричневыми оксфордскими туфлями примостилась пара грубых походных ботинок. Как же все-таки странно, подумал Иэн, что Вайчерли отправился на вершину Артурова Трона в повседневной обуви, оставив гораздо более подходящие ботинки дома. Видимо, он очень спешил. Инспектор осмотрел всю обувь и аккуратно развешанную над ней одежду, а потом переключил свое внимание на простой сосновый шкаф у противоположной стены. Во втором выдвижном ящике Иэн обнаружил стопку аккуратно сложенных жилетов, но ни в одном из карманов не нашлось ни клочка бумаги — все они оказались пустыми. Жаль, подумал Иэн, задвигая ящик, и в то же время более чем объяснимо, учитывая страсть покойного к порядку. Он ведь и сам первым делом по возвращении домой освобождал карманы своей одежды. Мысль об этом привела Иэна к невеселому заключению о том, что они со Стивеном Вайчерли были родственными душами.

Дальнейший осмотр комнаты тоже не дал никаких результатов, и Иэн уже распахнул дверь, чтобы выйти, когда взгляд его задержался на свисающем с кровати предмете. Это был кожаный поводок, купленный, вероятно, для щенка, которого Стивен завел незадолго до смерти.

Поднимающийся с первого этажа запах тушенной с овощами говядины внезапно вызвал у Иэна почти полуобморочный приступ голода. Взглянув на часы, он обнаружил, что уже половина третьего. Когда он спустился к источнику аппетитного аромата, то обнаружил миссис Сазерленд у плиты над чугунной кастрюлей весьма обнадеживающих размеров. При появлении инспектора женщина обернулась к нему, и ее щеки вновь порозовели.

— Нашли что-нибудь? — спросила она, помешивая ложкой в кастрюле.

— Боюсь, что нет. А мистер Вайчерли был аккуратист, не правда ли?

— Он был образцовым жильцом, бедняжка, — с этими словами миссис Сазерленд слегка наклонилась и, аккуратно подув на поднесенную к губам ложку, попробовала. Лицо женщины стало задумчивым, а потом она решительно объявила: — Еще шалфея! — и поспешила к шкафчику с приправами.

— А что с щенком? Я наверху поводок нашел, — сказал Иэн, поднимая находку.

— В построчной заперла, — ответила миссис Сазерленд, доставая с полки пузырек с шалфеем, — но если туда Бахус заберется, он беднягу на куски разорвет. — Иэн очень живо представил громадную тушу, несущуюся с выпущенными когтями на вжавшего в угол кутенка. — Может, возьмете его? — Миссис Сазерленд отправила в кастрюлю изрядную дозу шалфея, отчего воздух заполнился резким травяным ароматом.

— У меня нет возможности ухаживать за собакой.

— Я его возьму, — раздался голос из-за спины Иэна.

Инспектор с миссис Сазерленд удивленно обернулись и увидели в дверях запыхавшегося сержанта Дикерсона.

— Сержант? — удивленно спросил Иэн. — Что вы здесь делаете?

— У нас появился подозреваемый, сэр, — ответил тот. — Он в участке. Я подумал, что вам следует знать.

— Тогда чего мы ждем? — сказал Иэн уже на полпути к входной двери. — Идем, сержант. Спасибо, миссис Сазерленд, — добавил он через плечо, — мы вернемся за собакой чуть позже.

Оба оказались на улице еще до того, как хозяйка успела закупорить пузырек с шалфеем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Как вы узнали, где меня искать? — спросил Иэн отчаянно поспешающего за ним сержанта.

— Я зашел к мисс Харли, и она упомянула, что вы ищете полученное мистером Вайчерли письмо. Ну, я и решил, что искать вас надо у него на квартире.

— Отличное умозаключение, сержант!

— Спасибо, сэр, — ответил Дикерсон и ухватился за дернувшийся от резкого порыва ветра шлем.

— Так что там с подозреваемым? — спросил Иэн, отступая в сторону, чтобы пропустить груженную овощами тележку. Деревянные колеса грохотали по булыжникам мостовой, тяжело поднимая на холм к рынку Грассмаркет груды картофеля, репы, моркови и пастернака. — Его арестовали?

— Пока нет, сэр, но я решил, что вы захотите его допросить.

На перекрестке Лейт-уок и Лондон-роуд Иэн остановил кеб, и вскоре они с грохотом покатили к центру города.

— Кто это и почему его подозревают? — спросил Иэн под шум разбрызгиваемых кебом луж мокрого снега.

— Сам к нам пришел, — ответил Дикерсон, — и сразу же объявил, что он и есть Холирудский душитель.

— Имя свое назвал?

— Сказал только, что хочет с вами поговорить.

— Интересно, — покачал головой Иэн, — откуда он вообще меня знает?

— Из газет, сэр, — ответил Дикерсон, провожая взглядом стайку школьниц в белых блузках и клетчатых юбчонках, под которыми мелькали обтянутые шерстяными чулками тонкие черные щиколотки.

— Сержант! — строго окликнул его Иэн.

— Да нет, это не то, сэр, — просто тут сестра моя учится, вот я ее и выглядываю.

— Прошу прощения. Сколько вам?

— Двадцать три, сэр.

— А сестре?

— Полин только-только четырнадцать исполнилось. Вы же понимаете, стараюсь за ней приглядывать.

— Похвально. В какой газете назвали мое имя?

— В «Шотландце», сэр. Написали, что вы главный следователь по делу.

Кеб подъехал к участку, и, пока Иэн расплачивался, Дикерсон выбрался наружу и раскрыл зонтик. Снова начался дождь — мелкая частая морось, смывающая с мостовой остатки выпавшего было снега.

В помещении царила атмосфера напряженного ожидания. Очевидно, все уже знали о случившемся, и, когда Иэн с Дикерсоном вошли, все взгляды устремились в их сторону. Они прошли вдоль столов и картотечных шкафов к узкому коридору, который вел к камерам. Доски пола заскрипели у них под ногами, когда инспектор с сержантом оказались перед проходом с дюжиной достаточно тесных, но относительно удобных камер по обеим сторонам.

В первой же из них на низкой койке сидел маленький и весьма немолодой мужчина в твидовом охотничьем пиджаке. Оценивающе взглянув на Иэна, он улыбнулся:

— Инспектор Иэн Гамильтон, я полагаю?

— А вы?..

— Уитакер Титтрингтон Третий.

— Так-так, — кивнул Иэн, заходя в открытую сержантом Дикерсоном и с лязгом захлопнувшуюся у него за спиной дверь из толстых металлических прутьев.

— Не сядете? — поинтересовался Уитакер Титтрингтон Третий, показав на стоящий в углу камеры стул.

Иэн сел, а сержант Дикерсон напряженно замер у двери, будто опасаясь, что узник в любой момент может броситься к выходу и сбежать.

— Итак, мистер Титтрингтон, вы взяли на себя ответственность за убийство мистера Роберта Тирни вечером прошлой пятницы.

— Именно так.

— Вы не против, если я задам вам несколько вопросов?

— А вы оставите меня здесь на ночь? — живо поинтересовался мужчина.

— Если сочту необходимым.

— О, это в высшей степени необходимо, уверяю вас.

— Вы расскажете мне, почему и как вы решили убить мистера Тирни?

— Конечно. Это случилось во время драки у паба.

— И из-за чего она случилась?

— Он меня оскорбил.

— Каким образом?

— Петухом-недомерком обозвал.

— И что же вы сделали?

— Ну, я его убил.

— А как именно?

Титтрингтон опустил глаза к своим ботинкам:

— Ну, э-э… задушил.

— Голыми руками?

— Да.

Иэн встал со стула:

— Мистер Титтрингтон, мне следовало бы арестовать вас за то, что вы вздумали лгать полицейскому и заставили нас впустую потратить время, но раз вы так явно мечтаете очутиться за решеткой, ограничусь простым предупреждением. — Он повернулся к сержанту Дикерсону: — Не соизволите ли выпустить этого джентльмена и отправить его домой?

Сержант растерянно моргнул, а потом отпер железную дверь и распахнул ее.

— Вы свободны, мистер Титтрингтон, — сказал Иэн.

— Нет-нет, вы ошибаетесь, — запричитал мужчина, ломая пальцы, — я ж убийца самый настоящий! Только представьте, сколько беды я в городе навести могу, сколько душ невинных погубить!

— Возвращайтесь в любое время, если вдруг снова захочется кого-нибудь убить.

Человечек попробовал возразить:

— Но…

— Доброго вам дня, мистер Титтрингтон, — сказал Иэн в спину уводимому сержантом по коридору человечку.

Потом он закрыл дверь камеры и отправился в главный зал участка, где его уже ждал Дикерсон:

— Прошу прошения, сэр, я думал…

— В этом городе полным-полно психов, и некоторые из них неизбежно захотят взять на себя чужие преступления. Помимо того что этот тип вообще вряд ли способен задушить Роберта Тирни, он даже не представляет, каким образом было совершено убийство.

— Верно, он не знал, что убийца действовал удавкой, — смущенно потупился Дикерсон.

— Теперь вы понимаете, как важно воздержаться от обнародования некоторых подробностей дела?

— Простите, сэр.

Иэн положил руку ему на плечо:

— Не расстраивайтесь, сержант. Век живи — век учись, верно?

— Но зачем ему признаваться в убийстве, которого он не совершал?

— Может быть, мечтает о славе или хочет показаться опасней и важней, чем есть на самом деле. А может, просто решил сбежать от занудной жены, долгов или любой другой неприятной ситуации.

— Но ведь он рискует оказаться на виселице!

— Полагаю, он просто не обдумал все должным образом. Понадеялся, наверное, что настоящего убийцу найдут раньше, чем ему на шею накинут петлю.

Дикерсон поежился:

— Все равно не пойму, как вообще можно на такое пойти.

— Мир полон самых разных людей, сержант. — Иэн зевнул и потянулся. — Я домой. Может, и вам пора? День был длинный.

— Спасибо, сэр. Доброй ночи, сэр.

— Доброй ночи, сержант.

Иэн покинул участок, не обращая внимания на любопытные взгляды констеблей, ставших свидетелями стремительного изгнания мистера Титтрингтона.

— А по мне, так сущий убийца, — негромко пробормотал один из пожилых полицейских.

— Поверить не могу, что его отпустили, — включился второй, — вылитый же душегуб.

Пускай себе смеются, думал Иэн. Настоящий убийца совсем не чудовище с блуждающим взором и капающей с губ слюной. Вполне возможно, что, когда он схватит настоящего душителя, всех будет ожидать большой сюрприз.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Выйдя на улицу, Иэн поднял воротник повыше и зашагал в сторону дома.

— А быстро вы, — раздался голос у него из-за спины.

Обернувшись, инспектор обнаружил там Дерека Макнайра, притаившегося в тени под свесом крыши участка.

— Давно ты здесь?

— Да шел за вами некоторое время. Достаточно, кстати, чтобы чертовски замерзнуть — пальцев вообще не чувствую. — Мальчик сделал шаг вперед, и его темные волосы тускло блеснули в свете газового фонаря.

— Ты где шляпу оставил? — нахмурился Иэн.

— Нет ее у меня.

— Странно, что украсть не удосужился. — Сняв свою твидовую кепку, Иэн протянул ее мальчишке: — На, бери.

— Премного благодарен, милорд! — склонился Дерек в притворном подобострастном поклоне. Иэн сунул руки в карманы, остро чувствуя ледяное прикосновение ветра к обнаженной голове, поежился и зашагал дальше по улице. — Эй, постойте! — закричал Дерек, догоняя его. — Я же не сказал вам, чего тут мерз.

— Полагаю, ты способен говорить на ходу, — бросил Иэн, не сбавляя шаг.

— Ясное дело, смогу. — Дерек поспешно шагал рядом.

— Это не дело, чтоб ты знал, — жить воровством у тебя все равно не получится. Рано или поздно угодишь за решетку.

— А чем мне тогда жить?

— Это не мое дело.

— Так будете меня слушать или нет?

— Хочешь — говори, — тут Иэн угодил ногой в груду навоза.

— А что взамен дадите?

— Это смотря что скажешь.

— Как насчет горячего ужина?

— Заведения уже почти все закрылись.

— Тогда у вас дома.

Иэн взглянул на парня, на его поношенную куртку и истрепанные брюки, на грязное лицо и руки с траурными каемками ногтей. В городе было множество таких детей, однако Дерек стоял перед ним здесь и сейчас. Отказать парню было бы не просто жестокосердным, а подлинно бессердечным поступком.

— Ладно, — сказал Иэн, — спать будешь на диване.

Дерек попытался скрыть свое удивление и восторг от такого предложения, но пружинистый подскок походки выдал мальчика с головой.

— Я уж и не припомню, сколько недель не спал под крышей.

— Семья-то, полагаю, у тебя есть?

— Отец у меня пропащий, а что до матери, то и не знаю, жива она еще или нет. Давно ее не встречал.

— «Сестры милосердия» приют для бездомных держат — чего там не ночуешь?

— Да они только и знают, что болтать про Бога, веру и младенца Христа. У меня от этого голова болит. — Дерек пнул попавший под ногу камешек, отправив его вдаль по мостовой.

Иэн невольно улыбнулся — тетушка Лиллиан нередко жаловалась ему на фарисейскую набожность монашек. Дерек глянул на него снизу вверх сквозь грязную челку и лукаво ухмыльнулся:

— Видать, и у вас с сестрами дела бывают.

— Моя тетя участвует в их благотворительности.

— А, ну так значит, она вам рассказывала, что это за птицы.

— Слушай, — Иэн остановился, — я не сомневаюсь, что у тебя есть веские причины спать на улице — если, конечно, ты не врешь.

— Святая правда, ваша честь, — сказал Дерек, изобразив акцент кокни, — да чтоб мне провалиться на этом самом месте!

— Брось ты эти свои ужимки бродяжьи. Ты же умный парень — бьюсь об заклад, что чище многих говорить мог бы, если б захотел.

Дерек нахмурился, его лицо потемнело под толстым слоем грязи и угольной пыли, а потом мальчишка вдруг рассмеялся:

— А вы мне нравитесь, мистер, ей-ей нравитесь! За словом в карман не лезете, — его акцент исчез, выговор стал чистым и четким, как у университетского преподавателя.

— Так что же ты мне так стремился рассказать?

— На сытое брюхо и рассказывать веселее. — Мальчик вновь пустил в дело свой родной акцент уроженца западных графств.

— Хорошо, — ответил Иэн, и остаток пути они шагали в тишине. Время от времени во встречных окнах из-за кружевных французских занавесок мелькал желтый газовый свет, иногда где-то вдалеке раздавался собачий лай. Дождь стих, и небо испещрили холодные точки далеких звезд.

— Вы правда здесь живете? — потрясенно спросил Дерек, оказавшись перед дверью квартиры Иэна на Виктория-террас.

— Нет, просто подходящую квартирку взломать решил, — ответил тот, бросая ключи от дома на стол прихожей.

Дерек остановился перед большим зеркалом и осмотрел себя:

— А на мне эта кепка получше, чем на вас, смотрится, — с этими словами он опустил козырек пониже.

— Оставь себе, — сказал Иэн.

— Славное пальтецо, — заметил Дерек, когда Иэн повесил свое одеяние на вешалку. — Где вы его раздобыли? В карнавальной лавке?

— Оно принадлежало моему дяде.

Лиллиан отдала пальто племяннику после смерти Альфреда. Сделанное из плотной и качественной шерсти, оно и правда было весьма старомодно, но Иэну нравилось, что полы свисают до самых колен, защищая ноги от самых свирепых ветров. Вода не проникала через толстую ткань, а высокий воротник отлично защищал шею. Причудливый внешний вид пальто даже импонировал Иэну — в нем он чувствовал себя загадочней, а кроме того его очень тронуло, что тетушка Лиллиан доверила ему любимую одежду обожаемого ею Альфреда.

— Так, а теперь давай займемся ужином. — Мальчик пошел вслед за Иэном из прихожей, с любопытством заглянув по пути в гостиную и тут потянувшись за лежавшей на боковом столике оловянной дудкой. — Пусть лежит где лежит, — сказал Иэн.

— Вы что, играете на ней?

— Ничего не трогай — терпеть не могу, когда вещи оказываются не на своем месте.

Дерек окинул взглядом персидские ковры с шелковыми занавесками и тихонько присвистнул:

— Неужто все на полицейское жалованье купили?

— За бóльшую часть всей этой роскоши нужно сказать спасибо моей тете Лиллиан. — Иэн улыбнулся. — Все блошиные рынки и аукционы обошла. Бараньи отбивные любишь?

— Еще бы я их не любил!

— Хорошо, — сказал Иэн, сделав газ в рожке поярче, — значит, будут бараньи отбивные.

Он вышел на кухню и резко остановился, обнаружив посреди стола сидящую мышь. Она вернула взгляд, раздраженно дернув хвостиком. Зверек выглядел сытым и ухоженным, шерстка его поблескивала.

— Ух ты, ручная мышь! — воскликнул вошедший Дерек. — А не такой уж вы и зануда, выходит!

— Давай отсюда, — сказал Иэн мыши. — Уходи. — Мышь понюхала воздух. Иэн шагнул вперед: — Пошла прочь.

Мышь принялась сосредоточенно чистить усики.

— Прочь! — рявкнул Иэн и замахнулся.

Презрительно вильнув хвостиком, зверек неспешно проследовал к дальнему краю столешницы и исчез за плитой.

— Завтра же покупаю мышеловку, — пробормотал Иэн.

— Так она не ручная? — спросил Дерек, подпрыгивая и усаживаясь на кухонную столешницу.

— Нет.

— А чего тогда ее не шлепнете? — поинтересовался мальчик, сосредоточенно почесывая себя за ухом.

— Может, залезешь в ванну, пока я готовить буду? Чистые полотенца и халат в бельевом шкафу.

— У вас и ванна есть?

— Давай, иди уже.

Он прислушался к удаляющимся шагам гостя, а потом зажег газ под сковородой с длинной ручкой. К тому времени, как розовый намытый Дерек вышел из ванной комнаты, ужин уже красовался на столе посреди гостиной. Пара оловянных подсвечников обрамляли тарелку с покрытой чудесной золотистой корочкой отбивной в окружении картофеля и репы.

— Где так готовить научились? — нечленораздельно спросил мальчик, набивая рот едой. Благодаря смуглой коже и черным волосам он был похож на восточного принца, утопающего в складках чересчур большого турецкого халата.

— Дядя ресторан держал, — сказал Иэн, откупоривая бутылку светлого эля.

— Везет же. И сейчас держит?

— Он умер.

— А мне пива можно? — спросил Дерек, размашисто вытирая губы рукавом.

— Эй! — Иэн кинул ему салфетку.

Мальчик взял ее и, глядя на бутылку, повторил:

— Так что там с пивом?

— Тебе сколько лет-то? Девять? Десять?

— Шестнадцать.

— Не шестнадцать тебе.

— Просто ростом не вышел.

— Не дам я тебе пива. Моего можешь отхлебнуть.

— Спасибо, мистер! — воскликнул Дерек и жадно припал к бутылке.

— Хватит! — Иэн не без труда выдернул ее из цепких пальцев.

— А папаша мне пить от пуза позволял.

— Прекрасный образчик отцовства. Так что ты мне сказать хотел?

— Ну, это скорее деловое предложение. — Дерек громко рыгнул.

— Слушаю тебя.

Мальчик уперся локтями в стол и подался вперед:

— Значит, смотрите, у меня по всему городу друзья есть, и ихняя помощь вам очень даже пригодится…

— Их помощь, ты хочешь сказать.

— Поняли, о чем я? Будем вроде как вашими глазами и ушами и обо всем расскажем, что где творится.

— Вряд ли твое неожиданное стремление помочь закону бескорыстно.

— Сторгуемся, ваша светлость. — Дерек ухмыльнулся.

— Поздно уже. Думать завтра будем.

— Тоже верно, — сказал Дерек, подбирая последние остатки еды со своей тарелки куском хлеба.

После ужина Иэн застелил диван и положил на него подушку с собственной кровати. Дерек рухнул на простыню и, утонув среди мягких подушек, удовлетворенно выдохнул:

— Вот это жизнь! Сыграйте-ка, а? — он кивнул в сторону дудки.

— Поздно уже.

— Ну хотя б разок, приятель. Я и засну быстрее.

— И что же тебе сыграть?

— Погрустнее что-нибудь, чтоб пробрало. Знаете «Молодого менестреля»?

Иэн медленно заиграл мелодию, а Дерек негромко запел:

Менестрель молодой не вернется с войны,

В списках павших найдешь его имя,

Меч отца он на пояс повесил в ножны,

Звонку арфу за спину закинул.

К удивлению Иэна, мальчик без запинок пропел все строфы баллады. Закончив, он счастливо вздохнул:

— Здорово! Давайте еще!

— Я сказал, одну. Спать пора, — отрезал Иэн и наклонился, чтобы подоткнуть одеяло под ноги мальчика. При этом ворот его халата приоткрылся, обнажив часть левого плеча.

— Эй, что у вас с плечом? — Дерек вытаращил глаза.

Иэн запахнул халат, прикрыв красную и бугристую, как пузырящаяся лава, кожу:

— Ожог.

— Это на том пожаре, в котором все ваши погибли?

— Да.

— Скверная история, приятель.

— Спать пора.

— А болит?

— Спи.

— Неудивительно, что вы все время на взводе.

— Имей в виду, — сказал Иэн, отправляясь в свою спальню, — сплю я чутко, так что, если попробуешь меня ограбить, пеняй на себя. Доброй ночи.

— Доброй, босс.

Когда Иэн улегся в постель, его плечо заныло, как всегда бывало в сырую погоду, и он стал думать о том, действительно ли старается избегать общения с женщинами из-за ожога или это всего лишь оправдание, как предположила тетушка Лиллиан? Да, Иэн опасался, что женщин оттолкнут эти шрамы, но у его нежелания сходиться с прекрасным полом были и другие, более мрачные причины. Лежа в постели, он всеми силами хватался за свой неизбывный гнев, как за тело любовницы. Иэн боялся, что, если выпустит это чувство, у него не останется ничего другого. Он знал, что бередит свою боль, как не до конца заживший шрам, но в этом было свое извращенное удовольствие.

Поднявшись с постели, Иэн шагнул на толстый персидский ковер и, подойдя к выходящим на Виктория-террас высоким французским окнам, отдернул желтые шелковые шторы, купленные тетей Лиллиан. Как же много она для него сделала! Потрясенный смертью родителей, он жил как в тумане, едва способный самостоятельно одеться или поесть. Брат исчез сразу после похорон, оставив Иэна наедине с его горем. Неизвестно, что было бы дальше, если бы не Лиллиан, выплеснувшая на племянника всю ту деятельную любовь, которой раньше она окружала своего Альфи. Иэн глядел на спящий город, жители которого уютно замерли под одеялами. Он должен защитить их, чтобы больше ни одну семью не постигло такое же горе, как его собственную. Миссия, достойная самого Дон Кихота, и все же мысль об этом помогала Иэну день за днем делать свое дело.

Потом он обратил свои мысли к мальчику, который спал за стенкой на его собственном диване, не подозревая, что хозяин замер в темноте с мокрыми щеками и распирающим горло комом. Иэн держал свои эмоции в такой тугой узде, что, когда они все же вырывались на свободу, ему самому становилось страшно. В Эдинбурге бессчетное множество дереков макнайров, вот только спят они на мостовых, а не на диванах. Иэн вдруг понял, как же много общего у него с этим мальчишкой, ведь он тоже хорошо знал, каково это — быть обездоленным. Сморгнув непривычные слезы, он вернулся в постель и скользнул под одеяло. Его плечи прыгали и вздрагивали, а когда Иэн повернулся на правый бок, пружины кровати протяжно застонали.

Ночью Иэну снилось, что он преследует безликого убийцу по пылающим улицам Эдинбурга. Языки пламени со всех сторон окружали их, бегущих по виндам и проулкам, пока Иэн не загнал убийцу в глухой подвал. Он сбежал вниз по ступенькам, радуясь, что наконец-то увидит лицо преступника, и в следующий момент неожиданно проснулся. Неяркий серый рассвет заглядывал в комнату меж распахнутых штор, и Иэн некоторое время смотрел, как светлеет небо, пока вновь не провалился в беспокойное сонное забытье.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Одинокая фигура стояла на Замковой скале в тени Эдинбургского замка, глядя на расстилающийся внизу город, застывший в зимней спячке. Он не любил это время года. Холера забрала его мать зимой, после чего и без того едва сносная жизнь превратилась в сущий кошмар. Отец увез их с братом в город, открыл там аптеку и уже никогда в жизни не улыбался. Чем старательнее он пытался скрыться от своего отца, тем сильнее старик стремился его унизить. Регулярные драки переместились с заднего двора в подвал аптеки, пол которого был густо усыпан сеном из соседней конюшни.

Засунув руки в карманы, он бесцельно шел по Хай-стрит, камни которой за прошедшие столетия повидали воинов и волхвов, монахов и торгашей, святых и нечестивцев, — но он не думал ни о ком из них, а вспоминал ночь, которая изменила все. После смерти матери прошло всего несколько недель, и горе все еще жило в доме, как мрачный гость, не выпускающий троих его обитателей из своих печальных объятий.

Вытащив одной особо ненастной ночью обоих мальчишек из кроватей, отец с пьяным бормотанием стал наматывать ремень себе на кулак. Когда мальчики дрались вяло, этот ремень начинал гулять по их спинам. Они знали это, как знали и то, что в течение последних недель ярость отца сгущалась и усугублялась, так что теперь была способна их обоих попросту уничтожить.

Той ночью он решил больше не драться с братом. Пора было сказать старику «нет», и он понимал, что если не сделает этого сразу, то не сделает никогда. Он отказался, и все насмешки отца были бессильны.

— Педик! Слабак! Старая жалкая баба! — орал отец, пьяно пошатываясь и размахивая ремнем. Второй брат испуганно сжался в углу.

Он готовился к ударам и очень удивился тому, что их не последовало. Вместо этого ремень молниеносно охватил его шею. От неожиданности он не успел издать ни звука, а отец уже шипел в самое ухо, обдавая его густым запахом виски:

— Противиться вздумал? Я тебе покажу, что с такими бывает, шпынь ты ненадобный!

Петля стала стягиваться.

Он почувствовал, как жизнь вместе с дыханием покидает тело, и последняя мысль была о том, какое счастье, что все наконец-то кончится. А потом он очнулся на полу, над ним склонился перепутанный брат. Отца рядом не было, как не было и радости, что он выжил, — только страшное разочарование: значит, страдания продолжатся. Тогда он еще не знал, что это было только самое-самое начало.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Громкий стук в дверь разбудил Иэна в среду поутру. Он с бранью сбросил с себя груду одеял и опустил ноги на ледяные доски пола. Все то время, пока он пытался нащупать тапки, стук не стихал.

— Иисус-Мария-Иосиф, — бормотал Иэн привычную присказку своей матери, натягивая красный домашний халат. К тому времени, как он распахнул дверь спальни, стук наконец-то стих. В прихожей обнаружился заспанный Дерек Макнайр, замерший перед стоящим в дверях жизнерадостным Джорджем Пирсоном.

— Господи боже, да вы хоть знаете, который час? — выпалил Иэн.

— Конечно! — ответил Пирсон. — Сейчас ровно половина седьмого.

— Впускать его? — спросил Дерек, оценивающе глядя на гостя.

— У меня есть для вас кое-что очень любопытное! — сказал библиотекарь, обратив к Иэну сияющий взор своих больших глаз.

— Господи Иисусе. — Иэн поежился под ворвавшимся внутрь порывом ледяного ветра. — Заходите уже и закройте клятую дверь!

Дерек пропустил Пирсона, не ослабляя хватки на дверной ручке. Когда тот вошел, мальчик громко захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, сложив на груди руки, будто опасался, что Пирсон попытается сбежать.

— Что такого стряслось, чтобы понадобилось вытаскивать меня из постели в такой час? — спросил Иэн.

— Прошу простить за несвоевременное вторжение, — ответил библиотекарь, — думал, вы рано встаете.

— Так что же такое важное вы хотите мне сообщить?

Пирсон перевел взгляд на Дерека и спросил, приподняв бровь:

— А кто этот юноша?

— Мастер Макнайр мой гость. Он как раз собирался пойти на кухню и поставить чайник, — с этими словами Иэн многозначительно взглянул на мальчика. Дерек нахмурился, но Иэн крепко сжал его плечо и подтолкнул к кухонной двери. — Ты же не хочешь, чтобы мы помешали твоим приготовлениям? Тут все будут рады чашечке чая.

Дерек дернул плечом, сбрасывая руку:

— Но…

— Ты ведь не хочешь пустить насмарку наше наметившееся сотрудничество?

Нахмуренное лицо Макнайра расползлось в широкой улыбке.

— Я мигом, босс! — сказал он и пошел на кухню.

— Странный ребенок, — заметил Пирсон, провожая его взглядом.

— Итак, мистер Пирсон, что же вытащило вас из теплой постели в этот богопротивный час?

Библиотекарь извлек из кармана пальто аккуратно сложенную газету.

— Я копался в старых газетах, прежде чем их списать, и вот что нашел.

В его руках был экземпляр «Фигаро», ежедневной французской газеты.

— Да это ж номер двухмесячной давности. Зачем вы…

— Первая страница, заголовок под сгибом, — перебил его Пирсон.

Глаза Иэна опустились на крупные буквы:

«Le mysterieux Etrangleur a encore frappe!»[17]

Библиотекарь заглянул ему через плечо:

— Тут написано…

— Я знаю французский. Тут про загадочного душителя в Париже.

— Читайте дальше, — сказал Пирсон, — и вы увидите, что все один в один сходится с эдинбургскими преступлениями.

Пробежав глазами статью, Иэн понял, что Пирсон прав. Он глянул на библиотекаря, лицо которого пылало от возбуждения.

— Тот, кого вы ищете, — воскликнул он, — совершал преступления на континенте!

Дерек Макнайр вошел в комнату, едва удерживая своими тонкими руками поднос с огромной грудой печенья и ячменных лепешек.

— Чай готов! — гаркнул он и, ставя поднос на стол, добавил: — Я там еще вареные яйца нашел.

Глаза Пирсона жадно блеснули.

— Вот спасибо! Если не возражаете, я приступлю.

Иэн зажег газовый камин и уселся за приготовленную мальчиком трапезу. В компании двух непрошеных гостей ему было немного не по себе.

— Так что думаете о моем открытии? — спросил библиотекарь, густо намазывая лепешку маслом.

— Людей, которые часто ездят туда и обратно, немало. Не представляю, как ваша находка может помочь нам напасть на след злоумышленника.

— Ну, для начала можно переговорить с французскими Копперами, — неожиданно предположил Дерек, старательно набивая рот лепешками с изюмом, — две-то головы всяко лучше, чем одна, верно же?

Джордж Пирсон с некоей опаской взглянул на мальчика, а потом протянул ему руку:

— Джордж Уильям Пирсон, старший библиограф-консультант библиотеки Эдинбургского университета.

Дерек стряхнул с пальцев крошки и пожал руку Пирсона:

— Дерек Макнайр, профессиональный карманник.

Пирсон хихикнул:

— А ваш племянник шутник.

— Он не шутит. И никакой он мне не племянник.

Библиотекарь озадаченно уставился на Иэна:

— Но почему вы поселили у себя карманника?

— Он уже уходит, — ответил Иэн, бросив многозначительный взгляд на Дерека, который нахмурился и прикусил губу. — Я разрешил ему переночевать в обмен на…

— Помощь в деле! — выпалил мальчишка.

— Неужели? — спросил Пирсон. — И какого рода помощь?

— Не сочтите за грубость, — сказал Иэн, поднимаясь из-за стола, — но мне пора в участок. Уверен, что и у вас найдется чем заняться, мистер Пирсон…

— Да не особо-то, — весело ответил Пирсон, принимаясь за вареное яйцо. — У меня сегодня выходной.

— В таком случае не соблаговолите ли вы оба после завтрака любезно…

— Я помою посуду, — просто сказал Пирсон, — раз уж готовкой занимался ваш неприкаянный друг.

— Премного благодарен, — нечленораздельно откликнулся набивший полный рот Дерек.

Поняв, что оказался в меньшинстве, Иэн развернулся и пошел в спальню.

— Эй, приятель, а сливок больше не найдется? — окликнул его Макнайр.

— Нет, — сказал Иэн, горячо сожалея, что оставил мальчишку на ночь. «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным», — подумал он мрачно, захлопывая за собой дверь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

К тому времени, как Иэн оделся и был готов к выходу, Пирсон с Дереком распивали уже второй чайник чая. Мальчика удалось выпроводить, подкупив ячменными лепешками, которыми он туго набил карманы перед уходом. С Пирсоном было сложнее, но и он после нескольких безуспешных попыток выведать у Иэна информацию по делу в конце концов засобирался.

— Я оставлю газету, хорошо? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу в дверях. — Вдруг вы все-таки решите связаться с французской полицией.

— Благодарю вас, мистер Пирсон.

Библиотекарь нахлобучил шляпу поглубже и облокотился на дверь:

— Вы ведь не оставите эту зацепку без внимания?

— Я посмотрю, что тут можно сделать.

Пухлое лицо Пирсона омрачилось.

— А я-то думал, что вы сочтете эту информацию полезной.

— Спасибо, что обратили мое внимание на этот факт.

— Вы не собирались заглянуть в библиотеку на этой неделе? — угрюмо спросил Пирсон. — Любопытно, что вы скажете о книге, которую я вам дал.

— Я постараюсь.

— Ну тогда доброго вам дня, — попрощался библиотекарь. Стоя у окна, Иэн смотрел, как он шагает к ступеням, ведущим с Виктория-террас вниз в город.

Быстро выпив последнюю чашку чая, Иэн накинул пальто, взял шляпу и стал спускаться по крутой узкой лестнице. Виктория-террас была одной из старейших улиц Эдинбурга, и за последние четыреста лет она практически не изменилась. Дома в четыре и пять этажей тесно обступили ее причудливые извивы, поднимающиеся к Замковой горе, круглые трубы усеивали крыши, как свечки на торте.

Город только начинал просыпаться, когда Иэн свернул на Принсес-стрит к телеграфной конторе. Когда он вошел туда, над дверью звякнул колокольчик. Иэн быстро набросал сообщение и передал бланк сонному клерку в окошке.

РАССЛЕДУЮ УДУШЕНИЯ, СХОЖИЕ С ПАРИЖСКИМИ ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ ДВА МЕСЯЦА НАЗАД. ЛЮБАЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ БУДЕТ ПОЛЕЗНОЙ.

ИНСПЕКТОР ИЭН ГАМИЛЬТОН. ЭДИНБУРГСКАЯ ГОРОДСКАЯ ПОЛИЦИЯ.

— Я хотел бы и ответ оплатить, — сказал он, проталкивая листок под медные прутья окошка.

— Очень хорошо, сэр, — ответил клерк, тараща заспанные глаза из-под своего прозрачного зеленого козырька.

— Доставьте его по этому адресу, — продолжил Иэн, выводя на бумаге адрес участка, а потом вручил клерку фунтовую банкноту.

— Точно так, сэр, — сказал тот, принимаясь считать сдачу.

Иэн был на улице еще до того, как клерк закрыл кассу. Согнувшись под порывами сильного ветра, он зашагал к участку и поспел как раз к утренней пересменке. Спустя несколько минут в здание вошел сержант Дикерсон, отчаянно растирающий озябшие руки и дующий на них.

— Клятые перчатки дома забыл, — сказал он, усаживаясь за стол. — Есть что-нибудь новое, сэр?

Иэн вручил ему экземпляр «Фигаро».

Дикерсон сощурился, изучая лист, потом повернулся к инспектору:

— Я по-французски не разговариваю. Что там?

Иэн объяснил.

Сержант откинулся на спинку стула и еще раз изучил газету:

— Положим, преступник один и тот же, вот только как нам это поможет его поймать?

Иэн уселся напротив Дикерсона:

— Мы узнали про него кое-что новое.

Сержант нахмурился:

— Я, наверное, чего-то не понимаю, сэр, — что именно мы узнали?

— Он тяготеет к большим городам. Одинаково уверенно чувствует себя и в Эдинбурге, и в Париже, не выделяясь ничем особенным или подозрительным. Вполне возможно, что имеет в обоих городах постоянную работу. Скорее всего, это человек со средствами, не чуждый всего мирского. Вероятно, у него есть образование, он умный, грамотно изъясняется и, скорее всего, говорит по-французски.

Дикерсон поскреб подбородок:

— Прошу прощения, сэр, но откуда вы все это узнали?

— Тот, кто совершил эти преступления, не привлекает к себе внимания — по крайней мере, его жертвы вряд ли что-то подозревали до последнего момента, когда было уже слишком поздно. Это значит, что он сливается со своим окружением.

— А почему вы думаете, что он одинаково уверенно чувствует себя и в Париже, и в Эдинбурге?

— Преступникам свойственно совершать преступления в знакомых местах — там, где они чувствуют себя как дома. А чувствующий себя как дома в Париже и Эдинбурге — это, скорее всего, человек светский и повидавший мир.

— А почему образованный? Разве такой пошел бы в «Зайца и гончую»?

— Если убрать паб за скобки, то человек, который может позволить себе переезды из одного большого города в другой, скорее всего, получил достойное образование и происходит из хорошей семьи. Он оказался достаточно умен и обходителен, чтобы заманить Стивена Вайчерли на Артуров Трон.

Дикерсон поежился:

— Не знаю, сэр, но чем больше вы говорите про этого парня, тем больше я сомневаюсь, что мы сможем его изловить.

Тут в дверях участка появился мальчишка в квадратном кепи.

— Телеграмма для инспектора Гамильтона! — выкрикнул он тонким пронзительным голоском, воздев над головой листок бумаги.

— Это я! — откликнулся Иэн, охлопывая карманы в поисках мелочи.

— Спасибочки! — сказал мальчишка, хватая два пенса.

Иэн нетерпеливо пробежал телеграмму глазами.

ВЕЧЕРОМ САЖУСЬ НА ПАРОМ. В ЛОНДОНЕ ЗАВТРА УТРОМ. В ЭДИНБУРГ ПЕРВЫМ ПОЕЗДОМ. ОСТАНОВЛЮСЬ В ОТЕЛЕ УЭЙВЕРЛИ НА ПРИНСЕС-СТРИТ.

СТАРШИЙ ИНСПЕКТОР ЛУИ ЖЕРАР, СЮРТЕ НАСЬОНАЛЬ[18].

— От кого это? — спросил Дикерсон, пытаясь заглянуть за плечо Иэна.

— От моего французского двойника-доппельгангера.

— Прошу прошения?

Иэн сунул телеграмму ему в руку:

— Похоже, к нам едет гость.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Второй за день сюрприз явился ближе к полудню в лице Каролины, сестры Бобби Тирни. Она сжимала визитную карточку Иэна, которую тот оставил у нее дома во время своего бесплодного визита. Иэн, разбуженный Пирсоном затемно, как раз собирался прикорнуть, когда дежурный сержант ввел девушку в зал.

— Детектив Гамильтон? — робко спросила она, избегая любопытных взглядов констеблей. И им есть на что глазеть, подумал Иэн. Каролина Тирни со своим нежным белым личиком в обрамлении блестящих черных кудрей оказалась девушкой красоты подлинно замечательной. Глаза ее были нефритово-зелеными, и, подумал Иэн, можно только гадать, сколько молодых людей обмирало от желания поцеловать эти чувственные алые губы.

— Садитесь, пожалуйста, — указал он на стул.

— Спасибо, — сказала девушка, и на ее нежных щеках вдруг стал разливаться румянец, — вы простите, что я раньше не пришла, просто дел очень много — готовила похороны Бобби и вещи его перебирала. Я единственная родственница.

— Искренне вам сочувствую. Много времени я не отниму.

Девушка промокнула глаза надушенным кружевным платочком. Иэна поразило, как сильно она отличалась от брата — буквально во всем. Тот был драчуном и забиякой, Каролина — воплощение женственности и благоприличия. Иэн кашлянул:

— Я слушаю вас, мисс Тирни…

Однако продолжить ему помешал Дикерсон, все это время заполнявший бумаги в другом конце участка. Сержант обогнул перегородку и был уже у стола Иэна, когда гостья обернулась на звук его шагов. Иэну не приходилось видеть, как человека бьет током, но, подумал он, скорее всего, выглядеть несчастный будет так же, как увидевший Каролину Тирни сержант Дикерсон. Брови взлетели кверху, рот приоткрылся. Дикерсон сделал один захлебывающийся вдох и застыл на месте как вкопанный.

— Позвольте представить мисс Каролину Тирни, — сказал Иэн. — А это сержант Дикерсон. Он помогает мне в деле об убийстве вашего брата.

— Очень приятно. — Каролина протянула изящную ладошку.

Дикерсон замешкался, и неясно было, собирается ли он пожать маленькую ручку или поцеловать ее. Встреча с девушкой явно привела парня в крайнее смятение.

— Очень п-приятно, мисс, — наконец выдавил он, ухватив ее за руку и отвесив глубокий поклон. Выпрямившись, Дикерсон бросил на Иэна отчаянный взгляд, исполненный мольбы о помощи.

— Вы не согласитесь делать заметки, пока я буду беседовать с мисс Тирни, сержант?

— Конечно, сэр, — голос Дикерсона звучал как минимум на октаву выше, чем обычно. — Именно так. — Он плюхнулся на стул с другой стороны стола и, серьезно нахмурившись, вывел в своем блокноте «Беседа с мисс Каролиной Тирни», а потом подчеркнул написанное с такой силой, что едва не прорвал бумагу.

— Так, говорите, вы единственная родственница мистера Тирни? — спросил Иэн.

Зеленые глаза девушки наполнились слезами, а нижняя губка оттопырилась и задрожала, отчего личико Каролины стало еще милее.

— Отец с матерью умерли, и мы с Бобби остались вдвоем. — Она вновь промокнула глаза платочком. — А теперь я одна.

Иэн глянул на сержанта Дикерсона — тот уставился на девушку, и на лице его читалось такое страдание, что инспектор счел за лучшее окликнуть парня:

— Сержант?

— Сэр? — Дикерсон обернулся — своей горестной гримасой он был похож на только что побитого щенка.

— Думаю, мисс Тирни не откажется от чашечки чая в такой промозглый денек. Может, вы…

— Да, сэр! — крикнул Дикерсон, вскакивая со стула. Потом нахмурился: — А как же заметки?

— Я пока справлюсь сам.

— Точно так, сэр! — выпалил Дикерсон и поспешил к чайному столу в дальнем углу зала.

— Мисс Тирни, — сказал Иэн, — могу я узнать, отчего умерли ваши родители?

— Па от сердечного приступа вскоре после голода, а Ма — от горя, — проговорила девушка, опустив глаза на свои ладно обтянутые перчатками пальцы.

— Мне очень жаль.

— Бобби так и не смог с этим смириться. Все время злился. В Корке нас больше ничего не держало, поэтому мы и приехали сюда. Кто-то из приятелей Бобби подыскал нам квартиру на Лондон-роуд.

— Это рядом с Лейт-уок?

— Верно.

Иэн сделал в блокноте запись: «Лондон-роуд/Лейт-уок». Значит, обе жертвы жили поблизости друг от друга.

— И как вы устроились?

— Бобби всегда мог найти подработку в доках, а я неплохой секретарь. Если честно, дела шли очень неплохо.

— Не сочтите за дерзость, но, судя по вашей речи, у вас хорошее образование, — заметил Иэн.

— Наша мама была учительницей, дома всегда хватало книг. Только я интересовалась ими немного больше, чем Бобби, благослови Господь его душу.

Тут к столу подошел сержант Дикерсон с тяжело нагруженным чайным подносом. Он умудрился раздобыть где-то жестянку бисквитного печенья и даже засахаренный имбирь.

— Угощайтесь, — сказал он и так низко наклонился над столом, что едва не выронил поднос.

— Вы очень любезны, — сказала Каролина.

— Давайте я разолью? — предложил сержант, вытирая потные ладони и расстегивая воротник рубашки. Иэн раздраженно прикусил губу. Он уже понял, что мисс Тирни неотразимо действует на мужчин, но Дикерсона явно накрыло с головой.

— Вы не знаете, кто мог желать вашему брату зла, мисс Тирни? — спросил Иэн, когда сержант наконец-то вручил ей чашку с чаем.

Она грустно улыбнулась:

— Боюсь, вопрос скорее в том, был ли хоть кто-то, кто ему зла не желал. У моего брата была привычка искать неприятностей, а со временем и у неприятностей появилась привычка искать его.

— Может быть, он поссорился с кем-то незадолго до смерти?

— Он часто приходил домой с синяками, но почти ничего мне не рассказывал. — Девушка сделала осторожный глоток и опустила чашку себе на колени.

— У него была подруга?

— Была одна девушка еще дома, в Ирландии, но ей надоело его пьянство. Я думаю, она была искренне привязана к Бобби, но сдержать его страсть к бутылке попросту не могла.

— А как насчет его друзей, мисс Тирни? Вы их знали?

— Большинство его друзей, если их вообще можно так назвать, были вечно обозленными юнцами.

— Еще чаю, мисс Тирни? — спросил сержант Дикерсон и стал нашаривать поднос, не сводя глаз с девушки. Его рукав задел край подноса, тот опасно накренился и слетел со стола на пол. Чайник разлетелся вдребезги, а печенье покатилось во все стороны. Сержант вскочил со стула с багровой физиономией:

— Простите! С вами все в порядке?

— Вполне, благодарю вас, — ответила Каролина, — на меня чай не попал.

— Я думаю, мы можем закончить на этом нашу беседу, — сказал Иэн, вставая со стула. — Если что-нибудь еще вспомните, мисс Тирни, непременно свяжитесь со мной.

— Конечно, инспектор, — кивнула девушка, грациозно поднимаясь со стула и снимая с его спинки свою накидку. — Спасибо за чай.

Дикерсон пробормотал снизу что-то невнятное — он собирал с пола разлетевшиеся черепки. Констебли сдержанно посмеивались, глядя, как он поднимает рассыпанное печенье.

Проводив мисс Тирни до дверей, Иэн вернулся к удрученному Дикерсону.

— Простите, сэр. Ужасно неловко получилось, — пробормотал тот, сметая оставшиеся мелкие осколки метлой.

— Надеюсь, мы извлечем из этого урок, сержант?

— О чем вы, сэр? — Дикерсон поднял голову от совка.

— Первое правило уголовного расследования — объективность. Хороший следователь никогда не позволит объекту допроса вывести себя из игры.

— На что вы намекаете, сэр? — Дикерсон перестал подметать.

— Больше ни слова об этом, сержант. Я не хочу еще больше смутить вас.

Дикерсон стиснул зубы и вернулся к уборке. Иэну было жаль парня, но он ни за что на свете не позволил бы себе переступить барьер или и того хуже — позволить себе пренебречь строгостью требований, предъявляемых каждому полицейскому, из чувства личной симпатии. Дикерсон повел себя, как втюрившийся щенок, но чем раньше он поймет важность дисциплины и сдержанности, тем лучше для него самого. Он тоже заметил красоту мисс Тирни, но коль речь шла об эмоциях, Иэн отнесся к девушке с той же бесстрастностью, с какой отнесся бы к красивой статуе. При мысли об этом назойливый внутренний голос принялся твердить ему, что это неестественно, что с ним что-то не так, но Иэн усилием воли вернул свои мысли к делу.

Сверившись с часами, он понял, что уже весьма задержался. Тетушка Лиллиан пригласила его на чай, а от ее приглашений Иэн редко отказывался. Он задумчиво дошел до вешалки, взял пальто и покинул участок.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Пока Иэн, остановившись у входа, натягивал перчатки, его качало под сильнейшими порывами налетающего с запада ветра. Тело ныло под весом навалившейся на плечи, как неподъемная шуба, усталости, но Лиллиан была лучшим слушателем из всех, кого знал Иэн, и он уже давно предвкушал возможность обсудить с ней детали дела.

Стоило ему сделать несколько шагов, как раздался знакомый голос:

— Привет, босс!

— Здравствуй, Дерек, — ответил Иэн, даже не обернувшись.

— А я с докладом, — сообщил мальчик, пристраиваясь сбоку от инспектора.

— Прекрасно. — Иэн даже не сбавил шага.

— Я и друга привел.

Иэн остановился. Рядом с Дереком стоял приблизительно того же возраста долговязый белокурый мальчишка с доверчивыми голубыми глазами.

— Вот он, друг мой. Фредди звать, я про него вам уже рассказывал.

— Здравствуй, Фредди.

— Здрасте, мистер, — ответил Фредди, сперва глянув на Дерека, который явно был в этой паре главарем. — А вы правда тот коппер, что психа-убийцу ловит? — спросил он, широко распахнув любопытные глаза.

— Делаю что могу, — сказал Иэн и пошел дальше.

— Так будете слушать, что я вам сказать хочу? — спросил, догоняя его, Дерек.

— А разве у меня есть выбор?

— Коль так говорите, я сейчас растворюсь в ночи и больше никогда не омрачу ваш порог своим явлением.

Иэн остановился:

— Не омрачишь мой порог? Ты где такого набрался?

— В книгах, босс, — ответил Дерек, вытаскивая потрепанный томик из недр болтающейся на нем куртки.

— Ты и читать умеешь? — сказал Иэн, потрясенно глядя на обложку, где было написано «Чарльз Диккенс. Записки Пиквикского клуба». — Ты что же, эту книгу читаешь?

— Она ничего так, про таких же ребят, как я, — сказал Дерек, пряча книгу обратно за пазуху.

— Да, я знаком с произведениями мистера Диккенса.

— А вы, поди, еще и в школу какую-нибудь шикарную ходили — а, мистер? — спросил Фредди.

— Не такую уж и шикарную, — сказал Иэн. — Но читать я любил.

— Разлюбили, что ли?

— Я спешу, — сказал Иэн, хватаясь за шляпу, которую чуть было не сорвал с головы очередной порыв ветра.

— Так будете новости слушать или нет? — спросил Дерек.

— Только если не будешь отставать, — ответил Иэн на ходу.

— Миссис Сазерленд вам кое-что передать велела.

Иэн резко остановился:

— Хозяйка Стивена Вайчерли?

— Она самая.

— Ты как вообще ее нашел?

— Знать, куда вы ходите, — это теперь моя работа.

Иэн нахмурился:

— Не припомню, чтобы я разрешал тебе за мной следить.

— Да подождите вы! В общем, я заглянул к ней — подумал, может, забыла что-нибудь вам рассказать, а она и правда забыла. Но сказала, что не иначе как вам лично это расскажет. Ну, я и пообещал вам это передать.

— Она не сказала, о чем речь идет?

— Вроде как нашла что-то и показать хочет.

— Сбегай к ней и скажи, что я завтра утром к ней зайду.

— Есть, босс, — сказал Дерек, но не сдвинулся с места.

— И? Чего встал?

— От этой беготни здорово есть хочется. И Фредди тоже проголодался — правда же?

Фредди яростно закивал.

— Ладно, — Иэн выудил из кармана полкроны, — держи.

Дерек засунул монету в карман:

— Спасибо, босс!

— Иди уже. И хватит называть меня боссом.

— Как скажете, босс!

Мальчишки с хохотом побежки прочь. Иэн поглубже натянул шляпу, поднял воротник и продолжил свой путь сквозь холодную ночь к дому тетушки.

Он поднимался на холм, сгибаясь под порывами северо-восточного ветра, приносившего от Ферт-оф-Форта запах соли и водорослей. Этот залив, детище холодных вод Северного моря, некогда глубоко рассек восточное побережье Шотландии, отхватив изрядный кусок перешейка, соединяющего два величайших города страны — Эдинбург и Глазго. Лежащие практически на одной широте, они были последними оплотами британской метрополии, за которыми расстилалась глушь нагорий да внешние острова, рассыпанные вдоль побережья, как упавшие с блюда куски именинного пирога.

То тут, то там Иэну попадались нагруженные свертками пешеходы, которые, как и он, шли в гору, таща за собой усталых детей. На всех лицах лежала печать какого-то мрачного раздумья — люди молча брели в гору в ранней февральской темноте.

Свет ярко горящих в окнах тетушкиного дома газовых рожков Иэн встретил с облегчением. Он вновь порадовался, что принял ее приглашение (скорее, впрочем, напоминавшее приказ) заглянуть на чашечку чая. Хотя в их обычай и не входило встречаться посреди недели, это свидание после переживаний последних дней было Иэну попросту необходимо. А когда входная дверь тетушкиного дома распахнулась, явив радушно улыбающуюся хозяйку, ему стало еще радостнее. В воздетой руке тетушка держала бутыль крем-хереса:

— Аккурат к рюмашке поспел!

Иэн поцеловал тетю в щеку — сухую и морщинистую, как оберточная бумага.

— Здравствуй, тетушка.

— Заходи, да дверь закрыть не забудь — нечего улицу отапливать, — сказала она и, развернувшись, пошла в гостиную.

Иэн шагал по пятам.

— Ну, — сказала Лиллиан, когда они уселись в кресло у камина, — как там твое дело?

— Не очень. А вдобавок ко всему сегодня сержант Дикерсон выставил себя полным дураком из-за хорошенькой мордашки.

— Не может быть! И что же случилось?

Рассказывая о произошедшем в участке, он заметил, что тетя не без труда сдерживает улыбку.

— Просто твой сержант здоровый молодой мужчина, — сказал она, накрывая руку племянника своей, — не будь с ним слишком уж строг, это всего лишь безумства юности.

— Нельзя безумствовать, когда речь идет о жизни и смерти.

— Ты всего лишь беседовал с девушкой, брату которой не повезло.

— Следователь должен учиться быть объективным.

— Но, милый, это же жестоко.

— Сидящая напротив красавица вполне может оказаться убийцей.

— Ты поэтому не хочешь впускать в свою жизнь женщин?

— Мы тут не о моей личной жизни говорим, — сухо заметил Иэн.

— Думаешь, она менее важна, чем служебная?

— Вообще-то так и есть.

Лиллиан грустно покачала головой:

— Какая жалость. Из-за этой своей объективности ты проходишь мимо лучших цветов нашего Эдинбурга.

— «Любовь глядит не взором, а душой; крылатый Купидон — божок слепой»[19].

Тетушка только отмахнулась:

— Вот только не надо давить на меня своим интеллектом, Иэн.

— Я знаю, что у тебя с дядей Альфредом был идеальный брак, и я за вас искренне рад. Но цветы Эдинбурга обойдутся как-нибудь без меня.

— Это из-за твоего плеча? — мягко спросила Лиллиан.

— Я не хочу это обсуждать, — ответил Иэн, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Она вздохнула и встала, оттолкнувшись от подлокотников кресла своими тонкими руками. Иэн увидел на лице тетушки боль, которую та тщательно старалась скрыть, — опять все те же непослушные суставы. Охваченный раскаянием, он бережно положил ладонь на ее руку.

— Прости меня, тетушка, — та еще неделька выдалась.

— Тебе не за что извиняться, мой милый, — сказала Лиллиан, доставая из бара новую бутылку хереса. — Я просто очень хочу, чтобы ты познал все прелести любви.

— Может, еще и познаю, — сказал он, — не ставь на мне крест.

Вот только он и сам не верил в сказанное.

— Так что там с твоим делом? — нетерпеливо спросила тетушка, наливая по второму стакану.

— Я не могу найти между жертвами никакой связи. Они абсолютно не похожи друг на друга, но связи этой попросту не может не быть.

— А это не могло быть делом рук двух разных убийц?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Я скажу тебе, если это останется между нами. Мне запрещено раскрывать подробности дела.

— Я могила.

Иэн рассказал ей о странных игральных картах, найденных на обоих телах. Лиллиан допила свой херес.

— Бог ты мой, — сказала она, постукивая пальцем по пустому стакану, — а может, они оба были игроками?

— У меня нет улик, которые на это указывали бы.

— Или же их связывало только то, что оба были знакомы с убийцей.

— Ив этом я тоже не уверен.

— Но кто станет убивать совершенно незнакомого человека?

— В этом наверняка есть своя логика, но мне покуда не хватает деталей общего пазла. Как только я их отыщу, все в этой истории станет так же очевидно, как…

— Как в греческих мифах, которые ты обожал в детстве? — мягко спросила Лиллиан.

— Я разные сказки любил, а особенно те, что мне читала мама.

— А мне больше всего нравились те, которые ты писал сам, — со всеми этими героями, сказочными существами и удивительными приключениями. Я ведь всегда была уверена, что ты станешь писателем. Мы все так думали.

У Иэна мелькнула мысль рассказать тете о своих стихах, но он отогнал ее. Вместо этого он уставился в камин, глядя на желтые, будто языки дракона, сполохи пламени, жадно лижущие воздух. Он понял, что тоскует по определенности и безопасности художественной выдумки, — в настоящей жизни далеко не всегда чудовища погибали, а герои — одерживали победы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Иэн вышел из дома Лиллиан, на улицах уже почти никого не было. Он зашагал домой, отмахиваясь от извозчиков, сбавлявших ход рядом с одиноким пешеходом. Идти было всего ничего, и вскоре он уже был у своего дома на Виктория-террас.

То, что в его квартире кто-то есть, Иэн понял еще у входной двери. Уходя, он погасил свет, теперь же в окнах гостиной поблескивал желтый язычок пламени. Сжавшись, Иэн осторожно открыл дверь и шагнул в прихожую. Пахло жареным луком, из кухни донеслось мелодичное посвистывание. Мелодия была знакомой — мать нередко наигрывала ее на пианино. Иэн взял стоявший у двери зонтик, и, стоило пальцам сомкнуться на рукояти, он услышал звук приближающихся шагов. Зонтик поднялся в воздух, занесенный для удара, и в следующий момент в гостиной появился непрошеный гость. Увидев изготовившегося к удару Иэна, он отшатнулся.

— Мы, конечно, давненько не виделись, но это не повод лупить меня при встрече.

Иэн опустил зонтик. Перед ним стоял его старший брат Дональд. Заметно выдающееся брюшко было подпоясано кухонным полотенцем.

— Боже правый, — только и сказал Иэн, утирая с шеи пот. — Как ты, черт возьми, вообще вошел?

Дональд поднял руку с ключом.

— Так у меня ж вот что есть, забыл, что ли? — сказал он. — А вообще тебе надо поменять замки, опасно тут у вас.

— Ты про этот район или про Эдинбург в целом?

— И то и другое. Нынче везде опасно стало. Слыхал, ты психа ловишь. Как дела идут?

— Что ты здесь делаешь?

Дональд нахмурился и потеребил свисающий на лоб локон. Его лицо было длинным, нос с горбинкой, как и у брата, такие же серые проницательные глаза — но волосы были светлыми, а тело мягким и склонным к полноте. С тех пор, как они в последний раз виделись, Дональд явно набрал стоун-другой. Будучи еще и выше брата сантиметров на пять, Дональд Гамильтон являл собой фигуру весьма выдающуюся.

— Сказал хотя бы, что рад меня видеть.

— Извини, притворяюсь я только по долгу службы.

Дональд сложил руки на груди и склонил голову набок, пристально глядя на брата:

— Право, братец, ты меня обижаешь.

— Сперва ты несколько лет носу не кажешь, а потом являешься как ни в чем не бывало. Зачем ты пришел?

— Ну, во-первых, затем, чтобы приготовить ужин. Мое фирменное блюдо — хаггис из банки. — Дональд снял полотенце с пояса и закинул его себе на плечо.

— Давай всерьез, Дональд, — уже поздно, и я ужасно устал.

Брат не отвел глаза:

— Всерьез, говоришь?

— Да.

Вместо ответа Дональд поднял перед собой руку. Длинные изящные пальцы, в которых все когда-то видели несомненный признак будущего великого хирурга, заметно дрожали.

— Все, Иэн, конец. Я завязал. Больше никакой выпивки.

В груди у Иэна радостно ёкнуло, но уже в следующий момент сердце упало — он уже много раз слышал от брата все эти клятвы, обещания и торжественные объявления непоколебимой трезвости. Только ни к чему хорошему это так и не привело. Бутылка всегда оказывалась сильнее Дональда.

Иэн негромко кашлянул:

— А разве нельзя было завязать в Глазго?

— Все, что я люблю и чего боюсь, — оно здесь. Ты знаешь это лучше других. — Взор лихорадочно блестящих серых глаз уперся в Иэна. Веки Дональда покраснели и набухли — явно не из-за жарящегося лука, подумал Иэн. — Если я не осмелюсь встретиться с Эдинбургом, то и с бутылкой мне не совладать.

— А игра — с ней ты тоже завязал?

— Я знаю твои мысли, — сказал Дональд, — ты, мол, все это уже слышал. Но на этот раз я решил твердо. Еще не поздно вернуться в колледж, я все еще могу стать медиком.

— Можешь, наверное, — сказал Иэн, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и бесстрастно, дабы не вызвать один из приступов безудержной ярости брата. И хотя это обычно случалось, только когда тот был пьян, Иэн слишком хорошо помнил эти приступы и не хотел рисковать.

— Не веришь мне.

— Я тут ни при чем, — уклончиво ответил Иэн. — Главное, что в это ты веришь, и…

— Не смей смотреть на меня свысока! — зашипел брат, и Иэн инстинктивно отшатнулся. — Извини, — быстро добавил Дональд. — Кажется, я немного не в себе — без выпивки, ну и все такое, — последние слова он сопроводил смешком.

— Да-да, конечно, — сказал Иэн. — Так, говоришь, ужин приготовил? Давай есть уже, я умираю с голоду.

Лицо брата просветлело.

— Точно! — сказал он, откидывая со лба непослушный локон. — Насчет хаггиса шутка была, на самом деле я пастуший пирог испек.

— С говядиной или бараниной?

— И то и другое. Надеюсь, ты голоден. Я помню, иногда твой аппетит просто брал и улетучивался куда-то.

— Не беспокойся, сейчас я быка готов проглотить.

Иэн пошел за братом на кухню, чувствуя, как тело охватывает облегчение. Дональд действительно был трезв — по крайней мере, пока, так что приступов пьяной ярости, перетекающих в саможаление и слезливые хмельные монологи, можно было не опасаться.

В дверях кухни Дональд обернулся:

— Ты знаешь, что у тебя тут мышь завелась?

— Ты ее убил?

— Сбежала, стерва. Хочешь, мышеловку завтра куплю?

— Я сам, — сказал Иэн, даже не зная — всерьез ли.

— Устраивайся поудобней. А теперь — внимание! — Дональд распахнул духовку и извлек оттуда румяный пастуший пирог. От накрывшего кухню запаха рот Иэна мгновенно наполнился слюной — он хорошо помнил, каким отличным поваром был брат.

Дональд аккуратно опустил пирог на бронзовую подставку в виде елки и отступил на шаг, любуясь своим произведением.

— Свои кулинарные таланты я, кажется, не растерял — ну или по крайней мере надеюсь на это. Как попробуешь, жду от тебя отчет.

Отчет Иэн дал самый одобрительный. Уже очень скоро, когда братья уселись в гостиной у камина, он потянулся за вторым куском. Дональд откинулся на спинку кресла и, потягивая имбирное пиво, оглядывал квартиру — турецкие подушки, гардероб красного дерева, богатые драпировки.

— А славно ты тут устроился.

— Это дело рук тети Лиллиан, — сказал Иэн, разламывая кусок хлеба, чтобы подобрать с тарелки соус.

— Как наша дорогая Лилли?

— Мучается от подагры и думает, что я не замечаю.

— От братца Иэна ничего не скроешь. Странно, наверное, оказаться в той же упряжи, что наш старик, а?

Иэн вытер губы льняной салфеткой с вышитой монограммой.

— Вроде мое это.

— Ну и молодцá, как говорят в Глазго.

— Как там в Глазго?

— Дешево и сердито. Под мухой чувствую себя как дома. Ты не скучаешь по нагорьям?

— Снятся мне иногда.

— А помнишь, как вереск по весне цветет?

— Еще бы. И тимьян дикий.

— «Вместе мы туда пойдем», — негромко пропел Дональд. — Помнишь, вместе ее пели?

— Все я помню.

— А поселился все же здесь, — заметил Дональд. Закурив новую сигарету, он небрежно бросил горящую спичку в камин, но она не долетела и упала на ковер.

Иэн одним прыжком выскочил из кресла и ногой отправил спичку в огонь:

— Осторожней! Ковер прожжешь!

— Или пожар устрою? — предположил Дональд.

Иэн стиснул кулаки и отвернулся.

— Я ведь видел твой взгляд, когда я закурил. И то, что сам ты не куришь, тоже заметил.

— Это вредит здоровью, — пробормотал Иэн, не оборачиваясь. — Ты же медик, должен знать.

— Но ведь не куришь-то ты совсем не из-за этого.

— Если ты полагаешь, что мне хочется провести этот вечер за обсуждением моих личных привычек, то нам, пожалуй, пора закругляться, — сухо сказал Иэн.

— Обещаю тебе — больше ни слова. Чтоб мне провалиться.

— И о смерти давай больше не говорить, мне этого и так хватает.

Они сидели, глядя, как языки танцующего в камине пламени лижут воздух.

— Плечо болит еще? — спросил Дональд.

— Не особо, — отмахнулся Иэн. Он не любил, когда его жалели, а уж чтобы Дональд — и подавно.

— А ведь мама гордилась бы тобой, — сказал Дональд.

— А отец?

— Что отец?

— Он тоже гордился бы мной?

— Думаю, он был немного не таким, каким ты его себе представлял.

— О чем ты?

Дональд потянулся и вздохнул:

— Нечего ругать умерших. Прости.

— Ты про то, что некоторые считали его продажным полицейским? Я этому просто не верю.

— Ты прав, прав, конечно. Мне правда жаль, что я заговорил об этом, извини.

Они снова замолчали, глядя в огонь и чувствуя подступающую дремоту.

— Что ж, — сказал наконец Дональд, широко зевнув, — поздно уже, а я едва держусь на ногах. Правда, уже из-за того, что трезвый. — Он поднялся с кресла и, сладко потянувшись, пошел по мягким коврам к спальням. В дверях своей он обернулся и улыбнулся брату — не ироничной улыбкой потасканного мужчины, а милой и застенчивой улыбкой мальчика, которого Иэн хорошо помнил. — Совсем как прежде — правда, братец?

Иэн знал, что, сколько ни притворяйся, те дни уже не вернуть, но, глядя на лицо брата, поблескивающее в отсветах камина от пота и светящееся искренней надеждой, он не нашел в себе духу сказать об этом.

— Да, — откликнулся Иэн, — совсем как прежде.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Элизабет Сазерленд (друзья звали ее Бетти) летала по своей кухне вдвое энергичнее, чем обычным будничным вечером среды. Смерть жильца сильно ее расстроила, однако в то же время сделала объектом всеобщего любопытства и сочувствия, и эту роль миссис Сазерленд находила в высшей степени приятной Все соседи относились к ней теперь с необычайным участием — даже заносчивая миссис Портер, хозяйка доходного лома по соседству, при встрече положила ей на предплечье ладонь, поцокала языком и сказала:

— Бедняжка вы моя — и как вы только держитесь?

На это миссис Сазерленд ответила, что старается изо всех сил, но, учитывая трагические обстоятельства, это непросто, и что действительно ужасно, когда твоего жильца убивают под крышей твоего же дома (она сочла уместным добавить эту маленькую и не совсем соответствующую действительности деталь, потому что хотя мистера Вайчерли и убили где-то в другом месте, но жил-то он и правда здесь, под крышей ее собственного дома).

На следующий день миссис Портер прислала ей лимонный пирог с настоящим масляным кремом и трогательной запиской, в которой выражала искреннее сочувствие и просила незамедлительно обращаться, если только она хоть чем-нибудь сможет оказаться полезной бедняжке Элизабет. Многочисленные знаки сочувствия и заботы приходили и ото всех других родственников и соседей миссис Сазерленд — жестянки со сладостями, открытки с визитными карточками и даже букет цветов от старенького мистера Гранта, что держал цирюльню на углу.

Бетти Сазерленд, добрая душа, искренне огорчилась из-за безвременного ухода мистера Вайчерли, но для себя она никакой опасности не предполагала. Они с миссис Портер (дарительницей восхитительного пирога) сошлись во мнении, что молодого человека, скорее всего, убили из-за карточного долга или по какой-то иной личной причине. Он производил впечатление замечательного юноши, но внешность обманчива — она ведь и сама, будучи хозяйкой меблированных комнат, прекрасно знала, что за благородной внешностью может скрываться злостный опиумщик, горький пьяница или неисправимый игрок. И хотя Бетти продолжала говорить знакомым, что убийство произошло под крышей ее собственного дома, она меньше всего думала, что убийца может положить глаз и на нее. Ей всего лишь довелось оказаться квартирной хозяйкой парня, которому не повезло, — вот и все.

Поэтому, когда в среду утром Бетти услышала дребезжанье колокольчика, она радостно поспешила к дверям в ожидании очередного пирога или вазы с цветами. Впрочем, на всякий случай она сперва приоткрыла щель для писем и, заглянув в нее, наткнулась взглядом на пялящегося прямо ей в глаза бродяжку, который явился к ней за день до того и заявил, что работает с инспектором Гамильтоном, — тем самым красавчиком, что уже дважды приходил сюда. Несколько сомневаясь в истинности слов мальчишки, она все же велела ему передать сообщение для детектива Гамильтона. Она знала, что если инспектор получит ее весточку, то впредь мальчишке можно доверять — для эдинбуржцев было в порядке вещей поручить встречному бродяжке сбегать куда-нибудь с поручением за пару пенсов.

— Миссис Сазерленд? — окликнул ее мальчик. — У меня ответ от инспектора Гамильтона.

— Какой?

— Можно войти?

— Ты один?

— Ага.

Миссис Сазерленд отомкнула дверь и впустила вестника внутрь.

Мальчишка был щуплый и маленький не по возрасту — она поняла это, лаже не зная, сколько ему лет. И хотя росточком он не вышел, глаза были смышленые. По крайней мере, решила она, руки и лицо у него не слишком чумазые — явно мылся не больше чем неделю или около того назад.

— Вытри ноги! — сказала она, и мальчик подчинился, почтительно сняв к тому же свою кепку. — Думаю, ты не откажешься от миски супа.

Город был наводнен такими вот молодцами, и о каждом позаботиться было попросту невозможно, но миссис Сазерленд не могла не заметить, как ее гость облизнулся, почуяв запах капустного супа, и как громко забурчало у него в животе.

— Благодарю вас, мэм, — сказал он, шагая за ней по холлу.

— Так что велел передать инспектор? — спросила Бетти, усадив мальчишку в укромном закутке кухни и глядя, как тот с шумным чавканьем заглатывает капустный суп и запихивает за щеки здоровенные куски черного хлеба.

— Инспектор Гамильтон велел передать, что зайдет завтра с утра.

— Очень хорошо, — сказала Бетти, надеясь, что мальчишка не заметил жаркую краску, заливающую ее шею. — Больше ничего не передавал? — С этими словами она отвернулась к плите, чтобы мальчик не заметил ее волнения, и принялась помешивать суп.

— Нет, мэм, — из-за набитого хлебом рта слова мальчика было сложно разобрать.

— Жуй хорошенько, — сказала она, — не то заработаешь несварение желудка.

— Да, мэм, — откликнулся мальчик и громко сглотнул. — Простите, мэм.

Миссис Сазерленд повернулась и пристально взглянула на своего гостя:

— Дерек, да? — он кивнул и замер, не донеся ложку до рта. — Передай, пожалуйста, инспектору, что он может остаться перекусить, если придет во время завтрака. Я как раз купила свежий кресс-салат и могу приготовить для него омлет.

— Отлично, мэм, — ответил Дерек. — А вообще, — добавил он лукаво, — можете просто отдать мне то, что нужно передать инспектору, и я все сделаю сам.

Бетти нахмурилась:

— Не думаю, что это стоящая мысль. Вещи легко теряются.

— Можете положиться на меня, мэм.

— Лучше будет, если я передам ему это сама.

Правду сказать, она и сама не знала, есть ли хоть какая-то ценность в ее находке, — но это было отличным поводом для того, чтобы вновь повидаться с инспектором Гамильтоном.

— Ну смотрите, — сказал Дерек и откусил еще один огромный кус хлеба.

Когда мальчик засобирался, Бетти сунула ему в руки две старые рубашки и пару заштопанных носков. Глядя на то, как Дерек уходит вдаль по улице, она постаралась не думать о том, где сейчас может быть его мать и почему такой славный мальчуган растет без присмотра, но все же пригорюнилась — в его по-взрослому бойкой походке сквозило что-то пронзительное. А от того, что мальчик совершенно не искал жалости, ей стало его еще жальче.

Закрыв дверь, миссис Сазерленд вернулась на кухню, решив и сама съесть миску супа перед сном, но тут в дверь снова постучали. Она подумала, что это вернулся мальчик, и поспешила в прихожую. Однако на этот раз в щель для писем на нее глянуло знакомое лицо.

— О, это вы! — сказала Бетти, распахивая дверь. — Что привело вас сюда в такой час?

Гость одарил ее загадочной улыбкой, ожидая, пока хозяйка закроет дверь:

— Вас пришел проведать — узнать, как вы пережили эти ужасные новости.

Бетти вздохнула:

— Это стало для меня настоящим шоком. Как и для вас, я думаю.

— Да, бедный парень.

— Я знаю, что вы были ему добрым другом.

— Да-да, — ответил гость, беспокойно шаря глазами по комнате. — А вы еще не…

— Что, мой дорогой? — перебила Бетти, мешая суп.

— Вы еще не заглядывали к нему в комнату?

— Полиция несколько дней назад там все осматривала.

— Вот как? Они все забрали?

— Нет, но изо всех сил старались отыскать какое-то письмо, — сказала Бетти, вытирая руки своим лучшим полотенцем — кремовым с голубыми полосками. — Там вроде как должно быть что-то про шантаж.

— Они нашли его?

— Нет.

— Вы не против, если я схожу посмотрю?

Лицо хозяйки помягчело.

— О, так вы хотите взять что-нибудь на память о бедняге?

— Да, это было бы славно. — Внезапно он настороженно прислушался: — А это что за звук?

Бетти прислушалась, и из глубины дома до нее донеслось поскуливание и негромкое царапание.

— О, это собака Стивена! Он в постирочной спал, но, наверное, вас услышал. А его, случаем, забрать не хотите?

— Нет, спасибо, — ответил гость с явным неудовольствием.

Бетти вздохнула:

— Его молодой сержант забрать обещал, но что-то с тех пор не показывается. Вы поднимайтесь, поднимайтесь — знаете же, где комната Стивена.

Миссис Сазерленд вернулась на кухню и принялась, мурлыча что-то себе под нос, вытирать столы, потом потушила плиту, на которой все еще стояла кастрюля с супом. Спустя несколько минут в кухне вновь появился гость, выглядел он разочарованным.

— Нашли что-нибудь? — спросила Бетти.

— Нет, — коротко ответил он и, обведя пристальным взглядом кухню, остановил его на выглядывающем из книги рецептов картонном уголке.

— А это что?

— Где? Ах, это? Даже не знаю. Нашла в комнате бедного Стивена, — засуетилась Бетти, вытаскивая заложенную между страницами карту. — Пустяк, наверное, но дай, думаю, отдам инспектору, который дело ведет.

— Какой странный рисунок.

— Она завалилась за гардероб и попала в щель в стене. Я бы в жизни ее не отыскала, если бы не затеяла генеральную уборку.

— А вы не знаете, откуда она?

— Понятия не имею. Стивен, по-моему, и в карты-то не играл.

— Не представляете, значит, откуда взяться могла?

— Нет. Может, полиции выяснить удастся. Не хотите ли немного капустного супа? Только что сварила.

— Было бы замечательно.

— Так присаживайтесь! — засуетилась Бетти, подводя его к столу.

— Запах изумительный, — сказал гость со все той же загадочной улыбкой.

Двадцать минут спустя он покинул дом, глубоко засунув руки в карманы и сжимая в правой карту. Кинул быстрый взгляд по сторонам и зашагал к центру Старого города. Он был зол на самого себя — карта провалялась здесь несколько дней, и ему пришлось перевернуть вверх тормашками весь свой гостиничный номер, прежде чем он догадался прийти туда, где она только и могла остаться.

Он хорошо помнил вечер, когда оставил ее здесь. Они со Стивеном пошли колобродить по кабакам и в конце концов оказались на Лейт-уок. И тогда он, как круглый дурак, не сдержал желания поразить своего спутника фокусами. Он вообще не подозревал о пропаже карты до этого самого дня, когда от нечего делать решил перебрать колоду.

Он переступил через бродягу, спящего прямо перед зданием вокзала Уэйверли, едва сдержав желание хорошенько его пнуть, а к платформе уже с грохотом подходил поезд, выбрасывая а ночное небо клубы черного дыма. Он зашагал дальше к Северному мосту, все еще кляня себя за невероятную беспечность.

Вскоре после того вечера он и решил, что Стивен умрет. Сейчас ему было немного жаль хозяйку, а все же хорошо, что он заранее подготовился к этому визиту. Все будет выглядеть как самая обыкновенная естественная смерть. Бедная старушка — она даже немного напомнила ему мать. Он не питал никакой особой злости к благоуветливым пожилым домохозяйкам — просто эта оказалась на пути, а он был человеком, который никому и ничему не позволял вставать у себя на пути.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Следующим утром заря кралась по улицам города робко, словно страшась наткнуться на что-то ужасное. Пробившееся сквозь полосатые занавески дома 22 по Лейт-уок бледное солнце осветило скорбную картину. В углу кухни, уронив голову на стол, сидела женщина. Она могла показаться спящей, если бы не устремленный на бледнеющее окно невидящий взор широко распахнутых глаз. Рядом с ней стояла миска капустного супа, успевшая безнадежно остыть — как и кастрюля на погасшей плите. Большой черно-белый кот настырно терся о лодыжки женщины, громко жалуясь на то, что хозяйка до сих пор не удосужилась его покормить.

Кот провел голодным большую часть дня. Бедную женщину в конце концов обнаружил один из ее жильцов — студент, который в предвкушении горячего завтрака устало спустился по лестнице после проведенной над учебниками бессонной ночи и потрясенно воззрился на безжизненное тело хозяйки. Опомнившись, он со всех ног побежал в полицейский участок, ворвался туда взъерошенный и с диким взглядом, к немалому недоумению дежурного констебля. Инспектора Гамильтона немедленно вызвали в дом на Лейт-уок, и вскоре он уже был там в сопровождении ставшего его неизменным спутником Дикерсона.

— Сэр? — прошептал сержант, неслышно подойдя к инспектору, который стоял перед телом со стянутыми в нитку губами, сложив руки на груди. Дикерсон вздохнул. Они пробыли здесь уже четверть часа, и за все это время Гамильтон едва ли проронил и полдюжины слов. Во время осмотра места он то и дело сжимал и разжимал кулаки, не прекращая яростно бормотать что-то себе под нос, как будто что-то жгло его изнутри. Дикерсон на цыпочках отошел от него и вышел в холл, где на страже уже стояла пара полицейских при всем параде.

— Что там такое, сэр? — обратился к нему один из полицейских, упитанный малый с коротко стриженными светлыми волосами. — Стоим здесь, будто преступление кто совершил, а по мне, так у бедной тетки сердце прихватило.

Сержант снял кепку и провел рукой по своей буйной рыжей шевелюре. Давно уже пора было постричься.

— Похоже на то, парни, — сказал он. — Тут парень жил, которого мертвым нашли, молодой Вайчерли.

Брови белобрысого взлетели ко лбу.

— Тот самый, которого задушили?

Дикерсон кивнул с тайным удовольствием человека, знающего то, чего не знают другие:

— Он самый.

— Так и ее, что ли, тот же убивец порешил? — спросил напарник первого полицейского. Со своими гладкими щеками он казался вопиюще юным даже для бритвы, не говоря уже о полицейской форме.

— Вот это инспектор Гамильтон и пытается выяснить, — ответил Дикерсон, ощущая собственную значимость. — Но давай-те-ка не мешать ему работать.

— Я слыхал, он сущий бульдог, этот Гамильтон, — сказал толстобокий полицейский. — Коли схватится за дело, то уж черта с два выпустит.

— Верно слыхал, — сказал Дикерсон. — И не забывай, что, если с бульдогом связаться решил, от зубов подальше держись.

Ответные смешки констеблей прервал раздавшийся из кухни голос Гамильтона:

— Сержант! Извольте подойти!

Сержант Дикерсон бросился на кухню, оставив притихших под страхом гнева грозного инспектора Гамильтона полицейских.

Вбежав на кухню, Дикерсон обнаружил, что Гамильтон уставился на беспорядочно скачущую у него под ногами желтую гончую-полукровку. Собака, которой на вид было меньше года, бегала по кухне как сумасшедшая, обнюхивая углы и время от времени принимаясь лизать ботинки инспектора.

— А, это, видать, тот самый щенок, о котором она рассказывала, — сказал Дикерсон. — Я уж и забыл почти, что взять его обещал.

— А до тех пор будьте любезны убрать животное, прежде чем оно наследит на месте преступления.

Дикерсон поспешно выполнил приказание, схватив собаку на руки. Щенок оказался заметно тяжелее, чем могло показаться с виду, и принялся так энергично извиваться, пытаясь лизнуть сержанта, что Дикерсон едва его не выронил.

— А что мне с ним делать, сэр?

— Просто уберите его отсюда.

Сержант потащил свою громоздкую ношу через холл к постирочной комнате, которую он приметил еще раньше. Опустив пса на пол, он бросился к дверям, но это было воспринято псом как приглашение к веселой игре, и, опередив сержанта в два прыжка, он замер в дверях, отчаянно виляя хвостом и счастливо щерясь.

— Ну ладно же, — пробормотал Дикерсон. Отыскав в буфете веревку, он привязал пса к ножке бельевого пресса и вышел, захлопнув за собой дверь и утирая со лба пот. Жалобный скулеж сопровождал его до самого конца холла.

Проходя мимо ведущей на второй этаж лестницы, он наткнулся на спускающегося вниз молодого индуса. Темная гладкая кожа поблескивала в свете настенных газовых рожков.

— Вы уж мне сразу скажите, ребята, будете допрашивать или нет? А то у меня экзамен, — в его правильном выговоре был слышен лишь легкий намек на восточный акцент.

— Постараемся вас не задержать, мистер…

— Сингх. Рабиндранат Сингх.

— Минутку, мистер Сингх. — Сержант Дикерсон заглянул в кухню и обнаружил, что детектив Гамильтон сосредоточенно обнюхивает полупустую миску супа, стоящую перед телом миссис Сазерленд.

— Простите, сэр…

Гамильтон оборвал его энергичным жестом, а потом коротким движением подозвал к себе:

— Можно ваш нос, сержант?

— Сэр?

— Интересно, не унюхаете ли что-нибудь?

— Что-то конкретное, сэр?

— Просто попробуйте.

Дикерсон подчинился, подойдя к миссис Сазерленд так близко, что ему стали видны белки ее распахнутых глаз. Наклоняясь над столом, он почувствовал, как ладони взмокли и похолодели, а ноги предательски задрожали. Уильям Дикерсон не любил трупы и отчаянно пытался скрыть от окружающих эту свою слабость. Оставалось надеяться, что он не лишится чувств или как-то иначе не осрамится перед инспектором Гамильтоном.

Когда сержант наклонил лицо к застывшей на поверхности супа пленке, в животе у него угрожающе заурчало. Он потянул носом, ощущая хотя и слабый, но все же явный горьковатый запах миндаля.

— Вроде бы жженым миндалем пахнет, сэр.

— Уверены, сержант?

Наклонившись еще ниже, Дикерсон еще раз понюхал суп:

— Да, сэр, — кажись, он самый. Точно миндаль, только вроде как выветрился уже.

К удивлению сержанта, Гамильтон довольно хлопнул его по плечу:

— Отлично, Дикерсон! Просто замечательно!

— Спасибо, сэр, но я ума не приложу, о чем вы.

— Лишь единицы способны уловить характерный аромат горького миндаля, свидетельствующей об отравлении цианидом. Нам повезло, что вы один из этих немногих.

— Ясно, сэр.

— Я сразу же заподозрил, что миссис Сазерленд стала жертвой преступления, а теперь намерен доказать это с вашей помощью.

Раздался стук, и в дверях кухни показалась голова Рабиндраната Сингха.

— Прошу прощения, сэр, но я хотел бы дать показания как можно скорее.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал Иэн. Триумф обоняния Дикерсона заметно поднял ему настроение, и скованность покинула лицо инспектора. — Заходите, пожалуйста.

Индус зашел в кухню, но в этот момент где-то в глубине дома раздался громкий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. Все находившиеся в кухне инстинктивно пригнулись, но, заслышав торопливый перестук когтей по полу холла, сержант Дикерсон понял, что щелчок издала распахнувшаяся дверь постирочной. В дверях кухни появился отчаянно виляющий хвостом виновник произошедшего с болтающимся на шее обрывком перегрызенной веревки. Щенок стал напрыгивать на мистера Сингха, пытаясь лизнуть его в лицо.

Гамильтон взглянул на Дикерсона, но в этом взгляде не оказалось ожидаемого упрека — слишком велика была только что оказанная ему сержантом услуга.

— Идем, — сказал тот псу.

— Куда вы его, сержант? — спросил инспектор.

— Коли он так уж привязался ко мне, сэр, возьму его домой, как и обещал.

— Мы здесь еще не закончили. Верните его пока туда, где он сидел. Наверху, кстати, есть поводок, и потрудитесь на этот раз запереть дверь.

— Да, сэр, — сказал Дикерсон, берясь за измочаленный обрывок веревки, свисающий с ошейника пса. — Пойдем, Принц.

— Его не так зовут, — возразил мистер Сингх.

— Теперь так, — откликнулся Дикерсон, выходя в холл.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

— Да сядьте уже, бога ради, — у меня мурашки от того, что вы торчите там, как статуя. Выпейте со мной.

— Но, сэр…

— Сперва выпьем, а потом уже расскажете, что там у вас стряслось такого неотложного.

— Я не хотел бы…

— Садитесь.

Иэн подчинился, опустив свое длинное тело на стул напротив стола главного инспектора. Выдвинув один из ящиков, Крауфорд извлек бутылку, наполнил два шота и протянул один Гамильтону, тот недоуменно его принял. Участок уже опустел, если не считать дежурного на посту около входа. Тьма накрыла город, словно ниспосланный небесами приговор, а густой ледяной дождь, казалось, не выпустит этим вечером на улицу и самого закоренелого преступника. Крауфорд хлебнул скотча, наслаждаясь ощущением скользнувшего вниз по горлу жара, а потом откинулся на спинку кресла и закинул ноги на стол. Дождь хлестал за окном густыми длинными плетями, которые в блеклом свете газовых фонарей казались хвостами низвергавшихся с неба крохотных комет. Крауфорд поежился и сделал еще один глоток, а потом ткнул пальцем в нетронутый шот Гамильтона:

— Пейте. Нечего добрый виски переводить.

Гамильтон послушно сделал глоток, с его раздражающе привлекательного лица не сходило выражение недоумения. Потом он откинулся на спинку стула и аккуратно взболтнул оставшуюся в шоте жидкость.

— А теперь послушайте, — заговорил Крауфорд, — смерть хозяйки Вайчерли не на вашей совести.

— Если бы вчера вечером вместо тетушки я пошел к ней, сейчас она была бы жива.

— Мы еще не знаем, было ли это преступлением. Разве все признаки не указывают на сердечный приступ?

— Именно затем я и пришел, сэр. Я подозреваю преднамеренное отравление цианидом.

— Основания?

— Отчетливый запах горького миндаля.

— Это вы сами унюхали?

— Сержант Дикерсон его обнаружил.

Кустистые брови Крауфорда нахмурились.

— Дикерсон? А он-то к этому каким боком?

— Лишь малый процент людей способны учуять запах горького миндаля, источаемый цианидом. Дикерсон принадлежит к этому меньшинству, а я, увы, нет.

— Даже если судмедэксперт подтвердит это, вы тут по-прежнему ни при чем, — гнул свое Крауфорд.

Гамильтон провел рукой по лбу.

— Теперь я никогда не узнаю, что она хотела мне сказать.

— Как насчет остальных жильцов? Видели что-нибудь? Слышали?

— Студент, чья комната ближе всего ко входу, говорит, что гостей будто бы было двое. У первого голос вроде как детский.

— Не представляете, кто бы это мог быть?

— Не особо.

— Странно, — заметил Крауфорд. — А вот я, кажется, знаю. Да-да, — ответил он на вопросительный взгляд Гамильтона, — я уже не раз замечал, что он шляется по округе, дожидаясь вас. Я бы не советовал вам доверять таким мальчишкам, как он.

— Мне нет нужды доверять ему, — сказал Иэн. — Достаточно сделать его полезным.

— У вас какое-то романтическое представление о бедном и сломленном судьбой ребенке — причем я-то лично не сомневаюсь, что жизнь у этого парня и правда не мед. Его счастье — дождь да ненастье и все такое, да. И все же лучше быть осторожней и…

— От чего именно вы предостерегаете меня, сэр? — перебил Иэн начальника.

— От ошибки, которая может стоить вам карьеры.

— Вроде той, которую допустил мой отец?

— Я никогда не имел ничего против вашего отца. — Крауфорд одним глотком опорожнил шот и тут же снова наполнил его.

— Тогда вы были в меньшинстве, сэр.

— Послушайте, Гамильтон, не вижу смысла копаться в старых обидах. — Крауфорд покачал головой и потер лоб большим и указательным пальцами. Головная боль с утра мучила его, и теперь усиливалась. — Расскажите-ка о деле.

— Нам известно несколько важных подробностей о нашем персонаже, — сказал Иэн.

— Например?

— Это человек известного статуса и возможностей. Скорее всего, хорошо образован, вероятно, владеет двумя языками.

— Уже кое-что. — Крауфорд сделал еще один глоток.

— Я полагаю, что их отношения с мистером Вайчерли носили весьма личный характер.

— Вы к чему ведете?

— Удушение — это очень личный способ убить человека. Если в деле не было финансовой заинтересованности, которой мы пока не обнаружили, такое убийство наталкивает на мысль о гораздо более неочевидных и глубоких мотивах.

— Может быть, месть?

— Вполне возможно.

— А что там с французским детективом?

— Вскоре должен быть в Эдинбурге.

— А приведите-ка его сюда завтра, а? Покажете ему участок, все такое. Я и сам с удовольствием с ним побеседую.

— Очень хорошо, сэр.

С трудом одолевая очередной приступ неуместного желания захихикать, Крауфорд откинулся в кресле и закинул ноги на стол. Это была не слишком-то удобная поза для человека его габаритов, но главный инспектор хотел показать Гамильтону, что способен выйти за формальные рамки, не теряя присущей ему, как он искренне надеялся, внушительности.

— «Тот, кто собратьям только волк, для тысяч — горе он»[20].

— Роберт Бёрнс, сэр?

«Не только распознал цитату, — раздраженно подумалось Крауфорду, — но ведь и мысли не допускает, что я мог сочинить что-нибудь подобное сам».

— Знаете, а ведь когда я только пришел в полицию, то честолюбия мне тоже было не занимать. — Крауфорд попытался взять отеческий тон.

— О чем вы, сэр? — Гамильтон сдвинул свои черные брови.

— Мечтал изменить мир, сделать лучше жизнь обычных людей — вот эта вот вся белиберда и ахинея.

— Почему вы думаете, что я…

Крауфорд засмеялся, но этот долгий и мрачный звук был больше похож на рыдание.

— Ну же, Гамильтон, — неужто вы думаете, что за эти годы я не научился разбираться в людях? Послушайтесь моего совета и закиньте подальше все свои наивные представления о справедливости и правосудии — крепче спать будете. Они не приведут ни к чему, кроме горького разочарования на старости лет.

— Сэр? — Гамильтон выпрямился на стуле.

— Да как же вы не видите, что я просто пытаюсь помочь вам? Расслабьтесь, пока вас удар не хватил! — тут Крауфорду вспомнился совет жены не перебарщивать с эмоциями. Мойра говорила, что это вредно для здоровья, — правда, в настоящее время главной проблемой в их семье было уже ее самочувствие.

Гамильтон одним глотком осушил свой шот. Крауфорд только сморгнул — так обращаться с выдержанным односолодовым определенно не стоило. Он постарался не вспоминать, сколько отдал за бутылку.

Инспектор поставил шот на стол начальника и встал:

— Благодарю вас, сэр, за то, что приняли меня под свое крыло, но я…

— Мое крыло?! — Крауфорд что есть силы ударил кулаком по столу. — Да что тут у нас, по-вашему, — школа для мальчиков? Я всего лишь делюсь с вами полезным и очень нужным вам сейчас советом: хотите — пользуйтесь, а не хотите — не надо! — Поняв вдруг, что перегибает палку, Крауфорд откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул: — Послушайте меня, Гамильтон, вы мне небезразличны.

Инспектор нахмурился:

— Позвольте спросить, к чему вы ведете, сэр?

— Чтоб вам пусто было, горцам упертым, — пробормотал Крауфорд, поежившись от скользнувшей за воротник рубашки струйки пота. — Дела обстоят следующим образом, Гамильтон. Если очертя голову нырнете в эту клятую работу, она выест вас изнутри. Уж поверьте — я знаю, о чем говорю. Здесь в участке есть уйма ребят, для которых это всего лишь ежедневная служба. По вечерам они возвращаются к своим маленьким толстым женушкам с сопливыми ребятишками, мирно ждут себе пенсию — и все, баста! Ясно?

— Что вы хотите сказать, сэр?

— Найдите себе маленькую толстенькую женушку, Гамильтон, заведите сопливых ребятишек и идите себе вечером домой, как любой нормальный человек в здравом уме. Хватит ночи напролет бродить темными улицами по наводкам какого-то бездомного крысеныша! — Тут Крауфорд подался к Иэну, так что его выпуклый живот уперся в дубовый стол. — Ваш отец тоже ведь был горец. — Горцами было большинство состоявших в Эдинбургской городской полиции с момента ее основания полицейских — и тот же Крауфорд не составлял исключения. Главный инспектор был родом из Питлохри. Он сплел пальцы, будто собираясь вознести молитву, и откашлялся: — Там наверху свой жесткий кодекс чести. Да, люди там живут суровые, жесткие, вот только они никогда не станут хитрить — будут говорить то, что думают, и делать то, что пообещали. Там слова с делом не расходятся.

— А про резню в Гленко вы не забыли?

— Окстись, человече, — это было невесть когда! Да и то во всем были виноваты проклятые англичане!

На это Гамильтон выразительно приподнял бровь, но главный инспектор лишь раздраженно отмахнулся. И все же Крауфорд сбавил обороты, хотя помимо него и Гамильтона единственной живой душой в участке был отделенный от них несколькими комнатами дежурный сержант:

— Это место… город этот — тут все иначе. Темный, тесный, скользкий как угорь. В каждой стене по секрету замуровано. Он всегда был таким, Гамильтон, и ни вы, ни я, ни кто-то другой ничего никогда здесь не изменит.

Пока он говорил, в окно со всего размаху ударил порыв ветра с дождем, и переплет задребезжал, будто кто-то пытался выломать окно, чтобы ворваться в участок.

— «Не озаряй, высокий пламень звездный, моих желаний сумрачные бездны»[21], — пробормотал Иэн.

— Коли решили снова ткнуть в меня своей ученостью, Гамильтон, — зарычал Крауфорд, — извольте хотя бы выбрать для этого достойного шотландского поэта!

— Да, сэр. «Стойкость в трудах и испытаниях есть качество, которым я всегда мечтал владеть. С рождения я презирал…»

— «…Жалобный скулеж малодушной нерешительности», — закончил фразу Крауфорд. — Я знаю эту цитату.

— Значит, вам известно, что это Роберт Бёрнс.

— Пижонов никто не любит, Гамильтон.

— Но вы же сказали…

— Господь милосердный! — Крауфорд тяжело откинулся на спинку кресла, а его взгляд был исполнен такой тоски, что Иэн невольно опустил глаза. Главный инспектор повернулся в кресле, глядя на осаждающие город батальоны дождя. — Идите домой, — наконец сказал он. — Возвращайтесь в свою пустую квартиру к своему холодному ужину.

— Она не совсем пустая, сэр.

— У вас есть женщина?

— Нет, сэр.

— Животное? Собака или кошка?

— Не совсем.

— Так кто же?

— Мышь.

— Мышь?.. У вас?.. Впрочем я, пожалуй, не удивлен. Ну тогда идите домой к своей мыши, Гамильтон.

— Спасибо за виски, сэр. — Иэн козырнул, что Крауфорд видел в его исполнении впервые.

— В следующий раз постарайтесь не проглатывать его в один присест. — Крауфорду показалось, что уголки губ молодого инспектора дрогнули в улыбке.

— Да, сэр.

Он развернулся на пятках и пошел через пустой участок к выходу, гулко стуча каблуками. Крауфорд еще некоторое время сидел в кресле, глядя в окно, а потом неловко поднялся и натянул пальто. Сняв с вешалки свою зеленую твидовую шляпу, он нахлобучил ее на лысеющую макушку. Шляпа была подарком жены — отнюдь не маленькой и совсем не толстой, благослови ее Господь. Длинные руки Мойры были сухими и прохладными, и сейчас Крауфорду очень не хватало их прикосновения ко лбу. Но даже руки жены, подумалось Крауфорду, когда он выходил из участка, кивнув дежурному сержанту, не в силах успокоить ураган, бушующий внутри, — как и все дожди, что только могут низвергнуть небеса, не в силах смыть вонь греха с улиц Эдинбурга.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вернувшись домой, Иэн обнаружил, что квартира ярко освещена. Когда он снимал пальто, из гостиной раздался голос брата:

— А ты поздно.

Дональд сидел перед камином, закинув ноги на решетку и с книгой на коленях. На нем был багровый халат Иэна, слегка разошедшийся на животе Дональда в силу известной разницы в габаритах братьев.

— Да заглянул в участок, а главный инспектор Крауфорд налил скотча, — сказал Иэн.

— Хорошего? — осведомился брат.

— Сам он, похоже, был уверен, что отличного.

— Везет, пить можешь. Да, пока не забыл — тут какой-то бродяжка весьма сомнительного вида забегал, велел тебе кое-что передать.

— О! — Усталость Иэна сняло как рукой. — Что именно?

— Сказал, что пытался забрать что-то у квартирной хозяйки Стивена Вайчерли, но она настояла на том, что передаст тебе это лично.

— Она не сказала ему, что именно?

— Боюсь, что нет.

— Черт! Вполне возможно, что это упрямство стоило ей жизни.

— Откуда у тебя вообще такие знакомые?

— Это мой халат, — сказал Иэн, проигнорировав вопрос брата.

— Когда увидел, как он мне идет, то решил, что ты его вообще мне отдать захочешь.

— Он принадлежал дяде Альфреду. Лиллиан отдала.

— Ей точно не понравилось бы, что ты жадничаешь, — объявил Дональд, запахивая халат на своем большом теле.

— Разреши напомнить, что сейчас ты сидишь перед моим камином и читаешь мою книгу…

— Любопытная, кстати, книжонка, — сказал Дональд и прочитал с обложки: — «Гийом де ла Робер. „Разум преступника изнутри“». Где ты ее раздобыл?

— Один странный тип дал, в библиотеке познакомились.

— Так ты теперь по библиотекам друзей ищешь? Звучит печально.

— Надо было кое-что выяснить, а он библиограф.

— Ну тогда он не зря жалованье получает. От этой книги мне почти криминологом стать захотелось. Да не волнуйся ты, — воскликнул Дональд на выразительный взгляд брата, — у меня и так с возвращением в медицинский дел по горло.

— Ты по-прежнему можешь вспомнить все, что когда-либо читал?

Дональд разгладил пальцами воротник халата, и Иэн заметил, что руки его дрожат:

— Я ж почему еще бутылку забросить решил — память стала подводить. А ты как — до сих пор все вспомнить можешь, что приходилось услышать?

— Хотел бы я научиться кое-что из этого забывать.

— Дар и проклятье разом. — Дональд потянулся. — Кстати, можно у тебя пока пожить? Негоже ведь второй спальне пустовать.

Иэн глянул на брата, изо всех сил старавшегося казаться беспечным острословом. Он чувствовал гигантское внутреннее напряжение Дональда.

— Да. Но халат останется здесь.

— Ну если настаиваешь, — пожал плечами Дональд с притворной беспечностью, но Иэн отлично понимал, что все это он делает в отчаянном стремлении сохранить хрупкое внутреннее равновесие. Лиллиан была права — Дональд оказался слабее младшего брата и непрестанно мучился от силы терзавших его переживаний.

— Поесть найдется что-нибудь?

— Буженина холодная и жареная картошка в леднике, — ответил Дональд. — Как раз подумал, что ты можешь вернуться голодным.

— Если и дальше станешь помогать, живи сколько хочешь, — сказал Иэн, выходя на кухню. При виде открывшейся там картины он замер в дверях как вкопанный.

На столешнице непринужденно, как у себя дома, развалился черно-белый кот миссис Сазерленд. Иэн развернулся и кинулся обратно в гостиную:

— Что, черт подери, это животное делает в моей…

— Ах да, забыл. Его какой-то рыжий коротышка притащил… сержант Сникерс…

— Дикерсон.

— Сказал, что, если у тебя проблемы с мышами, кот поможет их решить.

— Вот наглец!

— А они есть?

— Кто?

— Проблемы с мышами?

— Да, но…

— Ну так все — они решены.

— Я бы никогда…

Дональд встал и потянулся:

— Знаю-знаю, братец, ты не любишь, когда за тебя принимают решения. Но в данном случае это вполне может оказаться перстом судьбы. Как зовут зверюгу? — спросил он, направляясь в кухню.

— Бахус.

Дональд с размаху хлопнул брата по плечу. Иэн поморщился от боли, которой отозвалось обожженное плечо, но Дональд уже отвернулся, копаясь в кухонных шкафах:

— Отлично! Греческий бог чувственных наслаждений. Видит Бог, тебе определенно не хватает этого в жизни.

— Тебе откуда знать?

— По-братски чую. О, подойдет! — воскликнул он, вытаскивая банку со сливовой приправой чатни. — Ну что, давай займемся бужениной?

После изрядной порции мяса с картофелем Иэн снова почувствовал, как же он устал. Упав в кресло перед камином, он стал глядеть на янтарные угли, постепенно роняя тяжелеющую голову набок.

Дональд растянулся на кушетке, уткнувшись в некогда предложенную Джорджем Пирсоном книгу:

— Любопытнейшее чтиво. Читаю сейчас главу про мотивы для убийств.

— Что нового узнал?

— Вариантов много, но начать можно со старых добрых семи смертных — зависть, мстительность, ревность… Что там у твоего субъекта — есть идеи?

— Я склоняюсь к варианту мести, хотя пока сходится не все.

— Подумать только, — сказал Дональд, зажигая еще одну сигарету, — как же удобно, что существуют всякие убийцы и негодяи, благодаря которым мы, все остальные, можем вести исполненную добродетелей жизнь. Они вроде гнойников на в общем-то здоровом теле, извлекают и собирают в себе все токсины общества.

— Смелая теория.

— Я считаю, что количество добра и зла в этом мире есть величина более или менее постоянная. Если согласишься со мной, то увидишь, что преступники всего лишь играют свою роль — точно так же, как мое поражение стало вкладом в твой блестящий успех.

— Хочешь сказать, что успеха мог добиться только один из нас?

— Хочу сказать, что силы света и тьмы существуют в состоянии шаткого равновесия, а убийцы утоляют неизбежно присущую человечеству жажду крови. Тут даже двойная польза — во-первых, они осуществляют общечеловеческое желание убивать, а во-вторых — становятся жертвой на заклание, когда их наконец-то привлекают к правосудию.

— Думаешь, жажда крови непреодолима?

— А ты загляни себе в душу. Нет там, что ли, темного уголка, в котором кроется радость от чужих страданий? Немцы для этого даже специальное слово придумали — Schadenfreude.

Иэн нахмурился:

— Немцы много чего придумали.

Дональд ухмыльнулся:

— А, так ты не веришь, что старый добрый шотландец способен испытывать такую извращенную радость?

Иэн издал короткий смешок:

— Да один только Эдинбург кишмя кишит карманниками, ворами и прочими мерзавцами.

— Нет-нет! Я говорю не о преступлениях ради выгоды. Это-то дело ясное — к тому же в душе у вора вполне можно обнаружить немного совести. Я говорю о зле во имя зла — о том жестком и холодном крае души, куда никогда не заглядывает сострадание или симпатия к ближним.

— Уверяю тебя, то же можно сказать о тех, кто идет на преступление из выгоды — но, конечно, далеко не обо всех.

— Полагаю, что число таковых среди наших сограждан гораздо больше, чем ты думаешь, братец, — с этими словами Дональд встал с кушетки, чтобы поворошить огонь в камине кочергой. — Взять хотя бы нашего отца…

В этот момент сырое полено затрещало и выстрелило угольком, приземлившимся прямо на ковер. Иэн вскочил и стал яростно топтать тлеющую точку под удивленным взглядом брата.

— Успокойся, — сказал тот, — это всего лишь крохотный уголек.

— Для тебя, может, и так, — сказал Иэн, — тем очевиднее, что ты почти ничего про меня не знаешь.

— Может, стоит сходить к психиатру? Ты явно страдаешь, хотя прошло уже много лет.

— По крайней мере, не загоняю себя в могилу с помощью бутылки.

Дональд побледнел:

— Думаешь, может, что меня эта трагедия стороной обошла?

— Я не могу сказать наверняка, потому что тебя той ночью там не было.

— Ах вот оно как! Значит, по-прежнему меня винишь…

— Не глупи! — выкрикнул Иэн и отвернулся.

Дональд был прав — младший брат по-прежнему винил его, и особенно страстно — в первые дни после пожара, когда Иэну казалось, что он вот-вот сойдет с ума, а брата не было рядом.

Он стремительно развернулся на месте, обернувшись к Дональду гневно пылающим лицом:

— Ты никогда не поймешь, каково это — ночь за ночью ворочаться без сна, прячась от их глаз, в которых единственная просьба — помоги!

— Разве я виноват, что в тот вечер ушел…

— Ушел напиваться!

— Я…

— По кабакам шлялся!

— Я уж точно был не единственным в городе студентом, кому в тот день пришла в голову идея скоротать вечерок с друзьями! Знал бы ты то же, что узнал в тот день я, первым потянулся бы за…

— Снова сбрасываешь с себя всякую ответственность? Узнаю, как же!

— Вышло как вышло — неясно только, почему в смерти родителей виноват теперь оказываюсь я…

Разум Иэна подсказывал, что брат прав, да только разум сейчас был позабыт, его полностью заслонила волна нахлынувших эмоций.

— Ты вообще ни о ком, кроме себя, думать не желал и не желаешь!

Увидев выражение, появившееся на лице брата после этих слов, Иэн понял, что зашел слишком далеко. Взгляд Дональда стал холодным и колючим, как ледяная сталь. Иэн судорожно попытался найти нужные слова, чтобы исправить сказанное, но было уж поздно. Не говоря ни слова, Дональд стряхнул с плеч халат, накинул свое пальто и выбежал из квартиры, оглушительно грохнув дверью.

В гостиную неслышно зашел привлеченный шумом Бахус. Потрясенный собственной жестокостью и полным отсутствием самообладания, Иэн бессмысленно уставился на кота, из пасти которого безжизненно свисало толстое тело мертвой мыши. Неожиданная гибель несчастного зверька стала последней соломинкой — Иэн рухнул в ближайшее кресло, уронил лицо в ладони и заплакал навзрыд.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Керри О’Донахью глотнул эля из стакана и украдкой кинул взгляд на хорошо одетого мужчину, расположившегося в самом углу ночного клуба. Тип выглядел абсолютно незаинтересованным, но Керри было не обмануть — он затылком чувствовал, когда кто-нибудь принимался его рассматривать. Было еще рано, и народу в клубе собралось гораздо меньше, чем будет к вечеру. Даже не все стулья у бара были заняты, так что можно не спешить. Низкий сырой потолок и каменные стены поблескивали в свете газовых рожков, освещавших около дюжины причудливо развалившихся на кушетках и копошащихся в углах фигур. Через час их будет уже втрое больше, и тогда стены еще сильнее покроются влагой, будто потея в голубой дымке табака и опия.

Керри извлек из кармана серебряный портсигар, взял в рот сигарету и стал охлопывать карманы, делая вид, что не может найти спички, хотя прекрасно знал, что коробок лежит в кармашке жилета. Когда прямо перед лицом возник язычок пламени, Керри даже не взглянул на хозяина поднесшей ему спичку руки. Он лукаво улыбнулся и, наклонившись вперед, одной затяжкой набрал полные легкие дыма, смакуя аромат лучшего виргинского табака. Денег у Керри водилось не много, но на табаке он не экономил. Портсигар же достался ему по наследству от деда еще в Ирландии. В такие моменты Керри любил изображать из себя джентльмена, хотя был всего лишь сыном простого кузнеца из Дублина.

— Спасибо, — сказал он, предлагая мужчине сигарету.

Совратитель закурил и уселся на соседний стул. Именно так Керри предпочитал мысленно называть мужчин, с которыми сходился в «Совином гнезде». Такова уж была его природа: Керри в полной мере мог насладиться запретными связями, только воображая себя невинным соучастником творящегося разврата. Вне зависимости от того, насколько сильно его влекло к очередному встреченному во время ночных похождений мужчине, Керри неизменно разыгрывал роль невинного юнца, соблазненного и упавшего в объятия опытного старшего донжуана.

— Я тебя раньше здесь не видел, — сказал мужчина сочным баритоном. Судя по выговору, это определенно был англичанин, — возможно, откуда-то из окрестностей Лондона.

— И я тебя, — ответил Керри, бросив на собеседника короткий взгляд, прежде чем вернуться к стакану. Этого ему вполне хватило для того, чтобы ухватить черты очередного совратителя: светлые, глубоко посаженные глаза, квадратные скулы, выдающийся подбородок и чувственный рот с чуть опущенными кончиками нижней губы, намекающими, что их обладателю не чужда жестокость.

Чресла Керри сладко заныли, стоило ему представить, как лицо незнакомца, еще более интригующее читающейся в нем ноткой угрозы, сближается с его собственным. Керри нравился пряный привкус легкой опасности, не чужд он был и «грубых игр», которым не раз предавался в темноте городских проулков с представителями низших слоев эдинбургского общества.

Но этот явно был птицей совсем другого полета — одет как джентльмен, в черном сюртуке из лучшего сукна и до глянца отполированных ботинках. Керри умел распознать качественную вещь и с первого же взгляда понял, что костюм его визави стоит больше, чем он, Керри, зарабатывает за год. И руки его были совсем не похожи на обветренные в доках Лейта пятерни Керри — гладкие и ухоженные.

— Ну и как тебя звать? — поинтересовался он у соседа, искренне надеясь, что тот не сочтет его ирландский акцент отталкивающим. Свое дублинское происхождение он при всем желании не скрыл бы — матушка не раз говорила Керри, что на его широкой веснушчатой физиономии отпечатана карта Ирландии.

— Гарольд, — ответил мужчина.

— Не похож ты на Гарольда. — Керри засмеялся и махнул бармену, чтобы тот нацедил еще пинту.

— А как же, позволь спросить, должен выглядеть Гарольд?

— Ну уж точно не так.

— А как твое имя? Тоже, наверное, что-нибудь такое же малоубедительное?

— Брайан, — сказал Керри, сделав здоровенный глоток эля.

— Не похож ты на Брайана, так что мы квиты, — улыбнулся Гарольд — если только его на самом деле так звали.

— Тогда, может, пойдем уже в номера? — сказал Керри, кивнув на дальний угол помещения. Начинавшийся там узкий коридор вел в вереницу маленьких комнаток, где за небольшую плату можно было предаться любым грехам и бесчинствам. Туда как раз направился немолодой солидный джентльмен, на руку которого опирался прекрасный, как Адонис, стройный юноша с шапкой ореховых кудрей. Подернутый поволокой взгляд юноши был сонным и отсутствующим, глаза его спутника, напротив, горели похотью и торжеством, а щеки пылали румянцем.

Гарольд взглянул на эту парочку и покачал головой:

— Нет, я предпочитаю другие места… поуединенней. — Тут он вытащил из кармана сюртука колоду карт и одним молниеносным движением распустил ее веером: — Выбери карту.

Керри склонил голову набок. Его сознание уже начинало затуманиваться, окружающий их шум стал незаметно сливаться в импрессионистскую мешанину звуков. Голоса, звон посуды, шарканье кожаных подошв сплетались в тугой шелковый кокон, стягивающий его тело, намертво прижимающий безвольные руки к бокам. Керри тупо уставился на веер карт перед своим лицом.

— Ну же, — сказал Гарольд, — бери любую.

Керри наклонился и вытащил один из картонных прямоугольников — это оказалась пятерка треф.

— И что? — спросил он. — Теперь ты ее угадаешь?

— Нет. Это тебе. — Гарольд засмеялся.

— Зачем?

— А просто так.

Керри недоуменно вздернул бровь и взглянул на карту, с которой ему ухмылялись пятеро пляшущих скелетов, двое из которых были в турецких фесках.

— Необычный рисунок, — сказал он.

Гарольд положил руку на плечо парню, и Керри почувствовал ее жар сквозь ткань своей куртки.

— А ты — необычный парень, — сказал Гарольд.

При мысли о всем том, что таил в себе грядущий вечер, голова Керри пошла кругом. Его спутник производил впечатление абсолютной уверенности в себе, в его взгляде не было ни единого следа стыда или неловкости, которые сквозили в поведении большинства посетителей «Совиного гнезда». А еще от него веяло пряным, как мускус, и еще более пьянящим ощущением — опасностью. Неспешные продуманные движения, отстраненно-изучающий, как у врача над препарированным телом, взгляд будоражили молодого ирландца, и его колени предательски слабли. У Керри вновь закружилась голова.

— И что ж ты предлагаешь? — спросил он, втягивая носом сочащийся из дальнего коридора вкрадчивый сладковатый запах опия. — Точно в номера не хочешь?

— Точно. Почему бы нам не покинуть это гнездо порока и не найти местечко поуютней? — сказал Гарольд, беря его за локоть.

Керри пожал плечами с деланым равнодушием, хотя все его тело дрожало от возбуждения. Перед глазами плясали цветные пятна, щеки пылали от предвкушения грядущей сладостной авантюры.

— Я заплачу, — сказал Гарольд, бросая несколько монет на стойку. — Пойдем.

Керри соскользнул со стула и пошатнулся, чувствуя ударивший в голову хмель, но уверенная рука Гарольда подхватила его и, не отпуская, провела через зал и вывела в ночь.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

— Что ж, тогда подожду, пока он не явится, — буркнул старший инспектор Луи Вале Жерар, скрестив руки на своей неширокой груди. Он явился в участок ранним утром пятницы и спросил инспектора Иэна Гамильтона, но того еще не было на месте. Попытки сержанта Дикерсона утихомирить немирного француза были отметены с подлинно галльской горячностью. Бессильно опустив руки, сержант топтался на месте и судорожно пытался придумать способ сгладить растущее на глазах недовольство гостя.

— Может, чая выпьете?..

Французский полицейский величественно махнул ладонью, элегантно обтянутой безупречно белой перчаткой:

— Но, мерси[22]… Понятия не имею, как вам, британцам, может нравиться пить эти помои. Почему не чашечка ароматного кафэ, а?

— Мы и кофе пьем, просто кофе дороже и готовить его сложней, — стал объяснять Дикерсон, — и, если позволите, лучше бы вам не называть ребят британцами. Тут все больше шотландцы — горцы, если быть точней, — и они вас могут не понять.

Длинное лицо Жерара озадаченно нахмурилось. Высокие скулы, тяжелые веки и выпяченные губы делали его до смешного похожим на классического карикатурного галла.

— Хм-м-м… — протянул он, теребя тонкую полоску усов, эффектно подчеркивающую массивность губ. — Так ведь шотландцы те же британцы, разве нет?

— Тут все немножечко сложнее, — начал было объяснять Дикерсон, но замолк, пытаясь подавить некстати подступивший чих, а потом все же оглушительно рявкнул — ив этот момент в участок вошел инспектор Гамильтон.

— Все хорошо, сержант? — спросил он, вешая свое пальто.

— Теперь только и делаю, что чихаю из-за этой собаки, сэр.

Гамильтон нахмурился:

— Какой собаки?

— Принца, сэр. Помните пса, которого я забрал из дома миссис Сазерленд?

— Тогда, возможно, это было не лучшим решением.

— Привыкну, сэр, — сказал Дикерсон и сморщился, чувствуя очередной подступающий чих.

— Кстати говоря, — сказал Иэн, — не припомню, чтобы я просил вас присылать мне на дом кота.

Дикерсон почувствовал, что краснеет:

— Простите, сэр. Просто вспомнил, что вы жаловались на мышей, ну и решил…

— Ничего страшного. Я знаю, что вы сделали это из лучших побуждений.

— Да, сэр. Кстати говоря, это инспектор Жерар…

— Старший инспектор Луи Вале Жерар, — перебил сержанта француз, подходя к Иэну. — А вотр серви[23].

— Инспектор Иэн Гамильтон, — сказал Иэн, протягивая руку. — Надеюсь, ваше путешествие было приятным.

— Путешествие с целью задержать такого саваж[24] приятным быть не может, — чопорно ответил Жерар, отвечая на рукопожатие.

— Отлично сказано, главный инспектор. Ну что ж, займемся делом?

— Вижу, дисциплина здесь не в чести, — заявил Жерар, выразительно взглянув на пару констеблей, которые как раз зашли в участок, оживленно что-то обсуждая и пересмеиваясь. Увидев француза, оба на мгновение замерли, а потом вполголоса возобновили разговор и смешки. Жерар нахмурился:

— Вы разрешаете своим подчиненным слоняться без толку?

Сержант Дикерсон почувствовал, как в ушах тонко зазвенело. Вот же самоуверенный пижон! Если бы только можно было, он сказал бы этому прощелыге словцо-другое…

К его удивлению, Гамильтон лишь улыбнулся:

— Не сомневаюсь, что мы во многом очень непохожи, но, надеюсь, это не сможет помешать нашему сотрудничеству.

— Нет, конечно, — надменно ответил француз, одернув свой безупречно отутюженный мундир с надраенными до блеска бронзовыми пуговицами. Стрелки форменных брюк были наглажены до бритвенной остроты. Но больше всего Дикерсона поразила девственная белизна перчаток гостя. Он понятия не имел, как можно пройти по Эдинбургу и не замараться во всей той копоти, пыли и прочей мерзости, что ежедневно извергали на улицы многочисленные городские кузницы, скотобойни и дымовые трубы.

Жерар оглядел зал и констеблей, рассевшихся за столами и толпящихся у столика с чайными припасами:

— Мы можем переговорить в более уединенном месте?

— Вудрие-ву пассе а ун отр шамбр?[25]— спросил Гамильтон.

На лице француза появилась натянутая улыбка.

— By парле франсе?[26] — спросил он.

— Он пти пё[27].

— Рад слышать, что язык мыслителей не вполне чужд и варварам, — заявил на это Жерар.

Сержант Дикерсон грозно вытаращился на гостя. Он открыл было рот, чтобы доходчиво просветить гостя на предмет шотландских мыслителей, но увидел упреждающий жест Гамильтона и промолчал, ограничившись презрительно поджатыми губами.

— Осмелюсь предположить, что здесь вас ждет еще много сюрпризов, — спокойно сказал Иэн.

Спокойствие Гамильтона перед лицом такой вопиющей галльской наглости поразило Дикерсона, но он, не подавая виду, зашагал вслед за Иэном и Жераром в небольшую боковую комнатку, куда констебли время от времени ходили вздремнуть и где он сам не раз задавал храпака.

— Вот так, — сказал Гамильтон, подвигая Жерару стул, а сам присаживаясь на единственный в комнате стол. — Здесь нам никто не помешает.

О том, чтобы сесть на низкую кушетку, не могло быть и речи, так что Дикерсону пришлось прислониться к стене, и добрых чувств по отношению к французу ему это не добавило.

— Бон![28] — сказал Жерар, снимая с головы расшитое золотым галуном кепи и опускаясь на стул. — Всем констеблям Эдинбурга отнюдь не обязательно быть в курсе нашего разговора, неспа[29]?

— Насколько я понял, вы занимались целой серией убийств, очень напоминающих те, что произошли недавно здесь у нас.

Жерар стащил с рук перчатки и старательно пригладил свои безупречно уложенные волосы, обдав Иэна с Дикерсоном ароматом мятной помады для волос.

— Судя по сообщениям ваших газет, которые я изучил внимательнейшим образом, все детали убийств действительно совпадают. И должен заметить, что местные журналисты предпочитают весьма вычурные выражения.

— Как вы считаете, в Париже и Эдинбурге действовал один и тот же убийца?

— Се посибль[30]. Или двое мужчин. Может, женщина.

— Вы всерьез? — не сдержался Дикерсон. — Женщина неспособна на…

— Старайтесь избегать преждевременных выводов, — отозвался, не глядя на него, Жерар и вытащил из жилетного кармана маленькую записную книжку. — Здесь у меня детали всех убийств — их было три, совершены прошлой осенью на протяжении двух месяцев.

— А потом они прекратились? — спросил Иэн.

— Комплетма[31]. Мы надеялись, что преступник погиб или был арестован за что-то. Алёр[32], он всего лишь перебрался через Канал.

— Можно взглянуть? — спросил Дикерсон, протягивая руку.

Жерар недоуменно вздернул бровь, но записную книжку сержанту дал. Увидев, что все записи в ней, естественно, сделаны на французском, тот в смятении протянул ее Иэну.

— Можете перевести, сэр? — спросил сержант и оглушительно чихнул, вновь не сумев сдержаться.

— Возможно, вам стоит пересмотреть свое решение касательно собаки, сержант, — заметил Гамильтон, внимательно изучая записную книжку. — Так, вижу, одно из преступлений было совершено в районе Пигаль — это парижский квартал красных фонарей?

Жерар кивнул:

— Любой порок и разврат, на который только способен человек за деньги.

— И не только женщины, но и мужчины?

— Бьен сюр[33], — ответил Жерар с выражением явного отвращения. — Но жертвы были солидными мужчинами, один — банкир, отец троих детей, другой — известный доктор.

— А вот об оставленных на месте преступления игральных картах во французских газетах ничего не говорилось, — заметил Иэн, продолжая изучать записную книжку.

Жерар улыбнулся:

— Ах да, кое-какую информацию лучше попридержать от газет, согласны?

— Несомненно.

— Так там тоже были карты? — Казалось, Дикерсон вот-вот лопнет от разбирающего его любопытства.

Французский гость таинственно улыбнулся и, запустив пальцы в нагрудный карман, вытащил оттуда и положил на стол две карты — туз и двойку треф. На обеих был точно тот же рисунок, что и на картах, лежавших в комнате вещдоков участка, — те же ухмыляющиеся скелеты в соответствующем достоинству карты количестве.

— Э ву?[34] — спросил Жерар. — Что у вас?

Иэн серьезно взглянул ему в глаза:

— Тройка и четверка треф.

— Рисунок?

— Аналогичный.

Главный инспектор Луи Вале Жерар вскинул руки:

— О-ля-ля! Это один и тот же убийца!

— Но вы сказали, что жертв было три, а карт только две?

— На первом теле ничего не было. Но все остальные детали полностью совпадают.

— Полагаю, что вы не ошиблись, главный инспектор, — это один и тот же убийца.

— Но почему он не оставил карту на теле первой жертвы?

— Возможно, спешил. Боялся, что его обнаружат. А может быть, просто еще не додумался оставлять свои «визитки».

Беседа следователей продолжилась, но сержант Дикерсон уже ничего не слышал. Он не отрываясь смотрел на лежащие прямо перед ним карты с пляшущими скелетами и отчаянно пытался понять, что за чудовище может испытывать удовольствие от убийства ни в чем не повинных молодых людей.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

На улицах Эдинбурга существовало тайное племя мужчин и женщин, вершащих свои дела под покровом ночи и выходящих на промысел после заката. Они скользили по городу в тусклом свете газовых фонарей, всегда на грани тьмы, зыбкие и едва заметные глазу законопослушных горожан, словно порождения ночного сна. У них были свои обычаи, законы и ритуалы, тайна была их неизменным спутником, молчание — девизом.

Фонарщики и сторожа, воры и грабители, карманники и проститутки, они жили в таинственном зазоре между сном и явью, и жизнь их была столь же безмолвной и напряженной, как затаенное в груди дыхание.

Джейми Макензи был одним из равноправных членов этого племени и знал большинство своих соплеменников хотя бы в лицо, на уровне приветственного кивка при встрече. Джейми был одним из огромного войска эдинбургских лири — фонарщиков, покидавших свои дома на последнем издыхании дня, бредущих улицами по сгущающимся в темноту сумеркам от одного кованого столба к другому с воздетым над собой шестом.

Солнце уже скрылось за Замковой скалой, когда Джейми вышел из своего дома в проулке Крейг-клоуз, оставив позади «Островитянина» — таверну, где некогда поэт Роберт Фергюсон заседал плечо к плечу со знаменитым Диконом Броуди и членами прославленного Кейп-клуба. Левая часть лица Джейми была изуродована, так что он старался не поднимать взгляд на встречных. Шестилетним мальчишкой он слишком близко подошел к коню, которого подковывал отец. Жеребец был норовистым и не упустил возможности лягнуть ребенка, смяв тому скулу и выбив глаз. Со временем отчаянно стеснявшийся своей внешности Джейми стал предпочитать ночь дню, так что профессии лучшей, чем фонарщик, было и не сыскать.

Вместе с тем его хорошо знали в городе, и горожане наперебой приветствовали Джейми, еще издали приметив знакомый силуэт. Вид долговязой паучьей фигуры, неспешно ковыляющей по узким виндам и клоузам города с колыхающимся сверху шестом, странным образом успокаивал горожан — их даритель огня, верный изуродованный Прометей, вновь вышел на свой ежевечерний обход. Его прозвали Долговязым Джейми за здоровенный рост, больше ста восьмидесяти, и худобу, как у приходской коровы. Иногда за ним увязывались дети, на ходу придумывая про него стишки и песни. Порой их выкрики становились жестокими — дети есть дети, но чаще малыши вслух фантазировали о ночных похождениях Джейми, которые казались им таинственными и увлекательными.

Однако этим вечером, несмотря на то что дождь притих, детей видно не было. Порывы пронизывающего ветра со свистом проносились по Кокбёрн-стрит. Джейми был этому только рад — он любил одиночество, и коль скоро погода вынудила жителей Эдинбурга остаться за плотно задернутыми шторами — тем лучше.

Под свесом крыши «Зайца и гончей» он увидел Салли Макграт. Хотя дорогостоящие барышни из Нового города называли ее не иначе, как «падшая женщина», на самом деле Салли была женщиной очень милой и доброй. Она нередко делилась своей прибылью с менее удачливыми жителями ночи и не раз угощала Джейми миской супа, тарелкой жаркого или тушеной брюквы с картофелем в местных забегаловках.

Однако лучшие годы Салли остались позади, а времена для стареющей проститутки нынче были не слишком радостные — и даже опасные. Чтобы выйти на улицу в такую ночь, подумал Джейми, надо очень нуждаться в деньгах. Он приподнял шляпу в знак того, что не заметил поблизости ни одного полицейского — в обратном случае он слегка присвистнул бы. Салли благодарно улыбнулась и поглубже запахнулась в свою накидку.

Поднимаясь на холм, Джейми стал напевать себе под нос балладу «Моя горянка». Он наслаждался звуком собственного голоса, неспешно шагая вперед, и наконец оказался у кованого столба на перекрестке Кокбёрн-стрит и проулка Лайонс-клоуз. Джейми зажег фонарь, допел второй куплет и уже собирался уходить, когда краем своего зрячего глаза заметил какую-то темную груду на мостовой в узком проулке. Сперва он решил, что это кто-то из городских пьянчужек пал в неравной битве с алкоголем, и пошел поднимать бедолагу.

— Эй! — позвал Джейми и легонько ткнул лежащего носком ботинка. — Вставай давай! Домой пора.

Потом он еще раз ткнул человека ногой, отчего с лица лежащего соскользнул надвинутый воротник, и тогда Джейми Макензи едва не задохнулся от неожиданности, потому что понял, что стоит не над обессилевшим пьянчужкой, а над самым настоящим трупом. Джейми попятился, чувствуя, что колени отказываются ему подчиняться, а потом отбросил шест и спешно заковылял к полицейскому участку, не помня себя от страха.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Вернувшись в свою квартиру на Виктория-террас, Иэн обнаружил ее пустой и темной. Когда он потянулся за лампой, что-то неожиданно толкнулось ему в ноги, и Иэн не смог сдержать испуганного возгласа. Ему на миг показалось, что это брат решил сыграть с ним одну из своих детских шуток — Дональд обожал пугать людей, и брат двумя годами младше всегда был его главной жертвой. С самого вчерашнего вечера Иэн не мог избавиться от давящего чувства вины. Он понимал, что взрыв был неизбежен, назрев за годы тревог и обиды — обиды, с которой он даже не пытался бороться. Несмотря на самые лучшие намерения, он не смог одолеть себя, и теперь мучился, страстно сожалея о каждом из сказанных жестоких слов.

— Дональд? — сказал он в пустоту, нащупывая на полу коробок спичек, который обронил в испуге. Рука наткнулась на что-то пушистое, раздалось громкое мурчание, и Иэн наконец понял, что ткнулось ему в ноги. — Боже милостивый, — сказал он, — что ж ты меня так пугаешь?

В ответ кот пронзительно пожаловался на голод.

— Идем, — сказал Иэн, наконец-то засветив лампу, — неужто мыши так быстро закончились?

Кот недоуменно уставился на него. На носу у Бахуса темнело небольшое пятно, словно он обнюхивал плиту и забыл после этого умыться. Стоит признать, подумалось Иэну, что зверюга действительно красив: в морде Бахуса с его длинным носом и круглыми глазами виделось что-то совсем не кошачье — скорее даже орлиное. По пути на кухню кот то и дело нырял под ноги Иэну, словно намеренно пытаясь заставить хозяина споткнуться.

— Тише-тише, — пробормотал Изи, — если сверну шею, ты точно ничего не получишь.

Он достал немного вчерашнего мяса и поставил миску на пол Бахус понюхал и, устроившись у миски поудобней, осторожно принялся за еду.

— На первое время хватит, — сказал Иэн. — Имей в виду, ты здесь не останешься.

Взяв свечу, он обошел остальные комнаты в надежде найти следы Дональда и с разочарованием обнаружил, что темно и тихо во всей квартире. Напоследок Иэн заглянул в гардероб второй спальни, надеясь найти там веши брата, хотя и не был уверен, что Дональд вообще возит с собой хоть что-нибудь. Без спроса взять чужой халат — вот это было в его обычае. Дональду всегда нравилось мучить младшего брата.

В гардеробе нашелся рюкзак. Внутри была пара брюк, несколько рубашек да туалетные принадлежности. В груди у Иэна затеплилась надежда — Дональд наверняка еще вернется за вещами, и тогда можно будет перед ним извиниться. Когда Иэн поднял рюкзак, чтобы поставить его обратно на полку, из накладного кармана выпала колода карт. Иэн наклонился за ней и обмер.

С рассыпавшихся карт на него с издевкой смотрели пустые мертвые глазницы осклабившихся скелетов. Иэн дрожащими руками перебрал колоду и с некоторым облегчением обнаружил, что все карты на месте. И все же эта находка потрясла его. Быстро вернув колоду на место и сунув рюкзак на полку, он накинул пальто и вышел, поспешно направляясь к дому тетушки Лиллиан. Она наверняка посоветует, как поступить.

Тетушка встретила его, как всегда, радушно, шерстяная шаль, украшенная тартаном дядюшкиного клана Греев, была накинута на ее плечи.

— Что это ты в такой вечер по гостям ходишь? — спросила она, закрывая шторами сеющуюся за окном холодную морось. — Давай-ка устраивайся у камина, сейчас налью тебе лукового супа с картошкой.

За едой Иэн рассказал о неожиданном приезде Дональда и о еще более поспешном его уходе.

— Бог ты мой, — вздохнула Лиллиан, — неласково ты с ним.

— Это еще не все, — мрачно заметил Иэн и рассказал ей про колоду карт.

Лиллиан только качала головой:

— Ты же не думаешь, что Дональд мог…

— Ну конечно же я не хочу думать об этом. Но сама посуди — он появляется здесь именно сейчас. Совпадение?

— Холирудский душитель?

— К черту газетчиков! — мотнул головой Иэн, кусая губу. — Знай раздувают истерию своими желтыми сенсациями.

— Дональд не упоминал, что ездил на континент?

— Он не особо распространялся о своих передвижениях, а я и не спрашивал.

Лиллиан отложила ложку.

— Тебе не кажется странным, что мы сидим тут, спокойно обсуждая возможность того, что твой брат — убийца?

— Как полицейский я должен быть способен подозревать каждого и в чем угодно.

Лиллиан стала убирать со стола.

— Тогда лучше и мне держаться в стороне, не то, чего доброго, еще на допрос вызовешь.

Иэн закатил глаза:

— Я имел в виду практически каждого, тетушка, — и уж точно не тебя.

— Я не сомневаюсь, что при известных обстоятельствах вполне способна кого-нибудь убить.

Прежде чем Иэн успел ответить, раздался поспешный стук в дверь.

— Бог мой, — всплеснула руками тетушка Лиллиан, — никак блудный племянник вернулся.

— Стой, — сказал Иэн и направился к двери. Выглянув в окно, он увидел там взъерошенного Дикерсона в желтом клеенчатом дождевике и без шлема. Дождь капал с кончика его носа.

— Благодарю, сэр! — выпалил он, когда Иэн распахнул дверь и впустил его в дом. Щеки и нос сержанта пылали, он никак не мог перевести дыхание.

— Откуда вы узнали, где меня искать? — спросил Иэн.

— Я не застал вас дома, ну и решил проверить здесь, — ответил Дикерсон, зябко потирая руки.

— Прекрасно, сержант. Попомните мое слово, мы еще сделаем из вас инспектора.

Дикерсон в ответ оглушительно чихнул.

— Прошу прощения, сэр, — с этими словами он вытащил из кармана сырой платок.

— Бедняга, эдак вы воспаление легких подхватите, — сочувственно сказала подошедшая Лиллиан.

— Это всего лишь аллергия, мэм.

— Заходите скорей и садитесь к огню, — сказала она.

— С меня течет, мэм, не хочу наследить на коврах.

— Пустяки! — фыркнула Лиллиан. — Старые истертые тряпки, а не ковры.

— Что за срочность заставила вас искать меня? — спросил сержанта Иэн.

— Видите ли, сэр…

— Скидывайте-ка свою накидку и садитесь, я принесу супа, — перебила Лиллиан, аккуратно беря Дикерсона за локоть.

— Боюсь, я не смогу остаться, мэм, — ответил он, — я здесь, только чтобы передать срочное сообщение инспектору Гамильтону. — Дикерсон замер, вопросительно взглянув на Иэна.

— Говорите, сержант. В своей тетушке я уверен как в себе.

Однако открывший было рот сержант издал лишь еще более яростный чих. Он трубно высморкался в платок.

— Ну? — сказал Иэн. — Дело важное, раз вы явились сюда по такой погоде.

— Боюсь, еще одно убийство, сэр.

— Силы небесные! — воскликнула Лиллиан.

— Что случилось? — Иэн подался вперед.

— Я как раз собирался домой, когда прибежал Долговязый Джейми и стал кричать, что кого-то убили в Лайонс-клоуз. — Он запнулся, нервно взглянув на Лиллиан.

— Продолжайте, — досадливо поморщился Иэн. — Полагаю, вы спросили его, почему он считает, что это было убийство.

— Так, сэр. И он сказал, что глаза у этого человека покраснели и вылезли из орбит. Я и решил, что когда так бывает, то человека, скорее всего, задушили.

— И вы сразу взялись искать меня?

— Сию же минуту, сэр, только послал пару констеблей присмотреть за телом.

— Прости, тетя Лиллиан, — сказал Иэн, — мне надо идти.

— Да иди уже — нечего извиняться, — сказала та, зябко подернув плечами под шалью. — А все же вам, молодой человек, — продолжила она, повернувшись к Дикерсону, — явно не помешала бы миска горячего супа да горчичник. Иначе дочихаетесь до верной смерти.

— Да, мэм, — ответил сержант, безуспешно пытаясь подавить очередной чих. — Прошу прощения, — смущенно пробормотал он, вытирая нос насквозь мокрым платком.

— Пожалуй, моя тетя права, — вмешался Иэн. — С пневмонией от вас толку будет немного.

— Если не возражаете, сэр, я все же хотел бы пойти с вами, чтобы посмотреть на тело.

— Ну если вы настаиваете, милости просим.

— Возьмите, по крайней мере, свежий платок, — сказала Лиллиан, принявшись копаться в карманах юбки. — Вот, прошу. — Она вытащила аккуратно сложенный чистый платочек, изукрашенный вышивкой. В углу золотыми нитками были вышиты буквы «ЛРГ». — Инициалы мои, — пояснила Лиллиан, — Лиллиан Роуз Грей.

— Я не могу, мэм, слишком уж он красивый.

— Да берите уже, сержант, — сказал Иэн, — не то мы никогда отсюда не уйдем.

Дикерсон покраснел как буряк.

— Спасибо, мэм, — пробормотал он, неловко пряча платок в карман.

На этот раз им повезло с кебом больше, чем при возвращении из паба, и вскоре Иэн с Дикерсоном уже слушали цокот копыт, устроившись в экипаже, несущемся по залитым дождем улицам.

— Долговязый Джейми еще в участке? — спросил уставившийся в окно Иэн, когда они свернули на Ниддри-стрит. Пара гуляк, покачиваясь, брела в сторону Хай-стрит — вечернюю пятничную эдинбургскую традицию обхода пабов не могла нарушить даже такая скверная погода.

— Да, сэр, — ответил Дикерсон. — Я оставил с ним одного из парней. Беднягу всего трясло.

— Я хотел бы поговорить с ним после осмотра места преступления.

— Да, сэр, — сказал сержант и тут же вновь оглушительно чихнул.

Иэн взглянул на спутника со смесью жалости и нетерпения.

— Вам не стоило ехать со мной.

Но Дикерсон был неумолим:

— Я твердо намерен осмотреть погибшего бедолагу, сэр.

— Но ведь прежде вы находили вид мертвых тел весьма… неприятным.

Дикерсон гордо расправил плечи и трубно высморкался:

— Клин клином вышибают, не так ли?

— Ну и молодца, сержант, — сказал Иэн, берясь за ручку двери, потому что кеб уже подъезжал к Лайонс-клоуз. — Но я все равно не уверен, что это стоит риска подхватить воспаление легких.

Иэн расплатился и подошел к двум вымокшим констеблям у накрытого водонепроницаемой тканью тела. Отправив одного из них к судмедэксперту, он взял фонарь и опустился на колени.

Мертвеца он опознал с первого же взгляда:

— Это Керри О’Донахью. Его арестовывали несколько месяцев назад за аморальное поведение в общественном месте. Кажется, оштрафовали и отпустили на следующий же день.

— А в чем именно его обвиняли, сэр? — спросил Дикерсон, опускаясь на колени рядом с начальником.

— Содомия.

Дикерсон откашлялся:

— Возможно, это обстоятельство может оказаться важным для расследования?

— Несомненно может, — ответил Иэн, вглядываясь в лицо мертвеца. Он думал о Керри О’Донахью, каким запомнил его в тот раз в участке — оживленным и удивительно привлекательным златокудрым парнем со смеющимися голубыми глазами. Распростертая в луже безжизненная фигура была жалким подобием энергичного Керри, в уставившихся в небо глазах не оставалось и искры жизни. В них были видны многочисленные точечные кровоизлияния — красные комочки лопнувших глазных сосудов. В распахнутом воротнике Керри отчетливо виднелся багровый след лигатурного удушения.

— Я закончил, — сказал Иэн, возвращая фонарь констеблю.

— А как насчет карты, сэр? — спросил Дикерсон. — Поискать?

— Хорошая мысль. Будьте любезны.

Дикерсон напряженно сглотнул:

— Точно так, сэр.

Он наклонился над телом, нетвердо покачиваясь. Потом кашлянул и потянулся к карману мертвеца, но прежде еще, чем пальцы коснулись ткани, ноги сержанта подкосились, и он стал медленно оседать на камни мостовой.

— Проклятье, — процедил Иэн, подхватывая подчиненного. Опустив сержанта на землю, он повернулся к констеблю, который смотрел на все происходящее с живейшим интересом: — Боюсь, он немного нездоров — простуду, видать, где-то подхватил.

Полицейский отступил на шаг назад:

— Хоть бы не холера, сэр. Мерзкая штука.

— Там другие симптомы, — бросил Иэн, похлопывая Дикерсона по щекам. — Ну же, сержант, очнитесь.

Ресницы Дикерсона затрепетали.

— Я… простите, сэр, — забормотал он, пытаясь подняться на ноги.

— Не переживайте, — сказал Иэн, бросив взгляд на продолжающего пятиться констебля. — Вам с вашей инфлюэнцей в постель надо.

— Но я ведь… ах да, — поддакнул Дикерсон, вовремя сумев оценить ситуацию, — мне и правда что-то хуже стало.

— Не волнуйтесь, — сказал Иэн. Припав к телу, он шумно обнюхал лицо трупа.

— Чего это он? — потрясенно спросил констебль, скребя затылок.

— Тсс! — ответил сержант. — Работает.

Иэн проверил карманы мертвеца. И конечно же в одном из них, левом нагрудном, нашлась она — насквозь мокрая, но ничуть от этого не поблекшая. Иэн вытащил картонную карту и поднес к фонарю.

— Не пятерка ли треф, сэр? — спросил Дикерсон.

— Да, — сказал Иэн. — Она самая.

Констебль выпучил на сержанта глаза:

— Откуда вы узнали?

Дикерсон пожал плечами:

— Да так… угадал.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

— Ну и лицо было у этого бедолаги-констебля! — не выдержал Иэн, когда они вновь уселись в кеб. Извозчик пустил коня быстрой рысью, перестуку копыт по камням мостовой контрапунктом вторила частая дробь дождя по крыше экипажа.

— Будто испугался даже, — ответил сержант. Иэн начинал понимать, что этот парень явно похитрее, чем ему сперва показалось. — Я решил просто, что нельзя совсем уж в грязь лицом ударить, — а то взял и шлепнулся в обморок за здорово живешь. Спасибо, что подыграли, сэр.

— Это меньшее, что я смог сделать после того, как заставил вас обыскивать карманы мертвеца. Совсем позабыл об этой вашей… антипатии.

— Чертовски стыдно, сэр.

— У нас у всех есть чего стыдиться, сержант. Ахиллесова пята, так сказать. — Иэн подумал о склонности брата к пьянству и о собственном страхе огня и клаустрофобии. — Ваше отвращение как раз вполне естественно.

— Иногда спрашиваю себя — и чего я вообще полицейским стал, если трупы терпеть не могу? — задумчиво сказал Дикерсон, глядя в окно.

— А зачем вы стали полицейским?

— Наверное, хотел обезопасить себя и сестру, сэр.

— Полин?

— Да, сэр, — мою малышку Полин. У меня кроме нее и нет больше никого.

— А что случилось с вашими родителями?

— От холеры померли. Давно уже.

— И кто же о вас заботился?

— Мне четырнадцать было, так что мог сам о себе и сестре позаботиться. Сперва в шахтах работал, пока не скопил кое-что. Я всегда мечтал в настоящем городе поселиться, вот мы сюда и переехали.

— Так вы сами сестру растите?

— Ага. Мы с ней давно уже одни.

В кебе воцарилось молчание. Иэн почувствовал, как в нем просыпается уважение к коротышке сержанту — уважение и зависть. Ему самому заботиться было не о ком — кроме разве что тетушки Лиллиан, но тут скорее объектом заботы был он сам. Иэн подумал, что должен бы страдать от одиночества, но нет — он любил уединение. Значит ли это, что он ненормален? Неожиданно накрывшие его с головой чувства вины и стыда вырвались сокрушенным вздохом.

— Вы в порядке, сэр? — поинтересовался Дикерсон.

— Да, спасибо. — Иэн определенно не собирался обсуждать с сержантом свои личные проблемы. Его единственной наперсницей была тетушка Лиллиан, но даже ей он был готов рассказывать далеко не все.

Кеб подъехал к пустынному участку, в котором ближе к вечеру остались только сонный дежурный сержант да весьма возбужденный Долговязый Джейми.

— Нашли беднягу? — спросил он. — Там лежит, где и сказал?

— Именно там, — ответил Иэн. — Можно задать вам несколько вопросов, мистер Макензи?

— Меня все просто Джейми кличут, — ответил фонарщик. — А можно мне еще чашку чаю, а то, видать, я еще не скоро домой пойду.

— Конечно, — кивнул Иэн. — Вы не похлопочете, сержант?

— Сию минуту, сэр, — ответил Дикерсон, исчезая за стеклянной перегородкой.

— Садитесь, прошу вас, — сказал Иэн, указывая на стул.

Фонарщик не без труда уместил на него свое длинное, как у аиста, тело и скрестил ноги. Иэн прикинул, что роста они приблизительно одинакового, но в весе Джейми явно уступает ему по крайней мере на пару стоунов. Это был чрезвычайно худой мужчина с острой как лезвие правой скулой, заметно выступающей на длинном изуродованном лице. Левая скула была вмята, отчего лицо казалось постоянно перекошенным. Джейми, однако, по этому поводу, видимо, совсем не переживал и испытующе глядел на Иэна своим единственным большим карим глазом.

— Расскажите мне все, что вы видели, не опуская ни единой самой незначительной детали, — сказал Иэн, доставая из ящика стола записную книжку.

— Ну, я пошел, как обычно, по кругу, только-только вышел, а потом гляжу — вроде как пьянчужка в переулке валяется, — Джейми зябко повел плечами, сцепил пальцы рук и наклонился вперед, — я поближе подошел, глядь — а парень-то мертвый. Я и смотреть-то особо не стал, сразу сюда со всех ног бросился. Даже шест свой обронил — не попался вам, часом?

— Нет, но мы его обязательно найдем.

— Это хорошо, а то ж я шест свой ни разу еще не терял.

— Так значит, тела вы не касались?

— Нет, и пальцем не тронул. Как увидал — сразу сюда.

— А больше ничего не заметили?

— О чем вы?

— Ну может, что-нибудь необычное было?

Фонарщик поскреб макушку, белесые чешуйки перхоти полетели с головы на его плечи.

— Да обычно все было… хотя нет, вроде заметил кое-что, да.

Иэн подался к нему:

— Что?

— Сигаретами пахло. Я еще удивился — рядом вроде и нет никого, да и дождь вовсю льет, а вот поди ж ты — несет дымом сигаретным. Причем по-особому пахло — гуще, чем обычный, сладковатый такой дым, плотный навроде.

— Вам уже приходилось с таким табаком раньше сталкиваться?

— Дорогой такой запах… Не знаю, может, и попадался пару раз где-нибудь в Новом городе — там, где дома роскошные.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — сказал Иэн, поднимаясь со стула.

— А что там с чаем моим?

— Пейте на здоровье, сэр, — сказал, появляясь из-за перегородки, Дикерсон с тремя кружками в одной руке и жестянкой с печеньем в другой. — Думал, и вы с нами горяченького хлебнете, сэр, — сказал он, опуская свою ношу на стол. — Ночь долгой обещает быть.

— Спасибо, сержант, — со вздохом отозвался Иэн. Он всегда считал, что еда и питье лишь отвлекают человека от дела, и менее всего был склонен присоединяться к пустой болтовне за кружкой чая.

Приняв кружку, Иэн взял из жестянки несколько печений и сунул их в карман. Домой он намеревался отправиться пешком — на ходу ему легче думалось.

— Ну я пошел, — сказал он и допил чай из кружки одним глотком, едва не поперхнувшись обжигающей жидкостью.

— Так мне тоже, что ли, домой? — с явным разочарованием спросил Долговязый Джейми.

— Непременно оставьте сержанту Дикерсону свой адрес, чтобы в случае необходимости мы могли вас найти.

Эти слова, похоже, обрадовали фонарщика.

— Оставлю-оставлю, даже не сомневайтесь, — сказал он, ожесточенно кивая, — днем и ночью помогу, чем смогу.

— До завтра, сержант, — сказал Иэн, направляясь к двери.

— Э-э, сэр?.. — озадаченно выдавил Дикерсон, бросаясь вслед за ним.

— Да?

— Завтра суббота.

— Думаете, по выходным преступники отдыхают?

Дикерсон с несчастным видом переступил с ноги на ногу.

— Что такое, сержант?

— Это единственный день, когда я могу с Полин побыть, вот я и…

— Что же, если считаете необходимым взять выходной…

— Может, только на утро?

— Тогда жду вас здесь ровно в час.

— Спасибо, сэр, огромное вам спасибо, правда. — И тут на сержанта напал очередной приступ неумной чихоты. Отчихавшись, он вытащил украшенный монограммой платок и вытер мокрые глаза.

— Ложитесь в постель, сержант, и воспользуйтесь советом моей тетушки — поставьте себе горчичник. Да проследите, чтобы он тут не задерживался, — Иэн кивнул на Долговязого Джейми, который с величайшим вниманием изучал портреты разыскиваемых преступников.

— Все сделаю, сэр, — сказал просиявший Дикерсон.

Гамильтон накинул пальто и распахнул тяжелую дубовую дверь, с грохотом захлопнувшуюся у него за спиной.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Вопреки ожиданиям прогулка домой не принесла Иэну никаких откровений — он выстроил целую дюжину теорий и все их тут же забраковал. Мысли продолжали крутиться вокруг запаха дорогого табака и аромата, который он учуял, обнюхивая тело, — скорее всего, это был опиум. Опиумные курильни Эдинбурга были заведениями весьма сомнительными, обслуживающими прежде всего низы местного общества и азиатских мигрантов — те и другие вряд ли стали бы курить дорогой табак. В каком же месте могли предложить опий состоятельному любителю дорогого табака?

Добравшись до Виктория-террас, Иэн обнаружил сидящего на ступеньках крыльца Джорджа Пирсона.

— Мистер Пирсон, что вы тут делаете?

Библиотекарь вскочил на ноги:

— У меня есть информация, которая вас наверняка заинтересует.

— Могли бы и записку послать, — буркнул Иэн, отпирая дверь.

— О, я не доверяю такой форме передачи информации, когда речь идет о чем-то важном, — словоохотливо возразил Пирсон. — Кто, как не практикующий библиограф-консультант, знает, как легко исчезает информация? — Пирсон выжидающе замер, глядя на Иэна большими блестящими глазами, как толстый неуклюжий щенок.

— Зайдете? — вздохнул Иэн, бросая ключи на стол. В следующий миг раздалось жалобное мяуканье, и Бахус, стремительно влетев в комнату, стал с громким мурчанием тереться о ногу хозяина.

— Надо же… Так у вас и кот есть? — сказал Пирсон. — Не было же раньше?

— Всякое случается, мистер Пирсон, — ответил Иэн, — в том числе и против твоего собственного желания. — Он надеялся, что библиотекарь справедливо примет сказанное на свой счет, но явно зря.

— А красивый! — сказал Пирсон, почесывая кота за ухом. Бахус в ответ обвил своим телом ноги библиотекаря.

— Мышей он ловит, — заметил Иэн, — так что хлеб свой не зря ест.

— По-моему, он голоден.

— Минутку. — Повесив пальто на вешалку, Иэн пошел на кухню, сопровождаемый Бахусом и Пирсоном. Дональда нигде не было — Иэн отметил это одновременно с разочарованием и облегчением. Его по-прежнему мучила мысль о найденной в рюкзаке брата колоде карт.

— А до этого котов у вас не водилось? — спросил Пирсон.

— Моя мать их ненавидела, — ответил Иэн, доставая из холодильника кусок баранины.

— А как он… ну, делает свои дела?

Иэн недоумевающее воззрился на гостя.

— Ну, туалетные?

— Я выпускаю его на улицу.

— Я могу вам кошачью дверцу сделать.

— А это еще что?

— Маленькая, свободно открывающаяся дверца — можно вот тут вырезать, — сказал Пирсон, ткнув пальцем в заднюю дверь кухни, выходящую в узкий проулок на задках дома. — Повезло, что вы на первом этаже живете.

— Спасибо за ваше великодушное предложение, мистер Пирсон, — сказал Иэн, наполняя кошачью миску сливками. — А теперь расскажите, пожалуйста, что именно вы хотели мне сообщить.

— Я нашел заведение, где этот ваш… э-э, душитель мог купить свою колоду необычных карт.

— Здесь, в Эдинбурге?

— С виду вроде как обычная галантерейная лавка, а на самом деле торгуют товаром для волшебников, иллюзионистов и прочей эстрадной публики.

— Как вы это вообще выяснили?

— Я и сам по мере скромных сил интересуюсь этими делами, ну и зашел сегодня к ним, поспрашивал. Джентльмен за конторкой уверил меня, что эти карты отлично расходятся.

— Где это?

— Называется «Волшебная шляпа». Вот адрес. — Пирсон протянул листок бумаги с несколькими строчками, выведенными аккуратным зернистым почерком.

— Я перед вами в долгу, — сказал Иэн, аккуратно опуская листок в карман.

— Пустое, — ответил библиотекарь, и Иэн вдруг заметил жадный взгляд, который тот бросил на мясо.

— Не хотите ли холодной баранины со стаканом пива?

Пирсон смущенно кашлянул:

— Только если за компанию.

— Отлично! — сказал Иэн, и вдруг понял, что и сам чуть ли не умирает с голоду.

Час спустя Иэн сидел в кресле, протянув ноги к камину и внимая доносящимся с кухни звукам пилы и молотка. Пирсон мастерил там обещанную дверцу. Обеспечив гостя всем необходимым инструментом, Иэн уютно устроился в гостиной, поклевывая носом перед огнем. Пирсон вопреки ожиданиям хозяина оказался сноровистым работником и вскоре уже стоял в дверях с блестящим от пота лицом и молотком в руке с закатанным рукавом.

— Готово! Принимайте.

Иэн не без труда поднялся из кресла и пошел на кухню.

— Остроумная штука, — сказал он, пробуя носком ноги деревянную створку, которую Пирсон приладил в двери у самого пола. Подвешенная на петлях, она свободно болталась из стороны в сторону.

— А теперь давайте познакомим с ней вашего пушистого друга, — сказал Пирсон, увидев неслышно скользнувшего в кухню Бахуса.

Взяв кота за туловище, он поставил его перед дверкой. Обнюхав ее, Бахус коснулся дверки головой и, стоило ей податься, испуганно отпрянул. Однако осторожность уступила место любопытству, и вскоре он исчез за дверцей, отправившись исследовать проулок и все, что он в себе таил.

— А откуда нам знать, что он вернется? — спросил Иэн.

Пирсон улыбнулся:

— Кот ни за что не уйдет от бесперебойного источника готовой еды, а вы именно таковым для него теперь и являетесь.

Иэн с удивлением обнаружил, что такой ответ ему неприятен, — он вдруг понял, что хотел бы быть в глазах кота чем-то большим, чем просто источник еды. Похоже, вновь сделанная дверца покончила с неопределенностью в судьбе кота. Иэн сам удивился тому, насколько пассивно вел себя в этой истории, подталкиваемый сперва сержантом Дикерсоном, а потом — Джорджем Пирсоном.

— Поздно уже, — сказал библиотекарь, с надеждой глядя на полку буфета, где возвышался графин с бренди, — пойду я, наверное.

— Еще кое-что, мистер Пирсон, — сказал Иэн, когда его гость уже принялся застегивать пуговицы пальто.

— Да?

— Откуда вы узнали про карты?

Библиотекарь покраснел:

— Да вы, наверное, и сказали.

— Не говорил.

— Вы уверены?

— Определенно.

— Мне правда давно пора. Доброй ночи, — ответил Пирсон и быстро выскочил в дверь.

Наверное, Дикерсона разговорил, подумалось Иэну, а вдруг нет, в этом пухлом теле никак не может биться сердце убийцы Он глянул в окно, за которым карабкалась в небо убывающая луна. Похоже, число заслуживающих его доверия людей с каждым днем неизменно уменьшалось.

А что, если Дональд был прав? Вдруг зло и правда есть в каждом сердце, и его там столько же, сколько добра? Все эти годы работы в сыске Иэн был уверен, что есть люди добрые и злые, а его задача — защищать одних от других. Неужели в известных условиях и при определенных обстоятельствах даже хороший человек может преобразиться и стать таким же чудовищем, как тот, кого он так упорно преследует? Иэн беспокойно расхаживал по гостиной в неверном свете луны, отбрасывая бледную тень на травянисто-зеленый персидский ковер с вычурным узором из переплетенных в бесконечном танце виноградных лоз.

Это было попросту немыслимо. Если брат прав, то выходит, что судьба играется с людьми, как кошка с мышью, и человечество всецело зависит от жестокой и безразличной вселенной. Он семь лет жизни потратил на то, чтобы привнести хоть немного порядка в творящийся хаос, но теперь…

Руки тряслись, и Иэну изо всех сил захотелось взять в них хоть что-то. Взгляд упал на серебряный портсигар, который Дональд забыл на краю обеденного стола. Схватив его, Иэн щелкнул золотистой застежкой, вытащил сигарету и всей грудью вдохнул пряный запах табака. Он взял сигарету в рот и, поднеся к ней зажженную спичку, пристально уставился на подрагивающий огонек. Потом глубоко затянулся и швырнул обугленную спичку в самую середину без следа поглотившего ее пламени.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Иэн очнулся от вливающегося в окна яркого солнечного света. Он уже настолько привык к неизменно пасмурному небу, что даже не сразу понял, где находится. Попытался сесть в постели, но не смог из-за давящей на грудь тяжести. Опустив все еще полуприкрытые глаза, Иэн уткнулся взглядом в поблескивающие зеленые глаза своего нового соседа.

— Не помню, чтобы приглашал тебя разделить со мной ложе.

Кот громко замурчал и поднял лапу к морде, обдав Иэна прохладным дыханием с сильным запахом рыбы.

— Кыш! — скомандовал Иэн. — Быстро!

Бахус перекатился на бок, выставив свой толстый белый живот.

— Так, — сказал Иэн. — Хватит уже. — Он сбросил одеяло и опустил ноги на пол.

Кот прыгнул на него, вцепившись когтями в ляжку.

— Ой! Черт тебя дери! — воскликнул Иэн, отцепляя кошачьи когти, чтобы оттолкнуть зверя подальше. — Ты что, человеческого языка не понимаешь?

Бахус стоял посреди скомканного постельного белья, возбужденно подергивая хвостом.

— Боже милостивый, — сказал Иэн, — ты еще хуже, чем злосчастная мышь.

В ответ кот снова перекатился на спину и замурчал.

— У меня нет времени на эту чепуху, — сказал Иэн и, поеживаясь, стал натягивать одежду. Ему очень хотелось залезть в горячую ванну, но, судя по углу, под которым падали в спальню солнечные лучи, было уже позднее утро. Кинув в рот корку хлеба с куском колбасы, он отрезал еще один кусок и бросил его в кошачью миску, рядом он поставил миску со сливками. Бахус сперва обнюхал колбасу, а потом махнул хвостом и жадно принялся за сливки.

— Ага, так ты еще и колбасы не любишь, — сказал Иэн, натягивая ботинки. — Но учти, тебе тут не до жиру — быть бы живу.

С этими словами он накинул пальто и вышел.

После бесконечных пасмурных дней солнечный свет обескураживал. Всего за одну ночь город преобразился. Пробирающий до костей холод исчез, улицы завесила теплая дымка тумана, солнечные лучи добирались до самых потаенных уголков и щелей, неделями прозябавших в темноте. Встречные прохожие шагали с расправленными плечами и просветлевшими лицами, млея от очистившегося воздуха.

Иэн и сам почувствовал головокружение, подходя к Хайстрит. Эдинбургский замок поблескивал на верхушке массивной скалы. Даже выкрики продавцов с Грассмаркета, время от времени перекрываемые ревом скотины и блеянием овец, звучали веселее, чем обычно. По субботам здесь открывался скотный рынок, и фермеры гнали свой товар в самый центр города по улицам Каугейт с востока и Уэстпорт — с запада. Последнее публичное повешение было проведено здесь всего пятнадцать лет назад, теперь же неудачливых грешников отправляли к Создателю в уединенности тюремного двора, хотя толпы еще время от времени и собирались близ Кэлтонского холма, чтобы поглазеть на казнь самых отпетых преступников.

Иэн с оглядкой шагал по мостовой, стараясь ненароком не наступить на неизбежные свидетельства того, что с утра здесь прошло уже не одно стадо. Гораздо сложнее было избежать густого запаха навоза, поднимающегося сюда от рыночных загонов. Иэн постарался проскочить этот участок как можно скорее, пытаясь дышать исключительно через рот.

Перед полицейским участком собралась толпа, и при появлении инспектора некоторые зеваки стали оборачиваться и тыкать в него пальцем:

— Вон он!

— Эй, когда уже душителя схватите?

— Спать спокойно нельзя!

— Что вы вообще за полиция, коли убивец на воле разгуливает?

Плотная масса людей стала приближаться. По жилам разлился противный страх, ноги резко ослабли. Обойти толпу не было никакой возможности — чтобы войти в участок, нужно было пройти сквозь нее. Мозг Иэна стал судорожно перебирать возможные решения.

— Леди и джентльмены, жители Эдинбурга! — вдруг зычно выкрикнул он. — Хочу уверить вас, что мы делаем все, дабы задержать преступника. Более того, могу сказать, что благодаря новой информации мы уже очень близки к успеху!

— А с чего это нам тебе верить? — выкрикнул здоровяк в переднике мясника.

— Что за информация такая? — вторил ему хорошо одетый мужчина в рыжем рединготе.

— Подробности я раскрывать не вправе, но ручаюсь собственной честью и жизнью — мы заставим это чудовище ответить! — Сам удивляясь страсти, которой вдруг исполнился его голос, Иэн с облегчением увидел, что и толпа не осталась безучастной к сказанному. Кто-то принялся кивать, а самые буйные затихли. Иэн понял, что надо ковать железо, пока горячо, и двинулся на толпу:

— А теперь, если позволите, мне пора браться за работу.

К удивлению Иэна, кто-то в толпе внезапно зааплодировал, его примеру последовали и другие, послушно расступаясь перед инспектором. Истекая обильным потом, Иэн почувствовал, что рад расступающейся толпе не меньше, чем некогда Моисей — послушным водам Красного моря. Он знал, что аплодисментов отнюдь не заслуживает, но главным сейчас было оказаться в участке.

Первым, что он услышал, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, был громкий гневный крик. Скинув пальто, Иэн быстро прошел по короткому коридору в центральную залу. Несколько констеблей сбились у стены, старательно делая вид, что очень заняты какими-то бумагами. В центре же стоял обтянутый своим безупречным мундиром старший инспектор Луи Вале Жерар с пунцовой как слива физиономией.

— Так, почему меня не вызвали? Неизъяснимо и непостижимо!

Целью его гневной тирады был главный инспектор Крауфорд, который стоял в нескольких шагах от француза с усталым выражением своего тяжелого лица:

— Послушайте, инспектор Жерар…

— Старший инспектор Жерар!

— Старший инспектор, я сам только что узнал о произошедшем.

— Мэ пуркуа?[35] Как вы тут вообще работаете? Как вы могли узнать о таком только сейчас? Это же врэман энкроябль![36]

Крауфорд бросил на Иэна молящий взгляд, в котором ясно читалась просьба избавить его от сумасшедшего француза.

— Я все объясню, — сказал Иэн, подходя ближе.

Крауфорд одарил Иэна исполненным благодарности взглядом: — Это инспектор Гамильтон.

— Мы уже знакомы, — бросил Жерар, поворачиваясь к Иэну. — Почему вы, месье, воздержались от того, чтобы известить меня о новом убийстве?

— Прошу простить, — сказал Иэн, — все случилось очень неожиданно, к тому же я не знал, где вас искать.

— Но в своей телеграмме я известил вас, что остановлюсь в отеле «Уэйверли»!

— Примите мои искренние извинения, старший инспектор, случившееся застало нас врасплох.

— Алёр[37], — француз выдохнул, и его лоб немного разгладился, но лицо по-прежнему сохраняло желчное выражение, — если вы будете позволять себе быть дистре[38] в момент совершения каждого нового преступления, то никогда не схватите этого преступника. Не он должен устанавливать правила игры, ясно?

— Это не игра, старший инспектор. — Крауфорд говорил спокойно, но Иэн чувствовал, что начальник начинает закипать. — Разрешите вам напомнить, что вы наш гость и прибыли сюда без официальных полномочий, а посему, хотя мы и благодарны вам за любую посильную помощь, это отнюдь не означает, что…

— Постойте, — спешно перебил его Иэн, — быть может, вам будет интересно узнать, что мне удалось выяснить?

Старший инспектор Жерар скривил губы и нахмурился:

— Что ж, я слушаю.

— Может, продолжим у меня в кабинете? — предложил Крауфорд. — К тому же мне только что принесли заключение токсиколога по миссис Сазерленд.

— Что в нем? — спросил Иэн, направившись вместе с Жераром вслед за начальником мимо констеблей, с явным облегчением провожавших взглядами эту процессию. Когда все трое оказались в кабинете, Крауфорд плотно прикрыл дверь.

— Сами посмотрите, — сказал он, взяв со стола папку и протянув Иэну.

Тот спешно открыл ее и быстро забегал глазами по строчкам в поисках слов, которые подтвердили бы его подозрения. Долго искать не пришлось — на первой же странице черным по белому было выведено: «Причина смерти: отравление цианидом».

— Выходит, — сказал Иэн, поднимая взгляд на главного инспектора Крауфорда, — он не только душитель, но еще и отравитель.

— Не надо спешить, — возразил тот. — Мы не знаем, был ли это один и тот же человек.

— А кто эта дама? — спросил Жерар. — И почему ее отравили?

— Она знала что-то важное, — объяснил Иэн. — Ну или по крайней мере так думала.

— Но почему он просто не задушил ее? — задумчиво произнес Крауфорд.

— Хотел, думаю, чтобы эту смерть сочли естественной.

— Если бы не ваша настойчивость, так бы оно, скорее всего, и вышло, — сказал Крауфорд, задумчиво играя намотанной на пальцы веревочкой.

— Моя настойчивость и нос сержанта Дикерсона.

— Так что там вечером вчера стряслось? — спросил Крауфорд.

Иэн кратко обрисовал события.

— Надо было послать за мной, — сказал Крауфорд, протягивая Иэну утренний выпуск «Шотландца». — Сейчас на нас весь город смотрит.

Крупно набранная передовица гласила:

ХИЩНИК НА УЛИЦАХ ГОРОДА! БЕЗЖАЛОСТНЫЙ ХОЛИРУДСКИЙ ДУШИТЕЛЬ ВНОВЬ ОБВОДИТ ПОЛИЦИЮ ВОКРУГ ПАЛЬЦА. УЛИЦЫ ГОРОДА ВО ВЛАСТИ ПОХОТЛИВОГО МАНЬЯКА?!

Иэн застонал:

— Только не это — очередные бульварные сенсации!

— Кое-что они уловили верно, — заметил Крауфорд, — тут и правда прослеживается половая составляющая.

Иэн нахмурился:

— Так-то оно так, но не думаю, что все настолько просто.

Теперь нахмурился Жерар:

— Но ведь последний убитый был…

— Он — да, — перебил Иэн, — а Бобби Тирни — нет.

— Парижские газеты ни за что на свете не опустились бы до такого откровенного раскручивания паники. — Старший инспектор Жерар с отвращением взглянул на газетный лист.

— Рад за них, — сердито брякнул Крауфорд. — Ну а пока что вы в Шотландии, и чем скорее привыкнете к этому, тем лучше.

Француз изумленно вскинул брови, и казалось, вот-вот вновь впадет в ярость, но вместо этого внезапно рассмеялся:

— И не сомневайтесь, месье главный инспектор, я не забываю об этом ни на миг. Не смог, даже если бы захотел, — из-за местной кухни мой несчастный желудок не перестает страдать от несварения с тех пор, как я приехал.

— Наша стряпня, конечно, не чета французской, но я готов спорить на обед в лучшем эдинбургском ресторане, что наша полиция еще произведет на вас впечатление.

Инспектор Жерар натянуто улыбнулся:

— Мне остается надеяться, что вы правы, месье.

Иэн поднял заключение токсиколога:

— Можно как-то скрыть это от прессы?

— То есть официально объявить о естественных причинах смерти? — Крауфорд сложил руки на груди.

— Да, чтобы избежать еще большей паники.

— Договорились. Доверие к полиции и без того уже расшатано.

— Если миссис Сазерленд отравил именно душитель, — заметил Иэн, — он еще опасней, чем мы думали.

— А по мне, — покачал головой Жерар, — он и без того был опасней некуда.

— Почему вы так думаете? — спросил Крауфорд, проигнорировав замечание француза.

— Это свидетельствует о том, что он продумывает свои шаги заранее. Он явился к ней, подготовившись загодя, и сделал свое дело без свидетелей. Этот человек не делает ошибок.

— Мэ[39]рано или поздно он ошибется, — сказал Жерар, — и вот тогда-то надо его не упустить.

— Легко сказать, — проворчал Крауфорд, тяжело опускаясь за свой стол.

— Но почему он убил эту женщину только сейчас? — спросил Жерар.

— Видимо, не сразу понял, что она представляет угрозу.

— Что же, по-вашему, она собиралась вам сказать?

— Боюсь, этого мы уже никогда не узнаем.

— Что скажете об этих картах? — Крауфорд ткнул пальцем в доску, где висели портреты жертв в порядке их обнаружения. Снизу были прикреплены найденные на телах карты. — Что, по-вашему, они могут означать?

— Они весьма популярны в Париже, — сказал Жерар. — Это данс макабр — пляска смерти.

— Выходит, он мог привезти их с собой.

— Возможно, карты способны указать на род занятий убийцы, — задумчиво сказал Иэн.

— Он дразнит нас, — заметил Жерар.

— Это и так ясно, — кивнул Крауфорд. — Но что еще мы можем узнать о личности убийцы с помощью этих карт?

Жерар наклонил голову набок:

— Это как в покере, он будто пытается выложить… как на английском будет кёнтфлёш? Ах да, стрит-флеш.

— Вы правы, — кивнул Иэн. — И если учесть два французских убийства, всего карт будет пять, так что…

— …Эта его рука закончена, — сказал Крауфорд.

— Уи[40], — согласился Жерар, — и вопрос лишь в том, какой будет следующая?

— Зависит от того, какие еще карты есть у него в раздаче, — заметил Иэн.

А глядя сквозь высокое окно на яркое солнце, подумал, что нечего и думать обыграть убийцу той мелочью, что только и была пока что у них на руках.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Дерек Макнайр беспокойно расхаживал в начале моста Георга Четвертого — там, где он спускался к Кэндлмейкер-роу.

Фредди Каббинс снова опаздывал, и Дерек был сыт разгильдяйством друга уже по самое горло. Начинался базарный день, и они собирались смешаться с разгуливающей по Грассмаркету толпой и под видом праздных гуляк пошарить по карманам. Суббота была самым прибыльным днем недели — всецело поглощенные товарами покупатели чаще всего обнаруживали отсутствие кошелька, только когда Дерек с Фредди уже давно растворялись в толпе.

Низкорослый юркий Дерек редко привлекал внимание окружающих. Он казался им гораздо младше, чем был на самом деле, так что в нем до последнего не видели ни малейшей угрозы — а потом было уже слишком поздно. Гибкие тонкие пальцы мальчишки своей подвижностью не уступали капле ртути — он был способен выудить кошелек из дамской сумочки и исчезнуть так, что его и вовсе не успевали заметить. Фредди так не умел. Он был крупным парнем и гораздо чаще ловил подозрительные взгляды встречных, а то и удостаивался самого пристального внимания случавшегося где-нибудь неподалеку полицейского. Дерек вполне мог бы обойтись и без него, но они дружили еще с тех пор, когда Фредди впервые защитил от уличных драчунов незнакомого маленького паренька, а дружбу Дерек ценил и своей верностью другу гордился.

И все же, проходя в десятый раз мимо одного и того же дома, он почувствовал, что любому терпению может прийти конец. В этот момент он и увидел Фредди. Тот бежал по улице задыхающийся и без шапки, будто спасаясь от своры дьяволов.

— Опоздал, прости! — выпалил он. — Хотел яблоко слямзить и чуть было не попался в лапы к копперу — пришлось затихариться и переждать — Он стоял перед другом, истекая потом и всем своим видом умоляя о снисхождении. Крупные ладони Фредди торчали из рукавов несуразной шерстяной курточки, которую он перерос уже на несколько размеров, брючины штанов были короче, чем нужно, сантиметров на десять. В то время как Дерек почти и не вытянулся за последние год-два, Фредди пёр в высоту, как вырвавшийся из волшебной фасолины росток.

— Я уж решил, что не придешь, — обронил Дерек и решительно зашагал к ведущей на Грассмаркет каменной лестнице.

— Эй! Постой! — крикнул Фредди и бросился вслед за другом с неуклюжей грацией новорожденного жеребенка, сдувая с глаза упавший белокурый завиток.

— Теперь придется упущенное наверстывать, — бросил Дерек через плечо и одним прыжком обогнал величественно нисходящую вниз по ступеням дородную даму с огромной корзиной для покупок на толстом предплечье.

— Где начнем-то?

— У загонов народ потрясем.

Местные мидлотианские фермеры съезжались сюда по субботам, привозя с собой самый разный товар — от скота до домашнего варенья. Весь центральный проход был запружен мясниками, скотобойцами, подбирающими себе товар, и хозяевами, пришедшими сюда за припасами. Заполонившие всю площадь прилавки ломились от самых разных товаров — зелени с конфетами, провизии и сладостей. Торговля шла полным ходом. В окружавших площадь кофейнях было не протолкнуться от гуртовщиков и явившихся на закупки для господских кухонь слуг.

Жители Эдинбурга — как, впрочем, и шотландцы в целом, были народом прижимистым, но коли им случалось распахнуть кошельки, те уже не закрывались до самого вечера. А в кошельках этих перезванивались монеты — тут-то в дело и вступали Дерек с Фредди, твердо намеренные избавить своих сограждан от излишнего, оттягивающего карман бремени.

— Гляди в оба! — бросил Дерек приятелю, прежде чем они свернули на широкую улицу, заполненную торговцами и покупателями. Воздух звенел от истошного, жалобного блеяния и низкого мычания, пряный скотный дух растекался по и без того скверно пахнущим улицам города, а надо всем этим, как наседка на яйцах, высился Эдинбургский замок, сотни лет неусыпно охраняющий город.

Дерек быстро огляделся в поисках конкурентов. В базарный день на эту площадь стекались все карманники города. Лучшие из них вершили свой промысел легко и непринужденно, а вот менее искусные привлекали внимание полиции и заставляли горожан держаться настороже. На той стороне улицы Дерек увидел Терри Макни, по прозвищу Крыс, замершего в тени и выглядывающего подходящую жертву. Крыс был настолько искусен в своем ремесле, что его уважали даже местные констебли, только и мечтающие однажды сцапать этого мастера своего дела с поличным. Впрочем, ему случилось-таки как-то угодить за решетку по доносу держателя ломбарда, которому он попытался сбыть его же собственные золотые часы.

— Видать кого-нибудь? — спросил Фредди, глядя туда же, куда и Дерек. Порой казалось, что он попросту неспособен на самостоятельные поступки, а только и может, что подражать своему более энергичному товарищу.

— Крыс уже тут, но с ним проблем не будет.

— А что его дружок, Джимми Снид? — встревоженно поинтересовался Фредди. Он побаивался здоровяка, который однажды застал мальчишек на территории, которую считал своей. Усилия, которые он предпринял, чтобы отвадить мальчишек от своих охотничьих угодий, не прошли даром — Дерек до сих пор чувствовал на своем горле здоровенные пальцы громилы, Фредди же в тот раз был так напуган, что обделался.

— Снида не видать, — сказал Дерек. — Давай-ка приниматься за работу, пока не явились любители и все нам не испортили.

— Ага, — в голосе Фредди не было ни капли энтузиазма. Появление Крыса напугало его, и теперь он старался держаться как можно ближе к Дереку, проталкивающемуся через толпу, и все время нервно озирался.

Отработанный многими годами практики метод работы Дерека заключался в том, чтобы забраться как можно глубже в толпу. Стоящие на отшибе люди вели себя, как правило, более внимательно, полагая, будто стянувший кошелек воришка немедленно бросится наутек и можно успеть его догнать. Как же они ошибались! На самом деле Дерек даже находил некоторое удовольствие в том, чтобы некоторое время постоять рядом с человеком, из чьего кармана он только что вытащил кошелек. Иногда он даже перебрасывался с ним словцом-другим. Когда же наступала пора уходить, мальчишка с ловкостью скользкого угря исчезал между тесно спрессованными телами.

Он вклинился между парой адвокатов в белых париках, которые жарко спорили о свободе Шотландии — говорить о ней в Эдинбурге любили гораздо больше, чем что-то для нее делать. Фредди плелся за Дереком, старательно пытаясь подражать другу, но не имея и капли его таланта. Он шел, сопровождаемый вскриками, жалобами и бранью, то и дело наступая людям на ноги, врезаясь в них и задевая локтями.

— Эй, поосторожней там!

— Смотри, куда прешь!

— Простите, пожалуйста… Извините. Ой, прошу прощения.

Дерек оглянулся и обреченно вздохнул, глядя на друга, неотступно следующего за ним, как хвост за кометой. Он знал, что Фредди ничуть не виноват в своей неуклюжести, но иногда ему ужасно хотелось избавиться от этой беспомощной обузы. Дерек задержал дыхание и проскользнул между двумя хорошенькими хозяюшками с плетеными корзинами, мимоходом проведя рукой по их круглым задкам. Однако девушки были так заняты сплетнями и пересудами, что даже не заметили этой вольности.

Дерек всегда предпочитал пробираться в самый центр толпы, потому что в толчее люди гораздо спокойней реагировали на прикосновения соседей. Шарить по карманам здесь было гораздо проще — как и ухватить при случае какую-нибудь кумушку за упругую ягодицу или запустить нескромный взгляд в низкий вырез корсажа. Дерек был способен с такой мимолетной легкостью касаться женских прелестей, что их хозяйка в жизни ничего не заметила бы. Впрочем, даже почувствовав прикосновение, она неизменно обратила бы осуждающий взгляд на ближайшего взрослого мужчину — разве мог кто-нибудь заподозрить в столь распущенном поведении щуплого десятилетнего мальчишку?

Дерек был уже на взводе, как готовый к выстрелу пистолет, и вывести его из шаткого эмоционального равновесия могла любая пустяковая мелочь — например, чересчур сильное благоухание украшающей женскую шляпку розы. Фредди же знай себе поспешал сзади, похожий на большого золотистого ретривера, изо всех сил старающегося угодить хозяину.

Дерек как раз изучал редингот преуспевающего с виду мужчины средних лет, гадая, сколько денег может оказаться у него в бумажнике, когда за спиной поднялась какая-то суета. Обернувшись, он увидел ту самую матрону, которую они с Фредди обогнали на спуске к рынку. Она стояла багровая от гнева, с величественно воздетым в сторону Фредди пальцем.

— Вор! — раздался трубный глас. — Хлеб хотел у меня стащить!

Фредди обмер, будто пригвожденный к месту, и выпучил глаза. Дерек понял, что надо действовать быстро, пока друга не схватил первый опомнившийся зевака. Нещадно расталкивая соседей, он пробился к бедняге и, схватив его за руку, повернулся лицом к женщине.

— Это брат мой, он идиот и немой, — при этих словах из глаз Дерека брызнули слезы. Вдобавок к бесчисленному множеству других своих талантов он был еще и прекрасным актером-импровизатором — Пожалейте! Бедняга просто проголодался, а попросить еды не умеет.

Лицо женщины смягчилось. Она сочувственно закачала головой, румяные щеки заблестели от слез.

— Божечки мои, хорошо хоть ты сказал. На вот — бери скорей, — участливо заворковала она, суя булку Дереку.

— Нет-нет, мэм, я не могу…

— Говорю тебе — бери! Ты хороший мальчик, раз заботишься о своем бедном брате, — сказала женщина, взъерошивая мальчишке волосы. — Вот вам полкроны на двоих.

Дерек принял монету и несвязно пробормотал что-то в знак благодарности. Фредди смотрел на происходящее с совершенно идиотским выражением лица — неудивительно, что добрая женщина купилась на эту дурацкую историю. Наградив мальчиков еще одной нежной улыбкой, она развернулась и продолжила свой путь вдоль выставленных на площади прилавков. Несколько привлеченных этой сценкой зевак потеряли всякий интерес к мальчишкам и, сочувственно бормоча что-то и покачивая головами, вернулись к своему главному в этот день занятию — глазеть и покупать.

Дерек ухватил Фредди за запястье и перетащил его на другую сторону улицы.

— Ты ж весь день псу под хвост пустил! — прошипел он, размахивая булкой перед лицом приятеля. — И все из-за какого-то жалкого куска хлеба!

— Есть хотелось, — жалобно возразил тот.

— Мы ж здесь сегодня вообще работать больше не сможем! Засветились так засветились! Все, баста! — сказал Дерек, с отвращением глядя на друга.

— А что ж тогда делать? — спросил тот со слезами в голосе.

— Делай что хочешь, — махнул рукой Дерек. — А я пойду найду подходящее местечко и хоть что-то добуду. На! — он сунул Фредди полкроны. — Можешь купить себе еще одну булку.

С этими словами он развернулся и не оглядываясь зашагал прочь, чувствуя, как звенящая в ушах злость заглушает робкие возражения совести.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Мурлыча что-то себе под нос, фокусник-иллюзионист устанавливал свой столик в углу Грассмаркета. Субботняя площадь бурлила сошедшимися для вечного ритуала купли и продажи людьми. Он любил показывать фокусы на улице — пусть это было сложнее, чем в зале, но зато все выходило гораздо ярче и честнее. Ему нравилось чувствовать непосредственную связь с публикой, вблизи наслаждаться восторгом и изумлением в глазах одураченных зрителей. Хотя нет, не «одураченных» — скорее завороженных, ведь он именно что завораживал их, вводил в мир тайн и чудес, где было возможно все, и они покорно шли за своим провожатым.

Для почина он показал несколько фокусов с шелковым шарфом и кольцом — простенькие трюки, выполнить которые не составляло труда тому, кто учился у лучших из лучших — от Херманна Великого до Робер-Удена. Его речь лилась плавно, движения были завораживающими, да и выглядел он по своему обычаю великолепно — одна за другой проходящие мимо под руку с супругами женщины вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его, и замедляли шаг, к неудовольствию поторапливающих их мужей. Постоянная практика отточила его врожденный талант к «престидижитации», как это мастерство называли на континенте, или «фокусничеству», как говорили тут.

Выудив из крошечного китайского фонарика букет цветов, он дунул на фонарик, отчего тот засветился, а цветы бросил барышне в юбке с красно-зеленым тартаном. Она изящно поймала букет и ответила вспыхнувшим из-под ресниц взглядом, но в следующую минуту муж уже увел ее с тротуара. Волшебник искренне любил производить впечатление на женщин, однако реакция их мужей доставляла ему не в пример большее удовольствие.

Он разрезал длинную веревку на две части, а потом вновь соединял их, дунув на стык. Вытаскивал кроны из-за ушей изумленных зрителей и извлекал из-под шляпки юной особы живую голубку. Заправлял яркие платки в свой сжатый кулак, а потом той же рукой вытаскивал их из сумочек щегольски наряженных лам, красневших и со смущенным смешком опускавших глаза под его пытливым взглядом. Он делал все это и еще много другого, собрав в конце концов вокруг себя изрядную толпу из зрителей, первые из которых были привлечены фокусами, а последующие, отчаянно тянущие шеи и пытающиеся разглядеть происходящее, — уже самой растущей толпой.

Но все это была только увертюра, всего лишь прелюдия к главному зрелищу, к демонстрации искусства, в котором равных себе он не знал, — к карточным фокусам. Подлинный повелитель карт, он мог заставить их скакать словно живые, руки его порхали с молниеносной легкостью, а непрекращающееся журчание речи, сопровождающей все движения, не давало сосредоточиться и самому пытливому из зрителей.

— Кто хочет взять карту? — спросил он, неожиданно выстреливая колодой из одной руки в другую, так что карты стремительно пронеслись в воздухе, как пятьдесят два отдельных маленьких бумеранга. Зрители пораскрывали рты, кто-то нервно зааплодировал, по толпе пронесся благоговейный шепот:

— Видала, Мэри?

— Волшебник, как есть волшебник!

— В жизни такого не видал!

— Господь всемогущий!

— А по мне, так как бы не сам Сатана!

Он улыбнулся и одним движением распахнул перед собой веер из карт:

— Ну же! Выбирайте любую!

На него глядели по-детски доверчивые лица взрослых людей.

Дело сделано — теперь они в полной его власти. Он глубоко вздохнул и еще раз улыбнулся своим подданным, а потом заметил среди них чумазое невеселое лицо уличного бродяжки. Под его взглядом мальчик нахмурился и засунул руки глубоко в карманы. Волшебник широко улыбнулся ему:

— Как тебя зовут?

— Фредди, — ответил тот, не поднимая глаз от своих обшарпанных ботинок.

— Бери карту, Фредди, и не бойся — я не кусаюсь.

Мальчик робко потянулся за картой, и волшебник почувствовал, как на него накатывает горячая волна предвкушения. Ночь обещала быть славной.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Выстрел пушки с бастионов Замковой горы уже давно ознаменовал час дня, и тени в коридорах здания эдинбургской полиции стали вытягиваться. Покрывало облаков начало потихоньку затягивать сиявшее все утро напролет солнце, грозя городу возвращением унылой зимней хмари. Впрочем, трое мужчин, сосредоточенно замерших над столом в кабинете главного инспектора, этого даже не заметили — они были слишком заняты обсуждением загадочной личности еще одного — четвертого.

— Вы очень поможете нам, если сможете отыскать место, где были куплены эти карты, — сказал Крауфорд Жерару.

— Малёресма[41], они очень популярны в Париже, — ответил француз, — само собой, мы уже неоднократно пытались нащупать концы, но пока что не нашли ничего дефинитиф[42]. Но я могу вернуться в Париж, чтобы заглянуть во все щели, как думаете?

— А мои источники сообщают, что такие карты можно купить и в одной из эдинбургских лавок, — сказал Иэн.

Крауфорд с любопытством глянул на него из-под сдвинутых кустистых бровей:

— И что же это за источники такие?

— Сержант Дикерсон, — солгал Иэн. Ему совсем не хотелось рассказывать Крауфорду про Джорджа Пирсона и его страстное желание участвовать в расследовании.

— А где ж, разрази его гром, он сам?

Иэн хотел было честно рассказать о причине отсутствия сержанта, но передумал:

— Допрашивает потенциального свидетеля, сэр.

Крауфорд проворчал что-то себе под нос и опустился на стул.

— Что ж, если вы считаете, что он справится…

— Дикерсон отличный малый. Есть еще два-три направления, которые мне хотелось бы отработать.

— Например?

— Одежда Керри О’Донахью пахла опиумом.

— Вот как?

— У меня на примете есть несколько мест, где он мог раздобыть зелье.

Старший инспектор Жерар вздернул густую черную бровь:

— Врема?[43] Мне бы очень не хотелось уезжать, но вечером у меня поезд до Лондона. Однако прежде я хотел бы пригласить вас обоих на обед.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Крауфорд, — но мне надо домой к жене. Давайте в другой раз.

— Сёртенма. Э ву, месье?[44] — Жерар повернулся к Иэну.

— Благодарю вас, но у меня на сегодня запланирована еще одна беседа со свидетелем.

Инспектор Жерар покачал головой:

— Должен признаться, мне абсолютно непонятно равнодушие шотландцев к еде. Во Франции мы считаем хорошее блюдо сакре-сэн[45]— как это будет по-английски?..

— Да примерно так же, — кивнул Иэн, — священным[46].

— Уи, се ля мем шоз[47]. Для нас хорошая еда — это очень важно, чувственное плезир[48] — понимаете?

— Это все наше шотландское пресвитерианство виновато, — сказал Крауфорд, — целая нация чертовых стоиков. Впрочем, от сладкого никто тут не откажется, — и он отправил в рот еще одно печенье.

— Ведь время от времени освежать тело и душу… се ампортан[49], не так ли? — спросил Жерар.

— Завидую вашему галльскому плотоугодию, — сказал Крауфорд, — но я уже слишком стар, чтобы меняться. Идите обедайте, приятного аппетита.

— Мерси, для меня было честью работать с вами, — сказал Жерар и протянул руку. Иэн с Крауфордом по очереди крепко пожали ее. Несмотря на то что их первая встреча получилась не слишком гладкой, Иэну было жалко отпускать француза — как, судя по всему, и Крауфорду.

— Я буду телеграфировать вам завтра, — сказал Жерар, надевая пальто и шляпу.

— Завтра воскресенье, — напомнил Крауфорд, — утром я буду в церкви.

— Э ву, месье?[50] — повернулся Жерар к Иэну.

— По воскресеньям я обычно навещаю тетю.

— Кстати говоря, когда эта ваша тетушка наконец-то удостоит меня ответом касательно своих фотографических услуг? — вмешался Крауфорд. — «Надежда торжествующе взмывает на распростертых крыльях»[51], знаете ли.

— Простите, сэр, — она с радостью принимает ваше предложение.

— Могли бы и раньше сказать, — проворчал начальник, — передавайте ей мою благодарность.

— Я также сообщу ей о вашем отменном знании Бёрнса, сэр. Она его большая поклонница.

— Хоть кто-то еще ценит достойного шотландского поэта.

— Я могу рассчитывать, что вы незамедлительно свяжетесь со мной в случае появления любых новых обстоятельств? — нетерпеливо вклинился Жерар.

— Непременно, — сказал Крауфорд. — До свидания, главный инспектор, и спасибо вам.

После того как Жерар вышел, Крауфорд отправил в рот еще одно печенье и протянул жестянку Иэну:

— Извините за вчерашнее… Это из-за жены. Болеет.

— Мне жаль это слышать, сэр, — сказал Иэн и взял печенье. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Не хочу об этом. И спасибо, что делаете дело, не дожидаясь моих указаний.

— Не за что, сэр. Но мне уже пора на встречу.

— Возьмите еще одно печенье на дорожку.

— Спасибо, — сказал Иэн, запуская руку в жестянку, и вышел. Когда он подходил к лестнице, раздался знакомый голос:

— Привет, босс.

Иэн обернулся и увидел облокотившегося на перила Дерека Макнайра, еще более чумазого, чем обычно.

— Вовремя ты, — сказал Иэн, — куда запропастился-то?

— Мне, между прочим, еще на хлеб зарабатывать надо. Я оставил сообщение вашему брату.

— Мне нужно точно знать, что именно тебе сказала хозяйка, — сказал Иэн, спускаясь вниз по лестнице. Выйдя на улицу, он зашагал к проулку Стивенло-клоуз.

— Миссис Сазерленд, что ли? — спросил Дерек, стараясь не отставать.

— Да.

— Она очень добрая — супу мне налила и вообще.

— Умерла она.

Дерек замер на месте:

— Что случилось?

— Ее отравили.

— Но с ней же все в порядке было, когда я уходил… — потрясенно пробормотал Дерек. — Постойте… суп! Вы же не думаете, что… но зачем кому-то травить такую добрую женщину?..

— Я хочу, чтобы ты в точности повторил все, что она тебе сказала.

— Сказала, что нашла что-то.

— А что именно, не сказала?

— Нет.

Иэн вновь зашагал по улице, Дерек держался рядом.

— Ничего особенного в доме у нее не заметил?

— Например? — спросил Дерек, пнув попавшийся на мостовой камешек.

— Может, подозрительное что-нибудь — ну или кого-нибудь?

— И не вспомню. Я же сказал — когда уходил, с ней все в порядке было.

— А на улице никого не заметил?

— Да нет… Хотя постойте, слонялся там какой-то тип, будто ждал кого-то.

— Где ты его увидел?

— Да прямо перед домом, на тротуаре.

— Как он выглядел?

— Сам из себя красавец, волосы черные. Одет был как джентльмен. Глаза еще светлые такие, необычные.

— Рост?

— Да обычный вроде. Вы, к примеру, выше.

— Так будто бы ждал кого-то, говоришь?

— Ага.

— Тебя видел? — спросил Иэн, сворачивая на Каугейт.

— Прямо в глаза глянул — да еще так, будто дырку во мне провертеть взглядом хотел.

Иэн остановился:

— Вполне возможно, что тебе угрожала нешуточная опасность.

Дерек фыркнул:

— Да кому такой грязный бродяжка, как я, сдался?

— Он ни минуты не колебался бы, если б заподозрил, что ты что-то знаешь.

— Ну или это просто любовник дамочку свою ждал.

— Ты ж сказал, что он прямо на тебя уставился.

Дерек рассмеялся:

— Мистер, если бы я за каждый такой взгляд по полкроны получал, то давно б богаче царя Соломона был.

— Но явно не мудрее.

— А вы попробуйте так пожить, как я живу, — посмотрим, насколько вас хватит. Мудрость, знаете ли, разная бывает.

— Не сомневаюсь, — бросил Иэн, сворачивая на Гатри-стрит.

— А куда это вы собрались?

— С одной девушкой побеседовать.

Дерек присвистнул:

— Романтика!

— Ничего подобного.

— Ха! Все так говорят.

— Что ты вообще можешь знать о женщинах?

— Пока что меньше, чем хотелось бы, но как слегка подрасту, скучать им точно не дам, вот увидите.

— Послушай меня, — сказал Иэн, останавливаясь перед домом Харли, — тебе нужно быть осторожным. Постарайся больше не соваться в это дело.

— Вот те раз! Только-только начал помогать закону, вместо того чтобы все время его нарушать, и пожалте!

— Где твой друг Фредди? Вдвоем вам безопасней будет.

Дерек сосредоточенно уставился на свои ногти с траурной каймой и принялся ковырять ботинком бордюр:

— Мы с ним вроде как поцапались.

Иэн вытащил из кармана четыре соверена и протянул их Дереку. Мальчик вытаращился на монеты, изумленно распахнув рот.

— Это все, что у меня сейчас есть, — сказал Иэн, — но если пообещаешь, что больше не станешь соваться в это дело, я дам еще.

— А на следующее дело меня возьмете?

— Сейчас мне нужно, чтобы ты пообещал, что не станешь лезть в чужие дела и будешь осторожен.

— А не помогать-то вам выгоднее выходит, чем помогать.

— Я туда, — сказал Иэн, указывая на дом, — а ты можешь пойти помыться где-нибудь — деньги у тебя теперь есть.

— Да ну, — отмахнулся Дерек, — монахини и забесплатно меня помоют. Да только мне плевать.

— На мытье или на монахинь?

— На то и на другое вместе.

Иэн засмеялся:

— Ладно, иди уже, пока еще во что-нибудь не влип.

Он подождал, пока Дерек, радостно пританцовывая, не скрылся за углом, а потом постучал в дверь. Ему открыла величественная Бернадетта, которая выглядела теперь даже внушительней, чем раньше, — в темно-голубом платье с белыми манжетами и воротничком, а также белоснежным передником им под стать.

— Здравствуйте вам, инспектор! — ее сочный ирландский акцент обращал на себя внимание не меньшее, чем внушительная фигура. — Чем помочь вам могу? — спросила она, вытирая полотенцем вымазанные в муке руки. Многообещающий знак, подумалось Иэну. Он не забыл ее кремовые пирожные, а урчание в животе красноречиво напомнило, что время обеда уже давно прошло.

— Мисс Харли дома?

— Сейчас узнаю, сэр.

— Весьма обяжете, Бернадетта.

Она коротко кивнула:

— Обождите здесь.

— Спасибо.

Стены гостиной, в которой оказался Иэн, были увешаны буколическими английскими пейзажами и сценами охоты с мчащимися вдаль всадниками в окружении лающих псов. Юджин Харли между тем совсем не произвел на него впечатления лошадника — как, впрочем, и приверженца любого другого спорта, требующего физических усилий. Тем удивительнее было утверждение его племянницы о любви дядюшки к гольфу.

Он прислушался к тяжелым шагам Бернадетты, поднимающейся на второй этаж к спальне Кэтрин Харли. Сперва раздался стук в дверь, а затем приглушенные голоса. Иэн навострил уши, но разобрать ничего не смог. Ступеньки лестницы вновь заскрипели под ногами спускающейся Бернадетты, и вот уже служанка опять стояла напротив него.

— Мисс Харли слегка нездорова, — сказала она, пряча взгляд, — но коли хотите, карточку оставьте…

Ее речь прервал звук открывшейся наверху двери и приглушенный возглас.

— Простите, сэр, — сказала Бернадетта, тревожно оглянувшись на эти звуки, — хозяйка моя…

В этот момент на лестнице появилась Кэтрин Харли — опять в белом, только теперь это была ночная рубашка оттенка слоновой кости. Девушка стала спускаться, неверно пошатываясь из стороны в сторону, одной бледной рукой держась за перила, а второй оглаживая свои спутанные волосы. Бернадетта бросилась на помощь хозяйке, кудахча как наседка:

— Да что ж это вы, миледи! Да ведь больны вы! Вам в постель надо!

Кэтрин Харли отмахнулась от суетливых попыток служанки остановить ее и продолжила спускаться, покачиваясь из стороны в сторону. Казалось, она пьяна. Увидев Иэна, девушка простерла к нему руку:

— Ты вернулся, Стивен! Слава богу, вернулся! А я уж решила, что умер ты. Как же я скучала!

При виде ее отсутствующего взора и спотыкающейся походки Иэна внезапно озарила обжигающая догадка. И как он мог не понять этого раньше? Кэтрин Харли была опиумной наркоманкой.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Пассажиры кружились в стенах железнодорожной станции Уэйверли, как капли плохо размешанных сливок в чашке чая, то и дело составляя столь замысловатые геометрические фигуры, что замершему посреди величественной залы человеку в темной накидке оставалось только диву даваться. Какое разнообразие, какие бесконечные возможности! О, в сердце людском столько зла…

Он небрежно прислонился к стене у входа в чайную и принялся разглядывать толпу. Ничто на этом свете не любил он так, как охоту — и последние мгновения погони за жертвой всегда были особенно волнующи и сладки, поэтому на сей раз он решил продлить их. Это было единственной причиной, по которой пронырливый эдинбургский инспекторишка до сих пор не умер. Но, подумал он, с улыбкой зажигая сигарету, дойдут руки и до него, просто чуть позже. Самое сладкое можно оставить напоследок и ударить неожиданно, чтобы застать жертву врасплох. Но сегодня он метил совсем в другую цель.

Ждать пришлось недолго. Когда последние отблески дня погасли за решетками высоких окон, в зал стремительно вошел подтянутый, хорошо одетый мужчина. Отстояв очередь в кассу, он направился к выходу, звонко цокая каблуками ботинок по полированному полу вокзала.

Мужчина в темной накидке отделился от стены и с невозмутимым лицом проследовал за ним, держась на некотором расстоянии, до платформы № 18. Остановившись рядом, он уткнулся в газету и стал ждать поезда, который уже подходил к перрону, исторгая клубы белого дыма из единственной трубы. Под прикрытием этой окутавшей платформу завесы мужчина в черной накидке коротко и сильно толкнул своего соседа в поясницу. В следующий миг он уже шагал прочь, не видя, как его жертва отчаянно хватается за воздух в тщетной попытке остановить неизбежное падение под колеса приближающегося поезда.

Скользнув в двери главного зала, мужчина смешался с толпой, уже тревожно замершей от горестных криков и причитаний, донесшихся с платформы № 18. Если бы в этот момент кто-то смог охватить взглядом весь главный зал вокзала, он бы заметил, что одновременно с тем, как все присутствующие бросились к платформе на шум и крики, один-единственный человек быстро и спокойно прошагал в противоположном направлении к выходу из здания. Никто еще ничего не успел понять, а он уже, не сбавляя шага, взбирался по мосту Георга Четвертого, чтобы спустя несколько минут бесследно раствориться в недрах Старого города.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Смятение Бернадетты было столь же очевидным, сколь трогательны оказались ее отчаянные попытки защитить свою хозяйку. Когда ей стало ясно, что Иэн все понял, служанка попыталась спешно увести мисс Харли наверх, но не тут-то было. Девушка сбежала в гостиную и обвила Иэна руками.

— Бедный мой милый Стивен! Ну расскажи, где же ты был? — говорила она, ласково гладя лицо гостя.

Иэн позволил ей увлечь себя в следующую комнату под суетливые увещевания служанки.

— Ну же, ну же, — умоляюще твердила она, — да разве ж этот джентльмен на мистера Вайчерли схож?

Кэтрин тем временем толкнула Иэна на золотую козетку и уселась рядом.

— Так это ж он и есть! — воскликнула она, цепляясь за руку инспектора, как за спасательный круг в бескрайнем океане.

Бернадетта покачала головой, в ее добрых зеленых глазах заблестели слезы:

— Вам бы и вовсе лучше из спальни не выходить, пока не полегчает.

— Чепуха, я пре… прекрасно себя ч-чувствую, — ответила Кэтрин, не без труда выговаривая слова и сонно моргая отяжелевшими веками. Ее прямые волосы в беспорядке лежали на худеньких плечах, а прозрачная сорочка не скрывала до костлявости худой фигуры. Кэтрин показалась Иэну еще более худой, чем при их первой встрече всего несколько дней назад.

— Ты мне л-лекарство при… принес? — спросила девушка, легонько похлопывая его по плечу.

Иэн взглянул на Бернадетту, та опустила глаза.

— Да, — сказал он, — чуть позже дам.

— А я сейчас хочу, — капризно сказала девушка, по-детски оттопырив нижнюю губку.

— Давай так, — сказал он, — иди наверх и оденься, а потом мы с тобой поедем в город кататься.

— О, Стивен! — воскликнула Кэтрин, обхватив его лицо руками. — Чудесная идея! Ну а ле-лекарство дашь?

— Сразу дам, как оденешься.

Девушка испытующе, словно подозревая ложь, посмотрела ему в глаза, но потом все же поднялась с козетки и неверным шагом пошла к лестнице, бросив оттуда на него еще один пристальный взгляд. Несмотря на шаткую походку Кэтрин, Иэну показалось вдруг, что она не поднимается по лестнице, а взлетает, не касаясь ступенек ногами, будто наркотический дурман усугубил и без того свойственную ей ауру бесплотности.

Когда Кэтрин скрылась, Иэн повернулся к горестно обмякшей Бернадетте:

— Лауданум, не так ли?

Служанка растерянно моргнула, а потом качнула своей большой головой с массой рыжих кудряшек:

— Прошу прощения, сэр? — Видно было, что она изо всех сил старается притвориться оскорбленной в лучших чувствах.

— Ваша верность госпоже достойна уважения, но вы же понимаете, что никак не поможете мисс Кэтрин, скрывая от всех ее пагубное пристрастие?

— Я и правда не смекну, о чем вы, — сказала Бернадетта, не оборачиваясь, но это не помешало Иэну услышать ее сдавленный всхлип.

— В этом нет вашей вины, — сказал он.

— А то, думаете, не знаю? — страдальчески воскликнула женщина, резко поворачиваясь к нему. — Я ж с ней ночи напролет сижу, когда бедняжка заснуть не может!

Вашей госпоже очень повезло с вами.

— Может, и повезло, — сокрушенно сказала Бернадетта, — да толку-то?

— Давно она уже?.. — спросил Иэн. — Я про привычку эту.

Бернадетта грузно опустилась на протестующе заскрипевший под ее тяжелым задом диван. Иэна несколько удивила такая вольность — похоже, горе заставило женщину позабыть обо всех классовых различиях.

— Она-то с самого детства нервной девочкой была, а уж как мать померла — милее женщины и не было на свете, Бог мне свидетель! — тут Бернадетта перекрестилась, — сущая беда началась. Вы уж простите мисс Харли, ей немало горя повидать пришлось.

— Не мне ее судить. Я искренне надеюсь, что она найдет силы победить свой недуг, пока не будет слишком поздно.

Бернадетта не сдержала дрожи. Ей, конечно, и самой не раз приходилось видеть отсутствующий взгляд тех несчастных, что без остатка предались пагубному зелью, — их нередко можно было встретить в виндах и проулках Кэннонгейта. Те из них, у кого не было средств на утоление губительной жажды, вскоре начинали торговать своим телом.

— По всей видимости, зельем этим ее до недавних пор Стивен обеспечивал, — задумчиво сказал Иэн.

— Да, сэр. Бог знает, где он его брал.

— Дядя знает?

— Да уж не мог не заметить, хотя мне и слова не сказал, благослови его Господь.

— Где он сейчас?

— В конторе. Мистеру Вайчерли и по сию пору замены не нашел, так что сидит там, сердечный, допоздна.

— Бернадетта, — сказал Иэн, — я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, где мистер Вайчерли мог добывать это вещество. Вполне возможно, что от этого зависят жизни очень многих людей.

— Лауданум-то?

— Лауданум — это производный продукт опиума, как вы, наверное, и без меня знаете.

— Э-э… ну да, припоминаю, сэр.

— Так что, если у вас есть хоть какие-то предположения касательно того, где мистер Вайчерли мог приобретать опиум, я бы искренне попросил…

— Постойте-ка, — перебила она, — мистер Вайчерли и верно не раз говорил, что в заведение какое-то ходит, да как оттуда ни придет — все не в себе, ну… под воздействием, так скажем.

— Что за заведение?

— Да будто бы про сову что-то… Я так поняла, что это навроде паба, но ведь и недопоняла чего, может?

— Больше ничего не помните?

— Китайца несколько раз вспоминал какого-то, Понг звать. Я потому запомнила, что на игру похоже — пинг-понг… Ну его еще виф-ваф называют, — добавила она в ответ на непонимающий взгляд Иэна.

— Ах да, — кивнул он, — настольный теннис.

— Вот-вот.

— Спасибо, Бернадетта, — Иэн поднялся и, наклонившись, поцеловал добрую женщину в лоб, — вы мне очень помогли.

Служанка покраснела и замахала на него руками, на которых еще местами лежала мука:

— Пустое! Хоть бы это вам помогло бы того найти, кто бедного мистера Вайчерли убил.

— А вы пока приглядите за мисс Харли, хорошо?

— Все сделаю, сэр.

Выходя из дома Харли, Иэн почувствовал, что его шатает от голода. Голова была легкой, как воздушный шарик, а ноги будто и вовсе не касались земли — Иэну казалось, что он не шагает, а почти летит нал мостовой, словно помощник фокусника. Купив у первого же прилавка пирожок с мясом, он чуть было не подавился, проглотив его в один присест. Потом Иэн вытер пальцы платком и решительно зашагал в сторону Кэнонгейта — средоточия всего темного, недоброго и противозаконного в Эдинбурге.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Джордж Пирсон задумчиво стоял у выходящего на Роял-террас окна, на подоконнике исходила паром чашка горячего чая. В его хотя и просторной, но изрядно захламленной семикомнатной квартире свободного места было мало, так что подоконники часто превращались в импровизированные столики. Нижняя часть окна запотела от пара, но Джордж вполне отчетливо видел простирающуюся внизу улицу. Он смотрел на пешеходов, спешащих по мостовой тремя этажами ниже, и мог различить черты каждого, сам при этом оставаясь невидимым за скрывавшими его полное тело зелеными парчовыми портьерами.

Он всегда чувствовал себя уютнее, прячась за чем-нибудь — конторкой консультанта ли, занавесками или дверными косяками. Джорджу казалось, что вне укрытий, у всех на виду, его тело становится беззащитным, болтается в пространстве, как бесполезный придаток, цель и смысл которого он попросту не в силах был осознать.

А потому Джордж коллекционировал. Фарфор, мебель, кружевные салфетки, книги по истории разных стран — без разницы. В окружении всех этих предметов он чувствовал себя в безопасности, под защитой. Собирательство утешало его, заполняя внутреннюю пустоту, ненадолго удовлетворяя постоянный неутолимый голод. Все эти вещи были лишь физическим воплощением чего-то гораздо более глубокого и важного. Джорджа мучила мысль, что вся мудрость человечества может однажды исчезнуть в мгновение ока. Он верил, что в недрах каждого неодушевленного предмета сокрыто что-то бесконечно более важное и нужное, чем банальный материалистический мир.

Взяв чашку и сделав глоток, Джордж сморщился. Он забыл купить сахару, да к тому же передержал чайник, так что теперь этот дорогой улун стал горьким. Джордж вернул чашку на изящное бледно-голубое блюдце. Он не мог избавиться от странного беспокойства. Даже взгляд на чашку с блюдцем, замечательный и очень недешевый образец знаменитого далтоновского фарфора, не смог успокоить взбудораженные нервы. Все субботнее послеполуденное время он провел за книгами, вот только это были не труды по истории или ботанике, как обычно, нет — на этот раз Джордж обратился к теме преступности во всех ее подробностях, кровавых и непристойных.

Преступления были страстью Джорджа, а уж в изучение интересующих его тем он всегда уходил с головой. К тому же стоило признать, что он был более чем увлечен инспектором Гамильтоном. Ладная фигура Иэна и его пытливые серые глаза зачаровали Джорджа Пирсона.

Он сделал еще один глоток горького чая и остановил свой взгляд на юной парочке, рука об руку идущей по мостовой под его окнами. Девушка доверчиво прижалась к спутнику, и хотя опущенная вуалька мешала разглядеть черты ее лица — эта поза и каждое мельчайшее движение спутников дышали подлинным счастьем. Одеты оба были просто, а значит, подумал Джордж, о богатстве говорить не приходится, но при виде такого беззастенчивого счастья его сердце сжалось от зависти. Он знал, что никогда не сможет так же публично выразить свои чувства — они в глазах общества были извращением. Живущие в его теле желания можно было удовлетворить лишь в притонах самого низкого пошиба, но сама мысль об этом не вызывала у Джорджа ничего, кроме отвращения.

Несмотря на свою захламленную квартиру, Джордж Пирсон был человеком весьма брезгливым, и мысль о том, чтобы лапать какого-то незнакомца в темной вонючей комнатушке, казалась ему невыносимой. Являясь прирожденным романтиком, Джордж мечтал о любви, а не о похоти, жаждал союза душ, а не грубого животного совокупления. Он жил в состоянии постоянного неудовлетворенного желания, мучимый образами торжествующей вокруг любви. И все же, думал он, эта острая сладость неудовлетворенного желания лучше, чем вообще ничего.

В день своего знакомства с инспектором Гамильтоном Джордж твердо вознамерился помочь ему всем, чем только сможет. Он остановил свой взгляд на груде книг, сваленных около его любимого глубокого кресла, подголовник и подлокотники которого украшали кружевные салфетки. Книга, которую он сейчас читал, лежала в самом кресле, распахнутая на главе о мотивации преступника. Вот что не до конца понятно во всех этих убийствах, подумалось Джорджу, хотя… Могло ли статься, что у него с преступником гораздо больше общего, чем можно было ожидать?

Джордж еще раз взглянул на пожелтевшие по краям страницы. И не означает ли это, что убийцу вполне можно встретить в одном из тех мест, которых сам он так долго избегал? Кобальтовая синь неба за окном постепенно темнела, Джордж в нерешительности прикусил губу, а потом шагнул к висящему на вешалке пальто. Сгущающаяся ночь и пряный искус опасности манили его. Джордж чувствовал толчки быстрее забегавшей по жилам крови. Запирая дверь, он понял, что никогда еще не чувствовал себя настолько живым.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Знай шотландский король Давид Первый, заложивший в 1128 году Холирудское аббатство, что однажды его детище превратится в резиденцию британских королей, он наверняка проклял бы дело рук своих. Судьба же окрестностей аббатства, известных как Кэнонгейт (от древнешотландского «гайт», то есть «дорога»), оказалась и того печальней. Некогда получившее имя от каноников аббатства, место это со временем превратилось в обитель нужды и всевозможного греха. Когда эдинбургская полиция объявляла в розыск очередного преступника, начинать поиски практически всегда следовало здесь — в кварталах шатко взгромоздившихся друг на друга ветхих домишек, пронизанных причудливо вьющимися среди осыпающихся стен и просевших фасадов виндов и проулков.

Именно сюда и привело Иэна Гамильтона продолжение его расследования. Если кто-то хотел без лишних вопросов разжиться порцией опиума, ему была прямая дорога в Кэнонгейт. И вот Иэн, вооруженный только смутными фактами упоминания жертвой совы да китайца по имени Понг, отправился искать то место, где Стивен Вайчерли покупал опиум.

По случаю вечера субботы местные пьяницы и бузотеры, не упускавшие случая гульнуть и в будни, вели себя особенно вызывающе. Здесь же по грубым мостовым бродили хорошо одетые обитатели Нового города, выглядывая себе спутницу для ночи греховных удовольствий среди ветхих жилищ местных жителей — малоприятного сборища воров, громил и карманников. Именно тут размещалась бóльшая часть городских скотобоен, а также немало пабов, отчего на улицах Кэнонгейта стояла своя особая вонь — густая смесь запахов теплой крови, холодной стали и скисшего пива. Окна запертых скотобоен зияли темнотой, а вот бары призывно освещали улицы — из их незакрывающихся дверей вырывалось пьяное пение, и один за другим выбегали дюжие громилы. Аккуратно обходя кучи мусора и груды навоза, Иэн прошел под стеной «Зайца и гончей». Изнутри раздавался нестройный хор из полудюжины пьяных голосов, распевающих популярную непристойную песенку:

Крошка Нелл была баба что надо,

Разбивала сердца с полувзгляда,

Зад имела огромный, белоснежный и сдобный,

Только знай берегись пердежа!

Иэн покачал головой — неизменная страсть к соединению половой и сортирной тем всегда озадачивала его. Когда он думал о женщинах (хотя обычно старался этого и не делать), то совсем не так, как о них пелось в соленых застольных песнях. В следующее мгновение у него из-за спины раздался знакомый голос:

— Бессмысленный рев великого немытого[52] — отталкивающе, не правда ли?

Иэн стремительно развернулся и обнаружил перед собой улыбающегося во весь рот Джорджа Пирсона в плаще-накидке и твидовой кепке.

— А вы тут что забыли?

Улыбка сошла с лица Пирсона.

— А с коих это пор человеку отказано в праве идти туда, куда он хочет, не подвергаясь допросу?

— Послушайте, мистер Пирсон, я ценю ваш интерес к делу, но не стоит больше ходить за мной, правда.

— Я и не хожу за вами, инспектор, — раздраженно ответил библиотекарь, — мы встретились здесь по чистой случайности.

— Совпадения случаются отнюдь не так часто, как вы, видимо, считаете.

— Я сказал «случайность», а не «совпадение».

— Не вижу никакой разницы.

— Совпадение не предполагает никакой причины нашего здесь обоюдного присутствия. Случайность же наличие такой причины допускает.

— И причина эта…

— Выслеживание убийцы.

— Мистер Пирсон, — воскликнул Иэн, предупреждающе вскинув ладони, — только не вздумайте вообразить себя моим помощником в этом деле.

— И думать ни о чем подобном не смею, уверяю вас. Доброго вечера, инспектор, — сухо ответил библиотекарь.

— Доброго, — кивнул Иэн и зашагал дальше в темноту. Однако, не пройдя и нескольких метров, он обернулся и обнаружил, что библиотекарь идет следом. Иэн нахмурился: — Почему вы идете за мной?

— Ну, поскольку мы, судя по всему, идем в одном и том же направлении, я решил пропустить вас вперед, дабы не обременять своим обществом, — ответил Пирсон, закуривая трубочку.

— И куда же именно вы направляетесь?

Пирсон выпустил изо рта облачко дыма, оно замерло и спустя мгновение растворилось в завесе тумана.

— Намереваюсь посетить один притон.

— Какой?

— А вам что за дело?

— Да можете вы уже сказать, куда идете, или нет?

— Называется «Совиное гнездо».

— «Совиное гнездо»?! — Иэн не смог сдержать изумления.

— Ну да… а разве вы его знаете?

— Намерен узнать.

— Ясно, — сказал Пирсон, не трогаясь с места.

— Ну?

— Что «ну»?

— Вы покажете мне дорогу или нет?

— Сперва отчитали меня за то, что я вам мешаю, а теперь просите показать дорогу?

Иэн сделал глубокий вдох и вспомнил тетю Лиллиан, почти наяву услышав ее голос: «Не глупи, Иэн. Ты всегда слишком уж нетерпелив». Он взглянул на круглое лицо попыхивающего трубочкой библиотекаря в ореоле завитков табачного дыма.

— Прежде всего я попрошу вас ответить на один вопрос.

— Да?

— Откуда вы узнали об игральных картах?

— Мальчик рассказал.

— Вы про Дерека Макнайра?

— Да. Это было за завтраком, вы ушли тогда к себе в комнату.

— Он не должен был этого делать, — нахмурился Иэн.

— До нашего вчерашнего разговора я вообще не знал, что это тайна. Вот и решил уйти от ответа, чтобы не подводить парня.

— Мы не стали обнародовать эту информацию.

— А он тогда откуда узнал?

— Он сам нашел карту на теле одной из жертв.

— Ужас какой, — сказал библиотекарь, поежившись, но глаза его при этом возбужденно заблестели.

— Ну так отведете вы меня теперь в это заведение?

Лицо Джорджа Пирсона растянулось в улыбке.

— Конечно, инспектор, нам сюда. — С этими словами Джордж рванулся с места и, несмотря на свою нескладную фигуру, зашагал с такой скоростью, что поспешившему вслед Иэну пришлось придержать чуть было не слетевшую шляпу.

Быстро растворившись в тумане, они так и не заметили темный силуэт, притаившийся в тени домов на противоположной стороне дороги. Человек зашагал вслед за ними, держась на темной стороне улицы и прижимаясь к стенам домов. Где-то вдалеке скорбно завыла собака, а туман становился еще гуще, все крепче заключая Эдинбург в свои мрачные объятия.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Неприметный и лишенный вывески вход в «Совиное гнездо» мог найти только тот, кто точно знал, где его искать. Через незапертые железные ворота Джордж с Иэном попали на маленькую площадь, оставив позади проулок Флешмаркет-клоуз. «Подходящее названьице»[53], — мрачно подумал Иэн, глядя на перебегающую дорогу крысу. Каменные ступени в дальнем углу площади вели в подвальный этаж старинного жилого дома шестнадцатого века. Иэн спустился вслед за Пирсоном и, отворив потемневшую от возраста тяжелую дубовую дверь, оказался в полутемном подвале, заполненном клубами табачного дыма.

Из источников света здесь была лишь пара настенных газовых рожков да несколько наугад расставленных свечей. Часть посетителей сидела вдоль барной стойки в дальнем от входа углу, а остальные стояли парами вдоль голых кирпичных стен. Сквозь табачную вонь то и дело пробивался сладковатый запашок опиума. Начинавшийся у бара узкий коридор вел к задним помещениям заведения, откуда, скорее всего, и доносится, подумал Иэн, этот настырный аромат.

Мужчины у бара встретили появление Иэна и Джорджа подозрительными взглядами. Иэн почувствовал, как от волнения у него сбивается дыхание, однако, к его удивлению, обычно застенчивый Пирсон решительно пересек залу, уверенно раздвигая встречных, и уселся за барную стойку рядом со стройным молодым мужчиной. Иэн последовал за библиотекарем, опустив глаза пол многочисленными взглядами посетителей и стараясь не смотреть на них.

Какой-то мужчина с сильным глазговским акцентом негромко проговорил за его спиной:

— А этот ничего так, я б с ним не прочь.

Спутник говорящего разразился гортанным хохотом, обдав Иэна запахом виски, а потом захлебнулся в приступе кашля.

Неуютно поеживаясь, Иэн вспомнил, как тетушка Лиллиан рассказывала однажды, сколько неприятностей ей пришлось пережить в молодости из-за навязчивого внимания со стороны мужчин. Только сейчас он вполне понял, что она имела в виду. Чувствуя жар в отчаянно пылающих ушах, он подсел к Джорджу Пирсону, мирно беседующему с барменом — рослым рыжебородым ирландцем с золотой серьгой в ухе.

— С вас шиллинг, — сказал он, опуская на стойку перед библиотекарем два стакана виски, а потом окинул оценивающим взглядом Иэна: — Он с вами?

— Да, со мной, — спокойно ответил Пирсон.

— Неплохо! — Бармен широко осклабился, обнажив два ряда безупречно белых зубов.

Он живо напомнил Иэну пирата — еще бы платок вокруг головы, и можно прямиком отправлять на шхуну, несущуюся по волнам под «Веселым Роджером». Джордж поднял стакан:

— Ну, дай Бог тебе жить все дни твоей жизни.

— Такого еще не слыхал, — сказал бармен.

— Джонатан Свифт.

Ирландец ухмыльнулся:

— А! Дублинец, благослови его Господь!

— Аминь, — кивнул Джордж.

Спокойствие библиотекаря произвело на Иэна сильное впечатление. Джордж явно чувствовал себя гораздо уверенней, чем он сам — все сильнее стушевывающийся с каждой минутой.

Бармен снова улыбнулся, показав свои великолепные зубы:

— А вы, похоже, знаете толк в англичанах.

— Благодарю.

— Друг-то ваш все молчит.

— Скромничает, — сказал Джордж. — А вообще-то он здесь, чтобы расспросить вас кое о чем.

— О чем это?

Иэн сунул руку в карман и уже испугался было, что потерял карту, но нащупал картонный прямоугольник и протянул его бармену:

— Случалось видеть такую?

— Дай-ка гляну, — сказал ирландец, опираясь мощными руками на стойку. Разглядывая карту в тусклом свете газовых рожков, он задумчиво теребил свою рыжую бороду, а потом поднял взгляд и с хитрой ухмылкой спросил: — А мне-то что с того?

Иэн набрал полную грудь воздуха, мысленно подбирая подходящий ответ, но Пирсон заговорил первым:

— Как насчет того, чтобы эдинбургская полиция воздержалась от облавы на ваше заведение?

— Так вы копперы, что ли? — Бармен изумленно поднял брови.

— Я да, — кивнул Иэн, досадуя на библиотекаря за излишнюю разговорчивость.

К стойке подошел подтянутый мужчина средних лет в безукоризненном костюме. Сияющая белизна галстука бросалась в глаза даже в царящем здесь полумраке, золотой жилет с рединготом явно были пошиты из дорогой ткани, а дополняли безупречную картину глянцево поблескивающие ботинки. Худое лицо с высокими скулами напомнило Иэну отца.

— Проблемы, Нейт? — спросил джентльмен.

Бармен-пират выпрямился и сложил руки на груди:

— Тут в наши ряды коппер затесался.

Джентльмен настороженно глянул на Иэна:

— Да неужто? Надо признаться, раньше они мне здесь не попадались. Что вам нужно? — К этому времени многие из посетителей уже внимательно наблюдали за происходящим у стойки. Очевидно, элегантный джентльмен был здесь человеком важным — возможно, даже содержателем всего заведения.

— Я здесь отнюдь не для того, чтобы кого-то арестовывать, — сказал Иэн, чувствуя себя очень неуютно под множеством направленных на него взглядов.

— Мы разыскиваем убийцу, — важно объявил Джордж. Он, похоже, всецело наслаждался происходящим.

— Ясно, — сказал джентльмен в элегантном костюме, — и чем же мы можем вам помочь?

— Кому-нибудь приходилось видеть такую карту? — сказал Иэн, поднимая руку. Обращенные к нему лица остались безучастны, но тут из толпы выступил невысокий молодой человек. Почти еще мальчик, из-под густой челки на Иэна настороженно глядели темные глаза, а рабочая одежда и грязные руки красноречиво свидетельствовали, что паренек, скорее всего, работает в доках Лейта.

— Да давеча, — сказал он, подтверждая свою классовую принадлежность еще и характерным акцентом, — тут один тип фокусы показывал, ну и колода у него точь-в-точь такая же была.

— А как он… — начал было Джордж, но Иэн прервал его энергичным толчком локтя в бок и спросил сам:

— Вы встречали его раньше?

— Да нет вроде, если так-то подумать. А фокусы он тому парню показывал, которого потом мертвым нашли.

— Керри О’Донахью?

— Ну, фамилии-то я не знаю, — ответил парень, не поднимая взгляда от своих потрепанных ботинок, — а вот звали его Керри, это так.

— Мы здесь не привыкли интересоваться фамилиями, — пояснил Иэну элегантный джентльмен.

— А к убийству-то эта карта каким боком? — спросил докер.

— Собственно говоря… — начал было Джордж, но тут Иэн с силой наступил ему на ногу. — Ай! — воскликнул библиотекарь, наградив инспектора возмущенным взглядом.

— Я не имею права комментировать ход расследования. — Иэн повернулся к юноше: — Вы можете описать этого человека?

— Рассказывай, Питер, — кивнул элегантный.

— Ну, весь красавец такой из себя, — сказал юноша и внезапно покраснел.

— А чуть поподробнее? — Иэн почувствовал, что и его щеки заливает краска.

— Что там еще… Ну, пониже вас будет… Роста, скажем так, среднего, и в плечах широкий. Волосы темные, волнистые вроде как… Да, глаза у него совсем бесцветные были — почти прозрачные.

— Как одет?

— Как джентльмен — первый класс одежка и часы золотые.

— Часы-то Питер прежде всего остального замечает, — прокомментировал из-за стойки пират, — верно, парень?

Питер кашлянул и смущенно взялся за пряжку ремня. Бармен расхохотался, а вслед за ним засмеялись было и другие, но тут элегантный осадил их одним коротким строгим взглядом.

— Тихо! — сказал он. — Питер помогает инспектору как умеет. Шутки тут ни к чему. Разве только, — добавил он, поворачиваясь к бармену, — тебе тоже есть что рассказать.

— Меня тогда за стойкой не было, — угрюмо отозвался Нейт и отвернулся, принявшись натирать стакан.

— А еще что-нибудь о нем вспомните? — снова спросил Питера Иэн. — Голос, может быть?

— Ну, говорил он как ученый… послушать, вроде как англичанин, а вроде по-иностранному как-то звучало, точно и не скажу. — Дальше Питер рассказал о том, как Керри выбрал карту и вскоре покинул заведение вместе со своим спутником.

— Вы не согласитесь описать этого человека полицейскому художнику?

— Да можно, наверное.

— Вот моя визитка, — сказал Иэн, — я буду в участке завтра с самого утра.

— Я после церкви прийти смогу.

— Спасибо, — сказал Иэн, — вы нам очень помогли.

— Разрешите угостить вас, мистер… — спросил элегантный и выжидающе замер.

— Инспектор Иэн Гамильтон, к вашим услугам.

— Что ж, инспектор, не желаете ли выпить чего-нибудь с вашим приятелем? — при этом элегантный взглянул на Джорджа, который с готовностью закивал.

— Нам уже пора, — сказал Иэн. — Спасибо, мистер…

— Зовите меня Терренс.

— Благодарю вас, мистер Терренс.

— Всегда пожалуйста, — ответил элегантный с изящным полупоклоном. Его изысканные манеры и дорогая одежда недвусмысленно свидетельствовали о том, что это человек со средствами и достойного происхождения. Иэн подумал, что Терренс похож на адвоката, а то и на судью.

Таща за собой неохотно подчинившегося Пирсона, Иэн поднялся по скверно освещенным ступенькам. Бледная луна глядела сквозь голые деревья, как они шагают в проулок, выдыхая облачка пара, тут же смешивающиеся с укрывшим улицы туманом.

— И почему нельзя было опрокинуть еще один стаканчик перед уходом? — раздосадованно буркнул библиотекарь.

— Мы пришли сюда собирать информацию, — отозвался Иэн. О том, что ему было ужасно неуютно в «Совином гнезде», говорить он не стал. — Спасибо, что показали дорогу, сам я это место в жизни не отыскал бы.

— Пожалуйста. Что ж, я пошел, — угрюмо ответил Пирсон.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи. — Пирсон на миг замешкался, надеясь, что Иэн пригласит его заглянуть на стаканчик виски перед сном, а потом развернулся и зашагал в сторону Нового города.

Иэн не был уверен, что Джордж сказал правду, говоря о картах. Он решил, что при следующей встрече с Дереком Макнэйром обязательно задаст парню несколько вопросов. Дождавшись, пока грузная фигура Пирсона не растворится в пелене тумана, Иэн и сам двинулся к дому.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

Завитки тумана обвивали ноги шагавшего к Виктория-террас Иэна, словно выпрашивающий угощение кот. Проходя мимо «Зайца и гончей», он заметил метнувшуюся в боковой проход тощую фигуру. Что-то в осанке и стремительных движениях показалось Иэну знакомым, и он решил нагнать человека, хотя тот явно старался избежать встречи. Подбежав к пабу, инспектор выглянул из-за угла как раз вовремя, чтобы увидеть, как незнакомец сворачивает за противоположный угол здания. Иэн развернулся и побежал под стеной паба, надеясь, что беглец никуда не свернет.

Так оно и случилось. На углу здания, где узкий проулок выводил на освещенную газовым фонарем улицу, Иэн со всего размаху врезался в бегущего ему навстречу Крыса. Сперва на остром личике появилось выражение страха и удивления, а потом оно расплылось в фальшивой улыбке.

— Ну надо же, инспектор! Какой приятный сюрприз!

— Ой ли? У меня создалось впечатление, что вы хотели от меня сбежать.

— С чего бы это мне бегать?

— С ходу назову вам несколько причин.

— «Не узнавай друга в три дня, а узнавай в три года», — сказал Крыс, увлекая Иэна под сень свесов паба. — Но уж от вас-то я точно убегать не стал бы… Если б сразу узнал, конечно, — добавил он, нервно озираясь.

— Спутали с кем-то?

— Именно. Глаза подводят.

— Разрешите тогда поинтересоваться, кого и почему вы так опасаетесь?

Крыс деликатно кашлянул:

— Так, небольшое карточное недоразумение.

— Мухлевать тоже уметь надо.

— Ваши беспочвенные инсинуации ранят меня! — Появившееся на лице Крыса оскорбленное выражение было невероятно правдоподобным.

— А мы ведь не закончили наш разговор.

— Правда? — откликнулся Крыс, не сводя глаз с улицы, которую оглашали пьяные крики и смех из «Зайца и гончей».

— Помнится, во время нашей последней встречи в пабе мне удалось избавить вас от изрядной головомойки.

— В высшей степени любезно с вашей стороны, — сказал Крыс, беспокойно переступая с ноги на ногу и почесывая свой длинный нос.

— Может, согласитесь просветить меня в отношении нескольких деталей моего расследования?

— Я всегда счастлив возможности оказать служащим полиции посильную помощь, инспектор.

— Что вы знаете о карточных фокусах?

— А вам зачем?

— Боюсь, я не вправе раскрывать подробности дела.

— А с чего вы решили, что я знаю что-то о фокусах?

— Одна мышка нашептала — к слову сказать, не ваша ли то была кузина, мистер Крыс?

— Интересненько, — ответил тот, прижимаясь к стене паба, чтобы увернуться от брызг, летевших из-под колес проехавшего кеба. — Вот только мне, к сожалению, надо бы уже валить отсюда.

— Поменять позицию хотите?

— Вроде того.

— Прекрасно, — сказал Иэн, — я знаю отличное местечко неподалеку.

Вскоре они уже сидели в «Белом олене» — каждый с пинтой эля. Местные завсегдатаи были публикой гораздо менее шумной, чем в «Зайце и гончей», — сейчас за столиками сидели преимущественно студенты, предпочитающие дракам и бесчинствам Бёрнса и Милтона.

— Ну и? — сказал Крыс, стреляя взглядом по залу таверны. — Что вы хотели у меня спросить?

Иэн вытащил из кармана трефовую четверку:

— Видели когда-нибудь такую?

— Ну надо же, — сказал Крыс, разглядывая скелетов в залихватских фесках, — ничего себе картиночка. Нет, таких не встречал. Что еще вас интересует?

— Буду благодарен, если сможете рассказать мне об искусстве карточного шулерства.

— Мне, конечно, льстит ваше внимание, инспектор, но я занятой человек.

— За ваше время я вам заплачу.

Крыс наклонился вперед, изогнув тонкие губы в улыбке:

— Полагаю, вы не намерены использовать все, что я скажу, против меня же?

— Меня интересует гораздо более серьезное преступление.

Крыс надолго припал к кружке, потом поставил ее на стол и вытер губы.

— Шулерство — старинное искусство, его придумали для того, чтобы оставить с носом наживающиеся на людях заведения.

— И других игроков.

— Но дело это рисковое. Ни в коем случае нельзя поддаться искушению козырнуть своим мастерством.

— Отчего же?

— Потому что это верная смерть. Действовать нужно абсолютно незаметно — если, конечно, смерти специально не ищешь.

— А в карточных фокусах тот же принцип?

— Как говорил великий Робер-Уден, карточные фокусы — это шулерство на потеху. Техника тут дело второе. Самое главное в фокусах не твое мастерство, а эффект, который они производят.

— Каким же образом добиться такого эффекта?

— Главное в фокусе — заставить зрителей смотреть туда, куда тебе нужно. Способов для этого есть много, но самый известный — отвлечь их, направить их внимание на что-то иное.

Иэн махнул официанту, чтобы тот обновил стаканы.

— Продолжайте, прошу вас.

— Проще говоря, чтобы скрытно провернуть фокус, надо сперва дать зрителям что-то такое, от чего они не оторвут глаз. Давайте покажу, — сказал Крыс, вытаскивая из кармана жилета колоду карт. — Всегда ношу с собой на всякий случай. Попроще, конечно, чем ваша, да не в том фокус. А неплохо! — добавил он, хихикнув. — Фокус-то ведь и правда не в том, а?

Он принялся стремительно тасовать карты своими длинными тонкими пальцами, а потом протянул колоду Иэну:

— Берите.

Иэн вытянул бубновую четверку.

— Ага! — воскликнул Крыс с хитрой улыбкой. — Амбициозную карту взяли.

— То есть?

— Название такое. Она всегда оказывается на верху колоды, куда бы вы ее ни положили. Давайте покажу, о чем я.

Он ловко разделил колоду на две части и положил карту Иэна поверх нижней стопки рубашкой кверху.

— Ваша карта? — спросил он, отгибая ее и показывая Иэну.

— Да.

— А теперь засунем ее в середку верхней стопки — видите?

— Да.

— Теперь снова делаем одну колоду, и карта должна быть где-то посередине, верно?

— Да.

— И тем не менее она каким-то образом снова забирается наверх, — сказал Крыс, снимая верхнюю карту и показывая Иэну все ту же бубновую четверку.

Иэн непонимающе уставился карту:

— Как это у вас вышло?

— Это двойной подъем — прием весьма распространенный. Вы обратили внимание, как я отогнул карту, показывая ее вам, когда она лежала на нижней половине колоды?

— Да.

— Так вот я благополучно ввел вас в заблуждение. Поверх этой карты лежала другая — и именно ее я засунул в середину верхней половины колоды. Двойной подъем.

— Потрясающе.

— Детские забавы. Впрочем, хороший фокус должен производить впечатление, даже если его потом объяснишь.

— Я впечатлен.

Крыс алчно взглянул на него:

— А может, выразите свое восхищение в более осязаемой форме?

Иэн вытащил кошелек и протянул ему пятифунтовую банкноту.

— Весьма великодушно, — кивнул Крыс, аккуратно складывая бумажку и убирая ее в карман жилета. — Надеюсь, я еще не раз смогу быть полезен вам в будущем.

— Вполне возможно, что вы только что помогли мне найти ответ на главную загадку этого дела.

— А подробнее?

— Я могу сказать только, что там, судя по всему, не обошлось без искусного переключения внимания.

Иэн поднялся и бросил несколько монет на стол.

— Но…

— Благодарю, я перед вами в долгу.

Инспектор накинул пальто и вышел на темную улицу, оставив удивленного Крыса наедине с двумя полупустыми кружками имбирного эля.

Обнаружив свою квартиру пустой и темной, Иэн одновременно почувствовал облегчение и разочарование. Впрочем, Бахус несколько скрасил возвращение, пронзительно известив о своем голоде и кружась вокруг ног хозяина. Аккуратно переступив через кота, Иэн отправился на кухню и впился в остатки приготовленного братом мяса. Ел он стоя, время от времени бросая куски жадно хватавшему их Бахусу.

Когда Иэн добрался до кровати, кот тут же устроился рядом и, закинув лапу на руку хозяина, громко замурчал. Глаза Бахуса были полузакрыты, а на морде застыло выражение полного умиротворения. Ну почему, подумал Иэн, глупому животному так легко достается счастье и спокойствие, в то время как люди устраивают бесконечные войны, чтобы резать друг друга, и готовы часы напролет измышлять, как причинить собрату вред?

Почему семья, призванная дарить покой и утешение, становится источником мучений? История его собственной семьи оборвалась слишком резко, оставив чересчур много вопросов без ответа. Это было похоже на бездарную повесть с хромым сюжетом, оставившим множество линий без должного завершения. Иэн рассеянно гладил голову Бахуса, а тот вдруг протянул лапу к лицу хозяина и легко провел подушечками по его щеке. Сердце Иэна сжалось от стыда и сожаления. Ну почему ему гораздо проще сдружиться с бессловесной тварью, чем по-доброму отнестись к собственному брату? А может, он был обречен отталкивать людей из-за того, что в его характере не хватало чего-то важного? Грудь Иэна стиснул приступ жалости к самому себе, но он тут же привычно отгородился от этого чувства другой, гораздо более приемлемой для него эмоцией — злостью.

Взглянув на тоненький полумесяц, робко заглядывающий в окно с востока, Иэн решительно натянул одеяло до самого подбородка, и все же хоровод тревожных мыслей не оставлял его. Трагедия, случившаяся с его семьей, не страшнее сотен других, что происходят каждый день, — так зачем же настырно бередить рану? Боль и ярость прочно поселились в его сердце, вольготно устроившись там совсем как кот, лежащий сейчас под боком, и Иэн был бессилен изгнать их.

Наконец он сел, зажег стоящую на тумбочке лампу и, покопавшись в выдвижном ящике, достал белый лист. Иэн не думал, хороши ли строчки, которые он вывалит на бумаге, или бездарны, — ему просто становилось от этого легче.

Безвольна Бога длань, бездушна,

Иль даже хуже того — равнодушна.

Да как он смеет требовать от нас того.

Что сам нам не дает, пустыми пичкая словами

О той любви, которую от нас же прячет,

А мы тем временем сгораем от стыда,

Как против вали в спальню приведенная невеста.

Иэн не слишком-то верил в христианского Бога — просто его ярости нужна была хоть какая-то мишень. Строчки и правда ослабили напряжение, так что, вновь откинувшись на подушку, Иэн даже улыбнулся при виде Бахуса, вытянувшего лапу, будто приветствуя возвращение хозяина.

Но когда он наконец заснул, сон не принес облегчения. В явившихся кошмарах Иэн гнался за убийцей по забитым людьми улицам, сквозь лабиринты клоузов и виндов, пока оба не уткнулись в голую кирпичную стену. Когда задыхающийся убийца повернул к преследователю побагровевшее лицо, Иэн окаменел. Из глубины темного зловонного тупика на него смотрел его собственный брат.

— Что, не ожидал? — глумливо выкрикнул Дональд. — Дурень ты дурень! Улики повсюду были, да только ты их даже не замечал.

Иэн попытался ответить, но не смог выдавить ни звука — язык отказывался подчиняться ему, как и ставшие ватными ноги. Он беспомощно смотрел, как Дональд превращается в одного из тех мерзких скелетов, что плясали на оставленных убийцей картах. Брат запрыгал в джиге, стуча голыми костями и не сводя с обомлевшего Иэна пустых глазниц. Вырвавшийся наконец из груди Иэна дикий вопль утонул в издевательском хохоте Дональда.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Люси Дэвенпорт шла по улице Кэнонгейт с обмотанной несколькими слоями фланели головой и безуспешно пыталась не обращать внимания на звучащие внутри ее голоса. А ведь она так надеялась, что, закрыв уши, сможет заглушить преследующий ее повсюду мучительный шепот!

Увы, она ошибалась. Сейчас Люси вела беседу с тем, кого она назвала Злобный Сет. Это был скверный тип, обожавший поносить ее и без конца напоминавший ей о ее никчемности.

«Неудивительно, что мать выставила тебя», — бормотал Сет Люси, ковылявшей под витриной «Галантереи Мак-Кленнона». Увидев ее, нарядные продавщицы разом закачали головами и зацокали язычками — ах, бедная Болезная Люси, одна-одинешенька на улице в такую непогоду. Но Люси не обращала на погоду ни малейшего внимания — когда она начинала слышать голоса, ей только и оставалось, что переставлять одну ногу вслед за другой.

«Дурошлепка никчемная», — снова забубнил ее мучитель. Сет обожал грязно ругаться: накануне он обозвал ее «фэни» — вдвойне обидным словом, означавшим одновременно дуреху и вагину.

— И вовсе нет, — пробормотала Люси, зажимая уши, потому что впереди показался шарманщик с обезьянкой. Горожане радовались встрече с ними лишь немногим больше, чем с самой Люси. И хотя дети обожали смотреть на трюки маленького зверька, большинство взрослых если и подавали шарманщику, то лишь в надежде на то, что он не станет задерживаться и пойдет дальше. При виде Люси шарманщик учтиво приподнял шляпу, как настоящий джентльмен, а она постаралась ответить не менее любезной улыбкой, хотя тут же невольно отшатнулась при виде скачущей обезьянки. Этот уродец с крошечной головкой, острыми зубами и глубоко посаженными глазками всегда напоминал ей сушеные человеческие головы, которые она девчонкой видела в лавках Лондона.

Ей казалось, что все это было уже очень давно — Болезная Люси прожила в Эдинбурге бóльшую часть своей жизни. Голоса впервые зазвучали у нее в голове на восемнадцатый день рождения, и вскоре после этого родители весьма бесцеремонно выставили ее на улицу. Сейчас она была в середине своего третьего десятка, хотя точно назвать свой возраст не смогла бы. Родители вместе со множеством других обитателей Эдинбурга погибли в последнюю эпидемию холеры, и Люси осталась на этом свете совершенно одна.

Но Эдинбург всегда пекся о своих чудаках, и редкий день проходил без того, чтобы кто-нибудь не предложил Люси миску горячей похлебки или старую одежку. Когда ее сознание прояснялось, Люси отправлялась в библиотеку и одну за другой поглощала все попадающиеся книги — от популярных романов до трудов по ботанике. Все окрестные пасторы знали ее и рады были видеть в церкви, а в лучшие дни она даже помогала проводить уроки в воскресных школах.

Но нынешний день был плохим. Когда она начинала слышать голоса, то не могла оставаться на одном месте и принималась бесцельно бродить по улицам, качая головой и разговаривая со своими невидимыми собеседниками. При виде Люси идущие в церковь семьи переходили на другую сторону улицы, а матери прижимали лица детей к юбкам, чтобы те не видели несчастную.

«Все только на тебя и пялятся, — сказал Сет. — Ты для них глупая бесполезная корова».

— Да что ты вообще можешь знать? — пробормотала Люси, потуже затягивая повязку на голове и останавливаясь перед витриной пекарни «Хлеб насущный». Глядя на пышные пироги и ряды пирожных в глазури всех цветов радуги, она почувствовала, как рот наполняется слюной. Вот бы попробовать хоть что-то из всей этой красоты…

«Куда это ты собралась?» — сварливо спросил Сет, когда Люси свернула за угол в узкий проулок.

— Заткнись уже, дурак, — пробормотала она, медленно шагая между двух стен на непонятный звук.

Вот он раздался вновь — явно отсюда, с задворок пекарни. Люси окинула пытливым взглядом тесный проход — несколько мусорных баков, груды редисочной ботвы да полуприкрытая клеенкой груда порыжевших пружин от кровати. Люси уже развернулась, чтобы вернуться на улицу, но тут со стороны ржавых пружин вновь послышался все тот же звук.

Осторожно обходя мусор, она подошла поближе и приподняла клеенку. Под ней прямо поверх пружин лежал мальчик лет десяти. Он не двигался, и Люси решила, что он умер, — выходит, это не его стоны привели ее в проулок? Светлые волосы мальчишки были прямыми и длинными, под глазами виднелись красные полукружья, но, несмотря на это и на размазанную по щекам грязь, его лицо показалось Люси симпатичным.

«Беги отсюда, корова ты тупая! — прошипел Сет. — Они ж решат, что это ты его порешила!»

Люси не стала обращать внимания на его слова, а прикоснулась к лицу мальчика, и тут он неожиданно распахнул глаза и попытался сделать вдох. Люси испуганно отшатнулась и со всего размаху шлепнулась на мостовую, больно ударившись о камни копчиком. Кое-как перевернувшись и встав на четвереньки, она подобралась поближе к мальчику. Тот снова закрыл глаза, не подавая признаков жизни. Люси присела рядом и, положив его голову себе на колени, убрала с глаз мальчика длинные светлые волосы и стала гладить его лоб. Губы его были синими, а лицо неестественно белым, в серых пятнах, как поверхность крапчатого мрамора.

— Ну же, — прошептала Люси, — дышать-то можешь?

Она понимала, что нужно как-то привести мальчика в чувство, но не представляла, что именно надо делать. Расстегнув воротник рубашки, Люси обнаружила охватывающий шею ребенка багровый след. Она достаточно много знала о смерти, чтобы с первого взгляда распознать след удушения.

— Кто ж это тебя так? — пробормотала она, и, к ее немалому удивлению, синие губы приоткрылись в едва заметной попытке что-то произнести. Люси припала к ним ухом:

— Что-что?

То были даже не слова, а едва слышный выдох умирающего человека:

— Ф-ф… Фок-с…

— Громче говори! — воскликнула Люси. — Что ты мне сказать-то хочешь, парень?

Однако сорвавшийся с уст мальчика выдох оказалось последним. Он медленно захрипел и сомкнул губы уже навсегда, оставив скорчившуюся на равнодушной мостовой Люси сжимать в объятиях холодное безжизненное тело.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Иэн Гамильтон проснулся вместе с ясным зябким рассветом.

Он смежил веки всего лишь на мгновение, однако, когда вновь поднял их, спальня уже была залита светом, от которого забухало в висках. Судя по направлению солнечных лучей, была уже середина утра. Иэн прерывисто вздохнул, потер пальцами глаза и замер, отчетливо услышав мощный звук работающего где-то совсем рядом парового движка. Повернув голову, он обнаружил прямо перед собой громко урчащего Бахуса с полузакрытыми глазами. Иэн даже удивился тому, насколько порадовало его присутствие животного — он протянул руку, и кот принялся усердно тереться пушистой мордочкой о пальцы хозяина.

— Уже поздно, — сказал он, сбрасывая одеяло, — пойдем завтракать.

В тот момент, когда ноги Иэна коснулись пола, раздался спешный стук в дверь. Он чертыхнулся и, накинув халат, вышел в прихожую. За дверью стоял сержант Дикерсон с вытаращенными глазами на все еще помятом после сна лице. Кое-как застегнутый мундир свидетельствовал о том, что хозяин натягивал его в изрядной спешке.

— Дикерсон, — непонимающе уставился на подчиненного Иэн, — у вас же сегодня вроде выходной.

— Собирайтесь, сэр, нужно идти.

— В чем дело?

— Парнишку убили — точь-в-точь как остальных.

— Где?

— Уорденс-клоуз, это сразу за Грассмаркетом.

— Тело уже видели?

— Нет, сэр, я как услышал — сразу к вам.

Иэн снова чертыхнулся:

— Ловите кеб, я выхожу.

— Да, сэр.

Через пять минут Иэн выбежал на улицу, оставив за дверью голодного раздосадованного кота. Предоставленный сам себе Бахус выскользнул на улицу через свою дверцу и отправился на поиски живого завтрака. На его счастье, Эдинбург никогда не знал недостатка во вредителях — и далеко не все они были четвероногими.

Когда Иэн вышел из кеба, остановившегося рядом с цепочкой констеблей, первым, что он почувствовал, была ударившая в нос пронзительная вонь гнилой капусты. Эдинбург был городом весьма пахучим, и очередная оттепель наполнила воздух самыми малоприятными из его ароматов. Здесь уже собралась толпа зевак, отчаянно тянущих шеи в надежде заглянуть в проулок. Среди них стояло несколько работников «Хлеба насущного» в белых передниках, Иэн заметил и пару газетчиков.

— Это опять душитель, инспектор? — крикнул один из них.

— Кого он убил на этот раз? — вторил другой.

— Когда вы его уже схватите?

Иэн молча прошел мимо в узкий винд на задках пекарни. Тело лежало на спине в окружении старого домашнего хлама — в глаза Иэну бросились торчащие ржавые пружины от кровати и треснутая маслобойка. С того места, где он остановился, были видны только ноги мальчика в не по размеру больших ботинках и таких же штанах. Иэн повернулся к сержанту:

— Кто обнаружил тело?

— Болезная Люси, сэр.

— Где она сейчас?

— Ждет вас в участке, сэр. Ее все это весьма расстроило, так что констебль Бауэрс решил, что будет неплохо напоить ее чаем.

— Только этого нам и не хватало — сумасшедшая свидетельница в бреду. — Иэн сделал шаг к телу, и в висках у него опять забухало. При виде светлых волос и знакомого липа он не смог сдержать стон: — О нет… Нет-нет-нет..

— Что такое, сэр? — спросил Дикерсон, участливо заглядывая в лицо Иэна. — Вы его знаете?

Иэн опустился на колени и аккуратно убрал светлые волосы с высокого лба, белого и холодного, как слоновая кость:

— Его зовут Фредди Каббинс.

— С виду бродяжка.

— Так и есть, сержант. — Иэн наклонился над телом и проверил карманы на мешковатой одежде мальчика. Она была тут как тут — аккуратно вставленная в жилетный карман карта, бубновый туз. Иэн поднял ее над головой, показывая Дикерсону.

Сержант вгляделся в кусочек картона и нахмурился:

— Он поменял масть, сэр.

— Начал новую руку.

— А для чего, как думаете?

— Хочет составить еще один стрит-флеш. — Иэн опустил карту в карман. — «Ад опустел, все черти здесь»[54], — пробормотал он, вглядываясь в лицо мертвого мальчика, застывшего на холодных камнях.

— Прошу прощения?

— Это из «Бури».

— Кажется, последняя пьеса Шекспира, да?

— И убийство это, видит Бог, последним будет! Запомните мои слова, сержант.

Но слова без следа растворились в шуме городского утра, и тогда даже сам Иэн почувствовал, что отнюдь не уверен в возможности выполнить обещанное.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Генри Стэндиш Райт вынырнул ранним утром воскресенья из недр тяжелого беспокойного сна — если это вообще можно было назвать сном — и уставился в потолок. Голова раскалывалась как с похмелья, хотя накануне он не выпил ни капли. После очередного аншлагового выступления в Королевском театре он едва дополз до постели, бесконечно измученный и телом и душой. Но, как это часто случалось, сон не приходил, и он провел большую часть ночи в изнурительной борьбе с остатками своей совести.

Генри рывком сел на шелковой простыне и, откинув в сторону тяжелое парчовое одеяло, погрузил ноги в глубокий ворс ковра. Роскошь вокруг лишь усугубляла муки, непрерывно напоминая ему о собственной никчемности. Завтраком большинства жителей этого города была корка хлеба да чашка нечистой воды, он же поглощал устриц да изысканный биф веллингтон, спуская за один-единственный день денег больше, чем иные зарабатывали за год.

Он неловко поднялся на ноги и поковылял в уборную; потом сел за туалетный столик возле кровати, огромный резной балдахин которой был изукрашен улыбающимися пухленькими херувимчиками и изящными крылатыми ангелами. Генри поднял глаза на собственное отражение и вздрогнул при виде ответившего ему жалкого загнанного взгляда. Это не был розовощекий херувим или ангел — то было лицо человека, за которым гнался сам Сатана. И никто, кроме него самого, не мог остановить этот жуткий кошмар. Но он был слишком слаб.

Генри вспомнил своего брата малышом, когда еще была жива мать, — каким же славным тот был мальчуганом, как гордо восседал на своей деревянной лошадке. А игры, в которые они играли вместе?.. Салки, четыре угла, ножички… Он изо всех сил пытался защитить брата от отца, гнев которого разил как небесный, но младший вел себя подчеркнуто вызывающе, неизменно получая лишнюю порцию ударов. Жестокие боксерские поединки на заднем дворе лишь закаляли его бунтарский дух. Чем отчаяннее Генри защищал брата, тем жестче становилось возмездие отца, чья злоба после смерти матери прорвала все мыслимые и немыслимые плотины.

В конце концов Генри удалось спастись, он попал в школу-пансион, а вот брату не повезло — он стал работать в аптеке отца и, стоя за прилавком, день за днем совершенствовал искусство обращения с картами, развлекая покупателей ловкими фокусами. Тогда же по округе поползли недобрые слухи — говорили, что младший Райт не в себе, что он жестоко поколачивает других детей, и это у него надо спросить, куда вдруг стали пропадать кошки и собаки. Генри никогда не обсуждал это с братом, но он и без того знал, во что превратился его брат и, возможно, — почему. Когда той давней весной Генри приехал из школы на свои первые каникулы, он увидел в глазах брата то, чего раньше там никогда не было, — жестокость.

Генри накинул халат и перебрался в богато обставленную ампирной мебелью гостиную с огромной свисающей с потолка люстрой. Голова раскалывалась от давящих воспоминаний. Он с тоской глянул на поблескивающий бутылками буфет, но все же преодолел искушение. Необходимо сохранить трезвый рассудок. На ковре перед входной дверью лежала свежая газета. Ее каждое утро просовывал под дверь работник отеля — один из тех, кто с утра до вечера трудится здесь ради того, чтобы его, Генри, все устраивало. Генри наклонился за газетой, застонав от боли в негнущейся спине. Заголовок ударил по глазам, как вспышка пистолетного выстрела.

СТРАШНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА ПЛОЩАДИ ГРАССМАРКЕТ — УБИТ РЕБЕНОК!

ХОЛИРУДСКИЙ ДУШИТЕЛЬ СНОВА В ДЕЛЕ — САМАЯ ЮНАЯ ЖЕРТВА НА СЕГОДНЯ

Генри рухнул на колени и изо всех сил вжался лицом в ладони, пытаясь исторгнуть из памяти сказанное некогда братом, но тщетно. Эта фраза вновь и вновь набатом гремела в его голове: О, в сердце людском, столько зла…

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

— Довольно уже этой белиберды и ахинеи! — рявкнул главный инспектор Крауфорд, обильно брызгая слюной. Иэн попятился и непроизвольно сморгнул, когда несколько капель все же долетели до его лица. — Теперь еще и ребенок? Боже милостивый, да когда мы схватим уже этого ублюдка?

Иэн молчал. Отвечать в разгар приступа начальственного гнева было неразумно — стоило дождаться, пока Крауфорд не успокоится.

— Ну и где же, черт возьми, Дикерсон? — проревел начальник.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ворвался багровый задыхающийся сержант с газетой в руке. Иэна удивило, что он даже не удосужился постучаться.

Крауфорд застыл, будто не зная — отчитывать сержанта за опоздание или за то, что тот вошел без стука.

— Почему так долго? — наконец громыхнул он.

Дикерсон трясущейся рукой протянул ему газету.

— Что там? — нахмурился Крауфорд.

— Старший инспектор Жерар, сэр, — пробормотал сержант, ткнув пальцем в набранную крупными буквами передовицу.

ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ НА ВОКЗАЛЕ УЭЙВЕРЛИ!

МУЖЧИНА ПОГИБАЕТ ПОД КОЛЕСАМИ ПОЕЗДА.

СЛУЧАЙНОСТЬ? САМОУБИЙСТВО?

ЧТО-ТО БОЛЕЕ ЗЛОВЕЩЕЕ?

— Боже правый, — потрясенно сказал Крауфорд, просматривая статью. — Это случилось всего лишь пару часов спустя после того, как мы расстались. Вы же не думаете, что…

Иэн мрачно кивнул:

— Весьма вероятное объяснение. — Он пробежал глазами первую страницу газеты. Все очевидцы, включая дежурного констебля Макки, уверяют, что не видели ничего подозрительного.

— Вызовите Макки и хорошенько его прожарьте, — сказал Крауфорд. — Может, все же вспомнит что-нибудь.

— Да, сэр, — сказал Иэн и повернулся к Дикерсону: — Не займетесь ли этим, пока я буду беседовать с Болезной Люси?

— Бегу, сэр.

Крауфорд тяжело упал в скрипнувшее пружинами кресло.

— Выудить из нее что-нибудь вразумительное будет непросто. Желаю удачи.

— Где она?

Крауфорд ткнул толстым большим пальцем в сторону камер:

— Спит. Ребята напоили ее чаем, а потом она захотела передохнуть — ну они и отвели ее в одну из камер.

— Может, сперва приведу ее, сэр? — предложил Дикерсон.

— Только поскорее, — сказал Иэн.

Дикерсон моргнул, лихо развернулся на каблуках и выбежал из комнаты.

Крауфорд провел рукой по своим густым рыжим бакам, задумчиво играя бечевкой:

— У вас есть хоть малейшая зацепка, Гамильтон?

— Возможно, у нас есть тот, кто видел убийцу собственными глазами.

— Ну так тащите его сюда.

— Обещал прийти сегодня. Думаю, он будет разговорчивей, если явится по собственной воле.

— Кто это?

— Зовут Питером.

— А фамилия?

— Я не спрашивал, но…

— Чего это не спрашивали?

— Просто и без того знаю, где его найти.

— А с тем, которого сбросили с Артурова Трона, есть тут связь? — Крауфорд бросил на подчиненного сердитый взгляд.

— Полагаю, это сделал один и тот же человек.

— А почему тогда всех остальных находили в проулках?

— Он заманил Вайчерли на вершину Артурова Трона, чтобы инсценировать самоубийство, либо, если это не выгорит, выдать случившееся за результат случайной драки. Он хотел ввести нас в заблуждение.

— А почему тогда с другими жертвами ничего не выдумывал?

— Обленился или же стал слишком самоуверенным. Когда он возомнил, что может действовать совершенно безнаказанно, то и убивать стал проще, без изысков. Он больше не пытается заметать следы — благодаря этому мы его и возьмем.

В приоткрытую дверь просунулась голова сержанта Дикерсона:

— Простите, сэр, я Люси привел, готова разговаривать.

— Спасибо, сержант, — сказал Иэн.

— Ну тогда я пошел. — Дикерсон придержал дверь, впуская женщину внутрь кабинета.

Люси Дэвенпорт была женщиной высокой и худощавой, из-за обветренного лица она выглядела гораздо старше своих лет — годов так тридцати, как прикинул Иэн. Облачена она была в бесчисленные, натянутые друг на друга с полным пренебрежением к моде одежки — одних тартанов тут набралось бы на целую дюжину кланов. На обтянутых непарными шерстяными носками ногах красовалась пара грубых мужских ботинок. Обмотанные вокруг головы куски фланели почти полностью скрывали волосы Люси. В таком одеянии, да еще из-за лица и рук, которые цветом и шероховатостью напоминали хорошо выдубленную кожу, она была похожа на безумного восточного падишаха.

— Здравствуй, Люси, — сказал Иэн, подвигая ей стул. — Присядешь?

Женщина отчаянно затрясла головой:

— Я не посмею, сэр, нет — он мне не позволит.

— Кто не позволит? — спросил Крауфорд.

— Мне нельзя называть его имя, сэр.

— Понятно.

— Может, тогда напишешь? — предложил Иэн, протягивая Люси бумагу и карандаш.

— Это можно, — ответила она и вывела похожими на пауков заглавными буквами: «ЗЛОБНЫЙ СЕТ».

— Злобный Сет? — Крауфорд поднял свою кустистую бровь.

— Это его голос ты слышишь в голове? — спросил Иэн. Люси горячо закивала. — И он говорит тебе, что делать?

— Чаще всего рассказывает мне, какая я дурная. Но я ведь не дурная, правда, сэр?

— Конечно же нет, Люси. А вообще-то мы надеялись, что ты поможешь нам найти того, кто убил Фредди Каббинса.

— Того мальчишку, что я нашла, сэр?

— Да, — сказал Крауфорд, — поблизости от трупа никого не видела?

— Я когда пришла, не было там никакого трупа, сэр.

— Как это? — нахмурился Крауфорд.

— Он еще живой был, когда я пришла.

— Живой? — видно было, что главный инспектор едва сдерживает нетерпение. Как бы он не напугал своим напором Люси, подумал Иэн, а то она и вовсе замолчит.

— Ага. Я спрашиваю, кто это его так, и он вроде как ответить хотел, да только воздуха уж не хватило — в бедняжке его не больше оставалось, чем в духе лесном.

— Так он еще и разговаривал? — спросил Крауфорд, вперив в Люси пытливый взгляд своих маленьких голубых глазок.

— Пытался, упокой Господь его душечку.

— А что он сказал?

— Вроде как «фок».

— Фок? — переспросил Иэн.

— Может, фамилия? — сказал Крауфорд. — Немецкая?

— Как думаете, что он хотел сказать? — спросил Иэн у Люси.

— Даже и не знаю, сэр. Я только и слышала «фок» вроде как, ну или, может, «фокс».

— Вам фамилия Фок говорит что-нибудь? — нетерпеливо спросил Крауфорд у Иэна, но тот лишь покачал головой.

Люси поежилась:

— А больше и не слышала ничего, как его ни спрашивала. Бедняжка просто взял и… — Она запнулась и вдруг прижала обе ладони к ушам и надрывно закричала: — Хватит! Отстань!

— Сет снова к тебе пристает? — спросил Иэн.

— Ну пожалуйста, — жалобно запричитала Люси, — уходи!

Крауфорд тяжело поднялся из кресла и открыл дверь.

— Сержант, — позвал он дежурного, — будьте любезны, накормите мисс Дэвенпорт, а потом проводите ее.

— Конечно, сэр, — ответил тот, входя в кабинет, и аккуратно взял Люси под локоть: — Пойдемте, мисс, сообразим вам перекусить что-нибудь, лады? — Женщина подчинилась и позволила вывести себя из кабинета, то и дело беспокойно подергивая головой, словно пытаясь что-то с нее стряхнуть.

— Хватит с нее вопросов, — сказал Крауфорд, когда за сержантом и Люси закрылась дверь. — Что скажете? Могло ей все это попросту привидеться?

— Не думаю. Звучало весьма здраво.

— И что же это может означать?

— Может быть, он пытался сказать «фокусник»?

— Фок, фокс, фокусник… — произнес Крауфорд, теребя свои баки. — Думаете, его фокусник убил?

— Это объясняет оставленные на трупах карты.

— А ведь и правда объясняет, — воскликнул Крауфорд. Иэн видел, что начальник старается не давать воли охватившему его воодушевлению, следуя старинному шотландскому обычаю никогда не забывать, что все надежды могут пойти прахом. Тогда, как не раз говорил Иэну отец, и разочарований будет меньше.

— К тому же, — продолжил Иэн, — показания нашего свидетеля из «Совиного гнезда» также указывают на то, что убийца искусен в обращении с картами и в карточных фокусах.

— Так почему он еще не здесь? Копперов, что ли, забоялся?

— Или же опасается, что и его убьют, если все нам расскажет.

— Тут наоборот — как бы не убили, если молчать станет, — пробормотал Крауфорд, дергая себя за баки.

— Вот-вот прийти должен, — сказал Иэн, глянув на настенные часы за спиной у начальника. Было пять минут первого. — Есть у нас сейчас художник свободный?

— Кейт Макгрегор сейчас в Инвернессе, — нахмурился Крауфорд, — а Сэмюэля Харрисона чирьями облепило. Кстати, как насчет вашей тетушки? Умеет она рисовать?

— Вообще-то еще в школе первый приз за рисунок получила.

— Передайте, что на кону репутация Эдинбургской городской полиции.

— Я обычно обедаю у нее по воскресеньям. Могу пойти пораньше и спросить, как она на это смотрит.

— Идите-идите. Если появится ваш свидетель, пошлю за вами обоими констебля.

— Вот адрес, — сказал Иэн, записывая его на листке бумаги.

— И да, Гамильтон, — сказал Крауфорд, когда Иэн уже был в дверях, — можете привлекать к делу всех, кого сочтете нужным, — делайте что хотите, только найдите этого дьявола.

— Спасибо, сэр.

— Любой полицейский в городе сочтет за честь поучаствовать в этом деле.

— Я ценю ваше предложение, сэр.

— Идите уже. И да, передайте тетушке, чтобы подкормила вас, что ли. Вы тоньше чертова пугала.

— Да, сэр, — ответил Иэн и, накинув пальто, вышел из кабинета, а затем и из участка, окунувшись в морозную хмарь тусклого февральского дня.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

А в это время в отеле «Ватерлоо» на другом конце Королевской мили по изящной гостиной своего номера нервно расхаживал мужчина, тяготясь невыносимой роскошью окружающей обстановки и выкуривая одну сигарету за другой. Генри Стэндиш Райт чувствовал, что стоит на краю пропасти. Он больше не мог вынести веса вины, с которой жил так долго, которую ощущал бременем почти физическим, пригибающим его к земле и не дающим вздохнуть. Страх и родственные чувства помешали ему предпринять что-то раньше, но теперь он уставился на заиндевевшие стекла высоких окон и не чувствовал ничего, кроме ужаса. Он больше не может просто стоять и смотреть, как одна за другой юная жизнь приносятся в жертву темной извращенной страсти.

А чего стоит его жалкая жизнь, раз он не в силах исправить весь этот ужас, не делает ни единой попытки? Он не строил иллюзий и знал, что будет с его будущим, стоит обратиться в полицию. Дрожащими пальцами Генри зажег новую сигарету. Глубоко затянувшись, он смаковал резкий вкус табачного дыма, скользящего по горлу, и отдавался накатывающему от никотина успокоению, которое врачевало его измученный дух и вместе с тем позволяло трезвее оценить ситуацию. До сегодняшнего дня убийца забирал жизни сильных молодых мужчин, которые были способны постоять за себя, — но ребенок! Этот беспредел взывал к отмщению — и немедленно, а не когда-нибудь в следующей жизни. Генри не мог заставить себя даже взглянуть на кофейный столик, куда он бросил распахнутую газету после того, как прочитал ужасную новость.

Он сделал последнюю затяжку и с такой силой вдавил окурок в хрустальную пепельницу, что едва не обжег пальцы. Потом прерывисто вздохнул и выпрямился. Он решился. Подойдя к вешалке, Генри снял пальто, одновременно берясь за ручку двери, — и остолбенел, когда, распахнув дверь, увидел прямо перед собой человека.

— И давно ты здесь? — испуганно прохрипел Генри, словно голос отказывался ему служить. — Подслушиваешь, что ли?

Его мучитель улыбнулся:

— Собрался куда-то?

— Сигарет купить, — пробормотал Генри, пряча глаза.

— Странно как, — ответил мужчина, глядя через плечо Генри на кофейный столик. — У тебя ж там едва початая пачка лежит.

— Проветриться хочу! Пусти! — зло ответил Генри, пытаясь протиснуться в коридор, но его визитер даже не сдвинулся с места.

— Зачем эта спешка? — мягко спросил он и, неожиданно схватив Генри за запястье, заломил руку.

Генри заскрипел зубами от боли.

— Пус-ти… — напряженно выдавил он, но противник был сильнее и затолкнул Генри обратно в номер.

— А ты не особо-то мне рад, как я погляжу, — сказал незваный гость, запирая дверь. Взглянув на кофейный столик, где лежала смятая газета, он нахмурился: — Так ты и газеты, оказывается, читаешь? Лучше б тебе от грустных новостей воздерживаться — ты ж у нас натура тонкая.

Генри попытался закурить, но руки дрожали так сильно, что сигарета упала на ковер.

— Скверно выглядишь. Что, все бессонница?

— Хорошо я сплю.

— С самого детства только и делаешь, что врешь, — сказал, приближаясь к Генри, визитер, — да и всему тому, что в газетах пишут, тоже верить не стоит.

Генри сделал шаг назад:

— Не подходи.

Визитер растянул губы в жуткой улыбке, вобравшей в себя, казалось, все зло мира:

— Успокойся, чего испугался-то?

— Стой где стоишь.

— А я как чувствовал, что тебя все эти бредни газетные огорчат. Не ошибся, выходит.

— Понятия не имею, о чем ты, — пролепетал Генри, прекрасно понимая, что лицо его всецело выдает.

— Жаль, что нормально врать тебя никто так и не научил — хоть бы меня попросил, я в этом деле дока.

— Прекрасно, — прохрипел Генри, чувствуя, как паника сдавливает горло, — ну так научи.

— Боюсь, поздно учить-то.

Пятясь, Генри задел китайскую вазу, она рухнула на паркет и разлетелась вдребезги.

— Ты меня разочаровал, — сказал его мучитель, подходя все ближе с вкрадчивостью подбирающегося к жертве тигра.

Генри чувствовал, что поворачиваться спиной к противнику нельзя, но вместе с тем понимал, что голыми руками с ним никак не совладать. Внезапно вспомнив про канцелярский нож в столе, он бросился в сторону и, выдернув ящик, стал судорожно шарить в нем.

В тот момент, когда его пальцы сжали перламутровую рукоять, он почувствовал на своей шее стальную хватку.

С последним выдохом Генри закрыл глаза и позволил своему телу обмякнуть, отдаваясь неизбежной судьбе. Последним чувством перед наступлением тьмы было облегчение — скоро все будет кончено, и он наконец-то сможет отдохнуть.

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Первым, кого увидел Иэн, когда тяжелая деревянная дверь полицейского участка на Хай-стрит захлопнулась за его спиной, был привалившийся к коновязи Дерек Макнайр со скрещенными на груди руками. На чумазых щеках были видны оставленные слезами светлые дорожки. Глаза мальчика покраснели и набухли, а подбородок, несмотря на крепко стиснутые зубы, то и дело подрагивал.

— Знаешь уже, — сказал Иэн.

— Ага.

— Кто рассказал?

— Газеты.

— Мне очень жаль. Я знаю, что он был твоим приятелем.

— Да, — сказал Дерек и сглотнул, стиснув губы, — верно.

— Хороший парень был.

— Уж куда лучше меня — потому, наверное, и умер.

— Когда вы с ним виделись?

— На Грассмаркет за день до того, как… как нашли его.

— Когда приблизительно?

— Часов в десять утра.

— Никого подозрительного возле него не видел?

— Нет, — покачал головой Дерек, — мы с ним… это…

— В толпе работали?

— О чем вы?

— Да перестань, не стану же я тебя арестовывать.

— Ну да, в толпе работали.

— Дальше что было?

Дерек пнул попавшийся под ногу камешек.

— Потом мы с ним вроде как поцапались, ну я и ушел.

— Еще что-нибудь вспомнишь? Народу много было?

— Ага. Базарный день ведь, толпы повсюду.

— Ясно, — сказал Иэн и зашагал по Хай-стрит в сторону одиноко чернеющего над городом Эдинбургского замка. Дерек шел рядом, то и дело ускоряя шаг, чтобы угнаться за инспектором. Они шли молча. В тени готических арок собора Святого Эгидия, похожих на огромные руки, Иэн остановился.

— Ну и? — сказал он. — Чего ты за мной идешь?

— Потому что вам помощь нужна.

— Да ну?

— А разве нет? — вдруг закричал мальчик, не сдерживая больше разрывающие его изнутри злость и слезы. — Если бы не нужна была, вы его давным-давно схватили бы! И что? Нашли вы его?

— Нет, — ответил Иэн, — не нашли. А раз уж ты так помочь хочешь, позволь задать тебе один вопрос.

— Ну?

— Ты рассказывал Джорджу Пирсону про карты?

— Не понимаю, о чем вы. — Дерек склонил голову набок.

— Ведь рассказал же, так?

— Ну а если и рассказал?

— Это закрытая информация.

— Так я ж сам одну из них нашел и вам отдал.

Иэн нахмурился:

— Впредь я бы попросил воздержаться от разглашения известных тебе подробностей дела.

Дерек ударом ноги отбросил случайный камешек, запрыгавший по мостовой прямо в сточную канаву.

— Сказали б раньше. Да только как хотите, а теперь это не только ваше, но и мое дело.

— Послушай, мне правда очень жаль твоего друга.

Дерек засунул руки глубоко в карманы.

— По таким, как я или Фредди, никто плакать не станет.

У Национальной галереи им повстречались прогуливающиеся франты в воскресных костюмах. Один из них, худой развязный брюнет, при виде Дерека надменно вскинул бровь и ткнул в мальчика тростью с набалдашником из слоновой кости:

— Вот тебе один из твоих типичных шотландских гренадыров, Родни.

— Он самый, — откликнулся его спутник, эффектный мужчина с аккуратно подстриженной серебряной бородкой и ироничным взглядом голубых глаз, — на тебе шиллинг, парень, — добавил он, бросая Дереку монету.

Она упала к ногам мальчика, и оба джентльмена засмеялись.

— Чего ждешь-то? Поднимай давай, — сказал черноволосый.

— Пока ворон считает, того и гляди крысы утащат, — хохотнул другой.

Иэн опомнился только в тот момент, когда уже крепко стискивал лацканы изящного редингота черноволосого.

— Ему ни к чему ваша милостыня вонючая! — прошипел он с густым горским акцентом, всегда проявлявшимся в моменты гнева. Иэн притянул мужчину еще ближе к себе, чувствуя исходящий от него запах лавандовой помады для волос. — Если б хотел, он ваши кошельки так вытряс бы, что вы, нипсы, и не заметили бы ничего.

— Послушайте, любезнейший, — начал было бородатый, но Иэн резко развернулся и ткнул ему в лицо полицейский значок:

— Если еще хоть раз увижу вас здесь сегодня, арестую за нарушение общественного порядка.

— Послушайте-ка, — заговорил черноволосый, но осекся, когда Иэн наградил его взглядом, от которого мигом вспыхнула бы груда хвороста.

— Идите куда шли, да поторапливайтесь, — добавил Иэн, — если не хотите в кутузке ночевать.

Покрасневшие как помидоры мужчины залепетали было что-то протестующее, но вскоре уже поспешно шагали прочь, то и дело боязливо оглядываясь, словно опасались погони.

— Крепко вы их, — заметил Дерек.

— Сами напросились, — пробормотал Иэн, продолжая свой путь по Хай-стрит.

Дерек припустил вслед:

— А чего вы их нипсами обозвали? Это ж брюква[55].

— В горах это «идиот» значит.

— Славненько, — сказал Дерек, слегка просветлев лицом, — эй ты, брюква! Надо будет Фреду рассказать… — тут он осекся и прерывисто вздохнул.

— Мы его найдем. — Иэн положил мальчику руку на плечо. — Даже если мне придется собственными руками этого гада душить. Он за все заплатит. Обещаю тебе, Бог мне свидетель.

Дерек вытащил что-то из кармана и сунул в руку Иэна:

— Вот, держите.

— Что это?

— Камень, талисман мой на счастье. Может, пригодится.

Это был самый обыкновенный голыш, разве что идеально круглый и отполированный едва ли не до блеска за проведенное в кармане у мальчика время. Иэн спрятал его в жилетный карман.

— Ты же понимаешь, — сказал он, увидев сбежавшую по грязной щеке Дерека слезу, — что твоей вины тут нет. Такое с каждым могло случиться — хотя бы и с тобой.

— Да никогда со мной такого не случилось бы, потому что я другой совсем! Фредди всегда чересчур доверчивым был — а я знай ругал его за это. Вроде как приглядывать за ним старался, а когда нужней всего было, рядом-то меня и не оказалось.

— Иногда надо дать людям возможность научиться и собственной головой жить.

— Вы это всерьез, мистер? — спросил Дерек, уставившись на Иэна, ровно шагающего в холодном ярком свете зимнего дня.

— Да, — ответил тот, сворачивая на Банк-стрит и чувствуя, как в глубине сознания крошечным червячком копошится сомнение в сказанном. Где-то сейчас брат, и куда теперь пойдет? И от этой мысли его сердце ожгло мучительным чувством вины.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Иэн ничуть не удивился, когда тетя Лиллиан настояла на том, чтобы Дерек присоединился к их воскресному обеду. Готовность, с которой мальчишка принял приглашение, была и того очевидней. А вот согласие Лиллиан принять предложение Крауфорда и подменить отсутствующих художников его удивило.

— Я только рада вновь за уголь взяться, — сказала она. — Я же с тех самых пор, как мой дорогой Альфи умер, за рисование хочу приняться. Ну и помочь надо — слишком уж далеко все это зашло.

— И в любой момент будешь готова явиться?

— А почему бы и нет?

— Свидетель обещал прийти сразу после церковной службы. Если не явится до завтра, я его сам в участок приведу, — сказал Иэн, глядя, как тетушка выставляет на стол три подогретые в духовке тарелки.

— Давайте-ка здесь и поедим, — сказала она, суетясь вокруг маленького круглого стола в гостиной, — тогда и в столовой камин разжигать не придется. День-то нынче зябкий.

Дерек осматривал комнату с таким почтением, будто оказался во дворце у феи, — провел пальцами по полированным клавишам пианино, а потом аккуратно огладил мраморную каминную полку.

— Умыться вон там можно, — сказала Лиллиан, ткнув пальцем в сторону уборной.

Он повиновался, так осторожно ступая на устилавшие холл ковры, как будто боялся сквозь них провалиться. Пока Дерек вышел, Иэн рассказал Лиллиан, что последней жертвой душителя стал друг мальчика.

Лиллиан скрестила руки на груди и нахмурилась.

— У тебя для него места хотя бы на время не найдется? На него смотреть жалко.

— Место-то есть, да только вряд ли мы с ним уживемся.

— Ох, Иэн, ну неужто так сложно это?

— А если Дональд вернется?

— На диване поспит. Не боишься, что мальчик следующим погибнуть может?

— Предположить такое можно, но…

— Ну и прекрасно — значит, договорились.

Иэн вздохнул. Когда Лиллиан намеревалась добиться своего, возражать было бессмысленно. Не многовато ли непрошеных гостей в последнее время, подумал он, — сперва Дональд, потом кот, а теперь еще Дерек. Нелюдимому по природе своей Иэну была неприятна сама мысль делить с кем-то свое жилье — не говоря уже об уличном бродяге. Пижон-британец назвал Дерека «гренадыром», однако, несмотря на искреннее презрение, которое Иэн питал ко всему, что олицетворяли те два щеголя, замечанию этому нельзя было отказать в известной меткости.

Его сердце несколько смягчилось, когда «гренадыр» с дочиста отмытой физиономией вошел в гостиную, с любопытством таращась на накрытый стол.

— Итак, — сказала тетушка, когда все расселись, — сосиски, жареная рыба или то и другое вместе?

— То и другое вместе, пожалуйста, мэм, — сказал Дерек, жадно оглядывая еду.

Лиллиан улыбнулась мальчику:

— Я так и думала.

— Премного благодарен, — невнятно пробормотал Дерек, успев за мгновение до этого откусить здоровенный кусок от щедро намазанного сладким маслом ломтя хлеба.

Лиллиан отнеслась к этому с радостным удовлетворением. Иэн знал, что она обожает кормить людей — как, вспомнил он с резанувшей сердце болью, любила и ее сестра — его мать.

— И про таттис не забывай, парень, — подбадривала она Дерека, а уж этого дважды просить не приходилось.

Тетушка постоянно пересыпала свою речь шотландскими словечками и фразами, словно пытаясь тем самым сохранить и подчеркнуть свои корни. Эдинбург, вечно переполненный приезжими со всех концов Европы и не только, был несомненно самым многонациональным городом Шотландии, и порой было проще простого забыть, столицей какой именно страны он является.

— Помнишь сеанс гипноза в Королевском театре, про который я тебе рассказывала? — спросила Лиллиан, заправляя салфетку за воротничок блузки. Ни один из представителей эдинбургского высшего света в жизни не сделал бы ничего подобного, но она родилась и выросла не где-нибудь, а в Глазго.

— Как тут забудешь? Ты же несколько дней только про него и говорила, — сказал Иэн, накладывая на свою тарелку вареный картофель и куски жареной трески.

Дерек хихикнул, тщетно попытавшись заглушить смешок прижатой к губам салфеткой.

— Смеяться над старшими не дело, молодой человек, — строго заметила Лиллиан.

— Простите, мэм, — пробормотал он, набивая рот гороховым пюре.

— Месье Лекок, кажется? — спросил Иэн. — Ну или что-то не менее претенциозное. Кажется, до сих пор там выступает.

— Подумываю еще раз сходить, если ты сможешь время выкроить.

— Постойте-ка, — сказал Дерек, — это тот, который в отеле «Ватерлоо» живет?

— Понятия не имею, где он живет, — ответила Лиллиан, — а что?

— Я там был сегодня, когда к вам шел, — сказал Дерек Иэну.

— У тамошних-то постояльцев, я чаю, в карманах есть чем поживиться? — вставил Иэн.

Дерек пропустил колкость мимо ушей:

— Я мимо шел, а какой-то парень, который в отеле работает, как раз снаружи стоял — рассказывал, что, мол, тот трюкач, что в отеле живет, только что сам себя в номере убил.

— Что… как?

— Говорят, будто на собственном ремне повесился.

— Не может быть! — ахнула Лиллиан.

— Ты точно про «Ватерлоо» говоришь? — спросил Иэн.

— Ну да, я же так и сказал.

— Боюсь, мне нужно идти, — сказал Иэн, вставая из-за стола.

— В чем дело? — Лиллиан взглянула на него с тревогой.

— Мне нужно кое в чем убедиться, — сказал Иэн, спешно выходя в прихожую. Лиллиан побежала за ним, ее взлетевшая в воздух салфетка была похожа на не по размеру большой священнический воротничок.

— Что стряслось, Иэн?

— Не волнуйся, тетушка, — скорее всего, ничего, — сказал он, целуя ее сухую щеку. — Но мне нужно знать наверняка.

— Но обед…

— Я потом зайду. Ешьте без меня.

— Остынет же! — воскликнула она в отчаянии.

— Тогда холодным съем.

— А мне с вами можно? — спросил вышедший из гостиной Дерек.

— Нет, — твердо ответил Иэн, накидывая пальто, — оставайся здесь и пригляди за моей тетей — прибраться, например, поможешь. — Прежде чем кто-то успел сказать еще хоть слово, он был уже на улице.

Сидя в кебе, грохочущем по мостовой Северного моста, Иэн достал из кармана письмо, которое некогда выделил из груды сомнительных посланий. Под элегантным гербом отеля «Ватерлоо» были написаны так поразившие его тогда слова: «Поймайте его, прежде чем я его убью».

Похоже, подумал он, обрывочные фрагменты этого сюжета наконец-то начали соединяться.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Город замер в воскресной неподвижности — огромное спящее чудовище, набирающееся сил для нового броска в понедельник. Кеб свернул на Принсес-стрит и проехал мимо холодно поблескивающей в лунном свете статуи герцога Веллингтонского. Увековеченный в бронзе Железный герцог навсегда замер здесь в образе юного воина на рвущемся в бой скакуне. Ватерлоо-плейс, начинающаяся сразу за восточной частью Принсес-стрит и усеянная рядами элегантных магазинов со стайками хорошо одетых покупателей, была главным торговым променадом Эдинбурга. А здание отеля «Ватерлоо» с его величественными арками и великолепным видом на Холирудский парк было лучшим образцом неоклассицистической архитектуры Нового города.

Иэн махнул полицейским значком перед носом у дежурного клерка, восседавшего за стойкой, — смахивающего на бульдога сонного человечка, чьи густые бакенбарды в сочетании с чисто выбритым подбородком явно были призваны скрыть сильный дефект прикуса.

— Сэр? — вопросительно поднял брови клерк.

Иэн начальственно кашлянул:

— Инспектор Гамильтон, занимаюсь расследованием происшествия с месье Лекоком.

Клерк живо подался навстречу, всю его сонливость сняло как рукой:

— А, так вы здесь из-за Генри Райта? Бедолага, что и сказать.

— По моей информации, его имя Лекок.

— Это сценический псевдоним. Из бедняги такой же француз, как из меня или вас. Он просто взял себе это имя, чтобы поэффектнее смотреться. Дамы, говорят, прямо с ума сходили.

— Тело еще на месте?

— Да, насколько мне известно. Но ребята из морга уже наверху, так что вам лучше поторопиться.

— Спасибо, — сказал Иэн, быстро отходя от стойки.

— Двести двенадцатый номер, — крикнул клерк ему вслед, — это на втором этаже, можете воспользоваться лифтом.

Иэн прошел мимо дверей лифта и спешно поднялся по лестнице, перескакивая через ступеньки. У дверей номера он нагнал двух работников морга с носилками.

— Минутку, — сказал он, вытаскивая свой значок. — Инспектор Гамильтон, Эдинбургская городская полиция. Мне нужно осмотреть кое-что на теле, прежде чем вы его заберете.

Старший из санитаров, огромный, смахивающий на медведя здоровяк с большущим животом и не совсем трезвым взглядом маленьких глазок, сердито уставился на Иэна:

— Бедняга сам себя убил, сэр, чего вам еще?

— Я сообщу, когда закончу, — холодно ответил Иэн и вошел в комнату, раздвинув санитаров плечом.

Кричащую роскошь номера портило лишь лежащее на канапе тело. Иэн сразу узнал жертву, потому что не раз видел плакаты с изображением Лекока на фронтоне Королевского театра. Красивое лицо побелело, единственным указанием на причину смерти было пурпурное кольцо, охватывающее шею трупа сразу над воротником рубашки. Иэн проверил карманы мертвеца в поисках привычной уже карты, но ее там не оказалось. Он замер, пытаясь сложить детали, и тут за спиной раздались шаги.

Маленький и очень озабоченный человек в элегантном рединготе остановился в паре шагов от Иэна, нервно потирая руки. Лысоватый, очки в проволочной оправе на кончике носа — всем своим видом он смахивал на доброго дядюшку с какой-нибудь карикатуры.

— Алан Макклири, — сказал человек, протягивая Иэну руку, — я ночной управляющий.

— Инспектор Гамильтон, Эдинбургская городская полиция.

Регалии Иэна явно впечатлили мистера Макклири.

— Ужасная история, — сказал он, продолжая потирать руки и беспокойно расхаживая по толстому ковру, — боюсь, репутации отеля нанесен непоправимый урон.

Полное равнодушие управляющего к лежащему здесь же мертвому человеку поразило Иэна, притом тут было нечто иное, нежели простая бесчувственность, однако инспектор решил попридержать язык. Макклири мог быть полезен, а Иэн был слишком прагматичен, чтобы ссориться, рискуя возможностью дальнейшего сотрудничества. Он ткнул пальцем в кожаный ремень:

— На этом повесился?

— Да-да — сущий ужас, скажу я вам. Горничная принесла свежее белье и увидела его под балкой в спальне. Бедняжка насилу жива осталась от страха.

— Где она?

— Я ее домой отпустил.

— Что?!

— С ней случилась настоящая истерика, инспектор.

— Мне нужны ее имя и адрес.

— Зачем?

— Потому что мне не до конца ясна причина смерти.

— Да ведь тут же все яснее ясного! — воскликнул управляющий. — Бедолага взял и повесился! Но почему он вздумал сделать это именно здесь? Обслуживание у нас высший класс — поводов жаловаться у него точно не было.

Иэн глянул на управляющего: неужели в его душе не найдется хотя бы капли сочувствия помимо всей этой болтовни об отеле? Но одного-единственного взгляда в затравленные глаза Макклири хватило, чтобы понять — тот в полной панике и способен выдать еще и не такую чушь. Крупные капли пота усеивали морщинистый лоб, а на землистых щеках пылал лихорадочный румянец. Он умоляюще взглянул на Иэна:

— Как думаете, отчего он на такое решился?

— Я отнюдь не уверен, что он вообще на что-то решался, — сказал Иэн, наклоняясь над телом.

— Да о чем вы вообще? — вдруг закричал Макклири, срываясь на фальцет.

— Я не уверен, что это самоубийство.

— О господи, — простонал Макклири, обливаясь потом, — если это не самоубийство, то это ведь… это ведь… убийство? В отеле «Ватерлоо»? Немыслимо! Да кто б пошел на такое?

— Именно это я и намерен выяснить, — пробормотал Иэн, осматривая комнату. Все было в полном порядке, если не считать ампирный стол под окном в дальнем углу номера. Центральный ящик был полуоткрыт, а все его содержимое — беспорядочно перемешано. На полу рядом со столом лежал канцелярский нож с перламутровой рукоятью. Иэн повернулся к управляющему: — Горничная тут ничего не трогала?

— Нет, и я нисколько не виню бедняжку, — сказал Макклири, — она выбежала отсюда в истерике. В обычных обстоятельствах она несомненно навела бы должный порядок.

— Я рад, что она этого не сделала, — сказал Иэн.

— Прошу прощения?

— Беспорядок свидетельствует, что здесь была борьба. После уборки я мог лишиться важнейшей улики.

— Понятно, — пробормотал Макклири, вытирая свой мокрый лоб аккуратно сложенным платочком.

Иэн вошел в спальню. Макклири нерешительно последовал за ним, будто это Иэн был здесь хозяином, а сам он — неуверенно чувствующим себя гостем. Как и в гостиной, здесь все было в полном порядке — очевидно, при жизни мистер Райт был изрядным аккуратистом, так что и по его смерти все вещи остались лежать на своих местах.

— На этой балке он висел? — спросил Иэн, указывая на широкий дубовый брус, проходящий под потолком по всей длине комнаты. Прямо под ним на полу валялся опрокинутый. стул.

— Да, — кивнул мистер Макклири и поежился.

Иэн осмотрел балку — она и правда могла выдержать вес мужчины. Потом он ткнул пальцем в опрокинутый стул:

— Так и было?

— Конечно, — раздраженно отозвался управляющий, — но я не понимаю, каким образом…

— Вас не затруднит подать мне ремень?

Алан Макклири недоуменно моргнул, потом сходил в гостиную и вернулся с ремнем, опасливо держа его двумя пальцами, словно это была ядовитая змея.

— Благодарю вас, — сказал Иэн. Подняв стул, он забрался на него и перекинул ремень через балку. Потом пропустил конец ремня через пряжку, застегнул его на последнее отверстие и попытался просунуть голову в получившуюся петлю. Безуспешно.

— Батюшки мои! — взвизгнул снизу управляющий. — Вы же не собираетесь…

— Успокойтесь, мистер Макклири, — сказал Иэн, спускаясь со стула. — Я не буду следовать примеру мистера Райта, мне просто нужно было оценить длину ремня. — Иэн снова прошел в гостиную, посреди которой стояли и курили раздраженные санитары.

— Послушайте, мистер, — сказал толстяк, — мы труп забираем или как?

— Забирайте, — сказал Иэн, — только помогите мне напоследок еще кое с чем.

— С чем? — подозрительно прищурился старший санитар.

— Поставьте-ка его на минуту вертикально.

— Зачем это?

— Просто сделайте, как я сказал, и можете забирать тело.

Санитар пожал плечами и с помощью напарника стал поднимать тело несчастного иллюзиониста. Оно еще не окоченело, так что задача эта оказалась не из легких.

— Ну и? — сказал санитар с пивным брюхом. — Что теперь?

— А теперь скажите-ка мне, мистер Макклири, кто из нас, по-вашему, выше? — сказал Иэн, встав плечом к плечу с мертвецом.

— Несомненно вы, на несколько сантиметров как минимум.

— Спасибо, — кивнул Иэн. — Можете забирать, — бросил он обменявшимся весьма выразительными взглядами санитарам.

— Я, кажется, начинаю понимать, к чему вы ведете, инспектор. — Мистер Макклири возбужденно повернулся к Иэну.

— Хоть я и выше мистера Райта, но, стоя на стуле, просунуть голову в петлю закрепленного на балке ремня все же не смог.

— А значит…

— Генри Райт повесился не сам, — сказал Иэн и опустился на четвереньки, внимательно осматривая пол под балкой.

— Что вы ищете? — обеспокоенно спросил Макклири, склоняясь нал ним. Скользящая по гладкой поверхности паркета ладонь Иэна наткнулась на несколько жестких волокон. Он смел их в руку и протянул Макклири.

— Вот, — сказал он, — это.

— Батюшки мои! — Управляющий поднял брови. — Похоже, придется-таки сделать горничной выговор за неаккуратность.

— Неаккуратной была не она, а тот, кто убил Генри Райта, — с мрачной ухмылкой сказал Иэн, — и неаккуратность эта обернется для него петлей на его собственной шее.

— Откуда это?

— От веревки.

— Какой веревки?!

— С помощью которой он поднял тело к потолку, чтобы инсценировать самоубийство. Вздернуть труп на такую высоту — задача непростая даже для крепкого мужчины, а вот с помощью перекинутой через балку веревки сделать это можно. Потом он вставил голову в петлю, а веревку снял.

— Батюшки мои! — воскликнул Макклири, возбужденно выкручивая пальцы. — Долго же такое надо планировать!

— Тот, кого мы ищем, в этом деле весьма искусен.

— Батюшки мои, — пробормотал управляющий, — да кому жив голову такое могло прийти?

— Вопрос поистине замечательный, мистер Макклири.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Улица была залита ярким лунным светом, так что Иэн решил прогуляться по спящему городу. Никто из прислуги не видел, чтобы кто-то входил или выходил из номера Генри Райта, — с другой стороны, фокуснику по долгу профессии полагалось уметь незаметно проникать в помещения и исчезать из них. Также нельзя было однозначно утверждать, что гипнотизера убил именно Холирудский душитель, — обескураживало отсутствие на теле очередной карты. Однако Иэн всем своим существом чувствовал, что с каждым новым шагом он все ближе к преступнику. Ни управляющий, ни прислуга не смогли вспомнить, принимал ли Генри Райт посетителей в день своей смерти. Иэну не терпелось как можно быстрее допросить нашедшую тело девушку — но часы уже давно пробили полночь, да и к утру, подумал он, бедняжка хоть немного успокоится.

Он свернул на юг и стал взбираться по мосту Георга Четвертого, который высился над окрестными улицами, точно выгнувший спину кит. Повернув на Виктория-стрит, Иэн увидел сквозь пелену низких облаков мрачно застывшую в лунном свете серую башню собора Грейфрайерс Кирк. Он редко навещал могилы похороненных там родителей. Огонь не оставил от них ничего, кроме углей да нескольких разрозненных костей. Гробы обоих были настолько легкими, что Иэну тогда казалось совершенно нелепым тратить столько места лишь для того, чтобы закопать горстку костей. Потом ему еще не раз приходили в голову дикие фантазии о том, что родители спаслись, а найденные кости принадлежали кому-то другому, так что и на церковном дворе теперь покоятся совершенно незнакомые ему люди.

Когда вскоре после пожара из его жизни исчез еще и Дональд, не удосужившийся даже поучаствовать в похоронах родителей, Иэн почувствовал себя совершенно неприкаянным — не с кем было даже поделиться утешительными воспоминаниями отрочества и детства. И тогда он решил избавиться от всех этих воспоминаний, захоронив их в недрах своего сознания так же глубоко, как гробы в землю церковного двора Грейфрайерс Кирк. В ту страшную ночь, когда Иэн постиг бесконечное равнодушие вселенной, глубоко в темных недрах души, — там, куда никогда не заглядывали свет и радость, — стало набухать что-то лютое, холодное и жесткое. Окруженный бесконечной заботой тетушки с одной стороны и стенами ставшего его домом мрачного города с другой, Иэн чувствовал себя изгоем, обреченным скитаться по земле, призывая людей к ответу за совершенные ими злодеяния.

Глубоко погруженный в безрадостные мысли он свернул в проулок Флешмаркет-клоуз, разглядев пару притаившихся там мужчин лишь в тот момент, когда они на него бросились. Только спустя мгновение он понял, что влетевший в его лицо твердый предмет — это не что иное, как кулак.

Удар был настолько сильным, что Иэна крутануло на месте, и он оказался лицом к лицу со вторым нападающим, короткий стремительный удар в живот которого заставил Иэна опуститься на колени. Но, едва коснувшись мостовой, он получил сокрушительный пинок под ребра и тяжело упал на бок, скорчившись под градом обрушившихся сверху ударов. Кровь брызнула из носа и рассеченного лба, заливая правый глаз. Первый громила вздернул обмякшее тело Иэна и, обдав его перегаром дешевого пойла, прошептал:

— Привет тебе от Родни.

Первым чувством, возникшим в смятенном сознании Иэна, стало недоумение, — это имя было ему совершенно незнакомо. Однако когда здоровяк разжал пальцы и Иэн снова рухнул на камни мостовой, в голове вспыхнули лица двух пижонов, которые днем раньше посмеялись над Дереком. И верно, один из них назвал приятеля Родни. Иэн сжался, ожидая новых ударов, но их, к его удивлению, не последовало. Он поднял голову, смутно осознавая появление над собой третьей фигуры.

В следующий миг один из громил испустил крик боли. Вытерев кровь с глаз, Иэн действительно увидел третьего — не человека, а настоящего великана, и сразу вспомнил свой визит в «Зайца и гончую», а также первое знакомство с Крысом и его напарником.

— Джимми, — изумленно пробормотал он, — это ты?

Схватив второго громилу за шкирку, великан с такой легкостью вздернул его в воздух, будто это было соломенное чучело, и метнул его в ближайшую стену. Ударившись о камни, тот со стоном сполз на мостовую и затих. Увидев, насколько быстро и эффектно Джимми расправился с напарником, первый налетчик не стал дожидаться своей очереди и со всех ног бросился прочь по проулку.

— Терпеть не могу грязную драку, — сказал Джимми и растворился в темноте еще прежде, чем Иэн успел его поблагодарить.

Кряхтя от боли, инспектор поднялся на ноги и без дальнейших происшествий доковылял до квартиры. Когда той ночью долгожданный сон нерешительной любовницей скользнул в его постель, он блаженно отдался забытью, но за миг до этого еще успел почувствовать, что кто-то настоятельно месит его ноги, словно тесто. Иэн понял, что это кот, и даже попытался поднять руку, чтобы приласкать Бахуса, но в следующий миг его поглотила упоительная темнота.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

Когда следующим утром Иэн вошел в кабинет начальника, главный инспектор Крауфорд молча поднял на него глаза от исходящей паром чашки чая.

— Простите, что так поздно, сэр, вечер был непростой.

— Я, скорее всего, пожалею, что спросил, но все же — что, черт возьми, у вас с лицом?

— Оно имело неосторожность оказаться на пути у быстро движущегося кулака, сэр.

— Как считаете, мне нужно знать подробности?

— Полагаю, что нет.

— Нос не сломан, часом?

— Вполне возможно.

— Что ж, это вас лишь украсит. Что еще? Вы явно хотите что-то мне рассказать.

— Вы слышали про смерть гипнотизера в отеле «Ватерлоо» вчера днем?

— Слышал.

— Я съездил туда вечером, и…

— Стоп! — сказал Крауфорд, решительно подняв пухлую руку. — И это оказалось не самоубийство.

— Как скажете, сэр.

Крауфорд пригладил свою редеющую шевелюру.

— И у вас уже несомненно есть гипотеза.

— Думаю, Генри Райта убил Холирудский душитель.

Старший инспектор помешал чай и, вытащив ложечку, облизнул, прежде чем положить на стол, Иэн описал свои действия на месте преступления.

— Думаете, убийца что-то искал в том ящике?

— Нет, скорее Генри Райт искал хоть какой-то способ себя защитить.

— Канцелярский нож?

— Точно. А еще это значит, что нападение было неожиданным.

— При этом никаких следов насильного проникновения в номер, а значит…

— Он был знаком с убийцей.

— Но дежурный клерк утверждает, что посетителей у мистера Райта не было.

— Именно так.

— Может, лжет?

— Проспал скорее. Выглядел он очень сонным.

Крауфорд поднял из кресла свое массивное тело и подошел к шкафу-картотеке:

— Значит, ящик нараспашку, да канцелярский нож, да волокна веревки на полу. Улики, прямо скажем, не слишком убедительные.

— Если не считать того, что Генри Райт был редкостным аккуратистом.

— Грязный угол в каждом доме найдется. Моя жена держит квартиру в порядке, но видели бы вы ее корзину с шитьем! Иглы во все стороны торчат, того и гляди…

— А как же ремень? — перебил Иэн.

— А может, он подтянулся на руках и засунул голову в петлю.

— Возможно. Но почему тогда не воспользоваться чем-нибудь более подходящим — простыней, к примеру?

— Логичнее, согласен, но разве можно ожидать разумных действий от человека в таком состоянии?

— Я считаю, что эта деталь однозначно заслуживает внимания, а если учесть и все прочие улики…

— Понял уже, — недовольно проворчал Крауфорд. — Теперь вот что — ваш голубок явился сегодня поутру и дал вполне правдоподобное описание того типа, что в пятницу вечером увел из бара Керри О’Донахью. А из вашей тетушки, кстати сказать, чертовски хороший полицейский художник получился.

Иэн нетерпеливо выхватил из руки Крауфорда протянутый лист бумаги и изумленно уставился на него. Сходство изображенного на нем мужчины с покойным Генри Райтом было поразительным. С бумаги смотрел красавец с точно таким же, как у гипнотизера, выразительным подбородком и широким лбом. Иэна поразил пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз.

— Судя по этому наброску, — сказал он Крауфорду, — последняя жертва и убийца могут оказаться родственниками — как бы не братьями.

— Это дает делу новый поворот, — сказал Крауфорд, перебирая свои густые баки, — и, повторюсь, ваша тетушка отлично потрудилась, раз вы с лету заметили сходство. Долго же она возилась с этим маленьким извращенцем.

Иэн лишь сморгнул от такого словечка:

— Рад, что ее помощь оказалась полезной.

— Ну? — спросил Крауфорд. — Так на кого, говорите, он похож?

— На покойного Генри Райта — вполне возможно, что они братья, — повторил Иэн, чувствуя, что от возбуждения у него перехватывает дыхание.

— Только давайте-ка не подгонять факты под готовые теории, — предупреждающе поднял руку Крауфорд.

— Сейчас я еду к горничной, которая обнаружила тело. Можно на всякий случай взять набросок с собой?

— Конечно, — кивнул Крауфорд, — поезжайте.

Но еще прежде, чем Иэн успел сделать первый шаг, дверь кабинета распахнулась и вбежал растрепанный сержант Дикерсон. Его форма была мятой, ботинки — нечищеными, а одна из пуговиц мундира расстегнута.

— Простите, сэр, — выпалил он, задыхаясь, — опоздал.

— Послушайте-ка, сержант… — угрожающе начал было Крауфорд, но тут между ними встал Иэн.

Дикерсон вытаращился на его опухшее лицо:

— Вы в порядке, сэр?

— Благодарю вас, вполне. Вы побеседовали с констеблем Макки о происшествии на вокзале Уэйверли?

— Да, сэр, да только без толку, боюсь. Никто ничего не видел. Люди вообще не заметили, как он на рельсы упал, — слишком много дыма было от поезда.

— Так я и думал. Бедняга. — Крауфорд покачал головой.

— Вероятно, убийца опасался, что Жерар сможет обнаружить в Париже какие-то новые улики.

— Мы этого теперь никогда не узнаем, — вздохнул Крауфорд.

— А что дальше, сэр? — спросил Дикерсон.

— Перво-наперво объясните, почему вы опоздали. — Крауфорд метнул в его сторону сердитый взгляд: — Да и ваш внешний вид…

— Вы как раз вовремя, чтобы помочь мне с допросом горничной, — перебил начальника Иэн.

— Сэр?

— По дороге объясню, — сказал Иэн, выпроваживая сержанта из кабинета, прежде чем его хозяин успел опомниться.

— Спасибо, сэр, — сказал Дикерсон, когда они вышли из участка на площадь Парламент-сквер.

— Что там у вас стряслось? — спросил Иэн, только сейчас заметив, что сержант ко всему прочему еще и небрит.

— Да так, мелочь, сэр, — не то что у вас, по лицу судя.

— Не обращайте внимания. Так что же?

— Я, э… с девушкой виделся, сэр.

— Я ее знаю?

— Я… я предпочел бы не распространяться на эту тему, сэр.

— Вот уж не ожидал увидеть в вас ловеласа, Лотарио[56] эдакого.

— Не хочу ее компрометировать, сэр.

— Что ж, у каждого свои секреты, сержант.

— И у вас?

— У меня так больше всех, — сказал Иэн, оставляя позади сень Северного моста и сворачивая на Ниддри-стрит.

— Как скажете, сэр, — откликнулся Дикерсон и едва успел увернуться от неожиданно выскочившей из-за угла на Хай-стрит кареты, запряженной четверней. — На мерзавца рапорт составить надо, — возмущенно заявил он, стирая с мундира потеки брызнувшей из-под колес экипажа грязи. — Неосторожная езда и лихачество — слово в слово по кодексу!

— Пустое, — отмахнулся Иэн, — у нас есть дело поважнее — беседа с мисс Эбигейл Фарли, горничной из «Ватерлоо».

Мисс Фарли жила в ветхом многоквартирном доме на улице Каугейт, который местные прозвали Счастливый чертог, явив тем самым прекрасный пример присущей шотландцам иронии: дом был настоящей дырой — грязной, вонючей и небезопасной, от него за версту смердело грехом, отчаянием и горем. За крошащимися стенами гнездились воры, шлюхи и разбойники, среди которых наверняка нашлось бы и несколько убийц. Но попадались среди них и те несчастные и доведенные до вопиющей нищеты, кто отчаянно пытался выжить, не преступая закон.

Эбигейл Фарли была одной из этих бедолаг. Круглолицая молодая женщина с кудрявыми черными волосами открыла дверь после первого же стука и, опасливо оглядев коридор, словно там могли притаиться налетчики, впустила посетителей и захлопнула за ними дверь.

Коротко взглянув на усеивающие лицо Иэна синяки, она промолчала, восприняв это, судя по всему, как должное, и провела гостей в маленькую, чисто выметенную гостиную. На видавшей вилы мебели не было ни пылинки — хозяйка явно как могла старалась создать тут атмосферу уюта: колченогий чайный столик был покрыт вязаной салфеткой, а на неструганых досках пола лежал старый истертый ковер.

— Присядете? — нервно спросила девушка, протягивая руку к единственному имевшемуся в комнате креслу, которое явно знавало и лучшие дни. Ее легкий ритмичный выговор указывал на ирландские корни.

Сержант Дикерсон шагнул было к креслу, но под выразительным взглядом начальника запнулся.

— Садитесь-ка лучше вы, — сказал Иэн девушке, — вам сейчас нелегко, должно быть.

— Ваша правда, — сказала Эбигейл и со вздохом опустилась в кресло. — Бывало и получше.

— Вам дали отгул, мисс Фарли? — спросил Иэн.

— Вообще-то меня все Эбби кличут, — сказала она. — Мистер Макклири, управляющий наш ночной — знаете, наверное, — разрешил мне и сегодня не выходить, и завтра тоже, если надо будет. А из жалованья обещал не вычитать, благослови его Господь.

Иэн подумал, что был несправедлив к управляющему. Значит, причиной нечуткости Макклири, так поразившей инспектора, и правда была его предельная растерянность.

— Итак, тело обнаружили вы?

Девушка кивнула и опустила глаза на свои шершавые пальцы с неровными ногтями — мытье пола едкими средствами не способствовало нежности кожи.

— Мне постель перетряхнуть нужно было, одна из обязанностей моих.

— Каждый вечер это делаете?

— Да, и еще смотрю, не нужно ли простыню сменить, и все такое. В таком шикарном отеле, как «Ватерлоо», все посетители довольными остаться должны.

— Несомненно, — кивнул Иэн, — продолжайте.

— Я постучала, а никто не отвечает. Ну тогда я сама дверь приоткрыла — думала, мистер Райт за ней, а он, бедняжка, наверху висит. Боже мой! Тогда я белье выронила и закричала со всей мочи.

— Ничего там не трогали?

— Боже милостивый — нет, конечно! Я со всех ног припустила оттуда, а потом гляжу — и мистер Макклири уже бежит.

— Вам в тот день мимо номера уже случалось проходить?

— Да, за час где-то совсем неподалеку была, у лестницы — и слышу, вроде как из-за двери голоса звучат. Хотя точно и не скажу — может, и в другом номере разговаривали.

— А что за голоса?

— Двое мужчин разговаривали. Вроде и не кричали друг на друга, но сразу ясно, что ссорятся, недовольные такие.

— А что именно говорили, вы не слышали?

— Нет. А еще чуть погодя грохнулось что-то и зазвенело — об пол будто бы.

— Из этого же номера?

— Даже и не знаю. Там в одном только коридоре десять дверей.

— Еще что-нибудь заметили?

— Нет, дальше пошла. Мистер Макклири вечно твердит, чтобы никто не вздумал у дверей подслушивать.

— А чтобы кто-нибудь потом из номера выходил, вы не видели?

— Нет, да только я почти сразу наверх ушла, так что и выйди кто, меня там уже не было. — Тут Эбби ахнула и простодушно распахнула свои зеленые глаза: — Так его убили, что ли?

— А этого человека вы не видели? — сказал Иэн, протягивая девушке набросок.

— На мистер Райта похож, — сказала она, — ей-ей похож. Брат его, что ли?

— Но видеть вам его не приходилось?

— Да уж не сказала бы, что видела, нет. Я вообще ни разу не видала, чтобы кто-то в номер мистера Райта заходил или выходил от него. Такого нелюдима я и не…

Ее прервал звук открывшейся и тут же с грохотом захлопнутой двери. Пол прихожей заскрипел под тяжелыми башмаками, а затем раздался надрывный кашель.

— Это Шеймас, брат мой, — сказала Эбби, — из доков вернулся. Что-то рано он сегодня.

В комнату вошел молодой человек. С виду это был самый что ни на есть типичный представитель эдинбургского пролетариата — облепленные грязью грубые ботинки, потертые жилет и куртка поверх теплой фланелевой рубашки. В правой руке Шеймас сжимал запачканный кровью скомканный платок. При виде гостей он поспешно снял твидовую кепку и, сжимая ее в руках, нерешительно замер на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Чертами лица и цветом волос он походил на сестру, только кожа была гораздо темнее — бронзового оттенка, явно приобретенного под лучами солнца. Болезненная худоба и впалая грудь выдавали в Шеймасе туберкулезника.

— Снимай ботинки, — распорядилась Эбби. — Я только подмела.

Он подчинился, не сводя глаз с полицейских:

— Чего они тут?

— О смерти бедного мистера Райта спрашивают.

— Ух ты, а что это с лицом у вас? — спросил Иэна Шеймас.

— Не поделило место с одним случайным кулаком, — сказал Иэн. — Тот верх взял.

— Забавно, сэр, — ухмыльнулся Дикерсон, — вверх взял, прям в лицо вам.

Шеймас нахмурился и поставил свою грязную обувь на металлическую калошницу у стены:

— Нечего тут рассказывать. Эбби нашла дурня бедного в спальне под потолком — вот и весь сказ.

— Боюсь, этим дело не исчерпывается, — официальным тоном заявил Дикерсон.

Шеймас хрипло рассмеялся и тут же вновь зашелся надрывным кашлем — казалось, его легкие того и гляди лопнут.

— Скверный у вас кашель, — заметил сержант Дикерсон. — Вам бы к врачу сходить.

— Отличная идея, — отозвался Шеймас, вытирая губы, — вот прям пошел и отдал месячный заработок свой какому-нибудь пижонистому коновалу с Принсес-стрит.

— Шеймас! — одернула его Эбби. — Не надо грубить — только невоспитанность свою лишний раз напоказ выставляешь.

— И верно, не дай бог, джентльмены решат еще, что мы с тобой дурно воспитаны, Эбби, — саркастически осклабился Шеймас и, невесело хохотнув, вновь задергался в приступе кашля.

Иэн знал таких людей — угрюмый пролетарий, до глубины души озлобленный на строй, который не давал ему вырваться из нищеты. Если шотландское просвещение и коснулось таких людей, как Шеймас Фарли, то лишь для того, чтобы приоткрыть их завистливому взгляду все то, чего они в вопиющем убожестве собственного быта были лишены.

— Вы в поведении мистера Райта ничего странного не заметили? — спросил Иэн у Эбби. — В поисках убийцы самая незначительная деталь помочь может.

— Так его убили, что ли? — выпалил Шеймас с изумленно вытянувшимся лицом.

Эбби закатила глаза:

— Ас чего бы еще джентльменам приходить сюда, Шеймас?

— Вашу сестру никто ни в чем не подозревает, — успокаивающе поднял руку Иэн, — мы просто хотим узнать…

— Да кому такого вообще убивать понадобилось? — перебил Шеймас, качая головой. — Может, муженек ревнивый, как думаете?

— Пусть это полиция выясняет, — сказала Эбби. — Я тебе сейчас горчичник поставлю.

— Сам поставлю, не маленький, — сказал Шеймас и, тяжело ступая, вышел на кухню. Из-за двери донесся приглушенный надрывный кашель.

— Давно он болеет? — спросил Иэн.

— С прошлой зимы, — сказала Эбби. — А от сырости и холода еще хуже становится. Я говорю, давай шитье на дом возьму, чтобы на докторов хватило, но он и слышать не хочет.

— Правильно делает, — вставил Дикерсон. — Разве уважающий себя мужчина позволит, чтобы его женщина содержала?

— Спасибо, что поделились с нами столь просвещенным взглядом на общественные проблемы, сержант, — сказал Иэн. — Что ж, мисс Фарли, если сказать вам больше нечего…

— Постойте-ка, — вдруг сказала девушка, наморщив лоб, — еще кое-что сказать забыла.

— Что же?

— Хотя так, мелочь сущая…

— Мисс Фарли, преступление нередко раскрывают именно благодаря мельчайшим деталям. Что вы видели?

— Да скорее не увидела уже.

Дикерсон склонил голову набок, как озадаченный спаниель:

— Не понял, мисс.

— Вазу, сэр. А точнее, не было вазы-то — исчезла она.

— Поподробнее, — нетерпеливо сказал Иэн.

— В номере две китайские вазы было — большие такие, как у богачей дома. Только копии, конечно, не настоящие.

— Продолжайте.

— Ну вот, пока я ждала, когда мистер Макклири ко мне поднимется, то и заметила, что нет вазы-то.

— Уверены? — спросил Иэн.

— Так я ж с обеих пыль еще утром стирала.

— Мистеру Макклири сказали?

— Вы ж сами видели, какая там шумиха поднялась, — я и позабыла все. Только сейчас, кажись, и вспомнила. Что там ваза какая-то, когда беда такая случилась?

— Мисс Фарли, — торжественно сказал Иэн, — вот тут-то вы и ошибаетесь. Из этой мелочи большие выводы сделать можно. Ваза эта нам может сослужить огромную службу.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

— Разрешите спросить, сэр, — обратился к Иэну сержант Дикерсон, шагая по Хай-стрит в участок, — что в этой вазе важного-то такого?

— Она может помочь нам доказать, что Генри Райта убили.

— Это как же, сэр?

— Полагаю, ее разбили во время борьбы, а потом преступник собрал все осколки, чтобы скрыть факт нападения.

— Ясно теперь… А умно, сэр!

— Я хочу, чтобы вы еще раз в «Ватерлоо» сходили и хорошенько осмотрели пол на предмет самых мелких осколков. А потом узнайте у мистера Макклири, не убирал ли он по какой-то причине вазу из номера.

— Прямо сейчас, сэр? — спросил Дикерсон, когда они отошли к стене, пропуская кузнеца, который вел в поводу двух рыжих жеребцов в сторону кузнечного квартала. Перемазанное в копоти и грязи лицо мужчины блестело так же, как крупы лошадей.

— Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, — сказал Иэн, — идите, сержант.

— Да, сэр, — кивнул Дикерсон и спешно зашагал в сторону Нового города.

Иэн снова пошел в направлении участка. Под мостом Георга Четвертого он прошел мимо стайки игравших в орлянку детей. Полпенни гулко постукивали по серым камням мостовой. Солнце уже шло на отдых после своих дневных трудов, когда Иэн поднялся по ступеням в главный зал второго этажа.

Главный инспектор Крауфорд еще не ушел. Он неподвижно сидел в своем кресле, уставившись в окно.

— Сэр, — сказал Иэн, — полагаю, у меня есть неопровержимое доказательство того, что Генри Райт был убит.

— Это хорошо, — без выражения произнес Крауфорд, даже не обернувшись.

— Сэр? Вы в порядке?

Крауфорд тяжело вздохнул:

— Странно, правда? Мы живем в городе с одним из лучших медицинских колледжей мира, да только… Не знаю, Гамильтон. Иногда я вообще не понимаю, зачем выбираться из постели по-утру.

— Сэр?

— Не берите в голову. Что вы там говорили?

— Смерть Генри Райта. У меня есть улики, подтверждающие, что это было убийство.

Крауфорд издал короткий смешок.

— А вы все копаете, да? Ну и правильно. — Он набрал полную грудь воздуха, но вместо смеха неожиданно раздался прерывистый всхлип. Потом еще один, и еще. Иэн неловко замер с вытянутыми по швам руками и, уткнувшись взглядом в пол, слушал всхлипыванья сидящего перед ним начальника. Спустя пару минут Крауфорд извлек из кармана белый в голубую полоску платок, громко высморкался и вернул его на место. — Простите, что заставил вас смотреть на это, Гамильтон.

— Все в порядке сэр.

— Чертовски непрофессионально, примите мои искренние извинения.

— Я все понимаю, сэр.

— Понимаете?

— Ваша супруга нездорова, и вы переживаете за нее.

— Уф-ф. — Главный инспектор взглянул в окно на погружающуюся в сумерки улицу, а потом повернулся к Иэну: — Вы когда-нибудь любили, Гамильтон?

— Да, наверное. В молодости.

Крауфорд недовольно фыркнул:

— Вы и сейчас молоды.

— В смысле, когда моложе был, чем сейчас.

— А я лишь однажды любил — ту женщину, на которой и женился.

— Похвальное постоянство, сэр.

— Видеть, как она страдает, просто невыносимо, а мысль о том, что могу ее потерять, и того страшнее.

— Вы не обращались к специалистам из колледжа?

— Наш доктор говорит, что попытается договориться с кем-то, но это люди занятые. Боюсь, на Мойру у них времени попросту не найдется.

— Значит, надо сделать так, чтобы нашлось.

Крауфорд резко повернул голову и смерил Иэна взглядом:

— Я начинаю думать, что ошибся в вас, Гамильтон.

— Возможно, мой брат сможет кого-нибудь посоветовать.

— Ваш брат в Эдинбург вернулся? А я слышал, что он…

— Он вернулся, — перебил Иэн начальника, — подумывает снова поступить в медицинский.

Крауфорд поднялся из кресла и потянулся всем своим крупным громоздким телом.

— Почему же все-таки у вас нет женщины, Гамильтон?

— Потому, наверное, что я не люблю маленьких толстеньких женушек, сэр.

Крауфорд нахмурился:

— Что-что?

— Вы как-то посоветовали мне найти себе маленькую толстую женушку, сэр.

— Ах да, припоминаю, — сказал начальник, вытаскивая из ящика стола бутылку «Гленливета». Он плеснул из нее в две чайные чашки и подвинул одну к Иэну. — Просто хотел сбить немного ваш чертов пыл в отношении этой проклятой работы. Выглядите, кстати сказать, хуже некуда.

— Спасибо, сэр.

— Бессонница замучила?

— Вряд ли сильнее, чем вас, сэр.

— Послушайте, Гамильтон, этот мир полон мерзавцев, которые только и думают, как бы удовлетворить каждую свою прихоть, и им плевать, если кому-то от этого станет плохо. Всех их мы никогда не пересажаем.

Иэн глотнул, смакуя отдающий землей торфянистый горьковатый вкус:

— Сэр, я…

— Вы считаете, что именно такой мерзавец виноват в смерти ваших родителей, и, хотя его самого вы, скорее всего, к ответственности не привлечете, можно добиться справедливости в отношении других. Благородно, конечно, только как бы вам не сломаться.

— Как мой отец?

— Ваш отец был талантливым полицейским.

— Что с ним случилось? Вы же работали вместе.

— Подозрение во взяточничестве.

— Справедливое?

— Этого так и не выяснили. А вы любите вопросы, на которые нет и не может быть ответа, Гамильтон.

— Боюсь, это общая черта горцев, сэр.

Крауфорд сделал большой глоток.

— Так вы считаете, что Генри Райта убил его собственный брат, он же — Холирудский душитель? И как же, черт возьми, нам теперь его отыскать?

— Вы помните, что бедолага Каббинс пытался сказать Болезной Люси перед смертью?

— «Фок» или «фокс».

— Фокусник.

— Да, вы так предположили. — Крауфорд сморщился и с силой потер лоб. — Так значит, наш убийца еще и чертов фокусник?

— Карты на трупах свидетельствуют о его страсти к театральности. Генри Райт был эстрадным артистом — гипнотизером. У меня есть все основания полагать, что его брат — фокусник.

В дверях кабинета возник констебль Бауэрс с телеграммой в руке.

— На ваше имя, сэр, — сказал он, передавая листок Крауфорду, — только что получили.

Старший инспектор быстро ознакомился с посланием и протянул его Иэну:

— Взгляните-ка.

ПО ЗАПРОСУ ИНСП. ЖЕРАРА СООБЩАЮ: КАРТЫ СО СКЕЛЕТАМИ ПРИОБРЕТЕНЫ В НОЯБРЕ ПРОШЛОГО ГОДА МЕСЬЕ ЭДВАРДОМ РАЙТОМ В «ЛЕ МАГАЗИН ДЕ МАЖИ».

С УВАЖЕНИЕМ, ИНСП. ЛЯРУ, СЮРТЕ НАСЬОНАЛЬ.

— Значит, успел-таки в Париж запрос отправить, — сказал Крауфорд. — Хороший был полицейский.

— Теперь у нас есть имя.

Он вернул телеграмму Крауфорду, который бросил листок на свой стол.

— Этот Эдвард Райт должен был где-то остановиться, — сказал он, — отыщите его. Берите столько людей, сколько понадобится.

— А потом что?

— А потом мы его из норы выкурим, Господь мне свидетель. Он узнает, что с Эдинбургской городской полицией фокусы не пройдут.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Когда Иэн покинул участок и отошел уже достаточно далеко, его неожиданно нагнал сержант Дикерсон:

— Постойте, сэр, — кое-что показать вам хочу.

— Да, сержант?

— Глядите! — гордо выпалил Дикерсон, выуживая из кармана сложенный платок. Внутри лежало несколько голубых керамических осколков. — В комнате нашел, точно как вы сказали. — Он тяжело дышал, вытирая блестящее от пота лицо.

— Отличная работа! Это подтверждает показания мисс Фарли. Мы еще затянем петлю у него на шее.

— А с чего ему брата-то убивать, как думаете? Работали они, что ли, вместе или как? А может, родственничек сдать его собирался.

— Или же просто слишком много знал. — Иэн вытащил из кармана сделанный тетей Лиллиан портрет. — Во все двери Эдинбурга стучаться станем, пока его не отыщем.

— Может, копии стоило бы сделать?

— Определенно. Тетя Лиллиан наверняка могла бы еще несколько нарисовать.

— Давайте я к ней зайду?

— Будьте любезны. А мне домой заглянуть надо… кота покормить.

Дикерсон улыбнулся:

— Оставили все-таки?

— Мышей он исправно ловит.

— Да, сэр.

— А собака? Справились с аллергией или отдали кому?

Дикерсон смущенно кашлянул:

— За Принцем моя э-э… подруга присматривает.

— Что-то вы про нее и слова лишнего не скажете, сержант.

Лицо Дикерсона приобрело свекольный цвет.

— Ну так я пошел к вашей тете, сэр?

— Идите, — кивнул Иэн. Он постоял, глядя, как Дикерсон убегает от него в сторону университета, торопливо переставляя короткие ножки, и пошел домой.

Вдруг, как настырный нежеланный попутчик, навалилась огромная усталость. Кости заныли, а ноги внезапно стали такими тяжелыми, что Иэн едва их переставлял. Справа в ребрах, куда пришлось несколько ударов, при каждом шаге вспыхивала боль. Перед глазами возникло лицо Эдварда Райта, его буравящие светлые глаза проникали, казалось, в самую душу.

Добравшись до квартиры, Иэн с удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Сперва он решил, что попросту забыл ее закрыть — измотанность сделала свое дело, но уже в следующий момент напряженно замер. Внутри кто-то был. Он скользнул внутрь, не закрывая за собой дверь. На цыпочках добравшись до гостиной, Иэн услышал храп.

Дональд грузно распростерся на кушетке в неестественной позе, будто рухнул сюда без сознания. Одна рука была закинута на подлокотник, вторая безвольно повисла над ковром. Вид был растрепанный, на лице виднелись царапины, сбитые костяшки пальцев кровоточили. На верхней губе запеклась кровь. В комнате удушливо воняло алкоголем.

Иэн хотел было развернуться и уйти, но замер, глядя на брата и чувствуя, как вспыхнувшая в душе ненависть борется со все же остающейся там любовью. Образы счастливого детства боролись с отвращением от вида того, во что превратился брат. Ну почему ему нужно было явиться именно сейчас, когда на кону стояло столь многое? Иэн резко развернулся, задев приставленную к стене кочергу, которая с грохотом упала на доски пола. Дональд пошевелился и открыл глаза.

— Привет, — негромко сказал он, — стоишь поди и думаешь, чего я тут забыл.

Его язык заметно заплетался от выпитого.

— Не вижу ничего удивительного в том, что ты в стельку пьяный и избитый валяешься на моей кушетке.

— Да успокойся ты! — сказал Дональд, не без труда усаживаясь и вглядываясь в лицо брата. — Господь милосердный, а с тобой-то что стряслось?

— Подрался.

— Ну так чья бы корова мычала.

— Где ты был? — спросил Иэн.

— А тебе-то что?

— Выглядишь так, будто тебя сюда кот за шкирку притащил.

— Кстати говоря, я его накормил, а потом он сбежал в свою хитроумную дверку. Сам делал?

— Кто тебе нос расквасил?

— А тебе? — спросил Дональд и громко рыгнул.

— Ты пьян, — поморщился Иэн.

— Самую чуточку разве, — сказал Дональд с потешной интонацией нашкодившего школьника.

— Да ты ж в хлам наклюкался! — огрызнулся Иэн глазговским выражением своей тетушки. — На меня твое очарование не действует. На нашу матушку покойную, упокой Господь ее душу, — да, но…

— Ух ты! Уже и мать вспомнил?

— Она избаловала тебя, вот и получился эгоист конченый.

— Просто добра ко мне была — не то что отец!

— То, что он со мной любил возиться, твоих бесчинств никак не оправдывает!

— Возиться любил? Ничего себе ты преуменьшаешь!

— Я, что ли, виноват, что больше ему нравился?

— Считаешь себя великим детективом. — сказал Дональд, нетвердо вставая на ноги, — а в делах семейных слеп, как мышь летучая.

— Ты никчемный пьяный…

Дональд прервал его невеселым смехом:

— О нет! Вряд ли я когда-нибудь так набраться смогу, чтобы все то забыть, что он со мной творил.

В голосе брата прозвучало что-то такое, от чего по спине у Иэна побежали мурашки.

— Думал, изменить меня сможет, — продолжил Дональд, — мужчину из меня сделать, закалить.

— О чем ты?

— Есть вещи, которые попросту нельзя изменить, да только он этого так и не понял.

— Да о чем ты говоришь-то?

— Ради всего святого, Иэн! Проснись уже! Ты хоть помнишь, каким он мог становиться?

— Ну, строг бывал, да, но…

— Строг? Да он же чертовым тираном был!

— Ты преувеличиваешь.

— А это тоже преувеличение? — Дональд закатал рукав, обнажив небольшую круглую впадину с зарубцевавшимися коричневыми краями.

Сердце Иэна сжалось.

— Что это?

— Ожог сигаретный.

Иэн потрясенно уставился на брата:

— Хочешь сказать, что… он…

— Да. И не единожды.

— Боже правый… — Иэн тяжело опустился на кушетку. Ему казалось, что голова внезапно раздулась, став вдвое больше, а в ушах стоял оглушительный звон.

— Они договорились, что тебе ничего говорить не станут. Причем она в этой истории не меньше его участвовала. Сор выносить не хотела.

— Но зачем? С чего ему такое с тобой творить понадобилось?

Дональд горько усмехнулся:

— Он сказал мне, что делает это для моего же блага — так, мол, я настоящим мужчиной научусь быть. Очевидно, я его представлениям о том, каким сын должен быть, не соответствовал. Неправильным казался. — Дональд невзначай провел тыльной стороной ладони по заблестевшим серым глазам. — Тебе, наверное, все это ужасно неприятно слышать — так ведь, брат? Ты же любишь, чтобы все чисто и аккуратно было. Да только люди не такие — вся наша жизнь не такая, понимаешь? Неряшливая она, непредсказуемая и пугающая. Как ни пытайся, а всего в жизни никак не учтешь, Иэн. Только-только решишь, что устроил все как надо, и тут же — бац! — новая неожиданность.

— Откуда у тебя кровь? Что с тобой стряслось?

— Ничего.

— «Из ничего не выйдет ничего»[57].

— Господи, Иэн, тебе Шекспира цитировать не надоело?

— Да расскажи, что случилось-то.

Дональд потер шею и плюхнулся обратно на кушетку.

— Я не душил детей, если ты об этом.

Иэн молча пошел во вторую спальню, вытащил из рюкзака колоду карт и, вернувшись в гостиную, протянул ее брату:

— Откуда у тебя это?

Дональд отвел взгляд:

— В карты выиграл.

— А я думал, ты бросил.

— Не удержался.

— Ты правда их выиграл?

— Ну конечно правда! Со странным таким коротышкой играл, Крысом вроде зовут.

— Как ты сказал? Крыс?

— Знаешь его?

— А кто еще играл?

— А я помню?

— У тебя же фотографическая память.

— Только на трезвую голову.

— А может, ты и есть душитель? — сказал Иэн, не слыша самого себя из-за накатившей от крайнего измождения дурноты. — Я с ног сбиваюсь, бегаю за гадом, а он все это время под носом у меня сидит!

— Не надо, Иэн, — устало сказал Дональд, — неделька у нас обоих не лучшая выдалась.

— Нет, а что, если и правда так? Роскошная картинка получилась бы, а? Инспектор и убийца! Никто ж не поверит! — жестоко гнул свое Иэн, не в силах овладеть кипящей внутри злостью — его захлестнули смятение и измождение.

— Иэн, прошу тебя…

В глазах Дональда появилась мольба, но страстное желание Иэна причинить боль уже не столько брату, сколько самому себе, было не удержать.

— Да я даже рад буду, если ты душителем окажешься, — и дело раскрою, и от тебя наконец-то навсегда избавлюсь!

В следующее мгновение Иэн уже пожалел о сказанном и отдал бы все, чтобы взять свои слова обратно, но одного взгляда на лицо Дональда хватило, чтобы понять: поздно. Он сломал что-то очень важное для обоих.

— Худшее, что можно с человеком сделать, — это крест на нем поставить, — едва слышно сказал Дональд, и от того, как тихо он это сказал, сказанное прозвучало еще страшнее. Вскочив с кушетки, он схватил пальто и спешно вышел из комнаты.

Иэн потрясенно замер, но спустя мгновение сдернул с вешалки собственное пальто и выбежал вслед за братом в ночь.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Остановившийся на мосту Георга Четвертого вечером понедельника человек окинул взглядом засыпающий город и улыбнулся. Пальцы спрятанной в карман руки оглаживали прохладную скользкую ткань. Шарф да пара крепких рук были лучшим оружием из возможных. Он любил эту простоту, любил вплотную прижаться к жертве и видеть, как гаснет взгляд. Он следил за газетами и чувствовал, что преследователи все ближе, но сдаваться без боя не собирался. Жизнь в тюрьме не прельщала его, и он был твердо намерен биться до последнего.

Проще всего раствориться в ночи — при известном старании улизнуть от преследователей еще вполне получилось бы. Однако он не был готов к бегству — оставалось еще одно дельце. Очень рискованное, да, но именно в этом риске крылась отчасти и его заманчивость. Удовольствие, которое доставляли ему убийства, лишь отчасти заключалось в ощущении собственной силы и опасности — не менее возбуждающим было и чувство риска, которому он подвергался. Он уже дважды чуть было не попался и смог ускользнуть лишь благодаря покрову ночи.

Он облизнул губы, чувствуя вкус смеси солоноватого пота с первыми каплями вновь зарядившего дождя, и поднял воротник дождевика повыше, не отрывая взгляда от улицы. Отсюда было прекрасно видно изрядную часть Старого города, и рано или поздно его жертва должна была появиться. На этот раз он назначил ее заранее — и это блюдо было из тех, которые оставляют на сладкое. Дело обещало быть непростым, но оно станет венцом и достойным завершением эдинбургских гастролей. А после он отправится на еще не тронутые угодья, уходя от стягивающейся сети.

Он вновь погладил шарф, чувствуя, как что-то сладко сжимается в паху. Его члены обмякли в предвкушении запланированного действа. Этот запросто так точно не дастся. Он поглубже натянул клеенчатую шляпу и приник к перилам в ожидании. Он был терпелив — в отличие от жертвы в его распоряжении было все время мира.

В отблеске уличного фонаря показалась фигура, вышедшая из дома, за которым он следил. Сердце подпрыгнуло — неужели он? Но нет, то был кто-то другой — более грузный и плотно сложенный. Мужчина остановился под фонарем, чтобы закурить, и его лицо на миг осветила вспышка спички. Убийца мгновенно изменил свой план. Это был отнюдь не тот, кого он ждал, но сойдет и этот — да еще как сойдет! Где-то в недрах города пронзительно закричал заяц под вонзившимися в спину когтями ночной совы.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

— Дикерсон! Сержант Дикерсон! Да постойте же!

Сержант обернулся и увидел спешащего вслед за ним полного мужчину в дорогом рединготе. Они где-то уже встречались, да только у Дикерсона была скверная память на лица, и вспомнить этого человека он не смог. Сержант замедлил шаг и остановился на пересечении улиц Каугейт и Грассмаркет.

— Это же я — Джордж Пирсон, — воскликнул обливающийся потом преследователь, подходя к сержанту. Похоже, к физическим упражнениям он привык еще меньше, чем сам Дикерсон. — Мы в «Зайце и гончей» встречались, помните?

— И верно! Мы тогда еще с той темной парочкой сошлись — Крысом с приятелем… как бишь звали-то его…

— Снид, — сказал Пирсон, — Джимми Снид.

— Точно. Чем могу помочь?

— Вообще-то скорее это я кое-чем вам помочь могу.

— Не понимаю.

— Я помогаю инспектору Гамильтону в расследовании дела — ну, вроде консультанта неофициального.

— Погодите-ка, — сказал Дикерсон, подозрительно уставившись на собеседника, — а почему тогда он мне об этом ничего не сказал?

— Я этому не меньше вашего удивлен. Я его на самые разные темы консультирую, ну вот и…

— А от меня-то вы чего хотите?

— Я только что домой к нему заходил и никого не застал — вот и решил, что вы подсказать можете, где его найти.

— Мы с ним полчаса назад расстались. Понятия не имею, где он теперь — Однако услышанное озадачило и даже несколько расстроило Дикерсона. После визита к Лиллиан он планировал отправиться к Иэну на Виктория-террас. Впрочем, сообщать об этом Пирсону сержант не собирался, потому что было в толстом библиотекаре что-то раздражающее — то ли рафинированный английский, то ли чрезмерное самомнение, а может, и его полные белые руки. В любом случае Дикерсону он был несимпатичен.

— Вы с ним в ближайшее время встречаться не планировали? — спросил Пирсон, вытирая потный лоб платком с вышитой монограммой.

Дикерсон пожал плечами и снова зашагал по улице:

— Мы не можем не встретиться, потому что над одним делом работаем. — Монограмма на платке оказалась последней соломинкой — это уж чересчур, презрительно подумал он.

— Вы не будете возражать, если я присоединюсь к вам? — спросил неотстающий библиотекарь.

— В этом нет совершенно никакой… — начал было Дикерсон, но запнулся, наткнувшись взглядом на шагающего навстречу мужчину. Он шел, глядя прямо перед собой, очевидно погруженный в глубокие раздумья, и едва ли заметил Дикерсона с Пирсоном, хотя прошел совсем рядом. Походка мужчины была нетвердой, но весьма решительной. В лице было что-то знакомое — Дикерсон с удивлением понял, что он напоминает располневшего инспектора Гамильтона. Сержант в который раз подосадовал на свою скверную память на лица и, движимый любопытством, пошел следом за мужчиной.

— Куда идем? — заискивающе спросил сзади Пирсон, когда сержант неожиданно повернул вслед за прохожим, шагавшим на восток, в направлении Холирудского замка.

— Заткнитесь, а? — прошипел Дикерсон. — Я вас с собой не звал.

— В этом городе человек пока что сам решать может, куда ему идти, — угрюмо откликнулся Пирсон.

— Тогда хотя бы рот закройте, ладно?

— Договорились.

Они вошли под сень моста Георга Четвертого, так и не заметив еще одного мужчину, крадущегося вслед за ними чуть поодаль в тени домов. Причудливая процессия проследовала дальше, уходя все глубже в сумеречные недра Старого города, пока их наконец не поглотила ночь.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Дональд Гамильтон был отнюдь не настолько пьян, чтобы не заметить двух увязавшихся за ним по Каугейт-стрит мужчин. Он решил, что это грабители, выжидающие удобный момент для нападения, и решил их провести. Возможность сделать это представилась ему уже очень скоро — навстречу брела развеселая компания горланящих во все горло подвыпивших футболистов. Оказавшись с ними рядом, Дональд резко развернулся и вклинился между здоровенными гуляками. Закинув руку на плечо самому дюжему из них, он истошно загорланил разухабистую песню:

Если б Нелл родилась леди, была б очень рада,

Ну а коль семьей не вышла, стала моей бабой.

Футболисты с воодушевлением приняли его в свою пьяную компанию, праздно бредущую на запад, в сторону Эдинбургского замка. Преследователи Дональду достались явно неопытные — когда он отделился от компании футболистов, быстро нырнув в узкий проулок Олд-Фишмаркет-клоуз, горе-грабители этого даже не заметили. Дональд вжался спиной в сырой песчаник стены, всей грудью вдыхая густой воздух ночного города.

Когда выкрики футболистов окончательно стихли вдали, он снова вышел на улицу. Было уже поздно, но не все пабы еще закрыли свои двери. Дональд засунул руки в карманы пальто и двинулся ко «Льву и ягненку», своей любимой эдинбургской пивнушке.

Он по-прежнему не замечал крадущуюся по пятам фигуру — этот человек был гораздо более опытным преследователем, чем пара недотеп, впустую увязавшихся за безобидной толпой подвыпивших футболистов.

Вечер понедельника в «Льве и ягненке» ничем не отличался от любого другого — здесь было громко, людно и дымно. Дональд протолкался к стойке, взял пинту и уже направлялся к столику, когда случайно задел локтем какого-то посетителя, окатив его пивом из полной кружки.

— Прошу прошения, — поспешил извиниться он, — моя вина.

— Отнюдь, — ответил мужчина, демонстрируя прекрасный английский выговор образованного человека, — сам виноват. Позвольте мне возместить пролитое.

— Но ведь это же я…

— Прошу вас. Я настаиваю.

Судя по добротному твидовому пиджаку лондонского пошива и итальянским кожаным ботинкам, нужды его визави определенно не испытывал.

— Чертовски любезно с вашей стороны, — ответил Дональд, непроизвольно переходя на такой же британский выговор. Слова мужчины звучали убедительно, и ему невольно хотелось подчиниться, однако было в нем вместе с тем и что-то неуловимо отталкивающее.

Вручив Дональду полную пинту, незнакомец поднял собственную кружку:

— Так-то лучше. Ваше здоровье!

Они свели кружки, и мужчина улыбнулся Дональду. Пристальный взгляд глубоко посаженных бирюзовых глаз дышал мощной подавляющей силой. Дружеская вроде бы улыбка казалась деланой и холодной. Дональд почувствовал, что случайный собутыльник изучающе ощупывает его взглядом, но воспротивиться этому пытливому оценивающему вниманию не мог. Он зябко поежился, хотя в пабе было тепло.

— Любите карточные фокусы?

— Наверное. — Дональду хотелось уйти, но он не мог заставить себя даже повернуться к собеседнику спиной. — Не знаю даже.

Одним эффектным движением мужчина распахнул перед ним веер из карт:

— Выберите любую.

Дональд замялся, чувствуя на себе обжигающий взгляд незнакомца.

— Ну же, — подбодрил его незнакомец, — берите любую Дональд послушно протянул руку.

За стенами паба заухала сова, и темное облако поглотило нерешительный бледный месяц.

ГЛАВА СЕМИДЕСЯТАЯ

— Может, по домам уже? — спросил Пирсона сержант Дикерсон. Они брели вниз по Каугейт-стрит в самой середине компашки подгулявших футболистов. Услышав его, ближайший из гуляк закинул на шею сержанту свою мощную волосатую лапу:

— Эй-эй-эй, парни, куда это вы собрались? Веселье только начинается!

Пирсон метнул на Дикерсона полный отчаяния взгляд. Чуть раньше, когда Дикерсон с Пирсоном подошли ближе, тщетно пытаясь разглядеть того, за кем следили, футболисты радушно затащили их в свою маленькую развеселую компанию. И теперь несчастный библиотекарь, по-дружески стиснутый парой смуглых дюжих молодцов с ляжками толстыми, как жерди коновязи, отчаянно потел, вдыхая тошнотворный перегар, которым они его щедро обдавали. Он неуютно поежился под тяжелой лапой одного из футболистов, а тот в ответ еще крепче стиснул плечо Пирсона:

— Джорджи, парень, ты хоть кто на поле-то?

— Э-э… форвард? — наугад брякнул Пирсон, пытаясь поймать взгляд сержанта. Но тот был слишком занят, пытаясь увернуться от бутылки виски, которую один из футболистов настырно тыкал ему в лицо.

— Форвард? Да ладно! — заревел здоровяк. — Парни, а Джорджи-то, оказывается, форвард!

Футболист, подпиравший Пирсона с другой стороны, оглушительно захохотал:

— А в какой команде-то? Школы мальчиков Джорджа Хериота?

Остальные гуляки заржали и стали хлопать друг друга по спине. Широкая ладонь врезалась Пирсону между лопаток, выбив из груди весь воздух, и он едва не растянулся на мостовой.

Пара крепких рук подхватила Джорджа, но он не упустил представившегося шанса и, сумев выскользнуть, метнулся в сторону торчащего на обочине столба. Дикерсон последовал его примеру — резко рванулся и, освободившись, припустил вслед за Пирсоном.

Оба неслись плечо к плечу с предельной скоростью, на которую только были способны их нетренированные тела, а сзади доносились разочарованные крики новообретенных друзей:

— Куда ты, Джорджи, друг?

— Да постойте же!

— Ночь только началась!

Но они неслись и не оглядывались, пока не оказались на плошали Трон. Только тут оба встали, тяжело дыша и пуская в морозный воздух густые облачка пара.

— Я уж решил, что мы никогда от них не отстанем, — наконец выдохнул Дикерсон.

— Хорошо хоть живы остались, — вторил ему Пирсон, вытирая заливающий глаза пот.

Сержант хрипло хохотнул:

— А ты еще футболистом вздумал прикинуться. Да ни капельки же не похож!

— На себя посмотри.

Дикерсон с облегчением рассмеялся:

— А ты, похоже, парень ничего.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответил Пирсон. — Пойду-ка я домой, пока тут не нарисовалась еще одна компания сумасшедших спортсменов.

— Я тоже, — сказал сержант, — хватит с меня приключений.

— Ну, тогда доброй ночи, — с этими словами библиотекарь зашагал в сторону Нового города.

— Доброй, — откликнулся Дикерсон и, проводив Пирсона коротким взглядом, сам поспешил домой.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Иэн вернулся домой далеко за полночь. За два часа он обошел все пабы и притоны в округе, пока вконец измученное тело не потребовало немедленного отдыха. К страшному недосыпу добавились последствия позавчерашнего избиения, так что теперь Иэн передвигался как во сне, словно одурманенный лошадиной дозой какого-то наркотика. Он провалился в сладкое забытье в тот самый миг, когда рухнул на постель.

В сознание Иэна вернули звуки отчаянных ударов в дверь. Он рывком поднялся и услышал доносящиеся с улицы обычные утренние звуки — крики бродячих торговцев, перестук копыт и грохот колес о мостовую. Судя по направлению солнечных лучей, утро было в разгаре. В дверь снова начали стучать, и Иэн решительно выскочил из кровати, но в следующее мгновение покачнулся от накатившегося головокружения. Пришлось несколько секунд постоять, держась за спинку кровати.

За порогом стоял сержант Дикерсон, на его бледном лице застыло скорбное выражение. Иэн все сразу понял — еще одна жертва. Не говоря ни слова, он впустил сержанта, закрыл за ним дверь и направился в спальню, чтобы одеться, но замер, услышав одно-единственное слово:

— Сэр.

Что-то в его голосе заставило Иэна обмереть. Он медленно повернулся и глянул в лицо сержанту, чувствуя, как ноги и руки леденеют от подступающего ужаса.

— Что?

Дикерсон открыл было рот, но не выговорил ни слова, а потом опустил свои покрасневшие глаза к полу, не в силах вынести испытующий взгляд начальника.

— Кто на этот раз? — выдавил Иэн, а потом выкрикнул: — Да говорите же — кто?

— Нашли сегодня утром, рядом с «Львом и ягненком», — сдавленно пробормотал сержант, не отводя взгляда от своих ботинок, — все как и раньше.

— Кто, сержант?

— Он… Пирсон, сэр.

— Что? — переспросил Иэн. — Джордж Пирсон?

— Мы не трогали тело, сэр. Если сможете пойти со мной…

Иэна накрыло волной бесконечного облегчения. Он понял, что больше всего на свете страшился услышать имя брата, и все же… Колени обмякли, и ему пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

Дикерсон испуганно шагнул к нему:

— Все в порядке, сэр?

В глазах у Иэна померкло, когда обессиливающее облегчение сменилось оглушающей яростью — так вот, значит, кого настиг убийца, несчастного беззащитного Пирсона… Он всего-то хотел помочь, а в итоге стал жертвой. И хотя Иэн изо всех сил старался не дать бедняге ввязаться в это дело, теперь он ощутил на плечах смертный груз собственной ответственности — но в следующий миг чувство вины отступило, освобождая место холодной яростной жажде мести. Не говоря ни слова, Иэн прошел в спальню, быстро оделся, а когда вновь появился в прихожей, сержант Дикерсон увидел перед собой не хорошо знакомое ему лицо, а закаменевшую маску.

— Едем.

На мгновение обмерев, как испуганный кролик, сержант поспешно распахнул дверь.

Главный инспектор Крауфорд был абсолютно не готов к встрече с человеком, появившимся тем утром в его кабинете на Хай-стрит, 192. Человек этот выглядел как инспектор Гамильтон и даже говорил его голосом, но в отстраненном ледяном взгляде серых глаз сквозило что-то совершенно незнакомое, от чего становилось не по себе. Гамильтон напряженно замер перед столом с абсолютно бесстрастным лицом, на котором не читалось и тени хоть какой-то эмоции.

— Скверные известия о вашем друге, Гамильтон, — начал было Крауфорд, но осекся, вновь подняв глаза на лицо подчиненного. Оно казалось неживым — лицо заводного автоматона, а не живого человека.

— Вот копии рисунка, который сделала моя тетя, — сказал Иэн, бросая на стол стопку листов.

— Я прослежу, чтобы их раздали, — сказал Крауфорд, — ну и одну на общий стенд, разумеется.

— Я хочу, чтобы в вечернем выпуске «Шотландца» появилось объявление, — отчеканил Гамильтон, — в котором сообщается, что мы задержали подозреваемого по делу Холирудского душителя.

— Но я не могу…

— Более того, пусть там будет указано, что мы надеемся на скорое закрытие дела и вот-вот обнародуем имя подозреваемого.

— Но зачем…

— Сами поймете, если сделаете, как я говорю.

— Вы хоть объяснили бы, что задумали, — сказал Крауфорд. Черт побери, как же давил этот немигающий взгляд!

— Он знает, что мы близко, и может попытаться сбежать. Очень важно, чтобы он почувствовал себя в безопасности и расслабился.

— И?..

От мрачной улыбки Гамильтона по спине у Крауфорда забегали мурашки.

— Он скоро узнает, что безопасных мест для него в этом городе не осталось.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Среда была в Эдинбурге базарным днем. Местные фермеры гнали по Каугейт-стрит на Грассмаркет свои стада, наполнявшие город блеянием и ревом. От вони, испускаемой скотом — особенно крупным, — было не продохнуть. Пешеходы закрывали лица платками — все, кроме самих скотоводов в резиновых сапогах и плоских шляпах, которых запах этот, казалось, и вовсе не беспокоил. Черно-белые бордер-колли ни на шаг не отставали от хозяев, зорко поглядывая на свою рогатую паству.

Дерек Макнайр глядел на толпу с той самой лестницы, по которой спустился с Фредди Каббинсом меньше недели назад. Торговцы раскладывали свои прилавки, ссорясь за каждый свободный пятачок площади. Трио жонглеров начало метать в небо свои яркие шары, а парочка подоспевших акробатов — ходить по мостовой колесом. На другой стороне площади показался шарманщик. Он завертел ручку своего инструмента, напичканного старинными шотландскими песнями и балладами. Дереку хватило нескольких нот, чтобы узнать знаменитую «Энни Лори».

На славных холмах Максвелтона

Росою играет заря.

Здесь милка моя Энни Лори

Любить обещала меня.

Он шарил по толпе взглядом, подыскивая подходящую цель. Воровать Дерек предпочитал у мужчин — во-первых, они, как правило, были невнимательнее женщин, а во-вторых, его потом меньше мучила совесть. Он остановил свой взгляд на разодетом франте в дорогом рединготе и золотистом парчовом жилете. Мужчина был молод, из-под высокого цилиндра выглядывали прекрасно завитые волосы. Дерек облизнул губы и потер о них подушечки пальцев, чтобы смочить и сделать почувствительней. Он всегда выполнял этот маленький ритуал перед тем, как идти на дело, чтобы настроиться и собраться с духом.

Он старался двигаться как можно будничнее, и вдруг с изумлением увидел, как его предполагаемая жертва снимает цилиндр, под которым обнаружилась живая голубка. Птица встрепенулась и взмыла в небо. Сердце мальчика сжалось от горького разочарования — чертов пижон оказался всего лишь еще одним гаером. «Клятые фокусники!» — в сердцах подумал Дерек, глядя, как тот вытаскивает из рукава низку разноцветных шарфов. Несколько привлеченных яркостью цветов женщин остановились и стали глазеть на происходящее. Когда же они увидели симпатичное лицо фокусника и его обтянутую изящным рединготом ладную фигуру, любопытство уступило на их лицах место другим чувствам.

Происходящее захватило и самого Дерека. Его надежды на успешную кражу испарились — пальцы фокусника порхали стремительнее его собственных, — мальчик попросту замер, не в силах оторвать глаз от творящегося действа. Тем временем волшебник вручил каждой из барышень, вставших полукругом, по яркому платку. Однако их кокетливо опущенные взгляды и негромкие смешки отнюдь не умилили топтавшихся тут же нетерпеливых мужей. Впрочем, несколько попыток увести жен встретили самое решительное сопротивление.

Мальчик не мог не восхититься апломбом, с которым фокусник рассылал улыбки и подмигивания собравшимся вокруг него нежным соцветиям лучшей половины человеческого рода. Надеясь подсмотреть пару приемчиков, Дерек стал подходить ближе. В этот момент фокусник выхватил из-за уха стоящей рядом девчушки яйцо, которое лопнуло прямо у него на ладони, явив зрителям цыпленка. Девочка восхищенно захлопала, а ее мама, вспыхнув стыдливым румянцем, со смехом приняла из рук фокусника попискивающее подношение. А он уже вытащил колоду карт и стал метать их в воздух, те же одна за другой, словно послушные почтовые голуби, возвращались в гибкие стремительные пальцы.

Дерек был поражен. Он замер, не в силах оторвать взгляда от стремительного танца рук фокусника. В Эдинбурге было немало уличных артистов, но ни один из них и рядом не стоял с этим. Такую ловкость, подумал Дерек, надо показывать в театре за хорошие деньги. Он стоял, сложив руки на груди и широко распахнув рот, глядя, как мужчина в рединготе стремительно тасует колоду, а потом, распахнув ее веером, протягивает самой милой из зрительниц в первом ряду:

— Выбирайте карту — любую!

Женщина зарделась и, хихикнув, глянула на раздраженного мужа, выразительно закатившего глаза. Проигнорировав недовольство супруга, она опустила изящно обтянутую перчаткой руку в самую середину веера и вытащила карту.

— Посмотрите, но только никому не показывайте и верните в колоду. — И фокусник вновь принялся тасовать карты.

Тут Дерек вдруг увидел знакомую фигуру. Это был инспектор Гамильтон — но только выглядел он ужасно. Лицо осунулось, а под глазами красовались темные круги. На правой скуле вздулась широкая алая ссадина, да и вообще все его лицо было в царапинах. Рядом стоял сержант Дикерсон со своими небесно-голубыми глазами и ярко-рыжей даже в блеклом свете пасмурного эдинбургского неба шевелюрой. Оба внимательно наблюдали за фокусником, но когда Гамильтон на миг оторвал от него взгляд, то заметил Дерека. Мальчик нахмурился было, словно спрашивая — «а вы-то что тут забыли?» — но инспектор коротко и решительно качнул головой.

Окончательно сбитый с толку Дерек снова взглянул на фокусника, который в этот момент перевернул колоду, чтобы показать всем верхнюю карту. И тут Дерек обмер — с высоко поднятого картонного прямоугольника на него смотрели пляшущие скелеты. В этот момент взгляд фокусника остановился на лице растерянно распахнувшего рот мальчика. Улыбка в мгновение ока исчезла с красивого лица, сменившись выражением смертной злобы — Дерек в жизни не видывал ничего подобного. Фокусник, не говоря ни слова, сунул колоду в карман и, к изумлению зрителей, неожиданно сорвался с места.

Дерек услышал, как поверх ярмарочного гула прогремел голос инспектора Гамильтона:

— Стоять! Эдинбургская полиция!

Вслед за этим раздалась пронзительная трель свистка сержанта Дикерсона. Услышав ее и увидев бегущего мужчину, к погоне присоединились еще два констебля, расхаживавшие на дальнем конце площади.

Но фокусник уже вовсю летел по площади, достигнув ее центра в тот самый момент, когда очередной пастух стал заводить сюда целое стадо черноголовых овец. Увернувшись от первых животных, фокусник умудрился проскочить на другой край площади — в отличие от его преследователей, оказавшихся перед грудой отчаянно блеющих и толкающихся между собой косматых тел.

Дерек не стал терять время и с ходу нырнул под овечьи брюха, упав на четвереньки. Там внизу было тесно и стояла ужасная вонь, да к тому же почти невозможно было увернуться ни от ударов ног пугливых овец, ни от щедро рассыпанного по мостовой навоза — и все же мальчишка смог выбраться как раз вовремя, чтобы увидеть, как фокусник вбегает в лабиринт ветхих домов за мостом Георга Четвертого. Жадно глотнув свежего воздуха, Дерек помчался следом, ловко лавируя между встречными торговцами и покупателями. Миновав тень моста, он услышал доносящийся от одной из каменных подворотен негромкий свист. Он резко развернулся, и в следующий миг на голову мальчишки обрушился оглушающий улар. Дерек упал на колени, и пара сильных рук немедленно сомкнулись на его шее. Он попытался сделать вдох, но сознание густым туманом уже окутала тьма.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Иэн Гамильтон беспомощно смотрел, как фокусник исчезает в лабиринте грязных улочек квартала, известного как Маленькая Ирландия. Выбора не было — он кинулся в плотную массу животных, отчаянно хватая овец за густые маслянистые шкуры и пытаясь оттащить их в стороны. Но те сбивались в кучу и жались друг к другу, так что это требовало недюжинной силы.

Пробившись-таки сквозь стадо, Иэн оглянулся в поисках сержанта Дикерсона и увидел его в самой середине косматого белого моря. Чуть позади ковыляли двое констеблей, не прекращая истошно свистеть в свои свистки. Однако этот резкий звук только нагонял на овец панику, отчего они еще теснее жались одна к другой. Выходит, фальшивая заметка в газете сработала — у Райта хватило самонадеянности решить, что он обвел полицию вокруг пальца. И все же Иэна поразило, что убийца оказался настолько наглым, чтобы устроить после всего произошедшего очередное публичное представление.

Он побежал на восток по Каугейт-стрит, под мост Георга Четвертого и дальше — в мрачную сень переплетенных улочек. Впереди показалась кузница, украшенная вывеской «У Дайер и сыновья». Черный от копоти кузнец в кожаном фартуке на бычьих плечах укрощал здоровенным молотом лист железа, осыпая все вокруг искрами. Угли в горне пылали ярче костров ада.

— Мужчина, хорошей одетый — не пробегал? — крикнул Иэн, держась подальше от осыпающих землю искр.

Кузнец поднял от наковальни лицо с неестественно голубыми на черном лице глазами и, вскинув молот, повел им в сторону центральной улицы квартала. Иэн нырнул в гущу ветхих домишек, где целые семейства издревле сидели друг у друга на головах, а прямые углы встречались так же редко, как зубы у кур. Здешние края так же разительно отличались от заставленных роскошными особняками просторов Принсес-стрит, как сама эта роскошная улица — от привольных холмов и долин Шотландского нагорья.

Дождь, терзавший город последние недели, стих, и натянутые между домами веревки были унизаны бельем. Домохозяйки били по вывешенным в окна коврам, и взметавшиеся в небо клубы пыли уносились прочь с порывами жадного западного ветра. Из узких проулков то и дело выбегали дети и собаки, провожавшие любопытными взглядами мечущегося по улицам Иэна. Все дальше углубляясь в причудливую сеть виндов и клоузов, он в конце концов оказался в глухом тупике меж двух покосившихся домов. Вокруг не было ни единого признака жизни — ни одного ребенка или животного, только окна за глухими ставнями да мерный стук падающих со свесов крыш капель.

Иэн уже развернулся, собираясь уходить, когда до него донесся едва слышный звук — шорох подошвы, скользящей по мостовой. Но стоило Иэну замереть, и звук этот тут же воровато смолк. Его взгляд задержался на табличке, приколоченной к крошащемуся фасаду ближайшего здания: «Скиннерс-клоуз». Иэн еле слышно зашел за угол, едва не наступив на валявшуюся рядом с дождевой бочкой дохлую крысу, и заглянул в темный проулок. Бессильное февральское солнце скрылось за тучей, и стиснутый между двумя зданиями узкий клоуз был погружен в тень.

Иэн крадучись пробрался по нему, но, к своему превеликому разочарованию, совершенно безрезультатно — проулок был пуст. Вдыхая отдающий плесенью запах раствора и песчаника, он направился было назад, но остановился, обнаружив почти под ногами ведущие в подвал створки дверей. Замок лежал тут же — раскрытый, — и это было странно. Иэн невольно подумал о том, с какой легкостью любой фокусник вскрыл бы такой простой замок. Он открыл одну из створок и увидел уходящие во тьму подвала неровные каменные ступени. Иэн спустился, оказавшись в просторном помещении, единственным источником света в котором был ряд узких, забранных железными решетками окон Тут пахло плесенью и царила ледяная сырость, немедля спустившая свои цепкие пальцы ему под одежду. Ступая по голому цементному полу и поеживаясь от зябкой дрожи, он прошел мимо разломанных ящиков для кур, старых цветочных горшков и даже невесть как попавшей сюда тачки без колеса.

Когда Иэн оказался близ одного из подпиравших потолок толстых деревянных столбов, ему послышалось чье-то дыхание. Но прежде еще, чем инспектор успел обойти столб, его шею крепко стиснули. Он дернулся было, но понял, что попался, — одна рука обхватила его за шею, а вторая вжимала неестественно вывернутую кисть в поясницу, ноющую с позапрошлой ночи, когда налетчики били его по почкам. Новая боль поверх старой была невыносима, Иэн не смог сдержать стона, отчаянно пытаясь выскользнуть из цепкой хватки.

— Наконец-то встретились, инспектор.

Прозвучавший у самого уха голос был вкрадчивым и мягким — разительный контраст с оглушительной болью, которую причинял его хозяин. Иэн по-прежнему пытался вырваться, но противник надежно удерживал его, плотно обхватив шею.

— Убить вас, что ли, как и всех прочих? Это было бы ужасно приятно, — выговор был английским, рафинированным, но с неуловимой и все же режущей ухо грубой ноткой, — смотреть, как вы умрете, — сущее удовольствие, инспектор Гамильтон.

— Эдвард Райт? — сумел выдавить Иэн.

— Я получу приз, если скажу «да»?

Иэн попытался ответить, но его силы стремительно иссякали — проклятье, пронеслось в голове, разве можно было предоставить Райту преимущество неожиданности? Собрав все силы, Иэн резко выдернул левую руку из захвата и, вцепившись в запястье Райта, всем своим весом рванулся вниз и вперед, увлекая за собой потерявшего равновесие противника. Потом с хриплым выкриком дернул Райта за руку на себя через плечо. Это был классический прием, и Иэн проделывал его бессчетное количество раз, но еще ни разу от него не зависело так много.

Райт шлепнулся на каменный пол, и Иэн метнулся вперед, чтобы воспользоваться преимуществом, но фокусник резко лягнул его ногой и откатился в сторону. Иэн поднялся и, тяжело дыша, встал напротив задыхающегося противника. Переводя дыхание, они не сводили друг с друга взглядов. Они были под стать один другому: приблизительно одного роста и веса. У Райта были неестественно мощные плечи, выступавшие даже под рединготом, который он, впрочем, воспользовавшись передышкой, скинул и бросил в сторону. Иэн последовал его примеру.

— Будь мы в Древней Греции, — сказал Райт, — то боролись бы обнаженными. Заманчивая перспектива, не правда ли? — Его холодные голубые глаза светились безумием.

— Зачем? — спросил Иэн, жадно глотая воздух. — Что толкнуло вас на все это?

— Тянете время, чтобы отдышаться, инспектор?

— Мне нужно это знать.

— О, в сердце людском столько зла, что и не знаешь даже, с чего начать… — Райт улыбнулся, но улыбка его скорее походила на гримасу боли.

— Но почему? — пытал Иэн.

— Лучше спросите реку, почему она течет, или петуха — зачем кричит. — Райт вскинул перед собой сжатые кулаки. — Просто я такой, какой есть.

— И это все, что вы можете сказать? «Такой, какой есть»? — говоря это, Иэн обшаривал взглядом подвал в поисках оружия. А с ним тут было плохо — только никчемный хлам вроде сломанной тачки да груды ящиков и тюков сена. Единственной сколько-нибудь пригодной вещью была торчащая из одного тюка деревянная ручка — верно, какой-то инструмент. Однако прежде еще, чем Иэн успел шевельнуться, Райт рванулся к тюку и, перемахнув его, схватился за рукоять. Иэн похолодел, увидев у него в руках старый серп — оружие по-настоящему смертельное, несмотря на покрывающие лезвие грязь и ржу.

— Подходящий инструмент, не находите? — Райт начал наступать. — Если уж мне суждено выполнить роль смерти, то и выглядеть я должен соответственно, а?

— Вам незачем убивать меня, — сказал, пятясь, Иэн.

— А вот тут вы ошибаетесь, — возразил Райт. — Конечно, я предпочел бы задушить вас, да только бойкости вам не занимать, так что придется обезглавить.

— Вас повесят.

— Если меня поймают, так и так повесят, да только я уж постараюсь, чтобы этого не случилось.

Он сделал стремительный выпад. Иэн увернулся от удара, но лезвие все же задело его бок и рассекло рубашку.

— Ой! — ухмыльнулся Райт. — Но коли не выходит сразу — повтори… — Он поднял серп для нового удара. Тяжелое лезвие подрагивало, бить таким точно в цель было непросто.

Иэн схватил подвернувшийся горшок и метнул в противника. Райт успел присесть, но горшок все равно задел его плечо.

— Черт подери! — крикнул он. — Весьма нелюбезно с вашей стороны! А быстрой смерти вы, кажется, не заслуживаете.

Иэн метнул еще один горшок, разлетевшийся о стену за спиной у вовремя пригнувшегося Райта.

— Вы не можете не понимать, что лишь оттягиваете неизбежное, — сказал Райт. — Примите свою судьбу как мужчина.

— А как принимали ее ваши жертвы?

— Они были не мужчинами, а мальчишками — особенно тот блондинчик, совсем маленький. Теперь и его приятель у меня. — Райт повел головой в сторону темного угла, заваленного сеном. — Вот покончу с вами и займусь им.

Иэн встревоженно дернулся в сторону тюков, но разглядеть что-то за такой грудой было попросту невозможно.

— Дерек! — крикнул он. — Ты в порядке? — Ответа не последовало, из темного угла донесся только еле слышный стон.

— Глупый мальчишка, — сказал Райт. — Всерьез решил, что сможет меня поймать. А теперь станет моей лебединой песней перед отъездом на новые пастбища.

Иэн прикинул расстояние, отделявшее его от прикрытого сеном угла, а потом сжал пальцы вокруг подаренного Дереком камня, выхватил его из кармана и метнул в одно из крошечных окошек под потолком. Стекло звякнуло, и, когда Райт молниеносно обернулся на звук, Иэн бросился вперед. Двумя гигантскими прыжками он подскочил к ближайшему тюку и заскочил за него. Райт кинулся вперед, но Иэн упал на четвереньки под сломанную тачку и, сорвав сломанное колесо с оси, встал во весь рост, выставив его перед собой как щит.

Райт заревел и размашисто ударил серпом, но Иэну удалось поймать лезвие колесом и вырвать его, завязшее в дереве, из рук противника одним решительным рывком. В то же мгновение, как серп звякнул об пол, оба мужчины кинулись к нему. Райт добежал первым, однако Иэн тут же обхватил шею противника в полунельсоне. Фокусник отчаянно задергался, пытаясь укусить Иэна, а тот, выгадав момент, отбросил его в сторону, схватил серп и замер, воздев его над плечом лезвием к противнику.

— А теперь успокойтесь, и тогда никто не пострадает.

— Слишком поздно, — откликнулся Райт, отходя к груде сена. Подняв свой редингот, он запустил руку в нагрудный карман, а потом с эффектной ловкостью настоящего фокусника выхватил оттуда коробок спичек, чудесно вспыхнувший прямо у него на ладони, и стал разбрасывать вокруг себя горящие спички. Солома немедленно принялась, наполняя подвал удушливым дымом. — Вот вам дилемма, — сказал Райт, — если не пропустите меня, погибнем оба.

Иэн понимал, что спустя несколько мгновений здесь будет огненный ад. Отринув подступившие было страх и панику, он попытался трезво оценить ситуацию.

— Вариантов два — выпускаете меня отсюда или погибаем вместе. Ну? — спросил Райт и надрывно закашлял.

Иэн в отчаянии окинул подвал взглядом — и увидел ту самую распахнутую дверь, через которую вошел.

— Ошибаешься, есть и третий.

Когда серп неожиданно ударил по коленям фокусника, тот рухнул на пол как подкошенный. Иэн же подскочил к груде сена, за которой оказался скорчившийся на земле полуживой Дерек. Он схватил мальчика на руки и кинулся к ступеням, но рухнул на пол, когда в лодыжку неожиданно впилась цепкая рука. Дерек со стоном упал на землю.

— Беги, Дерек! Уходи отсюда! — закричал Иэн в подступающем дыму. Мальчик вскочил на ноги и стал на четвереньках взбираться по лестнице, а Иэн отчаянно пытался сбросить руку убийцы со своей ноги.

— Не… так… быстро, — прошипел Райт сквозь стиснутые зубы. — Со мной сдохнешь.

Однако Иэн смог освободиться и кинулся к лестнице прочь от Райта, лихорадочно ощупывающего пол в поисках серпа. Дым густел, затягивая все беспросветной серой пеленой. Отчаянно закашлявшись, Иэн припал к каменному полу и дополз-таки до лестницы. Он взбежал по ступеням, захлопнул за собою створку и, продев замок в петлю, опустился на землю рядом с ошарашенным чумазым Дереком.

Райт яростно ревел по ту сторону дверей, тщетно толкая тяжелые грохочущие створки. Потом в его воплях появился ужас. Иэн упал на мостовую и скорчился, истекая потом и пытаясь уйти, спрятаться от этих звуков — слышать исполненный животного ужаса вой было выше его сил.

— Прошу вас… умоляю… помогите! Бога ради, помогите мне!

Иэн не мог не вспомнить такие же тщетные мольбы родителей той страшной ночью. Истощенному и одурманенному болью Иэну казалось, что он вновь наяву слышит их истошные крики: «Иэн, милый, помоги! Спаси меня!» И тогда Иэн поднялся, дрожащими пальцами выдернул дужку замка из петель и, распахнув дверь, шагнул в поглотившее его огненно-дымное жерло.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

Когда сержант Дикерсон наконец-то перебрался через белую блеющую реку, инспектора Гамильтона и того, кого он преследовал, и след простыл. Лихорадочно озираясь, сержант увидел мальчишку, в котором признал Дерека Макнайра. Лицо мальчика было в копоти, одежда порвана, а сам он едва стоял на ногах:

— За мной! Скорее!

— Куда они побежали? — пытал Дикерсон.

— Сюда! — Дерек развернулся и припустил по улице, высоко вскидывая худые ноги.

— Эй, парни! Сюда! — закричал сержант двум констеблям, только-только преодолевшим стадо. Они сломя голову бросились вслед, даже не придерживая отчаянно болтающиеся на поясах дубинки. Дерек спешно вел свою маленькую полицейскую процессию по сумеречным пыльным улицам к кварталу развалин, обступивших мост Георга Четвертого.

На улицах Маленькой Ирландии вслед за ними увязалось несколько оборванных ребятишек в сопровождении неистово лающих всклокоченных псов. Странная процессия завернула за угол, как живое воплощение легенды о гаммельнском крысолове.

— Сколько… еще? — спросил, задыхаясь, Дикерсон.

— Там, внизу! — закричал Дерек, тыкая пальцем в узкий проулок. — Скиннерс-клоуз!

Он бросился вперед, слыша топот двух спешащих вслед дюжих полисменов.

— Сюда! Быстрее! — истошно закричал мальчишка, и Дикерсон припустил из последних сил.

Дым валил из распахнутых створок подвального помещения.

Зажав рот с носом, Дикерсон подскочил к входу и разглядел в дыму две скорчившиеся у основания лестницы фигуры.

— Пожарных зови! — рявкнул он на Дерека. Мальчик ошарашенно моргнул и помчался прочь. — Эй! — крикнул сержант констеблям. — Помогите мне их вытащить!

Полицейские стали спускаться вслед за ним по лестнице, то и дело заходясь в приступах неистового кашля. Один из распростертых на полу людей оказался, как и боялся Дикерсон, инспектором Гамильтоном. Вторым был тот самый фокусник, за которым они погнались на Грассмаркет.

— Да не стойте же вы! — рявкнул он на констеблей. — Помогайте!

Когда обоих мужчин вынесли на свежий воздух, вдали уже раздавалось дребезжанье пожарного колокола.

— Мертвые? — спросил один из констеблей, глядя на недвижимых мужчин с черными от копоти лицами.

— Надеюсь, что нет, — ответил ему Дикерсон, остро осознавая всю призрачность своей надежды.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Иэн очнулся от острого запаха спирта и антисептика. Первым открытием стало полное отсутствие в теле боли. Первой мыслью — что это рай, хотя бы он в него и не верил. Глаза он открывал с несмелой надеждой увидеть брата, но перед ним появилось встревоженное лицо тети Лиллиан. В следующий момент она неодобрительно нахмурилась и покачала головой:

— Ты повел себя как самый настоящий болван. Хотя что я говорю, — ты и сам это наверняка понимаешь.

Иэн протер глаза и огляделся. Белые стены и острый запах антисептика красноречиво свидетельствовали, что он в больнице. Молодая медицинская сестра в накрахмаленной форме поправляла одеяло у него в ногах. У девушки было милое круглощекое лицо и белесые ресницы.

— Как я сюда попал?

— Я вас привез, — голос принадлежал Дикерсону, который, как оказалось, стоял с другого бока кровати. Лицо и руки сержанта были измазаны в копоти.

— Сержант Дикерсон тебе жизнь спас, — сказала тетя. — Вынес из огня.

— Я и пара других ребят, — уточнил Дикерсон.

— А что Райт?

— Он не выжил. — Сержант отвел взгляд.

— Проклятье, — только и сказал Иэн. Ему хотелось плакать — и вовсе не потому, что Райт погиб, а потому, что попытка спасти его оказалась тщетной, а еще из-за того, что все закончилось. Нахлынувшее разочарование боролось с облегчением, а все события последних дней вдруг показались Иэну призрачным сном.

— Мне сказали, что вы едва не отдали богу душу, Гамильтон? — раздался громкий голос с порога.

— Белиберда и ахинея, сэр, — сказал Иэн подошедшему к кровати Крауфорду. Лицо главного инспектора было бледным, пол маленькими глазками виднелись красные круги.

— Выглядите хуже некуда, — заметал он.

— Вы тоже не очень, сэр.

— Имейте в виду, мистеру Гамильтону нельзя волноваться, ему нужен отдых, — вступила в разговор медицинская сестра.

— Не мистеру, а инспектору, мисс, — ворчливо поправил Крауфорд, грозно взглянув на сестру из-под кустистых бровей.

— Как бы то ни было, — твердо сказала девушка, — но я несу за него ответственность и…

— Все-все, ухожу, — поспешно сказал Дикерсон, поглядывая на дверь, — мне все равно уже пора.

Иэн удивился, увидев на пороге хорошенькое личико Каролины Тирни. Крауфорд смерил сержанта удивленно-уважительным взглядом:

— А она… вы что, встречаетесь с ней?

— Э-э… вроде того, — замялся Дикерсон, отчаянно краснея.

— Чтоб мне пусто было! — Крауфорд покачал головой.

— Если позволите, я пойду, сэр.

— Вы большой молодец, сержант. Да-да, конечно, идите.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— Вам спасибо, сержант, — сказал Иэн, — что спасли мне жизнь.

— Ничего особенного, сэр. Каждый так поступил бы.

— Да только спасли меня именно вы.

— Верно… так я пойду… — Отвесив неловкий поклон Лиллиан, сержант спешно вышел из палаты к ожидавшей его девушке, взял ее под руку и повел по больничному коридору к выходу.

— Видали мóлодца? — сказал Крауфорд, глядя им вслед.

— В жизни не заподозрила бы в нем дамского угодника, — сказала Лиллиан.

— «Есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам»[58], — вставил Иэн.

— Ради всего святого, Гамильтон, ну почему вы упорно не хотите цитировать шотландских поэтов вроде Робби Бёрнса?

— Отныне и вовеки постараюсь держаться только их, сэр.

Крауфорд задумчиво потеребил свои баки:

— Интересно, что она в нем нашла?

— Да то самое, что благоразумная женщина прежде всего и видит в стóящем мужчине, — доброту, — сказала Лиллиан.

— Как он, Гамильтон? — спросил Крауфорд. — Хороший парень?

— Только не ждите беспристрастности, сэр, — не каждый день тебе спасают жизнь.

— Боюсь, я вынуждена просить всех удалиться, — сказала сестра, беспокойно порхая по палате, как большая белая птица. — Мистеру, э-э… инспектору Гамильтону нужен отдых. А вы еще кто такие будете? — вдруг строго спросила она, повернувшись к дверям. На пороге с кепкой в руках переминался Дерек Макнайр, а за спиной у мальчика стоял Дональд Гамильтон. Выглядел он не лучшим образом, но, похоже, был трезв.

— Нам бы инспектора Гамильтона повидать, мисс, — сказал Дерек, выступая вперед.

— Что ж, придется подождать!

— Дональд, — сказал Иэн брату, — а ведь я боялся, что ты…

— Что я убийца? — Дональд нахмурился.

— Нет… что он тебя убил, — слова давались Иэну непросто.

— Ну все, хватит, — воскликнула сестра, — все на выход, все до единого!

— Идем-идем, — засуетилась Лиллиан, подталкивая остальных к выходу, — выпьем чайку в буфете, тут рядом, я покажу. А вы как, господин главный инспектор? Присоединитесь?

— Благодарю вас, мэм, но мне пора домой. — Крауфорд нахлобучил шляпу. — И да, если не возражаете, позвольте от имени Эдинбургской городской полиции попросить як о разрешении внести ваше имя в реестр полицейских художников города.

— Сочту за честь, но только при одном условии.

— Мэм?

— Прекратите называть меня «мэм». Я не намного старше вас.

— Ах да, конечно. Прошу прошения, — сконфуженно проворчал Крауфорд.

— Вы еще привыкнете к моей тетушке, — сказал Дональд. — Со временем.

Иэн улыбнулся. Ему нечасто приходилось видеть, чтобы кто-то ставил главного инспектора на место — тем более женщина.

— Вы уж позаботьтесь о нем хорошенько, — сказал Крауфорд, кивнув на Иэна, — он нам здоровым нужен.

— Не сомневайтесь, — сказала сестра, — а теперь выходите.

Покидая палату последним, Дональд повернулся к брату:

— Сладких снов тебе, прекрасный принц.

Уже в следующее мгновение веки Иэна стали тяжелеть, и к тому времени, как сестра вернулась с запасом свежих полотенец, он уже крепко спал. Ему снился простор высокогорных лугов, усыпанных багрянцем цветущего вереска, и стоящий рядом брат. Зашедшая ближе к вечеру сестра увидела на губах спящего слабую улыбку. Когда она поправила одеяло, подтянув его к подбородку Иэна, то услышала, как тот еле слышно пробормотал что-то несвязное — кажется, это было слово «прости».

— Не знаю, у кого вы там прощения просите, — тихонько сказала девушка, нежно глядя на спящего, — да только надеюсь, что ждет вас где-то подруга верная.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

— А я все равно считаю, что ты поступил как сущий дурень, — сказала Иэну Лиллиан, когда неделю спустя они вместе с Дональдом сидели у камина. В их стаканах было шерри, а Дональд прихлебывал из бутылки имбирное пиво.

— Не слишком-то ласково с твоей стороны говорить такое, — заметил Дональд.

— Он только чудом не погиб, понимаешь?

— Было ради чего, — сказал Иэн.

— Идиотское поведение можно простить либо глубоким старикам, либо несмышленым детям, Иэн, ты же, к сожалению, не относишься ни к тем ни к другим.

— Ты тоже, тетушка, — сказал Дональд, — в старики тебя точно не запишешь.

Лиллиан выпрямилась в кресле:

— Лесть — удел глупцов, причем это и льстецов касается, и тех, кто лесть принимает.

— А я буду считаться льстецом, если я скажу, что возраст не властен над твоей вечно юной душой? — спросил Иэн.

— Да хватит уже, — сказала тетя, как можно непринужденнее поднимаясь из кресла. Иэн едва удержался от того, чтобы не попытаться ей помочь, — он по-прежнему был уверен, что Лиллиан старательно скрывает боль в пораженных подагрой суставах.

Она взяла кочергу и поворошила угли в камине, а потом повернулась к Дональду:

— Когда ты ждешь ответа касательно восстановления в университете?

— К концу месяца. Надеюсь, к тому времени уже подыщу себе квартиру.

— Не понимаю, зачем тебе лишние хлопоты, — сказал Иэн, глядя на брата. Тот отвел глаза:

— Я уже и так немало крови тебе попортил.

— А по-моему, как раз наоборот.

— Не думаю, что ты всерьез этого хочешь.

— Я ничуть не против, — если, конечно, ты…

— Я весьма решительно настроен соблюдать трезвость.

— Тогда не вижу никаких проблем.

Лиллиан налила себе шерри и снова села.

— Неужели ты всерьез думал, что Дональд может оказаться душителем?

— Я тогда вообще не знал, что думать… Да нет, наверное…

— Еще как да, — сказал Дональд, — эти проклятые карты навели на тебя страху.

— Я даже Крыса одно время подозревал, — признался Иэн, — с его-то ловкостью карточной.

— Вряд ли он на такое способен, — покачала головой Лиллиан.

— Когда становишься полицейским, то скоро убеждаешься, что человек способен на что угодно.

Лиллиан повернулась к Дональду:

— Так ты правда с ним разговаривал? Иэн рассказывал, что он пытался тебя заманить.

Дональд кивнул:

— Когда я увидел эти карты, то быстренько отлучился и побежал за полицейским, да только фокусник тут же исчез.

Лиллиан поежилась:

— Поверить не могу, что ты мог быть на его месте…

— Бедняге Пирсону не повезло, — кивнул Дональд. — Но ты же вроде говорил, что он знал про карты? — повернулся он к брату.

— Знал. Дерек все рассказал ему за завтраком у меня на квартире. Думаю, Райт просто застал его врасплох — Джордж не был силачом, так что и достойный отпор дать вряд ли смог.

— Мне до сих пор не верится, что Дикерсон не выдумал эту историю про футбольных хулиганов, — сказала Лиллиан.

В последние дни сержант без конца рассказывал эту историю, и с каждым новым разом она обрастала все более невероятными подробностями, так что случайный слушатель вполне мог вообразить, что в ту ночь бедолагу-рассказчика похитила шайка устроивших набег викингов.

— А этот твой бродяжка — с ним что? — спросил Дональд.

— Я убедила его поселиться в приюте Дина, — сказала Лиллиан с довольной улыбкой.

— Посмотрим, надолго ли его хватит, — вставил Иэн. — У него антипатия к монашкам.

— Он еще скажет сестрам спасибо, если они смогут с ним совладать, — ответила Лиллиан.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем ореховых напольных часов да потрескиванием дров в камине.

— Мне очень жаль, что так вышло с твоим другом-библиотекарем, — сказал Дональд. — Жаль, что так с ним и не познакомился.

— Спасибо, что пришел на похороны.

— Так трогательно было, — сказала Лиллиан, — столько студентов и профессоров было.

Дональд взглянул за окно, где серел очередной пасмурный день, и откашлялся:

— Что ж, мне пора обратно за учебники. Очень много наверстать надо. Кстати, — сказал он Иэну, — я поговорил с Ричи Макферсоном — это мой приятель школьный, сейчас хирургом стал, — так он обещал жену Крауфорда посмотреть.

— Спасибо.

— Да, мы с Ричи в школе были не разлей вода. Представляю, каким стариком я буду нынешним студентам казаться, — если, конечно, я вообще восстановиться смогу.

— Сможешь, — сказал Иэн. — Ты ж у нас чертов гений. Тот еще оболтус, конечно, но гений — этого не отнимешь.

— Я тебя провожу, — сказала Лиллиан, поднимаясь из кресла.

— Не бери в голову. Спасибо за пиво. Увидимся дома, — сказал Дональд Иэну.

— Я не задержусь.

— А я и ждать не буду, — улыбнулся Дональд. Он наклонился, поцеловал тетю и, накинув пальто и взяв шляпу, вышел в ночь.

Лиллиан опустилась в кресло и взглянула на Иэна, который застыл, так пристально вглядываясь в огонь, будто там крылся ключ к какому-то терзающему его вопросу.

— Ты же понимаешь, что рано или поздно придется оставить это в прошлом?

— Понимаю.

— Ты избавил мир от страшного зла.

— Но не смог уберечь жизни ребенка или того же бедного Джорджа Пирсона.

— Если самобичеванием заниматься вздумал, я мешать не стану, — махнула рукой тетя.

— Когда гляжу на себя, мне не совсем нравится то, что вижу.

— Если бы ты был идеальным, то никогда не нашел бы своего места в этом мире.

— Тетя Лиллиан, — внезапно спросил Иэн, — каким был мой отец на самом деле?

— Почему ты спрашиваешь? — Вопрос застал ее врасплох.

Иэн поднялся с кресла и прислонился к каминной полке.

— Той ночью, когда Дональд ушел из дома, он рассказывал мне об отце разное…

— Что ж, пожалуй, он был несколько излишне рьян.

— В чем?

— Да во всем, пожалуй. В работе, в церкви… да даже дома. Всегда был ревностным поборником порядка. Ты в этом на него похож немного.

— Вот этого-то я и боюсь.

— Ты унаследовал его пресвитерианскую истовость, но не веру.

— А правда, что он…

— Что?

Иэн стиснул кулаки, не отрывая взгляда от языков пламени:

— Намеренно причинял Дональду боль? — Молчание Лилиан было красноречивее любых слов. — Он показал мне ожог от сигареты. Сказал, что есть и другие.

— Я не знаю всех подробностей, но кое-что в твоем брате отцу очень и очень не нравилось.

— А мать делала все, чтобы его покрыть.

— Эмили с детства была скрытной — как, наверное, и твой брат. В этом он на мать похож.

— Выходит, отец был… чудовищем?

— Это Дональд так сказал?

— Дал понять.

Лиллиан уставилась в камин, прогоревший до янтарных углей.

— Кармайкл Гамильтон был разным с разными людьми. Не думаю, что хотя бы кто-то из них считал его чудовищем.

— Но он…

— Это был сложный человек, Иэн. Как и ты — как каждый из нас, так или иначе.

— Он был добр ко мне.

— Тобой он гордился. Другое дело Дональд.

— Но отчего? Мы же оба были его сыновьями!

— Жизнь несправедлива, Иэн. У родителей бывают любимчики, да и в семье нередко все складывается очень непросто.

— Дональд, он… он извращенец, тетя? — Иэн почувствовал, как краснеет от одного только слова. — За это отец его не любил?

— Ты задаешь вопрос не тому человеку. Попробуй сам поговорить об этом с братом.

— Как скажешь, тетушка, — сказал Иэн, выходя в прихожую и снимая с вешалки пальто. От одной мысли о том, чтобы поговорить с Дональдом на тему столь интимную, у него заломило во лбу.

— А хорошо оно на тебе сидит — не хуже, чем на дорогом Альфи, — сказала тетушка, одергивая воротник. — Ох, аки лев рыкающий![59] — воскликнула она, едва удержав дернувшуюся под резким порывом холодного ветра приоткрытую дверь.

На дворе был уже март. Февраль ускользнул незаметно, пока Иэн был занят совсем другими делами, уступая место надежде, весне и возрождению. Иэн поцеловал тетю и вышел на темную улицу.

Даже ночью, когда город затихал, воздух, казалось, продолжал подрагивать от накопившейся в нем за день энергии. Иэн окинул взглядом обступившие улицу дома. Скорее всего, ему никогда не узнать, какие секреты скрываются за этими древними стенами, — что ж, пора было учиться жить, не зная чего-то или закрывая на это глаза. Камни, составлявшие эти стены, были жесткими и холодными, но и основательность их, и незыблемая, как восход солнца поутру, цельность утешали и успокаивали.

Иэн запахнул пальто, думая о том, что у него будет еще немало времени, чтобы разобраться в семейных секретах, чтобы понять, какими могут стать их отношения с блудным братом. Но пока ему обо всем этом хотелось забыть. Взойдя на мост Георга Четвертого, Иэн замер у парапета, потрясенный распахнувшейся перед ним величественной панорамой Эдинбурга. Город был усеян тысячами огней, зажженных прометеевой рукой уличных лири, несущих свет в пучину северного шотландского мрака.

И куда бы ни привел его избранный путь, подумал Иэн, он до конца дней своих не покинет этот город святых и грешников, город темных закоулков и вечных противоположностей. Был в нем свой странный уют, как был и залог новых лучших свершений. Так думал он, взбираясь по лестнице, ведущей к Виктория-террас, ведущей домой.

БЛАГОДАРНОСТЬ

Первое и главное спасибо хочу сказать Пейдж Уилер, моему замечательному агенту, за бескрайнюю веру в эту книгу, терпение, энергичность и горячую преданность всем своим авторам. Я глубоко благодарна Джессике Триббл за ее прекрасные редакторские советы, неизменное дружелюбие и поддержку.

Спасибо Энтони Муру, моему верному спутнику в путешествиях, за то, что бродил со мной улицами Эдинбурга, неизменно разделяя мои увлечения и тягу к приключениям, — а еще за то, что в свободные дни вытаскивал меня за город в поездки по шотландским замкам. Огромное спасибо Лизе Доусон за дружбу, советы и помощь, а также Алану Маквари — ученому, музыканту и историку — за оценку рукописи с точки зрения подлинного шотландца. Его же и Энн Клэксон хочу искренне поблагодарить за гостеприимство в их замечательной квартире в Глазго.

Спасибо замку Хоторнден за то, что принял меня в число своих гостей — проведенное здесь время было незабываемым, — а также Колонии искусств в Бердклиффе близ Вудстока, где я провела немало счастливых лет, и заповеднику Lacawac sanctuary — удивительному месту, в которое я надеюсь вернуться еще не раз.

Хочу поблагодарить своего друга и коллегу Марвина Кэя за то, что пробудил во мне чувства к Эдинбургу и поддерживал мои литературные опыты. Спасибо Аманде Битти за терпение, интеллект и поддержку. Благодарю за все моего доброго друга Ахмада Али, чья позитивная энергия всегда поднимала мне дух. Особое спасибо говорю Роберту («Бобиру») Мерфи и всем ребятам из отеля Long Eddy — самой большой тайны графства Салливан. Спасибо Маргарет Симмонс, моей маме, за ее постоянную помощь с редактурой и советы, а также всем тем храбрым мужчинам и женщинам, что ежедневно идут на риск, преследуя плохих парней. Я лишь пишу об этом, вы — делаете дело.

ОБ АВТОРЕ

Карол Лоуренс — писательница, поэтесса, драматург и композитор, лауреат ряда литературных премий. Среди опубликованных работ — 11 повестей, 6 крупных и множество коротких рассказов, статей и стихотворений, многие из которых переведены на иностранные языки. Двукратный номинант поэтической премии Pushcart Poetry Prize и лауреат поэтических премий Euphoria Poetry Prize, Eve of St. Agnes Poetry Award, драматургической премии Maxim Mazumdar, премии Jerry Jazz Musician за короткий рассказ и Chronogram Literary Fiction Award. Пьесы и мюзиклы ставились в целом ряде стран, а также участвовали в программах общества National Public Radio. Пластическая пьеса «Струны», поставленная Центром Кеннеди, была номинирована на театральную премию Innovative Theatre Award. Карол Лоуренс состоит членом литературного общества Hawthornden Fellow, сотрудничает с Нью-Йоркским университетом, а также писательской организацией Gotham Writers и регулярно участвует в конференциях Cape Cod и San Miguel Writers. Увлекается походами — пешими, велосипедными и конными, любит готовить и собирать грибы.

Примечания

1

Уильям Шекспир. Двенадцатая ночь. Акт 1, сцена 5. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Имеется в виду 1/5 галлона, что равняется 0,9 литра, то есть емкости одной бутылки спиртного

3

В русском переводе З. Александрова и С. Мирлин «Эдинбургская темница, или Сердце среднего Лотиана».

4

Герой народной шотландской детской песенки «Skinny Malinky Longlegs».

5

Британская единица массы, равная 14 фунтам, или 6,35 килограмма.

6

Уильям Шекспир. Мера за меру. Акт 3, сцена 1 (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник)

7

Уильям Шекспир. Король Лир. Акт IV, сцена 7 (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).

8

Уильям Шекспир. Буря. Акт 4, сцена 1 (пер. М. А. Донского).

9

Жаргонное обозначение полицейских, позже сократившееся до «копов».

10

Продавец предлагает брюкву и картофель, используя название традиционного гарнира для шотландского хаггиса — пюре из указанных выше овощей.

11

Роберт Бёрнс. К полевой мыши, разоренной моим плугом (пер. М. Л. Михайлова).

12

Роберт Бёрнс. К полевой мыши, разоренной моим плугом (пер. С. Я. Маршака)

13

Роберт Браунинг. Красивая женщина (перевод Д. В. Орлова).

14

Уильям Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт 1, сцена 1 (пер. Б. Л. Пастернака).

15

Уильям Шекспир. Ричард 11. Акт 5, сцена 5 (пер. М. А. Донского).

16

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт 2, сцена 2 (пер. М. Л. Лозинского).

17

«Загадочный душитель наносит новый удар» (фр.).

18

Sûreté Nationale (Национальная безопасность (фр.) — название Французской национальной полиции до 1941 года.

19

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь. Акт 1, сцена 1 (пер. М. Л. Лозинского).

20

Роберт Бёрнс. Людской удел — страданья. Печальная песня (пер. Ю. Князева),

21

Уильям Шекспир. Макбет. Акт 1, сцена 4 (пер. М. Л. Лозинского).

22

Нет, спасибо (фр.).

23

К вашим услугам (фр.).

24

Дикаря (фр.).

25

Вы хотели бы перейти в другую комнату? (фр.)

26

Вы говорите по-французски? (фр.)

27

Немного (фр.).

28

Хорошо! (фр.).

29

Не так ли? (фр.).

30

Возможно (фр.).

31

Полностью (фр.).

32

Здесь: Выходит (фр.).

33

Конечно (фр.).

34

А вы? (фр.)

35

Но почему? (фр.)

36

Попросту невероятно (фр.)

37

Здесь: В том случае (фр.).

38

Рассеянными (фр.).

39

Но (фр.).

40

Да (фр.).

41

К сожалению (фр.).

42

Здесь: определенного (фр.).

43

Правда (фр.).

44

Конечно. А вы, месье? (фр.).

45

Священным (фр.).

46

Ср.: sacré-saint (фр.) и sacro-saint (англ.).

47

Да, то же самое (фр.).

48

Удовольствие (фр.).

49

Необходимо (фр.).

50

А вы, месье? (фр.)

51

Роберт Бёрнс.

52

«Великий немытый» — выражение романиста Эдварда Бульвер-Литтона из романа «Пол Клиффорд» (1830), которое он использовал для обозначения низших социальных классов.

53

Fleshmarket — рынок плоти (англ.).

54

Уильям Шекспир. Буря. Акт 1, сцена 2 (пер. Г. М. Кружкова).

55

См. примечание [10]

56

Лотарио — герой пьесы Николаса Роу «Прекрасная грешница» (1703), волокита и повеса.

57

Уильям Шекспир. Король Лир. Акт 1, сцена 1 (пер. Б. Л. Пастернака).

58

Уильям Шекспир. Гамлет. Акт 1, сиена 5 (пер. Н. А. Полевого).

59

По английской пословице: «Март приходит как лев, а уходит как ягненок».

Content

Карол Лоуренс
Сумерки Эдинбурга

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СЕМИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

БЛАГОДАРНОСТЬ

ОБ АВТОРЕ

Примечания