Фатима Мернисси

Рожденная в гареме. Любовь, мечты… и неприкрытая правда

© 1994 by Fatima Mernissi

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2016

©Художественное оформление, «Центрполиграф», 2016

* * *

Глава 1. Границы моего гарема

Я родилась в 1940 году в гареме, в городе Фес. Этот марокканский город IX века расположился примерно в пяти тысячах километров к западу от Мекки и в одной тысяче километров к югу от Мадрида, одной из самых опасных христианских столиц. Отец говорил, что с христианами такие же проблемы, как с женщинами, которые не уважают хадд, или, говоря иначе, положенную Богом границу. Я появилась на свет в самый разгар неразберихи, возникшей из-за того, что ни христиане, ни женщины не желали соглашаться с установленными для них границами. Прямо на нашем пороге можно было видеть женщин гарема, препиравшихся и споривших с привратником Ахмедом, между тем как в город все прибывали и прибывали чужеземные армии с севера. Собственно, иностранцы стояли прямо в конце нашей улицы, которая пролегает между Старым городом и Ville Nouvelle – Новым городом, который они сами строили для себя. Отец говорил, что, когда Аллах создал Землю, он не без причины отделил мужчин от женщин, а христиан – от мусульман, разлив между ними море. Гармония – это когда люди из одной группы уважают границы другой, а нарушение границ влечет лишь беды и несчастья. Но женщины все время мечтали о том, чтобы преступить границы. Ими неотступно владела мысль о мире, который лежал за воротами. Целыми днями они грезили, как гордо пройдут по незнакомым улицам, а христиане тем временем переплывали моря, неся с собой смерть и хаос.

С Севера надвигались беды и холодные ветра, и мы обращали наши молитвы к Востоку. Мекка далеко. Молитвы достигнут ее, только если ты умеешь сосредотачиваться. Меня должны были научить этому, когда придет пора. Мадридские солдаты расположились на севере Феса, и даже дяде Али и папе, которые были очень влиятельными в городе людьми и заправляли всем хозяйством, приходилось получать у испанцев разрешение, чтобы посетить религиозный праздник в честь Мулая Абдеслама, проходивший неподалеку от Танжера, в трехстах километрах от нашего города. Впрочем, как оказалось, солдаты, расположившиеся неподалеку от нашего дома, происходили из другого народа – это были французы. Как и испанцы, они исповедовали христианство, но говорили на другом языке и жили гораздо дальше на север. Столицей их страны был Париж. Мой двоюродный брат Самир говорил, что Париж, наверно, находится тысячах в двух километрах от нас, то есть вдвое дальше, чем Мадрид, и нравы там вдвое свирепее. Христиане, как и мусульмане, постоянно воевали между собой и уже почти перебили друг друга к тому времени, как пересекли нашу границу. Потом, когда оказалось, что ни один из них не в силах уничтожить другого, они решили поделить Марокко пополам. Они поставили солдат возле местности под названием Арбауа и сказали, что отныне, если хочешь поехать на север, тебе нужно получить пропуск, потому что ты будешь пересекать территорию испанского Марокко. Другой пропуск нужен для того, чтобы отправиться на юг, потому что там придется пересекать территорию французского Марокко. А если ты не сделаешь, как тебе сказано, то застрянешь возле Арбауа – это было первое попавшееся место, которое они объявили границей и построили там огромные ворота. Но папа говорил, что Марокко веками существовало нераздельным, причем даже в те времена, когда сюда еще не пришел ислам, – четырнадцать веков назад. Прежде еще никому не доводилось слышать, чтобы эта земля раскалывалась надвое. Но граница невидимой линией пролегла в умах завоевателей.

Мой двоюродный брат Самир, который иногда сопровождал дядю и отца в их поездках, говорил, что для установления границы нужны только солдаты, которые заставят всех остальных поверить в ее существование. Сама земля при этом никак не меняется. Границы существуют в умах сильных мира сего. Я не могла поехать и увидеть это собственными глазами, потому что дядя и папа говорили, что девочке не полагается путешествовать. Это опасно, а женщины неспособны себя защитить. Тетя Хабиба, которую вдруг, без всякой причины бросил и выгнал муж, которого она нежно любила, говорила, что Аллах послал армии северян в Марокко, чтобы наказать мужчин за то, что те нарушили хадд, защищающий женщин. Когда ты обижаешь женщину, ты нарушаешь установленные Аллахом священные правила. Нехорошо обижать слабых. Она плакала годами.

Образование означает изучение хадда, священных правил дозволенного, говорила лалла Там, начальница религиозной школы, куда меня послали учиться, едва мне исполнилось три года, чтобы я присоединилась к уже обучавшимся там десяти моим двоюродным сестрам и братьям. У моей учительницы была грозного вида плеть, и я полностью соглашалась с ней по любому вопросу, касайся он священных правил, христиан или образования. Быть мусульманкой значит соблюдать хадд. И дети обязаны соблюдать хадд. Мне очень хотелось угодить учительнице, и однажды я попросила свою двоюродную сестру Малику, которая была старше меня на два года, показать мне, где, собственно, находится этот хадд. Она ответила, что знает наверняка только то, что, если слушаться учительницу, все будет хорошо. Хадд – это все, что запрещают учителя. Сказанное Маликой помогло мне успокоиться и начать получать удовольствие от времени, которое я проводила в стенах школы.

Однако с тех пор я стала все время выискивать границы дозволенного. Тревога снедала меня всякий раз, как я не могла провести линию, ограничивающую мое бесправие.

У меня было счастливое детство, потому что очерченные границы были мне совершенно понятны. Первая – это порог, отделявший нашу гостиную от внутреннего двора дома. Мне запрещалось выходить туда утром, до тех пор, пока не проснется мама, а значит, я была предоставлена сама себе с шести до восьми часов утра, но должна была вести себя тихо. Мне можно было сидеть на холодном мраморном пороге, если хочется, но не присоединяться к другим детям, которые уже играли во дворе.

«Ты не умеешь постоять за себя, – говаривала мама. – Даже игра – это разновидность войны». Я боялась войны и поэтому клала подушечку на наш порог и играла в «сидячую прогулку». Эту игру я придумала сама и нахожу ее полезной и по сей день. Чтобы играть в нее, нужно всего лишь три вещи. Во-первых, быть вынужденной находиться в каком-то месте, во-вторых, сесть где-нибудь и, в-третьих, пребывать в смиренном состоянии ума, так чтобы в конце концов стерпеться с тем, что твое время ничего не стоит. Игра заключатся в том, чтобы смотреть на знакомые вещи так, будто прежде ты никогда их не видела.

Я сидела на пороге и смотрела на наш дом, как будто это было какое-то незнакомое мне место. У нас был квадратный, вечно неизменный двор, размеченный со строжайшим соблюдением правил симметрии. Даже белый фонтан, непрестанно струившийся в середине двора, казался подчиненным и прирученным. По окружности его охватывал бело-голубой бордюр, который воспроизводил мозаичный рисунок, выложенный в квадратных плитах пола. Двор обрамляла арочная колоннада, по четыре колонны с каждой стороны. Верх и низ колонн были мраморные, а среднюю часть украшали бело-голубые изразцы, повторяя узор на полу и бордюре фонтана. Кроме того, во двор выходили четыре огромные гостиные, расположенные друг напротив друга. В каждую вели ворота внушительных размеров, примыкавшие к большим окнам, выходившим во двор. Рано по утрам и в зимнее время кедровые двери гостиных с резным орнаментом в виде цветов обязательно плотно закрывали. Летом же они оставались открытыми, а вход завешивали такой тяжелой бархатной парчой со свисавшими шнурами, что она пропускала внутрь лишь свежий воздух, но не шум или яркий свет. Деревянные ставни, закрывавшие окна гостиных, изнутри украшал такой же орнамент, как и на дверях, однако снаружи были видны только посеребренные кованые решетки да дивно разукрашенные стеклянные арки. Я любила эти разноцветные арки, потому что восходящее солнце всегда меняло их красные и синие оттенки на другие цвета и смягчало желтые. Как и тяжелые деревянные двери, летом окна держали широко открытыми, а занавески опускали только по ночам или во время короткого послеполуденного сна, чтобы его ничто не тревожило.

А если ты поднимал глаза вверх, можно было увидеть изящное трехэтажное сооружение, верхние этажи которого повторяли квадратную сводчатую колоннаду двора и завершались посеребренным кованым парапетом. И наконец, там было небо – оно висело высоко вверху, но все равно имело строго квадратную форму, как и все остальное, и было твердо вписано в рамку деревянного бордюра из поблекших золотисто-охряных геометрических узоров.

Смотреть на небо со двора – это захватывающее переживание. Сначала небо казалось спокойным из-за искусственной квадратной рамы. Но потом движение ранних утренних звезд, медленно угасающих на бело-голубом фоне, казалось настолько быстрым, что начинала кружиться голова. На самом деле в некоторые дни, особенно зимой, когда лиловые и ослепительно-розовые лучи солнца яростно гнали последние упрямо мерцающие звезды с неба, можно было легко поддаться гипнозу этого зрелища. Когда я запрокидывала голову, подняв лицо в сторону квадратного неба, мне начинало хотеться спать, но тут люди начинали выходить во двор отовсюду, из дверей и с лестниц… О, я совсем забыла про лестницы. Они находились в четырех углах двора, вели во все стороны и были очень важны, потому что даже взрослые могли играть на них во что-то вроде пряток, бегая вверх-вниз по зеленым глазурованным ступенькам.

Напротив меня во дворе находилась в точности повторяющая нашу гостиная дяди, у которого была жена и семеро детей. Мама не позволяла делать никаких видимых снаружи различий между нашей гостиной и дядиной, хотя дядя был старшим сыном в семье и потому по традиции имел право на более просторные и богаче отделанные жилые комнаты. Дядя не только был старше и богаче отца, но и семья у него была больше. Нас было всего пятеро с родителями, мной, братом и сестрой. А в семье дяди было девять человек (или десять, считая сестру дядиной жены, которая часто приезжала в гости из Рабата и порой оставалась жить по полгода, когда ее муж взял себе вторую жену). Но мама, которая ненавидела коммунальную гаремную жизнь и мечтала о том, чтобы всегда быть наедине с папой, настояла на условии, что между женами не будет никаких различий. Она будет пользоваться ровно теми же привилегиями, как и дядина жена, несмотря на разницу в их положении. Дядя щепетильно соблюдал это условие, потому что в хорошо устроенном гареме существует правило: чем больше у тебя власти, тем великодушнее ты должен быть. У него с детьми, в конце концов, было больше места, но только на верхних этажах, подальше от людного двора. Властью и превосходством не следует колоть людям в глаза.

Лалла Мани, моя бабушка с отцовской стороны, занимала гостиную слева. Мы ходили туда два раза в день, один раз утром – поцеловать ей руку и второй вечером – сделать то же самое. Как во всех остальных гостиных, у нее стояли диваны с подушками из шелковой парчи, обрамлявшие комнату по всем четырем стенам; в середине находилось огромное зеркало, отражавшее вход с внутренней стороны и его аккуратно уложенные драпировки; а пол полностью покрывал светлый ковер с цветочным рисунком. Нам никогда не позволялось ступать на ее ковер в обуви или, того хуже, мокрыми ногами, но летом этого было практически невозможно избежать, ведь двор дважды в день охлаждали водой из фонтана. Молодые женщины и девушки в семье, например моя двоюродная сестра Хама и ее сестры, любили во время мытья пола во дворе играть в бассейн, то есть, выливая на пол ведерко воды, «случайно» обливать рядом стоящего человека. Само собой, после этого младшие дети, особенно мы с двоюродным братом Самиром, бежали в кухню и вооружались шлангом, которым весьма тщательно поливали и двор, и всех, кто в нем был, а они кричали и пытались нам помешать. Наши крики, разумеется, беспокоили лаллу Мани, которая сердито поднимала шторы и предупреждала нас, что сегодня же вечером пожалуется дяде и папе. «Я скажу им, что больше в этом доме никто не уважает старших», – говорила она. Лалла Мани терпеть не могла, когда плещутся водой, и не выносила мокрых ног. И если мы прибегали поболтать с нею после того, как стояли возле фонтана, она всегда велела нам не двигаться с места. «Не говорите со мной с мокрыми ногами, – говорила она. – Сначала обсушитесь». В бабушкиных глазах всякий, кто нарушал правило чистых и сухих ног, получал клеймо на всю жизнь, и, если мы осмеливались ступить на ее ковер или запачкать его, нам напоминали об этом проступке на протяжении многих лет. Лалла Мани любила, чтобы к ней проявляли уважение, то есть оставляли спокойно сидеть и молча смотреть во двор в своем красивом наряде и головном уборе, украшенном драгоценными камнями. Ей нравилось, чтобы ее окружала мертвая тишина. Тишина была роскошью, доступной тем немногим счастливчикам, которые могли позволить себе отослать детей подальше.

Наконец, с правой стороны двора располагалось самое большое и самое элегантное помещение – столовая мужчин, где они ели, слушали новости, обсуждали дела и играли в карты. Мужчины единственные в доме имели доступ к большому радиоприемнику, который они держали в шкафчике в правом углу гостиной под замком, когда радио не использовалось. (Громкоговорители, однако, были выведены наружу, чтобы радио могли слушать все.) Папа был уверен, что ключи от радио есть только у них с дядей. Однако, что любопытно, женщины умудрялись регулярно слушать «Радио Каир», когда мужчин не было дома. Хама и мама часто танцевали под музыку и подпевали ливанской принцессе Асмахан, которая пела песню «Ахва» («Я влюблена»), когда мужчин не было поблизости. И я очень ясно помню, как взрослые впервые употребили слово «хаин» (предатели) в отношении нас с Самиром: мы тогда сказали отцу, что слушали «Радио Каир», когда он спросил нас, что мы делали, пока его не было. Из нашего ответа следовало, что где-то в доме есть незаконный ключ. А еще точнее, что женщины стащили ключ и сделали с него копию. «Если они сделали копию ключа от радио, скоро они сделают копию ключа от ворот», – рассердился отец. Последовала крупная ссора, женщин по одиночке допрашивали в мужской столовой. Но и после двух дней допросов выходило, что ключ от радио, похоже, упал с неба. Никто не знал, откуда он взялся.

Но после дознания женщины все равно решили отомстить нам, детям. Они назвали нас предателями и сказали, что больше не будут допускать нас к своим развлечениям. Это была ужасная перспектива, и тогда мы стали защищаться и объяснять, что мы всего лишь сказали правду. Мама возразила, что бывает такая правда, которую все равно нельзя говорить, а надо хранить в секрете. Мы упрашивали ее объяснить нам разницу, но она ничего толком не объяснила. «Вы сами должны думать, каковы будут последствия ваших слов, – сказала она. – Если то, что вы скажете, может кому-нибудь навредить, тогда надо молчать». Следует признать, этот совет нам совсем не помог. Бедный Самир ужасно переживал, что его назвали предателем. Он взбунтовался и закричал, что имеет право говорить что хочет. Я, как обычно, восхитилась его дерзостью, но смолчала. Я решила, что если, помимо попыток отличить правду ото лжи (что уже создавало для меня немало проблем), мне нужно будет еще и разбираться с этой новой категорией «секретов», то я совершенно запутаюсь, и мне легче просто согласиться с тем фактом, что меня часто будут оскорб лять и обзывать предателем.

Одно из моих еженедельных удовольствий состояло в том, чтобы любоваться тем, как Самир бунтует против взрослых, и мне казалось, что, если я буду следовать за ним, со мной ничего плохого не случится. Мы с Самиром родились в один день, в долгий вечер месяца Рамадана[1], с разницею едва ли в один час. Он появился первый, на третьем этаже, седьмым ребенком у своей матери. Я родилась час спустя в нашей гостиной внизу, первая дочь у моих родителей, и, хотя мама совсем обессилела, она все же настояла на том, чтобы мои тети и другие родственницы устроили для меня такой же праздник, что и для Самира. Она всегда отвергала превосходство мужчин, считая его чепухой, которая решительно не в традициях ислама: Аллах сделал нас равными, говорила она. В тот день, вспоминала она, в доме во второй раз зазвучали традиционные возгласы «ю-ю-ю-ю!»[2] и праздничные песни, так что соседи запутались и подумали, что у нас родилось два мальчика. Папа пришел в восторг: я была очень пухлая и круглолицая, «как луна», и он тут же решил, что я вырасту настоящей красавицей. Желая его подразнить, лалла Мани сказала, что я бледновата, и глаза у меня раскосые, и скулы высоковатые, а у Самира, по ее словам, была «прекрасная золотистая кожа и большущие черные бархатные глаза». Мама позже сказала мне, что тогда промолчала, но как только смогла подняться на ноги, тут же побежала посмотреть, правда ли у Самира такие бархатные глаза, и это соответствовало истине. Они у него до сих пор такие, но их бархатная мягкость исчезает, когда он начинает бунтовать, и я всегда думала, не потому ли он прыгает вверх-вниз, когда спорит со взрослыми, что по сложению тонок и гибок, как проволока.

Я же, наоборот, была тогда такая пухлая, что мне никогда не приходило в голову прыгать, когда кто-то меня раздражал; я только плакала и бежала прятаться в маминых одеждах. Но мама всегда твердила, что мне не следует рассчитывать, что Самир все время будет бунтовать за меня: «Ты должна научиться кричать и протестовать, как научилась ходить и говорить. Плакать в ответ на обиду – все равно что напрашиваться на новую обиду». Она так беспокоилась, как бы я не выросла уродиной, что даже посоветовалась с бабушкой Ясминой, когда мы приехали к ней в летние каникулы. Бабушка Ясмина, как никто другой, умела улаживать противостояния и посоветовала маме не сравнивать меня с Самиром, а лучше воспитывать так, чтобы я умела защищать младших детей. «Есть разные способы вырастить сильную личность, – сказала она. – Один из них – развить в ней умение отвечать за других. Просто возмущаться и бросаться с кулаками на ближнего, если тот совершил ошибку, – это один способ и, уж конечно, не самый хороший. А если ты научишь дочь отвечать за младших во дворе, то дашь ей возможность стать сильной. Это хорошо, если она может рассчитывать, что Самир ее защитит, но если поймет, как защищать других, то сможет защитить и себя».

Но именно тот случай с радио преподал мне один важный урок. Тогда мама сказала мне, что, прежде чем что-то сказать, нужно пожевать слова. «Семь раз покрути каждое слово на языке с закрытым ртом, а потом уже говори, – велела она. – Потому что, когда слова уже сказаны, можно многое потерять». Потом я вспомнила, как в сказках «Тысячи и одной ночи» просто невпопад сказанное слово могло навлечь беду на несчастного, который не угодил тем самым халифу или шаху. Иногда дело кончалось даже тем, что звали сиафа, то есть палача.

Однако слова могли и спасти человека, который умел ловко нанизывать их друг за другом. Так и случилось с Шахерезадой, рассказавшей тысячу и одну сказку. Царь хотел отрубить ей голову, но одними словами она сумела остановить его в последнюю минуту. И мне очень хотелось узнать, как ей это удалось.

Глава 2. Шахерезада, царь и слова

Как-то раз вечером мама не пожалела времени, чтобы объяснить мне, почему сказки называются «Тысяча и одна ночь». Название это неслучайное, потому что в каждую из этих многих-многих ночей юная супруга царя Шахерезада должна была придумать головокружительный, захватывающий сюжет, чтобы царь, ее муж, забыл про свое жестокое намерение казнить ее на рассвете. Я пришла в ужас. «Мама, ты хочешь сказать, что, если бы царю не понравилась сказка, он позвал бы своего сиафа [палача]?» Я все не унималась, желая знать, какие еще варианты были у бедной девушки. Я хотела, чтобы имелись другие возможности. Почему не могло быть так, что, даже если сказка не угодила царю, Шахерезада все равно осталась бы жива? Почему Шахерезада не могла просто рассказывать, что ей хочется, не боясь умереть из-за царя? Или почему она не могла все перевернуть и потребовать, чтобы царь сам каждую ночь рассказывал ей по сказке? Тогда бы он понял, как страшно угождать кому-то, кто обладает властью отрубить тебе голову. Мама сказала, что мне сначала нужно узнать, как все было; тогда можно было бы поискать выход.

У Шахерезады с царем, сказала она, был совсем необычный брак. Он состоялся при очень плохих обстоятельствах. Царь Шахрияр застал свою первую жену в постели с рабом, очень рассердился и обиделся и велел отрубить голову им обоим. Однако, к его большому удивлению, оказалось, что двойного убийства ему недостаточно, чтобы усмирить свой безмерный гнев. Месть стала его каждодневной навязчивой идеей. Он чувствовал потребность убивать все больше женщин. Поэтому он велел визирю, своему самому высокопоставленному придворному, по воле случая еще и отцу Шахерезады, приводить ему по девственнице каждый день. Царь женился на ней, проводил с нею ночь, а на рассвете приказывал ее казнить. И так он поступал больше трех лет и убил более тысячи невинных девушек, «и люди возопили и бежали со своими дочерьми, и в городе не осталось ни одной девушки, пригодной для брачной жизни»[3]. Брачная жизнь, как сказала мама, когда Самир стал прыгать и требовать объяснения, – это когда жених и невеста ложатся вместе в кровать и спят до утра.

Наконец во всем городе осталось только две девственницы: старшая дочь визиря и ее младшая сестра Дуньязада. Когда в тот вечер визирь пришел домой, бледный и озабоченный, Шахерезада спросила его, что случилось. Он рассказал ей о беде, но дочь поступила так, как ее отец не ожидал. Вместо того чтобы умолять его о бегстве, Шахерезада сразу же добровольно вызвалась пойти и провести ночь с царем. «Заклинаю тебя Аллахом, о батюшка, – сказала она, – выдай меня за этого царя, и тогда я либо останусь жить, либо буду выкупом за дочерей мусульман и спасу их от царя».

Отец Шахерезады сильно ее любил и воспротивился этому плану. Он попытался убедить дочь, что им нужно придумать другой выход. Отдать ее в жены Шахрияру фактически означало обречь на неминуемую смерть. Но Шахерезада, в отличие от отца, была уверена, что благодаря своему исключительному дару сумеет положить конец убийствам. Она излечит растревоженную душу царя, когда будет рассказывать ему о том, что случилось с другими людьми. Она унесет его в дальние страны, покажет иноземные обычаи, чтобы он смог лучше осознать собственные странности. Она поможет ему увидеть, что он загнал себя в темницу своей одержимой ненавистью к женщинам. Шахерезада была уверена: если заставит шаха посмотреть на самого себя, он захочет измениться и снова полюбить. Отец неохотно сдался, и Шахерезада в ту же ночь стала женой Шахрияра[4].

Оказавшись в опочивальне царя Шахрияра, Шахерезада стала рассказывать ему чудесную сказку и ловко оставила ее незаконченной в самый напряженный момент, так что он никак не мог расстаться с нею на рассвете. Поэтому оставил ее в живых до следующей ночи, чтобы узнать конец истории. Но на вторую ночь Шахерезада рассказала ему другую чудесную сказку, которую тоже не успела закончить до рассвета, и царю пришлось опять сохранить ей жизнь. То же произошло и на следующую ночь, и на следующую, и так в течение тысячи и одной ночи, то есть почти трех лет, и в конце концов царь уже не мог представить себе жизни без этой женщины. К тому времени у них уже родилось двое детей, и через тысячу и одну ночь он отказался от своей ужасной привычки отрубать головы женщинам.

Когда мама закончила историю Шахерезады, я закричала: «Но как же научиться рассказывать сказки, которые понравятся царю?» Мама буркнула, как будто обращаясь к самой себе, что эту задачу женщина решает всю жизнь. Конечно, ее ответ мне не особенно помог, но потом она прибавила, что, пока мне достаточно знать, что мои шансы на счастье будут зависеть от того, насколько умело я научусь владеть словом. С этими сведениями мы с Самиром (а я уже решила стараться не расстраивать взрослых неприятными словами из-за инцидента с радио) принялись тренироваться. Мы часами сидели молча, пережевывая слова и поворачивая их на языке по семь раз и наблюдая за взрослыми, не замечают ли они чего-нибудь.

Но взрослые никогда ничего не замечали, особенно во дворе, где жизнь текла очень строго и по правилам. Только наверху все было не так жестко устроено. Там разведенные и овдовевшие тетушки, прочие родственницы и их дети занимали разветвленный лабиринт комнаток. Количество родственниц, живущих с нами в тот или иной момент времени, зависело от конфликтов в их семейной жизни. Иногда к нам приезжали дальние родственницы искать приюта на несколько недель, поссорившись с мужьями. Некоторые останавливались у нас со своими детьми лишь на короткое время, чтобы показать мужьям, что у них есть где остановиться, что они смогут прожить самостоятельно и потому не зависят от мужей так уж отчаянно. (Эта хитрость часто увенчивалась успехом, и женщины возвращались домой в более сильной позиции для переговоров.) Но другие родственницы приезжали навсегда после развода или каких-то других серьезных невзгод, и это была одна из традиций, которые всегда волновали папу, когда кто-то критиковал обычаи гаремной жизни. «Куда же деваться женщине в беде?» – спрашивал он.

Комнаты наверху были очень простые, с белыми кафельными полами, белеными стенами и небольшим количеством мебели. Тут и там были расставлены очень узкие диваны, обитые разноцветным крестьянским хлопком с цветочным узором, с подушками и плетеными циновками, которые было легко мыть. Мокрые ноги, обувь и даже порой пролитая чашка чая не вызывала здесь такого переполоха, как внизу. Жизнь наверху была намного проще, особенно потому, что там царила традиция под названием ханан – эмоциональное свойство марокканцев, с которым я редко сталкивалась где-либо еще. Ему трудно дать точное определение, но в принципе это свободная, добродушно-веселая, даримая без условий нежность. Люди, которые одаривают тебя хананом, как тетя Хабиба, никогда не грозят отнять свою любовь, если ты не нарочно совершаешь какой-нибудь мелкий или пусть даже крупный проступок. Внизу было трудно ожидать ханана, особенно от матерей, которые были слишком заняты тем, как научить тебя соблюдать границы, чтобы тратить время на нежности.

Наверху было и такое место, где рассказывались сказки. Можно было вскарабкаться по сотне глазурованных ступенек на третий, верхний этаж дома, перед которым открывалась выбеленная терраса, просторная и приветливая. Там находилась комната тети Хабибы, маленькая и скудно обставленная. Ее муж после развода забрал все, надеясь, что, если он когда-нибудь передумает и одним пальцем поманит ее обратно, она тут же склонит голову и побежит назад. «Но он ни за что не забрал бы у меня самое важное, – иногда говорила тетя Хабиба, – мой смех и все те чудесные сказки, которые я могу рассказывать, когда слушатели того стоят». Я как-то раз спросила двоюродную сестру Малику, что наша тетя имеет в виду, когда говорит «слушатели того стоят», и она призналась, что ей это тоже непонятно. Может быть, спросить у тети прямо, предложила я, но Малика сказала: нет, лучше не надо, вдруг еще тетя Хабиба расплачется. Тетя Хабиба часто плакала без причины; все так говорили. Но мы любили ее, и нам даже не спалось по четвергам – так мы волновались в предвкушении пятницы, когда она рассказывала сказки. Это обычно заканчивалось большой суматохой, потому что мы засиживались слишком долго, по мнению наших матерей, и они часто приходили за нами. И тогда мы поднимали крик и самые избалованные из моих кузин и кузенов, вроде Самира, катались по полу и кричали, что не хотят спать и ни за что не пойдут.

Но если тебе все-таки удавалось досидеть до конца сказки, то есть до тех пор, когда героиня одерживает победу над врагами и пересекает на обратном пути «семь рек, семь гор, семь морей», перед тобой вставала другая проблема: тебе было страшно спускаться по лестнице. Во-первых, там было темно. Освещением на лестнице заведовал привратник Ахмед, в распоряжении которого был рубильник у входных ворот. Он отключал свет в девять вечера, подавая сигнал всем находившимся на террасе идти в дом, после чего все передвижения официально прекращались. Вторая проблема заключалась в том, что там, во мраке, пряталась тьма-тьмущая джиннов, поджидая момента тебя схватить. И в-третьих, Самир умел так хорошо притворяться джинном, что я часто принимала его за настоящего демона. Несколько раз мне буквально приходилось делать вид, будто я падаю в обморок, чтобы он прекратил изображать джинна.

Иногда, если сказка затягивалась на несколько часов, а матери не появлялись, и весь дом внезапно погружался в тишину, мы упрашивали тетю Хабибу разрешить нам остаться у нее на ночь. Она расстилала свой прекрасный свадебный ковер, который держала аккуратно сложенным за своим кедровым сундуком, накрывала его чистыми белыми простынями и сбрызгивала флердоранжевой эссенцией, которую специально приберегала для такого случая. У нее не хватало подушек для всех нас, но это была не беда, потому что нам было все равно. Она делилась с нами своим огромным одеялом из тяжелой шерсти, выключала лампу и ставила большую свечу на пороге у наших ног. «Если вдруг кому-то понадобится в туалет, – говорила она, – помните, что этот ковер – единственное, что у меня осталось от прошлой счастливой семейной жизни».

Вот так в эти благословенные ночи мы и засыпали под тетин голос, который открывал волшебные стеклянные двери и вел на залитые лунным светом луга. И когда утром мы просыпались, весь город лежал у наших ног. У тети Хабибы была маленькая комната, но большое окно, сквозь которое открывался вид до самых Северных гор.

Она знала, как рассказывать ночью. Умело владея словами, она сажала нас на большой корабль, плывущий из Адена на Мальдивские острова, или переносила на остров, где птицы разговаривали человечьим языком. Вместе с ней мы пролетали над Синдом и Хиндом (Индией), оставляли позади мусульманские земли, вели полную опасностей жизнь, дружили с христианами и евреями, которые делились с нами своей странной едой и смотрели, как мы совершаем намаз, а мы наблюдали, как молятся они. Иногда мы улетали так далеко, что не оставалось никаких богов, только солнце– и огнепоклонники, но даже и они казались приветливыми и дружелюбными, когда их представляла тетя Хабиба. Ее сказки внушали мне томительное желание побыстрее стать взрослой и опытной рассказчицей. Я тоже хотела научиться рассказывать ночью.

Глава 3. Французский гарем

Ворота нашего дома были явным примером хадда, то есть границы, потому что через них нельзя было ни войти, ни выйти без разрешения. Каждый шаг должен был иметь обоснование, и, даже чтобы подойти к воротам, требовалось совершить определенный ритуал. Если идти со двора, сначала нужно было пройти по длиннющему коридору, а потом ты оказывалась лицом к лицу с привратником Ахмедом, который обычно сидел на своем диване, похожем на трон, и рядом с ним всегда неизменно стоял чайный поднос в ожидании гостей. Поскольку право прохода в ворота всегда подразумевало довольно длительный процесс переговоров, тебе предлагали либо посидеть рядом на его внушительном диване, либо сидеть лицом к нему, расслабляясь на неуместно выглядевшем «французском кресле» – его жестком, ветхом стуле, который он сам подобрал себе в один из редких походов на джутию – местный блошиный рынок. У Ахмеда на коленях часто сидел младший из его пятерых детей, потому что он присматривал за ними, когда его жена Луза работала. Она была первоклассной поварихой и порой уходила готовить к посторонним людям, если предлагали хорошие деньги.

Наши ворота представляли собой гигантскую каменную арку с внушительной дверью резного дерева. Она отделяла женский гарем от ходящих по улице незнакомых мужчин. (Как нам сказали, от этого разделения зависят честь и престиж отца и дяди.) Детям позволялось выйти за ворота, если им разрешали родители, но только не взрослым женщинам. «Я проснулась на рассвете, – часто говорила мама. – Ах, если бы мне только прогуляться ранним утром, когда на улицах пусто! Свет, наверное, голубой или розовый, как на закате. Какого цвета утро на пустынных, тихих улицах?» Никто не отвечал на ее вопросы. В гареме необязательно задаешь вопрос, чтобы получить ответ. Бывает, ты задаешь вопрос, просто чтобы разобраться, что с тобой происходит. Свободно ходить по улицам – это была мечта любой женщины. Самой популярной сказкой тети Хабибы, которую она приберегала только для особых случаев, была история о крылатой женщине, которая могла улетать со двора всякий раз, как ей хотелось. Каждый раз, как тетя Хабиба рассказывала ее, женщины на дворе танцевали, широко раскинув руки, как будто желая улететь. Моя двоюродная сестра Хама, которой было семнадцать, несколько лет держала меня в заблуждении: она сумела убедить меня, что у всех женщин есть невидимые крылья, и у меня они тоже появятся, когда я вырасту.

Наши ворота защищали нас и от иностранцев, стоявших всего в нескольких метрах, на другой столь же людной и опасной границе – той, которая отделяла Старый город, Медину, от Нового города французов. Мы с братьями и сестрами иногда проскальзывали за ворота поглазеть на французских солдат, когда Ахмед разговаривал с кем-нибудь или засыпал. На них была синяя форма, ружья на плечах, и у них были маленькие, серые, всегда настороженные глазки. Они часто пытались с нами заговорить, потому что взрослые с ними никогда не разговаривали, но нам строго-настрого запретили отвечать. Мы знали, что французы жадные, и проделали такой дальний путь, чтобы завоевать нашу страну, хотя Аллах уже отдал им прекрасную землю с людными городами, густыми лесами, роскошными зелеными полями и коровами, которые настолько крупнее наших, что дают в четыре раза больше молока. Но почему-то французам этого было мало.

Благодаря тому что мы жили на границе между Старым и Новым городом, нам было видно, насколько французская часть отличается от нашей Медины. У них были широкие и прямые улицы, которые по ночам освещались яркими фонарями. (Отец сказал, что они транжирят электричество Аллаха, потому что в безопасном районе людям ночью не нужно так много света.) Еще у них были быстрые машины. В нашей Медине улицы были узкие, темные, извилистые, с таким количеством поворотов, что там не мог проехать автомобиль, и иностранцы нипочем не могли найти дорогу, если вообще смели туда войти. Именно поэтому французам пришлось построить для себя Новый город: они боялись жить в нашем.

Большинство людей ходили по Медине пешком. У отца с дядей были мулы, а у бедняков вроде Ахмеда – только ослики, ну а детям и женщинам приходилось идти пешком. Французы боялись ходить пешком. Они вечно ездили на машинах. Даже солдаты оставались в машинах, если начинались беспорядки. Их страх нам, детям, казался очень странным, потому что мы увидели, что и взрослые могут бояться так же, как мы. Причем эти взрослые, которые боялись, находились снаружи и, по всей видимости, были свободны. Власти, которые провели границу, тоже боялись. Новый город был их гаремом; они, как женщины, не могли свободно ходить по Медине. Так что, как оказалось, можно обладать властью и все равно быть в плену у границ.

Тем не менее французские солдаты, которые часто казались очень молоденькими, испуганными и одинокими на своих постах, терроризировали всю Медину. У них была сила, и они могли нам навредить.

Однажды в январе 1944 года мама сказала, что король Мохаммед V при поддержке сторонников независимости всего Марокко пришел к французскому генерал-резиденту, высшему колониальному начальству, чтобы официально потребовать независимости. Резидент-генерал очень разозлился. «Да как смеете вы, марокканцы, требовать независимости?!» – наверное, закричал он и, чтобы наказать нас, ввел своих солдат в Медину. Бронированные машины, насколько смогли, втиснулись в извилистые улочки. Люди обратились к Мекке с молитвами. Тысячи жителей читали молитву из двух слов, которую повторяют часами, когда грозит опасность: «Йа латиф, йа латиф, йа латиф!» («О сострадательный!») Аль-Латиф – одно из сотни имен Аллаха, и тетя Хабиба часто говорила, что оно самое прекрасное, потому что описывает Аллаха как источник сострадания, который чувствует твое горе и может тебе помочь. Но вооруженные французские солдаты, зажатые в узких проулках, окруженные людьми, тысячи раз повторяющих «Йа латиф», занервничали и потеряли самообладание. Они стали стрелять по толпам молящихся, и спустя несколько минут трупы уже падали друг на друга на пороге мечети, а внутри все продолжались мольбы. Мама сказала, что нам с Самиром тогда едва исполнилось четыре, и никто не заметил, что мы, стоя у наших ворот, смотрели, как по домам разносят окровавленные трупы в белых джеллабах для молитв. «После этого вам с Самиром несколько месяцев снились кошмары, – сказала она, – вы не могли даже видеть красный цвет и сразу бежали прятаться. Нам пришлось возить вас в святилище Мулая Идрисса много пятниц подряд, где шарифы [святые] совершали над вами ритуалы защиты, а я целый год клала тебе под подушку амулет, пока к тебе не вернулся спокойный сон». После того трагического дня французы всегда стали ходить с оружием на виду, а отцу пришлось получать множество разрешений в разных местах только для того, чтобы сохранить свое охотничье ружье, но и тогда ему полагалось его прятать, если только он был не в лесу.

Все эти события озадачивали меня, и я часто разговаривала о них с Ясминой, моей бабушкой с материнской стороны, которая жила на чудесной ферме с коровами и овцами, меж безграничных полей цветов, в сотне километров на запад, между Фесом и океаном. Мы приезжали к ней раз в год, и я расспрашивала ее о границах, страхах и различиях и почему все это так. Ясмина много знала о страхе, о разных страхах. «Я специалист по страху, Фатима, – говорила она мне, гладя меня по голове, а я вертела в руках ее жемчужные розовые бусы, – и кое-что расскажу тебе, когда подрастешь. Я научу тебя бороться со страхом».

Часто в первые ночи на ферме у Ясмины я не могла спать – границы вокруг были недостаточно четкие. Там не было закрытых ворот, а только широкие, ровные, открытые поля, где росли цветы и мирно бродили овцы и коровы. Но Ясмина объяснила, что ферма – как первозданная земля, которую Аллах сотворил без границ, а только с просторными открытыми полями без рамок и преград, и поэтому мне не надо бояться. «Но как же можно ходить по неогороженному полю и не бояться нападения?» – все спрашивала я. И тогда Ясмина, чтобы помочь мне заснуть, придумала игру, которую я обожала. Игра называлась «мшия-ф-лехла» («прогулка по полю»). Я ложилась в кровать, она крепко обнимала меня, я обеими руками сжимала ее бусы, закрывала глаза и представляла, как иду по бесконечному полю цветов. «Спи крепко, – говорила Ясмина, – и ты услышишь, как поют цветы. Они шепчут «салям, салям» (мир, мир)». Я повторяла цветочный припев быстро, как только могла, и все опасности исчезали, и я засыпала. «Салям, салям», – шептали цветы, Ясмина и я. И вдруг наступало утро, и я лежала на большой латунной кровати, и мои руки были полны розового жемчуга. Снаружи доносилась музыка, в которой смешался шелест листьев на ветру и щебет птиц, говорящих друг с другом, и никого не было видно, кроме павлина Короля Фарука да белой жирной утки по кличке Тор.

На самом деле Тор звали ненавидимую всеми жену дедушки, но я могу звать ее просто Тор только про себя. Если же я произнесла ее имя вслух, мне нужно было называть ее лалла Тор. Лалла – так уважительно именуют всех почтенных женщин, а сиди – всех почтенных мужчин. В детстве я должна была звать всех важных взрослых «лалла» и «сиди» и целовать им руки на закате, когда включали свет и мы говорили «мсакум» («добрый вечер»). Каждый вечер мы с Самиром старались поцеловать руки как можно быстрее, чтобы вернуться к играм и не слышать противной реплики: «Старый обычай уходит». Мы навострились делать это так, что умудрялись закончить все в мгновение ока, но порой до того торопились, что спотыкались друг о друга и валились прямо на колени к этим важным людям или даже на пол. Тогда все смеялись. Мама тоже хохотала до слез. «Ах вы, бедняжки, – говорила она, – уже устали целовать руки, а ведь это всего лишь начало».

Но лалла Тор на ферме, как и лалла Мани в Фесе, никогда не смеялась. Она всегда была очень серьезной, приличной и правильной. Будучи старшей женой дедушки Тази, она занимала в семье очень важное положение. Еще у нее не было обязанностей по хозяйству, и она была очень богата. Этих двух привилегий Ясмина терпеть не могла. «Мне все равно, насколько богата эта женщина, – говорила она, – но она должна работать, как все мы. Мусульмане мы или нет? Если да, то все равны. Так постановил Аллах. И его пророк учил тому же». Ясмина сказала, что я ни за что не должна мириться с неравенством, потому что это неразумно. Вот почему она назвала свою жирную белую утку Лалла Тор.

Глава 4. Первая жена мужа Ясмины

Когда лалла Тор услыхала, что Ясмина назвала ее именем утку, она страшно разозлилась. Она позвала дедушку Тази к себе в комнаты, которые на самом деле представляли собой настоящий отдельный дворец с внутренним садом, большим фонтаном и великолепной стеной длиной десять метров, облицованной венецианским стеклом. Дедушка явился неохотно, неторопливо делая большие шаги, с Кораном в руке, показывая своим видом, что его оторвали от чтения. На нем были обычные свободные штаны из белого хлопка, тонкий хлопковый камис, тоже белый, фараджия и желтые кожаные тапочки[5]. В доме он никогда не носил джеллабы, если только не принимал гостей.

Внешне дедушка выглядел как типичный северянин из Рифа, откуда происходила его семья. Он был высокий, с угловатым лицом, светлой кожей, светлыми и некрупными глазами и держался очень отстраненно и надменно. Жители Рифа гордые и не очень разговорчивые люди, и дедушка терпеть не мог, когда его жены пререкались или разжигали какие-либо иные конфликты. Как-то раз он целый год не разговаривал с Ясминой и выходил из комнаты, как только она туда входила, потому что она спровоцировала две ссоры в течение одного месяца. После этого она могла себе позволить ввязываться не более чем в одну ссору раз в три года. На этот раз дело касалось утки, и вся ферма навострила уши.

Лалла Тор предложила дедушке чаю и тогда уже взяла быка за рога. Она пригрозила уйти от него, если утке немедленно не дадут другую кличку. Стоял канун религиозного праздника, и лалла Тор была одета с иголочки: в диадеме, в своем легендарном наряде, расшитом настоящим жемчугом и гранатами, – чтобы никто не забыл про ее привилегированный статус. Но дедушку, как видно, сильно забавляла ситуация, потому что, когда она заговорила об утке, его губы разъехались в улыбке. Ясмина всегда казалась ему сумасбродкой, и на самом деле он далеко не сразу привык к некоторым ее повадкам, например, к тому, что она залезает на деревья и сидит там по нескольку часов. Иногда ей даже удавалось уговорить еще нескольких дедушкиных жен залезть на дерево вместе с нею, и они пили чай, сидя прямо на ветках. Но Ясмину всегда спасало то, что она заставляла дедушку смеяться, а это было не так-то просто, потому что человек он был довольно мрачный. Сейчас же, застигнутый в роскошной гостиной лаллы Тор, дедушка лукаво предложил ей назвать свою безобразную собаку Ясминой: «Тогда строптивице придется дать утке другую кличку». Но лалла Тор была не в настроении шутить. «Она тебя просто околдовала! – закричала лалла Тор. – Если ты сегодня спустишь ей это с рук, завтра она купит осла и назовет его Сиди Тази! Эта женщина не уважает старших. От нее нет покою, как ото всех с Атласских гор, она вносит беспорядок в этот приличный дом. Либо она даст утке другое имя, либо ноги моей тут не будет. Не понимаю, как ты позволяешь ей так крутить собою. Она к тому же и не красавица – тощая и долговязая. Истинная жирафа».

Это правда, что Ясмина не вписывалась в стандарты красоты своего времени, идеальным образцом которых служила лалла Тор. У лаллы Тор была очень белая кожа, круглое, как полная луна, лицо и приличные запасы жира, особенно на бедрах, ягодицах и бюсте. У Ясмины была кофейная, загорелая кожа горцев и длинное лицо с поразительно высокими скулами, а грудь – практически незаметна. Ее рост был почти сто восемьдесят сантиметров, то есть чуть меньше, чем у дедушки, и у нее были самые длинные на свете ноги, вот почему она так ловко лазила по деревьям и делала всевозможные акробатические трюки. Но ноги ее под одеждой действительно были как спички. Чтобы скрыть это, она сшила себе пару огромных шаровар с множеством складок. Еще она сделала длинные прорези по бокам своего короткого одеяния, чтобы придать ему немного объема. Сначала лалла Тор пыталась осмеивать обновки Ясмины, но очень скоро все остальные жены стали подражать строптивице, потому что разрезанный и укороченный наряд позволял двигаться гораздо свободнее.

Когда дедушка пришел к Ясмине жаловаться насчет утки, она осталась глуха. Ну и что, что лалла Тор уйдет, сказала она, он все равно не останется одиноким. «У тебя же останется восемь женщин, чтобы тебе угождать!» Тогда дедушка попробовал подкупить Ясмину и предложил ей тяжелый серебряный браслет из Тизнита, в обмен на который она должна сделать кускус из своей утки. Ясмина взяла браслет и сказала, что ей нужно несколько дней, чтобы все обдумать. В следующую пятницу она пришла к дедушке со встречным предложением. Она не может убить утку, ведь ее зовут Лалла Тор! Это же не к добру. Однако она может пообещать никогда не называть утку по имени на людях. Она будет делать это только про себя. С тех пор мне велели поступать так же, и я очень старалась ненароком не произнести вслух утиную кличку.

Потом была история с Королем Фаруком, павлином на ферме. Кому придет в голову назвать павлина в честь знаменитого правителя Египта? Откуда королю взяться на ферме? Дело, понимаете ли, в том, что Ясмине и остальным женам не нравился египетский король, потому что он все время угрожал отречься от своей прелестной супруги принцессы Фариды (с которой все-таки развелся в январе 1948 года). Что завело королевскую чету в тупик? Какое непростительное преступление совершила его жена? Она родила ему трех дочерей, а дочери не могли унаследовать трон.

По мусульманскому закону, женщина не может править страной, хотя такое случилось несколько веков назад, как рассказала бабушка. Шаджар ад-Дурр при помощи турецкой армии вступила на египетский трон после смерти своего мужа, султана ас-Салиха. Она была наложницей, рабыней из Турции, и правила четыре месяца, не хуже и не лучше мужчин, которые были до и после нее[6]. Но, конечно, не все мусульманские женщины настолько же хитроумны или жестоки, как Шаджар ад-Дурр. Когда ее второй муж решил взять вторую жену, она дождалась, когда он войдет в хаммам, то есть в баню, чтобы расслабиться там, и «забыла» открыть дверь. Конечно, он умер от пара и жары. Но бедная принцесса Фарида не совершала идеальных преступлений и не умела маневрировать во властных кругах и защищать свои права во дворце. Она происходила из очень скромной семьи и отличалась некоторой беспомощностью, вот почему остальные жены с таким же происхождением любили ее и сострадали в ее унижениях. Нет ничего более унизительного для женщины, сказала Ясмина, чем быть выброшенной. «Шлеп! Прямо на улицу, как кошку. Так разве приличные люди обращаются с женщиной?»

Кроме того, прибавила Ясмина, при всем своем высоком положении и власти король Фарук явно не разбирается в том, откуда берутся дети. «Если бы разбирался, – сказала она, – то знал бы, что его жена не виновата, что у нее не родился мальчик. Для этого дела нужны двое». И она была права, мне это было известно. Чтобы завести ребенка, невеста и жених должны красиво одеться, украсить волосы цветами и вместе лечь на очень большую кровать. И потом, много дней спустя, однажды утром между ними будет ползать младенец.

Ферма была в курсе семейных капризов египетского правителя благодаря «Радио Каир», и Ясмина осудила короля Фарука быстро и решительно. «Разве хороший мусульманский правитель, – сказала она, – бросает жену, потому что она не произвела на свет сына? Один Аллах, говорит Коран, определяет пол детей. Если бы в Каире была справедливость, короля Фарука свергли бы с трона! Бедная, любящая принцесса Фарида! Ее принесли в жертву исключительно по невежеству и тщеславию. Египтяне должны осудить своего короля».

Вот так павлин на ферме и получил свою кличку. Но если Ясмине было легко судить королей, противостоять влиятельной жене было совершенно другое дело, даже если ей и удалось выйти сухой из воды, когда она назвала утку именем своей соперницы.

Лалла Тор обладала влиянием, она была единственной женой дедушки Тази аристократического, городского происхождения. Ее фамилия тоже была Тази, потому что они состояли в родстве, и она принесла с собой в качестве приданого диадему из изумрудов, сапфиров и серого жемчуга, которую хранили в большом сейфе в правом углу мужской гостиной. Однако это не производило никакого впечатления на Ясмину, которая происходила из скромной сельской семьи, как и все остальные жены. «Я не могу считать ее выше себя только потому, что у нее есть диадема, – сказала она. – К тому же, несмотря на все свое богатство, она все равно торчит в гареме, так же как и я». Я спросила Ясмину, что это значит – «торчит в гареме», и она дала мне несколько разных ответов, которые меня только запутали.

Иногда она говорила, что торчать в гареме просто значит, что у женщины нет свободы передвижений. В другое время она говорила, что гарем – это несчастье, потому что женщине приходится делить своего мужа со многими женщинами. Самой Ясмине приходилось делить дедушку с восемью другими женами, то есть она спала одна восемь ночей подряд, прежде чем получала возможность обниматься с ним в течение одной ночи. «А обниматься с мужем – это чудесно, – сказала она[7]. – Я так счастлива, что твоему поколению уже не придется делить мужей с другими».

Националисты, то есть сторонники независимости, боровшиеся с французами, обещали создать новое Марокко, где все будут равны. Каждая женщина будет иметь те же права на образование, что и мужчина, а также право на моногамию – привилегированные, эксклюзивные отношения со своим мужем. На самом деле многие вожди патриотов и их последователи в Фесе уже имели только одну жену и смотрели сверху вниз на многоженцев. У отца и дяди, которые придерживались таких же взглядов, тоже было только по одной жене.

Националисты также были против рабства. Рабство повсеместно встречалось в Марокко в начале века, как сказала Ясмина, даже после того, как французы объявили его вне закона, и многих жен ее мужа купили на невольничьем рынке. (Еще Ясмина говорила, что все люди равны, и не важно, сколько у них денег, откуда они происходят, какое место в иерархии занимают и какова их религия и язык. Если у тебя два глаза, один нос, две ноги и две руки, ты равен всем остальным. Я напомнила ей, что если считать передние ноги собак за руки, то и собаки, выходит, нам ровня, и она сразу же ответила: «Ну конечно, собаки нам ровня! Животные такие же, как мы; просто они не умеют разговаривать».)

Некоторых жен дедушки, которые были рабынями, привезли из других стран, например Судана, а других выкрали у родителей прямо в Марокко, когда страну охватил хаос после вторжения французов в 1912 году. Когда Махзен, то есть Государство, не выражает воли народа, сказала Ясмина, женщины всегда дорого расплачиваются за это, потому что в стране воцаряются насилие и неуверенность. Именно это и произошло тогда. Махзен и его чиновники, неспособные противостоять французской армии, подписали договор, который давал Франции право протектората над Марокко, но люди не пожелали сдаться. В горах и пустынях возникло сопротивление, и постепенно началась гражданская война.

«Тогда были герои, – сказала Ясмина, – но повсюду бродили и всевозможные вооруженные преступники. Первые дрались с французами, а вторые грабили. На Юге, на краю Сахары, бились герои вроде аль-Хибы, а потом его брата, которые продолжали сопротивляться до 1934 года. В моей земле, в Атласских горах, гордый Моха у Хамму Заяни сдерживал французскую армию до 1920 года. На Севере вождь повстанцев Абд аль-Крим устроил французам, да и испанцам, хорошую порку, пока они не объединились и не разгромили его в 1926 году. Но во всей этой суматохе у бедных родителей в горах крали маленьких девочек и продавали в больших городах богатым мужчинам. Это было заурядное дело. Твой дед хороший человек, но он покупал рабынь. Тогда это было в порядке вещей. Сейчас он изменился и, как большинство видных людей в больших городах, разделяет национально-освободительные идеалы, в том числе уважение к личности, единоженство, отмену рабства и так далее. Однако, как ни странно, мы, жены, чувствуем себя ближе друг к другу, чем когда-либо, хотя бывшие рабыни из нас пытались связаться со своими семьями. Нам кажется, что мы сестры; наша настоящая семья – та, которую мы сплели вокруг твоего дедушки. Я могла бы даже изменить отношение к лалле Тор, если бы она перестала смотреть на всех нас сверху вниз только потому, что у нас нет диадем».

Когда Ясмина назвала утку Лалла Тор, таким образом она внесла вклад в создание нового прекрасного Марокко, Марокко, в которое собиралась вступить я, ее маленькая внучка. «Марокко быстро меняется, детка, – часто говорила она мне, – и так будет и дальше». Это предсказание внушало мне радость. Я буду расти в чудесном королевстве, где у женщин есть права, в том числе каждый день обниматься со своими мужьями. Но хотя Ясмина и сетовала, что ей приходится ждать мужа по восемь ночей, она добавила, что ей грех жаловаться, потому что женам Гаруна аль-Рашида, багдадского халифа из династии Аббасидов, приходилось ждать по девятьсот девяносто девять ночей, ведь у него была тысяча джарий, то есть наложниц-рабынь. «Ждать восемь ночей все-таки не то, что ждать девятьсот девяносто девять, – сказала она. – Это же почти три года! Так что жизнь стала лучше. Скоро у нас у всех будет только один муж и одна жена[8]. Пойдем кормить птиц. У нас еще будет время поболтать о гаремах». И потом мы бежали в ее сад кормить птиц.

Глава 5. Хама и Гарун аль-Рашид

Что такое гарем? – на этот вопрос взрослые не спешили давать ответ. Но при этом они вечно твердили нам, детям, чтобы мы употребляли слова в их точном значении. Каждое слово, повторяли они, имеет четкий смысл, и надо использовать его именно в этом смысле и ни в каком другом. Но если бы я могла выбирать, я бы придумала разные слова для Ясмининого и нашего гарема, ведь они были такие разные. Ясминин гарем представлял собой открытую ферму без высоких стен. А наш в Фесе был словно крепость. Ясмина и другие жены скакали на лошадях, плавали в речке, ловили рыбу и готовили ее на костре. А мама не могла даже выйти за ворота, не испросив множества разрешений, и даже тогда ей позволялось только посетить святилище Мулая Идрисса (святого покровителя Феса), или сходить в гости к брату, который жил на той же улице, что и мы, или побывать в мечети на религиозном празднике. И при этом маму обязательно должны были сопровождать другие женщины и один из моих молодых двоюродных братьев. Так что мне казалось нелогичным называть одним и тем же словом две совершенно разных ситуации – бабушкину и мамину.

Но всякий раз, как я пыталась разузнать побольше о слове «гарем», дело кончалось горькими спорами. Стоило только произнести это слово, как тут же в ответ летели неприятные выражения. Мы с Самиром обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что если слова вообще могут быть опасны, то «гарем» опасно в особенности. Если кто-нибудь хотел начать во дворе перепалку, ей нужно было только приготовить чай, пригласить нескольких женщин, бросить им слово «гарем» и подождать с полчаса. К тому времени сдержанные, элегантные дамы в искусно расшитых шелковых кафтанах и украшенных жемчугом туфлях превращались в визгливых ведьм. Поэтому мы с Самиром решили, что наше детское дело – защищать взрослых. Мы будем употреблять слово «гарем» очень благоразумно, молча наблюдать и собирать информацию.

Взрослые из одного лагеря утверждали, что гарем – это хорошо, а из другого – что это плохо. Бабушка лалла Мани и мама Хамы лалла Радия принадлежали к первому лагерю; мама, сама Хама и тетя Хабиба – ко второму. Бабушка лалла Мани часто провоцировала спор, когда заявляла, что, если бы женщин не отделяли от мужчин, общество замерло бы и никто больше не делал бы никакой работы. «Если бы женщины могли бегать по улицам, куда вздумается, – говорила она, – мужчины перестали бы работать, потому что захотели бы развлекаться». А к сожалению, продолжала она, развлечения не помогают обществу производить пищу и товары, необходимые для жизни. Так что, если мы не хотим, чтобы наступил голод, женщины должны знать свое место и сидеть дома.

Позднее мы с Самиром долго советовались насчет слова «развлекаться» и решили, что, когда его говорят взрослые, оно как-то связано с сексом. Но мы хотели установить это совершенно точно и потому пришли с вопросом к двоюродной сестре Малике. Она сказала, что мы совершенно правы. Тогда мы спросили ее, стараясь казаться как можно выше: «А что же такое, по-твоему, секс?» Не то чтобы мы уже не знали ответа, просто хотели убедиться. Но Малика, которая думала, что мы ничего не знаем, торжественно откинула косы, села на диван, положила подушку на колени, как взрослые, когда обдумывали что-то, и медленно произнесла: «В первую ночь после свадьбы, когда все ложатся спать, жених и невеста остаются одни в спальне. Жених предлагает невесте сесть на кровать, берет ее за руку и просит ее посмотреть ему в глаза. Но невеста сопротивляется, она опускает глаза. Это очень важно. Невеста должна быть очень робкой и напуганной. Жених читает стихи. Невеста слушает, не отрывая глаз от пола, и наконец улыбается. Тогда он целует ее в лоб. Она все не поднимает глаз. Он дает ей чашку чаю. Она медленно пьет его. Он берет чашку, садится рядом и целует невесту».

Малика, которая бесстыдно манипулировала нашим любопытством, решила сделать паузу прямо на поцелуе, зная, что нам с Самиром до смерти хочется знать, куда именно жених целует невесту. В поцелуе в лоб, щеку или руку не было ничего необычного, но губы – это совсем другое дело. Однако мы решили проучить Малику, и вместо того чтобы проявить любопытство, стали шептаться, как будто совсем позабыли о ее присутствии. Выказать полное равнодушие к собеседнику, как сказала нам недавно тетя Хабиба, – это хороший способ для слабого человека приобрести влияние: «Говорить, пока другие слушают, – это само выражение силы. Но даже на первый взгляд подобострастный, молчаливый слушатель играет весьма важную роль, роль аудитории. Что, если влиятельный оратор останется без своей аудитории?»

И Малика, само собой, сразу же возобновила свое повествование о том, что происходит в брачную ночь: «Жених целует невесту в губы. Потом они оба ложатся на большую кровать, и никто не смотрит».

Дальше мы много вопросов не задавали. Остальное мы знали. Мужчина и женщина снимают одежду, закрывают глаза, а несколько месяцев спустя у них появляется младенец.

В гареме женщины и мужчины не видят друг друга, поэтому все занимаются своими делами. Пока лалла Мани разглагольствовала о гаремной жизни, тетя Хабиба все больше распалялась; это было видно по тому, как она поправляла шарф на голове, хотя он и не сползал. Однако она была разведена и потому не могла открыто противоречить лалле Мани, и ей приходилось возражать про себя и предоставлять маме и Хаме выражать несогласие. У разведенной женщины фактически не было своего дома, и ей приходилось платить выкуп за свое проживание, стараясь быть как можно незаметнее. Тетя Хабиба, к примеру, никогда не носила ярких цветов, хотя иногда говорила о своем желании снова примерить свою красную шелковую фараджию. Но она никогда этого не делала. По большей части она одевалась в одеяния выцветших серых или бежевых оттенков, а из косметики наносила только сурьму вокруг глаз. «Слабым приходится дисциплинировать себя, чтобы избегать унижений, – говорила она. – Ни за что не позволяй другим напоминать тебе о границах. Ты можешь быть бедной, но элегантность ничего не стоит».

Оспаривая взгляды лаллы Мани, мама для начала устраивалась на диване с поджатыми ногами, выпрямляла спину и клала на колени подушку. Потом она скрещивала руки на груди и уставляла взгляд прямо на лаллу Мани. «Французы не держат своих женщин за стенами, моя дорогая свекровушка, – говорила она. – Они разрешают им ходить на рынок, когда вздумается, и все развлекаются, и работа при этом продолжает выполняться. На самом деле выполняется столько работы, что они могут позволить себе снаряжать сильные армии и являться к нам, чтобы в нас стрелять».

Потом, прежде чем лалла Мани успевала собраться для контратаки, Хама излагала свою теорию о том, как появился первый гарем. После этого начинался сущий ад, потому что и лалла Мани, и мама Хамы поднимали крик, что наших предков оскорбляют и попирают наши священные традиции, выставляя их на посмешище.

У Хамы на самом деле была довольно интересная теория, и нам с Самиром она очень нравилась. Когда-то, утверждала она, мужчины постоянно дрались друг с другом. Проливалось много крови, и совершенно напрасно, и тогда в какой-то момент они решили назначить султана, который бы всем управлял, осуществлял бы султу, то есть власть, и всем говорил, что делать. А все остальные бы ему подчинялись. «Но как нам решить, кто из нас будет этим султаном?» – задумались мужчины, когда встретились, чтобы все обсудить. Они долго ломали себе голову, и тут одного из них осенило. «У султана должно быть что-то такое, чего нет у других», – сказал он. Они подумали еще, и тогда другой человек тоже кое-что придумал. «Надо организовать охоту на женщин, – предложил он. – Тот, кто поймает больше всех женщин, и будет султаном».

Прекрасная мысль, согласились мужчины, но как же доказать свое превосходство? «Когда мы все станем бегать по лесу и ловить женщин, мы разбредемся. Нужен какой-то способ обездвижить пойманных женщин, чтобы их можно было пересчитать и узнать, кто победил». Вот так появилась идея строить дома. Дома с воротами и замками, чтобы держать там женщин. Самир высказал предположение, что было бы проще привязывать женщин к деревьям, раз у них такие длинные косы, но Хама сказала, что в старину женщины были очень сильные, потому что тоже бегали по лесу, как мужчины, и, если бы двух или трех женщин привязали к дереву, они бы вырвали его с корнем. Да и к тому же связывать сильных женщин очень долго и трудно, они могут расцарапать тебе лицо или ударить в какое-нибудь место, о котором нельзя говорить. Построить стены и засунуть туда женщин гораздо удобнее. Так мужчины и поступили.

Охоту, по-видимому, организовали по всему миру, и первый раунд выиграли византийцы. Византийцы, самые гадкие из всех римлян, жили недалеко от арабов на востоке Средиземноморья и никогда не упускали случая унизить соседей. Император византийцев завоевал мир, поймал огромное количество женщин и посадил их к себе в гарем, чтобы доказать, что он главный. Люди на Востоке и Западе поклонились ему. Его боялись и на Востоке, и на Западе. Но потом прошли века, и арабы начали учиться завоевывать земли и охотиться на женщин. Они стали очень хороши в этом деле и мечтали победить византийцев. Наконец халиф Гарун аль-Рашид получил такую честь. Он разбил римского императора в 181 году хиджры (798 н. э.), а потом завоевал и другие части света. Когда он собрал себе тысячу джарий, то есть невольниц, к себе в гарем, он построил в Багдаде громадный дворец и посадил их туда, чтобы никто не сомневался в его праве быть султаном. Арабы стали владыками мира и собрали еще больше женщин. Халиф аль-Мутаваккиль собрал четыре тысячи. Аль-Муктадир сумел свезти к себе 11 тысяч[9]. На всех это произвело очень большое впечатление, и арабы отдавали приказы, а римляне подчинялись.

Но пока арабы занимались тем, что запирали женщин, римляне и другие христиане объединились и решили изменить правила игры в Средиземноморье. Гоняться за женщинами, заявили они, больше не актуально. Отныне султаном будет тот, кто построит самое мощное оружие и машины, в том числе пистолеты и большие корабли. Но римляне и другие христиане решили не говорить арабам про это, они решили держать это в секрете, чтобы застать арабов врасплох. Арабы пошли спать, думая, что знают правила игры.

В этот момент Хама замолкала и вскакивала на ноги, чтобы представить историю в лицах для Самира и меня, совершенно игнорируя громкие протесты лаллы Мани и лаллы Радии. Между тем тетя Хабиба кривила рот, чтобы не было заметно, как она улыбается. Тогда Хама приподнимала свой белый кружевной камис, чтобы освободить ноги и вспрыгнуть на свободный диван. Она растягивалась на диване, как будто спала, зарывшись головой в одной из больших подушек, закрывала веснушчатое лицо своими беспутными рыжими волосами и объявляла: «Арабы заснули». Потом она закрывала глаза и начинала храпеть, но через минуту вскакивала с таким видом, будто только что пробудилась от глубокого сна, и устремляла на нас с Самиром такой взгляд, будто никогда раньше нас не видела.

«Несколько недель назад арабы наконец-то проснулись! – говорила она. – Кости Гаруна аль-Рашида обратились в пыль, а пыль смыл дождь. Дождевая вода потекла в реку Тигр и оттуда в море, где все большое становится крошечным, и потерялась в свирепых волнах. Французский король теперь правит в нашей части света. Его титулуют президентом Французской Республики. У него огромный дворец в Париже, который называется Елисейским, и у него – ну надо же! – только одна жена! И никакого гарема. И эта одна жена бегает по улицам в короткой юбке и с вырезом на груди. Все видят ее филейную часть и грудь, но никто ни на секунду не сомневается, что президент Французской Республики – самый могущественный человек в стране. Власть мужчин больше не измеряется количеством женщин, сидящих у них под замком. Вот только в Фесе это новость, потому что у нас все часы остановились еще во времена Гаруна аль-Рашида!»

Потом Хама прыгала назад на диван, закрывала глаза и зарывалась лицом в подушку из цветастого шелка. Наступала тишина.

Мы с Самиром обожали рассказ Хамы, потому что она была очень хорошая актриса. Я всегда внимательно наблюдала за ней, чтобы тоже научиться вкладывать движения в слова. Надо было говорить слова и в то же время двигаться и жестикулировать. Но не всех повествование Хамы увлекало так же, как нас с Самиром. Ее собственная мать, лалла Радия, сначала ужасалась, а потом сердилась, особенно при упоминании Гаруна аль-Рашида. Лалла Радия была грамотная женщина, которая читала исторические книги, этому она научилась от отца, известного религиозного авторитета в Рабате. Ей не нравилось, когда люди смеются над халифами вообще и над Гаруном аль-Рашидом в частности. «О Аллах! – кричала она. – Прости мою дочь, она опять нападает на халифов! И забивает головы детям чепухой! Два равно чудовищных греха. Бедняжки, если Хама не прекратит, у них сложится очень превратное представление о наших предках».

Потом лалла Радия просила Самира и меня сесть рядом с ней, чтобы рассказать, как все было на самом деле, и внушить нам любовь к халифу Гаруну. «Он был главою всех халифов, – говорила она, – он завоевал Византию, и мусульманский флаг высоко реял в христианских столицах». Она также настаивала на том, что ее дочь совершенно не понимает, что такое гарем. Гарем – это прекрасное установление. Все уважаемые мужчины обеспечивают своих женщин, чтобы тем не приходилось идти на опасные, неспокойные улицы. Они дарят им прекрасные дворцы с мраморными полами и фонтанами, вкусную еду, красивую одежду и драгоценности. Что еще нужно женщине для счастья? Только такие бедные женщины, как Луза, жена привратника Ахмеда, вынуждены выходить из дома, работать и заботиться о собственном пропитании. А привилегированные женщины избавлены от таких невзгод.

Мы с Самиром часто не могли разобраться в этих противоречиях и пытались хоть как-то структурировать сведения. У взрослых такой беспорядок в голове. Гарем как-то связан с мужчинами и женщинами – это один факт. Он также связан с домами, стенами и улицами – это второй факт. Пока что все просто и понятно: поставь четыре стены посреди улицы – и вот у тебя дом. Потом посади в дом женщин и выпусти мужчин – и вот у тебя гарем. Но что будет, как-то осме лилась я спросить Самира, если посадить в дом мужчин, а женщин выпустить? Самир сказал, что я все усложняю, причем как раз когда мы хоть что-то нащупали. Тогда я согласилась опять посадить женщин внутрь и выпустить мужчин, и мы продолжили наше расследование. Проблема была в том, что стены и все такое соответствовало нашему гарему в Фесе, но совершенно не соответствовало гарему на ферме.

Глава 6. Таму и ее лошадь

Гарем на ферме располагался в огромном одноэтажном здании в форме буквы Т, окруженном садами и прудами. Правая сторона дома принадлежала жен щинам, левая – мужчинам, и ажурная двухметровая ограда из бамбука отмечала хадд (границу) между ними. Две части дома на самом деле представляли собой два одинаковых здания, построенные стена к стене, с симметричными фасадами и просторными сводчатыми колоннадами, благодаря которым даже в самую сильную жару в гостиных и комнатах поменьше стояла прохлада. Колоннады идеально подходили для того, чтобы играть в прятки, и дети на ферме были гораздо более смелые, чем в Фесе. Они карабкались на колонны с голыми ногами и спры ги вали, как акробаты. Они не боялись лягушек, маленьких ящериц и мелких летучих тварей, которые налетали на тебя без остановки, когда ты шла по коридорам. Полы были выложены черно-белыми пли тами, а колонны облицованы редким сочетанием бледно-желтой и темно-золотой мозаики, которая нравилась дедушке и которую я нигде больше не видела. Высокие кованые решетки тонкой работы окружали сады, арочные двери в них всегда казались закрытыми, но надо было только толкнуть их, и ты попадал на луг. В мужском саду было немного деревьев и много аккуратно подстриженного цветущего кустарника, а вот у женщин был совсем другой сад. Его заполонили необычные деревья и другие растения и всевозможные животные, потому что каждая жена требовала себе участок, который называла своим садом, где выращивала овощи, кур, уток и павлинов. Нельзя было даже прогуляться по саду, не нарушив чьих-то владений, и животные везде следовали за тобою, даже под арками мощеных колоннад, производя ужасный шум, который резко контрастировал с монастырской тишиной мужского сада.

Вокруг главного здания были разбросаны несколько других построек. Справа стояла Ясминина. Она настояла на ней, объяснив дедушке, что должна находиться как можно дальше от лаллы Тор. У лаллы Тор был собственный отдельный дворец с зеркалами во всю стену, разноцветным деревянным потолком с зеркалами и канделябрами. Павильон Ясмины состоял из большой, очень простой комнаты без всяких излишеств. Роскошь ее не заботила, лишь бы только держаться подальше от главного здания и иметь достаточно места, чтобы экспериментировать с деревьями и цветами и растить уток и павлинов. У павильона Ясмины был второй этаж, который построили для Таму, после того как она сбежала от войны в Рифских горах на севере. Ясмина заботилась о Таму, когда та болела, и они стали близкими подругами.

Таму появилась на ферме в 1926 году, после того, как объединенные французские и испанские войска разгромили Абда аль-Крима. Однажды утром она возникла на горизонте плоской равнины Гарб верхом на испанской лошади, одетая в мужской белый плащ и женский шарф, чтобы солдаты в нее не стреляли. Все жены дедушки любили рассказывать о ее прибытии на ферму, и это было не хуже сказок из «Тысячи и одной ночи» или даже лучше, потому что Таму была прямо тут, слушала, улыбалась, радуясь всеобщему вниманию. Она явилась в то утро в тяжелых берберских браслетах из серебра с торчащими шипами, в таких браслетах, которые при необходимости можно было использовать для самообороны. На правом бедре у нее висел ханджар – кинжал, а у седла под плащом она прятала настоящее испанское ружье. У нее было треугольное лицо с зеленой татуировкой на остром подбородке, пронизывающие черные глаза, которые не моргая смотрели на тебя, и длинная коса медного цвета, свисавшая на левое плечо. Она остановилась в нескольких сотнях шагов от фермы и попросила проводить ее к хозяину дома.

Никто не понял этого в то утро, но жизнь на ферме изменилась навсегда. Потому что Таму была рифанка и героиня войны. В Марокко восхищались жителями Рифа, которые продолжали сражаться с иноземными войсками еще долго после того, как остальная страна сдалась, и вот эта женщина, одетая как воин, пересекла границу у Арбауа и въехала во французскую зону совсем одна, ища помощи. И так как она была героиней войны, некоторые правила ее не касались. Она даже вела себя так, будто не знала о традициях.

Дедушка, наверное, влюбился в Таму с первого взгляда, но он несколько месяцев этого не понимал, настольно сложные обстоятельства окружали их встречу. Таму приехала на ферму с заданием. Ее люди, партизаны, попали в засаду на испанской территории, и ей нужно было доставить им помощь. Дедушка сделал все необходимое, для начала подписав с нею быстрый брачный контракт, чтобы оправдать ее присутствие на ферме, если вдруг ее придет искать французская полиция. Потом Таму попросила его помочь ей раздобыть еды и лекарств. У них было много раненых, а после поражения Абда аль-Крима каждой деревне приходилось выживать самостоятельно. Дедушка дал ей припасов, и ночью она уехала с двумя грузовиками, которые медленно катились по обочине дороги с выключенными фарами. Два крестьянина с фермы, выдавая себя за торговцев, ехали впереди на ослах, высматривая, нет ли чего подозрительного, и факелами подавая сигналы шоферам грузовиков.

Когда Таму вернулась на ферму несколько дней спустя, в одном грузовике лежали трупы, заваленные сверху овощами. Это были тела ее отца, мужа и двух маленьких детей, мальчика и девочки. Она молча стояла, пока с грузовика снимали трупы. Потом жены принесли ей табуретку, и она просто сидела и смотрела, как мужчины выкопали ямы, положили в них тела и закидали их землей. Она не плакала. Мужчины посадили цветы, чтобы замаскировать могилы. Когда они закончили, Таму не могла встать, и дедушка позвал Ясмину, которая взяла ее под руку и повела к себе в домик, где уложила в постель. Много месяцев после этого Таму не разговаривала, и все думали, что она лишилась дара речи.

Правда, Таму часто кричала во сне, сражаясь с невидимыми врагами в своих кошмарах. Как только она закрывала глаза, начиналась война, и она вскакивала с постели или падала на колени, умоляя о пощаде по-испански. Кто-то должен был помочь ей справиться с горем, не задавая назойливых вопросов и не выдав ничего испанским и французским солдатам, которые, по слухам, вели расспросы за рекой. Таким человеком и была Ясмина, и она поселила Таму у себя в доме и заботилась о ней несколько месяцев, пока та не пришла в себя. Потом, в одно прекрасное утро, жены увидели, как Таму гладит кошку и вплетает цветок в косу, и в тот же вечер Ясмина устроила для нее праздник. Жены собрались в ее павильоне и пели, чтобы Таму почувствовала себя среди своих. В тот вечер она несколько раз улыбнулась. А потом спросила про лошадь – завтра ей хотелось покататься.

Таму все меняла одним своим присутствием. Ее миниатюрная фигурка, казалось, отражает яростные сотрясения, разрывавшие страну, и ее часто охватывало сильное желание быстро скакать на лошади и делать акробатические трюки. Так она боролась со своим горем и находила в жизни хоть какой-то мимолетный смысл. У Ясмины и остальных жен она вызывала не ревность, а восхищение, потому что она, помимо прочего, умела делать то, чего не умели другие женщины. Когда Таму поправилась и снова начала говорить, они узнали, что она стреляет из ружья, бегло говорит по-испански, высоко прыгает, делает колесо, не чувствуя головокружения, и даже умеет ругаться на нескольких языках. Рожденная в горной стране, через которую то и дело проходили чужеземные армии, она выросла, путая жизнь с борьбой, а отдых с бегом. Присутствие на ферме этой женщины с ее татуировками, кинжалом, агрессивными браслетами и постоянной верховой ездой помогло остальным женщинам понять, что есть много способов быть красивой. Драться, ругаться, игнорировать традиции – так женщина тоже может стать неотразимой. Таму стала легендой в момент своего появления. Она заставила людей почувствовать внутреннюю силу и способность сопротивляться судьбе.

Во время болезни Таму дедушка приходил к Ясмине каждый день, чтобы справиться о ее здоровье. Однако, когда ей стало лучше и она попросила лошадь, он забеспокоился, потому что боялся, как бы она не уехала. Его будоражило, насколько она была хороша, – такая дерзкая и яркая со своей медной косой, пронзительными черными глазами и зеленой татуировкой на подбородке, – он не был уверен в ее чувствах к нему. Она не была ему настоящей женой, их брак был всего лишь уловкой, и в конце концов она была воительницей, которая могла уехать в любой момент и исчезнуть за северным горизонтом. Тогда он попросил Ясмину пойти погулять с ним по лугу и там рассказал ей о своих страхах. Тогда Ясмина тоже занервничала, потому что восхищалась Таму и не хотела, чтобы та уехала. Ясмина предложила дедушке спросить у Таму, не захочет ли она провести с ним ночь. «Если согласится, – рассуждала Ясмина, – значит, она не собирается уезжать. А если нет, то уедет». Дедушка вернулся в павильон и поговорил с Таму наедине, пока Ясмина ждала снаружи. Но, уходя, он улыбался, и Ясмина поняла, что Таму согласилась стать одной из его жен. Месяцы спустя дедушка построил для Таму новый этаж над этажом Ясмины, и с тех пор их двухэтажный дом рядом с главным зданием стал официальной штаб-квартирой конных соревнований под руководством Таму и женской солидарности.

Когда стройка закончилась, одним из первых дел Таму и Ясмины было вырастить банановое дерево, чтобы Яя, черная жена дедушки из чужой страны, чувствовала себя как дома. Яя была самая тихая из жен, высокая и худая женщина, которая казалась ужасно хрупкой в своем желтом кафтане. У нее было тонкое лицо с мечтательными глазами, и она меняла тюрбаны в зависимости от настроения, хотя больше всего любила желтый цвет: «Он, как солнце, дает свет». Она часто простужалась, говорила по-арабски с акцентом и особо не смешивалась с другими женами, а, наоборот, тихо сидела у себя в комнате. Вскоре после ее появления остальные жены решили разделить между собой ее обязанности по хозяйству, потому что она казалась такой хрупкой. Взамен она обещала рассказывать им по истории в неделю, описывая, как жила у себя в родной деревне далеко на юге, в стране Судан, в земле чернокожих, где растут не лимоны и апельсины, а бананы и кокосы. Яя не помнила, как называется ее деревня, но это не помешало ей стать официальной рассказчицей в гареме, как тетя Хабиба в нашем. Дедушка помогал ей пополнять запас историй, читая вслух отрывки из исторических книг о Судане, государствах Сонгай и Гана, золотых вратах Тимбукту и чудесных лесах далеко на юге, в которые не проникало солнце. Яя сказала, что белых много и там – белых можно найти во всех четырех уголках вселенной, но черные – особая раса, потому что существуют только в Судане и соседних землях южнее Сахары.

Вечерами все жены собирались у Яи в комнате, приносили подносы с чаем, а она рассказывала о своей прекрасной родине. Через несколько лет жены знали подробности ее жизни уже так хорошо, что могли говорить за нее, когда она подыскивала слово или начинала сомневаться в верности своей памяти. И однажды, послушав, как она рассказывает о деревне, Таму сказала: «Если тебе только нужно банановое дерево, чтобы на этой ферме чувствовать себя как дома, мы вырастим его для тебя». Сначала, конечно, никто не поверил, что можно вырастить бананы в Гарбе, где дуют северные ветра из Испании и черные тучи накатываются с Атлантического океана[10]. Но самой трудной задачей оказалось достать саженец. Таму и Ясмине пришлось объяснять, как он выглядит, всем кочевым торговцам, которые проезжали мимо фермы на своих ослах, пока наконец-то кто-то не привез им его из Марракеша. Яя так обрадовалась, что стала заботиться о нем, как о ребенке, прикрывала его большой белой простыней, когда дул холодный ветер. Годы спустя, когда дерево принесло первые плоды, жены устроили праздник, украсили ее тюрбан цветами и, танцуя, пошли к реке, и голова у всех кружилась от счастья.

На ферме буквально не было никаких пределов тому, что могли делать женщины. Они могли выращивать экзотические растения, ездить на лошадях и ходить, где вздумается, во всяком случае, мне так казалось. По сравнению с фермой наш гарем в Фесе казался тюрьмой. Ясмина даже сказала, что самое худшее для женщины – быть отрезанной от природы. «Природа – лучший друг женщины, – часто говорила она. – Если у тебя горе, поплавай в реке, полежи в поле или посмотри на звезды. Так женщина исцеляет свои страхи».

Глава 7. Гарем внутри

Наш гарем в Фесе был окружен высокими стенами, и, за исключением маленького квадратного участка неба, который можно было видеть со двора, природы в нем просто не существовало. Конечно, если стрелой броситься на террасу, можно было увидеть, что небо больше дома, больше всего вокруг, но со двора природа казалась не важной. Ее заменили геометрические и цветочные узоры на плитках, в дереве и штукатурке. Единственные невозможно красивые цветы у нас в доме росли на разноцветной парче, покрывавшей диваны, и шелковых занавесках, закрывавших двери и окна. Но если тебе хотелось сбежать, нельзя было открыть ставни и выглянуть наружу. Все окна открывались во двор. На улицу не выходило ни одно.

Раз в год весной мы отправлялись на нзаху, то есть пикник на ферме моего дяди в Уэд-Фесе, в десяти километрах от города. Важные взрослые ехали на легковых машинах, а детей, разведенных теть и прочих родственников сажали в два больших грузовика, специально арендованных на этот случай. Тетя Хабиба и Хама всегда брали с собой бубны и по пути поднимали такой шум, что шофер сходил с ума. «Если вы не прекратите, – кричал он, – я съеду с дороги и выброшу всех вас в долине». Но его угрозы никогда ничем не кончались, потому что его голос тонул в звуках бубнов и хлопков в ладоши.

В день пикника все просыпались на рассвете, и во дворе начиналась суета, как будто все собирались на религиозный праздник. Одни занимались едой, другие – напитками, третьи сворачивали в тюки ковры и покрывала. Хама и мама брали на себя качели. «Разве можно ехать на пикник без качелей?» – всегда спорили они, когда отец предлагал им забыть о них хоть раз, потому что очень хлопотно было вешать их на деревья. «Кроме того, – прибавлял он, чтобы подразнить маму, – качели хороши для детей, но, когда на них садятся толстые тети, бедным деревьям несдобровать». Папа ждал, чтобы мама рассердилась, а она просто продолжала паковать качели и веревки, на которых они привязывались, ни разу не бросив на него взгляда. Хама громко распевала: «Если мужчины не могут привязать качели, это сделают женщины, тра-ла-ла-ла» – на высокий мотив нашего государственного гимна «Магрибуна вататуна» («Наша родина Марокко»)[11]. Тем временем мы с Самиром лихорадочно искали наши сандалии, потому что дождаться помощи от матерей было невозможно: они были слишком заняты собственными делами. Лалла Мани считала стаканы и тарелки, «чтобы посмотреть, сколько разобьется к концу дня, и оценить ущерб». Она вполне могла бы обойтись и без пикника, часто говорила она, тем более что с точки зрения традиций этот обычай сомнителен. «В хадисах[12] об этом ничего нет, – говорила она. – Может быть, в судный день это даже будет считаться грехом».

Мы приезжали на ферму в середине утра с дюжинами ковров, легкими диванами и ханунами[13]. Развернув ковры, разжигали угли и начинали жарить шиш-кебаб. Чайники подпевали птицам. Потом, после еды, некоторые женщины разбредались по лесу и лугам, собирали цветы, травы и другие растения, чтобы использовать для косметических процедур. Другие по очереди качались на качелях. Только после заката мы отправлялись домой, и ворота закрывались за нами. И целые дни после этого мама пребывала в ужасном настроении. «Когда целый день проводишь среди деревьев, – говорила она, – невыносимо сидеть в четырех стенах».

В наш дом можно было попасть только через главные ворота, которые охранял привратник Ахмед. Но выйти можно было другим путем, если воспользоваться террасой на уровне крыши. Можно было спрыгнуть с нее на соседскую крышу, а потом выйти на улицу через их дверь. Официально ключ от террасы хранила лалла Мани, и Ахмед выключал свет на лестнице после заката. Но поскольку на террасу день-деньской ходили по всяким домашним делам: за оливками, которые хранились там в больших кувшинах, чтобы стирать и сушить одежду, ключ часто оставляли у тети Хабибы, которая жила в соседней комнате.

За выходом с террасы редко следили, по той простой причине, что выбраться с нее на улицу было непросто. Надо было уметь хорошо делать три вещи: лазить, прыгать и приземляться. Большинство женщин довольно хорошо лазили и прыгали, но мало кто мог удачно приземлиться. Так что время от времени кто-то приходил с перевязанной лодыжкой, и все знали, как это получилось. В первый раз, когда я вернулась с террасы с окровавленными коленками, мама объяснила мне, что главная проблема в жизни женщины – это научиться приземляться. «Когда ты пускаешься в приключение, – сказала она, – надо подумать, как будешь приземляться. Не взлетать. Так что, когда тебе захочется полетать, подумай, чем это может кончиться».

Но была и еще одна, более серьезная причина, почему женщины вроде Хамы или мамы не считали побег через террасу законной альтернативой воротам. Путь через террасу был примером всего того тайного, подковерного, что внушало отвращение тем, кто боролся за принципиальное право женщины на свободное передвижение. Столкнуться с Ахмедом у ворот было героическим актом. Сбежать через террасу – вовсе нет, и этот путь не освещался тем вдохновляющим, ниспровергающим пламенем освобождения.

Конечно, все это не касалось фермы Ясмины. Тамошние ворота едва ли имели хоть какое-то значение, потому что там не было стен. А для гарема, думала я, нужна преграда, разграничение. В то лето, приехав к Ясмине, я поделилась с ней теорией Хамы о том, как появились гаремы. Когда я увидела, что она внимательно слушает, я решила похвастаться всеми своими историческими знаниями и стала рассказывать о римлянах и их гаремах и о том, как арабы стали султанами всего мира, потому что Гарун аль-Рашид собрал тысячу женщин, и как потом христиане обманули арабов, поменяв правила игры, пока те спали. Ясмина много смеялась, слушая меня, и сказала, что невежество не позволяет ей оценить историческую верность теории, но тем не менее она очень смешная и ло гичная. Тогда я спросила ее, правда или нет то, что рассказала Хама, и Ясмина ответила, что не надо слишком забивать себе этим голову. Она сказала, что бывают такие вещи, которые одновременно и правда, и неправда, или такие вещи, которые не то и не другое. «Слова как луковицы, – сказала она, – чем больше слоев снимаешь, тем больше смысла находишь. А когда начинаешь раскрывать разные значения, тогда уже не важно, где правда, а где нет. В том, что вы с Самиром расспрашивали о гаремах, нет ничего плохого, но всегда будет оставаться что-то такое, чего вы еще не знаете». И потом она прибавила: «Сейчас я сниму еще один слой с луковицы. Но помни, там их еще много».

Слово «гарем», сказала она, это слегка измененное слово «харам», что значит запрет или то, что запрещено. Оно противоположно слову «халяль», то, что разрешено. Гарем – это такое место, где мужчина держит свою семью, жену или нескольких жен, детей и других родственников. Это может быть и дом, и шатер, и это слово означает и место, и людей, которые там живут. Говорят: «Гарем сиди такого-то», имея в виду и членов его семьи, и его дом, само здание. Мне стало немного яснее, когда Ясмина объяснила, что Мекка, святой город, тоже зовут Харам. Мекка – это место, где ты должен вести себя в строгих рамках. Как только ты попадаешь туда, ты оказываешься скованной множеством законов и правил. Входя в Мекку, человек должен быть чист: он должен совершить омовение и воздерживаться от лжи, мошенничества и плохих поступков. Город принадлежит Аллаху, и, когда входишь туда, ты должна подчиняться его шариату, священному закону. То же относится и к гарему, когда это дом, принадлежащий мужчине. Другой мужчина не может попасть туда без разрешения владельца, а если и попадет, то должен подчиняться правилам. Гарем – личное пространство, он устроен по определенным правилам. К тому же, сказала Ясмина, для гарема не обязательно должны быть стены. Если ты знаешь, что запрещено, ты носишь гарем внутри. Он у тебя в голове, «написанный подо лбом и под кожей». Эта идея невидимого гарема, закона, вытатуированного в уме, испугала меня. Мне она совсем не понравилась, и мне нужны были объяснения.

Ферма, сказала Ясмина, это тоже гарем, хотя там и нет стен. «Стены нужны только на улицах!» Но если ты, как дедушка, живешь в сельской местности, тогда тебе не нужны ворота, потому что ты посреди полей, где нет прохожих. Женщины могли свободно гулять по полям, потому что вокруг не слонялись незнакомые мужчины, разглядывая их. Женщины могли часами бродить или кататься верхом и никого не встретить. Но если бы они случайно встретили по дороге местного крестьянина, и он бы увидел, что они без чадры, он бы закрыл лицо капюшоном собственной джеллабы, показывая, что он на нее не смотрит. Так что в этом случае, сказала Ясмина, гарем у человека в голове, написан где-то у него подо лбом. Он знает, что женщины с фермы принадлежат дедушке Тази, и у него нет права их разглядывать.

Это расхаживание с гаремом в голове беспокоило меня, и я тайком пощупала рукой лоб, пытаясь убедиться, что он гладкий, и понять, нет ли у меня там, случайно, гарема. Но потом объяснение Ясмины стало еще более тревожным, потому что она сказала, что в какое бы место ты ни вошла, там есть свои невидимые правила, и их надо понимать. «А когда я говорю место, – продолжала она, – я имею в виду любое место: двор, террасу, комнату, даже улицу, если уж на то пошло. Там, где есть люди, есть своя каида, то есть невидимый принцип. Если ты будешь соблюдать каиду, с тобой не случится ничего плохого». По-арабски, напомнила она, каида означает много разных вещей, но у всех у них общая основа. Математический закон или закон страны – каида, как и фундамент здания. Каида также обычай или кодекс поведения. Каида везде. Потом она высказала одну мысль, которая меня по-настоящему испугала: «К сожалению, по большей части каида против женщин».

«Почему? – спросила я. – Так же несправедливо, разве нет?» Я подвинулась к ней поближе, чтобы не упустить ни слова из ее ответа. Мир, сказала Ясмина, не заботится о справедливости по отношению к женщинам. Правила придумывают так, чтобы лишить их того или иного. Например, и мужчины, и женщины работают от рассвета до поздней ночи. Но мужчины зарабатывают деньги, а женщины – нет. Это одно из невидимых правил. И когда женщина много работает, не получая денег, она вынуждена сидеть в гареме, даже если не видит его стен. «Может быть, правила так безжалостны, потому что их придумали не женщины» – так под конец сказала Ясмина. «Но почему их придумали не женщины?» – спросила я. «В тот момент, когда женщины поумнеют и зададут этот вопрос, – ответила она, – они, вместо того чтобы послушно готовить еду и без перерыва мыть посуду, найдут способ изменить эти правила и перевернуть всю планету вверх ногами». «А когда это будет?» – спросила я, и Ясмина ответила: «Очень нескоро».

Потом я попросила ее объяснить, как узнать невидимые правила, каиду, когда приходишь в новое место. Может, есть какие признаки, что-то более или менее ощутимое, что можно отыскать? Нет, сказала она, к сожалению, нет никаких подсказок, кроме наказания, которое следует после нарушения правил. Потому что, если я нарушу невидимое правило, мне будет больно. При этом, сказала она, многие вещи, которые людям нравятся больше всего в жизни, например гулять там и сям, открывать мир, петь, танцевать и выражать собственное мнение, часто оказываются в категории запретного. На самом деле каида, невидимое правило, часто гораздо хуже ворот и стен. Когда есть ворота и стены, ты, по крайней мере, знаешь, чего от тебя ждут.

При этих словах я почти пожелала, чтобы все правила вдруг материализовались в видимые границы и стены прямо перед моими глазами. Но тут меня стала грызть еще одна неприятная мысль. Если ферма Ясмины – гарем, хотя там и не видно стен, тогда что же означает хуррия, то есть свобода? Я поделилась с ней этой мыслью, и она чуть-чуть забеспокоилась и сказала, что лучше бы уж я играла, как остальные дети, и перестала забивать голову стенами, правилами, запретами и смыслом слова «хуррия». «Ты пропустишь свое счастье, если будешь слишком много думать о стенах и правилах, милая девочка, – сказала она. – Высшая цель в жизни женщины – это счастье. Так что не трать время на поиски стен, чтобы биться в них головой». Чтобы заставить меня засмеяться, Ясмина вскочила, подбежала к стене и сделала вид, что стучит в нее головой и кричит: «Айе, айе! Как больно! Стена меня обидела!» Я засмеялась, с облегчением поняв, что счастье все же достижимо, несмотря ни на что. Ясмина посмотрела на меня, приложив палец к виску: «Ты понимаешь, что я имею в виду?»

Конечно, я понимала Ясмину, и счастье казалось мне безусловно возможным, вопреки гаремам, и видимым, и невидимым. Я подбежала обнять ее и прошептала на ухо, когда она обняла меня и позволила играть с розовыми жемчужными бусами: «Я люблю тебя, Ясмина, правда люблю. Как ты думаешь, я буду счастливой?»

«Ну конечно будешь!» – воскликнула она. – Ты будешь современной, образованной дамой. Ты воплотишь мечту тех, кто выступает за независимость. Ты выучишь иностранные языки, получишь паспорт, будешь запоем читать книги и рассуждать как имам. Во всяком случае, ты уж точно будешь жить лучше, чем твоя мать. Помни, что даже я, неграмотная, скованная обычаями, все же сумела урвать немного счастья в этой треклятой жизни. Вот почему я не хочу, чтобы ты постоянно ломала голову над границами и преградами. Я хочу, чтобы ты больше веселилась, смеялась и была счастлива. Это подходящее занятие для честолюбивой девушки».

Глава 8. Мытье посуды в реке

Чтобы добраться до фермы Ясмины, нужно было ехать лишь несколько часов, но это вполне мог быть один из тети-Хабибиных дальних островов в Китайском море, потому что женщины на ферме делали неслыханные в городе вещи: удили рыбу, лазили по деревьям, купались в речке, впадавшей в реку Себу, которая бежала в Атлантический океан. А после того как с Севера явилась Таму, женщины даже стали устраивать соревнования по верховой езде. Женщины скакали на лошадях и до Таму, но тайком, когда мужчины были в отъезде, и никогда не уезжали далеко. Таму превратила верховую езду в торжественный ритуал с четкими правилами, тренировками, показательными церемониями награждения и призами. Победительница скачки получала награду из рук той, кто последней пересек финишную линию: огромную пастилью, самое вкусное из всего множества сотворенных Аллахом яств. Пастилья одновременно и основное блюдо, и десерт, она и сладкая, и соленая, приготавливаемая с голубиным мясом, орехами, сахаром и корицей. О! Пастилья хрустит, когда откусываешь ее, и есть ее надо аккуратно, не спеша, иначе перепачкаешь сахаром и корицей все лицо. Пастилью готовят целый день, потому что она делается из нескольких слоев тончайшего, почти прозрачного теста с жареным молотым миндалем и другими сюрпризами. Ясмина часто говорила, что, если бы женщины были умны, они продавали бы это угощение и зарабатывали бы деньги, вместо того чтобы подавать ее на стол как нечто повседневное, входящее в их обязанности.

За исключением лаллы Тор, горожанки с очень белой, безжизненной кожей, большинство жен имели явные деревенские черты горного Марокко. И опять же, в отличие от лаллы Тор, которая никогда не занималась хозяйством и одевалась в три слоя кафтанов, лениво свисавшими до щиколоток, другие жены подтыкали свою одежду под пояс и поддергивали рукава под мышки с помощью цветных резинок, замаскированных под традиционные тахмали[14]. Такой стиль одежды позволял им быстро двигаться в течение дня, заниматься домашними делами и кормить людей и животных.

Жены постоянно думали, как сделать домашнюю работу повеселее, и как-то раз Мабрука, которая любила плавать, предложила помыть посуду в реке. Лалла Тор была шокирована и сказала, что это категорически идет в разрез со всей мусульманской цивилизацией. «Эти деревенщины погубят репутацию нашего дома, – возмущалась она, – как и предсказывал шестьсот лет тому назад почтенный историк Ибн Хальдун в своем труде «Мукаддима», что ислам – преимущественно городская культура, и крестьяне представляют для нее угрозу[15]. Когда у человека столько жен с гор, как тут не случиться несчастью». Ясмина возразила, что лалла Тор была бы гораздо полезнее для ислама, если бы бросила старые книги и начала бы работать, как все. Но лалла Тор пошла жаловаться дедушке, такую зависть вызвало у нее желание других жен хоть немного развлечься. Дедушка вызвал к себе Мабруку и Ясмину и попросил объяснить их задумку. Они объяснили и потом сказали, что хоть они и неграмотные крестьянки, но не тупые и не будут воспринимать слова Ибн Хальдуна как священную книгу. В конце концов, сказали они, он всего лишь историк. Они с радостью откажутся от своей задумки, если лалла Тор найдет фетву, изданную религиозными авторитетами из мечети Карауин, которая запрещала бы женщинам мыть посуду в реке, но до того момента они вольны поступать как им заблагорассудится. В конце концов, река – тоже Божье создание, проявление его силы, и если плавать – грех, то они когда-нибудь заплатят за него перед Аллахом в Судный день. Дедушка, впечатленный их рассуждениями, заключил беседу тем, что сказал, как он рад, что в исламе каждый человек отвечает сам за себя.

На ферме, как во всех гаремах, домашние работы выполнялись в соответствии со строгой системой ротации. Женщины делились на небольшие команды по дружбе и интересам и распределяли обязанности между собой. Команда, которая на этой неделе занималась приготовлением пищи, на следующей мыла полы, готовила чай, кофе и прочие напитки на третьей, стирала на четвертой и отдыхала на пятой. Женщины редко собирались единой группой, чтобы сделать какое-то дело. Исключением было мытье посуды. Обычно это была утомительная обязанность, которая благодаря предложению Мабруки совершенно преобразилась (по крайней мере, в мои приезды) в фантастическое водное шоу с участниками, зрителями и болельщиками.

Женщины выстраивались в речке в два ряда. В первом ряду они стояли по колено в воде почти полностью одетые. Во втором ряду, где были только те, кто хорошо плавал, стояли в воде по пояс, часто полуодетые – в одних камисах, высоко подоткнутых под туго затянутые пояса. Их головы не были покрыты, потому что они не могли бы одновременно бороться с течением и беспокоиться, как бы оно не унесло шарф или тюрбан из драгоценного расшитого шелка. В первом ряду утварь отчищали начерно, отскребали горшки, сковороды и тажины (особые глиняные горшки для тушения) тадеккой – пастой из песка и глины прямо с речного берега. Потом горшки и кастрюли под водой перекатывали ко второму ряду, где их чистили во второй раз. Тем временем остальную посуду по цепочке передавали друг другу против течения, а вода смывала тадекку.

Под конец на сцену выходила Мабрука, звезда плавания. Ее выкрали из деревни у приморского города Агадира во время гражданской войны, которая началась после вторжения французов, и в детстве она часто ныряла в океан с высоких скал. Она не просто плавала как рыба и могла долго оставаться под водой, но и спасла многих жен дедушки, которых течением уносило в сторону Кенитры, города, где река Себу впадает в море. Ее задачей во время мытья посуды было ловить кастрюли и горшки, которые выскальзывали из рук других жен, и доставлять их на берег, борясь с течением. Женщины хлопали в ладоши и встречали ее радостными возгласами, когда она появлялась из воды с горшком или кастрюлей на голове, и тогда виновница, которая позволила беглянке ускользнуть, должна была вечером исполнить ее желание. Желание зависело от того, что лучше всего удавалось виновнице. Когда виноватой оказывалась Ясмина, Мабрука просила ее испечь сфиндж – несравненные бабушкины пончики.

Когда все было отчищено, утварь отправляли к Ясмине, которая передавала ее Крише, главному человеку всего предприятия. Прозвище Криша, что буквально означает «пузо», женщины дали Мохаммеду аль-Гарбауи, своему любимому и избалованному вознице. Криша был местным жителем, он родился у моря на равнине Гарб, между Танжером и Фесом. Он жил вместе с женой Зиной в нескольких метрах от фермы, никогда не покидал деревни и не чувствовал при этом, будто что-то упускает. «Во всем мире не найдешь места красивее Гарба, – говорил он, – не считая Мекки». Он был очень высокий и всегда ходил во внушительном белом тюрбане и тяжелом коричневом бурнусе, который элегантно набрасывал на плечи. На самом деле он выглядел как авторитетная фигура, но почему-то ею не был. Его не интересовала власть или защита установленных порядков. Поддержание правил наводило на него скуку. Он просто был приятный человек, который верил, что у большинства Божьих созданий хватает ума вести себя и действовать ответственно, начиная с его собственной жены, которая мало занималась хозяйством, и ей это сходило с рук. «Если ей не нравится работать по дому, – говорил он, – ну и пусть, я не стану из-за этого с ней разводиться. Как-нибудь справимся».

Кришу нельзя было назвать занятым человеком. Когда он не ездил на своей повозке, он либо ел, либо спал, но часто принимал активное участие в женских делах, особенно когда требовалось перевезти куда-то вещи или людей.

Мытье посуды на реке было бы невозможно без Криши. Среди вещей, которые надо было отмыть, было много тяжелых латунных кастрюль, железных сковород и глиняных тажинов, которые весили по шесть с лишком килограммов. (Чтобы прокормить всех в таком большом хозяйстве, как ферма, нужны большие кастрюли и сковороды.) Донести их из кухонь до берега реки было бы невозможно без помощи Криши и его запряженной лошадью повозки. А поскольку Криша, Пузо, не мог отказаться от вкусной еды, его можно было заставить сдвинуть горы, если приготовить ему любимый кускус с изюмом, фаршированных голубей и лук в меду.

Одной из официальных обязанностей Криши было возить женщин в хаммам, общественную баню, каждые две недели. Хаммам находился в соседней деревне Сиди-Слиман, в десяти километрах от фермы, и ехать с Кришей всегда было очень весело. Женщины спрыгивали с повозки и каждые две минуты просили ее остановить, чтобы «пописать». У него всегда был один и тот же ответ, из-за которого все визжали от смеха: «Дамы, я вам советую и даже рекомендую писать прямо в шаровары. Самое важное – не то, пописали вы или нет, а останетесь ли вы в этой треклятой телеге до тех пор, пока я благополучно не прибуду в Сиди-Слиман». Когда они приезжали в Сиди-Слиман, Криша медленно спускался со своего места, вставал на обочине и начинал пересчитывать женщин, загибая пальцы, когда те входили в хаммам. «Не испаритесь там, дамы, прошу вас, – говорил он, – вы все должны будете ответить «тут», когда вечером будем возвращаться домой».

Да, жизнь на ферме Ясмины текла бурно, как горная речка.

Глава 9. Смех под луной

На ферме мы никогда не знали, когда будем обедать и ужинать. Иногда Ясмина лишь в последнюю минуту вспоминала, что меня надо покормить, и тогда убеждала, что мне вполне хватит горсти оливок и ломтя ее доброго хлеба, который она пекла на рассвете. А в нашем фесском гареме мы питались совсем по-другому. Мы ели в строго отведенные часы и никогда в промежутке.

Чтобы поесть у нас в Фесе, мы рассаживались по своим местам за одним из четырех общих столов. Первый стол был для мужчин, второй – для важных женщин, третий – для детей и менее важных женщин, и мы были этому очень рады, потому что тетя Хабиба ела с нами. Последний стол был для прислуги и всех опоздавших независимо от возраста, статуса и пола. За этим столом часто было людно, ведь он был последним шансом получить хоть что-нибудь съестное для тех, кто допустил промах и не явился вовремя.

Есть в установленные часы – это мама ненавидела больше всего в нашей коммунальной жизни. Она постоянно пилила отца, чтобы мы переехали и жили отдельно. Сторонники независимости выступали за отмену затворничества женщин и чадры, но они ни слова не говорили о праве семейной пары отделиться от остальных родственников. На самом же деле большинство их вождей по-прежнему жили с родителями. Мужчины из национально-освободительного движения поддерживали освобождение женщин, но не могли смириться с тем, что пожилым родственникам придется жить самим по себе или что семейные пары отделятся и будут вести самостоятельное хозяйство. Обе идеи казались неправильными и некрасивыми.

Маме особенно не нравилось обедать в установленное время. Она всегда просыпалась последней и любила завтракать поздно и сытно. Она с явным вызовом готовила себе завтрак под неодобрительным взглядом бабушки лаллы Мани. Жарила себе яичницу и багрир – тонкие блинчики, поливая их чистым медом и свежим маслом и, конечно, обильно запивая чаем. Обычно она завтракала ровно в одиннадцать, как раз когда лалла Мани начинала свое ритуальное омовение перед полуденной молитвой. И потом, через два часа, сидя за общим столом, мама часто не могла запихнуть в себя ни кусочка. Иногда она вообще пропускала обед, особенно когда хотела раздосадовать папу, потому что пропустить обед или ужин считалось ужасно грубым и чересчур индивидуалистичным.

Мама мечтала жить только с папой и детьми. «Кто слышал, чтобы десять птиц жили втиснутые в одно гнездо? – говорила она. – Это неестественно – жить большими семьями, если, конечно, у тебя нет цели заставить всех мучиться». Хотя папа отвечал, что не вполне уверен насчет того, как живут птицы, он все же сочувствовал маме и разрывался между долгом перед традиционной семьей и желанием сделать ее счастливой. Он чувствовал себя виноватым из-за нарушения семейной солидарности, слишком хорошо понимая, что большие семьи вообще и гаремная жизнь в частности быстро становятся пережитком прошлого. Он даже предсказывал, что через несколько десятков лет мы станем жить как христиане, которые едва ли когда навещают своих престарелых родителей. На самом деле большинство моих дядьев уже оторвались от большого дома и редко находили время повидать свою мать лаллу Мани после пятничной молитвы. «И дети их больше не целуют рук», – постоянно звучало у нас. Что еще хуже, до недавних пор все мои дяди жили в нашем доме и разъехались только после того, как их жены сделали их жизнь невыносимой, сопротивляясь совместному проживанию. Это давало маме надежду.

Первым большую семью покинул дядя Карим, отец кузины Малики. Его жена любила музыку, и ей нравилось петь под аккомпанемент дяди Карима, который прекрасно играл на лютне. Но он редко уступал желанию жены провести вечер за пением в их гостиной, потому что дядя Али, его старший брат, считал, что мужчине не пристало петь или играть на музыкальных инструментах. В конце концов жена дяди Карима как-то раз взяла детей и уехала к своему отцу, сказав, что не намерена больше жить в коммунальном доме. Дядя Карим, веселый человек, которого самого часто сковывала гаремная дисциплина, воспользовался этой возможностью отделиться под предлогом того, что предпочитает выполнить желание жены, чем вовсе ее лишиться. Вскоре после этого все мои остальные дядья отселились один за другим, пока не остались только дядя Али и мой отец. Так что отъезд папы означал бы конец нашей большой семьи. «Пока [моя] мать жива, – часто говорил он, – я не предам обычаев».

Однако папа очень сильно любил свою жену и мучился из-за того, что не поддается ее желаниям, и постоянно предлагал ей компромиссы. Для начала он забил едой целую кладовку исключительно для нее, если вдруг ей захочется поесть отдельно от остальной семьи. Ведь одна из проблем общего проживания заключалась в том, что нельзя было просто открыть холодильник, когда проголодаешься, и чем-нибудь перекусить. Во-первых, тогда еще не было холодильников. Но что еще важнее, сам принцип, на котором основывался гарем, – это то, что ты живешь в соответствии с ритмом жизни всей группы. Ты не можешь есть когда захочешь. Лалла Радия, жена моего дяди, владела ключом от кладовой для провизии, и, хотя после обеда она спрашивала о том, что кто хочет есть завтра, все равно приходилось есть то, что выбирала вся группа, – после продолжительного обсуждения. Если группа останавливалась на кускусе с нутом и изюмом, это ты и получала. Если же ты терпеть не могла нут с изюмом, у тебя не было иного выбора, кроме как удовольствоваться скудным обедом из нескольких оливок и затаенных желаний.

«Какая потеря времени, – говорила мама, – эти бесконечные споры о еде! Арабам было бы гораздо лучше, если бы каждый решал за себя, что есть, что не есть. И ради какой такой священной цели? Разумеется, никакой». Потом она говорила, что вся ее жизнь – сплошной абсурд, ничто не имеет смысла, а папа отвечал, что не может просто уйти. Если он так поступит, погибнет обычай: «Мы живем в трудные времена, страна оккупирована иностранными армиями, наша культура под угрозой. У нас остались только наши обычаи». Такие рассуждения сводили маму с ума: «Неужели ты думаешь, что, если мы будем все вместе торчать здесь, в этом огромном нелепом доме, мы накопим сил, чтобы выгнать иностранные армии? И вообще, что важнее – обычаи или счастье человека?» На этом спор резко обрывался. Папа пытался погладить ее по руке, но мама отнимала ее. «Эти обычаи меня душат», – шептала она со слезами в глазах.

Так что папа продолжал предлагать разные компромиссы. Он не только снабдил маму собственным запасом продуктов, но и покупал ей те, которые она любила, например, финики, миндаль и другие орехи, мед, муку и разные экзотические масла. Она могла готовить себе любые десерты и сладости, какие заблагорассудится, но только не мясные и другие основные блюда. Это означало бы начало конца коммунальной жизни. Ее отдельные завтраки, которые она демонстративно готовила себе, уже были пощечиной остальной семье. Время от времени маме все-таки удавалось без дурных последствий приготовить целый обед или ужин, но она была вынуждена не просто молчать о них, но и обставлять их какими-то необычными обстоятельствами. Чаще всего она прибегала к такой уловке: маскировала ужин под вечерний пикник на террасе.

Эти редкие ужины на террасе тет-а-тет при свете летней луны были еще одной жертвой, на которую шел папа ради мира и удовлетворения маминой жажды к уединению. Мы перебирались на террасу, словно кочевники, с матрасами, столиками, подносами, колыбелькой моего маленького брата, которую ставили прямо посередине. Мама не находила себе места от радости. Никто во дворе не смел показать туда носа, потому что все слишком хорошо понимали, что мама бежит от толпы. Больше всего ей нравилось заставлять папу отходить от его обычной позы самодисциплины. Скоро она начинала шалить, как девушка, и папа бегал за ней по всей террасе, а она дразнила его: «Куда тебе бегать, ты слишком старый! Ты теперь можешь только сидеть и смотреть за колыбелью сына». Папа, который до того мига улыбался, смотрел на нее так, будто ее слова его нисколько не волнуют. Но вдруг его улыбка исчезала, и он бросался вдогонку за ней по террасе, перепрыгивая через чайные подносы и диваны. Иногда они оба придумывали игры, в которых участвовали мы с сестрой и Самиром (его одного из остальной семьи допускали на наши подлунные посиделки). А чаще они полностью забывали об остальном мире, и мы, дети, потом целый день чихали, потому что они позабыли накрыть нас одеялами, когда мы легли спать.

После этих блаженных вечеров мама становилась необыкновенно мягкой и тихой на целую неделю. Потом она говорила мне, что я должна отомстить за нее, как бы ни сложилась моя жизнь. «Я хочу, чтобы мои дочери вели интересную жизнь, – говорила она, – очень интересную и наполненную счастьем на сто процентов, не больше и не меньше». Я поднимала голову, серьезно смотрела на нее и спрашивала, что значит сто процентов счастья, потому что я хотела обязательно выполнить ее мечту и чтобы она об этом знала. Счастье, объясняла мама, это когда человеку хорошо, легко, когда он творит, доволен, любит и любим и свободен. Несчастный человек чувствует себя так, будто преграды разрушают его мечту и таланты, которые у него были когда-то. Женщина счастлива, когда может пользоваться всеми правами, от права на передвижение до права на творчество, соревнование и вызов, но так, что ее за это любили. В счастье входило наличие человека, который любит тебя с твоей силой и гордится твоими талантами. Счастье – это еще и право на уединение, право удалиться от компании других людей и погрузиться в созерцательное одиночество. Или просто целый день сидеть самой по себе, ничего не делая и не оправдываясь, не испытывая из-за этого чувства вины. Счастье – это быть с теми, кого ты любишь, и все же ощущать себя отдельным человеком, который существует не только ради их счастья. Счастье – это равновесие между тем, что ты даешь, и тем, что получаешь. Потом я спросила ее, сколько счастья у нее в жизни, просто чтобы иметь представление, и она ответила, что в разные дни бывает по-разному. Иногда у нее только пять процентов счастья; иногда, как в те вечера, которые мы проводили с папой на террасе, у нее было настоящее стопроцентное счастье.

Цель стопроцентного счастья казалась мне несколько труднодостижимой, тем более что я видела, как старалась мама, создавая свои моменты счастья. Сколько времени и сил она вкладывала в эти чудесные лунные вечера, когда сидела подле отца, опустив голову ему на плечо и шепча что-то на ухо!

Это казалось мне большим достижением, потому что ей приходилось начинать подготовку за много дней и держать в голове все мелочи от готовки до перестановки мебели. Прикладывать столько усилий и упорства ради нескольких часов счастья – это было достойно уважения, и я, по крайней мере, знала, что это возможно. Но как же, думала я, создать радость такого высокого уровня на всю жизнь? Во всяком случае, если мама считала это возможным, я непременно должна попробовать.

«Отныне жизнь для женщин будет все лучше, дочка, – говорила она мне. – Вы с сестрой получите хорошее образование, будете свободно ходить по улицам и откроете мир. Я хочу, чтобы вы стали независимыми, самостоятельными и счастливыми. Я хочу, чтобы вы сияли, как луна. Я хочу, чтобы ваша жизнь была каскадом безмятежных удовольствий. Сто процентов счастья. Не больше и не меньше». Но когда я расспрашивала ее подробнее, как создать это счастье, мама становилась очень нетерпеливой. «Придется работать над этим. Придется разрабатывать мышцы для счастья, как для ходьбы и дыхания».

Поэтому каждое утро я сидела на нашем пороге, разглядывая пустынный двор и мечтая о своем прекрасном будущем, каскаде безмятежных удовольствий. Сидеть на романтично освещенной террасе по вечерам, бросать вызов своему возлюбленному, чтобы он забыл об обязанностях перед обществом, отдыхать, делать глупости и смотреть на звезды, держась за руки, думала я, – вот способ разработать мышцы для счастья. А другой – создавать тихие ночи, когда звуки смеха смешиваются с шелестом весеннего ветра.

Но эти волшебные вечера случались редко, или мне так казалось. Днем жизнь становилась гораздо более жесткой и дисциплинированной. Официально в доме Мернисси не разрешалось прыгать и делать глупости – все это ограничилось тайными моментами, как вечера во дворе, когда мужчин не было дома, и местами вроде пустынной террасы.

Глава 10. Мужская гостиная

Если говорить о развлечениях и веселых проделках в нашем доме, то их легко можно было пропустить, и в этом был их недостаток. Их никогда не планировали заранее, если только ими занимались не Хама или тетя Хабиба, но и тогда они были серьезно ограничены в пространстве. Для сказок тети Хабибы и театральных постановок Хамы место отводилось исключительно наверху. Во дворе нельзя было как следует повеселиться, потому что это слишком публичное место. В самый разгар приходили мужчины со своими собственными занятиями, которые часто требовали долгих обсуждений, например деловых вопросов или новостей, услышанных по радио, либо они играли в карты, и тогда приходилось искать себе другое место. Чтобы развлечение удалось, требуется концентрация и тишина, чтобы постановщики, рассказчики и актеры смогли сотворить свое волшебство. Невозможно творить волшебство во дворе, где дюжина человек то и дело ходят из комнаты в комнаты, спускаются по угловым лестницам и переговариваются друг с другом с разных этажей. Ну и, конечно, какое может быть волшебство, когда мужчины обсуждают политику, то есть слушают радио через громкоговоритель, и читают местные и международные газеты.

Мужчины всегда очень эмоционально обсуждали политику. Если внимательно послушать то, что они говорили, могло создаться впечатление, будто миру пришел конец. (Мама сказала, что если верить радио и словам мужчин, то планета должна была погибнуть еще давным-давно.) Они разговаривали об алеманах, то есть немцах – новой породе христиан, которые воевали с французами и британцами, и о бомбе, которую американцы за морем сбросили на Японию, азиатскую страну где-то рядом с Китаем, в тысяче километрах на восток от Мекки. Бомба не только убила много тысяч человек, расплавив их тела, но и стерла с лица земли целые города. Известие о бомбе погрузили моего отца, дядю Али и моих молодых двоюродных братьев в глубокое отчаяние, потому что если уж христиане сбросили ее на азиатов, которые жили очень далеко, то их нападение на арабов – всего лишь вопрос времени. «Рано или поздно, – сказал отец, – им захочется сжечь и арабов».

Мы с Самиром обожали, когда мужчины обсуждали политику, потому что тогда нам разрешали зайти в людную мужскую гостиную, где дядя и папа, одетые в удобные белые джеллабы, сидели в окружении хабаба, то есть молодежи, иначе говоря, дюжины подростков и неженатых молодых мужчин, живших в нашем доме. Папа часто шутил с молодежью про их неудобную, узкую одежду в европейском стиле и говорил, что им теперь придется сидеть на стульях. Но, конечно, все этого терпеть не могли, ведь сидеть на диване было гораздо уютнее.

Я забиралась к папе на колени, а Самир – к дяде. Дядя сидел, положив ногу на ногу, в середине самого высокого дивана, одетый в свою безупречно белую джеллабу и белый тюрбан, а его сын Самир сидел у него на коленях в шортиках, как у принца Уэльского. Я пристраивалась на коленях у отца, в одном из моих опрятных, очень коротких французских белых платьев с атласными ленточками на поясе. Мама всегда настаивала на том, чтобы одевать меня по новейшей французской моде – в короткие, пышные кружевные платьица с разноцветными лентами и блестящие черные туфельки. Правда, была одна проблема: она ужасно сердилась, когда я пачкала платье или развязывала ленты, поэтому я часто уговаривала ее разрешить мне надеть мои удобные шаровары или какой угодно другой традиционный наряд, который требовал меньше внимания. Но лишь по религиозным праздникам, когда настаивал отец, она позволяла мне надеть кафтан, так ей хотелось видеть, что традиции не имеют надо мною власти. «По платью можно многое понять о том, какой хочет быть женщина, – говорит она. – Если хочешь быть современной, то выражай это через свою одежду, иначе тебя посадят под замок. Пускай кафтаны замечательно красивы, но западная одежда означает работу с зарплатой». Поэтому кафтаны стали ассоциироваться у меня с пышными торжествами, религиозными праздниками и великолепием нашего прошлого, а западная одежда – с прагматичными расчетами и строгими, профессиональными, повседневными делами.

В мужской гостиной папа всегда сидел напротив дяди, на диване рядом с радио, чтобы иметь возможность крутить ручки настройки. Оба были одеты в двойную джеллабу – внешнюю из белоснежной чистой шерсти, которой славился Уаззан, город на севере, издавна славившийся своими тканями, и внутреннюю из более плотного материала. Папа еще позволял себе быть чуть-чуть эксцентричным и надевал бледно-желтый хлопчатобумажный тюрбан с вышивкой из Хама (Сирия).

«Но что толку носить традиционное платье, – пошутил как-то раз папа с моими молодыми кузенами, сидевшими вокруг него, – когда все вы, молодежь, одеваетесь как Рудольф Валентино?» Все они без исключения были в европейской одежде, с непокрытой, коротко стриженной головой, и очень походили на французских солдат, располагавшихся в конце нашей улицы. «Когда-нибудь мы, наверное, все-таки сумеем выдворить французов, а потом проснемся и увидим, что все мы выглядим как они», – добавил дядя.

Среди молодых кузенов, которые часто сидели в мужской гостиной, были три брата Самира – Зин, Джавад и Хакиб, и все сыновья овдовевших и разведенных тетушек и родственниц, живших с нами. Большинство посещали арабские школы, но несколько самых умных ходили в престижный мусульманский коллеж всего в нескольких метрах от нашего дома. Коллеж, школа для старшеклассников французского типа, готовил сыновей самых видных семей к тому, чтобы в будущем они заняли ключевые позиции, и учебные успехи учеников измерялись согласно тому, насколько хорошо они овладели арабским и французским языками и историей. Чтобы победить Запад, арабская молодежь должна была разбираться в обеих культурах.

Из всех моих кузенов Зин считался самым одаренным. В гостиной он обычно сидел рядом с дядей и иногда держал на коленях французские газеты. Он был очень красив, с густыми темными волосами, миндалевидными глазами, высокими скулами и небольшими усиками. Он отчетливо напоминал Рудольфа Валентино, которого мы часто видели на экране кинотеатра «Мужелу-синема», где смотрели по два фильма за раз, один египетский, по-арабски, другой иностранный, по-французски. Когда мы с Самиром в первый раз увидели Рудольфа Валентино, мы тут же приняли его к себе в гарем, потому что он был так похож на кузена Зина. К тому времени Зин уже делал серьезное лицо, «как у шейха», солидно одевался, разделял волосы на пробор и вставлял в петлицу пиджака маленький красный цветок.

Имя у Зина тоже было вполне подходящее – оно означало «красота», и я восхищалась его привлекательностью и элегантностью. Как и все мы, я уважала его за беглое владение французским языком, на котором в семье никто не говорил так же хорошо. Я часами могла слушать, как он издает эти странные французские звуки. Все остальные тоже смотрели на него с восхищением, когда дядя делал ему знак, чтобы он начал читать французские газеты. Для начала он быстро проговаривал заголовки, потом возвращался к статьям, которые дядя или папа выбирал более или менее наугад, потому что они оба плохо говорили по-французски. Эти статьи он читал вслух, а потом кратко пересказывал по-арабски.

То, как Зин говорил по-французски, и особенно то, как он раскатывал звук «р», приводило меня в настоящий восторг. Мои «р» были ужасно плоские даже по-арабски, и учительница лалла Там часто останавливала меня, когда я читала Коран, и напоминала, что наши предки очень отчетливо произносили звук «р». «Ты должна уважать наших предков, Фатима Мернисси, – говорила она. – Зачем терзать несчастный алфавит?» Я замолкала, вежливо слушала ее и клялась, что буду уважать предков. Потом я напрягала горло, насколько могла, и делала храбрую, отчаянную попытку произнести настоящее «р», но в итоге только давилась. А вот умница Зин, столь одаренный и красноречивый, умел говорить по-французски и расскатывать сотни «р» без всякого видимого усилия. Я часто пристально смотрела на него, думая, что если я только достаточно сильно сосредоточусь, то ко мне, может быть, перейдет часть его изящества и таинственной способности раскатывать «р».

Зин очень старался быть идеальным современным сторонником независимости, то есть таким человеком, который прекрасно разбирается в арабской истории, легендах и поэзии, но при этом бегло владеет французским, языком нашего врага, чтобы уметь расшифровывать христианские газеты и раскрывать их планы. Он добился великолепных успехов. Хотя современные христиане обладали очевидным превосходством в науке и математике, вожди национально-освободительного движения призывали молодежь читать классические трактаты Ибн Сины и аль-Хорезми[16], «чтобы иметь представление, как работал их разум. Это облегчает дело, когда знаешь, что и твои предки были сообразительны и точны». Отец и дядя уважали Зина как представителя нового поколения марокканцев, которым суждено спасти страну. По пятницам он шел во главе процессии в мечеть Карауин, когда все мужчины Феса, молодые и старые, надевали традиционные белые джеллабы и тонкие желтые кожаные сандалии и отправлялись на общую молитву.

На первый взгляд у пятничного полуденного собрания в мечети была религиозная причина, но все, включая французов, знали, что на самом деле там принимаются многие важные политические решения Маджлиса аль-Балади, то есть городского совета. На молитву приходили не только все члены совета, как дядя Али, но и делегаты от всех заинтересованных групп жителей города от самых высокопоставленных до самых скромных. Мечеть, открытая для всех, позволяла уравновесить исключительность городского совета, организованного французами, по словам дяди Али, как собрание сановников. «Хоть французы и свергли своих королей и дворян, – говорил он, – все равно они предпочитают говорить только с высокопоставленными людьми, а наше дело взять на себя ответственность и общаться с народом. Каждый, кто занимает политический пост, должен регулярно бывать на пятничных молитвах. Так можно поддерживать связь со своими избирателями».

По пятницам в мечети всегда были представлены все пять групп, благодаря которым веками поддерживалось интеллектуальное и экономическое положение Феса в Марокко. Первой шли улемы, то есть авторитетные знатоки, посвятившие жизнь наукам, которые часто могли проследить свое происхождение до Андалусии, то есть мусульманской Испании. Они сохраняли благоговейное отношение к книгам, и благодаря им оставалась живой книжная индустрия от изготовления бумаги, каллиграфии и переплетного дела до чтения, письма и коллекционирования редких изданий. Потом шли шарифы, потомки пророка, которые пользовались огромным уважением и играли важные символические роли при бракосочетании, рождении и погребении человека. Шарифы, как известно, имели скромные средства, так как зарабатывать деньги и накапливать богатство не было их главной целью. Это была цель жизни третьей, очень мобильной и хитроумной группы, которую составляли туджара, торговцы. Это были люди рискового склада, и в перерыве между молитвами они часто рассказывали о своих опасных поездках в Европу и Азию, откуда они привозили роскошные товары и механизмы, или на юг, за пустыню Сахару.

Потом шли семьи феллахов, то есть землевладельцев, к которым принадлежали и дядя с отцом. Слово «феллах» означало две противоположные вещи: с одной стороны, бедных, безземельных крестьян, а с другой – богатых землевладельцев и предпринимателей, развивающих сельское хозяйство с применением новых технологий. Дядя и папа гордились тем, что они феллахи, хотя принадлежали ко второй категории. Дядя и папа были привязаны к своей земле, и ничто не приносило им больше удовольствия, чем проводить долгие дни на фермах, хотя постоянно они жили в городе. Феллахи занимались сельским хозяйством в более-менее крупном масштабе и часто старались догнать современные сельскохозяйственные изобретения, введенные французскими колониалистами. Многие семьи землевладельцев были похожи на нашу, они происходили из горной местности перед Рифом на севере от Феса и гордились своим происхождением, особенно когда встречались с надменным высокомерием андалусцев, улемов. «Улемы играют важную роль, – говорил отец, когда разговор заходил о городской иерархии, – но если бы мы не выращивали для них еду, они бы умерли с голода. С книгой можно сделать много чего – ее можно читать, разглядывать, размышлять об ее идеях и так далее. Но ее нельзя съесть. Вот проблема интеллектуала. Так что нельзя относиться к интеллектуалам с излишним подобострастием. Лучше быть феллахами, как мы, которые любят землю, восхищаются ею и занимаются самообразованием. Если ты умеешь и работать на земле, и читать книги, ты уже не свернешь с верной дороги». Папа очень волновался, что юноши в нашей семье будут слишком интересоваться книгами и потеряют интерес к земле, – вот почему он настаивал на том, чтобы они на летние каникулы ездили с ним на дядину ферму в нескольких километрах от Феса.

Пятую, и самую большую, из основных городских групп составляли ремесленники, которые производили практически все необходимое для Марокко, прежде чем французы наводнили рынки своими промышленными товарами. Кварталы Феса назывались по товарам, которые там производились. В Хаддадине, что буквально означает «ковщики железа», делали вещи из железа и латуни; Деббагин («кожевенники») занимался кожаными изделиями; горшечники трудились в Фахарине (горшечном квартале); а в Наджарин (столярный квартал) надо было ехать за вещами из дерева. Самыми процветающими ремесленниками были те, кто работал с золотом и серебром, и те, кто превращал шелковые нити в роскошные сфифы (шнуры), которыми украшали расшитые женщинами кафтаны[17]. Жители одного района часто сидели рядом в мечети и возвращались домой все вместе, болтая и обмениваясь мыслями о последних новостях.

Кузен Зин и другие юноши всегда шли на пятничные молитвы пешком, а пожилые следовали в нескольких шагах за ними, иногда пешком, а иногда на мулах. Мы с Самиром обожали, когда дядя и папа садились на мулов, потому что тогда они тоже брали нас с собой. Мы сидели на муле перед седлом наших отцов. В первый раз папа колебался, брать ли меня с собой в мечеть, но я так громко кричала, что дядя сказал ему: нет ничего дурного в том, чтобы взять в мечеть маленькую девочку. В хадисе говорилось, что пророк Мухаммед (мир ему и благословение Аллаха) проводил молитвы в мечети прямо в то время, когда перед ним играла девочка.

Единственная уступка традиции, которую делали юноши в пятницу, состояла в том, что они надевали треугольные фетровые шапочки, которые вошли в моду среди египетских борцов против оккупации. Эти шапочки могли довести до беды в беспокойные времена, когда французская полиция впадала в истерику, потому что мода на эти головные уборы впервые охва тила Медину после того, как в мечети Карауин в нем появился Алляль аль-Фасси, уроженец Феса, герой, которого часто бросали в тюрьму и отправляли в изгнание за сопротивление присутствию французов в Северной Африке. Позднее, когда наш король Мохаммед V надел такую шапочку, изящно сдвинув ее со своего безмятежного лба, на официальную встречу с французским генерал-резидентом в Рабате, иностранные аналитики по арабским делам пришли к выводу, что больше от него нельзя ждать ничего хорошего в том, что касается европейских интересов. Если король отказывался от традиционного тюрбана в пользу диверсионной фетровой шапочки, он терял доверие.

В любом случае традиция и современность гармонично сосуществовали бок о бок и в одежде молодежи, и в нашем доме, когда мужчины обсуждали новости. Сначала все слушали новости по радио на арабском и французском. Потом папа выключал радио, и все слушали, как юноши читают и комментируют газеты. Подавали чай, и нам с Самиром нельзя было перебивать взрослых. Однако я часто прижимала голову к папиному плечу и говорила шепотом: «Кто такие алеманы [немцы]? Откуда они пришли и почему бьют французов? Где они прячутся, если на севере испанцы, а на юге французы?» Папа всегда обещал объяснить попозже, когда мы будем одни в нашей гостиной. И он много раз объяснял, но путаница в моей голове никогда не прояснялась, как и в голове Самира, несмотря на все наши старания сложить кусочки головоломки.

Глава 11. Вторая мировая: взгляд со двора

Алеманы были христианами, это точно. Они жили на севере, как остальные, в местности, которую мы зовем Биляд-Тельдж, то есть Снежная земля. Аллах не благоволил христианам: они живут в резком и холодном климате и из-за этого стали мрачными, ведь солнце у них не выходит из-за туч месяцами. Чтобы согреться, им приходится пить вино и другие крепкие напитки, и тогда они становятся агрессивными и начинают напрашиваться на неприятности. Они иногда, правда, пьют и чай, как все, но даже чай у них горький и обжигающий и совсем не такой, как у нас, в который мы всегда кладем для запаха мяту, полынь или мирт. Кузен Зин, побывавший в Англии, сказал, что чай там настолько горький, что в него добавляют молоко. Тогда мы с Самиром как-то раз налили молока в наш мятный чай, и это оказалась такая гадость!

В общем, по всей видимости, алеманы долго, в секрете готовили огромную армию. Никто о ней не знал, и вдруг однажды они вторглись во Францию. Они захватили Париж, французскую столицу, и стали командовать тамошними людьми, как французы поступали в Фесе. Нам, однако, повезло, потому что, по крайней мере, французам не нравилась наша Медина, город наших предков, и они построили себе новый город. Я спросила у Самира, а что было бы, если бы французам понравилась Медина, и он сказал, что они выкинули бы нас на улицу и отняли бы наши дома.

Загадочные алеманы охотились не только за французами, они объявили войну еще и евреям. Алеманы заставили евреев надевать что-то желтое, когда те выходят на улицу, как мусульманские мужчины заставляют женщин носить чадру, чтобы их сразу же было бы видно. Почему алеманы разозлились на евреев, никто во дворе не мог сказать. Мы с Самиром задавали вопросы, бегая в тихие дни от одной группы вышивальщиц к другой, но в ответ получали только догадки. «Наверное, там то же самое, что у нас с женщинами, – сказала мама. – На самом деле никто не знает, зачем мужчины заставляют нас носить чадру. Возможно, это как-то связано с отличием. Страх перед отличием заставляет людей вести себя очень странно. Алеманам, наверное, спокойнее, когда они среди своих, ведь и в Медине мужчин нервирует, когда появляются женщины. Если евреи хотели подчеркивать свое отличие, может быть, это нервировало алеманов. Сумасшедший мир».

В Фесе у евреев был собственный район под названием Меллах. Он находился ровно в получасе ходьбы от нашего дома, и евреи выглядели точно так же, как все остальные, одевались в длинные балахоны, такие же, как наши джеллабы. Только носили шляпы вместо тюрбанов, вот и все. Они занимались своими делами и держались у себя в Меллахе, делали чудесные украшения и мариновали овощи самым восхитительным образом. Мама как-то попробовала замариновать кабачок, маленькие огурчики и крошечные баклажаны, как в Меллахе, но у нее ничего не получилось. «Наверное, у них есть какое-нибудь заклинание», – заключила она.

Как и мы, евреи читали свои молитвы, любили своего Бога и учили детей по его книге. Они построили для него синагогу, похожую на нашу мечеть, и у нас были одни и те же пророки, за исключением нашего возлюбленного Мухаммеда, мир ему и благословение Аллаха. (Я никогда не заходила слишком далеко, перечисляя пророков, потому что начинала путаться и боялась сделать ошибку. Моя учительница лалла Там сказала, что, если сделать ошибку в религиозных вопросах, можно попасть в ад. Это называется ташиф, то есть богохульство, и так как я уже решила, что попаду в рай, старалась не делать ошибок.) Одно можно было сказать уверенно: евреи всегда жили рядом с арабами, испокон веков, и пророк Мухаммед любил их, когда начал проповедовать ислам. Но потом они сделали что-то плохое, и он решил, что, если две религии хотят сосуществовать в одном городе, пусть живут в разных кварталах. Евреи были хорошо организованы, у них было сильное чувство общины, гораздо сильнее, чем у нас. В Меллахе о бедных всегда заботились, и все дети ходили в школы Израильского союза.

Чего я не могла понять, так это что делали евреи в стране алеманов? Как они туда попали, в Снежную землю? Я думала, что евреи, как и арабы, предпочитают теплый климат и стараются держаться подальше от снега. Ведь четырнадцать веков назад, во времена пророка, они жили в Медине посреди Аравийской пустыни, правда же? А еще раньше они жили в Египте, не так далеко от Мекки, и в Сирии. Во всяком случае, евреи всегда держались где-то поблизости к арабам[18]. Во время арабского завоевания Испании, когда династия Омейядов из Дамаска превратила Андалусию в страну тенистых садов и построила дворцы в Кордове и Севилье, евреи были бок о бок с ними. Лалла Там все рассказала нам об этом и наговорила столько, что я запуталась и подумала, что об этом говорится в Коране, нашей священной книге.

Дело в том, что лалла Там, видите ли, по большей части не беспокоилась объяснять нам, что означают стихи Корана. Вместо этого мы по четвергам переписывали их на свои таблички, а в субботу, воскресенье, понедельник и вторник учили наизусть. Все мы сидели на своих подушках, держали таблички на коленях и громко читали нараспев, пока стихи не закреплялись у нас в головах. По средам лалла Там заставляла нас рассказывать выученное наизусть. Надо было перевернуть табличку обратной стороной вверх и прочитать стихи на память. Если ты не делала ошибок, лалла Там улыбалась. Но она редко улыбалась, когда наступала моя очередь. «Фатима Мернисси, – говорила она, покачивая хлыстом, зависшим над моей головой, – ты не многого добьешься в жизни, если слова будут влетать тебе в одно ухо и вылетать в другое». После пересказа четверг и пятница казались практически выходными, хотя нам приходилось все стирать с табличек и записывать новые стихи. Но лалла Там никогда нам их не объясняла. Она сказала, что это бесполезно. «Просто заучите наизусть, что записали, – говорила она, – никто вашего мнения спрашивать не будет».

И все-таки она разглагольствовала и разглагольствовала об арабском завоевании Испании, и, когда я запуталась и подумала, что об этом говорится в священной книге, она заорала, что я богохульствую, и вызвала отца. Он разобрался далеко не сразу. Он сказал, что девушка, которая хочет поразить мусульманский мир, обязательно должна знать несколько важнейших дат, а потом уже все остальные встанут на место сами собой. Еще он сказал, что откровение Корана закончилось со смертью пророка в 11-й год хиджры (исхода Мухаммеда из Мекки), то есть в 632 году по христианскому календарю. Я попросила отца не усложнять дело еще больше и пока что придерживаться мусульманского календаря, потому что христианский такой запутанный, но он сказал, что умная девушка, родившаяся на берегу Средиземного моря, должна разбираться не меньше чем в двух или трех календарях. «Ты будешь автоматически переходить от одного календаря к другому, если начнешь пораньше», – сказал он. Но все-таки согласился не упоминать еврейский календарь, потому что он настолько старше всех остальных, что у меня кружилась голова, когда я просто пыталась представить себе его древность.

В общем, если вернуться к делу, арабы завоевали Испанию почти век спустя после смерти пророка, в 91-й год хиджры. Поэтому о нем не упоминается в Коране. «Так почему лалла Там твердит об этом без остановки?» – спросила я. Папа сказал, что, наверное, из-за того, что ее род происходит из Испании. Ее фамилия Сабата, от испанского слова «Сапата», и у ее отца до сих пор хранится ключ от их дома в Севилье. «Она просто скучает по родине, – сказал отец. – Королева Изабелла перебила почти всю ее семью».

Потом он объяснил, что евреи и арабы жили в Андалусии семьсот лет, со II по VIII век хиджры (с VIII по XV век у христиан). Оба народа переселились в Испанию, когда династия Омейядов победила христиан и создала империю со столицей в Кордове. Или столицей была Гранада? Или Севилья? Лалла Там всегда упоминала все три города вместе, так что, может быть, люди могли выбирать из трех столиц, хотя обычно предполагается, что столица только одна. Но в Испании, которую Омейяды переименовали в Аль-Андалус, все было необычное.

Омейядские халифы были веселой компанией, которая с большим удовольствием построила сказочный дворец Альгамбра и башню Хиральда. Потом, желая похвастаться перед остальным миром, насколько велика их столица, они построили такую же башню в Марракеше и назвали ее Кутубия. Для них не было границы между Европой и Африкой. «Эти части света все смешивают, – сказал отец. – Иначе почему бы французы стояли лагерем прямо у нашей двери?»

Так что арабы и евреи расслаблялись там, в Андалусии, семьсот лет, наслаждаясь, читая стихи и разглядывая звезды посреди своих жасминовых и апельсиновых садов, которые орошали посредством изобретенной ими сложной системы ирригации. Мы в Фесе совсем забыли про них, как вдруг однажды город проснулся и увидел, что они сотнями хлынули в Марокко, крича от страха, с ключами от домов в руках. Свирепая христианская королева Изабелла Католичка появилась из снегов и напала на них. Она разбила их подчистую и сказала: «Или будете молиться по-нашему, или мы сбросим вас в море». Но на самом деле она не дала им даже времени подумать, и ее солдаты побросали всех в море. Мусульмане и евреи вместе поплыли в Танжер и Сеуту (если только не оказались среди тех счастливчиков, у которых нашлись лодки) и побежали прятаться в Фесе. Это случилось пятьсот лет тому назад, вот почему у нас такая огромная андалусская община прямо посреди Медины, рядом с мечетью Карауин, и большой Меллах, то есть еврейский квартал, в нескольких сотнях метров от нее.

Но это же все равно не объясняет, как евреи попали в страну алеманов. Мы с Самиром поговорили об этом и решили, что, может быть, когда Изабелла Католичка подняла крик, некоторые евреи пошли не туда, то есть на север вместо юга, и оказались в самой середине Снежной земли. Потом, раз алеманы были христиане, как и Изабелла Католичка, они выгнали евреев, потому что они молились по-другому. Но тетя Хабиба сказала, что это вряд ли правильное объяснение, потому что алеманы воюют и с французами, которые тоже христиане, и поклоняются тому же Богу. Так что теория не годится, ведь религией нельзя объяснить войну в христианском мире.

Я хотела предложить Самиру пока что отложить еврейский вопрос до следующего года, когда мы станем старше и мудрее, но тут кузина Малика придумала разумное, но очень страшное объяснение. Война связана с цветом волос! Светловолосые племена воюют с темноволосыми! С ума сойти! Алеманы в данном случае были блондины, высокие и бледные, а французы – брюнеты, невысокие и смуглые. И бедные евреи, которые просто заблудились, когда Изабелла выгнала всех из Испании, оказались между ними. Они застряли в зоне военных действий, и совершенно случайно у них оказались темные волосы! А ведь они не принадлежат ни к тому ни к другому лагерю!

Так, значит, сильные алеманы охотились на людей с темными волосами и глазами. Мы с Самиром пришли в ужас. Мы справились у кузена Зина насчет того, что сказала Малика, и он ответил, что она совершенно права. Ги-Гитлер – так звали короля алеманов – ненавидел темные волосы и глаза и сбрасывал бомбы с самолетов туда, где только видел темноволосых людей. Даже прыгать в воду было бесполезно, ведь он посылал подводные лодки, чтобы всех выловить. Глядя на старшего брата, Самир прижал руки к своим приглаженным угольно-черным волосам, как будто пряча их, и сказал: «А как ты думаешь, когда алеманы выгонят французов и евреев, они пойдут на юг в Фес?» Зин ответил непонятно; он сказал, что в газетах ничего не говорится о дальнейших планах алеманов.

В тот вечер Самир упрашивал свою мать, чтобы, когда мы пойдем в хаммам, она покрасила ему волосы хной, чтобы они стали рыжие, а я бегала по двору, плотно замотав голову одним из маминых шарфов, пока она не заметила и не заставила меня его снять. «Никогда не смей покрывать голову! – закричала мама. – Ты поняла? Никогда! Я сражаюсь против чадры, а ты ее надеваешь?! Что это за чушь?» Я объяснила ей про евреев и алеманов, бомбы и подводные лодки, но она не впечатлилась. «Даже если Ги-Гитлер, всемогущий король алеманов, будет гнаться за тобой, – сказала она, – ты должна встретить его с непокрытой головой. Накрывать голову и прятать лицо бесполезно. Это не решает проблем женщины, а только указывает на нее как на легкую жертву. Мы с твоей бабушкой достаточно пострадали от чадры. Мы знаем, что она не помогает. Я хочу, чтобы мои дочери ходили по земле Аллаха с высоко поднятой головой и глядели на звезды». С этими словами она сдернула шарф и оставила меня без всякой защиты перед невидимой армией, которая охотилась за людьми с темными волосами.

Глава 12. Асмахан, поющая принцесса

Иногда по вечерам, когда мужчины уходили из дому, женщины собирались вокруг шкафа с радиоприемником, отпирали его своим незаконным ключом и начинали лихорадочно отыскивать радиоволны с музыкой и песнями про любовь. Радиотехником у нас была Хама, потому что умела читать иностранные буквы, написанные золотом на пугающе сложной настроечной шкале. Во всяком случае, так нам казалось. Мужчины поворачивали рукоятки плавными и точными жестами, расшифровывая эти таинственные знаки, но хотя Хама и выучила французский алфавит, она не могла разобрать, что означает SW (короткие волны), MW (средние волны) и LW (длинные волны). Она умоляла братьев Зина и Джавада рассказать ей, что это значит, а когда они отказались, пригрозила проглотить целый французский словарь. Они сказали ей, что, даже если она это сделает, ее проблема никуда не денется, потому что эти буквы означают английские слова. Тогда она сдалась и отказалась от научного подхода и придумала собственную своеобразную технику настройки: она поворачивала несколько рукояток одновременно, безжалостно подавляя все неизвестные станции, национально-освободительные призывы и военные марши в поисках мелодии. Но когда раздавалась музыка, требовалась более точная настройка, и, чтобы навести это большое радио на далекий, свободный от помех сигнал, уходила целая вечность.

И когда Хаме наконец-то это удавалось и в воздухе раздавался теплый, нежный мужской голос, как у египтянина Абда аль-Ваххаба, проникновенно поющего «Ахими итчи д-хуррия» («Я люблю свободную жизнь без оков»), весь двор начинал стонать и мурлыкать от удовольствия. Еще лучше было, когда волшебные пальцы Хамы ловили упоительный голос ливанской принцессы Асмахан, шепчущий на радиоволнах «Ахва! Ана, ана, ана ахва!» («Я влюблена! Я, я, я влюблена!»). Тогда женщин охватывал настоящий экстаз. Они сбрасывали свои шлепанцы и, босые, вереницей танцевали вокруг фонтана, одной рукой поддерживая кафтан, а другой обнимая воображаемого партнера.

К сожалению, песни Асмахан было трудно отыскать. Гораздо чаще мы слышали национально-освободительные гимны в исполнении Умм Кульсум, знаменитой египетской певицы, которая могла часами разливаться трелями о великом арабском прошлом и необходимости вернуть нашу славу, восстав против колониалистов-захватчиков.

Какая пропасть между Умм Кульсум, бедной девушкой с золотым голосом, которую обнаружили в египетской глухомани и которая добилась славы благодаря дисциплине и упорному труду, и аристократкой Асмахан, которой никогда не приходилось прикладывать усилий, чтобы прославиться! Умм Кульсум демонстрировала образ необычайно решительной, целеустремленной арабской женщины, у которой была цель в жизни, которая знала, что делает, тогда как Асмахан заставляла наши сердца замирать от неуверенности в себе и замешательства. Плотная и большегрудая (в фильмах в «Бужелу-синема» она всегда появлялась в длинных, струящихся платьях, которые скрывали ее материнскую грудь), Умм Кульсум думала о правильных и благородных вещах – о трудностях арабов, их муках от теперешнего унижения – и давала голос нашей тоске по независимости. И все-таки женщины не любили ее так же сильно, как Асмахан.

Асмахан была противоположностью Умм Кульсум. Худощавая женщина с небольшой грудью, она часто выглядела одновременно растерянной и безумно элегантной, одевалась в европейские блузы с низким вырезом и короткие юбки. Асмахан забыла об арабской культуре, прошлом и настоящем и полностью погрузилась в свои трагические поиски счастья. Она совершенно не заботилась о том, что творится на планете. Она хотела только красиво одеваться, вплетать цветы в волосы, смотреть на все мечтательным взглядом, петь и танцевать в объятиях любимого, который должен быть столь же романтичным, теплым и нежным мужчиной, который достаточно смел, чтобы оторваться от общины и прямо на людях танцевать с любимой женщиной. Арабские женщины, вынужденные танцевать в одиночестве в огороженных дворах, восхищались Асмахан за то, что она исполнила их мечту: танцевать с мужчиной по-европейски и качаться, тесно обнявшись с ним. Бесценное удовольствие быть рядом с мужчиной, который тоже полностью захвачен тобой, – вот образ, который создавала Асмахан.

Асмахан всегда носила жемчужное ожерелье на длинной шее, и я умоляла Хаму разрешить мне поносить ее ожерелье хоть несколько минут, чтобы создать какую-то мистическую связь со своим кумиром. Как-то раз я осмелилась спросить Хаму, есть ли у меня шанс выйти замуж за арабского принца, как Асмахан, и она сказала, что арабский мир идет к демократии, и редкие принцы будут плохими танцорами, «их будет интересовать только политика. Если хочешь танцевать как Асмахан, лучше поищи учителя».

Мы знали биографию Асмахан во всех подробностях, потому что Хама то и дело ставила о ней спектакли на террасе. Она представляла самых разных героинь, но романтическая принцесса далеко опередила всех по популярности. Ее жизнь завораживала не меньше любой сказки, хотя и имела трагический конец, что вполне закономерно: арабская женщина не могла стремиться к чувственным удовольствиям, фривольным развлечениям и счастью, так чтобы это сошло ей с рук. Принцесса Асмахан родилась в Ливане, в горах Джебель-Друз. Ее выдали замуж в очень раннем возрасте за двоюродного брата, богатого принца по имени Хасан. В семнадцать лет она развелась и в тридцать два (в 1944 году), погибла в загадочной автокатастрофе с участием иностранных шпионов. А до того она стала певицей и актрисой, жила в Каире, где сразу же сделалась сенсацией всего арабского мира. Она умела околдовать целые толпы неслыханной мечтой об личном счастье и жизни в наслаждении и потакании собственным прихотям, позабыв о требованиях клана и его кодекса.

Асмахан жила так, как верила и как пела. Она считала, что женщина может иметь и любовь, и карьеру, и упрямо стремилась жить полной жизнью в браке и в то же время развивать и проявлять свои таланты актрисы и певицы. Ее первый муж принц Хасан не мог согласиться с этим и развелся с ней. Асмахан пробовала выйти замуж еще два раза, и в обоих случаях ее мужья, магнаты египетской индустрии развлечений, вначале уступали ее желаниям. Но вскоре оба брака закончились скандальными разводами, а последний муж бегал за ней с пистолетом, и вся каирская полиция гналась за ними, пытаясь его остановить. Ее связь с агентами британской и французской разведки, которые стремились противостоять немецкому присутствию на Ближнем Востоке, сделала ее легкой целью для нападений моралистов и беззащитной жертвой политики в регионе.

Потом Асмахан на несколько лет вернулась в Ливан и, казалось, наконец-то нашла свое место. Она выглядела прекрасной, независимой и счастливой. Устраивала встречи с влиятельными людьми в своей частной резиденции в Бейруте и во дворце царя Давида в Иеру салиме, например, между генералом де Голлем из Франции и президентом Сирии и Ливана. На ее эксклюзивных суаре арабские националисты встречались с европейскими генералами союзных сил, и честолюбивые революционеры общались с банкирами.

Асмахан жила на бегу, все пробовала на лету. «Я знаю, что моя жизнь будет короткой», – всегда говорила она. Она много зарабатывала, но ей всегда не хватало денег, чтобы оплачивать драгоценности, платья и путешествия, в которые она отправлялась по внезапному порыву, и это было одно из ее любимых времяпрепровождений, которое постоянно заставало врасплох ее окружение. Именно в одну из таких спонтанных поездок, когда она ехала на машине с подругой, в нескольких милях от Каира, Асмахан внезапно настигла смерть. Ее машину нашли плавающей в озере. Поклонники певицы оплакивали ее, а враги говорили о шпионском заговоре. Некоторые высказывали предположение, что с ней разделалась британская разведка, потому что она стала действовать слишком независимо. Другие считали ее жертвой немецкой разведки. Третьи, самопровозглашенные праведники и ханжи, поздравляли друг друга с ее преждевременной смертью, называя ее справедливым наказанием за позорную жизнь.

Но после смерти Асмахан стала еще большей легендой, чем прежде, потому что она показала арабским женщинам, что жизнь, сознательно наполненная удовольствиями, даже такая короткая и скандальная, может быть лучше длинной и почтенной, но проведенной в летаргическом сне установленных обычаев. Асмахан зачаровывала и мужчин, и женщин той мыслью, что успехи или неудачи не имеют значения в полной приключений жизни и что такая жизнь намного приятнее жизни, проведенной во сне за крепко запертыми дверьми. Невозможно было напевать какую-нибудь из ее песен и не вспомнить о невероятно увлекательной, пусть даже такой короткой и трагической жизни этой женщины.

Когда Хама посвящала свою постановку первой части жизни Асмахан, она бросала на пол террасы зеленый ковер, чтобы мы могли представить себе леса на крутых горах Джебель-Друз, где родилась Асмахан. Потом Хама вытаскивала на сцену диван, который изображал ее кровать, и мазала сурьмой глаза, чтобы они напоминали мечтательные зеленые очи принцессы. С волосами было сложнее – у героини они были цвета воронова крыла, поэтому Хаме приходилось надевать на свои беспутно рыжие локоны черный тюрбан. Однако она мало что могла сделать со своими веснушками, а у Асмахан была чистейшая кожа. Вместо этого Хама старалась воспроизвести знаменитую родинку принцессы слева от подбородка. Без нее было бы невозможно изобразить принцессу. Потом Хама ложилась на диван в атласном камисе, подол которого был натянут на проволоку, изображая романтическое европейское платье. Она молчала, устремив печальный взгляд в небеса. Потом голоса за занавесками заводили тоскливую мелодию о том, как нелепо терять время и лежать, когда везде так весело. Прелестные голоса принадлежали сестрам и другим родственницам Хамы.

Рядом с кроватью Асмахан стояла деревянная лошадка. Ведь, понимаете, Асмахан очень рано начала скакать на лошади. Что еще было делать очень красивой женщине, родившейся в семье принцев в далеком арабском регионе, где еще помнили давние Крестовые походы, испытывали ужас перед иноземным вторжением и глядели за каждым движением женщины? Асмахан скакала на лошадях, как Таму в разрываемом войной Рифе; для нее освобождение означало побег. Быть свободной означало двигаться. Быстрая скачка, даже без цели, могла дать ощущение счастья – движения ради самой радости движения. Поэтому Хама вставала с кровати и скакала на неподвижной лошади, а голоса за кулисами продолжали петь о том, как ужасно печально быть в тупике, из которого нет выхода. Иногда Самир или я несколько раз качали лошадь туда-сюда, чтобы создать ощущение движения, а зрители (моя мама, кузины, тетя Хабиба и все остальные разведенные и овдовевшие тетушки и родственницы) подпевали припев.

Потом мы с Самиром раздвигали занавески, чтобы перейти к сцене свадьбы. Хама не любила надолго погружать аудиторию в отчаяние. «Главная цель развлечения – сбежать от грусти», – говорила она. Тогда появлялся кузен Зин в белом плаще, он играл роль жениха, принца Хасана. При виде его красоты я обмирала и забывала про свои обязанности рабочего сцены. И тогда зрители начинали жаловаться, потому что именно я должна была разносить угощение, когда на сцене происходило какое-то важное событие вроде свадьбы или рождения. Мы с Самиром отвечали за печенье. В какой-то момент зрители попросили к печенью еще и чаю и пригрозили, что не будут смотреть, если Хама его не предоставит. Но при этом разбилось столько стаканов, что вмешалась бабушка лалла Мани и больше никогда не разрешала нам подавать чай. «Театр – это вообще грешное занятие, – сказала она. – Его нет в Коране, и никто не слышал, чтобы этим занимались в Мекке или Медине. Если беспечные женщины непременно хотят заниматься театром, пусть будет так. Аллах всех заставит заплатить за свои грехи в Судный день. Но бить стаканы моего сына только потому, что эта скандальная лентяйка Асмахан выходит замуж, в высшей степени безрассудно». После этого сценические браки приходилось праздновать очень аскетично, и потому мы раздавали наше мелкое печенье, которое часто пекла тетя Хабиба, в самую последнюю минуту. Надо заботиться о своих зрителях, чтобы они не разошлись.

Но вернемся к пьесе. Мы еще не закончили с печеньями, как принц Хасан уже выгнал Асмахан, и Хама появилась на сцене со смертельно бледными, напудренными щеками и большим сундуком, направляясь в Каир. Хор пел о разлуке, о мучительной тоске и изгнании, а тетя Хабиба шептала маме: «Асмахан было только семнадцать, когда она развелась. Какая жалость! Хотя, по правде сказать, это был ее единственный шанс выбраться из этих душных гор. Если подумать, развод – всегда в некотором роде достижение. Он заставляет тебя идти на риск, без которого ты в общем могла бы и обойтись».

Что делало историю особенно интересной, так это то, что принц Хасан выгнал свою жену, потому что она хотела, чтобы он водил ее в кабаре и на танцы! Она не только носила европейскую одежду с вырезом, высокие каблуки и коротко стригла волосы, но еще и стремилась часто бывать на танцах, где люди сидят на жестких европейских стульях вокруг высоких столов, болтают всякую чепуху и танцуют до утра. В этом эпизоде Хама выходила на сцене вперед, бледная и дрожащая, с полузакрытыми глазами. «Асмахан хотела ходить в шикарные рестораны, танцевать как французы и обнимать своего принца, – говорила она. – Она хотела вальсировать с ним до утра, а не держаться позади, где-то за занавесками, глядя, как он разглагольствует на бесконечных советах клана, куда пускают только мужчин. Она ненавидела клан и его бесчувственные, жестокие законы. Она хотела только ощущать счастье и блаженство. Эта женщина не была преступницей, она не хотела ничего дурного».

В этот момент тетя Хабиба прерывала спектакль. «Я никогда и не мечтала об этом, – пела она на одну из мелодий Асмахан, – и все равно со мной развелись! Так что помните, дамы, не сдерживайте себя. Арабская женщина, которая не хочет достать луну с неба, полная дура».

«Тихо!» – говорили все, и тогда Хама возобновляла спектакль о чувственных поисках Асмахан, которая стремилась к любви в обществе, где чадра заглушала самые элементарные прихоти женщин. Глядя на Хаму, я клялась себе, что когда вырасту и стану такой же высокой, как она, я обязательно поступлю в какой-нибудь театр. Я буду ослеплять толпы арабов, которые будут сидеть рядками и смотреть на меня снизу вверх, и расскажу им о том, каково это – быть женщиной, опьяненной мечтами в стране, которая губит и мечты, и мечтательницу. Я заставлю их рыдать над упущенными возможностями, бесчувственными поработителями, разбитыми грезами. И потом, когда они будут на одной волне со мной, я, как Асмахан и Хама, буду петь о чуде самопознания и восторге, когда прыгаешь в неизвестность в поисках приключений.

О да, я расскажу им о невозможном, о новом арабском мире, где женщины и мужчины могут обнимать друг друга и танцевать без границ, разделяющих их, и без страха.

О да, я зачарую слушателей и создам волшебными словами и продуманными жестами, как Асмахан и Хама до меня, безмятежный мир, где у домов нет ворот и окна широко раскрыты, выходя на безопасные улицы.

Я помогу им пройти по земле, где отличие не нужно прикрывать чадрой, где женские тела движутся естественно, а их желания не являются причиной мучений.

Я создам для зрителей и вместе с ними длинные поэмы о жизни без страха. Доверие будет нашей новой игрой, которую мы сможем изучить, и я смиренно сознаюсь, что тоже не знаю о нем ничего.

В моем театре я заработаю достаточно денег, чтобы подавать людям чай и печенье, а они могли сидеть и расслабляться долгие часы, переваривая новую мысль о планете, по которой люди ходят без страха.

Просто ходят, не чувствуя сковывающей потребности в чадрах и границах.

Просто ходят, делают шаги один за другим, не отрывая глаз от нового невообразимого горизонта ничем не грозящей неизвестности.

Я смогу убедить всех, что счастье может цвести везде, даже в темных аллеях захваченных Медин.

Асмахан, я возрожу ее. Она могла бы существовать, и не только несчастной жертвой. Многие Асмахан смогут жить счастливо, и им не нужно будет погибать в тридцать два года в чужих далеких землях, в бессмысленных автокатастрофах.

Я пролила немало слез над трагической жизнью Асмахан на этих вечерних спектаклях на той высокой террасе. Я помогала Хаме в ее недолгих ливанских приключениях и в то же время смотрела на кружащиеся звезды над головой. Театр, эта возможность проговорить вслух свои мечты и отдать тело на волю фантазии, был настолько насущной потребностью, что я думала, почему же его не сделали священным обычаем.

Глава 13. Гарем идет в кино

Хотя в нашем доме развлечение часто считали пустым занятием, оно собирало толпу. Как только женщины заканчивали свои домашние работы, они тут же бежали спросить, не будет ли тетя Хабиба сегодня рассказывать сказки или, может, Хама устроит представление. Наши развлечения таились в укромных местах, на верхних этажах и террасах. Все приносили с собой свою глиссу (подушку), чтобы на ней сидеть, и старались найти хорошее место впереди, на ковре, который определял размеры зрительного зала. Но многие не соблюдали этого правила и приносили с собой табуретки. Их заставляли садиться сзади.

Удобно усевшись на моей подушке со скрещенными ногами, я отправлялась в путешествие по всему миру, переносясь с одного острова на другой на кораблях, которые вечно разбивались о рифы, но потом находчивые царевны обязательно отправляли их в новое плавание. Когда возбуждение становилось нестерпимым, я клала подушку на колени и качалась взад-вперед, зачарованно дрейфуя на словах, которые бросали в аудиторию Хама и тетя Хабиба, верховные жрицы воображения. Тетя Хабиба была уверена, что у всех нас внутри есть волшебство, вплетенное в мечты. «Когда ты бессильно зажата между стен, застряв в тупике гарема, – говорила она, – ты мечтаешь о побеге. И когда ты произносишь вслух эту мечту, волшебство проявляется и заставляет границы исчезнуть. Мечты могут изменить и твою жизнь, и в конечном счете целый мир. Освобождение начинается с образов, которые танцуют у тебя в голове, и ты можешь перевести эти образы в слова. А слова ничего не стоят!» Она постоянно твердила нам об этом внутреннем волшебстве, убеждая, что если мы не попытаемся вывести его наружу, то сами будем виноваты. Я тоже могу сделать так, чтобы исчезли границы, – вот что я вынесла с той террасы, сидя на подушке. Все это казалось таким естественным, когда я качалась взад-вперед, иногда запрокидывая голову, чтобы ощутить на лице свет звезд. Театры обязательно нужно делать на высоких беленых террасах, рядом с небом. Летними ночами в Фесе далекие галактики соединялись в нашем театре, и у надежды не было границ.

О да, тетя Хабиба, думала я, я стану волшебницей.

Я пройду мимо этой жизни, закованной в строгие правила, что ждет меня на узких улицах Медины, пройду, не отрывая взгляда от мечты.

Я пролечу сквозь юность, прижимая к груди свою свободу, как европейские девушки прижимают к себе юношей, с которыми танцуют.

Я буду дорожить словами.

Я буду развивать их, чтобы освещать ночи, разрушать стены и делать ворота ничтожными.

Все это кажется легким, тетя Хабиба, когда вы с Хамой вступаете в этот хрупкий театр с кулисами из занавесок.

Столь непрочный в ночи на этой дальней террасе.

Но столь живой, столь утоляющий, столь чудесный.

Я стану волшебницей.

Я буду высекать слова, чтобы поделиться мечтой и сделать границы бессмысленными.

Днем Хама и тетя Хабиба ждали наступления вечера, чтобы пробудить в нас воображение и мечты, пока сон не сморит менее любознательных из нас. Многие женщины дома жили в ожидании этих вечеров, но у юношей, которых иногда звали принять участие в наших представлениях, они никогда не вызывали других чувств, кроме легкого интереса. Их особо не интересовали сказки, потому что они, в отличие от женщин, могли в любое время ходить в ближайший к нам кинотеатр «Бужелу-синема», который находился в соседнем с хаммамом здании.

Мы догадывались, что юноши собираются в кино, по тому, что Зин и Джавад надевали свои красные бабочки. Хама часто пыталась увязаться за братьями и упрашивала взять ее с собой. Они неохотно возражали, говорили, что она не получила разрешения ни у своего отца, ни у моего. Но она все равно пыталась идти следом, поспешно натягивая джеллабу, закрывая лицо черным шифоновым шарфом и спеша за ними к воротам. Привратник Ахмед вставал при виде ее. «Хама, – говорил он, – пожалуйста, не заставляй меня опять бежать за тобой по улице. У меня нет указаний выпускать из дома женщин». Но Хама продолжала идти, как будто не слыша, и иногда ей удавалось выскользнуть за ворота – такая она была проворная. Тогда все женщины со двора подбегали к коридору посмотреть, что будет дальше. Через несколько минут появлялся Ахмед, громко пыхтя и отдуваясь и заталкивая Хаму в дверь. «Мне не давали указаний о том, что женщины пойдут в кино, – неумолимо повторял он. – Так что, пожалуйста, не создавай для меня проблем, не заставляй меня бегать в моем возрасте».

Мама начинала волноваться, когда Хаме не удавалось сбежать и ее приводили назад, словно преступницу. «Погоди, вот увидишь, Ахмед, – пророчествовала она, – очень скоро ты потеряешь работу, потому что женщины смогут спокойно ходить по всему миру». Потом она обнимала Хаму и шла с ней по коридору во двор, а все остальные женщины следовали позади и бормотали про бунт и наказание. Хама молчала, крупные слезы текли по ее щекам, и чуть погодя она обращалась к маме с недоуменными вопросами: «Мне семнадцать, а я не могу посмотреть кино, потому что я женщина! Разве это справедливо? Кому будет плохо в этом арабском мире, если к девушкам и юношам будут относиться одинаково?»

Только если фильм был хитом и все жители Феса шли его смотреть, только тогда женщинам семейства Мернисси разрешалось сходить в кино. Так было со всеми фильмами Асмахан и с фильмом «Дананир» о поющей джарии, то есть невольнице, которая столь пленила халифа Гаруна аль-Рашида своим голосом и остроумием, что он позабыл обо всех остальных джариях, которых у него была тысяча. Роль Даданир играла Умм Кульсум, и образ невольницы оживал благодаря ее невероятно мощному голосу.

Фильм «Дананир» был основан на историческом факте. Халиф Гарун аль-Рашид встретил прекрасную невольницу по имени Дананир во время самара. Самар – это бессонная ночь, когда усталый халиф хотел отдохнуть от трудов и слушал стихи и музыку перед или после важных событий – например, битв, опасных путешествий и трудных переговоров. Самых талантливых исполнителей вызывали во дворец, а так как женщин допускали участвовать в самарах наряду с мужчинами, очень скоро багдадская джария обошла своих наставников-мужчин, и на самаре главную роль стали играть женщины. Так он стал противоположностью полю битвы.

Халифу Гаруну требовался отдых, потому что по большей части он проводил дни в битвах. В его правление мусульманская империя раскинулась до самого Китая, но когда халиф увидел Дананир, у него возникла проблема. Ведь невольница принадлежала его собственному визирю, Яхье ибн Халиду аль-Бармаки[19]. И визирь любил Дананир. Так что халиф хранил свои чувства к Дананир в тайне, но стал регулярно наведываться к визирю в надежде снова ее услышать. Он не мог открыто признаться в той любви, которую она внушила ему, но вскоре уже весь город Багдад знал его секрет, и пятьсот лет спустя весь город Фес сбегался в кинотеатры посмотреть на неразделенную любовь халифа, запечатленную египетской киностудией.

Нам, детям, обычно тоже не разрешали ходить в кино, но мы устраивали бунты, как женщины, и иногда нам в конце концов давали разрешение. Говоря «мы», я имею в виду Самира, потому что мне было трудновато кричать на взрослых и выказывать свое недовольство, прыгая на месте, как он, или катаясь по полу и пиная стоящих рядом. Устроить мятеж было не так-то просто для меня и тогда, и потом, хотя бы из-за того, как странно относилась к этому мама. Она часто подталкивала меня к бунту и повторяла, что полагаться на то, что Самир будет отдуваться за нас двоих, недостаточно. Но каждый раз, когда я бросалась на пол и начинала кричать на нее, она тут же клала этому конец. «Я не говорила, что ты должна бунтовать против меня! Бунтуй против остальных, но свою мать ты обязана слушаться, иначе будет хаос. И в любом случае не надо устраивать бездумного бунта. Надо тщательно все взвесить и проанализировать. Бунтуй, если знаешь, что у тебя есть шанс победить». После этого я стала усердно анализировать свои шансы на победу, когда мне становилось очевидно, что люди пользуются мной, но и сегодня, почти полвека спустя, я реагирую одним и тем же образом: нерешительно. Я все мечтаю о том чудесном дне, когда устрою эффектный бунт в стиле Самира, с криками и пинками. Оглядываясь назад, я чувствую такую благодарность к Самиру за эти его вспышки, ведь иначе я бы никогда не ходила в кино.

А ходить в кино было упоительно от начала до конца. Женщины наряжались, как будто собирались на парад с незакрытыми лицами. Мама проводила часы, накрашивая лицо и завивая волосы замысловатыми способами. Другие женщины по всем четырем сторонам двора тоже лихорадочно прихорашивались, а дети держали для них зеркала, и подруги давали им советы насчет сурьмы, румян, причесок и украшений. Детям еще приходилось ловить лучи солнца ручными зеркальцами и направлять их под нужным углом, потому что от зеркал на стенах гостиных было мало толку. Солнце туда почти не проникало, за исключением нескольких часов в летние дни.

Но в конце концов женщины завершали свой ослепительный туалет. И после этого они полностью закрывали себя с головы до ног чадрой и хаиком или джеллабой в зависимости от возраста и положения!

За несколько лет до того мама спорила с папой сначала из-за ткани, из которой делалась чадра, а потом из-за хаика, то есть традиционного длинного одеяния, в котором женщины появлялись на людях.

Обычная чадра представляла собой прямоугольный отрез белого хлопка, настолько плотного, что даже просто дышать в нем было настоящим достижением. Мама хотела заменить его маленькой черной косынкой из чисто шелкового шифона. Папу это сводило с ума: «Он же такой прозрачный! С таким же успехом можно вообще идти с открытым лицом!» Но скоро в моду вошла маленькая чадра – литхам, и жены сторонников независимости носили его по всему Фесу: на собрания в мечетях и на общественные праздники, например, когда французы освободили политических заключенных.

Еще мама хотела заменить традиционных женский хаик джеллабой, то есть мужским балахоном, который стали также носить многие жены сторонников независимости. Хаик представлял собой тяжелое полотно из белого хлопка длиной семь метров, которое надо было наматывать вокруг тела. Потом его концы неудобно завязывали под подбородком, и их надо было придерживать обеими руками, чтобы все не развалилось. «Хаик, – говорила Хама, – изобрели, наверное, для того, чтобы женщинам было мучительно ходить по улице и она быстро уставала, бежала домой и больше даже не мечтала выйти». Мама тоже ненавидела хаик. «Если споткнешься и упадешь, – говорила она, – скорее всего, выбьешь себе все зубы, потому что у тебя в нем связаны руки. К тому же он такой тяжелый, а я такая худенькая!» Джеллаба представляла собой прилегающий к телу мужской балахон с капюшоном, прорезями по бокам, чтобы можно было широко шагать, и укороченными рукавами, в которых руки двигались совершенно свободно. Когда сторонники независимости впервые стали посылать дочерей в школы, они разрешили им надевать джеллабы, потому что такая одежда была намного легче и практичнее хаика. Ходить в школу и домой по четыре раза в день – это не то что раз в год посетить могилу святого. Так что их дочери начали носить мужские джеллабы, и вскоре их примеру последовали матери. Чтобы отговорить мать от следования их примеру, отец постоянно комментировал те перемены, которые видел на улицах Медины. «Все равно как если бы французские женщины поменяли юбки на мужские брюки, – сказал он. – А если женщины станут одеваться как мужчины, это больше чем хаос, это фана [конец света]».

Но медленно и постепенно хаос с улиц распространился и на наш дом, но планета чудесным образом продолжила вращаться, как обычно. Однажды мама появилась в папиной джеллабе, аккуратно опустив капюшон на лоб, и крохотном черном литхаме из треугольного отреза чисто шелкового шифона, который свободно висел у нее на носу. Конечно, эта чадра просвечивала насквозь, и папа сердито предупредил маму, что она погубит семейную честь. Но семейная честь внезапно оказалась в опасности во всем Фесе, потому что улицы Медины заполнили женщины в мужских джеллабах с кокетливыми шифоновыми вуалями. Вскоре после этого дочери сторонников независимости стали появляться на улицах с открытыми лицами и ногами, в европейских платьях с явно европейскими сумочками на плече. Конечно, мама не могла и мечтать о том, чтобы надеть европейское платье, потому что жила в очень консервативной среде, но все-таки смогла отвоевать для себя джеллабу и прозрачный шифоновый литхам. Позднее, в 1956 году, как только мама услыхала, что Марокко получило независимость и французские армии уходят, она присоединилась к маршу, организованному женами патриотов, и распевала вместе с ними до позднего вечера. Когда она наконец пришла домой, усталая от ходьбы и пения, ее волосы были открыты, как и лицо. С тех пор из фесской Медины пропали молодые женщины с лицами, закрытыми черными литхамами; только старухи и недавно приехавшие крестьянки носили чадру[20].

Но вернемся к кино. В те редкие праздничные дни дело обстояло так: женщины выходили из дому после обеда, впереди шли молодые кузены, как бы затем, чтобы не давать толпам собираться вокруг и пытаться хоть мельком увидеть красоток семейства Мернисси. Сразу за мужчинами шла бабушка лалла Мани, ее миниатюрная фигура была величественно замотана в хаик, и она высоко держала голову, выражая пренебрежение, как бы давать понять даже незнакомым прохожим, что она женщина авторитетная. Лалла Радия, мама Самира, шла рядом с бабушкой и тщательно отмеривала шаги, не отрывая глаз от тротуара. За ними шла тетя Хабиба и все разведенные и овдовевшие родственницы, все в полном молчании, плотно прижимая к себе белые хаики. В отличие от мамы разведенные и вдовые женщины, которых не защищали мужья, не могли требовать для себя права носить джеллабу. Сделать это значило бы перейти в разряд беспутных женщин и подвергнуться немедленному и необратимому осуждению. В последних рядах процессии шагали бунтарки в облегающих разноцветных джеллабах, за ними шли стеснительные девушки, нервно хихикавшие всю дорогу до кинотеатра, а в самом конце мы, дети, за руку с Ахмедом.

Бунтарками были не так уж много женщин, только мама и Хама, но они умудрялись привлекать всеобщее внимание. Мама с подведенными глазами и Хама с фальшивой родинкой Асмахан были в чадрах, то есть в крошечных просвечивающих литхамах, но их руки были открыты и чувственные ароматы провокационно веяли в воздухе вокруг них. Мама часто смешила всю вереницу, когда изображала Лейлу Мурад, египетскую кинозвезду, которая специализировалась на ролях роковых женщин. Она шла, устремив взгляд прямо вперед (рискуя споткнуться об острые камни, которыми были вымощены улицы Медины), очень широко раскрыв глаза, как будто у нее опасная глазная инфекция, и стреляя ими налево и направо, как бы рассылая смертельные магнетические лучи, и одновременно бормоча заговорщицким тоном: «Ни один мужчина не в силах сопротивляться моей красоте! Лишь один взгляд глаза в глаза – и невинная жертва падет в корчах на землю. Сегодня на улицах Феса будет смертоубийство!»

Мама придумала эту идею, услышав теории египтянина Касима Амина, писателя с феминистскими взглядами. Он был автором бестселлера под заглавием «Освобождение женщины» (1885), в котором рассуждал, что мужчины заставляют женщин закрывать лицо, потому что боятся их красоты и очарования. Мужчины не в силах сопротивляться женщинам, писал он, и часто теряют контроль над собой, стоит мимо проскользнуть красотке. Касим Амин заключил свою книгу тем, что призвал арабов постараться развить внутреннюю силу и преодолеть страх, чтобы женщины смогли снять чадру. Мама любила Касима Амина, но, так как она была неграмотна, ей приходилось упрашивать отца, чтобы тот почитал ей любимые отрывки. Прежде чем сдаться, папа ставил всяческие условия, которые она сначала отказывалась выполнять, например, держать его за руку, пока он будет читать, приготовить ему любимый напиток (молочный коктейль с молотым миндалем и каплей оранжадовой эссенции) или даже хуже, помассировать ему ноги. В конце концов мама неохотно сдавалась и уговаривала его уже открыть книгу. Но как только она начинала входить во вкус, папа вдруг замолкал, бросал книгу и жаловался, что Касим Амин разрушает гармонию арабского брака. «Неужели мне требуется помощь этого египетского безумца, чтобы быть ближе к жене и чтобы она была мила со мной? – сетовал он. – Просто не верится!» Тогда мама поспешно поднимала книгу с пола, клала ее назад в кожаную обложку и выходила из комнаты, мрачная, но уверенная в себе, зажав свое сокровище под мышкой.

Хама, с ее веснушками и медовыми глазами, с восторгом смеялась, когда мама изображала из себя роковую красотку по дороге в кино. Они обе внимательно смотрели налево и направо, не упадет ли какой-нибудь прохожий на землю. И конечно, они обе комментировали проходящих мимо мужчин, отчего кузен Зин и его братья время от времени оборачивались и просили их говорить потише.

В кинотеатре весь гарем садился на два ряда, билетов при этом было куплено на четыре, чтобы по ряду спереди и сзади оставались свободными. Нам не нужно было, чтобы какой-нибудь непочтительный озорник воспользовался темнотой и ущипнул какую-нибудь из захваченных сюжетом дам.

Глава 14. Домашний театр у нас на террасе

Для многих пьес, которые ставила Хама на террасе, требовались актеры-мужчины, и если не было конкуренции со стороны кинотеатра, все юноши семьи присоединялись к нам. Конечно, Зин пользовался большим спросом из-за его изящества и красноречия. И ему очень нравилось утаскивать у дяди и папы тюрбаны и плащи и подбирать разные деревянные мечи, чтобы убедительно изображать принцев-аббасидов. Он играл и множество других ролей: от доисламских поэтов до современных национальных героев, брошенных во французские и британские тюрьмы. Больше всего аудиторию захватывали те пьесы, в которых были сцены с большими скоплениями народа, маршами и пением, потому что тогда участвовали все. Эти сцены выводили Хаму из себя, потому что иногда аудитория полностью исчезала. «Надо, чтобы хоть кто-нибудь смотрел спектакль! – протестовала она. – Не бывает театра без зрителей!» У Хамы была одна проблема: у нее случались совершенно непредсказуемые перепады настроения, и бывало, она в секунду могла перейти от кипучего возбуждения к глубокому молчанию, без каких-либо внешних признаков. Еще она очень легко теряла уверенность, когда зрители плохо себя вели, и тогда она замолкала прямо посередине фразы, печально смотрела на тех, кто ее перебил, и шла к лестнице. Тогда уже мало что можно было поделать, и порой она целыми днями находилось в подавленном состоянии и не выходила из своей комнаты. Но когда Хама была в хорошем настроении, она могла воодушевить всех в доме!

Видите ли, театр Хамы давал всем прекрасную возможность открыть и проявить свои таланты, преодолеть стеснение и развить уверенность в себе. Например, мои кузины, обычно девочки очень робкие, имели шанс отличиться, когда пели хором. Они ненавидели момент, когда поднимался занавес: тогда они кланялись зрителям, нервно теребя косы, но когда занавес опускался, их голоса звенели ясно и пленительно. Я, с другой стороны, стала абсолютно незаменимой, когда Хама обнаружила, что я умею делать акробатические прыжки (научилась им от бабушки Ясмины). Отныне мои трюки развлекали публику, когда что-то шло не так. Как только я чувствовала, что между режиссером или актерами и аудиторией что-то неладно, я выходила на сцену на руках. Я научилась инстинктивно узнавать, когда Хама собирается впасть в уныние. Мои акробатические выходы позволяли актерам подолгу переодеваться между сценами. Без моей помощи Хаме пришлось бы сокращать свои тщательные приготовления.

Я очень гордилась тем, что играю роль, пусть даже без слов и не очень значительную, для которой требовались только мои ноги. Но тетя Хабиба сказала, что не важно, какую роль ты играешь, главное – приносить пользу. Главное – иметь роль, вносить свой вклад в общую цель. Кроме того, она сказала, что скоро я буду играть большую роль в реальной жизни; мне нужно только развить свой талант. Я сказала ей, что, наверное, мой талант акробатика, но она сомневалась. «Реальная жизнь сложнее театра, – сказала она. – Кроме того, наши обычаи требуют, чтобы женщины ходили на ногах, а не на руках. Поднимать ноги в воздух – это довольно тонкое дело». Вот тогда я и начала беспокоиться за свое будущее.

Но тетя Хабиба велела мне не волноваться, потому что у всех внутри скрываются разные чудесные вещи. Единственное отличие в том, что некоторым людям удается поделиться ими с окружающими, а другим нет. Те, кто не исследуют своих драгоценных даров и не делятся или, идут по жизни, мучаясь, огорчаясь, им неуютно в обществе других людей, и они злятся. Надо развивать свой талант, сказала тетя Хабиба, чтобы дарить его, делиться и сиять. А развивают талант упорным трудом, чтобы научиться делать что-то очень хорошо. Можно делать что угодно: петь, танцевать, готовить еду, вышивать, слушать, смотреть, улыбаться, ждать, принимать, мечтать, бунтовать, прыгать. «Все, что ты умеешь делать хорошо, может изменить твою жизнь», – сказала тетя Хабиба.

Поэтому я решила, что буду развивать талант и дарить счастье окружающим. Тогда меня никто не обидит, правда? Единственная проблема состояла в том, что я еще не выяснила, что у меня за талант. Но я была уверена, что способностей не лишена. Аллах великодушен и дает каждому из своих созданий что-то прекрасное, прячет это внутри, как таинственный цветок, так что ты об этом даже не знаешь. Я, наверное, тоже получила свою долю, и мне надо просто подождать и развить ее, когда придет время. А до тех пор я буду учиться всему, чему могла научиться у героинь из литературы и истории.

Чаще всего в своем театре Хама изображала следующих героинь, в порядке частоты: Асмахан, актрису и певицу; египетских и ливанских феминисток; Шахерезаду и царевен из «Тысячи и одной ночи»; и, наконец, важные религиозные фигуры. Среди пионерок борьбы за права женщин она благоволила к трем: Аише Таймур, Зайнаб Фавваз и Худе Шарауи[21]. Среди религиозных фигур самыми популярными были Хадиджа и Аиша, жены пророка Мухаммеда, и мистик Рабиа аль-Адавия. Сцены из их жизни обычно ставили во время Рамадана, когда бабушка лалла Мани полностью одевалась в зеленое, в цвет пророка, мир ему и благословение Аллаха, и погружалась в глубокие религиозные раздумья. Тогда она проповедовала покаяние в грехах и пророчила адские муки всем, кто забывает о заповедях Аллаха, вообще и женщинам, которые хотят отказаться от чадры, танцевать, петь и веселиться, в частности.

Марокканкам, жаждущим освобождения и перемен, приходилось надеяться на феминисток с Востока, потому что пока еще у них не было своих, местных, достаточно знаменитых, чтобы стать публичными фигурами и воплотить их мечты. «Неудивительно, что Марокко так отстало, – порой говорила Хама. – Зажатые между молчаливой пустыней на юге, яростными волнами Атлантического океана на западе и вторжением христианских захватчиков на севере, марокканцы занимают оборонительную позицию, пока все остальные мусульманские народы вступают в современность. Женщины ушли вперед везде, кроме Марокко. Мы – музей. Нам надо брать с туристов плату при въезде в Танжер!»

Однако с некоторыми любимыми феминистками Хамы, особенно с первыми, была одна проблема: они мало что делали, потому что были заперты в гаремах. То есть в их жизни было мало событий для постановки, и нам просто приходилось сидеть и слушать, как Хама монологом читает их протесты и жалобы. Хуже всего была жизнь Аиши Таймур. Она родилась в Каире в 1840 году, и все, что она делала непрерывно до смерти в 1906-м, – это писала пламенные стихи против чадры. Она писала, однако, на многих языках – арабском, турецком, даже персидском, – и это произвело на меня впечатление. Женщина, запертая заложницей в гареме, говорит на иностранных языках! Говорить на иностранном языке в гареме – это все равно что отрастить крылья, которые позволяют улететь в другую культуру, даже если границы и привратники никуда не делись. Когда Хама хотела показать нам, что Аиша читает стихи по-турецки или персидски, то есть на языках, которых в фесской Медине никогда не слышали и не понимали, она запрокидывала голову далеко назад, устремляла глаза в потолок или небо и начинала говорить гортанную абракадабру с ритмом арабской поэзии. Из-за этого мама иногда теряла терпение. «Ты просветила нас, милая, мы теперь знаем, что Аиша знала турецкий, – говорила она. – А теперь переключайся на арабский или останешься без зрителей». В этот момент Хама резко замолкала с ужасно обиженным видом и немедленно просила маму извиниться. «Я тку тонкую ткань волшебства, – говорила она, – и если ты будешь кричать, ты разрушишь мечту». Тогда мама вставала, склоняла голову и всю верхнюю часть тела, выпрямлялась и клялась, что больше никогда не скажет ничего в неположенное время. В остаток спектакля она сидела неподвижно с многозначительной улыбкой на лице.

Другими феминистками, которыми восхищалась Хама и с которыми нам приходилось жить, были Зайнаб Фавваз, эрудитка, самоучка из Ливана, родившаяся в 1850 году. Из никому не известной деревенской жительницы она превратилась в литератора, знаменитую фигуру в интеллектуальных кругах Бейрута и Каира благодаря комбинации стратегически спланированных браков и дисциплинированного самосовершенствования. Но поскольку Зайнаб никогда не покидала гарема, преобразить ее бедную на события жизнь в драму было ужасно трудно. Из своего гарема Зайнаб Фавваз могла только наводнять арабскую прессу статьями и стихами, в которых она изливала свою ненависть к чадре и осуждала затворничество женщин. И то и другое, утверждала она, самые значительные препятствия к величию мусульман, и то и другое объясняют посредственные результаты арабов по сравнению с западными колониальными армиями. К счастью, нам на террасе не слишком долго приходилось выслушивать выступления Зайнаб в печати, которые были ужасно похожи одно на другое. Она также опубликовала справочник по знаменитым женщинам в 1893 году, где собрала более четырехсот пятидесяти ослепительных, эклектичных биографий достойных подражания женщин от Клеопатры до английской королевы Виктории, и благодаря ей Хаме было из чего выбрать.

Но самой успешной, если спросить зрителей на террасе, пионеркой в защите прав женщин была Худа Шарауи, аристократка, египетская красавица, родившаяся в 1879 году, которая околдовывала египетских правителей горячими речами и народными уличными шествиями. Ее жизнь всем на террасе предоставляла множество возможностей для участия в спектакле, включая детей, когда мы выходили на сцену и распевали военные марши с призывами к независимости. Требовались актеры, чтобы играть протестующих египтян, британских полицейских и, конечно, зевак.

Выданная насильно замуж в тринадцать лет, Худа завораживала Хаму, потому что ей удалось преобразовать все общество всего за несколько десятков лет благодаря только упорству и воле. Худа одновременно умела делать две на первый взгляд противоречащие друг другу вещи: бороться с британской оккупацией и положить конец своему традиционному затворничеству и изоляции. Она сбросила чадру, когда повела первый официальный женский марш против британцев в 1919 году и оказала влияние на законодателей, чтобы те приняли много важных законов, включая закон 1924 года, который повысил возраст брака для девушек до шестнадцати лет. Когда новое независимое египетское государство, образованное в 1922 году, приняло конституцию 1923 года, по которой только мужчины имели право голосовать, это вызвало у нее такое отвращение, что она учредила Союз египетских феминисток и успешно боролась за предоставление женщинам избирательных прав. Упорство Худы Шарауи в вопросе женских прав подвигло многие другие ставшие самостоятельными арабские нации, уже охваченные идеалами независимости, включить право голоса для женщин в свои новые конституции.

Мы на террасе обожали шествие женщин 1919 года. Это был ключевой момент в сюжете постановки Хамы и позволял почти всем зрителям выйти на сцену, откинуть шаткие занавески, которые установила Хама с таким трудом (они держались на шестах, воткнутые в кувшины из-под оливок), прыгать, выкрикивать оскорбления воображаемым британским солдатам и сбросить шарфы – символы презираемой чадры. Мы, дети, конечно, особенно веселились, завороженные тем, как все эти взрослые, включая наших собственных матерей, играли, словно дети. Часто все настолько увлекались, что Хаме приходилось залезать на лестницу, которую использовали для установки декораций, и кричать, чтобы актеры ушли со сцены, потому что британцы ушли из Египта в 1922 году, а сейчас уже 1947-й. Худе суждено было вскоре умереть, и требовалось торжественное молчание, потому что она умерла мирно в собственной кровати. Если же, как случалось нередко, мы не сходили со сцены, уговоры Хамы превращались в угрозы. «Если актеры не придут в чувство и не будут уважать темп постановки, – провозглашала она с лестницы, – руководство объявит о закрытии театра на все лето по причине хулиганских выходок, совершенных неуправляемыми элементами».

Перескочить с праздничного марша 1919 года к сцене смерти Худы было не так-то просто. Нам не только нужно было уйти со сцены и снова стать зрителями, но и показать своим мертвым молчанием, что мы в трауре. Не все из нас были на это способны. Тетю Хабибу как-то раз официально выдворили с террасы, потому что она не смогла удержаться от смеха, когда Хама, выбегая из-за занавесок в поспешно напяленной черной простыне, споткнулась и потеряла равновесие. Все тоже хотели было засмеяться, но, к счастью, Хама так старалась восстановить равновесие, что не обратила внимания на выражения наших лиц. И только тетя Хабиба допустила ошибку и засмеялась вслух, и тогда Хама потребовала, чтобы зрители помогли ей вывести ее вон. Мы выполнили требование Хамы, потому что иначе она объявила бы забастовку, а от этого пострадали бы все.

Однако, если копнуть глубже, проблема с жизнеописаниями феминисток заключалась в недостатке пения и танцев. Хаме, может, и нравилось их ставить, но зрители гораздо больше любили приключения Асмахан или какой-нибудь героини из «Тысячи и одной ночи». Во-первых, в этих историях было больше любви, вожделения и приключений. В жизнях феминисток была сплошная борьба, несчастные браки, и в спектаклях о них никогда не было счастливых моментов, прекрасных ночей или что там еще давало им силу продолжать борьбу. «Все эти чрезвычайно активные дамы, продвигавшие новые идеи, завораживали арабских мужчин, – говорила тетя Хабиба. – Мужчины то и дело в них влюблялись, но мы никогда не слышим ни слова о чарующих объятиях либо потому, что феминистки считали, что они не имеют политического значения, либо потому, что они подвергали свои сочинения самоцензуре из страха прослыть распутными». Иногда тетя Хабиба по секрету высказывала мнение, что, может быть, это Хама выкидывает все лишнее, опасаясь ставить романтические события из боязни, как бы аудитория не поплыла и не забыла о борьбе. Какова бы ни была причина, я решила тогда, что если когда-нибудь буду вести бой за освобождение женщин, ни в коем случае не стану забывать о чувствах. Как сказала тетя Хабиба, «зачем бунтовать и менять мир, если нельзя получить то, чего не хватает в твоей жизни? А чего явно не хватает в нашей жизни, так это любви и желания. Зачем совершать революцию, если новый мир будет эмоциональной пустыней?».

Женщины из «Тысячи и одной ночи» не писали об освобождении – они просто брали и жили свободно, опасно и чувственно, и им всегда удавалось выйти сухими из воды. Они не пытались уговорить общество освободить их – они шли вперед и освобождали сами себя. Взять хоть историю царевны Будур. Она была очень избалованной, чрезмерно опекаемой царевной, дочерью могущественного царя аль-Гайюра и женой не менее могущественного царевича Камар аз-Замана. Она отправилась в путешествие со своим мужем, и, конечно, он обо всем позаботился; она просто следовала за ним, как все женщины, которые путешествуют с мужьями и родственниками мужского пола. Они забрались далеко в чужие земли, и однажды утром царевна Будур проснулась и увидела, что она совершенно одна в своей палатке, бог знает в какой глуши. Царевич Камар исчез. Боясь, что люди из каравана изнасилуют ее, украдут ее драгоценности или даже продадут в рабство, царевна Будур решила переодеться в мужнину одежду и убедить всех, что она мужчина. Она стала не царевной Будур, а царевичем Камар аз-Заманом. И ее уловка сработала! Она не только избежала бесчестья, но и получила в управление целое царство.

Терраса с воодушевлением встречала историю царевны Будур, потому что она посмела вообразить невозможное, небывалое. Как женщина, она была беспомощной и отчаянно слабой, в окружении злых разбойников с большой дороги. Фактически она оказалась в совершенно безнадежной ситуации – застряла бог знает где, вдали от дома, посреди целого каравана не достойных доверия рабов и евнухов, не говоря уже о сомнительных купцах. Но когда твоя ситуация безнадежна, ты можешь перевернуть мир вверх дном, преобразить его по своему желанию и создать заново. Именно так и сделала царевна Будур.

Глава 15. Повесть о царевне Будур

Если искать царевну Будур в «Тысяче и одной ночи», найти ее будет не так-то просто. Во-первых, ее имени нет в оглавлении. Сказка называется по имени ее мужа «Повесть о Камар аз-Замане». Во-вторых, ее сказка рассказывается на девятьсот шестьдесят вторую ночь, так что тебе придется прочитать почти всю книгу, чтобы ее отыскать. Тетя Хабиба сказала, что это, может быть, потому, что Шахерезада, сказочница, боялась, как бы ей не отрубили голову, если она расскажет эту сказку раньше[22]. Ведь главная ее мысль – это что женщина может обмануть общество, выдав себя за мужчину. Ей нужно только надеть мужнину одежду; разница между полами – пустяк, не более чем платье. Это в самом деле очень дерзкий урок, чтобы преподавать сердитому царю Шахрияру, особенно в начале их совместной жизни с Шахерезадой. Для начала ей нужно было смягчить его, развлекая менее опасными сказками.

Царевна Будур отличалась одним очень импонирующим качеством: она не была сильной. Как и большинство женщин на террасе, она не была тем, кто привык сам решать собственные проблемы. Полностью зависимая от мужчин, ничего не знающая об окружающем мире, она не имела возможности приобрести уверенность в себе, не умела анализировать проблемные ситуации и находить верные решения. И однако вопреки своей очевидной беспомощности, она приняла правильные – и очень смелые – решения. «Нет ничего плохого в беспомощности, дамы! – говорила тетя Хабиба, когда подходила ее очередь выходить на сцену. – Это доказывает жизнь царевны Будур. Если у вас нет возможности проверить свои таланты на практике, это не значит, что у вас их нет».

Тетя Хабиба выходила на сцену, когда зрителям надоедали феминистки Хамы и они начинали требовать более интересных драм с песнями и танцами. В роли режиссера-постановщика тетя Хабиба не так маниакально относилась к своему делу, как Хама, которая вкладывала невероятное количество сил в постановку и костюмы. Тетя Хабиба, напротив, сводила все к минимуму. «Жизнь и без того достаточно сложна, – говорила она. – Так что, ради бога, не надо ее усложнять, если хочешь просто отдохнуть». Во время спектаклей тетя Хабиба сидела на удобном стуле, накрытом роскошно вышитым покрывалом, чтобы сделать его похожим на трон. Ради такого случая она также надевала свой красивый кафтан с золотым шитьем, который обычно хранила аккуратно сложенным в кедровом сундуке, который остался у нее после развода. Черный бархатный кафтан, расшитый жемчугом, который ее отец привез из поездки в Мекку, тетя Хабиба вышивала три года. «Сегодня люди покупают готовую одежду и носят вещи, не сделанные своими руками, – говорила она. – Но когда много ночей вышиваешь шарф или кафтан, он становится настоящим произведением искусства»[23]. Конечно, кафтан тети Хабибы был очень внушителен, а так как она надевала его только по торжественным случаям, то тебя при виде ее, облаченной в него на сцене, как будто переносило в какие-то дальние страны.

Повествование о царевне Будур начиналось совсем неплохо: с того, что ее отец царь аль-Гайюр предоставил ей и ее любящему мужу царевичу Камар аз-Заману все необходимое для дальней поездки. Царь принялся снаряжать свою дочь и ее мужа, и приготовил им припасы и все нужное для путешествия, и вывел им меченых коней и одногорбых верблюдов, а для своей дочери он велел вынести носилки, и он нагрузил для них мулов и верблюдов, и дал им для услуг черных рабов и людей, и извлек для них все то, что им было нужно в путешествии. А в день отъезда царь аль-Гайюр попрощался с Камар аз-Заманом, одарил его десятью роскошными золотыми платьями, шитыми жемчугом, и предоставил ему десять коней и десять верблюдиц и мешок денег и поручил ему свою дочь Ситт Будур, и выехал проводить их до самого дальнего острова… И Камар аз-Заман со своей женой Ситт Будур и теми, кто с ними был из сопровождающих, ехали первый день, и второй, и третий, и четвертый и двигались не переставая целый месяц. И остановились они как-то на лугу, обширно раскинувшемся, изобиловавшем травою, и разбили там палатки, и поели, и попили, и отдохнули. И Ситт Будур заснула…

А когда она проснулась на следующее утро, оказалась в палатке совсем одна. Ее муж таинственным образом исчез.

В этот момент мы, дети, сидевшие за палаткой царевны Будур, начинали производить всевозможные звуки, изображая просыпающийся караван. Самир изумительно подражал ржанию и топоту лошадей и прекращал с большой неохотой, лишь когда Хама в роли царевны Будур начинала вслух рассуждать о своем одиночестве и о бессилии женщины, которая внезапно оказывается без мужа.

«Если я выйду к людям и осведомлю их об исчезновении моего мужа, они позарятся на меня. Здесь непременно нужна хитрость». И она поднялась и надела одежду своего мужа, Камар аз-Замана, и надела такой же тюрбан, как его тюрбан, и обулась в сапоги, и накрыла лицо покрывалом, а потом она посадила в свои носилки невольницу и, выйдя из шатра, кликнула слуг…

И Будур со своими людьми ехала, не переставая, в течение дней и ночей, пока они не приблизились к городу, выходившему к соленому морю. И тогда она остановилась в окрестностях города и велела разбить палатки в этом месте, для отдыха, а затем расспросила об этом городе, и ей сказали: «Это Эбеновый город, владеет им царь Арманус, а у него есть дочь по имени Хаят ан-Нуфус…»

Когда царевна прибыла в Эбеновый город, ее беды не закончились. Больше того, она оказалась в еще худшем положении, потому что царь Арманус был так очарован поддельным Камар аз-Заманом, что захотел женить «его» на своей собственной дочери Хаят ан-Нуфус. Какая ужасная перспектива для царевны! Хаят ан-Нуфус сразу же раскроет ее хитрость, и тогда она может поплатиться головой. В Эбеновом городе даже за меньшие провинности головы слетали с плеч каждый день.

В следующей сцене царевна Будур ходила взад-вперед по своему шатру, стараясь найти выход. Если она примет предложение царя, ее могут казнить за ложь. А если откажется, тоже может лишиться жизни. Нельзя отвергать предложение царя, если хочешь жить долго и счастливо, особенно если при этом ты открыто пренебрегаешь его собственной дочерью.

Пока Хама ходила взад-вперед, изображая дилемму царевны Будур, зрители разбивались на два лагеря. Первый предлагал ей сказать всю правду царю, потому что, если она признается ему в том, что она женщина, он влюбится в нее и простит. Второй лагерь считал, что ей безопасней согласиться на брак и потом все рассказать царевне Хаят уже в брачную ночь в расчете на женскую солидарность. Женская солидарность на самом деле была очень чувствительной темой у нас во дворе, потому что женщины редко объединялись между собою против мужчин. Некоторые из них, как бабушка лалла Мани и лалла Радия, которые выступали за гаремы, всегда поддерживали с решения мужчин, а женщины вроде мамы – наоборот. Фактически мама обвиняла женщин, которые поддакивали мужчинам, в том, что из-за них женщины продолжают страдать. «Такие женщины опаснее мужчин, – объясняла она, – потому что физически они такие же, как мы. Но на самом деле это волки в овечьей шкуре. Если бы женская солидарность существовала, мы бы не торчали на этой террасе. Мы бы ездили по всему Марокко или даже поплыли бы в Эбеновый город, если бы захотели». Тетя Хабиба, которая всегда сидела в первом ряду, даже когда сама не была режиссером или актрисой, имела поручение от Хамы пристально наблюдать за настроением зрителей, и когда возникала тема женской солидарности, она обрывала ее, прежде чем она превращалась в принципиальный, ожесточенный спор.

Так или иначе, царевна Будур все же выбрала женскую солидарность, и это оказалось очень хорошим решением, таким, которое показало, что женщины способны проявлять великодушие и благородство по отношению друг к другу. Царевна Будур приняла предложение царя Армануса и женилась на его дочери, после чего сразу же получила возможность стать правителем Эбенового города – вовсе не плохое начало. На террасе праздновали свадьбу, и мы с Самиром разносили печенье. Как-то раз Хама попробовала утверждать, что раз брак между двумя женщинами незаконен, то и печенье разносить не надо. Но зрители тут же возроптали. «Правила надо уважать. Ты никогда раньше не говорила, что это незаконный брак».

После свадьбы новобрачные удалились в покои царевны Хаят. Но в первую ночь царевна Будур торопливо поцеловала ее в лоб и принялась молиться и молилась несколько часов подряд, пока бедную Хаят не сморил сон. Во время этой сцены мы все смеялись над тем, как Хама изображала очень религиозного жениха. «Прекращай молиться, иди займись делом!» – восклицала мама. Тогда мы с Самиром бежали опустить занавески и показать, что наступил день. Потом мы опять поднимали занавески, и бедный муж опять молился, пока Хаят ан-Нуфус сидела в ожидании его поцелуя. Мы делали это снова и снова, муж все молился, жена все ждала, и вся аудитория рыдала от смеха.

Наконец, после множества ночей, проведенных в молитвах, царевне Хаят это надоело до смерти, и она пошла жаловаться своему могущественному отцу Арманусу. Царевич Камар, сказала она, не хочет заводить с ней ребенка, потому что каждую ночь молится без остановки. Как можно было ожидать, это совсем не понравилось царю, и он пригрозил немедленно выгнать жениха из города, если тот не начнет вести себя как подобает мужчине. Поэтому в ту же ночь царевна Будур во всем призналась царевне Хаят и попросила у нее помощи. «Ради Аллаха прошу тебя, защити ты меня и скрой мою тайну, пока Аллах не сведет меня с моим возлюбленным Камар аз-Заманом».

И конечно, случилось чудо. Царевна Хаят проявила сочувствие к царевне Будур и пообещала ей помочь. После этого женщины устроили фальшивую церемонию потери девственности, как того требовала традиция.

«И тогда Хаят ан-Нуфус поднялась и, взяв птенца голубя, зарезала его над своей рубашкой и вымазалась его кровью и, сняв шальвары, стала кричать. И ее родные вошли к ней, и невольницы заголосили от радости…»

Потом женщины продолжили изображать мужа и жену, и царевна Будур одной рукой управляла страной, а другой занималась поисками своего возлюбленного Камар аз-Замана.

Женщины на террасе встречали радостными возгласами решение царевны Хаят помочь несчастной Будур, которая осмелилась сделать невозможное, и после окончания спектакля до поздней ночи возбужденно разговаривали о судьбе и счастье и о том, как обмануть первую и найти вторую. И многие соглашались, что женская солидарность – это ключ и к тому и к другому.

Глава 16. Запретная терраса

Однако счастье, как думала я тогда и думаю сейчас, невозможно представить себе без террасы, а под террасой я имею в виду нечто совсем иное, нежели крыши европейских домов, о которых рассказывал кузен Зин после поездки в Биляд-Тельдж, или Снежную страну. Он сказал, что у тамошних домов нет аккуратно побеленных и тщательно вымощенных плоских террас, как у нас, с диванами и растениями и цветущими кустами. У них, наоборот, треугольные, остроконечные крыши, потому что они защищают дома от снега, и на них никак нельзя с удобством устроиться, потому что съедешь вниз. Но и в Фесе не все террасы были доступными; на самые высокие обычно запрещалось залезать, потому что, упав с них, можно было погибнуть. Тем не менее я все время мечтала побывать на нашей запретной террасе, самой высокой на нашей улице, на которой никогда не бывали дети, насколько я могла припомнить.

Но когда я все-таки в первый раз взобралась на эту запретную террасу, я позабыла все, о чем мечтала. Вместо этого я сразу же подумала, что, пожалуй, была не права, считая, что взрослые всегда неразумны в своем решении не давать детям порадоваться всласть. Я так перепугалась, стоя там, что у меня захватило дух и меня пробила дрожь. Я пожалела, что не послушалась взрослых и ушла с нашей привычной нижней террасы, окруженной ее двухметровыми стенами. Минареты и даже огромная мечеть Карауин жались внизу, словно игрушки в гномьем городке. Между тем проплывавшие над головой облака казались опасно близкими с их ярко-розовыми, почти красными верхушками, которых я никогда не видела снизу. Я услышала странный шум, такой пугающий, что мне показалось, будто это какая-то чудовищная невидимая птица. Но я спросила кузину Малику, что это такое, и она сказала, что я просто испугалась; это шумела моя собственная кровь, хлынувшая по венам, и в первый раз, когда она оказалась на запретной террасе, она чувствовала то же самое. Но еще она сказала, что если я заплачу или скажу, что мне страшно, она поможет мне спуститься, но больше уж никогда не возьмет с собой туда, и я проведу весь остаток жизни, впустую размышляя о слове «гарем». Видите ли, именно эту тему они с Самиром планировали обсудить на террасе. Они поставили себе целью со всех сторон проанализировать это непонятное слово и в награду себе решили залезть на сказочную запретную террасу. Была необходима полная секретность; они не хотели, чтобы об этом кто-нибудь знал.

Поэтому я шепнула ей, что мне не страшно. Мне только нужен совет, что сделать, чтобы шум в голове прекратился. Малика сказала, что надо лечь лицом к небу и не смотреть на движущиеся вещи, такие как облака и птицы, а сосредоточить взгляд на неподвижной точке. Тогда, если я так полежу какое-то время, мир снова вернется в нормальное состояние. Прежде чем лечь, я попросила ее сказать маме, если на то будет воля Аллаха и я умру на террасе, что я задолжала большую сумму сиди Суси, царю жареного нута, арахиса и миндаля, который держал прилавок у нашей религиозной школы. Учительница лалла Там говорила, что, если попасть в мир иной, не расплатившись с долгами, сразу отправишься в ад. Добрый мусульманин обязательно платит долги и сводит счеты, живой или мертвой.

На эту террасу, которая располагалась над той, где мы ставили наши спектакли, запрещалось залезать, потому что у нее не было стен, и ты могла упасть и погибнуть от одного неверного движения. Она находилась на пять метров выше нижней и на самом деле представляла собой потолок тети-Хабибиной комнаты. Туда не вела ни одна лестница, потому что она не предназначалась для посещения; единственным официальным способом забраться туда была приставная лестница, которая хранилась у привратника Ахмеда. Но все в доме знали, что туда забирались потерявшие покой женщины, которых охватывал хем, что-то вроде легкой депрессии, и находили там покой и красоту, необходимые для исцеления.

Хем – странное недомогание, совершенно отличное от того, что называют мушкиль, то есть беда, проблема. Женщина, у которой был мушкиль, знала причину своего страдания. Если же она страдала от хема, она не знала, что с ней такое. То, что заставляло ее терзаться, что бы это ни было, не имело названия. Тетя Хабиба говорила, что когда у тебя что-то болит, хорошо, если тебе понятно, что именно, ведь тогда с этим можно что-то делать. А женщина, страдающая от хема, ничего не могла поделать, а только тихо сидеть с широко раскрытыми глазами, положив подбородок на ладонь, как будто ее шея больше не в силах удерживать голову.

И раз только покой и красота могли исцелить охваченных хемом женщин, их часто отвозили в святое место высоко в горах, например, в святилище мулая Абдеслама в Рифе, мулая Буаззы в Атласских горах или в одно из многих убежищ недалеко от океана между Танжером и Агадиром. В нашем гареме нам еще повезло, потому что только кузина Хама иногда страдала хемом, но и ее поражало не сильно. Обычно это случалось, только когда она слушала программу по «Радио Каир» о Худе Шарауи и защите прав женщин в Египте и Турции. Тогда ее охватывал хем. «Мое поколение приносят в жертву! – восклицала она. – Революция освобождает женщин в Турции и Египте, а мы здесь остаемся подвешенными в воздухе. Это уже и не традиция, и еще не современность со всеми благами. Зависли посередине, как забытые бабочки». Когда Хама издавала такие возгласы, мы окружали ее хананом, этой безграничной, безусловной нежностью, пока она не приходила в себя. Тишина, красоты природы и нежность – вот единственные лекарства от этой хвори.

Другой женщиной в доме, которая иногда тайком забиралась на запретную террасу, была тетя Хабиба. Она стала делать это, еще когда только переехала к нам после развода. И именно от нее мы узнали, как можно забраться туда без лестницы. Мы, дети, знали секрет тети Хабибы, потому что ей нужно было, чтобы мы приглядывали за двором, когда она карабкалась на запретную террасу. Она брала для этого два огромных шеста, которые держали на нижней террасе (на них после стирки сушили тяжелые вещи, например, шерстяные одеяла и ковры, и это бывало только в августе, в самую жаркую погоду) и использовала их как лестницу. Сначала тетя Хабиба устанавливала шесты в пустые кувшины из-под оливок, подложив снизу подушки, чтобы они не громыхали. Потом она перекрещивала оба шеста сверху, чтобы получилась ступенька, на которую можно поставить ногу. Под этой ступенькой она делала еще несколько из деревянных ящиков, тоже лежавших на террасе. Деревянные ящики позволяли ей подняться на три-четыре метра над землей, и потом последняя ступенька из шестов давала ей возможность влезть на запретную террасу. Мы никогда бы не догадались, как это делается, если бы не увидели тетю Хабибу в действии.

Кувшины из-под оливок играли такую же важную роль, как и шесты. Черные оливки привозили к нам домой из деревни в октябре и сначала хранили в огромных бамбуковых емкостях, пересыпав грудой морской соли и придавив сверху камнями, чтобы выдавить горький сок. (Свежие оливки слишком горькие, чтобы их есть.) После того как из них отжимали сок, оливки оттуда вынимали, складывали в большие глиняные кувшины и оставляли на террасе, где их мариновало солнце. Время от времени тетя Хабиба рассыпала их ровным слоем на простыне в дальнем конце террасы, чтобы дать доступ воздуху, а как только они сморщивались и высыхали, она добавляла к ним пучки свежей душицы и других трав и снова складывала в кувшины. К концу февраля оливки можно было есть, и те женщины, которые отвечали за приготовление завтрака, приходили и набирали их ведерками. Черные оливки с крепким мятным чаем, хли[24] и свежим хлебом – это был самый обычный и вкусный завтрак.

Я любила завтрак, и не только из-за соленых оливок, но и из-за того, что называлось х-хиват, то есть разных деликатесов, которые готовили сумасбродки из нашего семейства, не желавшие есть только то, что было доступно за общими столами. Поскольку не принято было есть что-то на людях и не делиться с другими, х-хиват превращал завтрак в пир. Эти любительницы обязаны были предоставить всем свои любимые блюда, и в большом количестве, чтобы удовлетворить всех домочадцев. Некоторые готовили индюшачьи и утиные яйца, другим хотелось меда с запахом эвкалипта из лесов вокруг Кенитры. Некоторые любили пончики и жарили их дюжинами, чтобы потом по-братски поделить. Однако больше всего любили тех, кто приносил необычные плоды вне сезона или соленый сыр из Рифа, который подавали на пальмовых листьях.

Но вернемся к оливкам. Хотя дети любили их, еще восхитительнее было знать, что кувшины постепенно освобождаются от своего содержимого. Потом мы использовали кувшины для всевозможных дел. Во-первых, чтобы забираться на запретную террасу. А во-вторых, для игры в прятки.

Когда Самир и Малика решили забраться на самую высокую террасу, они хотели лучше разобраться в вопросе гаремов. В наше первое обсуждение, однако, мы ушли не очень далеко. Как только к нам вернулось нормальное дыхание, нами овладели красота и покой. Мы сидели очень тихо, глядя и не желая шевелиться, потому что сидели так близко друг к другу, что даже мельчайшее движение раздражало сидящих рядом. Даже когда я поправила косы, сколов их на затылке, Малика и Самир стали жаловаться. Потом Малика задала довольно простой вопрос: «Может быть, гарем – это дом, в котором живет мужчина и его жены?» Все трое ответили на него по-разному. Малика сказала «да», потому что так у нее в семье. У ее папы, дяди Карима, было две жены – ее мама Биба и вторая жена Кната. Самир сказал «нет», потому что можно иметь гарем только с одной женой, как у его отца дяди Али или у моего. (Яростное неприятие других жен – единственное, что связывало мою мать и лаллу Радию, мать Самира.)

Я дала несколько более сложный ответ на вопрос Малики. Я сказала, что это смотря когда. Если взять бабушку Ясмину – то да, а если маму – то нет. Но сложных ответов никто не любит, потому что они запутывают дело еще сильнее, так что Малика и Самир проигнорировали мой вклад и продолжали спорить между собой, а мои мысли уплыли, и я смотрела на высокие облака, которые, казалось, подплывали все ближе и ближе. Наконец Самир и Малика решили, что начали со слишком сложного вопроса. Надо вернуться к началу и задать самый глупый вопрос: у всех ли женатых мужчин есть гарем? Оттуда уже можно было куда-то прийти.

Все трое согласились, что привратник Ахмед женат. Он жил у самых ворот в двух крохотных комнатках с женой Лузой и пятерыми детьми. Но его дом – не гарем. Так что дело не в браке. Значит, сказала я, только богатые могут иметь гарем? Я чувствовала себя очень умной, когда задавала этот вопрос, и он оказался чертовски хорош, потому что и Малика, и Самир не нашлись что ответить. Потом Малика, которая регулярно злоупотребляла своим преимуществом более старшего возраста, задала неприличный, грязный вопрос, которого мы никак не ожидали: «А может, мужчине нужна большая штука под джеллабой, чтобы иметь гарем, а у Ахмета она слишком маленькая?» Самир сразу же положил конец этой теме. Он сказал, что у каждого из нас сидит по ангелу на левом и правом плече, которые записывают в большую книгу все, что мы говорим. В Судный день эту книгу прочитают и оценят все, что там сказано, и в конце концов в рай попадут только те счастливчики, которым нечего стыдиться. А других бросят в ад. «Я не хочу, чтобы мне было стыдно», – сказал Самир. Когда мы спросили его, откуда он это узнал, он сказал, что от нашей учительницы лаллы Там. Тогда мы решили, что отныне будем ограничиваться в своих вопросах только разрешенными темами, и я постаралась выкинуть из головы возможную непонятную связь между размером детородного органа мужчины и его правом на гарем.

Второй раз, когда мы залезли на запретную террасу, нам уже было гораздо спокойнее и потому, что высота уже не казалась такой пугающей, и потому, что мы знали, что будем придерживаться дозволенных тем. На этот раз мы обсуждали вопрос, может ли быть в гареме больше одного хозяина. Это был сложный вопрос, из-за которого мы некоторое время сидели в молчаливой задумчивости. Потом Самир сказал, что иногда да, а иногда нет. Он сравнил наш гарем с гаремом дяди Карима, отца Малики. В ее гареме был только один хозяин. В нашем – два. Дядя Али и отец оба были хозяева, хотя дядя был немножко главнее папы, потому что он старший сын, первенец. И все равно решения принимали они оба и позволяли или не позволяли тебе делать то, что хочешь. И как сказала Ясмина, два хозяина лучше, чем один, потому что, если один чего-то не разрешает, всегда можно обратиться к другому. У Малики, когда дядя Карим чего-то не разрешал, все было довольно мрачно (он либо разрешал, либо нет, и места для путаницы не оставалось). Когда Малика просила разрешения пойти к нам домой после школы и остаться у нас до заката, ей пришлось упрашивать отца несколько недель. Но он не слушал. Он говорил, что маленькая девочка должна идти из школы прямо домой. В конце концов Малика заручилась помощью лаллы Мани, лаллы Радии и тети Хабибы, и женщинам удалось уговорить его передумать, упирая на то, что у дяди она все равно что у себя дома и к тому же и дома у нее нет сверстников для игр. Все ее братья и сестры были гораздо старше.

Чем больше у тебя хозяев, тем больше свободы и веселья. Так же было и на ферме у Ясмины. Дедушка Тази, конечно, был главным авторитетом, но и два его старших сына, хаджи Салим и хаджи Джалиль, тоже принимали решения. Когда дедушка уезжал, они действовали как его халифы и часто делали все, что только могли, чтобы расстроить Ясмину и других жен. Ясмина в ответ могла и сама их тут же расстроить, например, сказать, что дедушка перед отъездом на рассвете разрешил ей пойти на рыбалку, и этого утверждения оба сына не могли опровергнуть, потому что просыпались не раньше восьми часов. Ясмина всегда выходила сухой из воды даже после самых больших проступков, потому что просыпалась рано, и она говорила мне, что, если я хочу прожить счастливую жизнь, я должна тоже просыпаться еще до птиц. Тогда, сказала она, моя жизнь развернется передо мной, словно сад. Птичьи трели будут радовать меня, пока я буду тихо сидеть, размышляя о предстоящем дне и о том, как сделать новый маленький шаг вперед. Чтобы быть счастливой, сказала она, женщине нужно много думать, долгими часами, о том, как делать каждый шажок вперед. «Выяснить, кому принадлежит сульта [власть] над тобой, – это первый шаг, – сказала Ясмина. – Это основа. Но после этого перетасуй колоду, смешай роли. Это самое интересное. Жизнь – игра. Смотри на нее как на игру, и тогда сможешь надо всем посмеяться». Сульта, власть, игра. Это были главные слова, которые всегда всплывали у меня в мозгу, и мне пришло в голову, что, может быть, и сам гарем – просто игра. Игра между мужчинами и женщинами, которые боятся друг друга и потому постоянно пытаются доказать свою силу, так же как мы, дети. Но в тот день я не смогла поделиться этими мыслями с Маликой и Самиром, потому что они звучали слишком безумно. Они означали, что взрослые не отличаются от детей.

Когда мы в тот день ушли с террасы, мы так погрузились в наше обсуждение, что даже не заметили, как розовые облака молча поплыли к западу, да и вообще ничего. Мы не нашли ответов – по правде говоря, запутались хуже, чем прежде, и побежали к тете Хабибе за помощью. Мы нашли ее занятой вышиванием, склонив голову над мремой – горизонтальной деревянной рамой, которую использовали для сложной вышивки. Мрема напоминала ткацкий станок, за которым работали мужчины, но была намного меньше и легче. Женщина плотно закрепляла в ней ткань, чтобы она оставалась натянутой при прокалывании иглой. Мрема была вещью очень личной, и каждая женщина настраивала свою так, чтобы приходилось не слишком сильно нагибать голову. Вышиванием в основном занимались в одиночку, но часто женщины сходились поболтать за работой или когда вышивали какую-то большую вещь, которая требовала много времени.

В тот день тетя Хабиба сидела совсем одна и вышивала зеленую птицу с золотыми крыльями. Большие птицы, распростершие свои динамичные крылья, не были классическим узором, и если бы лалла Мани увидела ее, она бы сказала, что это ужасное нововведение, которое означает, что у вышивальщицы на уме побег. Конечно, птицы встречались и на традиционных узорах для вышивания, но крохотные и часто совершенно обездвиженные, зажатые между огромными растениями и цветами с жирными листьями. Из-за такого отношения лаллы Мани тетя Хабиба внизу, во дворе, всегда вышивала традиционные орнаменты, а своих больших птиц держала при себе в комнате, откуда ей было легко попасть на нижнюю террасу. Я любила ее всем сердцем. Она была такая молчаливая, такая безмолвная перед напором безжалостного внешнего мира, и все-таки она умудрялась не опускать своих крыльев. Она внушала мне уверенность в будущем: женщина может быть совершенно бессильной, но все равно иметь смысл в жизни, мечтая о полете.

Мы с Маликой и Самиром дождались, когда тетя Хабиба поднимет голову, и тогда объяснили ей свою проблему: как мы запутываемся каждый раз, когда пытаемся прояснить это дело с гаремом. Выслушав внимательно, она сказала, что мы застряли в танакоде, то есть противоречии. Когда ты застреваешь в танакоде, это значит, что на свой вопрос ты получаешь слишком много ответов, которые только еще больше тебя запутывают. «А это плохо тем, – сказала тетя Хабиба, – что ты чувствуешь себя глупой». Однако, продолжала она, чтобы стать взрослым, надо научиться разрешать танакод. Первый шаг для новичка – это развивать терпение. Надо научиться принимать тот факт, что пока вместо ответа на вопрос будешь только еще больше запутываться. Однако нет никаких причин, чтобы перестать пользоваться самым драгоценным даром, которым наделил нас Аллах, – разумом. «И помните, – прибавила тетя Хабиба, – никто еще не узнал другого способа что-то выяснить, кроме как задавать вопросы».

Тетя Хабиба еще сказала что-то о времени и пространстве, о том, что гаремы в разных местах и в разные века отличаются друг от друга. Гарем халифа Аббасидов Гаруна аль-Рашида в Багдаде IX века совсем не похож на наш. Его джарии, невольницы, были очень образованные девушки, которые очень быстро прочитывали книги по истории и религии, чтобы его развлекать. Мужчины того времени не ценили общества неграмотных, необразованных женщин, и у тебя не было шанса заполучить внимание халифа, если ты была неспособна ослепить его своими познаниями в науке, истории и географии, не говоря уже о юриспруденции. Эти предметы живо интересовали халифа, и большую часть свободного времени между двумя джихадами, то есть священными войнами, он проводил в рассуждениях о них. Правда, прибавила тетя Хабиба, халифы Аббасидов жили очень давно. Сейчас наши гаремы заполнены неграмотными женщинами, и это показывает лишь то, как далеко мы ушли от традиции. А что касается власти и влияния, то вожди арабов уже не завоеватели, а завоеванные, разбитые армиями захватчиков. Раньше, когда джарии были очень образованными, арабские мужчины правили миром. Сейчас и мужчины и женщины на самом дне, и жажда образования – знак того, что мы выбираемся из нашего колониального унижения. Слушая тетю Хабибу, я посмотрела на Самира, чтобы увидеть, понимает ли он все, что она говорит. Но он тоже выглядел озадаченным. Тетя Хабиба заметила наше замешательство и велела нам не волноваться, пока что нам не надо забираться так далеко. Сейчас нам важно продолжать идти вперед, даже если мы чего-то не понимаем. Пока что мы можем только набираться знаний.

Неделю спустя, на нашей следующей встрече на запретной террасе, Малика подняла вопрос рабства. Обязательно ли в гареме должны быть рабыни? Самир сказал, что глупо даже спрашивать такое, у нас же в гареме нет никаких рабынь. Малика тут же ответила, что у нас есть Мина, которая живет с нами, и она рабыня. Самир возразил, что она взялась у нас случайно. У нее нет ни детей, ни мужа, ни других родных, и она живет с нами потому, что никому не принадлежит и ей некуда идти. Она мактуа, отрезанная от корней, как срубленное дерево. Много лет назад Мину украли в ее родном Судане, где-то южнее Сахары, и продали в рабство в Марракеше. Потом ее продавали на многих невольничьих рынках, пока она не оказалась в нашем доме кухаркой. Вскоре после этого она попросила дядю Али освободить ее от домашней работы, потому что она хотела пойти на крышу и помолиться. Во дворе слишком шумно и людно. И так, за исключением зимних месяцев, когда холодные ветры дули из христианских земель, Мина поселялась на нижней террасе и смотрела в сторону Мекки.

Глава 17. Мина, дерево без корней

Мина переселялась на нижнюю террасу, смотрела в сторону Мекки, сидя на нестареющей кожаной подушке из Мавритании, подложив ее под спину у западной стены. Она признавала только шафрановый цвет. И ее тюрбан, и кафтан были золотисто-желтые и придавали ее безмятежному черному лицу необычное сияние. Она была осуждена носить желтый, потому что ею владел чужеземный джинн, который запрещал ей носить другие цвета. Джинны – ужасно своенравные духи, которые овладевали людьми и заставляли их выполнять свои капризы, например носить определенный цвет или танцевать под определенную музыку, даже в тех странах, где танцы считались для женщины неприличными. Обычно солидные взрослые носили неяркие цвета и редко танцевали, и уж точно никогда на публике. Только нечестивые или полоумные, одержимые мужчины и женщины танцуют на людях, говорила лалла Мани, и это заявление всегда изумляло маму. Она возражала, что большинство людей в марокканских деревнях с радостью танцуют на религиозных праздниках, мужчины, женщины и дети выстраиваются длинными вереницами, держатся за руки и прыгают до утра. И те же самые люди умудряются производить достаточно еды, чтобы нас прокормить. «Я думала, что сумасшедшие неспособны как следует выполнять работу», – дразнила мама, а лалла Мани сразу же возражала, что, когда тобой овладевает джинн, ты теряешь всякое понятие о хадде, то есть о границе между хорошим и плохим, между тем, что харам, и тем, что халяль. «Женщины, одержимые джиннами, высоко прыгают, когда слышат свой ритм, – говорила она, – и бесстыдно покачивают телесами и вскидывают ноги и размахивают руками над головой».

В памяти Мины с детства остались фрагменты ее родного языка, но в основном это были песни, которые не имели смысла ни для нее, ни для кого другого. Иногда Мина была уверена, что любимая джинном барабанная музыка, которую играли во время хадры, то есть ритуала одержимой пляски, напоминает ритмы, которые она слышала в детстве. А иногда она уже была не так уверена. Она могла описать деревья, плоды, животных, которых никто никогда в Фесе не видел. Порой мы встречали их в сказках тети Хабибы, особенно когда с караваном шли по пустыне в Тимбукту, и тогда Мина просила тетю Хабибу рассказать поподробнее. Тетя Хабиба, которая была неграмотна и все свои знания получила, когда внимательно слушала, как ее муж вслух читает книги, звала на помощь Хаму. Тогда Хама бежала наверх и приносила «Аль-Идрисси» или другие справочники, составленные арабскими географами. Она находила в алфавитном указателе Тимбукту и страницами читала вслух, чтобы Мина могла почувствовать хоть что-то из своего детства. Мина тихо сидела и внимательно слушала, а иногда просила перечитать какой-нибудь абзац много-много раз, особенно где описывался рынок или селение. «Вдруг встречу кого-нибудь знакомого, – шутила она, прикрыв рот рукой и робко улыбаясь. – Сестру или брата. Или, может, старая подружка меня узнает». Потом она извинялась за то, что прервала рассказ. Мина была мактуа, старая и бедная, но она дарила много тепла и ханана. Ханан – такой божественный дар, он кипит, как родник, разбрызгивая нежность, независимо от того, кто его принимает, приличный человек, тщательно соблюдающий религиозный хадд, или нет. Только святые и другие избранные люди способны дарить ханан, и Мина была такой. Она никогда не выказывала гнева, за исключением случаев, когда били ребенка.

Мина танцевала раз в год, во время праздника дня рождения пророка, мир ему и благословение Аллаха. В это время по всему городу проводили много-много ритуалов от очень официального, но прекрасного выступления чисто мужских хоров, которые проходили в великолепном святилище мулая Идрисса, до имевшей неоднозначную репутацию хадры, то есть плясок одержимости, которые происходили в разных районах города. Мина участвовала в таком ритуале, который устраивали в доме сиди Беляля, самого известного и умелого специалиста по изгнанию джиннов во всем Фесе и окрестностях. Как и Мина, он происходил из Судана и появился в Марокко как лишенный корней раб. Но он умел так хорошо приструнивать джиннов, что его хозяева организовали с ним совместное предприятие. Однако на церемонию в дом сиди Беляля мог прийти не всякий. Требовалось приглашение.

Джинны овладевали и рабами, и свободными, и мужчинами, и женщинами. Однако джиннам, казалось, легче прибрать к рукам беззащитных и бедных, и бедные были их самыми преданными приверженцами. «Для богатых хадра – развлечение, – объясняла Мина, – а для таких женщин, как я, редкая возможность сняться с места, жить другой жизнью, путешествовать». Для делового человека, каким был сиди Беляль, конечно, было совершенно необходимо, чтобы к нему хотя бы изредка приходили женщины из высших семей, и они являлись в его дом с дорогими дарами. Их присутствие и щедрость все высоко ценили как выражение женской солидарности, и в их поддержке сильно нуждались. Сторонники независимости были против этих ритуальных плясок, говоря, что они идут вразрез с исламом и шариатом. А так как все главы видных семей разделяли эти взгляды, то женщины приходили на хадру к сиди Белялю под покровом тайны. Мина тоже ходила на хадру в секрете, потому что папа и дядя полностью соглашались со сторонниками независимости, но все женщины и дети в доме все равно про это знали и сопровождали ее чуть ли не всем скопом. На пляску обязательно нужно идти с кем-то знакомым, потому что после нескольких часов прыжков и пения женщины часто падали в обморок от усталости. Поскольку Мина пользовалась всеобщей симпатией, весь двор набивался к ней в подруги. Но на самом деле, помимо дружбы, нас всех неотвратимо влекло к этой церемонии одержимости, во время которой женщины танцевали с закрытыми глазами, их длинные волосы разлетались во все стороны, как будто они забывали про всякую скромность и телесную сдержанность. Даже мы, дети, умудрялись туда попасть, угрожая рассказать про все папе или дяде. Шантаж взрослых женщин давал нам большую власть и гарантировал наше право на участие буквально во всех запретных церемониях.

Дом сиди Беляля был не меньше нашего, хотя там не было таких роскошных мраморных полов и красочной резной отделки. Хадра начиналась с того, что сотни женщин, наряженных и накрашенных, занимали по порядку диваны, стоящие вдоль четырех стен двора. Сидя бок о бок, женщины собирались вокруг своей мериахи, то есть той из них, которая не могла сопротивляться риху – ритму, заставлявшему ее танцевать. Сам сиди Беляль стоял посреди двора в развевающемся зеленом балахоне, шафрановом тюрбане и шлепанцах, окруженный оркестром исключительно из мужчин, которые играли на барабанах, генбри (инструмент вроде лютни) и кимвалах.

В четырех комнатах по периметру двора располагались женщины из самых богатых семей, которые принесли самые дорогие дары и не хотели, чтобы посторонние видели их танцующими, а женщины победнее устраивались во дворе. По четырем углам двора и в центре каждой гостиной ставили дорогие серебряные подносы для чая с разноцветными сканами из богемского стекла и бронзовыми самоварами с кипящей водой. После этого нас просили больше не двигаться. Главное правило, которого придерживались на всех церемониях, религиозных или богохульных, состояло в том, что каждый должен был найти место и сидеть там неподвижно, а это было очень трудно для нас, детей. Поскольку обычно вместе с Миной увязывалось около десяти детей, тетя Хабиба ввела простое, но суровое правило: каждый ребенок может выбрать, с кем рядом сидеть, но если он встанет, начнет бегать, попытается заговорить с другими детьми или откажется сесть после третьего предупреждения, его выведут вон. Мне это правило не доставляло проблем, я и так была пассивная и спокойная, но бедный Самир никогда не досиживал до конца церемонии. Он не мог просидеть спокойно и пяти минут подряд. Как-то раз он даже стал выкрикивать оскорбления в адрес сиди Беляля, когда тетя Хабиба повела его к дверям. На следующий год ей пришлось спрятать его локоны под маленьким тюрбаном, чтобы распорядитель его не узнал.

Сначала оркестр сиди Беляля играл медленно, так медленно, что женщины продолжали разговаривать друг с другом как ни в чем не бывало. Но потом вдруг барабаны начинали отбивать странный ритм, и все мериахи вскакивали, сбрасывали платки и шлепанцы, изгибались в талии и бешено начинали крутить длинными волосами. Когда их шеи качались из стороны в сторону, казалось, что они удлиняются, как будто пытаются освободиться от чего-то, что их сжимает. Иногда сиди Беляль, испуганный яростью движений танцовщиц, боясь, что они могут себе повредить, делал музыкантам знак, чтобы те играли помедленней. Но часто к тому времени было уже слишком поздно, и женщины не обращали внимания на музыку и продолжали двигаться в своем ритме, как будто показывая, что распорядитель уже ничего не контролирует. Как будто женщины в кои-то веки освободились от всякого внешнего давления. У многих на лицах была легкая улыбка, и с полузакрытыми глазами они иногда производили впечатление, будто пребывают в блаженном сне. В конце женщины падали на пол, совершенно изможденные, в полуобморочном состоянии. Тогда подруги подхватывали их, поздравляли, плескали розовой водой в лицо и шептали на ухо секреты. Постепенно танцующие приходили в себя и возвращались на свои места, как будто ничего не случилось.

Мина танцевала медленно, ее голова слегка покачивалась справа налево, ее тело выпрямилось. Она отзывалась только на тишайший ритм, но и даже тогда танцевала не в такт, как будто двигалась под какую-то внутреннюю музыку. Я восхищалась ею за это и еще по какой-то причине, которой до сих пор не понимаю. Может быть, потому, что мне всегда нравились медленные движения, и я мечтала о жизни как о спокойном и неспешном танце. Или, может быть, потому, что Мина умудрялась сочетать две на первый взгляд противоречивые роли – танцевать вместе со всеми, но при этом придерживаться собственного ритма. Я хотела танцевать как она, со всеми, но и под свою тайную музыку, проистекающую из таинственного источника глубоко внутри, которая звучит громче барабанов. Громче, но при этом неслышно, и расковывает она сильнее. Как-то я спросила Мину, почему она двигается так плавно, когда большинство других женщин делают резкие движения, и она сказала, что многие женщины путают освобождение с возбуждением. «Некоторые женщины злятся на свою жизнь, – сказала она, – и поэтому даже танец становится выражением их гнева». Озлобленные женщины – заложницы своего гнева. Они не могут сбежать от него и освободиться, что поистине печальная участь. Худшая из тюрем та, которую создаешь себе сама.

По легенде, мужской оркестр во время хадры состоял исключительно из чернокожих музыкантов. Они якобы явились из сказочной империи Гнава (Гана), которая раскинулась за пустыней Сахарой и реками на самом юге, в сердце Судана. На север они отправились без всякого багажа и привезли с собой только свои чарующие, неотразимые ритмы и песни, и больше всего в Марокко они любили город Марракеш, врата пустыни.

Все говорили, что Марракеш, который также называли аль-Хамра, или Город красных стен, совсем не похож на Фес, который стоял слишком близко к христианской границе и Средиземноморью и который слишком часто овевали жгучие зимние ветра. Марракеш, с другой стороны, был глубоко пронизан африканскими течениями, и мы слышали много чудесных историй о том, каков он. Немногие в нашем дворе видели Марракеш, но все знали о нем хоть несколько загадочных вещей.

В Марракеше были пламенно-красные стены, такие же, как земля под ногами. В Марракеше стоял палящий зной, но над ним все равно всегда сиял снег на вершинах Атласских гор. Знаете, был такой древний греческий бог, Атлас, он жил у Средиземного моря. Атлас был титаном, он бился против других великанов и однажды проиграл важную битву. Тогда он скрылся на африканском побережье, а когда ему захотелось спать, он лег головой в Тунисе, а ноги вытянул до самого Марракеша. «Ложе» оказалось таким удобным, что он так и не проснулся и превратился в горную цепь. На нем регулярно появлялся снег и держался несколько месяцев каждый год, и казалось, что Атлас в восторге от того, что его ноги в пустыне, и подмигивает прохожим из своего величественного плена.

В Марракеше встречались черные и белые легенды, сплавлялись языки и сталкивались религии, проверяя свою прочность на фоне вечного молчания танцующих песков. Марракеш – тревожащее душу место, где благочестивые паломники обнаружили, что тело – тоже бог и что все остальное, включая разум и душу, и все их властные жрецы и честные палачи блекнут и исчезают, когда барабанная дробь прорезает воздух. Путешественники говорили, что в Марракеше люди танцуют, если не могут общаться, не зная языков друг друга. Мне нравилась мысль о городе, который погружался в танец, когда словами не удавалось установить связь. Это и происходило во дворе у сиди Беляля, думала я, когда женщины, обновленные силой тех древних цивилизаций, выплясывали все свои необоримые желания. Джинны являлись из чужих далеких стран, входили в тела, увлеченные ритмами, и начинали говорить с ними на чужих языках.

Иногда кто-то замечал белого барабанщика в черном якобы ганском оркестре сиди Беляля, и тогда достопочтенные дамы, заплатившие за церемонию, выражали недовольство. «Как можно играть ганскую музыку и петь настоящие ганские песни, когда ты белый, как таблетка аспирина!» – кричали они в бешенстве, гневаясь на плохую организацию. Сиди Беляль пытался объяснить, что иногда даже белый человек может приобщиться к ганской культуре и выучить ее песни и музыку. Но женщины твердо стояли на своем: оркестр должен быть весь черный и чужеземный. К тому же этим чернокожим в оркестре лучше бы говорить по-арабски с акцентом, иначе их заподозрят в том, что это всего лишь местные чернокожие, которые умеют играть на барабанах. Благодаря векам путешествий и торговли со странами за пустыней в фесской Медине жили сотни черных африканцев, которые вполне могли выдать себя за чужеземцев из престижной Ганской империи. Но местные чернокожие никак не годились для хадры, ведь, если бы даже они обманули женщин, как бы они обманули иноземных джиннов? А это сорвало бы саму церемонию, цель которой состояла в общении с джиннами на их непонятных языках. Разве танец – это не прыжок в иные миры? В любом случае, женщины предпочитали настоящий ганский оркестр и по той причине, что им не хотелось бы, чтобы какой-нибудь местный парень из Медины таращился на них, пока они погружены в свою пляску. Они предпочитали танцевать перед незнакомцами, которые ничего не знают о законах и правилах города. Поэтому всем участвующим очень повезло, что музыканты сиди Беляля обычно помалкивали, когда не играли, так что вопрос их акцента обычно не возникал.

Несмотря на все возбуждение, которое вызывала ежегодная церемония в доме сиди Беляля, большую часть времени жизнь Мины текла незаметно. Она делила крохотную комнатку на верхнем этаже с тремя другими пожилыми рабынями – дадой Саадой, дадой Рахмой и Айшатой. Все они жили в доме еще задолго до того, как туда приехали мама Самира и моя. Как и у Мины, у них не было связей с нашей семьей, но они оказались у нас, когда французы запретили рабство. «Только когда французы дали рабам возможность подавать в суд и требовать вернуть им свободу, – говорила Мина, – и когда работорговцев стали приговаривать к тюремным срокам и штрафам, только тогда рабство прекратилось. Насилие прекращается, только когда в дело вступает суд»[25].

Однако после освобождения многие рабыни, подобные Мине, были слишком слабы, чтобы бороться, слишком робки, чтобы соблазнять, слишком бессильны, чтобы протестовать, и слишком бедны, чтобы вернуться на родину. Или они не знали точно, что найдут, если вернутся. На самом деле им нужна была только тихая комнатка, чтобы вытянуть ноги и скоротать там оставшиеся годы. Место, где они могли бы забыть о бесчувственной веренице дней и ночей и мечтать о лучшем мире, где насилие и женщины ходят разными путями. Но пока дада Саада, дада Рахма, Айшата и большинство других родственниц, которые жили наверху, сидели по своим комнаткам, Мина благоденствовала на террасе. Поскольку она всегда хранила секреты (и вообще мало разговаривала, разве что с детьми), ее присутствие никому не причиняло неудобств. Ни подросткам, поднимавшимся туда подглядеть за соседскими девушками, ни женщинам, которые забирались туда, чтобы сжечь магические свечи или, того хуже, предаться греховному и очень редкому удовольствию выкурить американскую сигарету, вытащенную из кармана Зина или Джавада, ни детям, которые играли в прятки в запретных оливковых кувшинах.

Те кувшины были моей тайной одержимостью, и моя патологическая склонность к ним тревожила многих и даже привела к созыву семейного совета на самом высоком уровне. Я, правда, так и не призналась, когда бабушка лалла Мани, председательствовавшая на совете, спросила меня, откуда у меня эта отвратительная тяга залезать в огромные, темные, пустые кувшины. Я так и не ответила, что это связано с похищением Мины, потому что, если бы я сказала, стали бы винить ее. Мину дети очень любили, настолько, что матери прибегали к ней за помощью, когда у них не получалось договориться с собственным сыном или дочерью. Я тоже очень любила ее и не хотела, чтобы у нее были неприятности, особенно потому, что у нее и так было столько бед еще в детстве, когда она была не старше меня. Видите ли, ее украли, когда она как-то раз гуляла чуть дальше обычного от родного дома. Чья-то большая рука схватила ее, и через миг Мина оказалась на дороге вместе с другими детьми и двумя свирепыми похитителями с длинными ножами.

Мина слишком хорошо помнила, как все произошло – как похитители держали ее и других детей, пряча их днем, и пускались в путь в сумерках после заката солнца. Пройдя ее любимый знакомый лес, они отправились далеко на север, пока вокруг совсем не исчезли растения и остались только барханы белого песка. «Если ты никогда раньше не видела Сахары, – говорила Мина, – ты не сможешь ее представить. Там ты понимаешь, насколько могуществен Аллах – мы ему уж точно не нужны! Жизнь человека в пустыне – пустяк, там выживают только барханы да звезды. Боль девочки там ничего не значит. Но именно идя по песку, я узнала, что внутри меня есть еще одна маленькая девочка, сильная и твердо намеренная выжить. Тогда я стала другой Миной. Я поняла, что весь мир против меня, и единственное добро, которое я могу ожидать от него, должно прийти изнутри меня самой».

Черные похитители, говорившие на ее родном языке, вскоре сменились светлокожими с чужим языком, которого она не понимала[26]. «Прежде я думала, что вся земля разговаривает по-нашему», – говорила Мина. Они молча шли по ночам, их регулярно встречали в условленных местах сообщники похитителей, которые кормили их и прятали до следующего заката. Они всегда пускались в путь, когда пески становились невидимыми в темноте, и едва ли какое-то живое существо пересекало их путь. Французские аванпосты, разбросанные тут и там в оккупированной пустыне, нужно было обходить любой ценой, потому что работорговлю тогда уже объявили вне закона.

Однажды они переходили реку, и Мине по какой-то странной причине померещилось, что на горизонте она видит свой любимый знакомый лес. Она спросила у другой девочки, которую украли из той же деревни, не видит ли она леса, и та кивнула. Обе они поверили, что по какому-то волшебству похитители заблудились, и они возвращаются домой. Или их деревня идет к ним. Так или иначе, не имело значения, и в ту ночь две девочки убежали, но их поймали через несколько часов. «Надо быть осторожной в жизни, – говорила Мина, – чтобы не путать желаемое с действительным. Но мы спутали и заплатили за это».

Когда Мина доходила до этого момента в своем рассказе, ее голос начинал дрожать, и все вокруг нее начинали охать от ужаса, особенно когда она переходила к подробностям. «Они отвязали колодезное ведро, – говорила она, – и сказали мне, что если я хочу остаться жива, я должна молча держаться за конец веревки, пока они опустят меня в темный колодец. Самый ужас был в том, что я даже не могла позволить себе дрожать от страха, потому что из-за этого веревка могла выскользнуть у меня из рук. А тогда мне пришел бы конец». Мина замолкала и тихонько всхлипывала. Потом вытирала слезы и продолжала говорить, а слушатели беззвучно плакали. «Я плачу сейчас, – говорила она, – потому что до сих пор злюсь, что они даже не дали мне возможности бояться. Я знала, что скоро дойду до самой глубокой, самой темной части колодца, где была вода, но я должна была подавлять страх. Должна была! Иначе у меня разжались бы руки, и потому я думала только о веревке и о пальцах, которыми сжимала ее. Рядом со мной была другая девочка, вторая Мина, которая рассыпалась от страха при мысли, что ее тело скоро коснется холодной черной воды, кишащей змеями и осклизлыми тварями, но я должна была отделиться от нее, чтобы думать только о веревке. Когда они достали меня из колодца, я несколько дней была слепа, но не потому, что у меня пропало зрение, а потому, что я не хотела больше смотреть на мир».

О том, как работорговцы похищали людей, часто рассказывалось в «Тысяче и одной ночи», где многих героинь, которые родились царевнами, выкрадывали и продавали в рабство после разбойных нападений на их караваны, направлявшиеся с паломничеством в Мекку[27]. Ни одна из этих сказок не производила на меня такого же впечатления, как рассказ Мины о том, как ее спускали в колодец. Мне стали сниться кошмары, когда я услышала его в первый раз, но я никогда не говорила маме, что именно меня напугало, когда она приходила, обнимала меня и клала спать с собой. Они с отцом обнимали и целовали и пытались выяснить, в чем дело и почему я не могу спать. Но я не говорила им про колодец, так как боялась, что они больше не дадут мне слушать Мину. А мне нужно было слушать ее опять и опять, чтобы я тоже смогла пересечь пустыню и благополучно прийти на террасу. Говорить с Миной было важно для меня, потому что мне нужно было знать все подробности. Я должна была знать больше – я должна была понять, как выбраться из колодца.

Понимаете, не все в нашем доме были согласны по вопросу о том, что можно, а что нельзя слушать детям. Многие члены семьи, включая лаллу Мани, считали, что детям ни в коем случае нельзя слушать про насилие. Другие говорили, что чем раньше мы узнаем о таких вещах, тем лучше. Приверженцы второго лагеря говорили, что надо научить ребенка защищаться, убегать, чтобы его не парализовал страх. Мина принадлежала ко второму лагерю. «Спускаясь в тот колодец, – говорила она, – я поняла, что, когда ты в беде, надо изо всех сил стараться найти выход. Тогда дно, темная дыра, становится трамплином, с которого можно подпрыгнуть так высоко, что попадешь головою в облако. Ты понимаешь, что я хочу сказать?»

Да, Мина, думала я, я понимаю, я очень хорошо понимаю. Мне только нужно научиться прыгать до самых облаков.

Я научусь спасительным прыжкам, спускаясь в кувшины, чтобы научиться и быть готовой к будущим серьезным страхам.

Я научусь сиять, как ты, вопреки всему, прислоняясь спиной к западной стене, лицом к Мекке, даря ханан, эту несдерживаемую нежность.

«Я уверена, что Мекка все знает о колодцах и похитителях, а ты, Мина? – как-то сказала я ей. – Аллах наверняка наказал тех, кто тебя обидел. Аллах не мог их не наказать, и мне уже не надо бояться, правда?»

Мина была оптимистом и сказала: да, у меня нет никаких причин бояться. «Сейчас жизнь добра к женщинам, – сказала она, – когда патриоты требуют для них образования и освобождения из-под замка. Ведь знаешь, сегодня у женщин та беда, что они бессильны. А бессилие происходит от невежества и необразованности. Ты будешь сильной женщиной, правда? Я бы очень огорчилась, если бы это было не так. Только всегда помни о маленьком кружке неба над колодцем. Всегда есть маленький кусочек неба, к которому можно поднять голову. Так что не смотри вниз, смотри вверх, вверх и вперед! И лети!»

Когда я просила Мину снова и снова рассказывать мне про то, как она спаслась из колодца, и когда я сама более-менее регулярно спускалась в темный кувшин, я забывала о своих страхах, и в конце концов мои кошмары пропали. Я обнаружила, что я волшебное существо. Мне нужно только зафиксировать взгляд на небе, и все будет хорошо. Даже очень маленькие девочки могут поставить в тупик чудовищ. На самом деле, что сильнее всего завораживало меня в истории Мины, это то, как она застала врасплох своих похитителей: они ждали, что она будет кричать, а она молчала. Мне казалось, что это очень умно, и я сказала Мине, что тоже смогу застать врасплох чудовище, если придется. Да, сказала Мина, только тебе нужно сначала хорошенько его узнать. Она долго наблюдала за похитителями, ведь их путь продолжался несколько недель.

Мина сказала, что, когда ты висишь в дыре, у тебя всегда есть выбор: угодить чудовищу, глядя вниз и крича от страха, или удивить его, подняв глаза вверх. Если хочешь ему угодить, смотри вниз и думай обо всех змеях и других холодных копошащихся тварях, наползающих друг на друга, жаждущих завладеть тобой. Если же ты хочешь изумить чудовище, подними глаза, устреми взгляд на крохотную капельку неба и не издавай ни звука. Тогда мучитель, глядя на тебя сверху, увидит твои глаза и испугается. «Он подумает, что ты либо джинн, либо это две маленькие звездочки мерцают в темноте».

Мысль о Мине, маленькой Мине, этой испуганной девочке, затерянной в песках с незнакомцами, о том, как она превращается в две мерцающих звезды, никогда не оставляла меня. Этот образ оставался со мной и тогда, и остается по сию пору, и каждый раз, когда мне удается найти тишину, необходимую, чтобы мысленно вызвать его, меня охватывает волна силы и надежды. Но для начала мне нужно было научиться вылезать из колодца, и на какое-то время прыгать в темный пустой кувшин из-под оливок стало моей любимой игрой. Однако я могла играть в нее, только когда рядом были взрослые, потому что Самир считал, что для детской игры это слишком опасно.

Я была так счастлива каждый раз, когда Мина помогала мне вылезти из колодца, что раз за разом спускалась в него, залезая в огромный, темный, пустой кувшин. Мы, дети, играли в прятки, прячась либо за кувшинами, либо внутри, когда хотели объять страх. Но, спускаясь в него, ты рисковала застрять. Тогда нужна была помощь взрослых. Мина, которая практически жила на террасе спиной к западной стене, молча смотрела, как мы играли в свою патологическую игру, ожидая, когда случится новая беда. И когда мы начинали звать на помощь, она вставала и подходила посмотреть. «Неужели ты не можешь подождать, пока страх сам догонит тебя, – говорила она, – а не бежать к нему навстречу? А теперь молчи и не паникуй. Я тебя достану». И тогда надо было просто успокоиться и нормально дышать, фокусируя взгляд на кружке голубого неба вверху. Вскоре слышались топот ног по полу террасы, и голос Мины шептал спасительные инструкции даде Сааде, даде Рахме и Айшате. Потом происходило маленькое землетрясение, кувшин наклоняли, и ты выползала наружу.

Каждый раз, когда Мина помогала мне выбраться, я прыгала ей на шею и крепко обнимала. «Не обнимай так крепко, ты стащишь с меня тюрбан, – говорила она. – А что было бы, если бы я была в туалете или молилась? А?» Тогда я прижималась головой к ее шее и клялась больше никогда не застревать в кувшине. Когда я видела, что она смягчается и позволяет мне играть с концами своего тюрбана, я отваживалась обратиться к ней с просьбой: «Мина, можно я посижу у тебя на коленках и послушаю, как ты спаслась из колодца?» – «Но я уже сто раз тебе говорила! Что с тобой такое? Ты уже знаешь все главное: даже у маленькой девочки есть достаточно сил внутри, чтобы противостоять мучителям, быть храброй и терпеливой и не тратить время на дрожь и крики. Я говорила тебе, что похититель думал, что я буду кричать и плакать. Но когда он не услышал ни звука и увидел две звездочки, уставленные на него, он тут же поднял меня наверх. Он не ожидал дерзкого молчания и спокойного взгляда. Он думал, что я буду рыдать. Но ты уже знаешь все это!» Тогда я клялась, что больше никогда не буду просить ее повторять и больше никогда не буду лазить по кувшинам.

До следующего раза.

Глава 18. Американские сигареты

Дурачества с кувшинами из-под оливок были не единственным незаконным развлечением на террасе. Взрослые совершали проступки и похуже, например, жевали жвачку, реже красили ногти в красный цвет и курили сигареты, так как заморские вещи – лак и сигареты – вообще было трудно достать. Гораздо чаще женщины нарушали правила тем, что жгли свечи, чтобы усилить кбуль (сексуальную привлекательность), начесывали волосы, как у французской актрисы Клодет Кольбер, или думали, как бы сбежать на собрание сторонников независимости в чьем-нибудь доме или в мечети. И поскольку мы, дети, могли поставить взрослых женщин в очень неприятное положение, если бы рассказали обо всем папе, дяде или лалле Мани, нас всячески обхаживали, и мы пользовались исключительными привилегиями на террасе. Ни одна взрослая женщина не могла приказывать нам, угрожая доложить старшим. Более того, старшие очень полагались на нас, когда подозревали что-то неладное, потому что считали, будто «дети говорят правду». Поэтому все нарушительницы относились к нам по-королевски, закармливая сладостями, жареным миндалем и пончиками и никогда не забывали подавать нам чай раньше всех остальных.

Мина взирала на все это в молчании, молясь вдвое усерднее, чтобы спасти души всех. Но больше всего ей не нравилось, когда юноши из нашего дома поднимались на террасу поглазеть на девушек семьи Беннис. Это, по ее мнению, был самый большой грех, опасное нарушение хадда, священных границ. Правда, молодые люди обоих домов держались на своей террасе, но часто пели любовные песни достаточно громко, чтобы их было слышно у соседей. Хама еще и танцевала, как и девушки семьи Беннис, и тогда иногда на короткий миг казалось, что юная любовь и счастье витают вокруг и превращают закат в алый романтический туман. Хуже всего, с точки зрения Мины, однако, было то, что юноши и девушки не просто глядели друг на друга с террас – нет, они обменивались любовными взглядами.

Любовный взгляд – это когда смотришь на парня сквозь полуоткрытые веки, как будто тебе хочется спать. Хаме это замечательно удавалось, и она уже получала многочисленные предложения руки от многообещающих сыновей видных семей Феса из числа сторонников независимости, которым повезло коротко ее увидеть, когда она пела «Магрибуна ватануна» («Наша родина Марокко») во время уличных демонстраций или на празднике в мечети, когда французы выпустили политических заключенных. Малика сказала, что подумает, не научить ли меня любовному взгляду, если я пообещаю отдавать ей значительную долю своего печенья, миндаля и пончиков. Сама Малика уже пользовалась большим вниманием мальчиков в нашей религиозной школе, и мне не терпелось узнать ее секрет. В конце концов, когда я поднажала на нее, она туманно ответила, что использует любовный взгляд и мысленно читает заклинание кбуля из средневековой магической книги, которое, как предполагалось, навечно пленяло сердца мужчин, чьей любви ты добивалась[28]. Меня все это ужасно заинтересовало, и я попыталась заинтересовать и Самира, тайно «позаимствовав» одну из книг Хамы, но он жаловался, что я слишком увлекаюсь этими новыми вопросами любви и красоты и пренебрегаю нашими прежними играми и планами. Тогда я поняла, что Малика – мой единственный шанс получить столь важную и насущную информацию о красоте и привлекательности, которая с каждым днем занимала меня все больше. Однако я не хотела, чтобы она подумала, будто я совсем отчаялась, и потому я сказала ей, что мне надо подумать и тогда уж решить насчет печенья и остального.

Взрослые на террасе всегда относились к Самиру и ко мне так, как будто мы ничего не знали о любви и детях. Они полагали, будто мы не знали, как важно быть красивой, чтобы привлекать любовь противоположного пола. Малика несколько раз говорила нам, что любовь – далеко не простое дело, и я внимательно слушала ее объяснения обо всех сложностях и все время думала, не пытается ли она просто заставить меня согласиться на сделку с печеньем. Малика сказала, что самое трудное во всем этом – не заставить кого-то влюбиться в тебя, а сохранить эту любовь. Потому что у любви есть крылья, она прилетает и улетает. Тогда я решила, что пока не буду усложнять жизнь и сосредоточусь на первом соблазнении, а с вечной любовью разберусь потом.

Чтобы заставить мужчину влюбиться в себя, женщине надо было справиться с двумя задачами. Первая была магическая. Надо было сжечь свечу в полнолуние и прочесть заклинание, которое в какой-то момент жизни выучивали все девушки. Вторая была сложнее, и на ее решение уходила целая вечность: надо было стать красивой. Женщина должна была заботиться о своих волосах, коже, руках, ногах и… Ой, кажется, я что-то позабыла. В общем, тетя Хабиба сказала, что спешить некуда; у меня полно времени, чтобы узнать все секреты красоты.

Я уже знала, как сделать красивыми волосы, потому что мама считала мои ужасными. Они были кудрявые и непокорные, и у меня их было больше, чем считалось приемлемым для девочки. Так что раз в неделю мама брала два-три свежих табачных листа, с большим трудом тайно доставленных с гор Рифа, где они росли на больших полях, и клала их в кипящее масло. (Сухой нюхательный табак тоже подходил, если нельзя было достать листьев.) Она давала листьям покипеть и потом терпеливо разделяла мои волосы на тонкие пряди и втирала отвар. Потом заплетала мне косы и закрепляла на макушке, чтобы не перепачкать одежду, и мне нельзя было никого обнимать и целовать, пока не приходила пора идти в хаммам, то есть в баню. Там мама разводила хну в горячей воде и втирала мне в волосы, а потом все смывала. Мама говорила, что нельзя многого ждать от женщины, которая неспособна позаботиться о собственных волосах, а я хотела, чтобы люди ждали от меня многого.

Больше всего мне нравилась последняя стадия – смывание, потому что ходить в хаммам было все равно что переноситься на теплый, затянутый туманом остров. Я брала у мамы ее драгоценную турецкую чашу из серебра, садилась на ее табуретку из сирийского дерева и перламутра и мыла волосы, как она. Чашей я набирала теплую воду из ведерка, которое наполняли из гигантского фонтана, и поливала голову. Я переставала только после того, как маме начинали жаловаться, что хна расплескивается во все стороны и попадает в глаза соседкам. Но я всегда покидала хаммам, не обращая внимания на своих хулителей, и уходила, чувствуя себя красивой, как царевна Будур.

Ходить в наш хаммам с его белыми мраморными полами и стеклянным потолком было таким восторгом, что однажды, плескаясь, я решила, что, когда вырасту, обязательно найду способ брать хаммам с собой, как и мою любимую террасу, куда бы я ни ехала. Хаммам и терраса – два самых больших удовольствия гаремной жизни, говорила мама, и единственные, которые стоило бы оставить. Она хотела, чтобы я прилежно училась, получила диплом, стала важным человеком и построила бы себе дом с хаммамом на первом этаже и террасой на втором. Я подумала тогда, а где же я буду жить и спать, и она сказала: «Так на террасе, детка! Можно сделать стеклянный потолок, чтобы он отодвигался, и закрывать им террасу на ночь или в холод. Со всеми этими новинками, которые изобретают христиане, к тому времени, как ты вырастешь, можно будет покупать стеклянные дома с выдвижными потолками». В гареме казалось, что возможностям сделать жизнь приятнее несть числа: стены исчезнут, и их сменят дома со стеклянными потолками. Заключенные за стенами, женщины мечтали о безграничных горизонтах.

Но вернемся к жвачке и сигаретам. Мы, дети, особо не интересовались сигаретами, но нам нравилась дьявольски вкусная жвачка. Нам редко доставался хоть кусочек, потому что взрослые держали ее для себя. Наш единственный шанс был принять участие в какой-нибудь незаконной операции, например, когда Хама хотела, чтобы мы пошли и забрали письмо от ее подруги Вассилы Беннис. Мы с Самиром знали, что эти письма на самом деле пишет брат Вассилы Хадли. Хадли был влюблен в Хаму, но мы как бы не должны были этого знать. Во всяком случае, папа и дядя не хотели, чтобы между нашими домами было какое-то общение, во-первых, потому, что у Беннисов было много сыновей, и во-вторых, потому, что мадам Беннис была туниска турецкого происхождения и потому чрезвычайно опасна. Она придерживалась революционных идей Кемаля Ататюрка[29] и разъезжала с открытым лицом на черном олдсмобиле своего мужа, словно француженка, красила волосы в платиновый цвет и стриглась под Грету Гарбо. Все соглашались, что ей место не в Медине. Но при этом всякий раз, как мадам Беннис выходила в Старый город, а она выходила часто, она одевалась в традиционную джеллабу и чадру. Можно было сказать, что мадам Беннис ведет две жизни: одну в Новом, то есть европейском, городе, где она разгуливала без чадры; а другую в традиционной Медине. Именно эта идея двойной жизни приводила в волнение всех и сделала мадам Беннис знаменитостью.

Жить в сочетании двух миров было гораздо привлекательнее, чем в одном. Мысль о том, чтобы переходить между двумя культурами, двумя личностями, двумя кодексами поведения и двумя языками, завораживала всех! Мама хотела, чтобы я была как принцесса Аиша (дочка короля Мохаммеда V, которая читала речи и по-арабски, и по-французски), которая носила и длинные кафтаны, и короткие французские платья. Да, нам, детям, такое переключение между кодексами и языками казалось пленительным, как открытие ворот в волшебную страну. Женщинам тоже этого хотелось, но не мужчинам. Они считали это опасным, и папа особенно не любил мадам Беннис, потому что, как сказал он, из-за нее нарушение правил кажется чем-то естественным. Она слишком легко выходила из одной культуры в другую, без всякого внимания к хадду, священной границе. «А что в этом плохого?» – спросила Хама. Папа ответил, что границы защищают национальную идентичность, и если арабские женщины начнут подражать европейским, одеваясь провокационно, куря сигареты и бегая с непокрытой головой, то останется только одна культура, а наша умрет. «Если так, – возражала Хама, – почему же мои двоюродные братья могут разгуливать одетые под Рудольфа Валентино и стричь волосы как французские солдаты, и никто не кричит, что наша культура гибнет?» Папа на этот вопрос не ответил.

Папа, человек прагматичный, был убежден, что самую смертельную угрозу для нас представляют не европейские солдаты, а их сладкоголосые торговцы, предлагающие невинные на вид товары. Поэтому он организовал настоящий крестовый поход против жвачки и сигарет «Кул». Он считал, что курить длинные, тонкие белые сигареты «Кул» было все равно что стереть целые века арабской культуры. «Христиане хотят превратить наши приличные мусульманские дома в рынки, – говорил он. – Они хотят, чтобы мы покупали эти их ядовитые товары, у которых нет истинного предназначения, чтобы мы превратились в народ жвачных коров. Вместо того чтобы молиться Аллаху, люди целый день суют гадость в рот. Они впадают в младенчество, когда надо постоянно что-то жевать». Категорическое неприятие папой сигарет – он говорил, что они хуже французских и испанских пуль, – внушало мне беспокойство насчет того, что я не сообщаю ему о происходящем на террасе. Я не хотела предавать его доверие. Он очень любил меня и рассчитывал, что я никогда не буду ему лгать. Но на самом деле сигареты появлялись очень редко, потому что их было очень трудно достать. И у женщин, и юношей было мало денег, так что сигареты покупали редко. Покупку и продажу товаров в гареме контролировали взрослые мужчины. Остальные потребляли что есть. У нас не было привилегии выбирать, решать, покупать. Так что покупка всего, даже просто сигарет, означала, что в доме бродят незаконные деньги. Это была еще одна причина, почему папа пытался проследить, кто занимается контрабандой.

Поскольку денег было очень мало, на террасе редко когда видели целую пачку сигарет. По большей части у женщин оказывалась только одна-две, и потом их курили впятером или вшестером. Это казалось не таким уж важным, потому что дело было в ритуале, а не в количестве, – вот что было главное. Прежде всего надо было вставить сигарету в мундштук, чем длиннее, тем лучше. Потом взять мундштук двумя пальцами, закрыть глаза и вдохнуть, не открывая их. Затем открыть глаза и посмотреть на сигарету в руке, как на какое-то волшебство. После этого следовало передать сигарету соседке, которая передавала ее дальше, и так, пока не покурят все. О, я почти забыла о молчании: все это следовало делать, не издавая ни звука, как будто удовольствие лишало тебя дара речи. Иногда Самир, Малика и я подражали взрослым, беря палочку вместо сигареты, но хотя мы копировали все жесты до мелочей, не могли имитировать молчание. Это была единственная трудная часть ритуала.

Жвачка и сигареты пришли к нам от американцев, которые впервые высадились в аэропорту Касабланки в ноябре 1942 года. Даже через несколько лет после того, как американцы уехали, они все всплывали в разговорах, потому что все, что их касалось, было сплошной загадкой. Они появились из ниоткуда, когда их никто не ждал, и во время своего короткого пребывания удивили всех. Кто все эти странные солдаты? И зачем они явились? Ни Самир, ни я, ни даже Малика не могли разгадать эти загадки. Наверняка мы знали только одно: американцы были христиане, но очень отличались от обычных, которые все прибывали с севера. Верьте или нет, но американцы жили не на севере, а на каком-то далеком западном острове под названием Америка, поэтому они и приплыли на кораблях. Относительно того, как они оказались на своем острове, существовали разные мнения. Самир сказал, что они как-то раз сидели на корабле у испанского берега, как вдруг течение подхватило их и понесло в океан. Малика поведала нам, что они поплыли туда в поисках золота, заблудились и решили там обосноваться. Во всяком случае, американцы не могли приехать куда-то, как все остальные, но должны были лететь или плыть на корабле, когда им становилось скучно или хотелось повидать своих христианских родственников – испанцев и французов. Правда, вряд ли они были очень близкие родственники. Испанцы и французы были довольно маленького роста, с черными усами, а американцы – очень высокие, с дьявольскими голубыми глазами. Как пел Хусейн Слауи, исполнитель народных песен из Касабланки, они ужасно напугали весь город, когда высадились, своей военной формой, плечами вдвое шире, чем у французов, и тем, что сразу же стали бегать за женщинами. Хусейн Слауи назвал эту песню «Голубоглазые парни принесли много пользы», и тетя Хабиба сказала, что это сарказм, потому что касабланские мужчины очень встревожились. Американцы не только бегали за женщинами, когда видели их из своих доков, но и дарили им всяческие вредные подарки, такие как жвачка, сумочки, шарфы, сигареты и красная губная помада.

Все говорили, что американцы явились в Марокко с кем-то воевать, но мы с Самиром не могли понять с кем. Одни утверждали, что они приехали бить алеманов, тех солдат, которые били французов, потому что не любили брюнетов. Вроде бы французы позвали американцев воевать и помочь им побить алеманов. Но у этого объяснения был тот недостаток, что в Марокко не было никаких алеманов! Самир, который часто ездил с дядей и отцом, клялся, что во всем королевстве не видел ни одного алемана.

Но как бы то ни было, все были очень довольны, что американцы приехали воевать не с нами. Кое-кто даже говорил, что американцы очень дружелюбные и большую часть времени играют в спортивные игры, плавают, жуют жвачку и всем кричат «О’кей». Это было их приветствие, вроде нашего «салям алейкум» («мир тебе»). На самом деле это две буквы – «о» и «кей», и они означают какие-то слова, но американцы имели привычку все сокращать, чтобы побыстрей вернуться к жвачке. Все равно как если бы мы при встрече говорили не «салям алейкум», а «эс-а».

Еще в американцах было интересно то, что среди них были чернокожие. Были белокожие голубоглазые американцы и чернокожие, и это всех удивляло. Америка так далеко от Судана, сердца Африки, а чернокожие живут только в сердце Африки. Мина была в этом уверена, и все с нею соглашались. Аллах дал всем черным одну большую страну с густыми лесами, полноводными реками и прекрасными озерами под самой пустыней. Откуда же взялись эти черные американцы? Может, у американцев тоже были рабы, как у арабов в прошлом? Поверите вы или нет, но, когда мы спросили у папы, он сказал: да, у американцев были рабы, и эти черные американцы определенно родственники Мины. Их предков захватили давным-давно и перевезли на кораблях в Америку, чтобы они работали там на больших плантациях. Теперь, правда, все изменилось, сказал папа. Теперь у американцев работу делают машины, и рабство наверняка запрещено.

Однако мы не могли понять, почему, в отличие от арабов, белые и черные американцы не смешались и не стали просто коричневыми, что обычно случается, когда белые и черные живут вместе. «Почему белые американцы по-прежнему такие белые? – спрашивала Мина, – а черные такие черные? Они не переженились?» Когда наконец кузен Зин собрал достаточно информации, чтобы ответить на ее вопросы, оказалось, что действительно американцы не переженились. Нет, они не смешивали расы. Они поделили свои города надвое: одна часть для черных, другая для белых, как у нас в Фесе для мусульман и евреев. Мы много смеялись над этим на террасе, потому что всякий, кто захотел бы поделить людей по их цвету кожи в Марокко, столкнулся бы с серьезными трудностями. Люди настолько перемешались, что стали самых разных оттенков: меда, миндаля, кофе с молоком и шоколада разной степени коричневости. На самом деле в одной и той же семье часто рождались и голубоглазые, и темнокожие братья и сестры. Мину буквально поразило, что кто-то делит город по цвету кожи. «Мы знаем, что Аллах отделил мужчин от женщин, чтобы управлять людьми, – сказала она, – и что Аллах отделил религии друг от друга, чтобы каждый народ мог молиться по-своему и взывать к своему пророку. Но какой смысл отделять белых от черных?» Никто не мог ответить на этот вопрос. Эта тайна просто прибавилась к остальным.

Но на самом деле самой тревожной из всех загадок оставался вопрос, почему американцы вообще приплыли в Касабланку. Как-то раз я настолько устала отвечать на него, что сказала Самиру, что, может быть, они просто приехали устроить пикник. Просто побывать у нас, потому что думали, будто Касабланка – остров, где никто не живет. Самир расстроился из-за этого и сказал мне, что, если я буду говорить глупости, он прекратит обсуждение. Я умоляла его этого не делать и, чтобы успокоить его, сказала, что наверняка должна быть «серьезная политическая причина», как бы сказал папа, чтобы американцы прибыли в Касабланку. Потом я предложила нам как следует изучить все подробности ситуации.

Говоря все это, про себя я думала, что в последнее время мне стало трудно с Самиром: он вдруг стал такой серьезный, и все-то у него должно быть политическим, и каждый раз, как я с ним не соглашалась, он утверждал, что я его не уважаю. Так что я была вынуждена либо поддакивать ему и наступать на горло собственной песне, либо принять решение и разрушить нашу дружбу. Конечно, я никогда всерьез не рассматривала второго варианта, потому что боялась самостоятельно противостоять взрослым. Когда я хотела получить что-то или устроить бунт, мне нужно было только шепнуть насчет этого Самиру, и он устраивал ад на земле. И потом мне нужно было только сидеть рядом, поддерживать его, когда требовался толчок, и хвалить, когда ему все удавалось. Взять, например, загадку американцев. Я думала, что мысль, что солдаты приплыли со своего далекого острова ради пикника, позабавит его, но не получилось. «Ты все смешиваешь, – утверждал он очень серьезно, весьма озабоченный моим будущим, – война – это война. Пикник – это пикник. Ты никогда не хочешь смотреть в глаза действительности, потому что боишься. Но то, что ты делаешь, тоже опасно, потому что ты можешь лечь спать, думая, что солдаты в Касабланке хотят нюхать цветочки и слушать птичек, а они заявятся в Фес и перережут тебе горло. Даже Малика, хоть она и намного старше, говорит такую же чушь. По-моему, это вообще проблема женщин». Я ничего не сказала на эти загадочные слова, потому что они показались мне одновременно и странными, и верными.

Самая большая проблема с американцами на самом деле заключалась в отсутствии одного из врагов. Потому что, если в Марокко не было алеманов, зачем американцы приплыли в Касабланку? После долгих обсуждений Самир придумал одно объяснение, которое показалось мне очень логичным. Он сказал, что, может быть, война – как детская игра, и американцы приплыли в Касабланку, чтобы обмануть алеманов, как мы прячемся в кувшинах, чтобы обмануть друг друга. Марокко – кувшин для американцев. Они прятались у нас, чтобы потом тайком пойти на север и напасть на алеманов. Мне показалось, что Самир это очень умно придумал, и я пожалела, что не могу так же путешествовать, как он. Именно его разъезды с папой и дядей делали его таким умным.

Я знала, что, когда ездишь по разным местам, мозг работает быстрее, потому что ты постоянно видишь новое и должна на это реагировать. И ты, разумеется, умнеешь, в отличие от тех, кто все время торчит во дворе дома. Мама тоже была в этом полностью убеждена и сказала, что мужчины как раз и держат женщин в гареме затем, чтобы те не стали слишком умными. «Когда разъезжаешь по всему миру, вот от чего голова начинает работать, – говорила мама, – а чтобы мозги спали, надо посадить их за запертыми дверьми и стенами». Она добавила, что вся кампания против жевательной резинки и американских сигарет – это на самом деле кампания и против прав женщин. Когда я попросила ее объяснить, она сказала, что сигареты и резинка – это пустяки, но мужчины противятся им, потому что это дает женщинам возможность отвечать самим за себя, решать вопросы, которые не регулируются традицией и авторитетом. «Так что, видишь ли, – сказала мама, – женщина, которая жует жвачку, на самом деле совершает революционный жест. И дело не в самой жвачке, а в том, что это не предписано правилами поведения».

Глава 19. Усы и груди

Официально мужчины не допускались на террасу; это была женская территория. В основном потому, что с террас можно было попасть в другой дом – просто залезть и спрыгнуть. А как обеспечить неприкосновенность гарема, если мужчинам позволено скакать с одной террасы на другую? Тогда контакт между двумя полами может случиться слишком легко.

Зрительный контакт между моими кузенами и соседскими дочерьми определенно имел место, особенно весной и летом, когда с террасы можно было заглядеться на потрясающие закаты. Неженатые юноши и незамужние девушки часто задерживались там в хорошую погоду, любуясь на бесподобные фесские закаты, умопомрачительные от рдяно-пурпурных облаков, раскинувших волшебные крылья по небу. Воробьи носились над головой, словно безумные. Хама вечно торчала на террасе вместе с двумя старшими сестрами – Салимой и Зубидой и тремя старшими братьями – Зином, Джавадом и Хакибом. Предполагалось, что ее братья и ногой не должны ступать на террасу, потому что там они оказывались прямо напротив дома семейства Беннис, а в нем было много девушек, как, впрочем, и юношей, брачного возраста. Но молодежь и дома Мернисси, и дома Беннис не соблюдала правил и летними вечерами сходилась на романтические беленые террасы, такие близкие к облакам. Обе семьи держались своей территории, но взгляды и улыбки неслись друг к другу, нарушая границы, и греховное вожделение витало в воздухе. Самые талантливые из молодых людей пели песни Асмахан, Абда аль-Ваххаба или Фарида, а остальные слушали затаив дыхание.

Однажды в школе на занятии по биологии, посвященном инсану – чудесному, самому прекрасному творению Аллаха, человеку, лалла Там объяснила нам, как мальчики и девочки становятся мужчинами и женщинами, способными заводить детей. Когда мы достигнем возраста двенадцати или тринадцати лет, сказала она, или, может быть, даже раньше, голоса у мальчиков станут грубее, на лицах появятся усы, и они станут мужчинами. (Когда Самир это услышал, он нарисовал на верхней губе усы сурьмой моей мамы, которую я стянула для него с богато уставленного туалетного столика.) Что же касается девушек, то у нас вырастет большая грудь и начнется хак аххар (буквально: месячные), что-то вроде кровавой диареи. Это не больно и совершенно естественно, и, когда это случится, не надо бояться. В это время нам придется носить между ног гедуар (гигиеническую прокладку), чтобы все это спрятать. Когда я в тот день пришла из школы, то сразу же спросила у мамы про гедуар, и сначала она испытала шок. А потом стала расспрашивать меня, кто мне так рано про это рассказал. Она удивилась, узнав, что не кто иной, как сама лалла Там, учительница. «Надо знать о человеческом теле и о том, как прекрасно устроил его Аллах, – сказала я, чтобы подбодрить ее, потому что она казалась растерянной. – Хороший мусульманин должен разбираться в науке и биологии, и в планетах, и в звездах». Тогда мама ужасно расстроилась, потому что поняла, что я уже не ребенок, – не потому, что я физически изменилась, но потому, что получила знания, которые, по ее мнению, надо было хранить от детей. В первый раз я получила над мамой какую-то власть, и ее дали мне знания.

Тот разговор стал поворотным пунктом в моих отношениях с мамой. Она ясно поняла, что я становлюсь самостоятельной. Наверное, она еще поняла, что время летит, ее первая дочь взрослеет, и ее собственная красота не вечна. Если я вскоре стану девушкой, это значило, что она уже стареет. «Что же еще сказала вам лалла Там? – спросила она, глядя на меня так, будто я явилась с другой планеты. – Что-нибудь про рождение детей, может быть?» Бедная мама, она просто не могла поверить, что у меня, ее малышки, в голове может быть столько космических сведений. Я сказала ей тогда, что смогу родить ребенка в двенадцать или тринадцать лет, потому что у меня к тому возрасту уже будет хак ах-хар и грудь, «чтобы накормить маленького, прожорливого, вечно хнычущего младенца». Она была слегка ошеломлена. «Ну что ж, – наконец сказала она. – Я бы подождала еще годик или два, прежде чем говорить о таких вещах, но раз уж вас этому научили…» Потом я сказала, что ей не надо волноваться, потому что я уже давно обо всем этом знала из театральных постановок, сказок и разговоров взрослых женщин. Теперь же знание стало официальным, вот и все. Чтобы подбодрить ее, я пошутила, что голос у Самира скоро станет как у Факиха Насири, имама нашей местной мечети.

Однако я не сказала маме, что твердо вознамерилась стать неотразимой газалой, роковой женщиной, газелью, и что уже сильно увлеклась сомнительной шур, астрологической магией, все благодаря счастливой рассеянности Хамы, которая имела обыкновение забывать свои волшебные книги где попало. У Хамы в комнате были дюжины этих книг, и, так как она никогда их не прятала, я стала настоящим специалистом, когда надо было запомнить заклинания или скопировать магические чертежи талисманов со сложными рядами букв и чисел в те короткие, напряженные моменты, когда она выходила из комнаты.

Чтобы творить волшебство на террасе, надо было не менее хорошо разбираться в астрономии. Я проводила часы, разглядывая закатное небо и расспрашивая всех, кто оказывался рядом, как называются звезды, в порядке их появления. Иногда мне снисходительно говорили, а иногда резко прерывали: «Помолчи! Разве ты не видишь, что я размышляю? Как можно болтать языком, когда вокруг такая красота?»

Что до меня, то совершение ритуалов шур, например, когда сжигали маленькие белые свечи в новолуние или ужасно красивые длинные в полнолуние или шептали тайные заклятия, пока над головой мерцали Захра (Венера) или аль-Муштари (Юпитер), казалось мне самым захватывающим проступком из всех, что совершались на террасе. Мы все участвовали в этом, потому что женщинам требовалась помощь детей, чтобы держать свечи, читать заклинания и делать всяческие особые движения. Млечный Путь мерцал так близко, что нам казалось, будто он светит только для нас.

Хама, да помилует ее Аллах, совершенно забывала про мой возраст, когда увлекалась чтением вслух глав «Талсам аль-камар» («Талисман полнолуния») из трактата имама аль-Газали «Китаб аль-авфак»[30]. Там говорилось, как произносить непонятные заклинания в особые дни и часы, когда небесные тела выстраиваются определенным образом. Не всякая литература об астрологии и астрономии считалась сомнительной. Уважаемые историки, такие как аль-Масуди, писали о влиянии полной луны на мир, включая растения и людей, и их труды часто читали вслух. Я внимательно слушала, что говорил аль-Масуди о луне: благодаря ей растут деревья, созревают плоды и животные становятся тучными. А еще она вызывает у женщин хак ах-хар.

Боже мой, думала я, если способна на все это, она уж точно поможет моим волосам стать длинными и прямыми и моей груди вырасти, до чего, к моему сожалению, еще было далеко. Я заметила, что Малика в последнее время начала красиво двигать плечами, – она держалась как египетская принцесса Фарида до развода, – но она могла позволить себе это, потому что у нее что-то происходило. Нельзя было сказать, что у нее уже выросла грудь, но все равно под одеждой набухали два маленьких мандарина. А у меня не было ничего, кроме отчаянной надежды, что скоро так случится и со мной.

Однако больше всего завораживало меня в этой магии на террасе то, что такое ничтожество, как я, могло оплетать заклятиями эти чудесные небесные тела, летящие над головой, и поймать в сети малую толику их света. Я стала специалистом по названиям, которые арабы дали луне. Новую луну называли хиляль, то есть полумесяц, а полную – камар или бадр. И камар, и бадр также означали очень красивого мужчину или женщину, потому что именно в эти фазы луна самая яркая и совершенная. У фаз между хилялем и камаром были другие названия. Тринадцатую ночь называли байд, то есть белая, из-за прозрачного неба, а савад – это черная ночь, когда луна прячется за солнцем. Когда Хама сказала мне, что моя звезда – Захра (Венера), я стала ходить медленно, будто сделанная из пористой небесной субстанции. Мне казалось, что я могу расправить серебряные крылья, когда мне только вздумается.

В астрологии мне очень нравился невероятный размах ее применения. Можно было усилить действие заклинания, чтобы влиять на влиятельных людей, например на бабушку, или короля, или хотя бы на местного зеленщика, который обсчитается в твою пользу, когда ты будешь платить ему за что-нибудь дорогое, – надо только как следует спланировать ритуал. Но лично для меня важными были только две вещи. Во-первых, чтобы учителя ставили мне хорошие отметки, и, во-вторых, увеличить мою привлекательность.

Конечно, я хотела очаровать Самира, хотя, по-моему, происходило ровно противоположное, и наши отношения становились все сложнее. Во-первых, подобно папе и дяде, он глубоко презирал и осуждал шур, считая магию полным вздором. Из-за этого, конечно, мне приходилось надолго уходить по вечерам и полностью исчезать в полнолуние. Кроме того, я была вынуждена привлекать заклятиями воображаемых арабских принцев моего возраста, которых я еще не знала. Но все-таки я соблюдала осторожность. Я не хотела забрасывать свои волшебные сети слишком далеко от Феса, Рабата или Касабланки, и даже Марракеш казался мне слишком далеким, хотя Хама сказала, что молодая марокканка может найти мужа даже в Лахоре, Куала-Лумпуре или Китае. «Аллах дал мусульманам огромную территорию и удивительно разнообразную», – сказала она. Гораздо позже я узнала, что волшебные заклятия работают только в том случае, если ты лично знакома со своим принцем и можешь мысленно представить его во время ритуала. Выходило, что у меня серьезные проблемы, ведь после того, как я исключила Самира – он на этом категорически настоял, – мне просто некого было себе представлять. Большинство мальчиков, с которыми я играла в школе, были гораздо ниже и младше меня, а мне хотелось, чтобы мой принц был хотя бы на сантиметр повыше и на несколько часов старше. И все-таки я разбиралась в магии, и это придавало мне уверенности.

Если тебе нужно, чтобы мужчина безумно влюбился в тебя, надо усиленно думать о нем в пятницу вечером ровно в тот момент, когда в небе появляется Захра. И все время повторять такое заклинание:

Лаф, лаф, лаф,

Даф, даф,

Ябех, дибех,

Галбех, галбех,

Даудж, даудж,

Арак садрух,

Хах, хах.

Конечно, чтобы заклинание подействовало, надо было читать слова спокойно и мелодично, не делая ошибок, а это было практически невозможно, потому что текст был совершенно непонятный – не на арабском языке. Разве он мог быть арабским, если заклинания произносятся на языке сверхъестественных джиннов, который подслушали и расшифровали талантливые ученые и записали ради блага человечества? Мое плохое произношение, объясняла я себе, послушно читая заклинание, вот причина, почему волшебство не действует, и никак не появляется принц, чтобы просить моей руки. Неправильно произносить магические слова было к тому же еще и очень опасно, потому что джинны могли рассердиться и оставить шрам у тебя на лице или вывихнуть ногу на всю жизнь. Если бы рядом был Самир, мой защитник, он бы проверил мое произношение и спас бы меня от гнева джиннов. Но он оставался совершенно безразличным к моей новоявленной и внезапной одержимости желанием стать роковой красоткой.

Когда дело касалось магии, Мина от всего сердца соглашалась с Самиром, и хотя она проявляла большую терпимость к ритуалам на террасе, она тем не менее была против, говоря, что пророк их запрещал. Все остальные твердили ей, что пророк был против только черной магии, которую творят во вред людям, но если сжигаешь талисманы, мускус или шафран или читаешь заклинания в полнолуние, чтобы стать привлекательнее, отрастить волосы, стать выше или увеличить грудь, это нормально. Аллах милосерден (латиф) и полон нежности и прощения (рахим) к своим хрупким и несовершенным творениям. У него достаточно великодушия, чтобы понять их потребности. Мина возражала, что пророк не проводил таких различий и что всех женщин, которые занимаются магией, ждет неприятный сюрприз в Судный день. Записанные ангелами деяния приведут их прямо в ад.

Но шур, то есть волшебство, на самом деле представлял для гаремов далеко не такую опасность, как решение сторонников независимости поддержать образование женщин. Весь город встал вверх тормашками, когда религиозные авторитеты мечети Карауин, включая факиха[31] Мохаммеда аль-Фасси и факиха мулая Беларби Алауи, поддержали право женщин ходить в школу и при поддержке короля Мохаммеда V призвали патриотов открыть учебные заведения для девочек. Услышав эту новость, мама тут же попросила папу перевести меня из религиозной школы лаллы Там в «настоящую», и в ответ он созвал официальный семейный совет. Семейный совет – серьезное дело, обычно к ним прибегали только в тех случаях, когда кому-то из семьи нужно было принять серьезное решение или когда он стоял перед каким-то неразрешимым конфликтом. Что касается перевода в другую школу, то решение было слишком важным, чтобы папа принимал его в одиночку, без поддержки семьи. Это был огромный шаг – перейти из традиционного, всем известного заведения, которое до сих пор было единственным доступным вариантом для маленьких девочек, в начальную школу по французской модели, где девочек учили математике, иностранным языкам и географии, где было много учителей-мужчин и где дети занимались гимнастикой в шортах.

Так совет и состоялся. Дядя, бабушка лалла Мани и все мои молодые двоюродные братья, хорошо разбиравшиеся в недавних изменениях в деле образования благодаря местной и иностранной прессе, пришли помочь папе принять решение. Но совет был бы несправедливым, если бы там не было никого, кто поддерживал бы маму, которая и поставила вопрос. Обычно маму представлял ее отец, но, так как он жил далеко на ферме, присылал заместителя в лице дяди Тази, брата моей матери, который жил неподалеку. Дядю Тази всегда приглашали на наши семейные советы, когда вопрос касался моей матери, чтобы обеспечить равенство и не дать группе Мернисси объединенными силами атаковать ее интересы. Поэтому дядю Тази пригласили, и совет состоялся. И мама вышла оттуда вне себя от радости, ведь под конец было все-таки решено перевести меня в новую школу. И не только меня: все десятеро моих двоюродных сестер тоже будут учиться там. Все мы с радостью попрощались с лаллой Там и поспешили в новую школу мулая Брахима Кеттани, находившуюся всего в нескольких метрах от наших ворот.

Перемена оказалась просто невероятной, и я была в полном восторге. В религиозной школе нам приходилось целый день сидеть по-турецки на подушках с одним перерывом на обед, который мы приносили с собой из дома. Дисциплина поддерживалась самым жестоким образом – лалла Там хлестала нас плетью, если ей не нравилось, как ты смотришь, говоришь или читаешь. Часы тянулись целую вечность, пока ты медленно заучивал и читал свой урок наизусть. Но в новой школе все было современное. Мы сидели на стульях за одной партой с двумя другими девочками или мальчиками. Кто-то постоянно перебивал, и тебе никогда не было скучно. Мы не только перепрыгивали с предмета на предмет – с арабского на французский, с математики на географию, – но и переходили из одного класса в другой. Между уроками можно было выскользнуть наружу, покувыркаться, занять нута у Малики и даже попросить разрешения сходить в туалет, который находился в другом конце здания. Это давало тебе полных десять минут официального отпуска, и, даже если ты чуть-чуть задерживалась, тебе надо было только тихонько постучать в дверь класса, а потом войти. Два стука в дверь, потом открыть ее и войти – это приводило меня в экстаз, потому что в нашем доме двери были либо закрыты, либо открыты, и стучать было бессмысленно. Не только из-за толщины огромных дверей, но и потому, что ребенку не разрешалось закрывать открытую дверь или открывать закрытую. Вдобавок ко всем этим волнующим нововведениям у нас теперь было две длинные перемены между уроками, просто чтобы поиграть во дворе, одна в середине утра, другая после обеда, и еще две перемены на молитву, одна в полдень, перед обедом, вторая ближе к вечеру, когда нас вели в школьную мечеть после ритуального омовения в фонтанчике неподалеку.

Но и это было не все. В довершение ко всему теперь мы шли обедать домой, и тогда из-за нас, детей семейства Мернисси, короткий участок улицы между школой и домом погружался в хаос. Мы прыгали вверх-вниз вокруг осликов, переходивших нам дорогу, нагруженных свежими овощами, а иногда мальчики даже умудрялись залезть верхом на тех, кто шел без груза. Казалось настолько восхитительным, что мне можно днем находиться на улице, я часто кидалась обнимать маленьких осликов с их мягкими влажными глазами, и мне удавалось чуть-чуть с ними поболтать, прежде чем хозяин замечал меня и прогонял. Еще одним нашим любимым занятием было собираться вокруг Мимуна, продавца жареного нута, но мы постоянно попадали в неприятности, потому что количество нута, который он нам вручал, никогда не совпадало с количеством денег, которые он получал взамен. Тогда он шел с нами до ворот дома, клялся святым мулаем Идриссом, покровителем Феса, что никогда больше не будет иметь с нами дела и что кто-то из нас угодит прямо в ад, потому что мы едим то, за что не заплатили. Наконец через несколько недель привратник Ахмед придумал мудрое решение: мы все заранее отдадим ему наши деньги на нут, и он будет платить Мимуну в конце каждой недели. Если кто-то из нас исчерпает кредит, он поставит в известность и нас, и Мимуна.

В современной школе было так здорово, что я даже стала получать хорошие отметки и скоро стала умной, хотя делала все безнадежно медленно, даже ела и говорила. Я нашла и еще один способ быть звездой: я выучила наизусть много национально-освободительных песен, которые мы пели в школе, и папа так гордился, что просил меня петь их перед бабушкой лаллой Мани как минимум раз в неделю. Сначала я пела стоя на полу. Потом, когда я увидела, какое впечатление производит мои песни, я попросила разрешения вставать на табуретку. Потом я замахнулась еще выше и попросила папу повлиять на маму и разрешить мне надевать мое платье, как у принцессы Аиши, во время пения. Платье с атласным верхом и кружевами со всех сторон было скопировано с того, которое иногда надевала принцесса, когда сопровождала отца, короля Мохаммеда V. Принцесса Аиша часто ездила по стране с речами об освобождении женщин, и это подтолкнуло маму к тому, чтобы заказать для меня такое же платье. Обычно мне разрешали надевать его только по большим праздникам, потому что оно было все белое и легко пачкалось. Мама терпеть не могла, когда я пачкала одежду. «Но как же не пачкаться, если бедный ребенок хочет вести нормальную жизнь, – защищал меня отец. – Кроме того, девочки растут так быстро, что это платье к концу года может оказаться совершенно бесполезным». В конце концов, чтобы сделать мои выступления идеальными, я предложила папе дать мне флаг Марокко, уменьшенный мне по росту, чтобы ставить его рядом во время пения, но он сразу же отверг эту мысль. «Есть граница между хорошим выступлением и балаганом, – сказал он. – И искусство может процветать только там, где если границу тщательно соблюдают».

Но если у меня все шло хорошо благодаря моим новым наставникам, у мамы дела шли плохо. После всех новостей о египетских феминистках, марширу ющих по улицам, становящихся министрами правительства, о турецких женщинах, занимающих всевозможные официальные посты, и о нашей собственной принцессе Аише, по-арабски и по-французски призывающей женщин жить по-современному, гаремная жизнь стала для нее невыносимей прежнего. Мама кричала, что ее жизнь абсурд – мир меняется, и стены с воротами долго не простоят, а ее все равно держат в тюрьме. И она не видела в этом никакой логики. Она просила разрешить ей научиться грамоте – в некоторых школах в нашей же округе проходили такие занятия, но на семейном совете ей отказали. «Школы для девочек, а не для матерей, – сказала лалла Мани. – Это не в наших обычаях». «Ну и что? – возразила мама. – Кому польза от гаремов? Что хорошего я могу сделать для страны, сидя в этом дворе, как пленница? Почему нас лишают образования? Кто придумал гарем, для чего? Может мне кто-нибудь это объяснить?»

По большей части ее вопросы повисали в воздухе без ответа, словно потерявшиеся бабочки. Лалла Мани опускала глаза и избегала ее взгляда, а Хама и тетя Хабиба пытались сменить тему. Мама молчала какое-то время, а потом старалась найти утешение для себя, рассуждая о будущем детей. «По крайней мере, у моих дочерей жизнь будет получше и возможностей побольше, – говорила она. – Они получат образование и поедут путешествовать. Они откроют мир, разберутся в нем и в конце концов будут участвовать в его преобразовании. В теперешнем виде мир – гнилое место. По крайней мере, для меня. Может, вы, дамы, нашли секрет, как быть счастливой во дворе». Потом она поворачивалась ко мне и говорила: «А ты поменяешь мир, правда? Ты создашь мир без стен и границ, когда у всех привратников будет выходной каждый день в году». Потом следовало долгое молчание, но красота нарисованных ею образов оставалась и летала над двором словно аромат, словно греза. Невидимая, но мощная.

Глава 20. Мечта без слов о крыльях и полете

Однажды во дворе было, как обычно, тихо и спокойно, и все стояло на своих местах. Но, может быть, там было тише и спокойнее обычного. Я очень ясно слышала хрустальную музыку фонтана, будто люди затаили дыхание, ожидая, что что-то должно произойти. Или, может быть, кто-то творил мираж. Я знала из волшебных книг Хамы и из разговоров с нею, что можно посылать образы другому человеку, если развить у себя таркиз, силу концентрации, такую же, с которой готовятся к молитве, но только сильнее. Лалла Там утверждала, что большая часть молитвы и есть сосредоточение. «Молиться – значит создать пустоту, забыть о мире на несколько минут и думать только о Боге. Нельзя одновременно думать о Боге и повседневных заботах, как нельзя одновременно идти в разные стороны. Если так делать, никуда не придешь, по крайней мере не туда, куда хочешь».

Сосредоточенность, как сказала тетя Хабиба, нужно тренировать и для практических целей. «Как можно разговаривать или ходить, не говоря уж о том, чтобы вышивать или готовить еду, если твои мысли где-то бродят? Ты хочешь быть как Стела Беннис?» Я уж точно не хотела быть как Стела Беннис, одна из дочерей наших соседей, которая никогда не запоминала имен. Она то и дело спрашивала у всех «ты кто?», но ответ не задерживался в ее маленьком мозгу. Стоило тебе пересесть или ей повернуть голову, как ты снова вставала перед неизбежным вопросом: «Как тебя зовут?» Ее назвали Стела, что значит «ведерко», потому что все полученные сведения сразу же проливались у нее из головы, словно вода. Но хотя сосредоточенность было важной частью моего обучения, я стала относиться к ней серьезно, только когда Хама сказала мне, что благодаря сосредоточенности я смогу внушать окружающим людям мысленные образы. Эта волшебная идея напомнила мне про услышанные украдкой разговоры Хамы с мамой и тетей Хабибой, которые хотели сделать так, чтобы у всех во дворе выросли крылья.

Тетя Хабиба сказала, что крылья могут вырасти у любого. Надо только как следует сосредоточиться. Крылья будут невидимые, не как у птиц, но не хуже, и чем раньше ты начнешь сосредотачиваться на полете, тем лучше. Но когда я попросила ее объяснить, она нетерпеливо отмахнулась и предупредила, что некоторым чудесным вещам научить невозможно. «Надо просто всегда следить за подходящим моментом, чтобы успеть схватить бурлящую шелковистость крылатой мечты», – сказала она. Но еще она упомянула, что крылья могут вырасти, когда выполнены два необходимых условия: «Во-первых, надо чувствовать, что ты взаперти, и, во-вторых, верить, что ты сможешь вырваться из-под замка». После короткого смущенного молчания тетя Хабиба добавила еще несколько слов, нервно крутя свой головной шарф, а это был признак, что она собирается поведать мне какую-то неприятную правду. «А для тебя третье условие, моя дорогая, – перестать засыпать всех вопросами. Наблюдать – это тоже хороший способ учиться. Если ты будешь слушать с закрытым ртом, зоркими глазами и настороженными ушами, ты сможешь принести больше волшебства в свою жизнь, чем торча на террасе и высматривая Венеру или месяц!»

Этот разговор пробудил во мне и тревогу, и в то же время гордость. Тревогу потому, что, как видно, мое тайное посвящение в магию, заклинания и волшебные книги – уже не секрет. А гордость потому, что, каковы бы ни были мои секреты, они больше принадлежали к миру взрослых, чем детей. Магия – секрет посерьезнее, чем стащить фрукты перед десертом или убежать, не заплатив Мимуну, продавцу нута. Еще я почувствовала гордость, потому что поняла, что магия, как мороженое, бывает разных видов. Ткать нити между собой и звездами – это одно; сосредотачиваться на невидимых мечтах и раскрывать крылья изнутри – другое, более неуловимое. Хотя никто, по-моему, не хотел помочь мне разобраться в этом втором способе, и если он и описывался в книгах Хамы, у меня ни разу не хватило времени, чтобы о нем прочитать.

В тот памятный день у меня появилось странное ощущение, будто кто-то влияет на рост крыльев или внушает образ полета этому с виду спокойному двору. Но кто эта волшебница? Я плотно закрыла рот, открыла уши и осмотрелась. Женщины, поглощенные вышивкой, разделились на две команды. Каждая сосредоточенно молчала над своим узором. Но когда во дворе наступало такое всеобщее молчание, это значило, что идет безмолвная война. И стоило только внимательно посмотреть, что вышивают женщины, как сразу стало бы ясно, из-за чего война ведется: из-за вечного разрыва между таклиди, традиционным, и асри, современным. Хама и мама, представляя приверженцев современного, вышивали незнакомый рисунок, похожий на распростертое в полете крыло большой птицы. Это была не первая их птица, но, очевидно, они эпатировала не меньше, чем прежде, потому что другой лагерь во главе с бабушкой лаллой Мани и лаллой Радией, осуждал их работу, как и все остальные, утверждая, что подобный рисунок совершенно неприличен. Сами они вышивали традиционный узор. Тетя Хабиба была на их стороне и делила с ними одну мрему, но только потому, что не могла позволить себе открыто объявить себя революционеркой. Она вышивала молча, занимаясь своим скромным делом.

Современному лагерю между тем скромность была чужда. На самом деле Хама и мама сидели с довольно демонстративным видом, потому что на них были моднейшие копии знаменитой шляпки Асмахан: из черного бархата, с малюсенькими жемчужинками по краям, треугольной вуалеткой, падавшей на лоб, и вышитым словом «Вена». Хама или мама периодически начинали напевать знаменитую, но не любимую традиционалистами песню «Блаженные ночи в Вене», благодаря которой и появилась шляпка. Лалла Мани хмурилась, когда они напевали, потому что считала песенку о декадентских развлечениях в столице западной страны оскорблением исламу и его нравственным принципам. Как-то Самир решил разузнать, что такого особенного в Вене, и Зин сказал ему, что в этом городе люди танцуют танец под названием вальс всю ночь до утра. Мужчина и женщина сжимают друг друга в объятиях и танцуют, кружась, пока не падают от любви и блаженства, как одержимые джиннами. И все эти объятия и танцы творятся в красиво отделанных ночных клубах или даже прямо на улицах в праздники, когда город мерцает огнями в темноте, как будто тоже празднует любовное объятие. Лалла Мани фыркнула: «Когда порядочные мусульманские жены начинают мечтать о танцах в непристойных европейских городах – это конец».

Сначала лалла Радия, мама Хамы, не желала, чтобы ее дочь носила венскую шляпку, и обвиняла мою маму, что она плохо влияет на Хаму. Отношения между лаллой Радией и мамой настолько накалились, что они почти перестали разговаривать друг с другом. Но Хамой овладел такой сильный приступ хема (депрессии), и она погрузилась в такой ступор, что лалла Радия не просто передумала насчет шляпки, но и собственноручно возложила ее на голову дочери. Тем не менее все равно понадобилось некоторое время, чтобы Хама перестала глядеть в пустоту неподвижным, немигающим взглядом.

В этот волшебный день лалла Мани все не умолкала о том, что обязательно надо соблюдать традиции, таклид. Все, что противоречит наследию предков, сказала она, нельзя считать ценным с эстетической точки зрения, и это относится ко всему, начиная от блюд и причесок и заканчивая законами и архитектурой. Нововведения идут рука об руку с уродством и непристойностью. «Можешь не сомневаться, твои предки уже нашли наилучшие способы делать то или другое, – сказала она, глядя прямо на маму. – Неужели ты думаешь, что ты умнее всей вереницы поколений, которые были до тебя и боролись за лучшее?» Делать что-то новое – это бида, преступное нарушение наших священных обычаев.

Мама на миг оторвалась от вышивки, чтобы ответить лалле Мани. «Каждый день я жертвую собой и уступаю перед обычаями, чтобы жизнь текла мирно в этом благословенном доме, – сказала она, – но есть личные вещи, например вышивка, которые помогают мне дышать, и я не собираюсь от них отказываться. Мне никогда не нравилась традиционная вышивка, и я не понимаю, почему нельзя вышивать что хочется. Я никому не причиняю вреда, если придумываю необычную птицу, а не вышиваю один и тот же безумно надоевший фесский узор».

Хама и мама вышивали крылья голубого павлина, и они поместили его на красный шелковый камис для Хамы. Когда камис будет закончен, они вышьют еще один, для мамы. Женщины, которые разделяли одни и те же идеи, часто и одевались одинаково, чтобы показать свою солидарность.

Источником вдохновения для павлина Хамы послужили «Рассказы о животных и птицах» Шахерезады. Хама обожала эту сказку, потому что в ней соединялись две ее любимые вещи: птицы и необитаемые острова. Сказка начиналась с того, что птицы во главе с павлином убежали с опасного острова на безопасный:

«Когда же настала сто сорок шестая ночь, Шахерезада сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что был в древние времена и минувшие годы павлин, который ютился на берегу моря со своей женой. И место это изобиловало львами, и были там всякие звери, а деревья и реки были в том месте многочисленны. И этот павлин с женою ютились ночью на одном дереве из этих деревьев, боясь зверей, а днем спозаранку вылетали, чтобы найти пропитание. И они жили так, пока их страх не усилился, и стали они искать другое место, где бы приютиться. И когда они искали такое место, вдруг показался остров изобилующий деревьями и реками, и они опустились на этот остров и поели и напились…»

Хаму в сказке восхищало то, что, когда паре не понравился первый остров, они отправились на поиски другого, получше. Мысль о том, чтобы улететь и найти место, где ты будешь счастливой, если ты недовольна тем, что у тебя есть, завораживала Хаму, и она просила тетю Хабибу снова и снова повторять начало сказки, как будто ей вечно было недостаточно, пока остальные слушатели не начинали возмущаться. «Ты грамотная, прочитай сама, – говорили она, – иди и прочитай хоть сто раз, если хочешь, а тете Хабибе дай продолжать. Прекрати все время ее перебивать!» Всем очень хотелось узнать, что сталось с птицами, ведь они отождествляли себя с этими хрупкими, но дерзкими существами, которые отправились в опасное путешествие на чужие острова. Но Хама уговаривала, что читать – совсем не то же самое, что слушать тетю Хабибу, которая так прекрасно нанизывает слова друг за другом.

«Я хочу, чтобы вы поняли смысл сказки, – говорила Хама, с вызовом глядя на лаллу Мани. – Это сказка не про птиц, а про нас. Жить – значит двигаться, искать лучшего места, рыскать по миру в поисках более гостеприимных островов. Я выйду замуж за человека, с которым смогу искать острова!» Тогда тетя Хабиба просила ее не использовать сказку бедной Шахерезады для своей пропаганды и опять вносить разлад в общество. «Прошу тебя, ради бога, вернемся к птицам», – говорила она и потом продолжала повествование. Но хоть тетя Хабиба и обращалась к женщинам как к коллективу, на самом деле между ними не было глубокой внутренней связи. Женщин разделяла непреодолимая пропасть, и конфликт из-за узоров для вышивки был проявлением гораздо более основополагающего антагонизма мировоззрений.

Вышивка таклиди (традиционная) требовала больших затрат времени и делалась напоказ, а узоры асри (современные) были чистым удовольствием ради удовольствия. Вышивать таклиди утомительно, надо часами делать очень плотные стежки тоненькими нитями, чтобы заполнить всего лишь несколько сантиметров ткани. Таклиди часто использовалась для украшения приданого в традиционном стиле, например подушек и покрывал на кровать, и занимала месяцы, иногда годы. Стежки должны выглядеть одинаково с обеих сторон, а когда одна нить кончается, другую нужно вплетать, чтобы с изнанки не было ни одного узелка. Лалле Радии, у которой было много дочерей на выданье, нужно было много вышивки таклиди. Напротив, птицы, которые вышивали Хама с мамой, выходили очень быстро. Они делали более свободные стежки, двойной нитью, и, конечно, с обратной стороны были видны беспечно оставленные узелки. Но все равно результат у них выходил не менее чудесный, чем таклиди, или даже еще чудесней благодаря неожиданным узорам и непривычным сочетаниям цветов. В отличие от таклиди, которая присутствовала в обстановке дома, современные узоры предназначались не для того, чтобы выставлять их напоказ; вышивальщицы ограничивались менее заметными предметами личного обихода – например, камисами, шароварами, платками и другой одеждой.

Надо сказать, бунт в виде вышивки в современном стиле представлялся весьма благодарным делом, потому что всего за два-три дня можно было заполнить целые метры ткани. А то и еще быстрее, если взять тройную нить или делать стежки посвободнее. «Ну и как можно научиться дисциплине, если класть стежки так свободно?» – возразила лалла Мани, когда я сказала ей про это. Ее замечание меня довольно сильно встревожило. Все твердили, что из человека, который не научился дисциплине, ничего не выйдет. А мне совершенно не хотелось быть ничтожеством. Так что после этого замечания я много времени тратила на то, чтобы перебегать от одной мремы к другой, пробуя чуть-чуть свободы и расслабленности у сторонниц современности и потом чуть-чуть строгой дисциплины у сторонниц традиции.

Тетя Хабиба не очень любила однообразную и сложную вышивку таклиди, и мама с Хамой это знали. Но они еще знали, что она не может выражать своих чувств потому, что бессильна, и потому, что не смеет нарушить равновесие между двумя лагерями. Равновесие имело большое значение для двора, это понимали все. Правда, время от времени мама и Хама обменивались короткими взглядами и улыбками с тетей Хабибой, чтобы подбодрить ее и дать ей знать, что они ей сочувствуют. «Пожалуйста, тетя Хабиба, вернемся к птицам!» – упрашивали они. Когда тетя Хабиба рассказывала сказку по просьбе слушателей, это автоматически освобождало ее от обязанности вышивать, и я заметила, что, прежде чем продолжить повествование, она устремляла взгляд на лоскуток голубого неба в раме над нами, как будто благодаря Бога за все таланты, которыми он ее одарил. Или, может быть, она нуждалась в помощи, чтобы разжечь в душе неуверенное пламя.

Новый остров, которые нашли павлины, оказался раем с густой растительностью и бурными источниками. Кроме того, он был вне досягаемости для человека, этого опасного существа, уничтожающего природу:

«Знай, что сын Адама может вытащить рыбу из моря и бросить в птиц глиняные пули и спалить своим коварством слона. От зла сына Адама не уцелеет никто, и не спасется от него ни птица, ни зверь».

На острове было безопасно, потому что он находился далеко от берегов посреди моря, куда не достигали человеческие корабли и торговые пути. Павлины жили мирно и счастливо, как вдруг однажды им встретилась напуганная гусыня, которой снились странные кошмары:

«…и тогда вдруг подбежала к ним гусыня. В сильном испуге бежала она до тех пор, пока не прибежала к дереву, на котором был павлин с женой, и тогда только успокоилась. И павлин не усомнился, что у этой гусыни удивительная история, и спросил ее, что с нею и почему она боится, и гусыня сказала: «…я всю жизнь провела на этом острове в безопасности, не видя дурного. И однажды ночью я заснула и увидела во сне образ сына Адама, который говорил со мной, и я говорила с ним. И я услышала, как кто-то говорит мне: «О гусыня, остерегайся сына Адама и не обманывайся его речами и тем, что он принесет тебе: велики его хитрости и обманы! Берегись же всячески его коварства…» И я пробудилась ото сна, испуганная и устрашенная, и у меня до сих пор не расправилась грудь: так я боюсь для себя зла от сына Адама».

Хама всегда приходила в страшное волнение, когда тетя Хабиба доходила до этого места, потому что она очень переживала из-за того, как относятся к птицам на террасах и улицах Феса. На террасе у молодых ребят было обычным развлечением гонять и охотиться на воробьев специально для этого сделанными рогатками или луками со стрелами, и те, кто убивал больше птиц, удостаивались восхищения и похвал. Но когда братья Хамы Зин и Джавад развлекались убийством воробьев, она часто кричала и плакала. Шумные птицы сотнями наполняли воздух перед закатом, крича, словно боялись наступления ночи. Охотники приманивали их поближе, разбрасывая оливки по полу террасы, потом прицеливались и стреляли. Хама стояла, смотрела на братьев и спрашивала, какое же удовольствие в том, чтобы стрелять и убивать крохотных божьих тварей. «Даже птицы не могут жить счастливо в этом городе», – говорила она и потом бормотала себе под нос, что, наверное, есть что-то ужасно неправильное в том месте, где даже к безвредным воробьям, совсем как к женщинам, относятся как к опасным хищникам.

Чтобы изобразить историю павлина на ярко-красном шелке, Хама сначала хотела взять гораздо более темную синюю нить. Но в гареме женщины не ходили за покупками. Им не разрешалось просто так пойти на Киссарию, в тот район Медины, где в малюсеньких лавчонках лежали груды чудесных шелков и бархатов всевозможных цветов. Нет, им приходилось объяснять свои желания сиди Аллялю, и тот уже приносил им, что было нужно.

Хаме пришлось несколько месяцев ждать, прежде чем она получила красный шелк такого оттенка, который она искала, и потом еще несколько недель дожидаться подходящего синего цвета, но и тогда все равно цвета были не совсем те, что надо. Под словами «красный» и «синий» она и сиди Алляль подразумевали не совсем одно и то же. Люди, заметила я, часто имели в виду разное, даже когда разговаривали о банальных вещах вроде оттенков. Поэтому неудивительно, что такие слова, как «гарем», вызывали у них такие резкие разногласия и ожесточенные споры. Меня очень успокоило, когда я поняла, что взрослые могут до такой же степени не разбираться в важных вещах, как и я сама.

Сиди Алляль был четвероюродным братом лаллы Мани, и это давало ему большое влияние. Это был красивый, высокий мужчина с тонкими усиками и фантастическим умением слушать, отчего многие женщины завидовали его жене лалле Захре. Еще у него был очень хороший вкус, и он носил искусно вышитые бледно-бежевые турецкие жилеты из плотной шерсти, шаровары в индийском стиле и изящные шлепанцы из серой кожи. Поскольку он находился в приятельских отношениях с большинством лавочников в Киссарии, они подбирали для него самые изысканные тюрбаны, привезенные паломниками из Мекки. Сиди Алляль никогда не приступал к делу, не предложив сперва своему клиенту каплю духов для расслабления, и, когда ты объясняла ему, какие товары тебе требуются, в этом было что-то очень чувственное. Женщины не торопились, говорили с расстановкой, подбирали точные слова, описывая атласное ощущение от ткани, мельчайшие нюансы цветов или неуловимое сочетание ароматов, если им нужны были какие-то духи.

Заставить сиди Алляля в точности понять, какой шелк и нити нужны тебе для вышивки, это была очень тонкая работа, и женщины, у которых язык был подвешен не так хорошо, упрашивали своих более красноречивых подруг рассказать об их желаниях за них. Свои желания нужно было терпеливо объяснить сиди Аллялю, потому без его содействия ничего не вышло бы. Поэтому все женщины описывали свои вышивальные проекты – какие растения она хочет изобразить, какого цвета, оттенки бутонов, а иногда и целые деревья с замысловатыми ветками. Другие описывали острова в окружении лодок. Обездвиженные границами, женщины творили целые пейзажи и даже миры. Сиди Алляль слушал более или менее заинтересованно в зависимости от статуса собеседницы.

К сожалению, сиди Алляль становился на сторону лаллы Мани, если вставал вопрос о важности традиции и вышивки таклиди. Такая пристрастность ставила разведенных и вдовых родственниц вроде тети Хабибы в неудобное положение. Разговаривая с сиди Аллялем, они и помыслить не могли ни о чем, кроме традиционного узора, и поэтому им приходилось прибегать к помощи более сильных женщин, например мамы и Хамы, чтобы те за них рассказали, какие шелка нужны им для воплощения своих новаторских замыслов. Тете Хабибе приходилось скрывать своих птиц глубоко в воображении. «Когда ты бессильна, главное – чтобы у тебя была мечта, – часто говорила она мне, пока я приглядывала за лестницей, чтобы она могла спокойно вышивать сказочную однокрылую зеленую птицу на секретной мреме, которую прятала в самом темном углу комнаты. – Правда, одной мечты, без влиятельного положения, чтобы настоять на своем, недостаточно, чтобы преобразить мир и заставить стены исчезнуть, но это все-таки она помогает тебе сохранять достоинство».

Достоинство – это иметь мечту, сильную, которая позволяет тебе представить мир, где у тебя есть место, где твои поступки имеют значение.

Ты в гареме, когда мир в тебе не нуждается.

Ты в гареме, когда твой вклад не имеет значения.

Ты в гареме, когда то, что ты делаешь, бесполезно.

Ты в гареме, когда планеты вращается вокруг тебя, а ты по шею погружена в презрение и пренебрежение.

Только один человек может изменить это и сделать так, чтобы мир кружился в другую сторону. И это ты.

Если ты восстанешь против презрения и будешь мечтать о другом мире, ты повернешь его в другую сторону.

Но ты должна любой ценой противиться тому, чтобы окружающее презрение проникло в твою душу.

Когда женщина начинает думать, будто она ничто, маленькие воробьи кричат.

Кто защитит их на террасе, если никто не представляет себе мира без рогаток?

«Матери должны говорить мальчикам и девочкам, как важно мечтать, – говорила тетя Хабиба. – Мечты помогают понять, куда идти. Недостаточно отвергнуть этот двор, надо представить себе те луга, которыми ты хочешь его заменить». Но как, спросила я тетю Хабибу, отличить друг от друга все эти желания, томления, которые охватывают тебя, и найти то, на котором нужно сосредоточиться, самую главную мечту, которая позволяет тебе видеть новый мир? Она сказала, что детям нужно быть терпеливыми, эта главная мечта появится и расцветет внутри, и тогда, по тому наслаждению, которое она подарит тебе, ты поймешь, что она и есть то истинное сокровище, которое скажет тебе, куда идти, и осветит твой путь. Еще она сказала, что пока мне не надо беспокоиться, потому что я принадлежу к давней династии женщин с сильными мечтами. «Твоя бабушка Ясмина мечтала стать особенной, – сказала тетя Хабиба, – и никто никогда не заставил бы ее поверить в иное. Она изменила твоего деда, и он попал в ее мечту и разделил ее с ней. У твоей матери тоже есть крылья, и твой отец летает с ней, когда может. Ты тоже сможешь преобразовывать людей, я уверена. На твоем месте я бы не волновалась».

Тот день во дворе, который начался с такого странного ощущения волшебства и мечты о крыльях, закончился еще более странным, но самым приятным чувством: я вдруг ощутила удовольствие и уверенность, как будто вступила в новое безопасное место. Хоть я и не узнала ничего особенного, мне показалось, будто я наткнулась на что-то важное, чье название мне еще предстоит выяснить. Я туманно осознавала, что это как-то связано с мечтами и реальностью, но что это было, не могла сказать. Я задумалась на мгновение, не обязана ли я этим блаженным чувством необычайно медленному закату. По большей части солнце в Фесе заходило так быстро, что мне думалось, а не приснилось ли мне, что день закончился. Но розовые облака, пересекавшие далекий квадратик неба в тот вечер, плыли так невероятно лениво, что звезды показались на небе, прежде чем сгустилась темнота.

Я села поближе к кузине Хаме и описала ей свои чувства. Она внимательно выслушала меня и сказала, что я взрослею. Я почувствовала непреодолимое желание сразу же спросить ее, что она имеет в виду, но сдержалась. Я побоялась, что она забудет, что хотела сказать, и станет жаловаться, что я вечно надоедаю взрослым вопросами. К моему удивлению, она продолжала говорить как бы сама с собой, словно бы ее слова не касались никого, кроме нее. «Взрослость – это когда ты начинаешь чувствовать движение замана (времени), как ласку». Эта фраза очень обрадовала меня, потому что связала три слова, о которых говорили магические книги: движение, время и ласка. Однако я не издала ни слова; я просто продолжала слушать Хаму, которая вдруг повела себя как человек, который собирается сделать важное заявление.

Она оттолкнула вперед свою мрему, расправила плечи и погладила свою венскую шляпку, а потом, подложив под спину пухлую подушку, начала монолог в стиле Асмахан. То есть она устремила взгляд к невидимому горизонту и опустила подбородок на правую руку, угрожающе сжатую в кулак.

Заман – это язва арабов.

Им уютно в прошлом.

Прошлое манит шатрами мертвых предков.

Таклиди – территория мертвых.

Будущее ужасно и грешно.

Новизна – бида, преступление!

Захваченная собственной речью, Хама встала и объявила притихшим слушателям, что собирается сделать важное заявление. Приподняв рукой свою белую шелковую рубашку, она вскочила на ноги, поклонилась маме, сняла венскую шляпку и выставила перед собой в напряженной руке, будто это чужое знамя. И затем она произнесла речитатив в ритме доисламской поэзии:

Что такое отрочество для арабов?

Прошу вас, объясните!

Отрочество – проступок?

Кто-нибудь знает?

Я хочу жить в настоящем.

Это проступок?

Я хочу чувствовать кожей ласку каждой летящей секунды.

Это проступок?

Кто-нибудь, объясните, почему прошлое важнее настоящего.

Кто-нибудь, объясните, почему «Блаженные ночи» бывают только в Вене?

Почему не может быть «Блаженных ночей» в фесской Медине?

При этом голос Хамы вдруг сорвался в тот опасный, едва различимый шепот, в котором чувствовались слезы. Мама, которая очень хорошо знала, как легко Хама переходит от смеха к слезам, тут же вскочила, поклонилась и усадила Хаму на диван. Потом величественным королевским жестом она сняла свою венскую шляпку, отсалютовала послушной аудитории и продолжила, как будто все это было запланировано заранее:

Дамы и отсутствующие господа,

«Блаженные ночи» бывают в Вене!

Нужно только сесть на ослов и поехать на север.

И главный вопрос:

Как получить паспорт домашнему ослику из Феса?

И как нарядить нашу дипломатическую животину:

По-местному или по-иностранному?

Таклиди или асри?

Задумайтесь!

Но не забывайте про сон!

Ответьте или не отвечайте.

Ваше мнение ни на что не влияет.

Глава 21. Политика красоты: яйца, финики и другие секреты

Переломный момент в отношениях между мной и Самиром произошел, когда я тихонько вступила в мой девятый год, и Хама объявила, что я официально стала взрослой. Именно тогда я поняла, что он не готов тратить столько же сил и времени на уход за кожей, сколько тратила я. Самир пытался убедить меня, что косметические процедуры не так уж и важны, а я пыталась убедить его, что от человека, который пренебрегает своей кожей, нельзя ждать ничего путного, ведь именно через кожу мы чувствуем мир. Конечно, тут я расширила теорию тети Хабибы, которую восприняла с большим энтузиазмом. Но на самом деле наши с Самиром отношения начали ухудшаться еще раньше. Он стал обзывать меня Ассилой, что значит Медок, когда заставал за пением какой-нибудь из песен Асмахан с намеренной дрожью в голосе. Ассила – это был ругательный эпитет на улицах Медины; оно означало что-то липкое и тягучее. Так называли ротозеев, и, поскольку я уже была известна рассеянностью, я упрашивала его не называть меня так. Взамен я обещала ему не петь при нем своих песен под Асмахан. Но наши отношения все равно ухудшались. Он высмеивал мое увлечение волшебными книгами, талисманами и астрологическими манипуляциями и оставлял меня одну, беззащитную перед лицом опасных джиннов, прячущихся в книгах Хамы.

Наконец как-то раз наш конфликт достиг критической точки, и Самир вызвал меня на срочное совещание на запрещенной террасе, где объяснил, что, если я и дальше буду исчезать на два дня подряд, чтобы участвовать в косметических процедурах взрослых, и буду являться на наши встречи на террасе с вонючими масляными масками на лице и волосах, он поищет себе другого приятеля для игр. Он сказал, что дальше так продолжаться не может; я должна выбрать между красотой и играми, потому что, разумеется, нельзя заниматься и тем и другим. Я постаралась урезонить его и повторила теорию тети Хабибы о коже, которую он и без того прекрасно знал. Человек связан с окружающим миром через кожу, сказала я, как же можно с забитыми порами ощущать его и чувствовать его вибрации? Тетя Хабиба была уверена, что если бы мужчины закрывали лицо косметическими масками, а не боевыми шлемами, в мире было бы всем гораздо безопасней. К сожалению, Самир отверг эту теорию, назвав ее полной чушью, и повторил свой ультиматум: «Ты должна сделать выбор сейчас же. Я не могу сидеть один по два дня подряд, когда мне не с кем играть». Увидев, как я подавлена, он чуть-чуть сжалился и сказал, что у меня есть несколько дней на обдумывание. Но я сказала ему, что в этом нет необходимости, мое решение уже принято. «Кожа главнее! Самир, – сказала я, – судьба женщины зависит от ее красоты, и я собираюсь сиять, как луна».

И все же, когда я произносила эти слова, меня объяло смешанное, пугающее чувство страха и угрызений совести, и я взмолилась Богу, чтобы Самир попросил меня передумать, чтобы я не потеряла лицо. И вдруг – о чудо! – он попросил. «Но, Фатима, – сказал Самир, – только Бог создает красоту. Ее нельзя получить втиранием хны, гассуля – какой-то простой глины – и других грязных мазей, не они превратят тебя в луну. К тому же Бог говорит, что нельзя менять свою физическую форму, так что ты к тому же рискуешь попасть в ад». Потом Самир прибавил, что, если я выберу красоту, ему придется найти для игр кого-нибудь другого. Это был мучительный выбор для меня, но, надо признаться, в глубине души я испытывала странное и прежде незнакомое чувство триумфа и гордости. Я осознала его гораздо позже. Это ликующее чувство появилось потому, что я поняла, какое больше значение имела для Самира как подруга, он не мог быть на этой террасе без меня. Это было необыкновенное ощущение, и я не смогла удержаться и решила еще чуть-чуть испытать свою удачу. Я устремила глаза к какой-то точке на горизонте, в нескольких сантиметрах мимо уха Самира, изобразила как можно более мечтательный взгляд и прошептала едва различимым шепотом, надеясь, что он похож на интонацию роковой женщины Асмахан: «Самир, я знаю, что ты не можешь жить без меня. Но, по-моему, нам пора понять, что я стала женщиной. – После рассчитанной паузы я прибавила: – Наши пути должны разойтись». Как Асмахан, я не смотрела на Самира и не видела, какой опустошительный эффект произвели мои слова. Я сопротивлялась соблазну и лишь продолжала смотреть в туманную точку на горизонте. Но Самир застал меня врасплох, снова взяв контроль в свои руки. «Вряд ли ты уже стала женщиной, – сказал он, – потому что тебе еще нет и девяти лет и у тебя не выросла грудь. А без груди женщин не бывает». Я не ожидала такого отпора и страшно разозлилась. Мне захотелось обидеть его, и обидеть сильно. «Самир, – сказала я, – с грудью или без груди, но я решила, что отныне буду вести себя как женщина и тратить необходимое время на красоту. Моя кожа и волосы важнее игр. До свидания, Самир, можешь искать себе другую подругу».

С этими роковыми словами, которым суждено было принести в мою жизнь большие перемены, я полезла вниз по шатким шестам. Самир держал их, не говоря ни слова. Спустившись, я придержала их для него, и он молча соскользнул вниз. Мы недолго постояли лицом друг к другу, потом очень торжественно пожали друг другу руки, как на наших глазах делали дядя и папа в мечети после молитвы по большим праздникам. И расстались в благоговейном молчании. Я пошла во двор к женщинам, занимавшимся красотой, а угрюмый Самир остался на нижней террасе.

Двор был похож на улей, в котором кипела работа, и большинство его обитательниц собрались вокруг фонтана, поблизости от воды, чтобы мыть руки, чашки и кисти. Основные ингредиенты, такие как яйца, мед, молоко, хна, глина и всевозможные масла, стояли в больших стеклянных кувшинах на мраморном бордюре вокруг фонтана. Конечно, там было много оливкового масла, и лучший его сорт привозили с севера, менее чем за сотню километров от Феса. Но самых драгоценных масел, таких как миндальное и аргановое, было гораздо меньше. Их получали из экзотических деревьев, которым требовалось много солнца, и они росли только на юге, в районе Марракеша и Агадира.

У половины женщин во дворе уже был жуткий вид с нанесенными на волосы и лица пастами и вязкими мазями. Рядом с ними сидели «бригадирши», работая в торжественном молчании, поскольку одна ошибка в притирании могла окончиться катастрофой. Одно неправильно отмеренное средство или перепутанные ингредиенты в смеси, неверно отсчитанное время приготовления могло привести к аллергии, зуду или, того хуже, превратить каштановые волосы в черные, как вороново крыло. Как обычно, женщины разделились на три бригады, первая занималась масками для волос, вторая – хной, третья – притираниями для кожи и ароматами. В распоряжении у каждой бригады был свой ханун (маленькая угольная жаровня) и низкий столик, сплошь заставленный внушительным ассортиментом глин и природных красителей, таких как сушеные корки граната, кора ореха, шафран, и всевозможными пахучими травами и цветами, например миртом, сухими розами и цветками апельсина. Многие предметы были еще завернуты в синюю бумагу, в которую продавцы сначала заворачивали сахар, а потом уже всякие дорогостоящие товары. Экзотические ароматы, такие как мускус и амбра, стояли в прекрасных раковинах, укрытых в хрустальных пузырьках для дополнительной защиты, и дюжины глиняных чаш с таинственными смесями ждали, когда наконец их превратят в магические мази.

В некоторых самых волшебных мазях использовалась хна. Специалистки по хне должны были изготовить по меньшей мере четыре вида смесей, чтобы удовлетворить вкусы всех. Для тех, кто хотел яркий, пламенно-красный цвет, хну разводили кипящим отваром из гранатовых корок и щепотки кармина. Для тех, кто хотел тон темнее, хну разводили теплым отваром из коры грецкого ореха. Для тех, кто хотел просто укрепить волосы, смесь хны с табаком творила настоящие чудеса, а для тех, кто хотел увлажнить сухие волосы, хну разводили в жидковатую пасту и смешивали с оливковым, аргановым или миндальным маслом, а потом втирали в кожу головы. Красота, кстати, была той темой, по которой у женщин не было разногласий. Нововведения не приветствовались. Все, включая Хаму и маму, опирались на традиции и не делали ничего, не спросив сначала у лаллы Мани и лаллы Радии.

Женщины выглядели пугающе, измазанные всеми этими фруктовыми, овощными и яичными масками, одетые в самые старые и некрасивые балахоны, какие только смогли отыскать. А еще из-за того, что обычно они прикрывали волосы замысловатыми тюрбанами и пышными накидками, их головы теперь казались ужасно маленькими, глаза – глубоко посаженными, и коричневые капли стекали по щекам и подбородкам. Но как можно больше уродовать себя перед хаммамом считалось просто необходимым, главным образом из-за приметы, что чем уродливее ты будешь перед баней, тем умопомрачительнее будет твоя красота, когда ты из нее выйдешь. Больше того, те женщины, которым удавалось обезобразить себя, как никому другому, получали в награду аплодисменты, и им вручали «зеркало отвращения» – необычное старинное зеркало, у которого почти стерлась амальгама, и оно приобрело невероятную способность искривлять носы и уменьшать глаза так, что они превращались в сатанинские щелочки. Я никогда не играла с этим зеркалом, потому что оно меня ужасно пугало.

Традиционно поход в хаммам состоял из трех этапов: «до», «во время» и «после». Этап «до» имел место в нашем дворе, именно тогда надо было превратить себя в страшилище, покрыв лицо и волосы всеми этими малоприятными смесями. Второй этап происходил уже в ближайшем хаммаме, поблизости от нашего дома, именно там ты раздевалась и проходила через ряд из трех похожих на коконы комнат, наполненных паром и теплом. Некоторые женщины раздевались полностью, другие оборачивали бедра шарфом, а самые эксцентричные оставались в шароварах, от чего, когда ткань намокала, становились похожи на инопланетян. Те, кто находился в бане в шароварах, становились объектами всевозможных шуток и язвительных замечаний вроде: «А чего ж ты еще и чадру не надела?»

Этап «после» – это когда мы выходили из наполненного паром хаммама во двор, где можно было ненадолго расслабиться в одних полотенцах, а потом уже надеть чистую одежду. Во дворе нашего хаммама стояли удобные диваны от стены до стены на высоких деревянных помостах, чтобы защитить их от влаги на полу. Однако поскольку на всех завсегдатаев хаммама диванов не хватало, надо было занимать как можно меньше места и долго не задерживаться. Я была так рада этим диванам, потому что после хаммама меня обычно сильно клонило в сон. На самом деле третий этап нашего банного ритуала был у меня самым любимым, и не только потому, что я чувствовала себя будто заново родившейся, но и потому, что по указанию тети Хабибы (которая отвечала за напитки в хаммаме) раздавали апельсиновый и миндальные соки, а иногда и орехи с финиками, чтобы подкрепить силы. Этап «после» был одним из редких случаев, когда взрослым не надо было заставлять детей сидеть спокойно, потому что все мы валились в изнеможении прямо на одежду и полотенца. Чужие руки толкали тебя туда-сюда, иногда поднимали ноги, руки или голову. Ты слышала голоса, но не могла пошевелить ни пальцем, – такая блаженная истома охватывала тебя.

В определенное время года в хаммаме под строгим надзором тети Хабибы, чтобы всем досталось поровну, подавали редкий райский напиток, который назывался зерия (буквально «семена»). Зерию делали из дынных семян, которые мыли, высушивали и клали в стеклянные кувшины, специально сделанные для напитков, которые подавали в хаммаме. (По какой-то причине, которой я до сих пор не понимаю, этот чудесный напиток не подавали нигде, кроме бани.) Семена надо было употребить довольно быстро, иначе они портились, то есть зерию можно было попробовать только в сезон дынь, который длился всего несколько недель в году. Семена толкли и смешивали с молоком, несколькими каплями флердоранжевой эссенции и щепоткой корицы. Эту смесь затем ненадолго оставляли настояться с мякотью внутри. Когда напиток разливали, кувшин нельзя было сильно трясти, иначе мякоть взбалтывалась. Если ты слишком хотела спать, чтобы пить после хаммама, а мама очень тебя любила, она всегда пыталась влить чуть-чуть зерии тебе в рот, чтобы ты не пропустила этого необыкновенного лакомства. Дети, чьи матери забывали от этом по рассеянности, проснувшись, поднимали крик от расстройства при виде уже опустевших кувшинов. «Вы выпили всю зерию! Я хочу зерию!» – ныли они, но, конечно, до следующего года уже не могли ее попробовать. Сезон дынь заканчивался резко и неумолимо.

Но когда женщины покидали двор хаммама, полностью одетые, закрыв лица чадрой, как положено, это еще не значило, что косметические процедуры закончены. Был еще один этап: духи. В тот же вечер или на следующее утро женщины надевали самые любимые кафтаны, садились в тихий уголок гостиной, клали на слабый огонь немного мускуса, амбры или другого аромата и давали дыму пропитать их одежду и длинные распущенные волосы. Потом они заплетали волосы, наносили сурьму и красную губную помаду. Мы, дети, особенно любили эти дни, потому что наши матери выглядели такими красивыми и не кричали на нас командным голосом.

Волшебное действие косметических процедур и хаммама происходило не только от ощущения, что ты родилась заново, но и от того, что ты сама способствовала этому возрождению. «Красота внутри, надо только дать ей проявиться», – говорила тетя Хабиба, сидя, как королева, в своей комнате в утро после хаммама. Она ни для кого другого, только для себя, заматывала голову шелковым шарфом, как тюрбаном, и у нее на шее и руках блестели те немногие украшения, которые уцелели у нее после развода. «Но где именно внутри? – спрашивала я. – В сердце или в голове или вообще где?» На это тетя Хабиба смеялась и хихикала: «Бедная моя девочка, ну зачем ты всегда до всего докапываешься и все усложняешь! Красота в коже! Заботься о ней, умасливай, чисть, растирай, ароматизируй, надевай свою лучшую одежду, даже если нет особого случая, и будешь чувствовать себя королевой. Если общество плохо относится к тебе, сопротивляйся этому заботой о своей коже. Кожа – это политика. Иначе зачем бы имамы велели нам ее прятать?»

По мнению тети Хабибы, освобождение женщин должно начаться с ухода за кожей и массажа. «Если женщина плохо относится к своей коже, ее ждут всяческие унижения», – говорила она. Я не вполне понимала смысл этой фразы, но ее слова заставили меня постараться разузнать о масках для лица и волос все, что можно. На самом деле я стала так хорошо в этом разбираться, что мама посылала меня шпионить за лаллой Мани или лаллой Радией и подсматривать, что они кладут в свои притирания. Мне приходилось шпионить, потому что, как многие женщины, они разделяли мнение, что, если их средства станут известны всем, они потеряют силу. Выполняя свою миссию, я набралась таких знаний, что даже подумывала, не сделать ли мне карьеру на красоте, магии и надежде, если окажется, что стать успешной сказочницей, как тетя Хабиба, слишком трудно.

Одной из масок для лица, которые мне нравились больше всего, была маска, с помощью которой Хама выводила веснушки, прыщики и другие недостатки. У меня веснушек было столько, что хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Формула Хамы, которая подходила только для жирной кожи, была такова: во-первых, возьмите свежее яйцо. Единственный способ удостовериться в его свежести – это приютить курочку у себя на террасе на несколько дней. Но если это невозможно, купите яйцо в ближайшей лавке. Если оно кажется недостаточно свежим, отмойте его до белоснежного цвета. Потом вымойте руки натуральным мылом. Его, конечно, в наше время тоже найти не так-то просто, но если вы не смогли найти ничего натурального, вымойте руки жидкостью с наименьшим содержанием химикатов. Чистыми руками аккуратно разбейте яйцо и вылейте белок на плоскую глиняную тарелку, а желток можно выбросить. Глина или иная керамика – существенное условие; металлическую посуду использовать нельзя. Возьмите хороший кусок чистой белой шеббы (квасцов) такого размера, чтобы он уместился в ладони, и тщательно разотрите с белком, пока не получится комковатая масса. Потом наложите эту белую комковатую массу на лицо щедрым слоем. Подождите десять минут, пока не высохнет. Наконец, аккуратно вымойте лицо, смачивая в тепловатой воде натуральную ткань. Теперь у вас фантастически чистые поры и гладкая кожа.

Конечно, такая маска не годилась для тети Хабибы, у которой была очень сухая кожа. Ей требовался другой состав, но он, хотя и стоил очень дешево, требовал подготовки и зависел от времени года. Формула такая: в сезон дынь тетя Хабиба выбирала зрелую сочную дыню, вырезала в ней дырочку и вкладывала три горсти промытого нута. Потом она выставляла дыню с нутом на террасу и забывала про нее на две недели, пока та не высыхала и не уменьшалась в размере. Потом тетя Хабиба клала дыню в большую ступку (сегодня проще использовать блендер) и пестиком размалывала ее в тонкий порошок. Она хранила этот драгоценный порошок в солнечном месте, аккуратно завернув в бумагу и положив в жестяную банку, чтобы защитить от влаги. Каждую неделю она брала немного порошка, смешивала с чистой природной водой (бутилированная тоже сойдет) и накладывала на лицо примерно на час. Смыв ее влажной тканью, смоченной в теплой воде, тетя Хабиба вздыхала от удовольствия и говорила: «Моя кожа меня любит».

Но маски Хамы и тети Хабибы хороши только для очищения. Они не питают кожу. Так что на одной неделе они применяли очищающие маски, а на следующей – питательные. Лучше всего были маски Ясмины из красных маков и лаллы Мани из фиников. Единственная проблема с ними обоими состояла в том, что их нельзя было хранить, надо было использовать немедленно. Маковая маска к тому же была крепко привязана к времени года. Каждый год Ясмина нетерпеливо ждала весны, и, как только пшеница вырастала до колена, они вместе с Таму ехали верхом собирать первые красные маки. Маки росли на густых пшеничных полях вокруг фермы, но часто Таму и Ясмине приходилось ехать далеко, за железную дорогу, чтобы украсть первые цветы с соседских полей, где было больше солнца. На их полях маки появлялись лишь через несколько недель. Найдя цветы, они снимали богатый урожай и приезжали домой с огромными рдеющими букетами. Потом вечером, заручившись помощью остальных жен, они расстилали на столе белую простыню и аккуратно разбирали цветы на лепестки и тычинки, а стебли выбрасывали. Потом цветы перекладывали в большой хрустальный кувшин, и Таму посылала кого-нибудь слазить на лимонное дерево, чтобы собрать лимоны с самой верхушки, те, которые налились солнцем и готовы отдать свои соки. Она выжимала лимонный сок на цветы и оставляла настаиваться несколько дней, пока они не превращались в нежную пасту. Наконец, когда лепестки были готовы, всех приглашали поучаствовать в косметических процедурах. Жены прибегали и выстраивались в очередь, и на несколько часов ферму заполоняли краснолицые существа. Одни глаза блестели. «Когда умоешь лицо, твоя кожа будет сиять, как маки», – говорила Ясмина с вызывающей самоуверенностью, которая присуща волшебницам.

В фесской Медине мама мечтала о маках, но по большей части была вынуждена обходиться более доступными масками. Хорошие финики, такие же, как те, что лалла Мани использовала для своих масок, было тоже трудно достать, потому что их приходилось ввозить из Алжира, но, конечно, легче, чем весенние маки. Я горжусь тем, что открыла секрет финиковой маски, потому что, если бы я не подглядывала за бабушкой лаллой Мани, мама никогда бы его не узнала. А кожа у лаллы Мани просто сияла. Возраст на ней никак не сказывался. Лалла Мани обычно ничего не делала со своей кожей, но раз в неделю всю вторую половину дня ходила в косметической маске. Никто не мог даже догадаться, из чего она делается, пока мама не отправила меня выведать, и я узнала про финики и молоко. Лалла Мани очень встревожилась, поняв, что мы знаем ее секретную маску, и с тех пор всегда выгоняла детей из своей гостиной, принимаясь за изготовление своих косметических средств.

Для того чтобы сделать маску, лалла Мани клала два-три очень сочных финика в стакан цельного молока, закрывала крышкой и оставляла на несколько дней у окна на солнце. Потом она разминала финики деревянной ложкой, наносила на лицо и не выходила на солнечный свет. Маска должна была высыхать очень медленно, и эту подробность я не могла выведать шпионажем, поэтому маме пришлось проявить немало терпения, чтобы выяснить это самой. «Надо сидеть перед раскрытым окном, – сказала она мне, раскрывая бабушкин секрет, – или, еще лучше, под зонтиком на террасе, где прекрасный вид».

Глава 22. Хна, глина и мужской взгляд

Папа терпеть не мог запаха хны и масок с аргановым и оливковым маслом, которыми мама укрепляла волосы. По утрам в четверг он всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда мама надевала свою ужасную, когда-то зеленую, а сейчас грязно-серую рубашку (давний подарок из поездки лаллы Мани в Мекку, которая состоялась еще до моего рождения) и расхаживала везде с хной на голове и маской из нута и дыни на лице от уха до уха. Ее волосы длиной ниже пояса, увлажненные пастой из хны, заплетенные и заколотые на макушке, выглядели грозным шлемом. Мама была ярым приверженцем той школы, которая утверждала, что чем уродливее ты перед хаммамом, тем красивее ты из него выйдешь, и она вкладывала невероятное количество сил в свое преображение, до такой степени, что моя младшая сестра не могла узнать ее под масками и встречала визгом всякий раз, как та к ней приближалась.

Уже в среду вечером папа начинал мрачнеть. «Дуджа, я люблю тебя естественной, какой Бог тебя сотворил, – говорил он, – не надо тебе все это делать, чтобы угодить мне. Я счастлив с тобою такой, какова ты есть, несмотря на твой вспыльчивый нрав. Клянусь, Бог свидетель, я довольный муж. Поэтому прошу тебя, не мажься завтра хной». Но мама всегда отвечала одно и то же: «Сиди [господин], женщина, которую ты любишь, вовсе не такова от природы! Я пользовалась хной с тех пор, как мне исполнилось три года. И я должна все это делать и по психологическим причинам – ради того чувства, будто я родилась заново. Кроме того, моя кожа и волосы потом шелковистые на ощупь. Ты же не можешь ничего возразить, согласись?»

Так что по четвергам папа выскальзывал из дома как можно раньше. Но если ему почему-то надо было вернуться, он убегал от мамы, когда она к нему подходила. Эту игру во дворе обожали. Мужчины очень редко выказывали страх перед женщинами. Мама начинала гоняться за папой между колоннами, и все визжали от смеха, пока на пороге не появлялась лалла Мани в своем внушительном тюрбане. И тогда все резко смолкали. «Вы знаете, мадам Тази, – восклицала она, называя мою мать девичьей фамилией, чтобы напомнить ей, что она чужая в семье, – в этом солидном доме жены не терроризируют мужей. Может быть, на ферме вашего отца это принято. Но здесь, в нашем весьма благочестивом городе, всего в нескольких метров от Карауина – одного из мировых центров ислама, – женщины ведут себя как полагается. Они послушны и уважительны. Возмутительное поведение, каким известна ваша матушка Ясмина, годится только на потеху деревенщинам». При этих словах мама яростно смотрела на папу и потом исчезала наверху. Она ненавидела публичность гарема и постоянное вмешательство его матери. «Ее поведение невыносимо и притом вульгарно, – говорила мама, – особенно для того, кто постоянно читает нотации о манерах и уважении к окружающим».

В начале брака папа пытался отвратить маму от традиционных косметических процедур, соблазняя ее французской косметикой, которая требовала гораздо меньше времени и давала немедленные результаты. Товары для красоты – единственная область, в которой папа предпочитал современное традиционному. После долгих консультаций с кузеном Зином, который переводил для него рекламные объявления из французских газет и журналов, он составил длинный список. Потом они прошлись по магазинам французского Нового города и вернулись с большим пакетом красивых коробочек, завернутых в целлофан и завязанных разноцветными шелковыми ленточками. Папа попросил Зина посидеть в гостиной, пока мама открывала коробочки, на случай если ей понадобится помощь, чтобы разобраться в указаниях на французском языке, и с большим интересом смотрел, как она раскрывает каждую вещицу. Было видно, что он потратил на них целое состояние. В одних коробочках была краска для волос, в других – шампунь и еще три вида кремов для лица и волос, не говоря уже о духах во флаконах, похожих на драгоценные камни. Папе особенно не нравился запах мускуса, который мама упорно наносила на волосы, поэтому он с нетерпением помог ей открыть флакон «Шанель № 5», клянясь, что «там все цветы, которые ты любишь». Мама с большим любопытством все рассмотрела, спросила о составе и попросила Зина перевести инструкции. Наконец она повернулась к отцу и задала ему вопрос, которого он не ожидал: «Кто сделал эти товары?» Тогда он допустил роковую ошибку: он сказал ей, что их сделали ученые мужчины в клинических лабораториях. Услышав это, она забрала духи, а все остальное выкинула. «Если теперь мужчины попытаются отнять у меня и то единственное, что я могу контролировать – мою собственную косметику, тогда они получат власть над моей красотой. Я никогда этого не допущу. Я создаю собственное волшебство и не откажусь от моей хны». Это решило вопрос раз и навсегда, и папе пришлось смириться, как и всем остальным мужчинам во дворе, с неудобствами косметических процедур.

В ночь перед хаммамом, когда мама намазывала голову хной, папа уходил из нашей гостиной и находил убежище у своей матери. Но он всегда сразу же приходил назад, как только мама возвращалась, источая аромат «Шанели № 5». Сначала она останавливалась у гостиной лаллы Мани, чтобы поцеловать ее руку. Это был традиционный ритуал. Невестке после хаммама полагалось заходить к свекрови и целовать ей руку. Однако благодаря национально-освободительному движению и всем этим разговорам об освобождении женщин в большинстве домов этот обычай уходил в прошлое, за исключением важных религиозных праздников. И все же, поскольку лалла Радия продолжала его соблюдать, это приходилось делать и маме.

Но мама пользовалась им как возможностью немного пошутить. «Дорогая свекровь, – говорила она, – не думаете ли вы, что ваш сын готов снова взглянуть на свою жену, или он предпочтет остаться с мамочкой?» При этих словах мама улыбалась, но лалла Мани отвечала с нахмуренным лбом и вздетым подбородком. Она полагала, что юмор вообще – форма проявления неуважения, а уж когда он исходит от мамы в частности – это прямая агрессия. «Ты знаешь, милочка, – непременно отвечала она, – тебе повезло выйти замуж за такого спокойного человека, как мой сын. Другие бы выгнали непокорную жену, которая вопреки всем их просьбам упорно мажет волосы хной. К тому же не забывай, что Аллах дал мужчине право иметь четырех жен. Если бы мой сын хоть раз воспользовался своим правом, то, когда ты погнала бы его прочь этой вонючей хной, он пошел бы в постель к своей второй жене». Мама спокойно и безмятежно выслушивала бабушку, пока та договаривала свою проповедь. Тогда, не произнося больше ни слова, она целовала ей руку и шла к себе в комнаты, а за ней тянулся шлейф аромата «Шанель».

Хаммам, в который мы ходили мыться и смывать наши косметические средства, был весь из белого мрамора – стены и полы, много стекла на потолке, в которое вливался свет. Из-за этого сочетания желтоватого света, пара и голых женщин и детей повсюду хаммам казался жарким экзотическим островом, который каким-то чудом приплыл в сдержанную Медину. Да, хаммам был бы раем, если бы не его третий зал.

Первый зал хаммама был парной, но там не было ничего необыкновенного, и мы проходили через него быстро, в основном чтобы привыкнуть к пару и жаре. Второй зал был восхитителен, в нем было ровно столько пара, чтобы затуманить окружающий мир, превратив его во что-то незнакомое, но недостаточно, чтобы там трудно было дышать. В этом втором зале женщины начинали яростно отмываться, отшелушивая омертвевшую кожу мхекой – круглыми кусочками пробки в чехлах из шерстяной пряжи, связанных крючком.

Чтобы смыть хну и масло, женщины пользовались гассулем – удивительным глиняным шампунем и лосьоном, от которого волосы и кожа становились необычайно гладкими. «Именно гассуль превращает кожу в шелк, – говорила тетя Хабиба. – Благодаря ему ты чувствуешь себя древней богиней, выходя из хаммама». Требовалось несколько месяцев и от двух до трех дней упорного труда, чтобы сделать гассуль, который на самом деле представлял собой ароматизированные осколки сухой коричневой глины. Когда он был готов, надо только брызнуть на них пригоршней розовой воды, и получалась волшебная смесь.

Гассуль начинали делать весной, и весь двор участвовал в этом. Сначала сиди Алляль приносил груды розовых бутонов, мирта и других пахучих растений с деревенских полей, и женщины спешили отнести их наверх и рассыпать на чистые простыни подальше от солнца. Когда цветы высыхали, их убирали до большого дня в середине лета, когда их смешивали с глиной и снова высушивали тонкой коркой – на этот раз на жарком летнем солнце. Ни один ребенок не хотел пропустить этого дня, потому что взрослым не просто требовалась наша помощь, нам также позволяли месить глину и пачкаться сколько душе угодно, и никто не жаловался. Ароматная глина пахла так приятно, что хотелось ее съесть, и как-то раз мы с Самиром попробовали ее на вкус, но окончилось все больными животами, что мы держали в строгом секрете.

Приготовление гассуля, как и остальных косметических средств, происходило около фонтана. Женщины приносили свои табуретки и жаровни и садились у воды, где можно было мыть руки и горшки. Сначала целые килограммы сырых роз и мирта раскладывали отдельно по глубоким горшкам и оставляли ненадолго потомиться на огне. Потом их снимали с огня и остужали. Женщины, которые предпочитали какие-то конкретные цветы, например мама, любившая лаванду, перекладывали их в горшочки поменьше. И с гассулем тоже, как и с остальными косметическими средствами, некоторые женщины верили, что вся его магическая сила пропадет, если их рецепт станет известен всем, и поэтому они уходили в темные уголки на верхних этажах, закрывали двери и смешивали свои таинственные растения и цветы в секрете. Другие, как тетя Хабиба, сушили розы при лунном свете. Другие выбирали цветы только определенного оттенка, а третьи читали заклинания над своими, чтобы увеличить их чарующую силу.

Потом все смешивали воедино. Тетя Хабиба подавала сигнал: клала несколько горстей сырой глины на широкое глиняное блюдо вроде тех, на которых замешивали хлеб. Потом она выливала в глину чашку миртовой или розовой воды, давала впитаться и начинала месить ее, пока та не превращалась в гладкую пасту. Потом она распределяла пасту по деревянной доске и звала детей, чтобы те отнесли доску на террасу на просушку.

Дети обожали эту часть работы, и порой кто-то из нас так радовался, что забывал, что глина еще мягкая, и бежал так быстро, что все содержимое доски съезжало ему на голову. Это было ужасно стыдно, особенно из-за того, что кому-то приходилось вести тебя во двор, ведь глаза были залеплены глиной. Со мной, правда, такого никогда не случалось, ведь я все делала так медленно. Однако день приготовления гассуля был одним из тех редких случаев, когда это качество было ценным.

Как только дети появлялись на террасе с деревянными досками на голове, отдуваясь и пыхтя и всем видом показывая, какую важную функцию мы выполняем, за дело бралась Мина. Ее обязанностью было приглядывать за досками и следить, как высыхает глина. По ее указанию вечером мы уносили доски в дом, чтобы на них не оседала влага, а на следующий день около полудня, в самое жаркое солнце, выносили их обратно. Через пять дней глина высыхала тоненькой коркой и раскалывалась на мелкие кусочки. Тогда Мина вываливала ее на большую чистую простыню и разделяла между всеми взрослыми женщинами. Те, у кого были дети, получали долю побольше, потому что и нуждались в ней больше.

Гассуль использовали во втором зале хаммама в качестве шампуня, а в третьем и самом жарком зале, где происходило самое принудительное мытье, в качестве очищающего и разглаживающего крема. Мы с Самиром ненавидели этот третий зал и даже называли его камерой пыток, потому что именно там женщины всерьез брались за нас, детей. В первых двух залах хаммама матери забывали про своих отпрысков, настолько их поглощали косметические процедуры. Но в третьем зале, перед тем как приступить к ритуальному омовению для молитвы, матери чувствовали себя виноватыми, что забыли про нас, и пытались восполнить недостаток внимания, превращая наши последние минуты в хаммаме в кошмар. Именно там и тогда все внезапно шло не так, и мы шли от одной неприятности к другой.

Во-первых, матери наполняли ведра холодной и горячей водой непосредственно из фонтанов и выливали их на наши головы, как следует не попробовав ее. И им никогда не удавалось добиться правильной температуры. Вода была либо обжигающе горячая, либо холодная как лед и никогда умеренной температуры. Официально нам даже не разрешалось визжать в третьем зале, потому что везде вокруг женщины занимались ритуальным омовением. Чтобы подготовиться к молитве, которая происходила сразу же после выхода из хаммама, женщины должны были использовать самую чистую воду. Единственным способом гарантировать ее чистоту было находиться как можно ближе к источнику (в данном случае к фонтанам). Поэтому в третьем зале всегда было полно народу, и приходилось вставать в очередь, чтобы наполнить ведра. (На самом деле третий зал в хаммаме был единственным местом, где мне доводилось видеть, чтобы марокканцы послушно стояли в очереди.) Каждая минута, проведенная в ожидании у этого фонтана, была практически невыносимой из-за жары.

Наполнив ведра, женщины немедленно приступали к омовению, прямо перед очередью. Ритуальное омовение отличалось от обычного мытья молчаливым сосредоточением и предписанным порядком, в котором омывались части тела: руки, начиная с кистей, лицо, голова и, наконец, ноги. Нельзя было бегать перед женщинами во время этого ритуала, то есть ты практически не могла сдвинуться с места. Так что из-за этого и из-за слишком горячей или слишком холодной воды, льющейся тебе на голову, со всех сторон доносился детский визг и плач. Некоторым удавалось на минуту сбежать из материнской хватки, но на мраморном полу было скользко от воды и глины, и комната была так набита людьми, что убежать далеко не удавалось. Некоторые пытались вообще не идти в третий зал, но в этом случае, как часто бывало со мной, их просто брали на руки и силой втискивали туда, несмотря ни на какие протесты.

Это были ужасные минуты, которые практически уничтожали все удовольствие от хаммама, единственным движением практически стирали длинную вереницу чудесных часов, когда мы прятали драгоценный сингалезский гребень из слоновой кости тети Хабибы, только чтобы затем, как по волшебству, достать, когда она начинала искать его повсюду; утаскивали несколько апельсинов у Хамы, которые она держала в ведерке с холодной водой; смотрели на жирных женщин с огромными грудями, на тощих, с выступающими ягодицами или на крошечных мам с рослыми дочерьми-подростками; и в первую очередь утешали взрослых, когда они поскальзывались на замазанных глиной и хной полах.

В какой-то момент я открыла способ ускорить процесс в пыточной камере и заставить маму быстрее повести меня к выходу. Я делала вид, что падаю в обморок, и в этом таланте неплохо преуспела, чтобы люди меня не доставали. Когда я притворно лишалась чувств, в то время как другие дети изображали джиннов, пока мы бежали по темной лестнице ночью, это часто приводило к тому, что тот, кто меня напугал, должен был тащить меня во двор или, по крайней мере, ставить в известность маму. Это, в свою очередь, приводило к тому, что мама поднимала крик и шла жаловаться матери расшалившегося ребенка. Но применять мою хитрость в хаммаме, когда меня волочили в третий зал, было лучше, потому что там у меня была аудитория. Для начала я хватала маму за руку, удостоверяясь, что она будет смотреть на меня. Потом я закрывала глаза, переставала дышать и сползала на мокрый мраморный пол. Мама начинала звать на помощь: «Ради бога, помогите мне выбраться отсюда! У моего ребенка опять сердечный приступ!» Я рассказала про свой трюк Самиру, и он тоже его испытал, но когда его мама стала звать на помощь, другие заметили, что он ухмыляется. Она сообщила об этом дяде Али, и Самира публично отчитали в следующую пятницу перед самой молитвой за то, что он обманывал собственную мать, «самое священное существо, которое ходит по земле на большой планете, сотворенной Богом». Тогда Самиру пришлось извиняться, целовать руку лалле Мани и просить, чтобы она помолилась за него. Чтобы попасть в рай, мусульманин должен пройти под ногами матери, и перспективы Самира в этом смысле выглядели тогда не очень радужно.

Потом наступил день, когда Самира выгнали из хаммама, потому что одна женщина обратила внимание, что у него «взгляд мужчины». Это событие заставило меня понять, что мы оба вплываем в новый период, может быть, во взрослость, хотя мы еще выглядели ужасно маленькими и беспомощными по сравнению с окружающими нас огромными взрослыми.

Этот инцидент произошел во втором зале. Какая-то женщина вдруг принялась кричать и показывать пальцем на Самира. «Чей это мальчик? – вопрошала она. – Он уже не ребенок!» Хама побежала к ней и сказала, что Самиру всего девять, но женщина твердо стояла на своем. «Ему может быть хоть четыре, но я вам говорю, он поглядел на мою грудь, как мой муж». Все женщины, которые сидели вокруг, смывая хну с волос, прекратили заниматься своими делами и навострили уши, и, когда женщина сказала, что у Самира «очень чувственный взгляд», все стали смеяться. Тогда Хама рассердилась: «Может, он так посмотрел на тебя, потому что у тебя такая странная грудь. Или, может, он тебя возбуждает. Если так, то придется тебя очень расстроить». При этих словах все просто попадали со смеху, и Самир, стоя посреди всех этих голых женщин, вдруг понял, что явно обладает какой-то необычной властью. Он постучал по своей тощей груди и с апломбом выкрикнул эпохальную реплику, которая в нашем доме стала известной остротой: «Ты не в моем вкусе, мне нравятся высокие!» Это поставило Хаму в неловкое положение. Она уже не могла защищать своего на удивление раннеспелого брата, тем более что сама не смогла удержаться от смеха вместе с толпой. Их хохот сотряс хаммам. Но этот комический инцидент, хотя мы с Самиром этого и не поняли, стал знаком конца нашего детства, когда разница между полами не имеет значения. После этого Самира все меньше и меньше терпели в женском хаммаме, потому что его «чувственный взгляд» стал тревожить все больше и больше женщин. Каждый раз, когда такое случалось, Самира отводили домой ликующим мужчиной, и о его мужественном поведении шутили и отзывались во дворе целые дни. Правда, в конце концов эти новости достигли ушей дяди Али, который и решил, что сыну пора перестать ходить в женский хаммам и перейти в мужской.

Мне было очень грустно ходить в хаммам без Самира, особенно потому, что мы уже не могли больше играть в те игры, в которые обычно играли в те три часа, которые проводили в бане. Самир не менее печально рассказывал о своих посещениях мужского хаммама. «Оказывается, мужчин там ничем не угощают, – сказал он. – Никакого тебе миндаля, никаких напитков, и еще они не смеются и не разговаривают. Просто моются». Я сказала ему, что, может, если бы он перестал смотреть на женщин, он бы смог уговорить свою маму опять брать его в наш хаммам. Но, к моему великому изумлению, он сказал, что это уже невозможно и нам надо думать о будущем. «Знаешь, – сказал он, – я мужчина, хотя этого еще не видно, а женщины и мужчины должны прятать свои тела друг от друга. Они должны разделиться». Это звучало глубокомысленно, и я была очень впечатлена, хотя и не убеждена. Потом Самир заметил, что в мужском хаммаме не пользуются хной и масками для лица. «Косметика мужчинам не нужна», – сказал он.

Эта ремарка напомнила мне старый спор, который был у нас на террасе, и я почувствовала, что это атака на меня. Я первой поставила под угрозу нашу дружбу, упорно желая участвовать в косметических процедурах, поэтому стала защищаться. «Тетя Хабиба говорит, что кожа очень важна», – начала я, но Самир меня перебил. «По-моему, у мужчин другая кожа», – сказал он. Я только и смогла, что уставиться на него. Я не нашлась, что ответить, так как поняла, что впервые в наших детских играх все, что сказал Самир, правда, и, что бы я ни возразила, это не имело особого значения. Вдруг все показалось мне таким странным и запутанным и недоступным моему пониманию. Я почувствовала, что перехожу границу, выхожу на порог, но не могла понять, какое такое новое пространство открылось передо мной.

Вдруг мне почему-то стало грустно, и я пошла к Мине на террасу и села рядом с ней. Она погладила мои волосы. «Почему ты сегодня такая тихая?» – спросила она. Я рассказала ей о разговоре с Самиром, а еще о том, что произошло в хаммаме. Она слушала, опершись спиной о западную стену, в своем, как всегда, красивом желтом тюрбане, и, когда я закончила, сказала мне, что отныне для нас с Самиром жизнь станет сложнее. «Детство – это когда различия не имеют значения, – сказала она. – Отныне же ты не сможешь их избегать. Тобой будут править различия. Мир станет безжалостным». – «Но почему? – спросила я. – Почему мы не можем освободиться от этих различий? Почему мужчины и женщины не могут и дальше играть вместе, даже когда взрослеют? Зачем им разделяться?» Мина не ответила на мои вопросы, но сказала, что и мужчины, и женщины из-за этого разделения обречены на жалкую жизнь. Оно создает пропасть непонимания между ними. «Мужчины не понимают женщин, – сказала она, – а женщины – мужчин, и все это начинается, когда девочек отделяют от мальчиков в хаммаме. Тогда космическая преграда разделяет землю на две половины. Между ними проходит граница силы, потому что везде, где есть граница, есть два вида существ, ходящих по божьей земле, сильные с одной стороны, а бессильные – с другой».

Я спросила Мину, как узнать, с какой стороны ты. Она ответила быстро, коротко и очень ясно: «Если ты не можешь выбраться, ты со стороны бессильных».

Примечания

1

В Рамадан, девятый месяц мусульманского календаря, соблюдается строгий пост от рассвета до заката. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

«Ю-ю-ю-ю!» – радостные возгласы, которыми женщины отмечают счастливые события, от важных, как рождение и бракосочетание, до самых простых, например, когда заканчивают вышивку или устраивают праздник для старенькой тети.

3

Перевод с арабского М. Салье.

4

Позже я, к своему изумлению, узнала, что в глазах многих западных людей Шахерезада – прелестная, но не очень умная сказочница, та, кто рассказывает безобидные истории и одевается в роскошные наряды. В нашей же части света Шахерезада считается храброй героиней и является одной из немногих женщин, вошедших в нашу мифологию. Шахерезада – стратег и мыслитель, она использует свои знания психологии, чтобы помочь человеку лучше овладеть собственными силами. Подобно Саладину и Синдбаду, она делает нас смелее, внушает веру в себя и в то, что мы в силах преобразовать мир и живущих в нем людей.

5

В 40-х годах большинство марокканцев в городах одевались так же, в три слоя одежды. Сначала камис – очень мягкая, тонкая рубаха из натурального волокна, хлопка или шелка. Потом кафтан из плотной шерсти, который снимали весной, когда теплело. Третий слой – фараджия, тонкий, часто легкий балахон с разрезами по бокам, который надевали поверх кафтана. Когда мужчины и женщины выходили на люди, они надевали и четвертый слой – джеллабу, длинный свободный халат.

Однако после обретения независимости в 50-х годах манера одеваться в Марокко кардинальным образом изменилась. Сначала и мужчины и женщины стали порой носить европейскую одежду. Потом видоизменилось и само традиционное платье, приспосабливаясь к новым временам. Началась индивидуалистическая эпоха со множеством нововведений, и сегодня, если посмотреть на улицу марокканского города, вы не заметите двух одинаково одетых людей. Мужчины и женщины заимствуют и друг у друга, и у остальной Африки, и у Запада. Например, яркие цвета, которые когда-то были исключительно женской прерогативой, теперь носят и мужчины. Женщины переняли мужские джеллабы, а мужчины – женские бубу, большие, летящие, вышитые туники, которые пришли из Сенегала и других негритянских мусульманских стран. А молодые марокканки под итальянским влиянием даже придумали невиданные до тех пор сексуальные мини-джеллабы из трикотажа.

6

Шаджар ад-Дурр пришла к власти в 648 году по мусульманскому календарю (1250 год н. э.).

7

Сейчас, пожалуй, подходящий момент, чтобы описать разницу между двумя типами гаремов: первый мы назовем имперским, а второй – домашним. Первый тип процветал в эпоху территориальных завоеваний и накопления богатств мусульманских императорских династий, начиная с Омейядов, арабской династии VII века со столицей в Дамаске, и заканчивая турецкой Османской династией, которая грозила европейским столицам с XVI века и до той поры, когда западные державы низложили ее последнего султана Абдул-Хамида II в 1909 году, а его гарем распустили. Мы будем звать домашними те гаремы, которые продолжали существовать и позже, когда мусульмане утратили власть и европейцы оккупировали и колонизировали их земли. Домашние гаремы фактически представляли собой расширенные семьи, подобные той, о которой рассказывается в этой книге, без рабов и евнухов, часто с моногамными парами, однако в них сохранялась традиция затворничества женщины.

Именно османский императорский гарем заворожил Европу до степени одержимости. Именно турецкий гарем вдохновил сотни ориенталистских картин XVIII, XIX и XX веков, как, например, знаменитая «Турецкая баня» Энгра (1886), «Турчанки в бане» Делакруа (1854) или «В саду бея» Джона Фредерика Льюиса (1865). Императорские гаремы, то есть великолепные дворцы, где на подушках сладострастно раскинулись роскошно одетые, праздные женщины в окружении рабынь и евнухов, охраняющих врата, существовали в то время, когда у императора, его визиря, военачальников, чиновников и так далее было достаточно влияния и денег, чтобы сотнями, а иногда тысячами покупать рабов и рабынь на завоеванных землях и потом обеспечивать такое дорогостоящее хозяйство. Почему османские гаремы так сильно повлияли на воображение Запада? Возможно, одна из причин – эффектное завоевание османами Константинополя, византийской столицы, в 1453 году и последующая оккупация ими многих европейских городов, а также то обстоятельство, что они были самым близким и самым грозным врагом Европы.

Домашние же гаремы, то есть те, что продолжали существовать в мусульманском мире и после его колонизации Западом, напротив, довольно скучны, поскольку в них сильна связь с буржуазным образом жизни, и, как говорилось выше, они больше похожи на расширенную семью, и там практически не о чем говорить в смысле эротики. В таких домашних гаремах мужчины жили в одном доме со своими сыновьями и их женами, вели совместное хозяйство и ставили условием, чтобы женщины не выходили наружу. Мужчины вовсе не обязательно имели много жен, как, например, в гареме, который стал предметом этой книги. Гаремом его делает не полигамия, а желание мужчин изолировать своих жен и сохранять расширенную семью, а не разбиваться на нуклеарные союзы.

8

Фактически законы так и не изменились. Сегодня, почти полвека спустя, мусульманские женщины по-прежнему борются за запрет на многоженство. Но законодатели – все, как один, мужчины – говорят, что это есть в шариате, религиозном законе, а его изменить нельзя. Летом 1992 года Ассоциация марокканских женщин (L’Union d’Action Feminine, ее президент Лахфа Джбабди – блестящий социолог и журналист) собрала миллион подписей против многоженства и развода и стала объектом нападок для фундаменталистов в печати, которые издали фетву, то есть религиозное постановление, с призывом казнить ее за вероотступничество. Более того, если мы говорим о положении женщин, можно сказать, что со времен бабушки мусульманский мир даже вернулся назад. Защита многоженства и развода в фундаменталистской прессе – это на самом деле атака на право женщин участвовать в законодательном процессе. Большинство мусульманских правительств и их оппозиционеры из фундаменталистов, даже те, кто называет себя современными, сохраняют многоженство в семейном кодексе, и даже не потому, что оно широко распространено, но затем, чтобы показать женщинам, что их потребности никого не волнуют. Закон создан не для того, чтобы им служить, гарантировать их права на счастье и эмоциональную безопасность. Преобладает уверенность в том, что женщины и закон не имеют никакого отношения друг к другу; женщины вынуждены подчиняться законам мужчин, потому что они не могут их изменить. Если лишить мужчину права на многоженство, это будет озна чать, что женщины имеют право голоса в законодательстве, что обществом управляют не исключительно мужчины и что законы существуют не исключительно ради удовлетворения их прихотей. Отношение правительства мусульманской страны к вопросу многоженства – хороший показатель того, насколько оно прониклось демократическими идеями. И если таки взять его за индикатор демократии, мы увидим, что очень немногие мусульманские страны придерживаются современных стандартов в вопросах прав человека. Самые прогрессивные из них – Тунис и Турция.

9

Династия Аббасидов, вторая династия арабских халифов, царствовала пятьсот лет с 132 по 656 год хиджры (750—1258 н. э.). Она прервалась, когда монголы разгромили Багдад и убили халифа. Гарун аль-Рашид был пятым халифом династии Аббасидов; он правил между 786 и 809 годами. Его завоевания вошли в легенду, а его правление считается олицетворением золотого века ислама. Халиф аль-Мутаваккиль был десятым правителем династии (847–861), халиф аль-Муктадир – девятнадцатым (908–932).

10

Это было в 40-х годах. Теперь же благодаря современным технологиям бананы и другие экваториальные фрукты производятся по всей равнине Гарб.

11

Магриб – арабское название Марокко, страна заходящего солнца, от слова «гарб» (запад).

12

Хадисы – собрание деяний и речений пророка Мухаммеда. Записанные уже после его смерти, хадисы считаются одним из главных источников ислама после Корана, который Аллах напрямую открыл своему пророку.

13

Хануны – переносные марокканские мангалы. Их делают из глины или металла.

14

Слово «тахмаль» происходит от разговорного арабского «хаммаль» («тщательно отчищать»). Тахмаль – это вышитая лента или эластичная тесьма, с помощью которой женщины закатывали длинные рукава. Они брали ленту длиной в один метр, завязывали петлей и перекрещивали, чтобы получилась восьмерка. Потом просовывали в одну петлю руку, чтобы узел оставался сзади, и рукав закрепляли под мышкой в другой петле. Чтобы замаскировать прагматическое назначение тахмаля, многие женщины вышивали ленту или резинку жемчугом и бисером; богатые пользовались жемчужными ожерельями или золотыми цепочками вместо лент и резинок.

15

Один из самых блестящих историков и социальных мыслителей Ибн Хальдун жил в мусульманской Испании в XIV веке. В своем шедевре «Мукаддима» («Введение») он сделал попытку подвергнуть историю методичному анализу, чтобы раскрыть ее основополагающие принципы. При этом он отождествлял жителей городов с положительным полюсом мусульманской культуры, а людей с периферии, таких как крестьяне и кочевники, – с отрицательным, разрушительным. Такое восприятие городов как мест зарождения идей, культуры и богатства, а сельского населения как непродуктивного, бунтарского и недисциплинированного проникло во все арабские представления о развитии общества вплоть до наших дней. По сей день в Марокко можно слышать оскорбление «аруби», то есть «деревенщина».

16

Ибн Сина (980—1037), известный в Европе как Авиценна, и аль-Хорезми (ок. 800–847) – два из множества блестящих ученых, процветавших при покровительстве седьмого халифа Аббасидов аль-Мамуна (813–833). В пространных трактах Ибн Сины содержатся все медицинские знания его времени. Аль-Хорезми был пионером в использовании индийских цифр и вычислений в арабской математике. Эти и другие арабские ученые в конечном итоге сохранили и передали Западу великий корпус знаний, накопленных древними греками, персами, индийцами и сирийцами.

17

Мужчины и женщины дополняли работу друг друга в производственном процессе. Например, шелковые кафтаны сначала выкраивали женщины, они же выбирали ткань и фасон, потом сами вышивали их и после этого отдавали портному, который сшивал их и украшал по краям золотыми шнурами. Так же и с кожаными туфлями: мужчины резали кожу, передавали женщинам для вышивки, после чего женщины отсылали ее обратно, и мужчины сшивали в готовое изделие.

18

Эта идея единства евреев с мусульманами сегодня может показаться странной, но события этой книги имели место еще до создания государства Израиль в 1948 году. В то время это представление о тесных культурно-исторических связях между евреями и мусульманами было широко распространено, особенно в Марокко, где обе общины еще хранили память об испанской инквизиции, от которой они и убежали из Испании в 1492 году. Бернард Льюис написал интересную главу об этих взглядах, существовавших до 1948 года, где он объясняет, что тогда многие европейцы верили, будто евреи и мусульмане вместе составляли заговоры против христиан в XIX и начале XX века. Радикальная перемена в восприятии альянса трех религий в районе Средиземноморья произошла в невероятно короткий срок. Фактически еще в конце 40-х годов марокканская еврейская община насчитывала внушительное количество членов и была одним из столпов традиции в Северной Африке, так как своими глубокими корнями уходила в местную берберскую доисламскую культуру. С тех пор большинство евреев уехало из Марокко, переселившись в Израиль и другие страны, например Францию и затем Канаду. Сегодня фесский Меллах полностью заселен мусульманами, и евреев осталось не больше нескольких сотен во всей стране. Поэтому многие марокканско-еврейские интеллектуалы старались как можно быстрее задокументировать культурные свойства еврейской общины в Марокко, одной из древнейших в мире, которая исчезла менее чем за десятилетие.

19

Семейство Бармакидов в то время пользовалось большим влиянием, и до того, как стать визирем Гаруна аль-Рашида, Яхья был его учителем и наставником. Яхья ибн Халид умер в 190 год хиджры (в IX веке н. э.).

20

В то время, когда женщины среднего и высшего класса отказывались от чадры, новые мигранты, крестьянки, приехавшие в Фес после обретения независимости, надевали чадру, чтобы показать, что они теперь горожанки, что принадлежат городу, а не деревне, где женщины никогда и нигде в Северной Африке не носили чадры. Даже сейчас очень политизированный исламский хиджаб, который ни с чем не перепутаешь, это феномен городского, образованного, среднего класса в Марокко. Женщины из крестьян и рабочих не разделяют этой моды.

21

В арабском мире, где существует сильная традиция фиксировать жизнь знаменитых женщин, их достижения и подвиги в виде сборников «Кто есть кто». Арабские историки, зачарованные исключительными женщинами, положили начало отдельному литературному жанру ниссаят, от слова «нисса» (женщины). Салах ад-Дин аль-Мунаджид, который восхищался выдающимися женщинами, перечислил около сотни трактатов о женщинах в своей «Ма уллифа ани ан-нисса» («Что написано о женщинах») в журнале «Маджаллат маджма аль-лугха л’Арабийя» (1941. Т. 16. С. 216). К сожалению, арабские феминистки, которые являются ключевыми фигурами в истории борьбы за права человека в мусульманском мире, едва известны на Западе. Одно очень хорошее описание видных мусульманских феминисток XIX и начала XX века может быть весьма полезным для западного читателя, если будет переведено. Это первый том «Женщин у истоков» Эмили Насраллы, который существует в данный момент только на арабском языке (Бейрут, 1986).

22

В моем арабском тексте «Повесть о Камар аз-Замане» начинается в 962-ю ночь, но в английском переводе Бертона это 117-я ночь.

23

Хотя гаремы исчезли еще в 50-х годах и женщины среднего и высшего класса получили доступ к образованию и профессиям с зарплатой, женщины по-прежнему хотят контролировать моду. Тысячи марокканок, которые в 90-е годы делали профессиональные карьеры (треть врачей, юристов и университетских преподавателей в Марокко – женщины), не отказались от обычая самостоятельно придумывать себе одежду и украшения и таким образом способствовали возрождению традиционных ремесел. Джеллабы и кафтаны стали короче, их покрой изменился в соответствии с индивидуальными вкусами и фантазиями, их стали шить из всевозможных тканей и разнообразных цветов. Нередко можно видеть женщин-врачей, судей и адвокатов на темных аллеях Медины, которые сидят на табуретках у двери какой-нибудь мастерской и обсуждают цвет, покрой и вышивку своей современной одежды.

24

Хли – это своего рода марокканская бастурма из говядины, которую вялят на солнце в июле или августе и потом готовят с оливковым маслом и жиром и сухим кориандром и зирой для аромата. Как и оливки, хли, если его правильно приготовили, не портится целый год.

25

Мина, вероятно, имела в виду указ французской администрации 1922 года, который не просто объявлял вне закона публичную продажу рабов (она уже была незаконной в Марокко несколько десятков лет), но и дал жертвам – самим рабам – возможность освободиться, подав в суд на своих похитителей и покупателей. Вскоре после того, как указ вступил в действие, в Марокко рабство сошло на нет. Это достижение резко контрастировало с тем фактом, что после официального международного запрета на рабство арабские чиновники сопротивлялись против него много десятилетий. Перемены происходят только тогда, когда закон встает на сторону женщин, и они могут легко подать в суд на своих обидчиков.

Как сегодня в мусульманских странах борьбу за права женщин объявляют формой западной агрессии на исламские ценности, так и запрет на рабство, продвигаемый колониальными властями, вызывал сопротивление и резкое осуждение со стороны многих арабских правителей на протяжении XIX и начала XX века, так как он якобы идет против ислама. Многие мусульманские сановники и представители правящих классов, как прежде покупавшие и продававшие рабов, противились запрету, объявляя его очередным примером высокомерия колониалистов.

Однако на самом деле одним из достижений раннего ислама была его смелая позиция, отвергающая рабство. Пророк Мухаммед призывал своих сторонников в Медине VII века освободить рабов, как он сам освободил своих и даже поставил своего знаменитого раба Биляля и его сына Осаму на властные посты. Но это историческое наследие никак не повлияло на позицию некоторых консервативных арабских вождей, которые противились запрету на рабство под видом защиты уммы, мусульманской общины, и именно так они поступают и с правами женщин. Они слишком хорошо знают, что не может быть демократии без освобождения женщин. Своим нежеланием давать женщинам права они на самом деле отвергают демократические принципы и права человека.

26

Местные работорговцы передавали жертв арабским, которые затем шли на север по обычным торговым путям.

27

Одно из самых знаменитых похищений – похищение принцессы Нузхат аз-Заман в «Повести о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыновьях». Оно описывается очень похоже на то, что рассказывала Мина.

28

То, что я называю здесь магическими книгами, – это часть важного жанра арабской литературы, который относится к хифу, то есть исцелениям, и процветал со средневековых времен до XIX века. Находясь на периферии арабской медицины, он сочетал главы, посвященные научной медицине, с одной стороны (часто в начале книги), и весьма забавные магические рецепты и заклинания от масок для лица и притираний для повышения привлекательности до методов контрацепции, афродизиаков и средств от импотенции. Эти книги до сих пор пользуются большой популярностью. Продаваемые уличными торговцами, они таят немалое очарование для ребенка благодаря своим талисманам в виде чертежей с символами и прекрасной каллиграфии магических заклинаний.

29

Турция прошла через великий культурно-политический переворот с основанием Турецкой Республики в 1923 году во главе с ее первым президентом, народным героем Кемалем Ататюрком. Его правительство отменило множество традиционных институтов, такие как гаремы и многоженство, ношение фески и в меньшей степени ношение чадры (которую стало можно надевать по желанию). Затем последовали социально-экономические реформы; женщины получили право голоса в 1934 году. Кемаль Ататюрк умер на своем посту в 1938 году.

30

Непостижимо, чтобы имам аль-Газали, один из столпов средневековой исламской науки, написал такую книгу, которая, как я заметила в главе 18, представляет собой сборник довольно комичных рецептов «сделай сам», сочетающих в себе стихийную магию с упрощенной астрологией. Хотя книга может впечатлить восьмилетних детей и подростков, ученого она не обманет. Однако на самом деле в арабской литературе существует весьма распространенная, хотя и странная традиция приписывать сомнительные в научном смысле трактаты самым блестящим философам, математикам, судьям и имамам. Абдельфетах Килито в своей проницательной книге L’auteur et ses doubles: Essai sur la culture arabe classique (Париж, 1958) приводит две причины, чтобы сами авторы прибегали к подобной странной практике: во-первых, чтобы избежать жесткой критики, цензуры и гнева халифов; а во-вторых, способствовать продаже книг, которые быстро разлетались на порогах мечетей уже много веков.

31

Факих – религиозный авторитет в исламе, ученый, специалист по фикху. Они пользуются авторитетом благодаря познаниям в богословии и часто дают советы министрам и главам государств. Однако словом «факих» также иногда называют учителя независимо от преподаваемого предмета, будь то в начальной, средней или высшей школе.

Content

Фатима Мернисси
Рожденная в гареме. Любовь, мечты… и неприкрытая правда

Глава 1. Границы моего гарема

Глава 2. Шахерезада, царь и слова

Глава 3. Французский гарем

Глава 4. Первая жена мужа Ясмины

Глава 5. Хама и Гарун аль-Рашид

Глава 6. Таму и ее лошадь

Глава 7. Гарем внутри

Глава 8. Мытье посуды в реке

Глава 9. Смех под луной

Глава 10. Мужская гостиная

Глава 11. Вторая мировая: взгляд со двора

Глава 12. Асмахан, поющая принцесса

Глава 13. Гарем идет в кино

Глава 14. Домашний театр у нас на террасе

Глава 15. Повесть о царевне Будур

Глава 16. Запретная терраса

Глава 17. Мина, дерево без корней

Глава 18. Американские сигареты

Глава 19. Усы и груди

Глава 20. Мечта без слов о крыльях и полете

Глава 21. Политика красоты: яйца, финики и другие секреты

Глава 22. Хна, глина и мужской взгляд

Примечания