Вера Арнгольд

Мой парень — французский шпион

Увертюра

Если долго смотреть на самолет, который нарисован на картине, то будет казаться, что ты уже куда-то улетел. Правда-правда. Средь синего высокого неба, по золотистым нитям почти весеннего солнца. И даже не стоит закрывать глаза. Можно выглянуть с третьего этажа своей кухни и увидеть внизу… Париж.

Впрочем, это я хочу увидеть Париж. А кто-то — Барселону или Стамбул, Нижний Новгород или Ялту. Не настаиваю. Дело в том, что у меня есть теория. Каждому человеку принадлежит в мечтах именно свой город. По каким-то внутренним ментальным особенностям. Ну, есть же разные породы деревьев, разные расы людей, так что и города разным людям нравятся разные. Именно такие, на которые отзывается что-то внутри. У меня внутри поет Эдит Пиаф, я вижу солнечные улицы Парижа. Значит, это мое.

Что бы вы сделали, если бы хотели замуж? Замуж за француза? Правильно. Вы бы стали готовиться к этому ответственному и волнующему шагу. Вы бы стали изучать страну своего будущего любимого мужчины. Учить язык, читать сопутствующую литературу и даже слегка интересоваться современной политикой. Мол, что там? Где там? И вообще.

Я симпатичная женщина с серо-зелеными большими глазами. Среднего возраста и роста. К сожалению, умная, а еще у меня рот как у французской певицы 1960-х Далиды. И это charmant. Однако у симпатичной и уважающей себя женщины может быть жесткое целеполагание. Выйти замуж. За француза. Цель максимум. И не спрашивайте почему. Потому.

Париж, запах твоих мостовых,

Твоих каштановых деревьев,

Я думаю о тебе не переставая.

Париж, я скучаю по тебе, старина,

Мы когда-нибудь увидимся с тобой,

Мой большой Париж.

Paris, l’odeur de ton pave d’oies

De tes marronniers du bois

Je pense a toi sans cesse

Paris, je m’ennuie de toi, mon vieux

On se retrouvera tous les deux

Mon grand Paris.1

Густые кусты лиловой сирени и цветы на клумбах, деревянные лавочки, словно это закоулки сада Тюильри. Коты греются на солнце. Влюбленные щебечут, взявшись за руки. Пенсионеры обмениваются новостями. Впрочем, Париж при ближайшем рассмотрении… всего лишь мой двор — не очень большого провинциального уральского городка.

Да-да, не стоит удивляться. У нас есть и Париж, и Шанхай, и Ливерпуль. Так в народе обозначили районы в городе. Почему? У каждого — своя история. Шанхай расположился в городском овраге, и там люди без разрешения властей понастроили дома как попало, крыша на крышу. Да и бандитизма там хватало. А, к примеру, Париж назван так потому, что в конце 1970 годов в облепленных белой плиткой — мозаикой, словно белыми ракушками, пятиэтажках на моей улице жили настоящие французы! Они приехали строить газовый завод, им выделили квартиры в обычных домах. Вечерами они играли во дворе в петанк, пили наше вино и громко разговаривали с русскими детьми. Среди домов, где обитали французы, будто бы осталось легкое эхо: «Tu es prêt, j'arrête!» (Вы готовы? Я готов!) Оно отскакивает отставшими от старой стены мозаичными квадратиками и падает вниз, в пропасть времени.

Один мой знакомый, Сергей, я его называю по-французски Серж, жил буквально в двух шагах от «французского дома» на улице Туркестанской в нашем городе. И часто делился со мной детскими воспоминаниями, когда мы прогуливались в этом районе. «Французы занимали не целый дом, а половину, — рассказывал он. — Несмотря на свой гостиничный статус, это были обычные квартиры, сначала с газовыми колонками, потом с горячей водой. На первом этаже — кафе и маленький продуктовый магазинчик, где продавалось что-то элементарное, но чего не было в городских магазинах на момент советского дефицита (мясные изделия, растворимый кофе и т.д.). Вход в здание для иностранцев был специальным, в отдалении от обычных подъездов. За окошком сидел дежурный администратор, он же дежурный переводчик. Это были переводчики Газпрома, а возможно, и штатные гэбешники, работающие, по принципу ротации, то здесь, то на заводе. Вход для горожан во французское общежитие был строго по приглашению проживающих, после предъявления паспорта.

Еще одна интересная деталь, связанная с «туркестанскими» французами. Была такая вот детская дразнилка: «Руки вверх, снимай рейтузы, признавайся, где французы!» Мы, малявками, ее друг другу кричали, бегая по улице, совершенно не задумываясь о содержании. Потом у нее появился и отзыв: «Я французов не видал, а рейтузы потерял». Как-то в 1990-е рассказал своему другу-французу этот глупый стишок. Как он изумился! Он изучал русский язык и в тетрадочку записывал разные наши словечки и выражения с комментариями. И эта дразнилка сразу же попала в его записи. Мне пришлось объяснять, что такое рейтузы. Под ними подразумевались не вязаные брюки со штрипками, а дамские панталоны с резинками чуть выше колен».

Серж, рассказывая мне про рейтузы, просто угорал от смеха. А я мрачно щурилась. Скорее всего, лихая поговорка зацепилась в сознании оренбуржцев после 1812 года. На что явно указывает призыв «руки вверх». А вот игра в петанк «туркестанскими» французами среди нашего провинциального пыльного двора под присмотром «кагэбешников» — это abstraction complete (полная абстракция).

Ничего личного. Но петанк (это я вычитала в интернете) придумали отнюдь не французы, а древние римляне и греки. Легионеры с помощью этой игры развивали глазомер, ловкость и чувство ритма при стрельбе. А центурионы с большим азартом метали шары только затем, чтобы военачальники пораньше отпустили солдат домой, к красивым девушкам. Кто самый меткий, тот в увольнение идет раньше.

— Где ты, мой Ахиллес?

— Сейчас дометаю шарики и прилечу словно стрела, моя Андромеда!

Ну, вот как-то так. А позже правила игры перехватили легкие на подъем французы. Где-то я прочитала, что современный вид петанка изобрел некто Жюль Ленуар в 1907 году. Портовый провансальский городок Ла-Сьота. Мало кто слышал о таком. Между тем братья Люмьер именно здесь сняли свою короткометражку, знаменитую на весь мир, — «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьоты. Так вот, Жюлю Ленуару давно перевалило за 60 лет, но его любимая игра с друзьями в шары бодрила. Единственное, что омрачало радость, — старый ревматизм! Провансалец просто не мог играть по правилам: перед броском необходимо было сделать три шага. Ленуар тогда взял и поменял правила игры, вот так: хоп — и все. И стал бросать шар… сидя на стуле. Собственно, отсюда и произошло название петанк, pied tanque — в переводе «ноги вместе», или просто стоя на месте. Новые правила пришлись по вкусу большинству игроков.

Швыряем шарик, легко и непринужденно. Ноги вместе, руки врозь. Французы все перехватывают и вживляют в себя. Так же легко и изящно, каковы они сами. Будто это было их всегда, родное, личное. Словно дети, когда им понравится игрушка. Хочу! В этом мы схожи. Русские тоже любят вживлять. Причем с болью. Но это уже наш менталитет.

Так вот о петанке. Деревянный шарик. Огромная песочница. По правилам игры нельзя выходить за пределы круга. Я бы не смогла долго играть в такое. Я бы вышла из круга напрочь. Как можно держать в круге человека, который родился в степи и привык к воле? Ограничение в наших краях воспринимается как подавление личности. Просторы кругом такие, что глазу не за что зацепиться порой. В степи чувствуешь себя гиперборейцем, который может играть огромными деревянными шарами как горами, катая их вдоль таких же огромных холмов, сквозь реки и ложбины. Впрочем, мы, пожалуй, отвлеклись.

Больше ничего французского, кроме домов, на нашей улице нет и не было. Карагачи, словно солдаты из старых, выкрашенных в нежно-лимонный цвет Михайловских казарм Петровской эпохи, чуть сгорбившись, стоят на страже выбеленного майской жарой города. Сильно раскачивая провода, ездят по улице редкие синие троллейбусы. Но все «гавроши» Парижа прекрасно знают, где заканчивается граница их территории и начинается развязный Ливерпуль или грозный на драку Форштадт. Выйди за границу района — узнаешь, почем фунт лиха. Город-то небольшой…

Однако, что ни говори, но Париж в моем городе мистически оправдывает свое название. Его настоящая суть лежит глубоко под асфальтом, на линии — ближе к старому Успенскому монастырю, на заброшенном кладбище. И там как раз есть настоящие французы! Нет, не те, что приехали строить газзавод. После строительства этого гиганта они благополучно отбыли на родину, во Францию. А здесь, на глубине, среди слоев красной глины и влажной черной земли покоятся потомки когда-то пленных наполеоновских солдат-комбатантов, занесенных в суховейные степи волею судеб, метельным ветром войны 1812 года. Их мундиры с галунами распались от тления и времени в пыль.

Так как я интересуюсь Парижем, все, что связано с французами, да тем более в моей родимой сторонке, мне очень близко. Я часами просиживаю в библиотеке, беру книги домой и читаю невероятные вещи. К примеру, вот это — сенсация, да и только: «В конце 1815 года первые пятеро пленных подали прошение о вступлении в российское подданство. Их звали: Антуа́н Берг, Шарль Жозе́ф Буше́н, Жан Пьер Бикело́н, Антуа́н Викле́р, Эдуа́р Ланглуа́. Они были причислены к казакам Оренбургского войска.

Немного позднее в казаки был записан еще один пленный француз — офицер Жан Жандр, который проживал в крепости Кизильской. П.Л. Юдин в книге «Ссыльные 1812 года в Оренбургском крае» (1896 г.) пишет: «В Оренбургском казачьем войске в настоящее время насчитывается 48 человек потомков пленных воинов ”Великой Армии” Наполеона, и сохранились в полной неприкосновенности, не переиначенными только две фамилии французских — Жандр и Ауц. А вот сын Якова Ивановича Жандр Иосиф Яковлевич известен в Кизильском районе уже под фамилией Жандров. Видимо, в 20-е годы XIX столетия небезопасно было носить иностранную фамилию Жандр и было добавлено окончание -ов, что было логично, как Жандров сын».

Оказачившихся бывших французов на самом деле было более трех тысяч, а не около 100, как указывалось в официальных документах. К началу XX века в Оренбургском войске все еще числилось больше 200 “наполеоновских“ казаков».2

Обрусевшие, женившиеся на наших уральских девушках, французы были приняты в российское подданство. Французы, легко вживившие в себя русскую кровь и русские гены. Был, к примеру, комбатант Ларжинц, а стал Жильцовым.

— Эээй, Жильцов!

— Что надо?

— Жильцов, а ты пересчитал скворцов?

— Да я тебе сейчас аншанте^3 устрою, наглец!

— А что это?

— А вот подойди ближе, узнаешь…

Я щурюсь на экран компа, где черным по белому — история оренбургских французов: «В феврале 1813 года, когда война еще продолжалась за пределами России, в Оренбургской губернии отбывали срок 2 штаб-офицера, 49 обер-офицеров, 1527 нижних чинов и даже две женщины (маркитанки, поди). Всего — 1580 человек». Позже многие из них оказались приписаны к Оренбургскому казачьему войску.

Перевожу дыхание и иду на кухню. Надо немного прийти в себя. Варю кофе. Достала турку, налила воды, насыпала кофе, поставила на огонь. В Париже кофе пьют утром, едва выйдя из дома, пройдясь по прохладным еще улочкам Монмартра, осев в крошечной кофейне. Эклер со взбитыми сливками и эспрессо. А потом можно мчаться куда угодно. Я видела в кино, что французы никуда не торопятся. Это не в их натуре. Они могут зависнуть в кофейне с друзьями, а, к примеру, обеденный перерыв пришел к концу. Ну и что? Когда ты еще сможешь наговориться с друзьями? Я в воображении чокаюсь чашечкой эспрессо с каким-нибудь симпатичным французом. Ах, как хочется познакомиться с таким.

Бзззз! Пока мечтала, мой кофе убежал! Проклятие. И ведь незадача в том, что поговорить про Францию практически не с кем. Ну кому из своих друзей я расскажу о наполеоновских солдатах? Кому из них это надо? А вот настоящий француз это бы заценил!

В голове же такое не укладывается. Наполеоновский солдат, пришедший завоевывать Россию, — уральский казак. Формидабль с кандибобером!4 Но факт из истории не выкинуть. Я горжусь. Такое впервые в истории Франции и России. И именно в моих степных просторах. Именно здесь, используя русскую поговорку «Не было бы счастья, да несчастье помогло», родился новый субэтнос. Оренбургские французы. O-la-la! Этнические, настоящие французы и их прямые потомки.

Судьба вертит человеческими жизнями, словно «чертово колесо» на берегу соленого моря — прогулочными кабинками. Был враг — стал защитник Отечества русского. Был француз — стал русский.

Можно порассуждать, почему они тут остались и опять пошли на военную службу. Синдром «человека войны»? Посчитали, что им не добраться до Родины, слишком далеко? Во Франции их никто не ждал? Запали на красивых оренбургских женщин? Скорее всего, оказачивание было своего рода спасением для французов. Подобно тому, как дикой яблоне вживляют-привязывают к стволу новую ветку, способную ее «окультурить» в этой земле, так и русские французов заставили жить по-своему да еще и давать плоды. В противном случае их ждали бесконечные скитания по необъятной Russie.

— И нужно отметить, что вживление произошло на удивление легко! — это комментирует мои размышления единственный собеседник на тему Парижа, старший научный сотрудник областной библиотеки Надежда Чепракова.

Ей тоже нравится Париж. Но она это скрывает, она слишком скромная. Свои эмоции сдерживает, оперирует исключительно фактами, поправляя выбивающиеся из прически локоны тонкими руками в серебряных кольцах.

— В отличие от немцев (вестфальцев и вюртембержцев), полностью оказаченных, но помнивших о своих германских корнях, — рассуждает она, размахивая этими кольцами у меня под носом, — большинство французов вконец обрусели уже во втором поколении. Так в книге историка Юдина указано.

— Надя, — перебиваю я ее. — Если бы ты жила, к примеру, в 1896 году, ну когда этот самый Юдин книгу написал о французах, хотела бы выйти замуж за потомка пленного француза? Была бы не Надя, а Nadine…

Надя слегка приоткрывает рот, она в замешательстве. Она смотрит на меня непонимающе. Что я несу? При чем тут она и пленные французы? Она то снимает, то вновь надевает колечки на пальцы.

— Прости, Надежда, — говорю я. — Проехали.

Надя с видимым облегчением вздыхает. Я у нее числюсь, наверное, самым странным, хотя и разумным посетителем библиотеки. Поэтому мне прощаются мои «приветы». Она машет на прощание рукой, а я — очередной книгой о Франции.

Иду по своей улице Туркестанской и вглядываюсь в асфальт. Будто стараюсь увидеть старые надгробия. Где-то среди черных лакированных плит под моим личным Парижем вполне может покоиться француз Дезире д’Андевиль, чей потомок ВиктОр стал уже вполне русским генералом от инфантерии, и не просто «наполеоновским казаком», а целым наказным атаманом Уральского казачьего войска. Вполне себе французской крови, с гербом, на котором клюется ярый петух, а месье (ой, все же казак!) оказывается титулованным французским гражданином! Только уже с русским прононсом. Неисповедимы пути Господни…

Генерал-майор Дандевиль, красивое благородное лицо, седая кудрявая шевелюра, военные походы, грудь в орденах, золотое оружие в награду, прекрасная выправка. Представляю, как он ловко открывал шампанское с помощью шпаги! С каким восхищением на него глядели женщины, когда он гарцевал на своем белом скакуне в пыльном провинциальном городе, где цокот копыт звонко отдавался в камне редких мощеных улиц.

А вот как обращались к нему? Я даже останавливаюсь посреди уже прогревшегося асфальта и стою как столб, думаю. Имя Дезире досталось в качестве отчества маленькому Виктору, который вначале был кадетом в Оренбургском Неплюевском корпусе, занимался шагистикой в тех самых лимонного цвета Михайловских казармах, а потом окончил Императорскую военную академию.

— Виктор Дези-дези (а, дери тебя за ногу!) — ординарец пытается выговорить отчество русского француза. У нас-то все с отчествами. Как можно без отчества?

— Что-с (грозно нависая над чахлым мужичонкой, похожим более на лошадь Пржевальского, чем на мужчину)?!

— Вашество-с, Дези-дезидерьевич (тьфу, не выговоришь — про себя, про себя). Можно коней отвести напоить?

— Да иди уж, Макарьевич, иди себе, убогий…

Так мой провинциальный Париж с древних пор обретал настоящие французские корни.

Погодите, не уставайте, я вам еще про Дезидерьевича не до конца рассказала. Начну с казаков в Париже (а случилось это в 1814 году), на этот счет все voila, как говорят французы. О чувстве достоинства этих солдат рассказывал своему другу Виктору Дандевилю известный русский поэт Плещеев. Нужно сказать, что это были действительно друзья, и именно хлебосольный и утонченный француз Дандевиль пригрел в своем оренбургском доме «сосланного в оренбургскую глушь преступника» Алексея Плещеева. Да что там, молодые мужчины, почти ровесники, вместе участвовали в военных походах, переписывались, а восторженный Плещеев посвятил стихотворение красавице жене Дандевиля, сравнив ее с Рафаэлевской Мадонной. Вот оно.

А если те часы печали неизбежны

И суждено вам их в грядущем испытать,

Быть может, этот лик, спокойный, безмятежный,

Вам возвратит тогда и мир, и благодать!

Вы обретете вновь всю силу упованья,

И теплую мольбу произнесут уста,

Когда предстанет вам Рафаэля созданье,

Мадонна чистая, обнявшая Христа!6

Эх, кто бы мне такое стихотворение написал. Красиво, возвышенно. Сразу видно, что Плещеев нипочем не посягнул бы на красавицу. Закон чести. Жена друга — святое. А так как характер у мадам Дандевиль был прекрасный, ну и ватрушки тоже, то вот и «чистейшей прелести чистейший образец». Безо всяких страстей. Умеют же поэты-мужчины так чувствовать!

Впрочем, вернемся от жены (я о ней еще напомню) к словам Плещеева о солдатах: «Дух у здешнего батальона чудный, и, право, напрасно говорят, что они распущенны, — пишет он своему другу. — Буйство их состоит в том, что они не дадут какому-нибудь прапорщику или даже пьяному капитану понапрасну над ними тешиться, т. е. бить и драть тех из них, которые имеют кресты и нашивки… Солдат иногда называют негодяями. Однако ж эти негодяи умеют умирать за своего царя, когда придет время; умеют сносить нужду и лишения без ропота, с веселым лицом».

И вот такие казаки-солдаты вступают в побежденный Париж. Парижане, до этого считавшие их северными варварами, жестокими и страшными, удивлены. Вот строки из книги «Русские в Париже в 1814 году»: «Парижанам понравились казаки. Если русских солдат и офицеров нельзя было отличить от пруссаков и австрийцев (только по форме), то казаки были бородатые, в шароварах с лампасами — как на картинках во французских газетах. Дети бегали за казаками. Французские девушки быстро подружились с ними. А парижские мужчины вскоре стали носить бороды «под казаков» и ножи на широких ремнях, как у казаков».

Почти документальные зарисовки русского вхождения в Париж сделал немецкий художник Георг Эмануэль Опиц. На его литографиях казаки похожи на красивых стеснительных гигантов. По свидетельству очевидцев, казаки «оказались не слишком галантными кавалерами: по-медвежьи тискали ручки парижанок, объедались мороженым на бульваре Итальянцев и наступали на ноги посетителям Лувра». Ну так это были воины, а не паркетные шаркуны. Своего рода степные викинги в роскошных дворцах Римской империи. Еще казаки поразили всех «Купанием красного коня», когда в нижнем белье или разнагишавшись вовсе, они садились на коней и величественно въезжали в Сену. За казачьими «нудистскими пляжами» приходила наблюдать половина Парижа. Зато и казаки дивились на обнаженную мраморную скульптуру Аполлона в Лувре (опять литография Опица), явно указывая на его мужское достоинство. Где это видано — выставлять причиндалы зазря?

Я считаю, что Оренбург свил красивый венок из своих полынных трав и французского мирта.

Я и maman. Завязка

Каким образом французы (не только военнопленные) оказались у нас в зауральной глухомани, среди горячей пыли на проезжей части, в которой утопают летом по щиколотку ноги и которая носится в воздухе, как невесомая пудра из пудрениц местных красавиц? Одному Богу известно. Только я твердо уверена, что Франция и мой городок крепко связаны друг с другом невидимыми нитями. Словно прошиты мережкой по подолу казачьего платья, выбиты валансьенскими кружевами в небесных просторах летних степных облаков.

Поэтому я благосклонно смотрю на сиреневые кусты внизу, открыв окно настежь. В одной руке у меня половник, в другой сигарета. Курю я очень редко. Вообще не курю, а просто впускаю дым в рот, выпускаю его назад. Происходит это тогда, когда мне нужно отвлечься от действительности. В данном случае я мечтаю куда-нибудь уехать из этого оголтелого города, из этого ненастоящего Парижа. Я очень хочу хотя бы раз посетить Францию. Эта страна мне кажется сказочным раем. Сказать честно? За границей я не была ни разу в жизни. Разве что в Болгарии. И все. Но, как шутили в советские времена, «курица не птица, Болгария не заграница». А Франция… Что такое Франция? Вуаль, нежный шлейф духов Блоковской Незнакомки, красивейшая речь, на которой можно объясняться в любви… Это Дюма, Гюго, Рембо, Аполлинер. Старинные замки и вино, Анжелика и Ален Делон.

А пока в нашем Париже из «французской» речи только отборный мат соседки из второго подъезда. Слова взмывают вверх, а потом круглыми стеклянными шариками обсыпают сантехников, которые решили проверить подвал под ее окнами. Матерится она филигранно, слушать ее одно удовольствие. Но я ее почти не слушаю. Просто курю в открытое окно, и мне кажется, что дым превращается в маленькие белые облачка, ну вот те, под крылом самолета, когда летишь куда-то далеко-далеко, валансьенское кружево, Франция.

— Твоя пища дышит ядом! — вдруг изрекает маман. И тщательно разглаживает складку на скатерти. — Не буду я есть твою кашу после того, что ты наговорила мне. И прекрати меня называть маман. Что это за маман? Грубости какие.

— Никакие не грубости, — возражаю я. — Просто называю тебя по-французски maman.

В домашнем байковом халате, усыпанном цветущими ветками живописной сирени, она сидит на стульчике за холодильником. На моем любимом месте. Я всегда бешусь, словно медведь в сказке о Машеньке и медведях, что кто-то сидит на моем месте, кто-то взял мою чашку. Но в данном случае маман заняла мой уголок потому, что ей в глаза бьет резкий свет из окна. А видит она плохо. Стала плохо видеть. Потому что сейчас ей 88. Две бесконечности, как говорит она. А вот когда ей было столько лет, сколько сейчас мне, то летала она пташкой на каблуках по своему отделению в больнице, все успевала, командовала мужским коллективом мрачных хирургов, была мила и хороша, руководство ее ценило, дома все обожали, отец безумно любил, она закатывала банки с вареньем и огурцами и ни на кого не ругалась. Идеал, а не женщина. Не то что я.

Из всех ее историй я люблю больше всего одну. С французским érotique! Однажды утром она шла на обход в окружении своих мрачных хирургов. И вдруг… Вдруг у нее — этой железной леди, мадам завотделением, слетела резиновая подвязка с чулка. С'était piquant. Подвязка не какая-нибудь изящная, достойная поклонения и целования, а самая что ни на есть жуткая. Сшитая из страшной и огромной широкой белой резинки. Ну откуда взяться кружевным, достойным женских ножек подвязкам в СССР? Об этом речи не было, не шили, не выпускали. Почему? Это вопрос к министерству легконькой промышленности. Как и секса в СССР тоже не было. Так заявила одна мадам на круглом столе по телевизору. Мол, секса у нас в стране нет. Все удивились, конечно. Откуда же тогда берутся дети? Но мадам была по- своему права. Секса, на ее взгляд, не было, а была любовь. И дети появлялись от любви.

Так вот, подвязка из страшной резинки слетела и одиноко валялась возле больничного плинтуса. Тем не менее маман ничтоже сумняшеся в спущенном чулке продолжила обход. Les devoirs avant tout! (Обязанности превыше всего.) В этот момент она была, наверное, похожа на Жанну д,Арк. Ну, по крайней мере, та бы очень гордилась красивой и решительной маман, плюющей на условности. Женщиной-воином в кудрях под больничным накрахмаленным «шлемом», строго, словно полководец, вышагивающей по коридору и ведущей за собой когорту послушных врачей-солдат. И лишь молодой ординатор (так и хочется в этом месте романтично сказать — д, Артаньян), поспешая за железной леди, посмел поднять сей неказистый предмет. Видимо, из чувства восхищения и молодой ретивости. Он бегом догнал воительницу и радостно спросил: «Это ваше?»

— Нет! — гордо ответила маман и зашагала по коридору в одном чулке.

Кто же признается д, Артаньяну в «принадлежности» к столь чудовищной детали советского женского туалета?

Это я слышала уже раза три. Могу повторить наизусть. Но каждый раз приходится слышать снова и снова. И я, усталая и нервная, замученная на нелюбимой работе, не командующая никаким коллективом, не имеющая молодых ординаторов и резиновых подвязок, не успевающая ничего, тем более закатывать банки, обожающая только кино и мороженое, начинаю кричать.

Сегодня вот разбила тарелку. Нечаянно, но сладострастно. Маман посчитала, что специально. «Лечись!» — сказала она и поджала губы. Я, бурно дыша, высунулась в окно. И закурила, невзирая на ее реплики о пьянстве и табаке, приводящих в итоге к деградации личности. Особенно женской.

Вы смотрели фильм «Пианистка» Михаэля Ханеке? Я не похожа на главную героиню, единственное, что мне очень нравится в ленте, — Шуберт, исполняемый на рояле, а еще молодой, красивый, страстный хоккеист, который непостижимым образом, несмотря на свою спортивную направленность, тоже умеет играть на рояле Шуберта. А как вам та сцена, в хоккейной раздевалке? Впрочем, сейчас не об этом. Помните, чем кончается житие с любящей, но контролирующей всю твою жизнь маман? То-то же. Под колпаком у Мюллера жить невозможно, ну и я не Штирлиц.

Стеклянные шарики соседки по подъезду продолжают сыпаться на головы сантехников, которые мрачно ковыряются в подвале. Ковыряется-то один. Двое стоят рядом и солидарно обсуждают действия первого. Я выкинула на сантехников папироску. Они не заметили. Зато на папироску слетелась кучка верещащих воробьев, принявших ее за кусочек чего-нибудь полезного.

— Enchante (-e) devousvoir! аншанте' де ву вуа'р! — сложив губы дудкой, выговариваю я, глядя на себя в зеркало. Я поставила себе цель каждый день выучивать по одной фразе из разговорника. С любовью всей твоей жизни нужно разговаривать на оригинальном языке!

В зеркале я вижу не тетку сорок восьмого размера с «повышенной лохматостью» на голове, а настоящую кокетливую француженку. Я улыбаюсь нежно и кокетливо отражению и пытаюсь свернуть язык в трубочку: «Де ву вуа'р!»

— Тротуар не мели… — подтверждает маман. Она вылезла в окно вместо меня, причем взяла в ванной швабру и теперь стирает пыль с кондиционера, который висит у нас под окнами.

— О, Светлана Николаевна, здравствуйте! — тут же кричит ей снизу матерившаяся до этого соседка. — Как ваше здоровье?

Рядом с маман даже люмпены превращаются в придворных дам. Как это у нее получается?

— Все замечательно! — благосклонно отвечает мама и совсем по-королевски машет соседке рукой. Отчего швабра выпадает в окно и летит вниз.

— Ettasoeur (матерщина по-французски)! — говорю я своему настоящему отражению в зеркале и мчусь поднимать швабру, которая пикировала, словно алебарда, с третьего этажа.

— Во… — удивляется соседка, когда швабра с грохотом падает на асфальт.

Добежав почти до первого этажа, я вдруг с ужасом обнаруживаю, что не одета. На мне всего лишь нижнее белье и кухонный передник. Но не возвращаться же. Тем более я уже очень и очень опаздываю на работу!

— Ааа! — вылетаю я из железной подъездной двери, хватаю молниеносно швабру и скрываюсь внутрь. Сантехники не успевают очнуться и разглядеть, что там, под фартуком, соседка так и стоит с раскрытым ртом, а меня уже нет. Буря и натиск. Французский легион в действии.

А я ведь уже была во Франции!

На самом деле я вас обманула. Нет, не про трусы и передник. Я была во Франции. Один раз. Но, как во сне, все происходило будто не со мной. Казалось сказкой. По сути, ситуация такой и была. Два провинциальных кинематографиста — я и Олег, снимающие какие-то фантазии и поток сознания, отправили документальный пятнадцатиминутный фильм о танцующих в парке старушках не куда-нибудь, а в Канны. Страшная наглость. Но кино и есть сказка и наглость в одном флаконе, и оно работает по сказочно-наглым законам. Нашу работу рассмотрело жюри Каннского кинофестиваля и включило в программу! Вот так фильм, сделанный «на коленке» в провинциальном городе, попал в столицу мировой кинематографии на престижный кинофестиваль. И бац, дзыньь, прилетел ответ.

— Уважаемый месье Софронофф и мадам ЛерА. Приезжайте, ждем.

— А как же? Ой, что делается… это вот самое… И вообще…

— Вы не приедете? Но вы имеете право пройтись по красным ковровым дорожкам, представить свою киноработу всем продюсерам мира!

— Приедем-приедем. Конечно, приедем. Застолбите место хотя бы в заднем ряду огромного кинотеатра «Люмьер».

— Пардон?..

— Нет, это мы вам пардон. Мы, мы… чрезвычайно рады посетить столицу мирового кинематографа, уф.

(Рыдания за кадром) счастье и отчаяние. Выехать даже на три дня в Канны — немыслимое дело. Но мы выехали (бешеный рывок в пространство) и бродили, как очумевшие, по набережной бульвара Круазетт. Я купила себе духи с цветочным запахом. Лавандовые. Запомнилось мало что. Это все равно как утонувшего от счастья человека приподнимают над пучиной из шампанского, а он так пьяно-судорожно втягивает легкими воздух — ахха-ха! Хотелось рассмотреть страну подробно, каждую песчинку попробовать на вкус, потрогать все руками, обнять глазами. Но три дня в Каннах пролетели как сон.

Я только помню пару моментов.

Подъезжает автобус. Народу битком. Мы, работая всеми частями тела, по российской привычке пытаемся втиснуться в транспорт. И вдруг замечаем оголтелый ужас на лицах французских граждан, которые не привыкли толкаться нигде! Не успел, не попал в салон — жди следующего автобуса. Здесь личное пространство так же священно, как и частная собственность. Мы, смущенно хихикая и извиняясь, покидаем салон, стоим и смеемся на остановке.

— Вахаххххх, нет, ну ты видел лицо той старушки? Она чуть клюкой тебя не звезданула!

— А ты зачем так толкала парня у двери?

— Ну он же не двигался внутрь!

Мы счастливы. Даже не очутившись в автобусе. Мы купили бутылку отличного вина всего за два евро, знаете где? На автозаправке! Во Франции вино везде отличное, и знаете что? Оно везде французское! Это счастливое открытие. А плохого французского вина я не знаю. И теперь мы тихонько пузырим алкоголь, погрузив его в пакет для конспирации, нас распирает от счастья в Каннах. Мы любим всех и вся. Старушку в длинных цветных панталонах, которая вывела гулять свою собачонку, парня на велосипеде, пальмы на обочине дороги, темнокожую красавицу, у которой ветер раздул полы ее красного платья, а под платьем, ой, ничего! Рай и только. Крутится цветная карусель с лошадками, крутится светлое небо Франции.

Мечты сбываются! Да, мы это сделали. Да, мы были на 68-м Каннском кинофестивале. К сожалению, только 3 дня, но какие 3 дня! Самое приятное, что мы были полноправными участниками этого фестиваля со своей киноработой. Видели ли звезд? Конечно. Сложнее их там не увидеть.

Братья Коэны, Тим Рот, Софи Марсо, Изабель Юппер, Джейк Джилленхол, Ксавье Долан, Росси де Пальма, Сиенна Миллер, Гильермо дель Торо. Тогда еще будучи мордвином, Депардье буквально шастал у нас под ногами. Куда ни пойдем, везде был он и стонущая от счастья толпа: «Жееерааар!»

Второй момент — рыдания. Мы поняли, что мы не пойдем с Ди Каприо по одной красной дорожке. Хотя намеревались. Хотя намедни излазили ее сверху донизу и нафотографировались до отвала. Просто сегодня общий вход. А нам нельзя. Мы стоим наряженные и злые, нас не пустили на праздник! Оно и понятно, куда нам, конечно, до братьев Коэнов? Не достать. Мы смотрим, как, шурша огромными подолами невиданных платьев, поднимаются наверх по красной дорожке звезды, как белозубо улыбаются оттуда, как щелкают затворами фотоаппаратов папарацци.

А мы зато звезды провинциального городка! Мы стоим, гордо выпятив животы, в своих платьях и смокингах. Да, вот так. Мы не попали в праздничную кинематографическую когорту, но смогли сделать то, что находится тоже тут, внутри кинотеатра «Люмьер», внутри огромного киноцентра. Наш фильм. Его взяли. И наравне с фильмами, у которых миллионные бюджеты, мы со своим копеечным. Ну почти рядом, рукой достать.

Мы мало что подозревали о будущем. Просто снимали свое авторское кино, никому не нужное в нашем купеческом городке. И вот поди же ты, оказались во Франции. Опять Оренбург поцеловался с Парижем.

А тем прошлым съемочным летом это выглядело так. Мы с режиссером Софроновым сидим на траве. Едим колбасу с хлебом и пьем вино «Каберне». Сверху припекает солнце, и очень быстро бегут пышные облака. Трещат в траве кузнечики, пахнет прошедшей жарой.

— Если лечь на траву, то можно красиво снять бегущие облака, — бормочу я с набитым ртом.

Софронов наливает вино и молчит. Он почти всегда молчит, но я знаю, что он хочет сказать. Мы ужас как устали, и облака снимать он нипочем не станет. Мы чокнутые киношники, нас вообще могут принять за бомжей. Но нас нельзя забирать в милицию, у нас аппаратура, и вообще, мы ждем автобус, очень хочется уже поесть супа, упасть в ванну и потом на диван.

— Давай сядем хотя бы на край оврага и свесим ноги, — упрашивает Олег. — У меня не получается сидеть, как казах у дастархана.

— Ты с ума сошел, — отвечаю, — нас тогда точно примут за бомжей. Они всегда сидят, свесив ноги.

На самом деле нам все равно. Только что успешно завершились съемки третьего эпизода (ха-ха, не «Звездных войн») документального фильма под названием «Чудики».

Мы были в деревне, где осталось дворов десять. Дикое обветшание среди невыносимой красоты окружающего мира. Покосившийся обелиск со звездой, плывущий в волнах густого утреннего тумана, как сквозь дым войны. А ночью — огромный звездный купол ночного неба, где Млечный путь так ясно виден, что хочется потрогать его рукой. В деревне есть странное здание бывшего магазина под не менее странным названием «М-Карпаты» с двумя зияющими провалами окон, словно открытыми ртами. И люди здесь оборачиваются вслед и долго-долго провожают взглядом. Мы для них событие на целый день!

В кадре мы с одним чудаковатым изобретателем «эфирного ветра». Вы знаете, что это? Мы — нет. И похоже, изобретатель в этом твердо не уверен. Но фильм получается просто фантастический. Башкирская глухая деревня. Тетки на улице спрашивают: «А вы тут что делаете?»

С важным видом, осознавая нелепость ситуации, отвечаю: «Эксперимент».

Тетки не пугаются и даже не уходят, только деловито интересуются: «Взрывать будете?»

— А как же, — отвечаю.

И изобретатель «эфирного ветра» мне показывает большой палец, мол, обязательно взорвем, только нужно немного подождать.

Иногда мне кажется, что мы с режиссером два фантастических существа. Бесполезных, но отчего-то нужных миру. Потому что снимаем превращения из неживого в живое, из совсем страшного и несказочного — в удивительное и сказочное. Поэтому и с нами постоянно происходит что-то из ряда вон выдающееся, абсолютно не подверженное логике мира. Так мы благодаря кино волшебно и очутились во Франции, в Каннах.

А теперь я грущу. Приходится наступать на горло мечте и работать за гроши. Ведь съемками кино у нас в провинции не заработаешь. По крайней мере, в нашем городе. Иногда кажется, что даже Спилберг у нас спился бы от тоски и нереализованности. Потому что наши граждане — кремень. Смотрят тебе в глаза и спрашивают: «Ну и что?» Ну и что, что фильмы попадают на международные кинофестивали и даже получают награды? В нашем городе это никому неважно и не нужно.

На работе, в помещении, где сижу я и еще трое сотрудников, во всю стену красуется постер с видом на Париж. Огромный Париж, снятый с высоты птичьего полета. Над улицами легкое марево утренней дымки, красные черепичные крыши, Эйфелева башня. Я смотрю на постер и успокаиваюсь. Когда человек внутри себя лелеет какую-то мечту, пусть сегодня невозможную, он счастлив.

Моя работа

— Так. Кто еще не сдал материал в номер? — из своей «каморы» выходит редактор и строго глядит на нас. Не то чтобы мы любили его. Тип весьма противный, вечно придирается, причем не по делу. Вычеркивает огромными абзацами то, что ты писал кровью, и оставляет ничего не значащие факты. Скучный дятел. Кумкват, а не материал. Мне кажется, он специально вымарывает из статьи все, что может разбудить в читателе какие-то чувства.

— Зачем?! — говорит дятел. И железной рукой возвращает тебе три страницы из пяти. — Людям нужны факты.

Я вам открою тайну: дятел не человек, а биоробот. Внедрился среди людей и правит их по своей программе. И совсем неважно, что у него для отвода глаз есть жена и дети. Они вполне тоже могут быть биороботами. Они передвигаются на электроэнергии. Дети вместо школьной еды тихонько вставляют два пальца в розетку. А жена в целях экономии электропитания выключает на ночь своего «мужа».

— Я вчера сдала норму. У меня и было-то всего 340 строк. А что, нужно еще? — говорит чернобровая Натэлла и начинает вызывающе пилить свои красивые красные ногти пилкой. Натэлла молодой сотрудник и еще не знает, что наш редактор биоробот, она даже как-то пыталась строить ему глазки и однажды, зайдя к нему в кабинет, слегка поправила чулок, а потом встряхнула небрежно копной своих черных, как смоль, волос. На дятла это не произвело никакого впечатления. Он только поднял голову и окатил Нателлу ушатом ледяного взгляда. Девушка выскочила от него как ошпаренная.

— Если мне дадут еще пару часов, я закончу маленький шедевр, — произносит мягким голосом обаятельнейший толстяк Петруша и смотрит на сатрапа добрым взглядом синих наивных глаз. Буквально перед появлением редактора он успел спрятать под стол маленькую стальную фляжку. Боюсь сказать, что будет, если дятел узнает про нее. Впрочем, мне кажется, что он давно догадывается о катализаторе Петрушиных шедевров. Но где-то и на что-то все время приходится закрывать глаза. А вот мы своего коллегу закладывать нипочем не станем! Петруша смущенно улыбается, на голове у него топорщится ежик седых волос, клетчатая рубашка сидит как на мяче.

— Шедевры не принимаются, принимается работа, — сухо отвечает дятел и вопросительно смотрит на меня.

Я принимаю вид крайней занятости и шепчу: «Дописываю…»

Дятел хмыкает: «Ну-ну, даю тридцать минут времени» — и чеканной походкой уходит в «камору». Мы вздыхаем.

— Может, за пирожными сгонять? — жалостливо спрашивает Натэлла.

— Лучше пирожков с ливером, штук пять! — оживляется Петруша. Он залпом допивает из фляжки последние глотки и начинает бешено тарахтеть по клавиатуре.

А я, о бинго, нашла свой позапрошлогодний материал и собираюсь его переписать по новой, по крайней мере, переставить абзацы. Авось, биоробот не включит свой «анализатор плагиата».

На первый взгляд может показаться, что все мы болваны и отвратительные работники. Однако это не так. Нам не хватает поддержки моральной, а еще лучше — материальной. И еще. Работать в плюс 35 даже с кондиционером — это караул. На улицу выходишь, как в баню. Являешься домой, как вареный рак. До работы ли?

А у меня подруга живет во Франции!

— Пиннн! — пришло сообщение от моей французской подруги. Подругу зовут Света. Живет она в пригороде Парижа, вышла замуж за настоящего француза, живет в шато. Это такой красивый небольшой настоящий замок. Некоторые французы живут в своих родовых замках из поколения в поколение. Бродят по тем же коврам и комнатам, в старинных буфетах высится посуда, которой пользовалась их прапрапрапра с королевой Антуанеттой.

— Как твои дела? — пишет светловолосая Света. — Не надумала приехать в гости?

— Шутишь? — отвечаю я и прикрепляю к посланию грустный смайлик.

— Вовсе нет, — говорит новоявленная француженка. — У меня есть для тебя одно интересное предложение.

— Вот как? И что же это? Уж не друг ли твоего Жана, который вознамерился жениться на русской «вслепую»?

— C'estuneexcellenteidee! (прекрасная идея), — пишет мне моя подруга. Она тоже упражняется при каждом удобном случае во французском. Надо же как-то общаться со своим мужем. — Почти то же самое я предлагаю тебе. Нужно познакомиться с французом на сайте знакомств!

— О нет! Только не это.

— Отчего? Ты напугалась?

— Не напугалась. Просто на этих сайтах знакомств одни прощелыги, куда ты меня посылаешь?

— И вовсе не одни прощелыги. Я почти что там нашла своего Жана.

— О-па, а вот с этого момента подробнее. Ты же говорила, что вы встретились в аэропорту?

— Ну так и было. Я вышла из самолета и тащилась с чемоданом по аэропорту Шарль-де-Голль, а Жан приехал провожать своего друга. Рассказывал мне потом: «Остановился посмотреть на русских. Всегда любил русских». Я иду, а мне мужчина улыбается. И я ему стала улыбаться, а сама думаю: «Ну откуда тут знакомые могут быть, хотя вот кто знает?» А дальше как во французской мелодраме: «Здравствуйте-здравствуйте. А вы что улыбаетесь? А вы мне понравились! Мы не знакомы? Нет. Так давайте познакомимся…» И пошли гулять по городу Парижу. Никак не могли расстаться. Я вот, честное слово, не знала, кто он, чем занимается. Удар молнии. С первого раза. Лицо родное-родное.

— Романтично! А при чем тут сайт знакомств?

— Так мы вначале там познакомились. Вернее, он написал мне. А я не обратила внимания. И потом вообще забросила посещения на сайт. А он все ждал… Когда познакомились, он сопоставил время и факты и воскликнул: «Светлана, а ведь это ты!» И мы поразились: уж если Бог решил свести людей вместе, то это обязательно произойдет. Пусть даже они живут за тысячи километров друг от друга.

— Но скажи, как такой порядочный человек мог попасть на сайт знакомств?

— А ты думаешь, там сплошные бонвиваны? Там, между прочим, немало и хороших, и добрых, может быть, не таких счастливых, это да. И еще очень одиноких. Вот мой потерял всех — жену, сына. От одиночества хочется порой залезть на стену! А сайт пользуется вроде бы порядочным контентом.

— …Так ты советуешь?

— Тебе выбирать самой. Если ты хочешь менять жизнь, меняй. Хочешь жить, как жила, живи дальше. Главное, чтобы тебе было хорошо.

— Ну, пусть не прощелыга, но, наверное, какой-нибудь бедняк попадется.

— Послушай меня, Лера, — подруга посуровела. — Ты определись. Тебе что нужно — богатство или любовь?

— Ну ведь тебе несказанно повезло! — воскликнула я. — Три в одном! Франция, любовь и богатство. Помнишь, ты рассказала, как он привел тебя к своему дому: «Я хочу показать тебе свое шато».

— Да, я тогда подумала, что это шалаш какой-то, но пошла, потому что он уже страшно нравился, вот просто ужас как! — говорит Света задумчиво. — Ходила по комнатам и несмело спросила: «Это музей?» Он засмеялся…

— Невероятно. Это же история Анжелики и графа де Пейрака!

— Можно сказать и так, хотя Жан не похож на графа де Пейрака. Да, он не молод, но красив и не обезображен никакими шрамами.

— Слушай. Он у тебя просто шарман. Кто бы спорил.

— Да, но я рассердилась на тебя…

— Почему?

— Потому что любовь — это не лотерея. Я не знаю, не могу объяснить. Нельзя просить всего и сразу, понимаешь? Это закон небес. Тогда тебе ничего не достанется. Когда я сказала тебе определись, имела в виду любовь или деньги. Желай либо то, либо другое. Собственно говоря, любовь сама награда. Остальное все потом прикладывается, поверь. Неожиданно, несказанно. Вернее, невысказанно. Главное, открыть сердце. И не бояться любить.

— Этого я и боюсь, — пригорюнилась я.

Я действительно боялась новых чувств. Несчастливые отношения, тянущиеся вот уже который год, просто вымотали всю душу. Ни да, ни нет, то люблю, то не люблю. Я уже не могла так жить. Чувствовала, что необходимо меняться. Выходить на какой-то иной уровень. Но сделать это вот так, раз и все, невозможно. Человек существо боязливое, а женщина особенно. В ней заложена кошачья осторожность. Потерять все? Совсем? Даже вот такое унылое и плохое? Ну, пусть немного побудет, пока найду хорошее. А думать, что ничего хорошего так и не получится, — это уже другая песня. Что касается меня, то я вообще сто раз просчитаю, прежде чем ринусь вперед. Я должна знать все козыри в колоде. Смешно? Но вот уж такая. И все.

Я подумала еще пять минут. Света спрашивала меня, какая погода у нас в уральском городке да что там нового случилось. Ну что может тут случиться? Я чуть не застонала. Разве только прорыв теплотрассы на какой-нибудь улице с видом на промзону. Впрочем, что уж я. Прорыв теплотрассы вполне себе может оказаться и в центре города, который у нас очень красивый. И где, конечно же, жили уральские французы, ходили по мостовым, раскланивались с дамами, крутя усы. Почему обязательно усы? Что, все французы усатые? Нет, я определенно запуталась.

Человеческие отношения часто похожи на теплотрассу. Критическая масса накапливается, разогревает оболочку, и вот — оп, порыв. Крики, шум, разбираловки.

— Давай! — выдохнула я. — Попробую. Попытка не пытка, говорил товарищ Сталин.

— Ой, вот только про Сталина не нужно и про политику не говори с новыми знакомыми, — посоветовала Света. — Лучше про погоду, про кино, про себя. Спрашивай, как дела, что нового, будь доброжелательна, постарайся не ныть. Выстави свои красивые фото.

Я послушно кивала головой. И тут из «каморы» вырулил наш дятел. Он как-то стремительно добежал до моего стола и, конечно же, увидел, что я занимаюсь не написанием материала в номер, а перепиской с друзьями. Дятел нехорошо усмехнулся и ткнул пальцем прямо в Светину аватару на экране. Я обмерла. Гром и молния. Выговор с печатью.

Это просто я. Детство не французское)

В мечтах я межгалактический джедай типа принцессы Леи, мои принципы — межгалактическая справедливость, равенство и братство. Что еще? Люблю цветы — герань, лаванду. Духи «Кензо» «Красный мак». Терпеть не могу ложь, «виляния» в характере, необязательность. Себе последнее прощаю. Пишу в стол. Разное. Хочу познакомиться с высоким, симпатичным, стройным шатеном своего возраста, с чувством юмора. (Приписано и зачеркнуто «похожего на Ален. Дел…»)

Если бы можно было к каждому из людей (как в подзорную трубу) заглянуть в детство, вы бы сразу многое об этом человеке поняли — кто перед вами. И почему он такой стал. Потому, что именно в детстве, счастливое оно или нет, закладываются все наши основные черты характера и дальнейшее развитие человека, его поведение, его взаимоотношения с противоположным полом.

В моем детстве наш небольшой городок заваливало снегом. По самые уши. Казалось, город задохнется, не выдержит и будет сидеть в сугробах. Но продолжали работать заводы, где было много мужчин, и вскоре улицы становились белыми и гладкими потому, что их чистили. Я это время очень любила! Весь процесс расчистки улиц был похож на уютную ангину. Белое горло улицы, холодное, ледяное, если притронешься. И такое, что хотелось гладить варежкой. Я и гладила. И варежки быстро превращались в мокрые ласты.

Мы с подругой Галькой на стадионе выкапывали в огромных снежных горах тоннели. Пока докопаешься и только все устроишь, как назло, домой зовут!

От стадиона к дому нужно переходить дорогу. В зимнем воздухе выхлопные газы от машин — вымороженные, ненастоящие, клубятся, словно сказочные джинны. Я задираю голову, наверху, на третьем этаже «сталинки», наша квартира с длиннющим балконом. Он опоясывает всю большую комнату мамы и папы в три окна. Поэтому в комнате всегда холодно. Летом по балкону хорошо гулять. Идешь вдоль стены, а потом заворачиваешь на другую стену — и еще можно сделать три шага. Мне все время казалось, что с балкона можно упасть, улететь, но больно не будет, а полетишь, как птичка, и так хорошо!

А в папиной и маминой комнате мы с сестрой играли в «сватовство» принца к принцессе. Она (или я по очереди) залезали на подушки — трон. Закручивали на голове кружевную накидку с кровати. Принцу положено было стучаться в дверь, принцесса могла капризно заявить, чтобы он «пошел вон». Поэтому надо было быть деликатным принцем. Вошедши, припасть на одно колено и клясться в вечной любви. На поясе у принца болтался половник вместо меча. Дальше длинного приветствия дело не двигалось. Принцесса егозила, дурковала, загадывала миллион страшных загадок, принц мог поседеть от такого долгого сватовства. Но его спасал внезапный приход маман. Визит родительницы вызывал сильный переполох в «датском королевстве». Весь подол желтой занавески был вымазан алой помадой.

Алая помада мне всегда нравилась. Она мне напоминала кровь из пальца, когда порежешь, чтобы «дружить навеки». Дружба — навеки, любовь — навеки. Все должно быть навеки, прочно, красиво, неистово. Любимая сказка — «Дикие лебеди» Андерсена. Я ее обожала. Ведь там про жертвенность. А это красиво. Помните принцев, превращенных в лебедей? И сестру, которую обвинили в колдовстве? Она молчала и плела рубахи из крапивы, даже когда ее везли на казнь. А младшему брату не хватило на рукав. Но принцы все живы остались. Крапива — жгучая трава отчаянной любви. Не так ли и в жизни? Ты считаешь, что ты должен кому-то крапивную рубаху связать, «расколдовать», и вяжешь, и пальцы в волдырях.

Короче, меня сказки испортили в детстве. Идеал принца сформировался надолго. Родителям нужно было счетные палочки мне купить и заставить считать. Был бы прок.

Хочешь во Францию? Знакомься!

К собакам работу, когда не устроена личная жизнь. А тут еще выдались выходные. Весенний ветер по пути на речку морочил голову, раздувал подол платья, шептал на ухо неприличности.

Любой любовный сайт знакомств похож как две капли воды на другой такой же. Будь это русский сайт внутри страны, будь иностранный. Ну кто вам, дорогие мои девочки, сказал, что иностранные мужчины иные? Да такие же. Придурошные эротоманы, сидящие в инете в поисках свежих эмоций.

— Я Карлито. Очень люблю женские стройные ноги.

— Карлито, добрый день! А кроме женских стройных ног вы что-то любите?

— О-о-о…

— Здравствуйте, Лера! Вы сногсшибательная женщина. Я живу на Гибралтаре. Вы не хотите ко мне приехать?

— Гибралтар, Гибралтар (срочно кручу глобус). А почему сразу приехать?

— Ну, потому что чего ждать? Любовь не ждет.

— А у нас любовь?

— Русские женщины умеют любить, я знаю…

— А чем вы занимаетесь?

— Я сантехник. Починяю краны. На всем Гибралтаре, считай, я эксклюзивный починщик сантехники. С моей прошлой женой мы любили вкусно готовить, а в перерывах занимались любовью на кухонном столе.

— У вас была прошлая жена? А сейчас? Сколько у вас детей?

— У меня было, скажу уж честно, три жены и пятеро детей. Последняя жена живет на Украине. Вот еду к ней на днях.

— А как же я?

— А потом приедешь и ты. Хотя… кто знает, что меня ждет на Украине? Моя последняя украинская жена такая секси и крейзи (хохочет).

В черный список гибралтарского султана! За неделю ко мне «посватались»: распутный итальянец, афроамериканец, черный, как смоль, с красивым разрезом огромных печальных, как сама Африка, глаз, далекий, почти сутки лету на самолете, какой-то отстойный австралиец маленького роста, но очень симпатичный, улыбчивый, в клетчатом шарфике, еще пятеро американцев, которые сами не знали, чего хотели, толстенький старый француз 72 лет.

Толстенький француз жил в Каннах!

Я представила вновь Канны. Нежный, разреженный, пропитанный солью воздух, голубое небо, горы, игрушечные домики под красными черепичными крышами. Француз был очень культурным. У него дома — собрание старинных вещей, деревянная мебель, даже камин. Прелестный вид в садик. Разговаривал очень вежливо, но был настойчив. Требовал свидания по скайпу, а я просто боялась ответить на призыв. Что я увижу в этом красивом деревянном кресле? Каннскую стареющую медузу? Кстати, в окружении многочисленных детей и внуков. И кто же я буду возле этой медузы? Сиделкой? В душе поднималась какая-то мутная пена растерянности и беспокойства.

Моя французская подруга тоже начала прессовать. Ей хотелось скорее увидеть меня рядом, бродить по зеленым французским улочкам вместе, щебетать, как птички.

— Чего ты телишься?

— Я боюсь.

— Но если ты будешь продолжать бояться, то ничего не получится.

— Понимаю.

— И да, ты реши сразу, что тебе нужно: «упакованность», деньги или любовь.

Именно это и стоило бы решить. Меня магнитом тянуло во Францию, но отнюдь не к этому толстому, как шар, старому-престарому дедушке.

А что, если я скорпион?

И вот. Среди всего этого, не побоюсь сказать, мужского иностранного мусора вдруг выплыло робкое: «Привет! Вы написали, что не любите знак зодиака скорпион, а я как раз скорпион. Что скажете? Можно познакомиться с вами?»

— А вы скорпион?

— Да. А что? Похож? (Чувство юмора уже есть!)

— Вы меня неправильно поняли, мне очень нравятся скорпионы.

Это было словно дуновение легкого французского ветра, напоенного лавандовым настоем, колышущихся сиреневых полей, такого невыразимо прекрасного, теплого и необыкновенно близкого, что я тут же ощутила его на своих губах.

Француз был офигенным кудряшом, с неуверенной улыбкой скромного мальчишки, с чудным, завораживающим взглядом серых глаз, откуда-то из предместий Альп. Он был высок, слегка крупноват, отчего стеснялся еще больше. Один осторожный шаг, затем второй. И вот стойкое удивленное ощущение, что мы уже держимся за руки и бесконечно говорим-говорим.

— Мне так нравится французский язык, знаете, я ведь его сама учу потихоньку.

— Лера, я надеюсь, что однажды смогу учить Вас французскому.

Я закрываю глаза. И пробую на вкус эти выражения. Chercher la femme. Словно прозрачная солнечная карамелька, слегка потрескавшаяся от долгого употребления и, наконец, истончившаяся и провалившаяся в желудок. Femme! Прислушиваешься, что же происходит? Внутри разливается тепло от солнца, оно идет потоками куда-то в солнечное сплетение, потом опускается ниже, потом закругляется вензельками на моих отшкрябанных пемзой пятках. Femme, femme! Так вот как все начинается, так вот какое оно, чувство легкой влюбленности!.. Это ты, северный олень? Я твоя маленькая Герда, долго мерзнувшая в снегах, а теперь вылезшая из сугроба, припавшая, как дурочка, к первому встречному-поперечному французу.

О-ла-ла! Так они говорят? Нет, не первому встречному, а совсем первому? Не поперечному, а продольному, потому как по геометрии у меня «два», но поперечность от продольности я отличу. Мой новоявленный мечта-француз не поперечный. Он подает мне галантно руку. Она теплая, широкая, он ведет меня далеко в сады, где сверху поет птица Сирин, а еще свешиваются гроздьями сиреневые или белые глицинии.

— Я очень люблю французский язык. Но говорить на нем не могу. Только на английском, и то кое-как, — бормочу я смущенно.

— Не волнуйся. Я знаю три языка: английский, французский и учу русский! И еще я могу продолжить учить русский язык, если мой ленивый мозг его воспримет, — он тоже мне тянется навстречу, словно побег весной. Причем так наивно и с такой силой.

— Ну вот давай, скажи «спасибо»! — командую.

— Спа-си-бо. О! Я уже могу говорить по-русски! Знаешь, я еще подростком начал читать Достоевского. Пытался понять русские характеры, — восклицает он. — Уже во взрослом возрасте пытался перечитать книгу. С двумя компьютерами читал, представляешь? И с кучей справочников. Это было восхитительно и очень трудно. Мне нравится ваша литература.

Я молчу. Достоевский моща. Что и говорить. Тут вот даже ничего и не скажешь. Хотя если говорить о Достоевском с русскими, то непременно впадешь в спор, причем громкий, яростный, почти истеричный. Только и будет слышаться: «А ты сам чумовой Иван Карамазов — ни сил, ни воли, ни действия, одна горячность и вопли!» — «Нет, ты сама как Настасья Филипповна — сумасшедшая ворона, флиртовка, дура!» Представляю, как он читал все это полное сумасшествие, как шел, опасаясь подвоха, среди грозно натянутых струн из слов, как, возможно, плакал и воздевал руки к небу: «О эти русские, как их понять!» А чего нас понимать? Мы сами себя не понимаем. Вообще, зачем что-то понимать? Просто живи! Есть степь, водка, любовь, можно насыпать денег, а можно их кинуть в костер, так даже еще веселее. Больше ничего не надо. Вот честно.

— Ваша такая большая классическая музыка… — продолжает он, — а балеты? Если к нам вдруг приезжает Санкт-Петербургский балет, я непременно иду! Это всегда мечта, чтобы видеть, как танцор двигается, летя на замечательной музыке Tchaïkovski… Это некоторое волшебство в воздухе…

— Ммммм, — это я пытаюсь изобразить что-то от внимания.

Корни русского балета

Скажу честно, бывает такое, что я отключаюсь во время беседы. Не знаю, как это происходит, в общем, процесс не зависит от меня. Перегружается ли мой «компьютер» или просто я мечтательная ворона? Ну вот реально, выпадаю из этого мира в свой. А там, к примеру, вот что. Моя безумная любовь к балету. До того безумная, что дома я хожу только на цыпочках, и маман реально опасается за ребенка, как бы ноги у девочки не стали кривыми.

— Прекрати ходить на цыпочках, — кричит она из кухни. Оттуда пахнет какао и черемуховым пирогом. — А то ноги будут колесом!

Я очень боюсь, что у меня ноги станут колесом. Вот вы видели хоть раз, чтобы у балерин были такие ноги? Нет? И я не видела. Балерины такие хорошенькие, все в белых пачках, с погребальными веночками на головах, а стройными ножками они «тараторят» по сцене. А ведь я очень хочу стать балериной. И об этом дома объявила. Приказала маман сшить мне белую пачку с множеством накрахмаленных юбочек. Моя папина деревенская бабушка Маша поджимает губы, которые и так тонкие, а теперь стали похожи на суровую нить.

— Что удумала?! — возмущенно тычет она меня в спину пальцем, я сгибаюсь от ее тычка, но продолжаю свой пируэт. Палец жесткий, слегка скрюченный (как ноги колесом) от тяжелой работы. — Балерина! Да что же это? Будет тебя мужик за голые ляжки таскать, вот что. Стыд!

И она начинает суматошно вязать очередной носок для меня. В большое окно нашей «сталинки» немилосердно дует ледяной ветер. Сквозь окно видны растянутые по небу белые толстые пушистые дымные «провода» из таких же толстых и больших заводских труб. На «проводах» восседает веселое замерзшее солнце и показывает мне язык.

— Аааааа! — ору я и стараюсь залезть своими худыми детскими ляжками в колготках на огромный плоский подоконник, крашенный толстым слоем масляной белой краски. Я эту краску тихонько колупаю мизинцем, она отскакивает, вот уже целое «озерцо» образовалось на поверхности. Красота — страшная сила.

— Еще и орет как антихрист! — бабушка решительно бросает вязание и идет доставать меня с подоконника. Я сопротивляюсь. Какой еще антихрист? Почему он должен орать? Баба дает мне по попе. Есть! Закономерный итог борьбы за свободу, за то, чтобы стать балериной. Отчего-то внутри в моей маленькой душе растет убеждение, что за свободу нужно всегда страдать. Что тебе будут без конца выдавать по попе, а ты терпи. Балерины — народ упорный. Что уж, это факт неоспоримый.

Я подозреваю, что «таскать за ляжки» очень стыдное выражение. Одно слово «ляжки» чего стоит! Да и слово «мужик» меня пугает. «Однажды вышли бородатые мужики из лесу да как схватят белую балеринку за ляжки…»

Бабушку Машу я люблю. Но ее мнение — быть ли мне балериной — не важно. Мое желание до солнца, или, как говорят у нас в детском саду, «до неба». Если ты там хочешь выразить свою самую большую мечту или усилить эмоцию в словах, так и говоришь — «до небушка»! Я скачу по комнате среди солнечных пятен, изображая умирающего лебедя, как Майя Плисецкая. Не сосчитать, сколько я его изображала. Все мои балеты в детстве заканчивались непременно не раскланиванием с публикой, а умиранием лебедя, который складывал жалостно свои руки-крылья и замирал, пока восхищенная публика, состоящая из родственников, не оживляла лебедя аплодисментами. В эти моменты, если честно, даже бабушка Маша пускала слезу ну или переставала на время вязать носок, складывала руки на животе и так ласково глядела на меня, что я совсем не верила ни в ноги колесом, ни в срамные ляжки.

— Страсть к вашей стране… стимулировалась поездкой, которую я совершил, — французский побег стремится приблизиться к моей русской, затаившейся в преддверии выпускания листка весенней ольховой почке. — В Москве, Санкт-Петербурге, в течение ночей без сна. Российские фильмы… много русского блеска! У нас были прочные связи с Россией! Мы находились под определенным влиянием СССР. Моя страсть к Вашей стране не имеет границ.

Кажется, мои границы начинают расплываться. Уже нет строгих пограничников со злыми собаками, нет вспаханной «контрольной» полосы. Есть весьма большая дырка в заборе и следы на «нейтралке». Размера примерно сорок второго.

— Шпион, шпион! — так кричали раньше, когда ловили переходящих границу без пропусков.

А шпион бежал, и отстреливался, и пытался скрыться в березовых лесах средней полосы России. И что его туда влекло, какое такое секретное задание?

Я слушаю француза, а в воображении отчего-то изгибаются золотым блеском границы нашей империи, простирающиеся по огромным оренбургским степям. И вот среди этих степей в море ковыля и полыни, вдоль границы, где охра дорог переплетается с ярко-синим бездонным небом, бредут очумевшие от нашей сумасшедшей жары, обрусевшие от русско-киргиз-кайсацкого общения, влюбившиеся по уши в «капитанских дочек» французы. Маленькие и высокие, с саблями и без, усатые и не очень. Они идут и поют протяжную русско-французскую песню «Как во поле да во поле, во французской стороне…»

Чемодан с ручкой и сладкий трик-трак

У меня есть чемодан. Старый чемодан коричневой кожи, с ручкой и на замках. В нем письма и фото. Я представила, как этот чемодан распухает от потока фотографий, которыми меня забросал в последнее время Эжен. Хорошо, что фото ненастоящие, а виртуальные, то есть в интернете. Конечно, он мне слал фото по электронной почте, в сообщениях. Но их было так много, будто человек хотел сразу рассказать всю свою жизнь. Захлебываясь от возможности вывалить груду слов и фото на русскую женщину, внимательно глядящую сквозь поток пожелтевших черно-белых снимков. На одном из них — его отец. Стройный, красивый молодой человек в морской форме, он улыбается и похож не на француза, а на американца.

А вот моряк рядом с симпатичной тщедушной девушкой — это мама Эжена. А вот и неразлучная троица братьев. Эжен, самый младший, сидит за столиком на веранде летнего дома, уши у него торчат, вид несмелый, рядом развалились его уверенные во всем братья. Старший, Маркус, — известный на всю Францию журналист, объехавший полмира, писавший репортажи из горячих точек. Женат три раза! На женщинах разного цвета кожи. Последняя жена — афроамериканка. У нее круглые глаза, удивленное лицо и коренастая фигура располневшей тетушки Чарли. Эжен дружит с ней и периодически переписывается. Почему тетушка Чарли одна? Да потому, что Маркуса убили ее соплеменники!

В Зимбабве они захватили Маркуса и потребовали выкуп. Мать и братья, как помешанные, бегали по родственникам, собирая деньги, даже обратились к президенту Шарлю де Голлю! Этот факт, несмотря на трагичность произошедшего, Эжен вспоминает с особой гордостью. Шарль де Голль сказал: «Срочно помочь прекрасному журналисту!» И ринулись в Зимбабве политики и сенаторы с чемоданами денег, но было уже поздно. Слишком поздно…

Темнокожие пираты, не дождавшись денег, просто грохнули (а может, съели) умницу Маркуса. Жестоких людей везде хватает, во всех странах, особенно много их среди тех, кто любит деньги. Больше чем жизнь. Хотя что там в Зимбабве — голытьба африканская, бандиты и короли нищего мира, как у нас в девяностые. А жизнь Маркуса — была дорогой.

— Мы все рыдали, — рассказывает Эжен мне по скайпу. — Мы даже не знаем, где его могила. Нам не отдали его тела…

Я сижу возле экрана красивая (нарядилась, как же, даже надела на себя «жемчуга», которые так любит Эжен). Сижу, перебираю белые блестящие бусинки, не знаю, что ответить. Наверное, это все ужасно. И одновременно страшно захватывающе! Просто детектив.

Уж не врет ли он? Все такое нереальное. Франция, известный журналист, Шарль де Голль, сенаторы с чемоданами, кровожадные пираты. Рехнуться просто. Вот и я бусы нечаянно порвала от волнения, бусины запрыгали по полу, Эжен на той стороне экрана ахнул, протянул руку, будто хотел остановить белый, блестящий, быстрый поток.

Я гляжу в доброе лицо моего француза и представляю, как навзрыд плачет брат. Младший брат. Потому что для него старший — настоящий кумир, красавец, умница, бонвиван. Эжен таскал за братом печатную машинку, потом компьютер. Он представить себе не мог, чтобы однажды он не смог принести Маркусу кофе в чашке утром, когда тот дописывал ночью репортаж из очередной сумасшедшей поездки.

Эжен таскался за любимым братом по всему миру. Смотрел ему в рот, запоминал острые словечки и выражения, он лежал рядом с братом на палубе яхты и смотрел в черное небо с экваториальными созвездиями. Маркус курил, и Эжен тоже, хотя кашлял, и мать за то, что он подражал брату, презирала, а однажды даже стукнула по губам, когда заметила, что Эжен курил за углом дома. Они мечтали вместе, они много разговаривали. Именно у брата Эжен научился излагать свои мысли кратко и красиво. Не поехал он с братом только в Зимбабве. Вот туда Маркус его не взял. Категорически. И теперь Эжен понимает, почему…

Я разглядываю фото, где Эжен сидит со своим средним братом, Антуаном, в ресторане. Эжен счастлив. Не так-то часто можно встретиться с родным братом, который живет не с тобой вместе, а Антуан на всех фото выходит с брезгливым выражением на лице. Будто ему в рот положили лимон. Но Эжен опять счастлив потому, что у него сохранился хотя бы Антуан. Ему так важно, чтобы кто-то был главнее его. Хотя бы на чуть-чуть. Кому можно было бы подражать.

— Пришли мне свое фото.

Так начинается утро следующего дня.

— Зачем? — кокетничаю я и тяну время.

— Мне хочется увидеть тебя. Как ты просыпаешься, что происходит вокруг…

А вот этого не надо. Как я просыпаюсь? Да обыкновенно. Лягаю кота. Кот тянет одеяло, цепляясь за него когтями. Я злюсь и тяну одеяло на себя. Хмуро оглядываю окрестности. (Потому что встаю всегда не тогда, когда хочется, а тогда, когда надо. И это «надо» почти все время!) Зеваю во весь рот. Лохматая, иногда со слегка помятой физиономией, на которой отпечаталась складочка от подушки. И чтобы вот это показать? Показать во Францию, страну лаванды и красного вина, страну французских духов и красивых мужчин?

— Нет, — я непреклонна.

— Почему нет? — он растерян. Он не знает всего. И ему кажется, что я рассердилась. Он сразу начинает комплексовать, искать причину в себе.

— Я все утро думаю только о тебе. Ты такая красивая, нежная. Что случилось?

Говори, говори!

Я закрываю глаза и натягиваю одеяло на нос. «Бабушка, отчего у вас такие огромные уши»? (смайлик)

— Оттого, что я люблю слушать приятную лабуду.

— Что такое лабуда? — спрашивает он. И надеется, что это что-то хорошее.

Ох, я, кажется, сморозила глупость!

— Лабуда… это… это когда ты говоришь много приятного.

— О! Я тогда каждый день буду говорить много лабуда.

Вот и приехали.

— Я пришлю тебе свои ножки в чулках!

Буря восторга. Немедленное ожидание ножек в кружевных чулочках в сеточку.

Представляете, если я буду слать это с рабочего компьютера? В разгар рабочего дня? Да хоть и на обеде? А до этого пыхтеть, пристраиваясь на стуле, задирая подол, чтобы лучше было видно кружевные резинки на моих не тронутых еще загаром ляжках. Налаживая камеру телефона на нужный ракурс. Длинные, очень длинные междометия.

— А что это ты тут делаешь? — спрашивает Петруша, удивленно воззрившись на мои оголенные ноги.

Из-за его плеча высовывается Натэлла, дожевывая булку. Ее глаза делаются в два раза больше.

— Я участвую в новой акции «пришли свои бледные ноги — и получи сертификат на автозагар в нашем салоне».

— И я хочу! — кричит Натэлла. — Давай и мои тоже пошлем?

— Девочки, вы тут не хулиганьте, — говорит Петруша и отправляется за свой стол.

— Нет, — говорю я Натэлле. — Акция уже закончилась. Я урвала последний сертификат.

Вздыхаю и смотрю на постер, во всю ширь которого раскинулся сияющий Париж. Где-то там бредет по залитым солнцем улицам мой Эжен, беспокойно глядя в экран смартфона: вдруг я уже прислала ему свои красивые ножки, а он и не увидел. Трик-трак какой-то, честное слово.

Когда наши вошли в Париж. (Как же это красиво звучит!) Так вот, когда наши войска, победив Наполеона, вошли в Париж, оголодавшие от долгого воздержания русские мужчины пристально стали оглядываться вокруг. Париж одурманивал, Париж любопытствовал, Париж напирал в прямом смысле. Парижанки просто теснили коней и солдат своим горячим дыханием и грудями. Они хотели увидеть «…ces hommes russes effrayants» (эти страшные русские мужики!) О… оказаться в руках варвара, эта сексуальная фантазия бродила в умах еще тогда. (смайлик)

Хотели увидеть? И увидели. Галантных и красивых русских офицеров, говорящих на чистейшем французском. А также грозных, но красивых казаков. Которые вели себя прилично (царем было строжайше запрещено вести себя неприлично, позорить русскую армию: «мы победители, но не идиоты и не варвары»), и казаки чинно-благородно прогуливались и даже посещали Лувр!

Что стали делать в этой ситуации парижанки? Понятное дело. Unefemmeestunefemme («женщина есть женщина»). Они быстро смекнули, что на мужчинах можно хорошо заработать, на мужчинах, желающих отдохнуть во всех смыслах! Парижанки приходили продавать водку a boire la gotte. Солдаты быстро перевели это словосочетание в «берлагут», полагая, что это слово есть настоящий перевод сивухи на французском языке. Вино красное русские назвали вайном, сетовали, что оно гораздо хуже отечественного зелена вина. А любовные похождения стали называться трик-трак. Это выражение было похоже на щелчок пальцев, на звон кастаньет, эти слова четко семафорили о телодвижениях человеческих тел… трик-трак.

А у моего-то, оказывается, бабы!

Может быть, это я такая подозрительная? Но некоторые сомнения неожиданно стали обуревать мою душу. Во-первых, он рассказал мне о своей первой любви. Ну и вот фотография, очередное приобретение старого кожаного чемодана.

На фото он — молодой красавец и симпатичная девушка возле бунгало. Сидят, он в шортах, она в короткой юбочке. С расслабленными лицами, словно после секса.

— Это Рита.

Я что-то должна комментировать?

— У Риты мать русская. Мы познакомились в Марокко.

Марокко, финики, море и сериал «Клон».

Я мрачно молчу. Эжен смущается. «Я хотел, чтобы мы стали ближе и ты знала меня лучше».

Знать «лучше» — это без году неделя после знакомства рассказывать обо всех своих бабах? Ок.

— Рита была моей первой девушкой, мне было 17.

Ах, эта первая женщина… Я смотрю на Риту с завистью. Я бы не упустила шанса заполучить такого красавца, как Эжен, в любовники. Хотя если вспомнить меня в 17, то это был дремучий лес девственности.

А Рита хорошенькая, что и говорить. Первая женщина, первый секс. Неловкий, но запоминающийся навсегда.

Зато потом просто не остановиться. В 18–20 лет самый пик сексуальности. Можно «этим» заниматься днями напролет, и не надоест. Открытия следуют одно за другим.

— Я не хочу, — говорит Рита.

Она смотрит пристально, блестящим взглядом, ее пухлые губы наводят на стыдное сравнение, а сейчас буквально сводят с ума, хочется их укусить. Эжен прекрасно помнит их чуть солоноватый привкус, когда они вчера катались по полу в бунгало. Да она просто дразнит его, чертовка! Убегает, увязая щиколотками, по марокканскому песку, вздымая облачка блестящего кварца.

Он догоняет ее и валит вот тут, прямо у порога.

— Постой, ведь может прийти посыльный. Я жду письмо.

— Плевать! — он яростно впивается в ее рот, потом в высокий коричневый сосок. Соски так вызывающе торчат сквозь прозрачную тунику. Рита без бюстгальтера. Да и трусов на ней, как оказалось, нет.

Они двигаются по песку, сдирая в кровь нежную кожу на спине у девушки. Не замечая ничего в пылу страсти. Рита заложила одну ногу Эжену на спину. Его кудри завесили ее лицо, словно занавес.

— Эй, Лера… — Эжен машет мне рукой с экрана. — Прости, если это тебя так расстроило, забудь.

Как же, забудешь такое! Что бы мне в отместку ему рассказать? Разве тот случай, с Павлом Петровичем на даче, когда я орала как резаная и перепуганный сосед прибежал с гвоздодером?

Э нет. Я злобно пыхчу, но прекрасно понимаю, что «отместка» ни в коем случае здесь и сейчас неприемлема. Что разрешено цезарю, то не разрешено женщине. Тем более той, которая в стадии «конфетно-букетного» периода и решила соблазнить француза.

Эжен вещает, что он с нашей страной на ты, с Россией, вообще-то, знаком. Ну, не так чтобы очень, а слегка. Она всегда привлекала его.

— Это еще как понимать «слегка?»

— Ну, то есть я не раз общался с русскими.

— Держите меня четверо.

— Что это ты говоришь? Никакие не четверо, хотя дай вспомнить. Марина из Воронежа.

— Марина?

— Это одна учительница, которая познакомила меня с несчастной девушкой Ольгой, ей нужна была помощь. Ольга инвалид.

Час от часу не легче! Добросердечный ты наш.

— Я помогал им материально некоторое время. У девушки не было родителей, она сирота. А Марина, учительница, опекала ее.

Сдается мне, ушлые воронежские тети разводили глуповатого француза на деньги!

— Они мне часто рассказывали о своей жизни, присылали фото, я составлял отчет.

— Постой! Какой отчет? Кому? — я настораживаюсь. Что это еще такое?

— Ты не поняла, — бормочет он. — Я говорил про отчет финансовый.

— Перед собой, что ли, отчет?

Французы педанты. Все по полочкам. Особенно у Эжена. Хотя он невероятно чувствителен, но все, что касается денег, это вам не шутки.

Однако мне все это не нравится. Слушайте, вот совсем. Какая-то прорва русских баб, отчеты.

— А еще у тебя кто был из русских?

— Еще общался с одной несчастной девушкой Оксаной, тоже сиротой. Она живет на Украине. И даже ездил туда.

— Wow! И как тебе Украина? — я прищуриваюсь, словно следователь на допросе.

— Да тогда там начался этот самый майдан, и я уехал поскорее, девушка очень воинственная оказалась, все фотографировалась с автоматом Калашникова, постоянно бегала на какие-то собрания. А я ведь к ней хорошо относился. Но я испугался, я против войны.

— И ты?..

— Ну и я с ней однажды сфотографировался, дал денег и уехал.

Ой, как все подозрительно. Я забыла спросить, кто был четвертый русский. Да, впрочем, уже пофиг.

Сижу мрачная и стучу ногтем по столешнице стола. Цццццццц. Как это все расценить? Как понять? Как принять? Он что, полоумный? Вряд ли. Может, его так сильно интересует Россия? Красивые русские женщины? Да, но все как-то несуразно. Сироты, Украина, майдан. Сбор каких-отчетов. Ой, все, не могу. Надо с кем-то посоветоваться на этот счет. С кем-то умным.

Хорошо было бы прямо вот сейчас посоветоваться. Хотя бы мысленно. Петруша и Натэлла не подойдут. Они не так хорошо знают нашу оренбургскую историю. А вот с графом Перовским Василием Алексеевичем, нашим золотым губернатором оренбургским, который весьма умело правил огромным краем, стоящим на границе с Азией, в ХIX веке и прекрасно все понимал про «непонятные случаи с иностранцами», было бы в самый раз! Или с Владимиром Ивановичем Далем, к примеру. А что, человек военный, умный, не только порох нюхал, а воевал на турецкой войне, воевал и врачевал, а еще был чиновником особых поручений при графе Перовском. А что значит «чиновник особых поручений» в нашем оренбургском крае? Сами понимаете.

Не то чтобы я подозревала Эжена. Но да, стала подозревать. Такое у меня детство и воспитание. Маман бы сразу сказала: «Держи язык за зубами! Не болтай!» — и палец к губам, как на плакате военных годов. Да, но я ведь еще и в «оттепель» после 1990-х жила. И Америка, и Запад нам типа лучшие друзья. Это вот куда девать? Короче, смешалось во мне все, как вчерашние щи с сегодняшним шампанским. Надо Натэлле с Петрушей все рассказать. Одна голова хорошо, три — дракон. Чего-нибудь и придумаем, что делать. Любить или секретничать?

Эти шпионы ведь так и вились в Азии, ведя с русскими шахматные игры в политике. Поэтому Оренбург тоже шпионский город. И мы, получается, квиты с Эженом?

«Диор», Клод Лелуш и немного грусти

Вечером с каким-то таинственным выражением на лице в нашем общем кабинете появляется Натэлла. Она успела сметаться в обед в салон красоты, приободрившись моей акцией об автозагаре. И теперь у нее короткая стрижка, волосы выкрашены в оранжевый цвет. Короче, модница. Она улыбается, почему-то сжав губы. Мы удивленно смотрим на нее.

Петруша поднимает глаза от экрана компьютера.

— Натя! — выдыхает он.

— Ага! — Натэлла довольна. — Ты заметил?

— Тебе идет, — Петр искренне и одобрительно смотрит на коллегу.

— Такой потрясный цвет, — поддерживаю его я. — Хотя, на мой взгляд, могло быть и поярче.

— Я вообще-то хотела только блеск, — довольно тянет она, поворачиваясь то так, то эдак, чтобы мы рассмотрели еще и блестящее чудо новой помады на ее губах.

— У тебя, оказывается, красивые губы! — продолжает удивляться Петя.

— Ну да, — кокетливо заявляет Натэлла. — И духами я успела брызнуться в магазине, — она развивает тему, мы оживляемся и начинаем судорожно принюхиваться. — Вот тут, на лацкане, немного осталось.

— Хочу «Кензо», — капризно заявляю я обществу.

— А я тогда «Диор», — мрачно заявляет Петруша.

Общество веселится, мало ли кто чего хочет, зарплата фигасе когда. Вопрос повисает в воздухе напряженностью, невыплаканными слезами и сладкими мечтами.

— Вот! — Натэлла нашла в интернете название своих духов. — Смотрите. Пирамида композиции: персик, мандарин, магнолия. Средние ноты — фиалка, тубероза, слива…

О! Эта пирамида похлеще Хеопсовой.

Я заглядываю через плечо Натэлле и тяну в нос «J`adore от Dior» , вот как надо произносить, это же французские духи.

— Эх, ну почему нельзя понюхать духи через экран?

И тут вошел дятел.

— Что за тлетворные запахи? — спросил он брезгливо. — Срочно проветрить помещение!

Натэлла съежилась, Петруша задвинулся за экран, а я попыталась прошмыгнуть в свой угол. Но дятел преградил дорогу: «Зайдите ко мне».

— А вас, Штирлиц, я попрошу, — шепчет в спину Петруша, пытаясь подбодрить меня, идущую на расправу.

В общем, дятел меня уволил. Сказал, что я не отрабатываю свои строчки. Пишу хрень, и мое место в какой-нибудь захудалой библиотеке уборщицей. Но я знала, что он уже наверняка присмотрел кого-то своего на мое место. Вот и все. Кто у нас самая заноза в редакции? Ну я, конечно. Вот и под нож такую.

Я вспыхнула в ответ. Зародившаяся солнечная любовь к Эжену придала вдруг необыкновенных сил и обострила чувство собственного достоинства.

— Знаете что? — я смотрю на дятла с жалостью. — Вы жалкий, ничтожный человек. Вы никого не любите. И вас никто не любит! А я люблю и любима. И вообще выхожу замуж. И уезжаю во Францию.

Я встаю, иду к двери. И вдруг слышу сзади сдавленные звуки. Поворачиваюсь. Дятел то ли смеется, то ли плачет, лицо у него опущено, закрыто руками, плечи трясутся. Впрочем, мне уже все равно.

Я хлопаю дверью. Наплевать. У меня впереди весь этот светлый мир. Как у Клода Лелуша. Я сейчас по сто раз пересматриваю его знаменитый фильм «Мужчина и женщина». Вот в деталях. Как же мне все нравится. И какой Лелуш классный, как он все понял. Между прочим, он не раз приезжал в Москву. И знаете для чего? Чтобы научиться снимать.

Это мне сейчас рассказывает Эжен. Мы с ним опять зависли в скайпе на сто лет. И я поделилась с ним. Что мое любимое кино «Мужчина и женщина». Эжен только воскликнул: «Ах!»

А потом, смеясь, стал рассказывать про французского режиссера, который такой молодой приехал в Россию. Потому что у него тоже случилась любовь с ней. С Россией.

— Как ты думаешь, когда приехал Лелуш в Россию?

Я делаю умный вид и молчу. Молчание — лучший выход из затруднительного положения, когда ты ни фига не знаешь.

— В 40?

— А вот и нет! В 19. Он приехал снимать Москву (участвовал в конкурсе, где был приз за лучшую съемку о столице СССР).

Тут я довольно улыбаюсь. Мама родная. Вы слышите? За то, чтобы выиграть приз — поездку в столицу СССР, соревновались иностранцы изо всех стран. Каково? Моя улыбка становится еще шире, Эжен считает, что я так радуюсь упоминанию своей страны. А я думаю с хитрецой, что этот конкурс организовал, скорее всего, КГБ. Вот зуб даю.

— Лелуш чокнутый и очень талантливый, — продолжает с восторгом Эжен. — Для того чтобы попасть в группу туристов, он… вступил в компартию! Представляешь? Немыслимо! Лелуш работал оператором и, чтобы отличиться, привез устроителям конкурса кадры из Мавзолея. Где тогда снимать было запрещено. Он снимал Ленина через прорезь от пуговицы в пальто! А его товарищи громко кашляли, чтобы заглушить треск камеры.

Я громко смеюсь. Лелуш истинный француз. Сумасшедший, безбашенный, легкий, как ветер. Вступить в компартию просто так, снимать мертвого Ленина через дырочку в пальто. На это способна только азартная молодость.

— А если бы его замели кагэбешники?

Эжен поперхивается.

— Мммм, ну, думаю, этого не случилось, и очень хорошо. Потому что Лелуш и второй раз приезжал в Москву. А так бы его не пустили, может быть…

— А второй раз он пошел снимать не Мавзолей, а наши танки?

— Ну зачем ты так? — Эжен хмурится, но его лицо все же сияет, он так любит сумасшедшего Лелуша. — Он приехал на «Мосфильм», буквально пробился туда и встретился с великим режиссером Kalatozoff. Тот только закончил свой фильм «Летят журавли». Показал его Лелушу, и тот заплакал. Вот душа!

Эжен мечтательно делает артистическую паузу.

— Может быть, эта встреча повлияла и на его собственный фильм «Мужчина и женщина»? — делаю предположение. — Ведь он тоже черно-белый, как и «Летят журавли».

— Вполне возможно, — говорит Эжен и радостно смеется. — Мы думаем на одной волне. Может, это журналисты наврали, но, говорят, у Лелуша просто не было денег на цветное кино. Ты любишь «Мужчина и женщина»?

— Да! Конечно, да…

— Когда я приеду к тебе, я побегу навстречу, точно как в этом фильме, — говорит Эжен.

Смешной, до безумия. Наивный. Но такой милый!

Вечером я опять разговариваю с Эженом. Сомнения поглощает любовь. Мы смеемся, я коверкаю слова, и вот смешное молчание и просто гляделки друг на друга в экран.

— Я уже не могу без тебя! — вдруг говорит Эжен.

Я продолжаю молчать. Он вздыхает и проводит рукой по экрану.

— Может быть, мы встретимся?

— Это смешно. А мы что сейчас делаем?

— Ну, это не совсем то, чего я хочу, — говорит Эжен улыбаясь и начинает придвигаться к экрану.

— Что? — я напрягаюсь.

— Я приеду к тебе, а потом ты ко мне. Скажи мне что-нибудь, ну?

Я улыбаюсь: может быть.

Эжен еще чуть-чуть придвигается к монитору и начинает странно глядеть. Пристально, настойчиво. Он протягивает руку ко мне. «Я тебя хочу, милая!»

Здравствуй, дедушка Мороз, борода из ваты. Я чуть не треснула от ревности при рассказе о Рите, потом эти странные поездки в Россию, на майдан Украины. Ну? Я продолжаю злиться, но уже слегка. Потому что Эжен так улыбается, что хочется броситься к нему прямо сейчас. Вот через экран перепрыгнуть. У меня давно не было любви. Да и секса тоже. В нашей стране с сексом большие проблемы. Не идет он без любви, только в нагрузку. Потому что когда только секс, то обычно оба напиваются, чтобы вокруг было все нечетко, будто ненастоящее.

Эх, вспоминается отчего-то неприличная история с мадам Дандевиль и скабрезником поэтом Аполлоном Григорьевым! Так и хочется высказать французу все, что говаривал Аполлон несчастной (при этом ничего не подозревающей и, скажем так, недостойной такого обращения) мадам.

Я сейчас зла на Эжена и нагнетаю тучи. И конечно, хочу его обвинить, как и всякая рассерженная женщина, не в любви ко мне, а просто в желании секса. Вот ведь не могу я расслабиться ни на минуту.

Как уже рассказывала вам, у французско-оренбургского генерала ВиктОра Дандевиля была препрелестнейшая и очень красивая жена. Образованнейшая донельзя, интересовалась политикой, рисовала акварелью. И звали ее Любовь! Любовь Захаровна Бакс. Милейшая, нежнейшая. Ну, та самая, которая у поэта Плещеева «рафаэлевская мадонна». И тут… заявляется в Оренбург, в провинцию, светский петербургский хлыщ поэт Аполлон Григорьев, который при всей поэтической утонченности читает лекции в Оренбурге о Пушкине, его принимают у губернатора Перовского, пишет статьи в журналы, стихи, критические литературные разборы, — а он со своими друзьями в переписке по-свойски, словно персонаж Гоголя Ноздрев, пренебрежительно отзывается о том месте, где его приютили из милости (так как поэт был разорен и под опалой): «С Казанью кончаются города и начинаются сочиненные правительственные притоны — Самара, Бузулук, Оренбург». Сколько же он, подлец, выпил?

А про m-me Дандевиль он такое посмел сказать… «Через полторы недели попечительница комитета о бедных m-me Дандевиль спрашивала нашего инспектора, чем меня поблагодарить (за лекции о Пушкине). Федоров вызвался отвечать за меня, что я не беру ни деньгами, ни вещами, а телом, да и то через (…), а при (…) в титьки».

Сдается мне, что, попади похабные дневниковые записки в руки мужа-подполковника, не сносить бы Аполлону головы, не то чтобы лаврового венка на ней и кое-каких причиндалов. Ну, тех, на какие смотрели казаки в Лувре! Ибо, хотя Дандевиль и был французом по крови и поэтому мог понять и смех и грех, но он уже был более русским казаком, а именно исполняющим обязанности наказного атамана Оренбургского казачьего войска, и такую подлость в отношении своей «мадонны» не спустил бы! Стреляться? Не-е… Гнали бы голого поэта нагайками сквозь казачий строй на глазах у Любови.

Я строго смотрю в глаза Эжену. И он смущается. Тушуется под взглядом степной серьезной женщины. У него становятся беспомощными глаза, уголки рта опускаются вниз. Нет, Эжен не поэт Григорьев. Он не станет меня обманывать и потом скабрезничать с друзьями.

Любовь, шпионы и фехтование

Раньше я думала, что любовь можно скрыть. Любить тайно. Смотреть мимо, а самой типа любить, страдать и тыры-пыры. Нет. Любовь не скрыть и не нужно скрывать. Зачем? Жизнь человеческая так коротка. Перед смертью спросишь себя с горечью: что же я так? Промучился, промолчал до самого конца…

Я подсмеивалась над одним очень стареньким мужчиной, который написал маман письмо спустя тучу лет (считай, окончание института, вся жизнь и почти уже смерть). Мол, «дорогая моя, всю жизнь мечтал и любил. Да, женился, жена хорошая женщина, но любил тебя, Светуля».

Маман даже чуть поплакала над этим письмом. А я сказала тогда: «Ха-ха. Что же всю жизнь молчал?»

Вот и Эжен решил не молчать. А вылепил — мол, хочу и приезжай. И отчего-то я верю, что это правда. Хотя нам обоим далеко не 17 лет. Я подумаю-подумаю да и соглашусь. Надо встретиться, в конце концов. Он прав. Что, всю жизнь в мониторы пялиться, что ли?

Вечером мы сидим втроем в кафе. Я, Натэлла и Петруша. Отмечаем мое увольнение. Натэлла пьяненькая, Петруша мрачно пыхтит и поедает рыбу под овощами. А я ковыряю салат. Есть совсем не хочется. Думаю, что дальше будет.

Натэлла на мокром глазу, лезет обниматься ко мне.

— Вот уедешь в свою Францию да и забудешь нас совсем.

— Не забуду.

— Забудет, забудет, — с полным ртом говорит Петруша, вытягивая укропинку из губ.

— Этот Эжен подозрительный очень, — талдычит Натэлла, вися у меня на шее. — Сама же вот говоришь, сто раз в Россию ездил, что-то вынюхивал тут. Может, он шпион? Они вот, шпионы, притворяются вначале, чтобы им поверили, а потом бац, и ты у них на крючке.

— Забербуе… — Петруша теперь нашел во рту рыбью косточку.

— Да ну вас, — говорю я. — Вербовать — это сейчас немодно уже. Это прошлый век. Какой он шпион, лох несчастный. Сироты его на счетчик ставили.

— И ты поставь! — Натэлла отрывается от меня, и глаза ее горят нехорошо.

— Я замуж хочу, — уныло отвечаю я, — а вы шпион, шпион. Что за дурь?

Петруша съел рыбу и теперь взялся за десерт.

— Папаша у него точно был шпион, — обстоятельно развивает он тему, — мамаша тоже наверняка. Лицо у нее как у Лени Рифеншталь. И брат старший. И сам он уже по традиции шпионом стал. Это династия шпионов. Раньше были династии сталеваров, а они — династия шпионов.

— Да зачем я-то сдалась ему? — слабо возражаю я коллегам. Сил отчего-то нет, настроение тоже упало. О чем со мной ему шпионить? Можно подумать, я самый стратегический человек в нашей стране.

— А ему и не нужна ты, — Петруша твердо смотрит мне в глаза. — Ему нужны будут кое-какие сведения, и он их соберет, а ты просто прикрытие для него в России, как и все эти «сироты казанские».

— Так, — я начинаю закипать. И зло отвечаю Петруше: — Тогда и я шпионить за ним буду! Вернее, нашпионю на нашу разведку что надо, а Эжен останется в дамках.

— В красивых дамках! — Натэлла покатилась со смеху и чуть не свалилась под стол, разлив на белую скатерть бокал с вином. — В сексуальных дамках…

— В общем, ты, если что, нам телеграфируй, кто и как, — Петруша доел пирожное и пьет мой эспрессо. — Мы тебя выручать станем. Пропадешь ты там, в этой Франции-хренанции.

Времени до встречи с Эженом, казалось, было навалом. И я решила записаться на курсы фехтования. Во-первых, это опять Франция. А к ней я неадекватно дышу, некоторые хорошо знают, почему. Во-вторых, это азарт! В-третьих, спорт, точность движений и еще интеллект. Ты должен разгадать тактику противника и нанести «решающий удар». Причем думать нужно быстро. Если удастся попасть к Эжену во Францию, то ух я и покажу ему класс!

Зал большой, тренеры милейшие, шпаги, рапиры и даже сабли и обмундирование на первое время дают просто так. Курсы недорогие. Перед народом в самом начале занятий выступил один офисный планктон, который рассказал, что сам удивился, что ходит сюда, но, оказывается, это затягивает весьма быстро. В зале кроме меня были дети, постоянно хихикающие придурковатые девицы и юноши бледные со взором горящим.

— Надеюсь похудеть, стать кавалер-девицей, ну и… — бормочу про себя, а сама старательно размахиваю шпагой.

Пока получается не очень. Вся борьба происходит со специальным тренировочным щитом, который висит на столбе. А уже хочется найти себе пару. Вот, мечтаю я, научусь фехтовать, поеду к Эжену и поражу его в самое его красивое шпионское сердце.

Настроение сразу повысилось. Бодреканства прибавилось.

А вот и она — моя пара! Ко мне подвалил тот самый офисный планктон. Невзрачная личность, худые ножки. Он ловко наносит коварный удар и спешит пожать руку.

— Вы молодец. Удары резкие, стремительные. У меня к вам есть один интересный разговор.

— На какую тему? — я отдуваюсь и снимаю шлем.

— На тему вашей поездки во Францию.

— А?!

Я остановилась как вкопанная! Это что же, за мной следят? В голове судорожно промелькнули всевозможные «шалости», но и они не тянули на привлечение к ответственности.

— Взаимовыгодное предложение, — опять невзрачный сделал непозволительный «укол».

Мы стоим вдалеке от всех. Я прижимаю к себе шлем и шпагу и судорожно думаю, а не наступить ли невзрачному на ногу и, пока он будет корчиться, сбежать отсюда быстро и бесповоротно?

— Лера, есть одно поручение, которое мы попросим вас выполнить. Согласны?

— Мммм, смотря что, — я тяну время. Но на самом деле мне страшно.

— Вы собираетесь встречаться с одним интересным для нас человеком. Но даже не это важно, а то, что вы в дальнейшем окажетесь в том месте, где можно будет передать одну небольшую вещь по назначению.

— Это какое-такое назначение?

— Нашим людям в Альпах, — невзрачный говорит даже скучно, тихим голосом, но улыбается. Для конспирации, я так думаю.

Я тоже начинаю улыбаться для конспирации: «А почему именно я? Какая-то ерунда. У вас что, не хватает своих разведчиков и, это самое, нужных людей? Я не хочу, понимаете? Не хочу. Что вы сделаете, если я откажусь? Сдадите меня в дурдом, арестуете, но за что? Какой-то абсурд. А если меня пристрелят?!»

— Не пристрелят, — вдруг отчетливо и громко говорит невзрачный. Он забирает у меня шлем из рук и повторяет: — Не пристрелят.

— Соглашайтесь. Мы оплатим всю вашу поездку во Францию, у вас будут свободные деньги на все покупки, всякие дамские развлечения. А абсурд — это принцип нашей работы. Чем абсурднее выглядит то, что мы собираемся сделать, тем более надежен результат. В конце концов, вы собираетесь помогать Родине?

А вот и про Родину вспомнили. Безупречный укол насмерть. Скажи — нет?

— Ох, — мрачно говорю я и понимаю, что эти невзрачные (сколько их тут еще, я оглядываю зал) не отстанут от меня нипочем. И, наверное, придется согласиться. Вот влипла так влипла! А все Эжен. Потомственный шпион, его матушку…

— Я вас подожду внизу, — вдруг говорит невзрачный. — Идите, положите учебное оружие на место. — Он перестает улыбаться, видя, как я судорожно сжимаю эфес шпаги.

И он уходит. Быстро. Будто растворяется в глубине зала. Я стою разинув рот. И понимаю, что вот никто-никто мне не поверит, если я расскажу об этом разговоре. И в дурку меня сдадут точно, если я попробую рассказать хоть Натэлле, хоть Петруше об этом невзрачном и его «выгодном» предложении. Жесть.

Я, конечно, читала про то, как вербуют разные шпионы в шпионы. Дело занимательное, когда это не касается тебя и когда это художественная литература или просто новость из интернета. Наши спецслужбы еще с ого-го каких времен соревновались с иностранными разведками. Чрезвычайно важно было знать, что думает враг, что готов предпринять в дальнейшем. Шпионаж сам по себе, в общем-то, не рассчитан только на врагов, это в первую очередь сбор информации о странах, которые либо дружат с твоей страной, либо находятся в одной коалиции, еще интереснее собирать материал там, где с тобой никто дружить не собирался. Шпионы могут маскироваться хоть под швабру в посольстве, под почтового голубя. Но ясно одно: сотрудники иностранных посольств за границей всегда под колпаком. Еще в этот ряд подходят и представители компаний, имеющих сеть офисов за границей. А что? Они часто ездят, много общаются, имеют большую сферу деловых контактов. А вот кто я в этом важном ряду? А никто, просто передатчик информации. И все. Одноразовый передатчик. Под прикрытием своего любовного туризма, хе-хе.

Что делают с теми, кто не согласен работать на разведку и спецслужбы, лучше не рассказывать. Легче сказать — поминай как звали. Из серии новостей «ушел в гараж и повесился», «выпрыгнула из окна», «упал в пропасть, разглядывая фантастической красоты замок». У разведки доступ к проблемам и трудностям не только иностранцев, но и того человечка, который им вдруг стал нужен. Как их назвали в одной из публикаций, «сэнсэи подковерных баталий и шпионских интриг».

Вот я читала. Один нидерландец то ли уже тихонько подшпионивал на свою страну, то ли еще пока собирался. Но наши быстро взяли его за жабры. Когда голландец расслабился, накушавшись в ночном баре, и притащил к себе в номер двух малолеток (а скорее всего, их ему подсунули наши спецслужбы), его и повязали. Заявление от девушек, экспертиза, разбирательство, все очень неприятное. Отчетливо «замаячила» статья 135 УК РФ — от 5 до 20 лет — «приезжайте к нам на Колыму». Конечно, это была хорошая инсценировка.

И когда голландец был готов к истерике, появились невзрачные вежливые люди. Мол, господин хороший, мы заминаем дело, а вы начинаете с нами сотрудничать. Понятно, что основные методы работы любых спецслужб не изменились со временем — это все те же шантаж, угрозы, дезинформация. Еще у Иоанны Хмелевской про это все классно рассказано. Читали? Происходит все быстро: моделируется ситуация, нагнетается драма, потерпевший вынужден согласиться, ибо предложение «ад дело нехитрое» осуществится.

Я, конечно, журналист, варилась в разных ситуациях, но вот сейчас навскидку и не вспомню, за какие именно жабры меня можно было бы взять, как этого злосчастного голландца. По ночным клубам я не ходок. С малолетками не сплю. Однако если ворошить прошлое, то вспомнятся и сомнительные связи… На чей взгляд? На мамин точно! И на соседок по подъезду, да и городок наш не очень большой. И как всегда, актуально при таком раскладе, «что скажет Марья Алексевна». Да, еще вот что. Рисковать мамой я не хотела. Ведь могут же покуситься и на нее. Вы вот что предложили бы мне? Ну? А? Вот то-то. Расчехляя свою собственную жизнь, каждый обнаружит, что он не безгрешен. У каждого есть свои слабые места, и то, чего стыдится (хотя хорохориться мы все горазды), и те, кем дорожит. На это разведка и рассчитывает.

Но я в любой ситуации ищу положительный момент. В данном случае сказала себе так: я помогаю своей Родине. Правильно я делаю? Да. И, собственно, Эжена и меня это все не должно коснуться. Мы вдвоем, у нас любовь, мы хотим пожениться. Разве это предательство? Нет. В общем-то, нам никто не угрожал. Об этом речи не шло. Это я расфантазировалась не на шутку.

Впрочем, червячок сомнения не отпускал. Противный такой, занудный червячок. Смутный такой.

И все-таки мне хочется материться, как Аполлону Григорьеву. Что-то все же есть в нем бунтарское, привлекательное. Я держу поэта внутри себя, пока спускаюсь вниз по лестнице, чтобы выйти наружу и увидеть, как «меня ждут». Откуда они все же узнали про меня? Они что, прочесывают все сайты знакомств? Так их немерено. И теток там сидит миллион. Вот работенка! Отслеживать дур, которые собрались замуж за бугор. Мне становится смешно. Впрочем, совсем не смешно, учитывая предстоящую нервотрепку. А если я проговорюсь? Кому? Ну, к примеру, полиции. Вот смех. У разведки все схвачено и вот, как выясняется, за все заплачено. Радистка Кэт получит непонятную «вещь» и передаст неизвестно кому, подвергаясь опасности. А как же Эжен? Я ведь еду к нему! Как я буду суетиться с этой вещицей под носом у своего возлюбленного? Час от часу не легче.

Мысли бежали лихорадочно и безумно. Поэтому я решила спрятаться в туалете. А что? Буду сидеть там до победного, ведь этот странный тип не вломится в женский туалет. А когда он уйдет, я выйду… В туалете я сидела ровно пятнадцать минут. Больше не смогла. Во-первых, некомфортно, во-вторых, это все выглядело как инфантилизм. Опасности надо встречать с открытым забралом! Так сегодня сказал наш тренер на фехтовании. И я сразу почувствовала себя Атосом и Эдмоном Дантесом в одном лице. И вот — на тебе, все насмарку. Глупая отсидка в туалете лишь потому, что я испугалась неизвестности. Ну и чего я испугалась? Ну подумаешь, передать вещицу. А остальное время я буду с Эженом.

И все же получается, что я, влюбленная чучундра, просто прикрытие для каких-то разведческих дел? И моя поездка во Францию сроду не спонтанна и не любовна? Чудовищно.

Я вылезла из кабинки и помыла руки. Потом еще помыла руки, и снова помыла руки. Да что это, в конце концов! Пинком открыла дверь и вышла наружу. Спустилась, прыгая, как школьница, по ступенькам. Бах! Дверь на улицу подалась нехотя.

На улице меня никто не ждал! Огляделась специально. Никого. Мимо по мокрому от дождя тротуару шли совершенно обычные люди, смеялись, разговаривали по телефону, несли хлеб в пакете. И мне стало казаться, что я реально слегка сошла с ума с этой поездкой, увольнением и влюбленностью. Фффух! Я выдохнула, сразу стало легче. Планктон пошутил, разыграл тетку. А я-то повелась. Хотя… Кто его знает, во что сейчас играют люди, эти игры становятся все страннее и страннее.

Вот, к примеру, моя московская знакомая (да и не только она) играет в вымышленных существ — покемонов. Необычные, диковинные монстры главенствуют в игре (по мнению подруги, это не монстры, а маленькие и очаровательные существа, внешне напоминающие динозавриков). Их нужно ловить, словно бабочек сачком. Покемоны не хуже купидонов стреляют молниями. Но в отличие от своих древнегреческих коллег могут вызвать паралич или даже усыпить противника мелодичным пением! Все эти виртуальные существа мне неинтересны. Я родилась во времена натуральных игр с натуральными предметами и людьми.

Рано утром я проснулась, чтобы привести себя в порядок после вчерашнего переживания. Потому что не могла заснуть до глубокой ночи и на переговорах по скайпу с Эженом выглядела очень рассеянно. Он даже разволновался.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Не обманывай меня, я вижу, ты сама не своя.

— Своя. Ты меня ждешь, Эжен?

Он аж задохнулся от нежности. Как писали в старых романах на сей счет, «Вольдемар затрепетал».

— Конечно! Ты сомневаешься? Давай выбирай, в каком городе мы встретимся. Я наброшусь на тебя, как дикий тигр. И стану целовать.

— Тигры разве целуются?

— Еще как. Они сильные, мягкие и… и… У меня отпуск в июле. Я готов бежать за билетом уже сейчас.

— Ладно, — вяло говорю я. — Беги. Встречаемся в июле. Думаю, к нашей встрече подойдет Питер. Он такой мощный, красивый, необыкновенный.

— Питер? — насторожился Эжен. — Это еще кто? С какой стати он с нами? Кто это, Лера? Я спрашиваю… Это что, твой любовник? l’amour à trois? («любовь втроем»). Я не собираюсь тебя ни с кем делить.

— Эжен, — говорю я сурово. — У меня нет любовников. Даже ты и то виртуальный. Питер — это город. Санкт-Петербург. Его так неформально называют.

— Я не знаю такого города в России! — продолжает скандалить французский визави. — Я против Питера. Я хочу быть с тобой.

— Ок, — устало сдаюсь. — Встретимся в Нижнем Новгороде, там у меня родня живет. Надеюсь, Нижний Новгород не кажется тебе мужчиной?

— Нет! — радуется Эжен. — Питер пошел вон. Встретимся в Нижнем Новгороде.

Эх, Эжен. Я вдруг осознаю с ужасом, что и мой любимый красивейший Питер, и Нижний Новгород, стоящий на огромной Волге (не стыдно показать иностранцам!) — практические военные города, которые потенциальным шпионам лучше не показывать. Питер обложен военными базами, а Нижний… да с него не так уж и давно сняли гриф секретности. И что там, в пущах и чащах, лучше не ведать заграничным шпионам. А то секир башка и в лучшем случае высылка из страны.

Вспоминаю, как однажды ехала на прогулку на один из многочисленных заброшенных маяков под Петербургом. И вот стоило промчаться мимо Финского залива на автобусе и заехать в леса, как постоянно стал попадаться военный патруль. А потом наш автобус вообще остановили, патруль вошел внутрь и проверил у всех паспорта. Русские поехали дальше. А двух немцев — мужика и бабу — высадили прямо в чаще. Они изображали растерянность.

Но ведь и у меня может быть рыло в пуху! И меня могут остановить, и обшманать, и высадить! Если неожиданно объявится этот невзрачный с тренировки по фехтам с «посылкой» непонятным Штирлицам. И что-то мне подсказывает, что он объявится. Я вдруг понимаю, что вступаю на скользкий путь французской игры в петанк. И хотя действие там происходит в огромной песочнице, я себе все вернее напоминаю маленький деревянный кошонет, вокруг которого падают огромные металлические шары!

Ну, вы же не знаете, что это за игра! Вот правила.

Хитрости игры в петанк

Цель игры состоит в том, что игроки двух команд на площадке размером 15 на 4 м по очереди бросают металлические шары, стараясь как можно ближе положить свой шар рядом с маленьким деревянным шаром — кошонетом (фр. cochonnet — поросенок). При этом металлический шар может задеть кошонет или сбить шар соперника, чтобы оттолкнуть его. У профессионалов есть заповедь: boule devant, boule d'argent («шар, положенный перед кошонетом, — серебро»). Действительно, такой позицией вы серьезно осложните игру соперника. Своим шаром он рискует пододвинуть ваш биток еще ближе к кошонету («вешке»).

Главное, чтобы в конце игры один или несколько шаров команды оказались ближе к кошонету, чем шары соперника. За каждый такой шар начисляется одно очко. Игра продолжается до 13 очков. Если команда проиграет всухую, со счетом 0:13, то это страшный позор. Согласно традиции, неудачники должны поцеловать в ягодицу девушку по имени Фанни. А поскольку девушки с таким именем под рукой может не оказаться, на каждом шародроме имеется деревянное или глиняное изображение этой красотки. После шутливого ритуала проигравшие угощают победителей в ближайшем баре. В Ла-Сьоте в таких случаях говорят: «Фанни платит за выпивку».

Видите? Французы просто чудовищно любят эту игру. Про поцелуй в ягодицу вот только они могли такое придумать. Для петанка готовы на все. Есть легенда, что однажды, в 1792 году, при игре в петанк погибло более 30 человек. Потому что эти дурашки додумались играть… пушечными ядрами вместо шаров! Причем дело происходило в монастыре, за толстыми стенами прятался пороховой склад. Пока монашки молились, солдатня и офицеры забавлялись. И вот якобы ядро высекло от удара искру, и пошло-поехало… Короче, «долго над полем чепчик летал». Констанция, Констанция…

В общем, вы поняли. Петанк игра серьезная. Однозначно мне придется выкручиваться из этой игры. Пока не знаю как. Но придумаю обязательно! Я очень сообразительная, вы, надеюсь, это поняли?

Маньяки появляются внезапно

На фехтование я еще походила недели две. Тренер даже стал говорить, что я скоро поеду на соревнования, так у меня здорово получается колоть всех в горло и пузо. Мне самой ужасно нравились тренировки. Я изучила немало хитрых приемчиков. На всякий, так сказать, пожарный. На тренировку ко мне как-то приходили Петруша и Натэлла. Они очень переживали за меня, что меня заколют, и постоянно кричали. Особенно Натэлла. Но в итоге Петруша жал мне руку и восхищался, что я настоящая мушкетересса. А Натэлла по своему неуемному характеру заявила, что она тоже запишется на фехтование.

Я ребятам не стала рассказывать про очень странный разговор с невзрачным человеком. Просто прикусила язык, и все. Что-то мне подсказывало, что такой поступок правильный. Что их зря пугать? Вон они из-за игры как волнуются, а тут… Мало ли. Петруша интересовался Эженом, мол, как все развивается? Я сказала, что все путем. Мы встречаемся вначале в России, потом он вызывает меня во Францию, и там я уж гуляю вволю. И конечно, надеюсь Эжена охмурить окончательно.

— Ну-ну, — сказал Петруша. — Ты, если что, телеграфируй, то есть звони, скайп там, интернет. Франция пережила средневековье давно, сейчас там прогресс. Непонятно, куда ты едешь, поэтому все же держи друзей в курсе. Мы, если что, тут поднимем на уши весь МИД.

— Ага, — беспечно ответила я.

Невзрачного на тренировках не встречала. И даже успокоилась. Потихоньку стала готовиться к отъезду, но, так как чемодан собирать не очень люблю, мне нужен отдых. И я вырулила слегка погулять на улицу. Там хлестал дождь. Люблю непогоду. Чем непогодистее, чем более хозяин собаку не выгонит на улицу, тем меня тянет туда, как магнитом. Вот и сегодня я попала под летний проливной ливень. Зонтик не спас. Я шлепала размокшими балетками по лужам, сверху перекатывались железные листы и что-то сверкало. Я прислушалась к своим ощущениям. В меня вроде бы не должно шарахнуть. У меня любовь же! А Бог бережет влюбленных и еще дураков, что почти одно и то же.

На окраине, среди редких домов на запущенной улице, где, в общем-то, стоял только один дом, а деревья нависали над дорогой огромным влажным пологом, мне попался навстречу маньяк. Он был молодой и, как и положено маньяку, в куртке с капюшоном и в спортивках. Он шел и пристально смотрел на меня. И я сразу подумала, что маньяк именно так и смотрит на свою будущую жертву — внимательно и ласково. Не иначе. Именно так — внимательно и приглядываясь. Потому что у маньяков развита интуиция. Они, будто собака, принюхиваются к тебе. А ласково смотрят потому, что ты сулишь им радость. Их мечты неведомы, их радость может быть мутна и страшна для тебя, но смотреть им на жертву приятно.

Я тоже уставилась на маньяка. Игра в гляделки продолжалась недолго. Маньяк прошел мимо, и я не узнала конца триллера. Видимо, потому, что позади нас кто-то поторапливался по раскисшему тротуару. Вода лилась рекой, словно ранней весной, когда она идет потоком даже ночью. Огромная, немая, черная, стекает бешеными постоянными ручейками в реку.

Концы брючин намокли, рукав у жакета тоже насквозь. Собак на улице не было — молодцы хозяева! На карусели кто-то забыл крошечное пластмассовое красное ведерко, оно теперь было полно водою, под ногами распластались огромные зеленые листья неведомого красивого растения, сверху мне кивала влажными сиреневыми соцветиями акация. Она дурманяще пахла, видимо, готовилась к вечернему часу.

Вчера я прочитала в инете одну интересную статью. Про любовь и французов. Конечно, только такие статьи сейчас меня и интересуют!

Французский поцелуй. Это когда «с языком». Интересно, как целуется Эжен? Спрашивать его об этом как-то стыдно.

«Отправляясь на свидание с французом, стоит следовать трем заповедям: надеть симпатичное платье, расслабиться и получить удовольствие, — читала я в статье. — Второе сложнее, зато с кучей приятных бонусов, о которых будете вспоминать всю жизнь. Они и правда умеют делать красиво — неважно, о чем вы сейчас подумали».

Вольдемар трепетал все сильнее… Rendez-vous? Нет! Свидание по-французски — tête-à-tête. То есть ближе, совсем ближе.

«Будьте готовы оказаться в галерее, ресторане, Булонском лесу — где угодно, — продолжала смелая рассказчица, знаток французской жизни, — вы почувствуете себя королевой, за которой ухаживают не на жизнь, а на смерть. Не переживайте по поводу скорого накала романтики. Поговорить для француза — святое: ему просто необходимо ослепить вас остроумием, непринужденностью и тонкими познаниями в искусстве. При этом вы будете чувствовать искренний интерес к своей персоне, что дорогого стоит в наши равнодушные дни. И, понятное дело, у французов нет моральных проблем с переходом к сексу. Заняться любовью (в том же Булонском лесу), признаться в чувствах или позвать вас замуж — приемлемые варианты развития событий. С точки зрения француза здесь ничто не противоречит логике: если не добрались до секса на первом свидании, значит, что-то пошло не так».

Шумящий листвой Булонский лес. Эжен подарил мне розы, мы сидим на лавке и пьем французское шампанское, как подростки, из горла, попеременно, и целуемся как сумасшедшие. Я вижу совсем близко, tête-à-tête, его серые красивые глаза, он склоняется надо мной, а его язык в сладких шипящих пузырьках погружается в мой открытый от удивления рот. Франция наполняет меня звуками, музыкой и любовью.

Кстати, о пузырьках. Актер Жан Дюжарден в одном из интервью рассказал, почему французы вот такие, какие есть: «Да, мы хотим угощать вас шампанским и устрицами, покупать белье и драгоценности, дарить цветы и восхищаться вами. Звучит старомодно, но все эти желания пробуждаются в нас, едва мы начинаем ходить и говорить, — признавался он. — Французам повезло — нам досталась прорва харизмы и сексуальный акцент в придачу. Возможно, дело в средиземноморском стиле жизни, вине, кухне и манере одеваться. Мы придерживаем дверь, подаем руку, встаем, когда дама садится за стол. Мы просто, черт возьми, знаем, что делаем, и всегда помним: lady first, и в сексе тоже. У французов, пожалуй, есть лишь один минус: мы обожаем жаловаться…»

Все так. Да. Жалуйся, мой дорогой Эженчик! Ты мне уже нажаловался на суровую мать, на непонятных русских подруг, на убийство брата. Склони свою голову мне на грудь. Грудь русской женщины большая, и ее можно без страха поливать горючими слезами обиды, при случае можно еще специальную жилетку надеть и плакаться в нее, а вот это уже наша русская традиция. Не так ли? При нашем-то суровом женском воспитании.

Однажды мы с Эженом чуть не занялись сексом по скайпу. Ну не смейтесь! Действительно, французы могут сводить с ума. Не врала та самая знаток французской жизни и французов, точно.

Он появился утром у меня на экране и, широко улыбаясь, стал говорить всякие невероятные вещи. Не на английском, а на французском. Но я вдруг четко стала понимать, о чем он говорил. И французская речь — такая нежная и красивая — стала действовать словно гипноз. Я стала часто дышать, села ближе к компьютеру. А Эжен говорил и говорил — какая я шикарная, какая вкусная, красивая, вот такая нежная и мягкая с самого утра, про солнце, которое падает на мою грудь, а он-де сейчас собирается в душ. И как бы он мечтал там оказаться вместе со мной. Я видела из-за его плеча комнату, в которой он спал, разобранную кровать, сбитую простынь, цветы в горшке на окне, небольшую картину с наполеоновским солдатом в мундире и кивере, висящую рядом с его столом, полотенце на его плече. Он сверкал зубами, его губы были так близко…

— Здравствуйте! — неожиданно раздалось у меня над ухом.

Я резко развернулась. Кто посмел меня выдернуть из моих французских грез?

Позади стоял маньяк! Он все так же ласково улыбался и держал руки в карманах ветровки.

— Что надо? — невежливо спросила я. И на всякий случай незаметно встала в боевую позу фехтовальщика. Маньяк, однако, заметил и расхохотался. Это еще что?

— Не пугайтесь, — сказал маньяк. — Я вам принес вещь для передачи во Францию. И сейчас расскажу, где ее оставить, когда вы приедете. Уж пожалуйста, помогите нам.

Послезавтра рано утром — в Нижний Новгород, встречаюсь там с Эженом! А через неделю лечу во Францию. Конечно, волнуюсь. Уже сходила в церковь накануне отлета, подошла к отцу Владимиру. Он, как всегда, тихо, мирно стоял в Пантелеймоновском приделе и ласково смотрел на теток и дядек возле него.

— Батюшка, еду во Францию, благословите, боюсь…

Отец Владимир удивился: «Вон куда! Ах ты!» И тихонечко постучал меня железным крестом по лбу, что мне очень понравилось.

Не то чтобы я просила благословения на блудодейства с Эженом, а просто просила защиты Бога на дальнюю дорогу. И потом, я надеялась выйти замуж! А это цель добрая. Вот такие оправдания.

Рядом стоящий дядька, с любопытством прислушивающийся к нашему разговору, возопил: «Франция! Это же самое развратное место. Готовьтесь. Там кругом голые женщины ходят».

Я поразилась дядьке, голые женщины меня никак не волновали, как и голые мужчины, ну, кроме Эжена. Я же во Францию еду к Эжену, а не стриптиз смотреть.

Милый батюшка для успокоения рассказал какие-то уютные вещи, мол, побывайте при случае в Каннах, там часто бывали наши русские поэты, а недалеко, в Грасе, жил писатель Бунин, а в бухте Ангелов, оказывается, похоронен наш земляк, чудесный художник Филипп Малявин.

— Обязательно сходите на кладбище Кокад, — сказал священник.

И это приглашение меня окончательно успокоило. Вот кто знает, что тебя может внезапно успокоить?

Конечно, я волновалась из-за шарика. Почему? Да потому! Ах, я же совсем забыла рассказать вам о секретном поручении. О той самой «вещи», которую передали мне для наших разведчиков во Францию. Я, конечно, продолжала скандалить про себя, почему я и какого фига. Но это были пустые переживания, все уже было решено, и пятиться назад мне никто бы не позволил. Билеты были уже куплены, часть аванса выдана. «Маньяк» вынул руку из кармана, на его ладони лежал гладкий, деревянный, отполированный почти до блеска шарик.

— Что это? — удивилась я.

— Шарик для игры в петанк, — ответил «маньяк».

— У ваших, то есть у наших, что, нечем поиграть? — я продолжала тупить.

— Нечем, — улыбнулся «маньяк». — Шарик им очень пригодится. Как вы понимаете, он не прост. Не советую вам его терять, ковырять. Положите в чемодан сразу, в уголок. На пропускном пункте в аэропорту эта вещь не вызовет никаких проблем. Если что, скажите, что везете сюрприз для своего друга, для игры. Шарик с хитрым секретом, его никто не сможет открыть, кроме тех, кому он предназначен.

Я, наверное, напоминала ставриду с прилавка в рыбном магазине. Когда она лежит, бессмысленно пуча глаза и открыв рот.

— Ээээ…

— Именно.

— А кому мне его отдать? Вернее, где оставить?

— Шарик оставьте на лавке в лесу, когда пойдете гулять со своим другом.

— А его заберет тот, кто должен?

— Ну, про это даже не думайте. Вас просим просто положить шарик на лавку. Но сделать это необходимо как можно незаметнее для вашего друга. Понятно? Если не сможете положить незаметно, мы вам скажем, где его оставить в другом месте. Мы будем наблюдать за вами.

— Как?

«Маньяк» только улыбнулся. И я поняла, что я на крючке. Ставрида, закройте ваш рот!

Шарик. Почему шарик, когда кругом век компьютеров, технократизм. Но разведку разве понять простым умом?

Помните, в знаменитом кинофильме «Семнадцать мгновений весны» у радистки Кэт была рация? И как наш советский разведчик Штирлиц чуть не оскандалился, когда на ящике нашли его отпечатки? Но рация — это громоздко, ее можно легко запеленговать. Разведчики перешли на иные способы передачи информации. Идет человек по улице, закурил, а пустую типа смятую пачку выбросил в урну. Но это не пачка, а контейнер! И в нем микропленка.

А анекдот про советского разведчика Абеля хотите? В субботу он выезжал в специально обозначенный ему до этого момента магазин. Покупал там тушку курицы. Дома разделывал ее, дробил кость в бедрышке, а там, а там… папиросная бумага с шифровкой. Абель разворачивал и читал шифровку: «Дорогой друг! Поздравляем вас с наступающим праздником — 40-летием Великой Октябрьской революции. Желаем успеха в работе». Абель смахивал скупую разведческую слезу и был готов к провалу. Курица, естественно, выбрасывалась — разве можно есть курицу, начиненную 40-летием революции?

Но то давние времена. Неужто шарик для петанка — «новое, хорошо забытое старое?» Ныне-то шпионская информация наверняка передается по инету. Говорят, это происходит так: ты участвуешь типа в дискуссии по какому-то посту, а в комментариях взял и передал информацию кому надо. Больно кто следить будет за разгоряченными дурачками! И не нужно придумывать хитроумные контейнеры, договариваться со связниками, назначать условные встречи. А за всем интернетом не уследишь. Или сейчас есть такая новинка — стеганография. Вам присылают картинку или музыкальный файл. Непосвященный может их только смотреть и слушать. А настоящий адресат при помощи нехитрых приспособлений извлекает оттуда зашифрованную информацию. Или еще можно записать информацию на неиспользуемые части гибкого диска, на нулевую дорожку (что, возможно, и было в шарике, но это мои догадки). Откуда я все это знаю? Да с перепугу начитала в инете. Представляю, как в этот момент удовлетворенно улыбаются «невзрачный» и «маньяк», отслеживая мои судорожные прочитки в компе.

Навстречу любви

Вот разве можно думать о любви в таких условиях? Ну скажите? Меня подтряхивало в самолете вовсе не от турбулентности, а от нервов. Скорее бы увидеть Эжена. Прижаться к его теплому плечу. Он такой хороший, милый, любимый. И я вовсе не считаю, что он шпион, как мне внедрял в голову Петруша. Что может знать Петруша о шпионах? Разве что про Штирлица смотрел кино.

Знаете какой наш совместный прикол с Эженом? Это фильм «Мужчина и женщина», режисер Клод Лелуш. Культовое кино о любви всех времен и народов Un Homme Et Une Femme, 1966 года, с Анук Эме и Жан-Луи Трентиньяном. «Случайная встреча, неожиданно сильное, волнующее чувство вырвет героев из холодных лап одиночества. Новая близость, хрупкая и неуверенная, не сразу подарит им простое счастье, на тернистом пути к которому нужно будет найти немало смелых ответов на труднейшие вопросы бытия». Вот все как у нас!

Мы попеременно с Эженом по скайпу пели друг другу трек из этого фильма и мечтали о том, как он побежит ко мне навстречу, когда увидит меня, а я побегу к нему. Самое смешное, что мы были даже внешне похожи на героев этого фильма. И поэтому еще, а может, благодаря невероятной музыке фильма чувствовали себя в ткани некоего романтического флера, овевающего кинокартину, непростую судьбу влюбленных, в которой себя узнали миллионы и миллионы по всему миру.

Что касается маман, то она благословила меня перед отлетом просто: «Не опростоволосься». Что это означало, знала только она. Смотрящая постоянно передачи с Соловьевым, выступления Путина, поддерживающая всегда «линию партии», что бы ни происходило, она вкладывала в это слово особый смысл. Железное поколение. Может, так и надо? Эх, маман, если бы ты знала, что твоя дочь связана с разведкой…

Кстати, маман сообщила мне, что мы, возможно, встретимся в Нижнем Новгороде. Она едет туда отдыхать к моей младшей сестре, которая, естественно, тоже была в курсе, что «старшая загуляла с французом». Короче, вся наша многочисленная родня там и сям (которую за дружбу и общее принятие решений прозвали «итальянской мафией») очень желала увидеть Эжена и спросить его кто их знает о чем. А я чувствовала себя, будто вожу разукрашенного слона на поводке и сама являюсь предметом пристального внимания.

В самолете было, в принципе, хорошо. Как и обещал «маньяк» — шарик в моем чемодане совершенно не заинтересовал людей на досмотре в аэропорту. Хотя я разнервничалась донельзя, но старалась держаться. Еще не хватало, чтобы моя встреча с Эженом сорвалась из-за каких-то шариков! Стюарды в самолете стали разносить еду, разливать чай и кофе. Меня, если я нервничаю в полете, вот эти действия стюардов успокаивают. Ну скажите, кто будет интересоваться, какой вам налить кофе — с молоком или просто черный, если мы будем валиться с самолетом наземь? Летать однозначно я не люблю. Видимо, стюардесса это заметила, она улыбнулась моему напряженному лицу и предложила газету. Мол, читайте, развлекайтесь, погружайтесь в новости, вам будет легче. Я взяла газету и зашуршала ей.

Мой попутчик у окна все смотрел в иллюминатор. Что он там видел? За толстым стеклом неподвижно висела пена пышных облаков, но он там что-то старательно разглядывал. Я знаю такой тип людей. Они делают вид, чтобы к ним никто не приставал с расспросами и разговорами. Либо делают вид, что заснули, либо пялятся в иллюминатор. Интроверт чистой воды. Да и мне беседовать не очень-то и хотелось.

Я рассеянно стала пролистывать газетные листы, и вдруг — бац! Новость просто сбила меня с ног. Если учесть, что я уже сидела в кресле.

«Французская газета Le Monde рассказала о поездках русских гээрушников в Альпы».

Вот скажите, зачем российским разведчикам ехать в Альпы? Кататься на лыжах? Ну не-е-ет. Они организовали там базу! Даже несведущему в шпионаже понятно, что Альпы — это граница. И шурудить рядом с границей сам Бог велел.

В заметке рассказывалось, что не менее 15 офицеров ГРУ России в 2014–2018 годах использовали города в департаменте Верхняя Савойя во французских Альпах в качестве резервной и материально-технической базы. Спецслужбам Франции якобы удалось установить кое-какие имена в ходе операции, начавшейся после отравления Сергея и Юлии Скрипаль в марте 2018 года. В расследовании участвовали Франция, Великобритания, Швейцария и их партнеры, в том числе США.

Офицеры, по данным издания, служат в воинской части 29155. Le Monde утверждает, что это подразделение ГРУ, специализирующееся на политических убийствах. Ранее газета The New York Times называла часть 29155 «секретным подразделением» и связывала ее с отравлением Скрипалей и попыткой госпереворота в Черногории. В действительности часть не является секретной, она находится в Москве на 11-й Парковой улице. «Ведомости» сообщали, что там проводятся обычные учебные курсы разведки.

Зарубежным СМИ доверять не стоит. Впрочем, как и нашим. Сиди себе и ищи золотое сечение в информации. Конечно, ни в какие отравления нашими гээрушниками этих толстых Скрипалей я не верила. Ну, зачем бы они сдались, травить их? Да еще их не менее толстого кота! Вот ржака. Конечно, это все выдумали американцы или англичане. Им спокойно не живется на свете, если есть такая страна Россия. Это понятно.

Я так шуршала газетой, что даже мой интроверт — попутчик в соседнем кресле оторвался от иллюминатора и с неудовольствием посмотрел на меня. Да плевать я хотела на этих отравленных и на соседа в кресле! Но ведь мой Эжен во Франции живет в Верхней Савойе. А вот это уже плохо…

Теперь даже с газетой в руках я была похожа на застывшую скульптуру. Какую? Ну, наверное, Эриду, древнегреческую богиню хаоса и зла. До того мне было ужасно, и до того я злилась. Злилась сразу по нескольким поводам. Что в итоге меня несет в самое логово нашей разведки, да еще с непонятным шариком в чемодане. И плюс червячок сомнения насчет чистоты чувств Эжена. Ну какого он поселился именно в Верхней Савойе? Впрочем, он рассказывал, что это не его дом, а C'était le Pape!

Они строили его вместе — отец и братья Эжен и Маркус. Дескать, дом перестроен из обломков какого-то старинного замка, и семья (династия шпионов, династия шпионов…) всю жизнь там и жила. В этих дремучих лесах, на горах. В этой Верхней Савойе. Ну, вот правда, Эжен не виноват. Он правда родился там. Шпионами ведь не рождаются, ими становятся. А строгая мама кормила их на ужин секретами.

Наверное, разведческая жизнь испокон веков клубилась, как плотный туман поутру, возле Гренобля и Шамбери. И где жить, скажите, не вызывая больших подозрений шпионской династии? Конечно здесь. На границе. И если что, тю-тю, поминай как звали. Бред и бред. Но Петруша, любитель детективов, сейчас был бы в восторге. Он бы выхватил у меня газету и вскрикнул: «Я же говорил! А ты не слушала…»

Впрочем, если копнуть историю, и историю конкретно моего города О., то это самый, дорогие мои, что ни на есть шпионский город, похлеще этих ваших Альп! Не хуже городка Эжена. Честно.

Оренбург появился на свет как глобальный проект по освоению Великой Степи, и это сразу наложило на город свой неизгладимый отпечаток. Южная столица страны, центр управления «Россией кочевой», дипломатический и разведывательный центр, связывающий Россию с государствами Азии.

Все десятикратно усугубилось, когда Британская империя решила запустить свои «щупальца» в Великую Степь. Как будто два конкистадора встретились друг против друга на бескрайней ковыльной равнине. Разведчики, увидев друг друга «в лицо», совсем не обрадовались. Ибо предстояло грандиозное сражение на шахматной доске, так называемая Большая игра, воспетая Киплингом (который, к слову, сам был шпионом).

В Оренбург по высочайшему повелению выезжает молодой, деятельный и амбициозный губернатор Перовский. Он едва успевает принять дела, как появляется большая потребность качественно усилить разведывательную деятельность, так как в Бухаре появляются два замаскированных под туристов англичанина. России даром не нужны под боком хитрые и пройдошливые англичане, поэтому Перовский посылает в Азиатский департамент МИДа секретное послание: предлагаю, мол, отправить в среднеазиатские ханства российского агента. На роль разведчика Перовский предлагает портупей-прапорщика Ивана (Яна) Виткевича.

Поразительный случай с этим Яном Виткевичем. Его авантюру могут изучать на факультетах дипломатии и разведки в МИДе. Сына литовского шляхтича, когда ему было 14 лет (!), самое бурливое время подростковости занесло в тайную организацию «Черные братья», конечно же, возбухавшую против правительства. Что уж там сын польского шляхтича добивался?

В этом возрасте чувства поделены на белое и черное, и еще остро повышено чувство справедливости. Короче, пацана схватили, судили, забрили в солдаты, чтобы неповадно было, и отправили в Оренбург, в Орскую крепость. У него была перспектива пропасть в стычках с азиатцами либо сгнить в солдатах в скучном гарнизоне, когда тобой помыкает кто угодно. Для такого умницы, как Ян, солдатская перспектива выглядела малопривлекательно. И тогда юноша-фантазер придумал следующее: он убежит из Оренбурга… в Индию! А там как бог распорядится. Готовясь к столь заманчивой авантюре, он учит фарси и тюркские языки — разговорные узбекский и казахский и литературно-письменный чагатайский. У юноши оказались феноменальные лингвистические способности (в неполные 30 лет Виткевич свободно владел 16 языками), и вскоре на всех этих восточных языках он говорил без малейшего акцента.

Так бы он и продолжал свою фантастическую идею, когда ему подвернулась идея получше. В ту пору по России, в частности по оренбургскому краю, путешествовал известный натуралист Александр Гумбольдт. Носатый, весьма смышленый парнишка с хорошими манерами и удивительным переводческим даром покорил путешественника, и тот стал хлопотать об облегчении его участи по порогам высоких кабинетов. Благодаря заступничеству известного человека Виткевич был произведен в унтер-офицеры и переведен на работу в «шпионскую» Оренбургскую пограничную комиссию, а там через короткое время стал лучшим полевым агентом и лучшим знатоком «туземцев». Азиатцев Виткевич поражал прекрасным знанием шариата и умением цитировать Коран наизусть страницами. Конечно, перед ним открывались все двери и развязывались все языки.

О ценном кадре было доложено генерал-губернатору Перовскому, который умел мыслить ясно и быстро и не обращал внимания на слабости «вольнодумства». Оценив огромный потенциал Виткевича в качестве разведчика, он предложил его кандидатуру «наверх»: «Путешествие сие хоть и сопряжено с опасностью, но она весьма уменьшается… знакомством его с караванными вожаками».

Перовский предупреждал, что игра с англичанами нам предстоит нелегкая. В Центральной Азии всходила шпионская звезда юного лейтенанта Александра Бернса — виртуозного разведчика и двоюродного племянника великого шотландского поэта Роберта Бернса.

Но «наверху», в отличие от Перовского, прошерстили личное политдело Виткевича и сочли его кандидатуру par comme il faut. Мол, подведет еще. Северная столица предлагала избрать для отправления в Бухару другого, более благонадежного чиновника. Представляю, как рвал и метал Перовский, который пригрел не одну арестантскую душу — и Аполлона Григорьева, и Плещеева, и Пушкина с романом про пугачевщину. Но спорить с Петербургом — плевать против степного ветра. И замена нашлась. Угадайте с трех раз — кто? Только не смейтесь.

Француз! Петр Иванович Демезон. Как же без француза в разведке?! (Тут я начинаю сильно смеяться, тряся газетой.) Стюардесса подбегает и участливо спрашивает: «У вас все в порядке?»

— Ага, — хохоча, отвечаю я.

Опять эти оренбургские французы, имеющие в крови, словно гены, шарики петанка и сыр с голубой плесенью, но проживающие в наших вольных степях и свято преданные русской короне, спасли русское Отечество… Вот так, господа. Демезон работал переводчиком в Оренбургской пограничной комиссии. До этого преподавал арабский и персидский языки в оренбургском Неплюевском военном училище и считался непревзойденным фехтовальщиком.

Демезон рискнул согласиться, получил инструкции напрямую от Перовского и осенью 1833 года отбыл с караваном казаха Алмата Тюлябергенова в Бухару под видом татарского муллы мирзы Джаффара. Вернулись они летом следующего, 1834 года, выполнив задание, за что и были награждены. По настойчивому ходатайству Перовского Демезон получил орден Святой Анны III степени, а караван-баши Алмат Тюлябергенов, который способствовал благополучию поездки и благоприятному возвращению, — серебряную медаль.

Вы понимаете теперь расклад шпионства? И кто из нас получит медаль за разведческую деятельность? Эх!

Мы должны были встретиться. Я уже отрепетировала, как бегу, словно в фильме Лелуша, к Эжену, как мы целуемся французским поцелуем. Я специально надела черное платье и жемчужные бусы, сделала красивую прическу, макияж. Эжен должен был прилететь и сесть в аэроэкспресс. Вылезет со своим чемоданчиком, а тут я. Бегу, целую. Жду. Я его ждала долго. Бросалась к каждому поезду.

Ждала, ждала и не дождалась! Вот этот поворот я никак не ожидала.

Наступила ночь, замерзал на моей шее жемчуг, вокруг железнодорожного вокзала стали собираться ночные персонажи. Сильно пьяные дяденьки упрашивали купить им водочки, одна потрепанная женщина отчаянно пыталась сбыть «дешевые и очень дешевые айфоны», азиатские темнокожие товарищи с каким-то зловещим видом все время подкидывали вверх, в темный воздух иллюзорно светящиеся детские игрушки — шары. Возле «пьяных» точек продолжал клубиться народ. Хипстеры с какими- то узелками на затылке, в штанах-дудочках, очень бородатые дяденьки в свободных штанах-«засрашках», девушки на самокатах с суровым видом непризнанного феминизма…

Мне было так одиноко. Неуютно, вокзально, тоскливо. Где ты, где ты, мой родной человек? Мой любимый француз. Шпион ты, не шпион, неважно.

Полицейские уже перестали проверять у меня сумку, я шастала туда-сюда через их шлагбаум раз по сто. Они понимающе вздыхали и выражали полное сочувствие своими простецкими лицами. Но Эжен не приехал…

Полицейские, гремя «железным занавесом», стали закрывать перрон у аэроэкспресса. Все иностранно бубнящие, ведомые встречающими экскурсоводами с табличками в руках, уже давно уехали спатеньки. Экскурсоводы держали таблички, как флаги, и гордо смотрели вперед, а иностранцы покорно плелись за ними на покой.

Мои губы сложились в дудку, глаза наполнились слезами. Но тут пришла смс, и выяснилось… что я просто перепутала дату встречи. Не сегодня надо было ждать Эжена, а завтра. И все зловещее преобразилось в милое и не тревожное. Я вдохнула, как ребенок, со всхлипом, этот ночной светящийся неоновый воздух. А завтра, между прочим, уже наступило!

Мой «Грей» оказался с причудами

На корабле пробили склянки, он шел под алыми парусами всю ночь и утро…

Вы спросите, осуществилась ли кинематографичная встреча? И я скажу — да. Я бежала, моя прическа растрепалась. Аэроэкспресс пришел на второй путь вместо первого, и все пассажиры ушли в подземный тоннель на площадь. Пришлось рвануть туда. Думала, что у меня выпрыгнет сердце от волнения и бега на каблуках. Думала, он опять исчезнет. Но Эжен стоял на площади с чемоданом и озирался по сторонам. Увидев меня, стал улыбаться, словно солнце. Мы ринулись навстречу. Я сразу попала в его объятия.

— Ты еще красивее, чем я думал, — прошептал Эжен мне на ухо.

И мы поцеловались.

Он сразу узнал меня, а я его. Кругом вдруг стало пусто и тихо. Вечно. Только дул ветер. Юго-западный. По-французски он называется Мадлен.

Я заказала гостиницу. Номер с двумя кроватями. Я же русская. И стеснительная. Да, две кровати. Но в одном номере. Вы же не хотите сказать, что я легкомысленная?

Когда Эжен вошел в номер и увидел эти две кровати, он стал так хохотать, что мне тоже стало очень смешно. Невероятно весело. Мы тут же откупорили французское шампанское, которое он притащил с собой (бутылок шесть, как выяснилось потом), и уселись вдвоем на кровать. Будто бы смотреть телик. Телик бубнил, мы смотрели друг на друга. А потом неожиданно все закружилось и полетело, и наступила та самая долгожданная встреча, которую мы оба ждали. Зачем тут притворяться и стесняться?

Вы хотите, чтобы я рассказала про секс с французом. Но вы же помните, секса у нас нет, а есть любовь. Вас, надеюсь, утешит прилагательное «невероятный»? Нет? В подробности вдаваться я не стану. Скажу лишь, что это была нежность бури. Французский мужчина — мечта любой женщины. Romantique, sensibilité, exaltation, la passion, ets. («Романтика, чувствительность, экзальтация, страсть и т.д.»)

Утром случилось одно странное происшествие. Эжен проснулся на моем плече, сладко поцеловал меня и потянулся. Затем спустил ноги с кровати и… замер.

Он начал судорожно искать что-то под гостиничным половичком, ползать под кроватью, ругаться на своем округло-французском.

— Что-то случилось? — заволновалась и я. — Что ты потерял?

Эжен не отвечал и даже как-то зло взглянул на меня, чему я несказанно удивилась. Будто то, что он искал, я проглотила или спрятала. Но ЧТО он искал, в конце концов? Я слезла с кровати, натянула халат и тоже заглянула под кровать. Из пыльных глубин на меня смотрело какое-то крошечное блестящее зернышко. Эжен поплелся в ванную, а я подобрала это зернышко и сидела с ним на кровати, держа его на ладони.

Эжен вернулся из ванной, и видели бы вы его лицо, когда он обнаружил меня с протянутой рукой.

— Это? — спросила я. — Ты это потерял? А что это?

Эжен глотнул немного воздуха, заморгал, а потом подошел ко мне, осторожно забрал зернышко из моих рук и крепко меня поцеловал.

— Да, дорогая. Спасибо тебе. Прости, я сразу стеснялся сказать, но я ношу слуховой аппарат…

Я молча сидела на кровати и смотрела на его подбородок. Ты, мой принц, — глухая тетеря? А если я сейчас скажу, что ты болван, ты услышишь?

Эжен опять ушел в ванную, наверное, прилаживать свой аппарат к уху. Честно говоря, я не видела никогда слуховые аппараты, вернее, костяные трубочки в кино для глухих стариков помню, рупоры такие, в которые им орут. А они так «ась-ась»? Заправляют ли их за уши, как очки? Или сейчас техпрогресс ушел вперед, и это просто сверкающее зернышко, дающее тебе возможность быть полноценным человеком? Я немного поразмышляла над глуховатыми людьми, но тут принесли завтрак.

В обед мне решили позвонить Натэлла и Петруша. Я им тут же нажаловалась, что Эженчик глухой.

— Да ладно! — не верил Петруша. — Может, у него и глаз стеклянный, ты проверь, ткни.

Натэлла пыхтела рядом, я слышала ее дыхание возле трубки, я-то вот не глухая. Как же слышит Эжен? И если эта блестящая штучка выкатится насовсем? Что делать? Не узнает он, что я ему говорю.

Петруша настаивал, что Эжен, скорее всего, врет.

— Сейчас чего только нет в технических средствах шпионажа. Это вам не средние века, — говорил он. — Может, это и не слуховой аппарат, а специальная блямба типа переговорного устройства. Вернее, оно одностороннее. Ему в этот шарик вещают, что он должен сделать дальше.

Я стала хохотать, на минуту впав в краску и вспомнив, что мы вытворяли ночью. Это вот все диктовали ему его патроны с Запада? Ой, держите меня четверо. Хотя малоприятно, что нас подслушивали.

…Эженчик, сладко улыбаясь, выруливает из кондитерской. Ему очень нравятся русские пирожные. Он вообще сладкоежка. Я смотрю на него с легким подозрением. Петруша умеет поселить его во мне. Красив ли Эжен? Если отмести влюбленность, то Эжен обычный. Выделяется ли он из толпы? Мне кажется, что не особо. Одет, как и все вокруг. Вот только эта неуемная любознательность.

Я вспоминаю рассказ известного российского режиссера Владимира Басова. Он снимал фильм про разведчиков, и нужен был «живой материал» для пущей достоверности в кадре, так он попросил консультантов из КГБ устроить ему встречу с настоящим, действующим шпионом. В итоге режиссера вывезли на якобы творческую встречу, он там общался со многими людьми, а когда переспросил, так кто там был шпион, ему ответили, ну вот тот, что спрашивал вас о Монголии. Басов удивился, ведь он его почти не запомнил, ну мышь и мышь, какой-то абсолютно неприметный человек.

Я бы не сказала, что Эжен — мышь. Он высок, симпатичен, улыбается так хорошо. У него такие прекрасные серые глаза.

Кстати, шпионы вполне могут быть чрезвычайно симпатичными и наверняка очень сексуальными. Это им нужно для работы, ха-ха. В нашем городе О., который стоит на границе Европы и Азии, в свое время жил присяжный поверенный, адвокат и редактор газеты Евсей Маркович Городисский. Но никто из краеведов впоследствии, при изучении его натуры, не смог найти его фото. В эпоху всеобщего фотографирования его фото просто не смогли найти потомки и архивисты. Про адвоката ходили легенды. Он одновременно был добропорядочным человеком и светским хлыщом, женатым и холостым, среднего достатка и баснословно богатым, как Крез. Он любил технические новинки, постоянно тусовался среди купцов, редакторов изданий, офицеров и госчиновников и тащил всех в свой дом, особенно красивых женщин (а они болтливые), катал их на электрической вагонетке в мини-метро под своим домом, подавал фуршеты на механических подъемных столиках. Фантастика, да и только.

— Лера! — Эжен машет перед моим носом пирожными. — Съешь кусочек?

— Нет, говорю я. — Я толстая.

— Ты? Толстая? — Эжен хохочет. Рот у него перемазан в креме, он счастлив.

Мы целуемся. Интересно, шпионы бывают счастливыми? Наверное, да. Когда им никто не дает указаний прямо в ухо.

Мы идем ночной улицей в 23.00, в чужом городе, два авантюриста, рассматриваем старые дома. После нежностей тянет на подвиги.

— Вот это ничего себе домик, — говорит он. — Наверное, это хоромы хозяина Газпрома?

— А давай завалим и посмотрим, — отвечаю ему я, и глаза мои горят нездоровым блеском приключений. Мы пробираемся по холодному газону и пролезаем в калитку. Тихонько входим в подъезд и смотрим наверх, в бесконечную круговерть пышных лестниц. Сверху кто-то спускается. Мы хохочем и убегаем черным ходом. В итоге оказываемся на совершенно незнакомой улице в полночь, в безлюдье.

Бредем, взявшись за руки. Я думала, что, когда взрослые люди держатся за руки, это смешно, словно как в детском саду. Оказывается, ничего подобного, так ощущаешь безопасность, и еще устанавливается крепкая телепатическая тепловая связь через пальцы.

Горят фонари, улицы вымерли, мы потерялись. Но нам не страшно. Наша телепатия говорит — мы вырулим! Обязательно. Я вспоминаю фильм «Невезучие» с Пьером Ришаром, там тоже два чудика держались за руки, в итоге им бешено везло.

Вот и нам тоже повезло. Мимо пробегает с выпученными глазами парень, он испуганно спрашивает: «Где тут площадь Минина?» Мы пожимаем плечами. Парень с досады хмыкает и, как навигатор, выводит нас на правильный путь.

Притаскиваемся еле живые домой. Пьем шампанское «Ля Рошель», закусывая его всем, что есть в холодильнике: огурцами, помидорами, ветчиной, соленостями, купленными на Мытном рынке, и еще кофе. Куда без него?

— Тебе нельзя водить машину, — говорит он и с нежностью смотрит на меня.

— Почему? — задаю я глупый вопрос, заранее зная на него ответ.

— Потому что ты созерцатель, а они все время в мечтах. Машина им противопоказана.

— Мммм, — отвечаю я с набитым ртом.

Я согласна. Он первый раз в городе и с первого раза запоминает, куда нужно идти. Я же в этом городе пятый раз. Но географический кретинизм во мне живет и побеждает.

Кладу голову на его грудь и прикрываю глаза. Слышу, как мерно стучит его сердце. Он притворяется, что читает Шекспира, «Двенадцатую ночь». Глава про то, как Оливия исходит страстью к Себастиану.

Зюйд-ист Мадлен мягко целует наши разгоряченные лица. Где-то далеко, на стоянке в море, на паруснике с алыми парусами словно менестрели поют ДДТ:

Завтра все будет иначе,

Завтра все будет иначе,

Это юго-западный ветер

Вырвался из пустоты…

Юго-западный ветер

Разбил планктон мониторов,

Сгреб широты наши, как хворост,

Костер у ожившей воды.

Я тихо засыпаю в полном счастье. Когда ты долго живешь один, вроде бы сложно ощущать, что рядом кто-то похрапывает. Но оказалось, что не сложно, а даже привычно, и будто бы даже так было всегда. Кроме того, можно положить голову на грудь и даже закинуть ногу и руку. И тебе скажут, что это просто отлично. И станет смешно и родственно.

Кровати мы сдвинули, кстати. Эжен своим дыханием согревает мне шею. Раньше я думала, что любовь — это когда «мучения страстей», ну меня так всю дорогу учила русская литература в школе и в институте, и сама я начиталась, на свою голову. Оказывается, самое важное, чтобы было вот так тихо и хорошо, и будто бы так всю жизнь, даже иногда червячок скучноты выползет исподволь — мол, хе-хе-хе, ну что, вот так всегда, что ли? А ты отвечаешь ему шепотом — пошел вон!

Замечала ли я какие-нибудь странности за Эженом? Конечно. Забыла ли я про то, что он из «потомственной семьи шпионов»? Конечно, нет. Но сейчас я вам отвечу честно: мне все равно. Вот правда. Я была так увлечена своим французским рыцарем, так меня поглотила любовь, что, если кто и скажет, якобы голова главнее сердца, что мозг командует всем, я отвечу так: у женщин, когда они влюблены, этот строго логический и даже медицински доказанный процесс нарушается и поворачивается ровно назад, от сердца к голове. Как? Одному Богу ведомо. На то женщина и женщина.

Нет, я не совсем забила на шпионство Эжена. Он постоянно носился везде с блокнотом и делал пометки, будто он чертов писатель. Уточнял русские слова и значения, внимательно наблюдал за прохожими, задавал миллион вопросов и мне, и случайным попутчикам. И еще он приехал с компьютером, нередко уединялся от меня и что-то там писал странной азбукой морзе на экране. Так как Н.Н. не так давно снял гриф секретности военного города, то есть был закрытым для посторонних иностранцев, Эжен старательно выискивал все возможные указания на это и протоколировал у себя в блокноте. Раздражало это меня? Да как сказать.

Мы вместе бороздили улицы, ругались ночью на пьяниц, ели плов в узбекском кафе, сидели днем на бульваре, цедили пиво и обсуждали проходящий мимо народ. Это было клево. Иногда он сердился на меня потому, что я не хотела с ним бесконечно гулять и шастать. Я прекрасно понимала, что я для него просто прикрытие. Но женская интуиция меня не обманывала, что прикрытие Эжена было очень приятным, красивым, вожделенным, прекрасным для него. Захоти я — могла бы вертеть им весьма неплохо! И возможно, порушила бы его грандиозные шпионские планы. Как делали это все умные любовницы шпионов, находящиеся на службе у Отечества. А я ведь находилась. В моем чемодане так и лежал в чехольчике шарик для игры в петанк.

Вы меня осуждаете, друзья мои? А вот и зря. Я не продала Родину. Рассуждала я так, очень хорошо зная свою страну: у нас, конечно, много безалаберности и много «на авось». Это могут быть протекающие трубы и отсутствие асфальта и вообще приличных дорог. У нас могут производить дурацкую одежду и разорить даже самое сильное предприятие, но все, что связано с военной техникой и разведданными, — это, ребята, у нас за семью печатями. Чики-пуки. За семью печатями, подписками о невыезде, засекречено как надо. На виду — да, может стоять какая-нибудь пушка или танк для отвода глаз. Но, самое главное и важное, никакие эжены, если только они не суперразведчики, никогда не заполучат военную тайну. Вот фигушки им. За этим всем следит тот, кто надо.

Мне поэтому было даже смешно смотреть, как он, словно наскипидаренный, бросался фотографировать какой-то танк в глухой деревне (мы ездили и туда, французу было интересно, как живут люди в глубинке). Я только хихикала.

Русские люди, наверное, испокон веков обучены военной хитрости и охране секретов военной тайны своей страны, словно Мальчиш-Кибальчиш. А западные «осведомители» — это мусорщики, глядишь, что и высеется.

Эжен, скорее всего, был именно из них — сборщик разнокалиберного мусора информации. Нате, мол, все что смог притащил, вываливает на стол. С гордостью выпячивает грудь. А на столе пустые канистры, бумажные пакеты, гаечки…

Но в сравнении со своим отцом и даже старшим братом Маркусом мой Эженчик по характеру не годился даже в подметки настоящим разведчикам, чувствительная душа, сентиментальность. Поэтому плелся в хвосте своей знаменитой семьи. Просто осведомитель. Который собирает сведения не из интернета, а вживую. Ведь что говорят люди, что едят, о чем печалятся и чему радуются, как на самом деле живут — это все надо наблюдать самому. И даже как любят русские женщины, думаю, этот пункт был немаловажным для Эжена.

Кстати, его фамилия Кастанье. Красивая. Только я вот все думаю, настоящая или нет?

И опять рулит шпионский Оренбург!

Что поделать, Оренбург так связан с Францией, что у нас есть «своя» история про фамилию Кастанье, вернее, про незаурядного человека с такой фамилией. Жозе́ф-Антуа́н Кастанье́ (фр. Joseph Castagné; Ио́сиф Анто́нович Кастанье́; 1875–1958) — известный российский археолог и историк-востоковед, преподаватель французского языка в России, французский политический историк, специализирующийся по Средней Азии. Он оказался тоже связан с моим городом.

У нас в городе есть мемориальная табличка, посвященная этому самому археологу. Висит на одном из самых старых домов города. Только сдается, что Кастанье был не только археологом-востоковедом. Но и самым настоящим шпионом. Разведчиком. Ни одной прижизненной фотографии или захудалого портрета, как у адвоката Городисского. Личность без опознавательных знаков. О чем-то это говорит, да?

Что касается археологов. Лоуренс Аравийский, кхе-кхе, тоже был полиглот, типа археолог и востоковед, между тем, это был самый настоящий английский разведчик в Аравии. До Аравии от нас, конечно, на верблюде не домчишься, и все же. Вся Азия под боком. Азия — вечное поле битвы, Большой игры между разведчиками всех стран. Богатейшие ресурсы и все такое. Ну что же за фрукт ваш город О., скажете вы, и будете правы. Не забывайте, я выше уже писала про него — это военная крепость, обитель шпионажа и его разоблачение.

Так вот насчет Кастанье. Расскажу еще немного, как он очутился в нашем городке. Жозеф-Антуан родился от нас далеко — в небольшом французском городке Гайяк аж в 1875 году. На русский манер его звали Иосиф Антонович Кастанье, и он приехал в Россию из Франции весной 1899-го. Вначале поселился на Северном Кавказе. Уже интересно, не так ли? Что там у нас в эти годы? Гуглите, товарищи мои, гуглите. А в это время там кавказская война с Россией. «В 1817 году для Российской империи началась Кавказская война, которая продолжалась без малого 50 лет. В начале ХIХ столетия Российская империя активно направляла усилия на захват земель на Кавказе».

И теперь, дорогие мои, следите за наперстками. По распоряжению попечителя Кавказского учебного округа Ж.-А. Кастанье был назначен исполняющим обязанности учителя французского языка в частной прогимназии и в женской гимназии графини Евдокимовой в Пятигорске.

Я умильно рыдаю. Наверняка красавчик, не без этого, о бьен шанс. Учить французскому княжну Мэри. Печорин, ау!

Затем благопристойный учитель (а вы что подумали? Что он был доносчиком о положении на кавказских фронтах?) женился и в 1901 году вместе с женой и дочерью переехал в Оренбург. Ибо театр военной разведки сместился ближе к Азии. Тут стало горячее и интереснее. И наш белый барашек опять преподает французский язык сначала в реальном училище, затем в Оренбургской мужской гимназии и в… Неплюевском кадетском корпусе.

На минуточку, тут учится будущая элита русской армии. И французский учат даже потомки Чингизидов, дети высокопоставленной азиатской знати, разумно и дальновидно приглашенные оренбургскими генерал-губернаторами. Ибо крепкий мир куется в совместном образовании и… детской дружбе возможных будущих противников. Высший пилотаж. При котором присутствовал Кастанье.

Однако учительство привязывает к месту, а настоящего разведчика, как волка, кормят ноги и сбор информации. «Наряду со своей преподавательской деятельностью еще на Кавказе Кастанье начал заниматься этнографическими исследованиями, которые продолжил в Оренбурге, где он также стал собирать и исследовать центрально-азиатские древности. В 1902 году Кастанье был избран действительным членом Оренбургской ученой архивной комиссии — одного из старейших научных обществ края, а с сентября 1909 года был избран ее вице-председателем. Штирлиц был близок к провалу, как никогда. Увлекся, понимаешь. Древности, они того, сильно увлекают!

И, однако, шпион всегда шпион. Сантименты и хобби побоку. В 1904 году он получил право от Санкт-Петербургской Императорской археологической комиссии на проведения раскопок и с этого времени стал проводить рекогносцировочные поездки по всем уездам Оренбургской губернии и эпизодические раскопки на этой территории, для чего выезжал в различные районы в экспедиции. Так, к примеру, повадился в Туркестан. Чуть позже составил археологическую карту Средней Азии (впоследствии не найденную, хе-хе). И до того разошелся, что стал членом Туркестанского кружка любителей археологии, а спустя год вступил в члены Туркестанского отдела Русского Императорского географического общества. Ну, тут сам Бог велел. Хватит французить. Кастанье стал русским подданным.

Будучи русским, Кастанье стал разъезжать с удвоенной силой. То опять учительствовал в кадетском корпусе Ташкента, то входил в наблюдательные комитеты и всем-то интересовался. Удержу не было.

«Научные интересы Кастанье были многогранны, его интересовала археология, этнография, лингвистика и история Туркестана. В течение многих лет Ж.-А. Кастанье регулярно публиковал результаты своих исследований на страницах престижного французского журнала «Revue du Monde musulman», возглавляемого Луи Массиньоном. Ну вы поняли. Официальный канал сотрудничества и слива добытой информации. Чего уж, русскому все можно. Свой уже. «А вы, Штирлиц, останьтесь».

Кстати, о невероятной деятельности на ниве археологии и истории Кастанье ряд советских археологов и историков имели весьма скандальное мнение. Говорили, что он был «полным профаном во всем, что касалось среднеазиатских древностей». А историки А.Ч. Абуталибов, А.Х. Бабоходжаев, А.И. Зевелев, Ю.А. Поляков, Л. Шишкина откровенно считали, что Кастанье «был одним из агентов французского Второго бюро и английской Интелледженс Сервис, то есть пособником буржуазного империализма».

После революции Иосиф Антоныч, не хуже французского актера Жерара Депардье, отказался от российского подданства и уехал во Францию, где, как скупо пишет Википедия, «в течение некоторого времени выполнял отдельные поручения Министерства иностранных дел Франции».

И опять следим за руками. Сейчас вылетит птичка! В сентябре 1925 года по представлению Ш. Бонэ, бывшего вице-резидента Франции в Тонкине, министра Франции и шефа службы архива и шифровки в Министерстве иностранных дел (!), Кастанье был удостоен звания кавалера ордена Почетного легиона. Таки вот.

В России Иосиф Антоныч тоже оказался не без наград и должностей. Если бы он остался у нас, то дослужился бы до весьма высоких чинов! За свою плодотворную работу получил премию имени В.Н. Витевского, а также был награжден орденом Святого Станислава III степени (1908) и Святой Анны III степени (1913). За труд «Древности Киргизской степи и Оренбургского края» Кастанье удостоился письменной благодарности министра народного просвещения России. Также он довольно успешно продвигался по служебной лестнице: в 1908 году получил чин коллежского асессора, в 1909 году — надворного советника, а еще через год производится в чин коллежского советника, что соответствовало воинскому званию капитана I ранга во флоте или полковнику в армии и давало право личного дворянства в Российской империи.

Вот вам и «хранитель древностей». Кстати, Юрий Домбровский про него роман написал…

Но простить шпионство Кастанье можно. За… любовь к России. За его писательские труды, изданные позже во Франции, в которых он с огромной любовью описал край, в котором ему довелось жить. «Эти необъятные однообразные и грустные равнины, эти плодородные оазисы и эти движущиеся пустыни — Туркестан, настоящая страна контрастов и величия. Все в нем чрезвычайно трогает…»

Интересна его книга «Басмачи»7, в которой достаточно объективно и непредвзято описаны причины возникновения «басмаческого движения» в Средней Азии. Хотя чего это. Он и сам от ВЧК, которая хотела его арестовать, прятался в горах Ферганы 19 месяцев!

Интересно, Эжен имеет отношение к этому человеку? Или просто однофамилец? Надо попозже ему рассказать о Жозефе Антуане.

Неудавшееся сватовство

В один из дней нашего совместного жития в России Эжен вдруг сказал, что очень бы хотел познакомиться с моими родственниками.

— С кем именно? — спросила я и сразу подумала: встреча будет необычной. Русская традиция такова: встреча с родственниками намечается тогда, когда у потенциального жениха есть далеко идущие планы, весьма серьезные.

Приободрившись, я переспросила: так с кем хочет увидеться Эжен?

— А с кем можно? — задал он встречный вопрос.

— Ок, — сказала я.

В назначенный день собралась вся моя многочисленная родня из Нижнего Новгорода. Встречу решили провести в кафе «Узбекистан». Явились маман, сестра, муж сестры, ее дети, свекровь сестры, подружка сестры. А также девушка, которую я пригласила для лучшего понимания и перевода наших речей на французский.

Эженчик на встречу решил пойти в шортах, как я ни уговаривала его надеть льняные брюки.

— Жара, — сказал он. — Вы, русские, слишком много значения придаете одежде.

Зато мои нарядились «к французу» как в театр! Все в прическах, платьях, на каблуках. И конечно, были фраппированы видом иностранного гостя «в трусах». Эженчик оторопел от такого количества родни, но ничуть не смутился насчет одежды.

Он приятно улыбнулся, протянул руку ко всем сразу и сказал все, что, на его взгляд, приличествовало этому моменту, по-русски (долго учил, наверное, вчера видела, как он, шевеля губами, листал разговорник):

— Здрастуйте, я ваш новый член…

— Че? — спросил муж сестры.

— Ниче, — ответила я за Эжена.

Родня чинно, благородно, по-старому расселась по скамейкам. Замолчали. Заказали плов у любезного узбека, почуявшего хороший заработок на сегодня. Эжен ковырялся в закусках и, единственно, спросил из вежливости: «Как ваши дела?» Все закивали головами, как китайские болванчики, но смущение сковало уста. Слышался только осторожный стук вилок о тарелки. Старались не сопеть, хотя было страшно жарко. В кафе не было кондиционера.

Маман, явившись при всем параде, решила, что реплика «как дела» — повод для разговора. И подробно поведала Эжену о том, что сестра и муж делают евроремонт (тут пришлось пояснять иностранному гостю, что это обозначает), а она и свекровь отдыхают, зато варят обеды и компот для ремонтников. Эжен слушал и удивлялся русскому гостеприимству и расточительности. Он, зная Россию и следуя традиции, не забыл принести целый пакет всяких подарков. В основном это были французские духи разных производителей. Родня по этому поводу впала в восторженную прострацию, словно Надя Шевелева из фильма «Ирония судьбы», когда Ипполит выдал ей презент. Радостно вереща, все разобрали себе по коробочке.

Все милостиво улыбались иностранцу. Естественно, они решили: это смотрины, жених подлизывается, вон и «калым» принес, а поэтому всячески нахваливали меня, представляясь по очереди, будто находились на собеседовании у работодателя.

— А я врач высшей категории…

— А я студент такого-то института…

— А я психолог…

Сестра, пронзительно глядя на Эженовы шорты, задала ужасающий вопрос, который не знала, как перевести, девушка-переводчица, нанятая мною для «семейного обеда».

— Что вы собираетесь делать с моей сестрой? — спросила сестра и строго ждала ответ. Будто бы завтра Эжен собирался изъять мои внутренние органы и продать их на черном рынке. Или отдать меня в гарем к турецкому султану, ну разве что на кухню.

— Ахахахаххх, — стала громко смеяться я, чтобы отвлечь всех.

Тут принесли плов, стало шумно при разборе тарелок. Родня наперебой интересовалась, ел ли когда-нибудь француз узбекский настоящий плов из баранины и чернослива, чеснока и барбариса, есть ли во Франции баранина и шашлык, пьют ли там водку, много ли там русских и нравится ли ему в России. Зять заказал водки, вина и пива, чтобы уж наверняка, и стал громко рассказывать анекдоты про рыбалку на Волге, и понеслось. Родня на время абсолютно забыла про француза и радовалась общему разговору и еде.

Эжен кисло улыбался. Видимо, свою затею встретиться «с русской родней» он посчитал пропащей. Зато долго разговаривал о чем-то с девушкой на французском. Она мне потом удивленно сказала, что он спрашивал: почему на русских улицах стоят танки. Ответ — это памятники Победе в Великой Отечественной войне или просто военные парки. Французам этого не понять никогда. Эжен сразу заметил, что мы воинственная нация, милитаристы. Наверное, мало ему зять водки наливал…

Выходя из кафе, отдуваясь от жары и еды, маман вынесла вердикт: «Ничего у вас не получится, помяни мое слово».

— Ну, спасибо, мамочка, — съязвила я.

Эжен в это время глупо улыбался ей в ответ и поцеловал руку. Маман цвела.

Только спустя некоторое время я поняла, что вот такие встречи у европейцев не значат ровным счетом ничего. Просто встреча. Просто посмотреть на русских. Все. А я-то вот была ужасно опозорена перед родней. Наш «новый член» не желал ничего серьезного. Однако я решила не лошарить и во Франции не только побывать, но и заставить Эжена определиться. Конечно, меня влекла новая надежда на продление отношений, да и задание (помните?) я должна была выполнить.

Я во Франции

Ну, вот и следующий этап. Я во Франции! Мы распрощались с Эженом на вокзале в Москве, я помахала ему рукой. Мы нежно поцеловались, и он сказал, что ждет меня через неделю в Лионе.

— Вот билеты, — сказал он. — Я жду тебя, моя королева.

Королева не заставила себя ждать. Правда, я сильно опять волновалась в аэропорту. Что с шариком, думала я? Заметят его или нет? Наши шмонали чемоданы строго. Но ничего не сказали насчет шарика. А французы так вообще не обратили внимания. Они были такие веселые и беззаботные. Ставили штампы в паспорта не глядя, болтая между собой и хохоча! Вот натуры. Между тем, совсем недавно у них в стране была серия терактов.

Пришлось лететь с пересадками. В многоэтажном и огромном, как город- миллионник, аэропорту Шарль-де-Голь я чуть не потерялась. Бросалась ко всем подряд — работникам аэропорта, служащим, стюардессам, спешащим на рейс.

— Пожалуйста, — говорила я и прижимала руки к груди, так, мне казалось, выглядело жалостнее. — Где рейс на Лион?

Все пожимали плечами и торопились по своим делам. Конечно, что и говорить, мой ломаный английский не всем по нраву. Кстати, французы, как потом я убедилась, терпеть не могут английского языка у себя на родине. Вывески только на французском, говорят все только на французском. Просто даже не желают отвечать на английском — и все, хотя понимают хорошо! Мне такое упорство даже понравилось во французах. Вот как надо хранить свой язык.

Но только не в этом случае, когда несчастный пассажир чуть ли не орет: «Help!» А ты такой, типа ничего не понимаешь: «Рarlez français!»

В итоге какой-то папаша большого семейства остановился возле меня, взял за руку и вывел на указатели моего рейса. А то я готова была уже проклясть Эжена, Францию и всех вредных французов.

Усевшись на свое место, я заплакала. Вот честно. Я боялась уже, что навеки потерялась и буду скитаться всю жизнь в этом муравейнике из металла, пластика и стекла.

И еще я переживала, что вспотела от ужаса и буду пахнуть потом, а не духами, когда меня встретит Эжен, и что прическа моя развалится и я буду выглядеть как старая швабра, а не чудесная русская женщина, которую полюбил француз.

Но все обошлось. Прилетев в Лион, я сразу же помчалась в туалет и навела порядок с внешностью. А выйдя из аэропорта, увидела своего француза.

— Скорее, скорее, — сказал он и схватил мои чемоданы.

— Мы торопимся? — ошалело спросила я, после перелетов мне было не по себе.

— Парковка, — только и ответил Эжен, но я поняла. Парковки в аэропорту ужасно дорогие. У нас в России дорогие, а во Франции еще дороже, наверное. Эженчик экономил деньги, как истинный буржуа.

Он привез меня сразу после самолета на озеро, а я, честно говоря, плохо соображала. В голове гудело, а сама была зачумленная после долгих перелетов, действительность не отражала. Однако вру. Грудь разрывала прекрасная Франция, виды на горы, озеро и симпатичные домики. Я влюбилась сразу и бесповоротно. Но не знала, как себя вести: непринужденно? скромно? развязно?

На Эжена я рассердилась: переодеваться в машине? С какого дуба? Но сопротивление во мне было слабое, меня можно было положить, как сосиску, на лодку, украсить цветами, как Джонни Деппа в фильме Джима Джармуша «Мертвец», и отправить по этому озеру далеко-далеко. Потому что я не люблю самолеты, потому что я долго летела и перенервничала в аэропорту, потому что меня встречал мужчина, которому я небезразлична (а он мне), а я усталая и страшно ненакрашенная. Женщины поймут меня…

Я хотела пахнуть, как майский ландыш, быть в кружевных чулках, много хохотать, зубоскалить и всячески кокетничать. Вместо этого я, уныло хихикая, сняла одежду и нацепила купальник. В окна машины иногда заглядывали любопытные французы — o-la-la! Ну так вот вам. Видали, миндали?

Я вылезла из машины отчаянная по отношению к себе и окружающему миру. Резко вошла в холодную воду громадного озера, по которому, может быть, в подпитии плавал Бальзак, и размашисто стала выгребать вдаль. Можно доплыть до той горы, а можно и потонуть. Видала я все в бурже-мурже.

Все вокруг было волшебным. Еще бы: Альпы, горное озеро, огромное, как синий кит, среди гор, верещащие французы (они вообще молчать не умеют, по-моему). Купальщики приходили сразу в плавках и бикини, расстилали полотенца и накидки и валялись на берегу. Ну, вот тот же Урал, наш пляж Форштадт, разве только без водки и шашлыков. Но это они просто не знают о таком счастье («а мужики-то и не знают»). Белые французы, некоторые тронутые солнцем в цвет нежно сливочного шоколада. И если я была вначале похожа на сухую губку, то сейчас она начала расправляться под воздействием влажного ветра.

Он сидел на берегу в плавках и удивлялся моей решимости.

— Лера, ты куда, Лера, а я?

А мы что, сюда приехали спать? Давай-давай, мой француз! Шевели булками. Однако мой буржуа чинно постелил полотенчико, сидит, как культурный. А я плыву, рассекая воздушные волны сияющего озера. Франция, я обожаю тебя, я съем тебя, я люблю тебя.

А потом блаженно лежала на полотенце рядом с ним. Позже мы что-то ели (не помню, хотела ужасно спать), и я уснула. По-французски это звучит весьма романтично — tomber dans les pomm (дословно упасть в яблоки, синоним — отключиться), а по-русски мне было хреново, в голове все время что-то продолжало шуметь. Спала я плохо, больше притворялась. Мне снилась… железнодорожная станция «Звезда» по дороге от Самары к Москве. Громкоговоритель вещал отчего-то по-французски, но я все понимала. Звезда, Звезда… Я повторяю это слово. На память приходят строчки одного поэта «и сквозь нити метельного кроя вдруг прорвется лучами Звезда».

— Пятый, пятый! Подавайте состав на второй путь.

— Лера, а у тебя голос, как у проводницы из поезда Москва — Воркутю. Скажи еще что-нибудь, я послушаю…

— Пятый, прекратите засорять эфир! Подавайте уже состав.

На станции «Звезда», высовываясь в окно, я каждый раз думаю: а что, если бы я стала дежурной по станции, которая объявляет поезда? Много раз слышала это объявление, сказанное тревожным, спокойным, игривым, веселым, суровым, даже вредным голосом. Настоящее чудо, железнодорожный театр придорожного слушателя. А голос у меня хороший, красивый, особенно мужчинам нравится.

Но я всегда вспоминаю о том, что я дитя города и жить в «мелководном» городишке вряд ли смогла бы. Жить в доме засыпном, из шпал — внутри зола, сверху прокопченные шпалы. Ходить по выходным в маленькую, деревянную, пахнущую мокрым мылом баню. Меня звали бы Лерка, я бы курила и материлась. Никогда бы не была во Франции. Но жизнь наша именно такая, какая есть. И это все влияние текстов. По крайней мере, такова лично моя теория.

Совершенно не заметила, как оказалась в доме Эжена, в мягкой постели. Ничего не помню. Хоть убей. Он что, выловил меня из озера, как белорыбицу, и возложил на свою кровать?

С середины ночи стало жарко. Я выпростала из-под одеяла плечо и руку. Их сразу ожгло холодом из старого окна, где уже рассветало, отчего воздух в комнате словно висел в ожидании и был глухим, перьевым, серым, как гусь в тяжкой воде.

Свистело с подоконника, где вперемешку высились нечеткими абрисами горшки с цветами. Свистело так методично, что приходилось вновь нырять под тяжкое одеяло. Где дышал жаркий ты.

Ты всегда был как печка. И пыхтел, и храпел ночью, как она. Казалось, что еще немного — и изо рта полетят, как у дракона, угольки и искры. Я вздрагивала, просыпалась и хотела однажды даже накрыть твой рот ладонью. Но испугалась и подумала, что ты задохнешься и умрешь. И в кого тогда я, если замерзну, смогу совать свои захолодевшие пятки?

Всегда веселила эта иногда моя притворная возня с пристраиванием холодных ног. Я в очередной раз удивлялась, как ты, находясь во сне, бережно обнимал своими лодыжками мои ледяные ступни и не протестовал, не отворачивался спиной. А я продолжала возиться, ища более мягкое и теплое место.

Иногда перекладывалась со стоном «валетом», таща одеяло и тыча тебе почти в лицо ноги. Но даже сквозь сон ты заворачивал их поуютнее в угол пододеяльника и прижимал к груди. Будто мои ноги — это была награда путнику в долгом сне, медаль или орден на его измученную пыльной, сонной и очень дальней дорогой грудь.

Дом господина шпиона

Солнце ударило прямо в глаза. Французское солнце в Альпах. Я села в кровати. Эжена уже не было рядом. Но слышался его голос на улице, он с кем-то переговаривался. Эжен недаром говорил, что его дом — это «russhian dacha», а еще, хитро улыбаясь, произносил «непереводимую игру слов» — «c‘est jardin secret» (метафора на французский лад: это тайный сад). Секретный сад не просто сад за забором, как у Эжена, а метафора, говорящая о том, что человек защищает свои чувства и мысли, которые не предназначены для чужих глаз.

Конечно же, я безумно хотела посмотреть на этот тайный сад! Но сдержала себя. Еще увижу. А пока надо было в отсутствие Эжена пропартизанить его дом. Меня окружали беленые, грубо оштукатуренные стены, деревянные лесенки и порожки, белые занавески на окне развевались, а за ними нежно сияли голубые и зеленые горы. Это было величественное зрелище, от которого я привстала в постели и замерла.

На стене рядом висел небольшой эстамп с солдатом в наполеоновской форме. На столе была неразбериха с бумагами, компьютером, карандашами, ручками, блокнотами. В вазе — свежесрезанные бордовые пионы. На полу мохнатые коврики. Пол деревянный. Какая красота.

Я спустила ноги на пол, и прошлась, и еще потянулась. Ах, как прекрасно проснуться в Альпах, когда свежайший, сладкий воздух затекает в твои легкие, словно амброзия. Пока Эжен говорил во дворе, видимо с соседями, я решила немного исследовать его дом. И потащилась эдакой рассветной молью по комнатам.

Дом был двухэтажный. В нем насчитала пять комнат, включая мастерскую рядом со спальней. Та, где я проснулась, видимо, была самая жилая вместе с прихожей-гостиной-кухней. Спальня имела большую кровать с мягкими пуховыми одеялами и отличными простынями. Зеркало большое, старинный шкаф для книг, прикроватный столик с лампой, еще зеркало на стене. За нею вверх через две ступени (комнаты смежные) располагалась комната без названия. Видимо, гардеробная. Там стояли вешалки с одеждой. Костюмы, рубашки, все аккуратно развешано. Старинный, антикварный комод под белой салфеткой. Я провела рукой по пальто и шарфам. Эженчик кутался зимой в них, чтобы спастись от холода. Я почувствовала запах его духов.

На столе высилась груда хрусталя. Будто его маман выпотрошила свой сервант семидесятых годов наружу. Но это, видимо, была посуда в наследство, с которой он не знал что делать, а выкидывать рука не поднималась.

Что читает мой дорогой? Книги на французском — Камю, Гюго, Флобер, конечно, Дюма, Дрюон, а еще Шекспир, Вордсворт. Старые книги стояли вперемешку с новыми — Мураками, Памук, Вебер.

На столе я неожиданно увидела длинную деревянную палку с округлым наконечником, взяла ее в руки, недоумевая, и меня вдруг ожгло. Рядом с, понимаешь, такой возвышенной литературой! Деревянное дилдо открыто пылилось на виду. Pour toi, tout est erotique! («Для тебя все эротично»!) А может быть, это просто бита и я ничего не понимаю? Шандарахнешь ею, как надо, и все. И никаких erotique.

Эжен, спроси его, возможно, станет отрицать, скажет, что это сувенир из Таиланда. Я замотала головой. Так. Это не мой дом, я не имею права тут что-либо трогать, а тем более осуждать.

Еще три ступеньки вверх, и я в мастерской. Тут стоял верстак и лежало такое количество, нет, не дилдо, а инструментов, что и описать нельзя. Настоящий мужской гараж по-русски, только… почти на втором этаже. В этой же комнате (она была длинная, выкрашенная синей краской) было навершие камина. Вот так. Судя по всему, камин продолжался где-то внизу. Эжен недаром рассказывал мне, что дом они построили с отцом и братом из «остатков какого-то замка». Так себе версия, но, учитывая романтичность моего любовника, сделаем скидку.

Спустившись вниз, в гостиную-кухню (она была огромна и являлась базисом дома), я увидела камин во всей красе, огромный, сложенный из грубого неотесанного камня, в нем был пепел, значит, Эжен его топит. А рядом типичная открытая полка-шкаф с разноцветными фарфоровыми тарелками отовсюду, со всего мира, они так миленько смотрелись тут. Возле камина стояло большое кресло с накинутым пледом, около ручки дружным рядком в затылок сверкали разноцветным стеклом початые бутылки с вином. Центр помещения занимал стол с глиняной посудой. Я подошла и увидела «натюрморт» — несколько головок чеснока, надкушенный красный перец, рядом чашка с накрошенной лавандой. Газовая плита (на баллоне), полки, раковина для мытья посуды. И как украшение комнаты — опять два окна, в которые виднелись сине-черные горы, яркое солнце и лес.

Из гостиной наверх, на второй этаж, вела деревянная лесенка, я отчего-то подумала, что Эжен по ней не очень часто ходит. По ходу движения в нишах стояли то утюг, то проигрыватель, то еще какие-то вещи. На втором этаже была еще одна гостевая спальня и огромная недоделанная ванная. Спальня, похоже, заброшена. Да и не спальня, просто комната. Кровать, шкаф для одежды. Вид из небольшого окна впечатлял, оно выходило на черепичную крышу, и я увидела, как красная черепица подернулась зеленью, как там поселился мох, пух и всякая всячина. И захотелось вылезти наружу из окна и посидеть на этой старой черепице, глядя на горы. Интересно, кто тут жил?

Кстати, ванная наверху была дубль два. Первая находилась ровно в комнате Эжена, так что я преспокойно пошла туда умываться.

Выбравшись из ванной, я попала в руки любимого. Он схватил меня, закружил и сказал: «Ах, вот ты где прячешься!» А потом повалил на кровать.

— Стоп, стоп! — сказала я ему, покрывавшему меня поцелуями. — Я страшно проголодалась. И да, у тебя дома красиво.

Эжен на минутку задумался, а потом ответил просто: «Я люблю уют и рад, что тебе тут понравилось. Пошли завтракать, дорогая!»

После завтрака он объявил, что у него дела в городе, а я могу немного погулять по лесу, вокруг дома. Я согласилась. Мне было еще непривычно, отчего-то волнительно. Может быть, это акклиматизация началась?

Я пошла провожать Эжена в дорогу. Домик снаружи был чисто сказочный. Сложен из огромных блоков, словно это рабы Рима после возведения пирамид пришли сюда и занимались постройкой дома Эжена. У дома была своя площадка, заросшая травой, а возле каменного сарая высились аккуратной поленницей дрова. На его ступенях романтичный Эжен расположил большие кашпо с цветущей геранью. А с другой стороны дома я увидела даже небольшой огород!

— Ага, — сказал мой принц, с гордым видом показывая все, что он насадил и вырастил, — у меня есть огород, это же dacha!

На огороде росли кукуруза, помидоры, немного перцев. Но совсем не было картошки и огурцов. Растения были заросшие, видно, Эжен не сильно утруждался. Также не видно было ни крыжовника, ни вишни, ни яблонь. Честно говоря, дача так себе. Лучший друг мангал называется.

Тем не менее на соседнем участке некий дядька, радостно нам кивая, на небольшом тракторе собирал кукурузу. У него была целая плантация.

Эжен погрузился в машину и отбыл, а я осталась. Походила по двору, заглянула за угол. Там среди белых и синих гортензий был родник. Стояла похоже что средневековая водяная колонка, из которой постоянно лилась чистейшая горная вода. Я напилась с удовольствием и подумала, что Эжену и его соседям совершенно не нужно платить за воду, она тут бесплатна.

Затем углубилась в лес. Узкая асфальтовая дорога вилась среди настоящих чащ. Я даже разглядела вдали пасущихся оленей. И, конечно, наелась от души ежевики. Она здесь росла повсюду. Громадная, вкусная. Я набрала в горсть и для Эжена.

Он приехал, вышел из машины. Вид у него был грустный и задумчивый. В это время я сидела возле его доисторической dacha. И протянула ему на ладони огромные сизые ягоды. Эжен их подозрительно оглядел.

— Это что?

— Это ежевика, темная ягода, очень вкусно.

— Мммм. Не знаю.

— Ешь, глупыш. Вкусно.

— Вы, русские, едите все подряд из леса.

— А что, французский лес опасный? Не экологичный?

— Французский лес лучший в мире.

— Ну так вот, эта ягода созрела в твоем экологичном лесу.

Эжен взял одну ягоду, долго ее рассматривал на свет, потом осторожно положил в рот. Зажмурился.

— Из ежевики у нас варят варенье. Здесь ее так много. Можно запастись на зиму вареньем.

— Ты такая экономная, — похвалил меня Эжен.

Обнявшись, мы пошли в дом. По дороге я думала: проклятые капиталисты содержат асфальтированную (!) дорогу в глухих, скажем так, селениях в горах. Кто проложил тут ее, в глухой этой стороне, где иногда один домик от другого на расстоянии выстрела «катюши»? И еще тут есть электричество, а это, вообще-то, горы (представьте, как тащить сюда провода и ставить опоры), и тут есть телик и интернет, хотя фиговый. Вот кто его знает, зачем это нужно государству французскому, проку от этих поселений нет, это даже не фермеры. И дороги тут строят вовсе не потому, что в Альпах живут одни шпионы.

Конечно, хорошо бы сделать такие дороги и у нас в России. Я очень бы хотела, чтобы моя страна стала красивой, уютной и благоустроенной. Но окучить такие пространства, несомненно, сложно. У нас область почти размером с Францию, а сколько таких «франций» влезет в РФ? И не сосчитать. Но это не повод не делать дороги в России, согласитесь?

Шарик-ролик!

Я настолько расслабилась, что чуть не забыла о своей миссии! По лесу ходила не оглядываясь, совсем нюх потеряла. Поэтому прочитала последние французские новости из интернета. А там как раз про наш райончик! Местоположение Франция, область Овернь — Рона — Альпы, провинция Савойя.

«На раене» опять делами ворочали офицеры ГРУ РФ, они приезжали во Францию из Лондона, Москвы, Испании и Швейцарии. И посещали города Аннемасс, Эвиан и Шамони в Верхней Савойе и более изолированные места. Некоторые приезжали во французские Альпы один-два раза, другие бывали там часто.

Сотрудники ГРУ могли устроить базу в Верхней Савойе, поскольку этот регион граничит со Швейцарией, до него легко добраться и там часто бывают россияне, сообщил газете неназванный сотрудник французских спецслужб. (Я предположила, что этот «неназванный сотрудник» хорошо накушался вина «rose», и русские бизнесмены у него превратились в русских шпионов.) По его словам, базу могли использовать для тайных операций в Европе. Российские агенты действовали в Болгарии, Молдавии, Черногории и других странах, но во Франции следов их работы обнаружить не удалось (ва-ха-ха!). Российские власти пока не комментировали публикацию Le Monde.

А что комментировать? У страха глаза велики. Бойся, данаец, русские идут. Эжен засунул голову мне через плечо, когда я читала новости, но я быстро убрала телефон. Нечего тут подглядывать. Ишь ты.

Вечером мы пошли по окрестностям. Он надел джинсы и поло, а я закуталась в свитер, потому как знаю, что в горах даже летом прохладно вечером. В карман брюк положила заветный шарик для петанка. Если шарик выпадет или Эжен его случайно увидит, у меня отмазка — это талисман! У Эжена — дилдо, у меня — шарик.

Представьте себе длинную асфальтовую дорожку, идущую среди леса, по окраине дороги натянут электрический проводок от диких животных (кабаны и олени), лес, густейший, как в Башкирии, щеткой взбирается на горы. И если олени скачут по краям, кто в самой чаще скачет — страшно и представить. Я притворно пугаюсь, а Эжен успокаивает меня.

Чтобы было не так боязно среди наступающих сумерек, мы шагали с ним в обнимку строевым шагом (кое-кто замерз-таки в своем поло), и я орала: «Солдатушки, браво ребятушки, где же ваши деды? Наши деды — славные победы, вот кто наши деды!» А он слушал, смеялся и тоже подпевал, а потом что-то такое французское строевое завел, тоже годное. Смеялись, конечно! А звезды нам сверху подмигивали.

И вот так мы идем, и тут бац — астрономы на машине. Налаживают телескоп, присоединяют его к компьютеру и зовут всех редко проходящих посмотреть, что происходит на небе. Я слегка очумела. Астрономы… посреди глухого леса, откуда?

И тут откуда ни возьмись набегают со всех сторон верещащие французы и что-то по-птичьи обсуждают, а «главный по тарелочкам» им так важно втирает, мол, слушайте сюда, мы, ребята, не одни во Вселенной, но на Марсе жизни нет, ну и прочую лабуду, это и без знания языка понятно. Я вот читала рассуждения покруче. Ученые, дескать, обнаружили, что умирающие звезды могут продолжать сжигать водород на последних этапах своей жизни, в результате чего они кажутся моложе, чем на самом деле. Эта «иллюзия молодости» непосредственно влияет на научные оценки возраста звезд в Млечном Пути и продолжительности существования Вселенной в целом.

В принципе, философская вещь. Весьма зеркалит человеческую жизнь, сколько звездных матрон себе пластических операций сделали, сожгли, понимаешь, весь свой водород перед 80-летием, гулять так гулять. А толку? Если водород не сжигать, а расходовать помаленьку, глядишь, и поспокойнее было бы к девяноста?

Эжен тоже хотел к астрономам присоединиться, но я убежала вперед. У нас в Оренбурге в телескопы смотрят постоянно, в музее истории города, и еще на улице, а еще выезжают за город, целое сообщество есть «Смотри на звезды», а главный телескоп — в музее первого космонавта Гагарина, который учился в нашем летном училище.

Астронома я слушать не стала еще и потому, что и без телескопа звезды в глаза вваливались, огромные такие, непонятные, все небо тут, шею сверни, планетарий, во все стороны небо круглое. Мне захотелось закричать так залихватски: эгегеюшки! Но я сдержалась, так как французы русские привычки не совсем понимают.

И тут… я увидела в темноте скамейку. Мужик на ней сидит во французском трико и три собаки вокруг него бегают. Одна сразу ко мне подбежала и стала нюхать руки и карманы, а я руку ей протянула, она ее и лизнула. Хорошая собака. Смирная, спокойная, остальные две носились где-то рядом. Эжен тоже подошел, стал разговаривать с мужиком, видимо, знает его? Сказал мне, что дядька этот хороший, а собаку у него зовут Афганистан. Во как, ничего себе.

И вот мы так сидим, беседуем, собачки резвятся. Но я прекрасно помнила задание. Когда пойдем гулять, положить шарик на лавку. Шарик заберут. Так на какую лавку класть этот дурацкий шарик? Я больше лавок-то в лесу и не видела. Она одна, и на ней сидит этот дядька со своими собаками, и Эжен рядом, и нет никакой совершенно возможности осуществить разведческое спецзадание.

Что там в этом случае делают разведчики? Свистят так задумчиво, а сами потихоньку делают важные дела. Или еще вот. Штирлиц помнил, что запоминается последняя фраза…

— А… эээ. Мы когда пойдем домой, я замерзла, — спросила я Эжена. И потихоньку выложила шарик на лавку. Так, дрынч — и все. Было мое, стало ничье. Уже сильно стемнело, ничего не было видно, вот совсем. И мужик, собственно, тоже стал подниматься с лавки, досвиданькается с нами. Эжен его по плечу хлопает и мне отвечает:

— Сейчас, дорогая.

И вдруг, когда я сделала шаг к Эжену, та самая спокойная собачка с не соответствующей ей кличкой Афганистан подошла сбоку, осторожно взяла шарик в рот да как побежит вперед!

— Ах ты, — я побежала за ней. — Пееееесель, стой!

Вот ведь, наказание. Что теперь делать? Мужик с Эженом очень удивились моей реакции. Наверное, подумали, что песик меня тяпнул. Стали спрашивать, что случилось, побежали за мной, а я все гналась за Афганистаном, да разве же мне угнаться за такой резвой собакой, да еще в ночи? Песель перескочил электрическое ограждение и подался в альпийские луга к оленям. Только его и видели.

Боже мой. Я провалила все! Я в отчаянии села на дорогу. Эжен, не на шутку разволновавшись, подбежал ко мне, поднял, повернул к себе и увидел мое зареванное лицо.

— Тебя укусила собака? — он почти кричал от расстройства.

Я помотала головой и уткнулась ему в плечо, оросив рукав поло горячими слезами о Родине, которая будто стояла возле нас и укоряюще смотрела на меня: и-э-эх, лапша стоеросовая.

Дядька тоже подошел, стал встревоженно интересоваться тем же самым, не укусил ли меня Афганистан, я подтвердила, что нет. И весьма неискренно сказала, что соскучилась по своей собаке в России. Мол, у меня песель так песель! И зовут его Тузик.

— Тузик, Тузик, — приговаривал мой француз, — я куплю тебе собачку, если захочешь. Собаки, они хорошие сторожа, верные друзья.

— Это точно, — вздохнула я. — Пошли домой?

Дядька-собачник попрощался с нами, свистнул своих питомцев, Афганистан так и не появился, и ушел. А мы с Эженом поплелись домой.

Я дорогой все вздыхала, а Эжен похлопывал утешительно меня по плечу. А я шла и мрачно думала, что отвечу дома, когда вернусь. И вернусь ли теперь? Может, за провал задания меня пустят в расход? Ну вот это дудки. Я ни при чем. Я все сделала, как говорили. А теперь пусть разведка с псом разбирается, гоняется за ним по лесам и долам! И только я это подумала, мне стало легко и хорошо.

На обратном пути мы постояли на краю горы.

— Вон там начинаются Пиренеи, — махнул рукой Эжен, и я увидела «Мордор» — кучу огней в темноте, деревеньки и городки внизу, в пропасти, а сбоку вот Пиренеи. Мне показалось, что я в сказке. До того все события были нереальными. В общем-то, мне до сих пор кажется, что я была в волшебном месте. Вот так.

По приходу домой я уныло пошла умываться и готовиться ко сну. А Эжен завис в своем компе. Через некоторое время, когда я уже лежала в постели и смотрела в окно, которое не закрывалось никогда, даже при сильной утренней прохладе, пришел мой возлюбленный, явно не в духе. Он молча разделся и сосредоточился внутри себя на каких-то вещах. Я, поглощенная своими размышлениями о пропавшем шарике, тоже молчала. Мне даже показалось, что Эжен страшно раздражен. И источником его раздражения являюсь я, но мне он этого сказать не в силах. Раздражение почти осязаемо висело в воздухе.

Мы улеглись спать. Словно старые супруги. Эжен нацепил очки, он был напряжен и нахохлен, включил лампу на тумбочке и стал рыться под кроватью. У него там была залежь разных книг. Штук пять. И он все их читал время от времени на ночь. Но быстро засыпал прямо с открытой книжкой. Начинал похрапывать, и когда книга падала на пол, тут же просыпался на секунду, тушил свет и моментально засыпал вновь.

Сегодня явно что-то произошло, кто-то расстроил моего любимого очень серьезно! Потому что, перебрав все под кроватью, Эжен не удовольствовался этим набором, а прошлепал к книжному шкафу и достал какую-то маленькую книгу в плотной обложке. Когда он вновь возлег рядом, я скосила глаза на книжку, что он там притащил почитать? И чуть не упала с кровати от смеха. Это была детская книжка. Про утенка на скотном дворе. По-моему, это был «Гадкий утенок»! Эжен так важно читал сказку, сдвинув очки на нос, что я убедилась, он явно не в духе.

Скажите мне, пожалуйста, ваш мужчина читает детские книги на ночь? А если вы, мой читатель, мужчина, то признайтесь, в каком именно случае берете в руки книжку детства?

Мне хотелось похихикать, но я решила не тревожить внутреннюю смуту Эжена еще больше. Пусть читает, успокаивается! Пусть ему приснится утенок, свинюшка, корова, а потом прекрасный лебедь. Я, правда, не знаю тонкостей русской мужской психологии в вопросах личного чтения детской литературы. А французы лелеют свою территорию только так.

Вот накануне отъезда я начитывала всякие размышления о французских мужчинах. И там было вот это: «Они знают толк в тайнах и верят, что загадочность в разумных пределах идет на пользу отношениям. Француз не оставит открытой дверь туалета, пока занимается там своими делами, не будет спешить со сменой статуса в соцсетях или исповедоваться партнерше во всем, что происходит в его жизни. Сохранение личного пространства очень важно и для мужчин, и для женщин, а партнер не обязательно означает «лучший друг».

Ну, вот так, значит. В общей постели даже не с любовником и лучшим другом, а с чтецом про утят.

Любовь и лаванда, все на «л»

Он так любит лаванду. Мне кажется, что она для него, француза, нечто большее, чем просто цветок, красивый, нежный, обворожительно пахнущий. Тут не нужно давить на патриотизм, мол, Франция и лаванда — это одно. Тогда бы у нас в каждом доме сидело по медведю, прикованному цепью к батарее отопления, а на столе паровал ведерный самовар. А что? Ну, еще букет ромашек. Кругом натыканы березки молодые («где бы мне березу заломати»), а на кровати со ста подушками и подзором сидит кустодиевская купчиха.

Нет, лаванда как символ тут ни при чем. Хотя это любовь. Вот что. Все французы помешаны на любви, в том числе к своей стране. Она у них трепетная.

Пять комнат разной величины в доме Эжена. И почти в каждой — букетик лаванды: в спальне, в столовой, в гостевой, в комнате с дилдо. Отдельно стояла большая глиняная чаша, в которой была целая масса сиренево-голубой лаванды, как каша, только цветы.

Он подвел меня утром к этой чаше, зачерпнул ладонями лаванду и дал мне ее понюхать. С этой-то поры я тоже подсела на лаванду. Везде, где бы мы ни гуляли, кустились эти цветочки, он подходил, срывал их и подносил к лицу, будто это был шарф любимой женщины. Я его даже начала ревновать к этой лаванде. Реально злилась! Я набила лавандой свой рюкзачок, где у меня бултыхалась в бутылке согревшаяся от жары вода, я ревниво рвала эти цветы и собирала букеты и даже хотела сплести себе венок из лаванды, но стебли были хрупкими и ломались.

— Эй, — говорила я ему! — Смотри, опять лаванда!

И он улыбался, глядя на меня. А я так любила, когда он улыбался. Он тогда становился похожим на того парня 20 лет, как на фото его молодости, которое он мне показал в альбоме. Я тотчас же влюбилась в этого офигенного красавца, с какими-то немыслимыми кудрями, стройными загорелыми длинными ногами, как у модели. Парень был в бирюзовых шортах, белом свитере и белых носках и кроссах, это была картинка из западного журнала мод. На лице модельного денди цвела смущенная лавандовая улыбка.

И теперь, когда я вспоминаю о нем, я достаю духи из Прованса, они так и называются «Лаванда». Наносишь капельку на запястье и нюхаешь. Но в России французский запах преображается, я не знаю почему. Он начинает пахнуть знаете чем? Ладаном. Церковным ладаном! Россией. И тогда я думаю, что любовь к своей стране всегда святая. Да, именно так.

— Ну вот, — сказал Эжен после того, как дал мне понюхать лаванду из миски и накормил завтраком, — я вижу, твое настроение лучше? Ты не грустишь больше по Тузику?

— Неа, — сказала я.

— Тогда собирайся, — ответил мне мой француз. — Мы уезжаем. На море. Средиземное море! Будем загорать и отдыхать.

— Ура! — закричала я и бросилась Эжену на шею.

— А там, куда мы едем, будет интернет? — вдруг спросила я, вспомнив о маман, моей сестре, Петруше и Натэлле. Да и вообще, может, мне передадут хоть какой-то сигнал «оттуда», а я, как дура, без wi-fi?

— Нет, — радостно и слегка даже злорадно ответил мне мой любимый. — ТАМ интернета нет, только в больших торговых центрах можно подключиться к wi-fi. Но зато в домике будет много литературы, в том числе и на русском.

Я сдвинула брови.

— Знаешь что, дорогой, недавно я прочла пост, где немецкий журналист Доминик Калус сравнивал жизнь в Европе и России. Он отметил трепетное отношение русских к книгам и своим писателям…

— В России есть много хорошего, — влез в мою тираду Эжен.

— Но более всего Калуса удивило развитие интернета в России и большое количество бесплатных точек wi-fi в парках и метро! — вскричала я.

Эжен только радостно пожал плечами.

— Ca me fait chier? Laisse beton (Тебя это бесит? Забей).

Я копалась с чемоданом, из открытого окна веял прекрасный ветерок Альп, пахло лесом и цветами. И вдруг прямо на мои вещи откуда-то сверху спланировал небольшой кусочек бумаги. Я удивилась, взяла его и оглянулась вокруг. Хотя дом у Эжена старый, но с потолка пока ничего не сыпалось, я выглянула в окно. Может быть, Эженчик, словно пацаны в школе, решил в меня бумажками покидать?

Под окном никого не было. Лишь сосед на своем вездесущем тракторе помахал мне рукой, он опять копался с кукурузой.

Вот ерунда! Я развернула бумажонку, а там был нарисован кулачок с поднятым вверх пальцем. Ничего не понимаю. Что за детские игрушки?

И тут вдруг во мне проснулся разведчик Абель, про него я читала у известного журналиста, историка разведки Николая Долгополова. Фишер Абель с 1948 года работал в США, целых девять лет разведывал информацию о ядерной программе Штатов и руководил агентурной сетью. Может, и с папашенькой Эжена сталкивался на шпионских путях, хотя вряд ли.

Мама моя. А ведь это знак. И знак хороший. То есть шарик от петанка дошел, видимо, до адресатов. С помощью пса загадочного дядьки-собачника, и что за астрономы клубились на дикой альпийской дороге, тоже стоило бы выяснить. Группа прикрытия? Ах! Я прямо задохнулась то ли от неожиданных озарений, то ли от собственных фантазий. Все это стоило осмысления, но вначале нужно избавиться от улики. Я скомкала кусочек бумаги и проглотила его. Запить было нечем, поэтому я доковыляла быстрее до камина, где стояли початые бутылки, и припала к rose.

— Лера! — Эжен стоял в дверях дома и с укором и возмущением смотрел на меня. — Мои друзья в это время дня не пьют вино.

— А русские пьют, — коротко ответила я. И, сделав хороший глоток, убедилась, что бумажный комочек провалился в мои недра.

— У тебя хорошее вино, — решила я сгладить провинность. — Тавель? Бандоль?

Эженчик расцвел. Разговор о винах, видимо, был его фишкой. Розе надо пить «avec des glacons» (с кубиками льда). И он полез в холодильник, рассказывая мне о том, как розе производят на виноградниках. Мол, во французском словаре такое понятие появилось лишь в 1680 году, а уже в 1682-м на виноградниках Аржантея под Парижем произвели первое вино исключительно для Людовика XIV. Моду на розе начал король!

Я еще решила по такому случаю приложиться к розе, дескать, даешь по-королевски! Поэтому вместе со льдом Эжен извлек из холодильника кусок телятины. Но я остановила его протестующим жестом. Русские после первой не закусывают.

— Ну, может быть, хотя бы кусочек дыни? — жалобно спросил он.

— Едемте лучше в нумера, — сказала я со смехом по-русски.

Эжен ничего не понял. Но выехали мы реально после обеда. «Нумера» все же нас задержали.

Где-то в Средиземном лукоморье

Мы только что приехали, устали. Была почти ночь. Переоделись в купальные костюмы и пошли на берег. И… неожиданно попали в карнавал. Переодетые в совершенно невозможные наряды люди двигались плотной колонной, с грузовичка обсыпаемые серебрушками и белым «снегом». Грузовичок гудел, играла музыка, впереди шли экзотические барабанщики, потом сильно накрашенные феи в развевающихся одеждах на длинных ходулях, потом шустрая малышня, потом грузовичок с «Царицей полей кукурузой» или кто там у них. Процессию сопровождали не менее довольные полицейские на гироскутерах.

Мы взялись за руки и, как дети, шли в этой процессии, переглядываясь и улыбаясь. Возле моря вращалось огромное, подсвеченное белым светом колесо обозрения, по небу шарили прожекторы. Мы нашли тихое местечко и кинулись в воду. О блаженство! Причем каждый из нас комментировал погружение на своем родном языке.

Я не привыкла ходить в мокром купальнике даже летом, поэтому, напялив сарафан, быстро сняла купальник под ним. Моего спутника это очень удивило и взволновало. Что ли, все французские женщины ходят с моря ночью в мокрых купальниках? И только русские — без?

— Хи-хи, — сказала я и побежала вперед.

Он припустил за мной, норовя шлепнуть по попе.

— Я так взволнован, — сообщил Эжен.

— Да ну? — кокетливо спросила я.

В темной арке, ведущей к нашему домику, он нагнал меня, притиснул к стене и стал целовать. С другой стороны показались люди, и мы, глупо хихикая, побежали дальше.

— Ты удивительная, — сказал он мне.

Допросы с пристрастием

Вечером мы сидели на веранде (на море у Эжена оказался собственный домишко, правда, напополам с его братом юристом Антуаном, и все же!), от души пили розе и ужинали. И еще говорили. Я заметила, что Эжен меня тихонько подпаивал, чтобы я впадала в искренность и начинала молотить все что попало. А он внимательно слушал, задавал вопросы. Мы говорили обо всем. Политика, любовь, литература, образование. И везде Эжену была важна моя точка зрения, сам он иногда возражал, но не рьяно, а так, слегка. Когда ему нравилось то, что я говорила, он удовлетворенно кивал головой, когда нет, то просто ехидно молчал, а иногда делал едкие замечания.

— Вот скажи мне честно. Только честно! — он обратился ко мне. — Ты довольна тем, как правит ваш царь Путин? Не засиделся ли он?

— Ты знаешь, — я повертела в руках бокал с розовой искрящейся влагой, — что-то мне нравится в нем. А что-то нет. Идеального правителя не бывает. Порой появляются серьезные претензии. А вы разве не предъявляете своему руководству? Чуть что не так, у вас тут же желтые жилеты и забастовки!

— Считаю, что, возможно, и надо уступать место правителям помоложе, — продолжала я. — Но это не факт. Путин из тех опытных политиков, который пережил лично на своем опыте не одну эпоху, разные события. У него огромный багаж пережитого. Будут ли так уверенны в принятии решений те, кто придет ему на смену? Смогут ли они управлять страной без больших ошибок? Однако молодежи надо уступать.

Эжен покивал головой, будто брал у меня интервью.

— Ну а молодежь? — он продолжал спрашивать.

— А что молодежь? Они, как всегда, красивее, умнее, у них полно сил и энергии. Но они, на мой взгляд, инфантильны. Слишком нежны. Может быть, это следствие того, что их слишком берегут… Столько поколений в нашей стране пережили страх и ужас Великой Отечественной, видимо, родители решили оградить от трудностей детей. Что из этого вышло? Да разное. И хорошее, и плохое. Хотя молодежь, повторю, у нас хорошая, я уверена, они смогут защитить свою страну…

Остапа понесло. Я размахивала бокалом и не заметила, что Эжен поджал губы и строго смотрит на меня. Но даже после выпитого я себя контролировала. Перед моими глазами возникла строгая маман с прижатым пальцем ко рту и своим вечным заветом, что про свою страну надо говорить только хорошее, особенно перед иностранцами. Это типа правила приличия — не хаять никого в семье перед гостями. Ну вот так у русских заведено, да. Можно и поднаврать для пущего куражу. Только чтобы иностранцы ни в коем случае не поняли, где промах. А нигде!

— Кто собирается нападать на Россию? Почему русские такие воинственные? Твои мысли националистичны, — Эжена тоже разорвало, как воздушный шарик.

Я стала смеяться. Вино расплескалось на пол.

— Ты ничего не понимаешь. Националист — это тот, кто свою нацию, расу ставит выше других наций и рас. Считает себя превосходнее других! Фашизм вырос из этих корней. На самом деле все равны. И у всех наций равные права.

Я подбежала к Эжену и ткнула его пальцем в живот.

— Ну ладно, — пробурчал визави. — Надо поесть. Когда человек голодный, он становится злым, это нехорошо.

Вначале Эжен после моря, пока готовил ужин (а кулинарить он любил и взял готовку на себя сразу же), включил мне телевизор, где шел художественный фильм про Наполеона. И хотя фильм был без субтитров, я все понимала, киношное прошлое во мне сказывалось.

Эжен, нарядившись в кухонный фартук, отчего он казался забавным, поворачивал ко мне голову и в паузах между готовкой вопрошал: «Ты все понимаешь?» Я кивала головой.

— Что ты скажешь о Наполеоне? — спросил он.

— Есть такой вкусный торт, — пошутила я, — с заварным кремом.

— О, я знаю, у русских такой вкусный le gateau. Я серьезно.

— Наполеон необычная личность, — сказала я храбро. — Как русский человек, я ненавижу его стремление поработить народы, русских он считал вторым сортом, варварами. Это комплекс, гордыня. Но он был стратег, талантливый военный, человек непростой судьбы.

— Ага, — поддакнул Эжен. — Вообще-то, он корсиканец, и не все французы его принимали. Ты знаешь историю? Как менялась тональность парижских газет при приближении Наполеона к столице? «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан», «Узурпатор вошел в Гренобль», «Бонапарт занял Лион», «Наполеон приближается к Фонтенбло», «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже»!

Эжен рассмеялся, да так, что смахнул муку со стола, и она огромным белым облаком окутала все вокруг. Я тоже засмеялась.

— Наполеона недолюбливали и парижане за то, что вначале он поддерживал французскую революцию, а в итоге «положил» на все с хвостиком и короновал сам себя, — добавила я важно. Раз уж мы завели серьезный разговор, какие тут могут быть хиханьки? Я тут, понимаешь, выложила всю школьную, университетскую программу и даже то, что начитала в библиотеке.

— Что такое «положил на все»? И при чем тут хвостик? — перемазанный в соусе и муке Эжен растерянно смотрел на меня.

— Непереводимая игра слов, — заметила я. И задумалась.

С Наполеоном (не тортом) я познакомилась в детстве. Хотя торт «Наполеон» моя бабуля пекла просто на десять с плюсом, полночи выстаивая у плиты, карауля эти тоненькие многочисленные коржи, которые потом слипались в масляном креме. Так вот, баба пекла торт «Наполеон», а я в это время разглядывала взрослые картинки.

Будучи предоставлена сама себе с раннего детства, увлекаясь чтением и живописью, я часто листала художественные альбомы. «Бонапарт на Аркольском мосту» Антуана Жана Гро поразил мое девичье сердце сразу. Мужественный красавец с правильными чертами лица, светло-русыми волосами, модной стрижкой, как у хиппи, в военном, расшитом золотом кафтане, со знаменем и саблей. Это же мамочки мои. Но даже тогда, в детстве, я уже знала, что художники часто льстили натуре, особенно императорской. Откуда потом брались все толстенькие и лысенькие, с животиком и круглыми, как бусины, глазами в трех подбородках? Ну?

В детстве же я часто разглядывала картину нашего русского художника Ивана Айвазовского «Наполеон на острове Святой Елены». Очень глубокого значения картина. Там изображена стихия — штурмующее море, скалы. Живописец ясно показывает, что Бог смиряет человека. Человек слишком мал перед стихией. Французский император стоит наверху. Он почти точка. Но гордая и несогласная со своим заточением. Он стоит на самом краю скалы, ветер развевает полы его мундира. Он очень одинок. Вот и думаешь: смирился ли гордый человек, надоела ли ему жизнь, тянущаяся бесконечно в одиночестве, или, наоборот, он так и остался несломленным, непокоренным, не осознавшим ничего, словно Демон на картине Врубеля.

— Знаешь, — я повернулась с бокалом к Эжену, — мне даже было жаль его. Я вот все думала, каково ему было на острове? Там его донимал этот мерзкий губернатор Гудсон Лоу. Замучил полководца бытовыми склоками, придирками. Наполеон его, помнишь, назвал кретином? Но ведь заточение, да еще в компании со злобным Лоу, — настоящее мучение, Наполеон сокращал себе жизнь.

— Ого! — только и ответил Эжен, он облизывал ложку, которой помешивал в кастрюльке.

— История с нашествием Наполеона на страны Европы и потом Россию, а затем заточение его на безлюдном острове — в огромном смысле это борьба самой смерти с жизнью, борьба света и тьмы, добра и зла.

— При чем тут смерть? — спросил Эжен и пожал плечами. — Это обычный уход.

— Смерть у русских гораздо более глобальное понятие, — возразила я. — Это не просто «сыграл в ящик», к смерти у русских готовятся, понял? «Перед Богом предстать» — вот это по-русски. Это великое состояние, как и рождение, это таинство. Куча поговорок: «смерть на миру красна», «помирать, так с музыкой». Хотя с какими мыслями умирал Наполеон, кто его знает. Может, думал: «смерть не разбирает чина», «двум смертям не бывать, а одной не миновать», «горбатого могила исправит», ну и в таком духе.

Эжен растерянно смотрел на меня. Он, конечно, не въехал в смысл поговорок, потому что в переводе на английский это была тарабарщина.

— Какой еще горб? Последние слова умирающего были «авангард армии»! — сказал он.

— Да кто его знает, — отмахнулась я от этой документальщины как от назойливой мухи.

— Знаешь, что отличает русских от европейцев? Ощущение смерти и еще причастность к истории, — добавила я. — Кстати, это написала Элен Каррер д'Анкосс, историк. Ее интервью в газете Le Figaro.

— Ты читаешь Le Figaro? — Эжен был ошарашен.

— Стараюсь. Чтобы лучше понимать французский. Знаешь, нам в университете задавали «тысячи» по английскому. Надо было из газеты английской перевести, к примеру, пять тысяч знаков и пересказать кратко смысл.

— Я восхищаюсь твоим образованием, и еще у тебя отличная память, — Эжен задохнулся от восторга, он явно льстил, но мне было приятно, к тому же rose сказывалось уже явно.

— Сейчас не об этом! — я, как друг Жени Лукашина в аэропорту (фильм «Ирония судьбы, или С легким паром!» классика русского застолья), провела рукой в воздухе. — Слушай сюда.

— Более того, мой город очень связан с французами, — продолжила я, — у нас были военнопленные в 1812 году.

Эжен даже ложку выронил.

Рыба, кстати, была очень вкусной, а вино еще лучше.

Оренбург и французы

Я что-то разошлась, во мне поднялись неведомые языковые пласты, вино будто открыло языковые шлюзы, я мешала времена и окончания, но видела, что меня понимают.

Вечер был теплый, мы сидели во внутреннем крошечном дворике нашего коттеджа у моря, в километре сверкало и грохотало казино (где, как утверждал Эжен, играли почти одни русские), надо мной склонялись огромные гроздья ярко-розовых цветов, он купил мне на местном рынке соломенную шляпку и браслеты. Я была счастлива. Но задумчива и сосредоточенна. Русскую женщину браслетами не размягчишь.

— Военнопленных было много, — сказала я. — Большая их часть не смогла пережить долгий и холодный переход вглубь России, кто-то не вернулся домой опять же из-за дали и отсутствия средств. Где теперь покоится их прах, знает только Господь.

Мой дружок уныло вздохнул.

— Захваченные в плен французские солдаты и офицеры были высланы далеко вглубь России, в оренбургский край, — начала я длинный рассказ.

Эжен приготовился внимательно слушать, сел поближе, подпер кулаком щеку.

— За все время нахождения пленных в Оренбургской губернии сюда прибыло не менее 4 штаб-офицеров, 167 обер-офицеров, 1 663 нижних чинов, 41 дезертира и 2 женщин. Это официальные данные

— А вот какие рапорты посылал врач Пятницкий на имя графа Волконского, который был в то время (1814 год) губернатором оренбургского края: «Рекомендую не отправлять партии (военнопленных французов — В.А.) в Оренбург, а расположить в уезде по деревням, пока они не снабжены будут для продолжения пути приличной настоящему времени одеждой». «Жалостное состояние бедных военнопленных столь велико, что я не могу Вашему Превосходительству оного изобразить, скажу только, что ни один из них кроме изорванного мундира ничем не одет, а обуви у редкого и лапти есть, многие уже обморозились. Следовательно, как скоро морозы прибавятся, то они до одного как тараканы на дороге перемерзнут. Я не нахожу другого способа, как остановить здесь партии и расположить по селениям вокруг Бузулука до тех пор, пока можно будет исправить им теплую одежду. Войдите Бога ради в положение их, доложите князю о всем, я уверен, что князь так милостив, что не захочет далее, можно сказать, почти с намерением морозить людей».

В результате начальникам партий и уездным властям было предписано останавливать поступающих пленных на границах губернии и размещать их по квартирам на зиму, отделять больных и отправлять их в больницы.

Зима, вечный помощник русских на войне, просто убивала изнеженных средиземноморским климатом французов. Многие из них заболевали, по всей видимости, гриппом.

Главной причиной смертности врач Пятницкий считал недостаток теплого одеяния у пленных и плохое содержание заболевших. Он писал наверх: «Люди размещены в квартирах от 10 до 20 человек вместе и еще несколько человек на дворе. Выдаваемого пленным хлеба недостаточно, нужна горячая кашица с мясом, а они ели сухой хлеб с водой или дурным квасом. Они белье в походе не меняли более 3 месяцев и не могли мыться. Верхняя одежда замарана, изорвана, ископчена и измочена. Все это произведет неминуемо в самом здоровом человеке болезнь».

— Ужас! — вскричал Эжен. — Русские — это жестокие варвары.

— Но-но, потише, товарищ француз, — сказала я. — Не забывайте, что это были не туристы, а ВОЕННОПЛЕННЫЕ, то есть оккупанты, враги, которые пришли поработить русских в 1812 году, убить их и забрать себе русские земли. Тем не менее жалостливые русские женщины подкармливали чем могли тех, кто пришел убивать! Думаешь, русские крестьяне жили тогда богато и сыто? Да никто не жил, кроме спекулянтов и господ. И простые люди делились последним куском.

Под русским городом Вязьмой был такой случай: женщина-крестьянка подобрала и отогрела маленького сына французского офицера и его жены, которые замерзли в экипаже. Она прижимала его к своей груди, закрывая платком, пытаясь согреть теплом собственного тела.

— Да ведь он француженок, — пошутил казак, наклонившись с седла, — что тебе до него?

— Бедный сиротка, в чем он провинился? — вот так безыскусно ответила русская женщина.

— Ох! — только и сказал Эжен. Он готов был пустить слезу.

— Но не все военнопленные были несчастны! — воскликнула я. — Многим из них российская казна выдала денег на обмундирование, чтобы они смогли вернуться домой. Ведь у них не было одежды по сезону. Военных взяли в плен в июле, а прибыли они в Оренбург в октябре-ноябре. В это время у нас уже лежит снег. «Четвертого декабря гражданский губернатор Наврозов сообщил Григорию Волконскому, что в Бузулуке и Бугурусланском уезде пленные находятся в весьма ветхом одеянии, некоторые даже не имеют рубашек, а прикрываются даваемой от поселян самой простой одеждой и представляют из себя жалкое зрелище. Наврозов просил распоряжений насчет одежды, и 10 декабря военный губернатор приказал одеть пленных за государственный счет и представить отчет о потраченных суммах».

Комитет министров принял решение выдать пленным офицерам по сто рублей пособия из казны. Приказ отдали, но откуда брать деньги? Началась неразбериха большого государства. Далеко не все губернаторы спешили помогать военнопленным. А тут еще выяснилось, что и приказ как бы отменен. Отдельные французские офицеры скандалили, мол, выдайте положенное! Русский царь, наверное, выгоду имеет с этих денег: если все военнопленные уберутся с глаз долой, так и жалованье платить не придется.

Размечтались эти военнопленные не на шутку. Исключительно западное мышление. С какого перепугу русский император платил бы жалованье поверженным врагам?! Франция способна была бы на такой шаг для русских?

— Мээээ, — не нашелся что сказать на мой праведный гнев Эжен. Да и что бы он мог возразить? Впрочем, вот это «мне все должны» так и осталось в менталитете у всех европейцев, а особенно у американцев.

— И все же русский народ добрый, — продолжала я. — Жалко стало раздетых французов. Оренбургский губернатор нашел выход, поручил Оренбургской пограничной комиссии представить ему 1000 рублей из процентов, накопившихся с пожертвованных денег на военное Неплюевское училище. Его очень хотели быстрее построить, копили деньги, собирая их отовсюду. И губернатор мог бы их не тратить. В конце концов, это деньги на русское военное училище для детей. И шли бы офицеры в лохмотьях домой, в свой Париж! Но русские не таковы. Они добрые люди! Эти деньги он выдавал офицерам, уезжающим из Оренбурга, убеждаясь, как писал он, «неимущественным их состоянием и желая по личным их просьбам облегчить их участь, дать благопристойные средства к возвращению их в отчизну».

— Благородный поступок, — заявил Эжен и задумался. — Правильный был у вас губернатор, спасибо ему.

— И вот, представь, русские врачи заботятся о французах-военнопленных, лечат их, губернаторы и правительство деньги выдают на возвращение домой. А тут…

— Что а тут? — с испугом переспросил Эжен.

— А тут полная неблагодарность со стороны некоторых французских пленных — пьянство и поножовщина! Впрочем, чего можно было ждать от тех, кто был в удручении, депрессии и отчаянии?

Вот что я вычитала на страницах исторической документальной прозы, когда интересовалась невероятной историей нахождения французов в наших степных краях: «В апреле 1814 г. за «буйство и пьянство» из Тамбовской губернии был выслан французский офицер Демутье. В августе из Вятки за ножевое ранение в пьяной драке был прислан унтер-офицер французской службы сардинец Куртезио».

— Не все так печально, друг мой, не все.

— Все равно! — простонал Эжен. — Несчастные французы снимали стресс, пили… да что там можно было пить? Вашу vodka, samogon?

— Неплохой способ снимать стресс, устраивая поножовщину, — еденько процедила я. — А хоть бы и самогон пили ваши «несчастные люди». Чем самогон плох? На почве его употребления и произошел трагикомичный случай в деревне Кичуевской, недалеко от Оренбурга. Военнопленные французы неожиданно встретили в этой деревне своих товарищей, следующих по этапу. Солдаты решили отметить встречу: запаслись едой и водкой. Братание закончилось радостным пением и выкриками.

В этот же день местные жители отмечали престольный праздник деревенской церкви. Русские «разговлялись» — то есть тоже пели и выпивали. И вот некоторые из них, услышав на улице чужую пьяную речь, разозлились на французов, которые вместо того, чтобы печально сидеть и думать о своей судьбе, распевали в божественный день насмешливые песни. Нехристи.

Началась потасовка! Вначале полетели камни на столы, а потом пошла настоящая драка, правда, военные быстро осилили крестьян.

— Ага! — вскричал Эжен. Он, радостно схватив половник, промаршировал по дворику, распевая какую-то воинственную песню.

— Але! — помахала я у него под носом сорванной веткой глицинии. — Дослушай хотя бы. Крестьяне так и остались бы ночевать под открытым небом, но сотник кантона и французские офицеры сумели примирить победителей и побежденных, они помогли русским вернуться в свои дома. Видишь, на войне куда труднее достичь мира, чем в обычной драке.

— А вот я тебя сейчас тоже победю! — сообщил Эжен и схватил меня за руки.

— Отстань! — я боролась с ним. — Имей терпение. Тебя ожидает совершенно чудесная история офицера Рюппеля.

— Какого еще Рюппеля? Он тоже пил и подрался? — спросил Эжен и отпустил мои руки.

Я уселась на стуле поудобнее и показала на пустой бокал из-под вина. Эжен сразу же отправился за бутылкой и, улыбаясь, налил мне полный фужер.

— Интересному рассказчику, — сказал он и юмористически, но почтительно поклонился.

— Благодарю! — сказала я и начала рассказ, который лично меня поразил до глубины души, когда я вычитала его. Интересно, как прокомментирует эту историю Эжен?

Симон Эдуард Рюппель был не совсем француз. Это вестфальский офицер. Но, вспомним, на стороне Наполеона кто только не воевал. Так вот, Рюппель окончил военную школу, стал унтер-лейтенантом и эдаким гусаром в бригаде легкой кавалерии. Но вот нечего было соваться на войну с русскими. Его взяли в плен в бою у горы Валутиной. Конечно! Сколько именитых военачальников там было: Барклай де Толли, Багратион, генерал Горчаков, генерал-майор Тучков. Насколько помню, сражение было изрядным для обеих сторон. Численность русских войск в районе Валутиной горы была 17 тысяч человек, французских — 32 тысячи. Потери русских войск составили пять-шесть тысяч человек убитыми и ранеными, французов — 8–9 тысяч. Это высокое искусство ведения войны, упорная оборона против превосходящих сил противника, этим всегда славились русские.

Эжен присвистнул и задумчиво сел у стола, подперев рукой подбородок.

— А что с Рюппелем? Наверняка герой?!

— В полку молодого Рюппеля считали умершим в плену. А Симон в это время путешествовал по заснеженным степям Оренбуржья. Не без приключений, — ответила я. — Симе было всего 20 лет. Всего. Об эту пору всем парням хочется воевать, скакать на коне и размахивать оружием. Вот Сима и поплатился за свое юношеское неразумие. Однако в плену над ним никто не издевался.

Эжен перевел дух.

— Его этапировали до Самары и потом в Оренбург. По пути он видел редуты, которые назывались станицами (Stanizen), казаков, мед и воск. И еще овец, чей дух очень раздражал нежного офицера. Оренбург предстал военнопленным живописно заснеженным, за крепостной стеной высились купола церквей. Встречали этап два офицера, которые хорошо говорили по-французски. Вот вам, господа, и провинция! Караульные будки, линейные войска, князь Волконский в напудренном парике. Пленных поселили в казарме, накормили щами, гречневой кашей и рыбой. Рюппель так все подробно записывал, видимо, от привычки. Немец и есть. Даже про гречневую кашу не забыл написать.

— А я не ел гречневой каши, — печально сказал Эжен. — Она вкусная?

— Очень, — ответила я. — Очень вкусная… Так вот, Рюппель не скучал в плену. В то время Россия, несмотря на войну с Наполеоном, была просто вся «профранцужена» насквозь. У нас, знаешь, есть даже присказка. Что мы кого сильно залюбливаем, с тем потом и воюем. К Симону в казарму пришел артиллерийский офицер по имени Раймунд. То ли поляк, то ли немец, кто его знает. И вот этот Раймунд показал Симе Оренбург — крепость, казармы артиллеристов, даже арсенал. Посетили товарищи и гауптвахту, залезли на бастион, чтобы увидеть бескрайние казахские степи в снегу. Потом Раймунд зазвал Симона к себе на квартиру, где угощал чаем, водкой и турецким табаком. И еще жаловался на судьбу, мол, прозябает в глуши, а его товарищи в это время в армии Кутузова! Ладно, Раймунд просто застоялся, как конь в глуши, а вот городничий Бузулука Василий Васильевич, куда позже сопроводили часть пленных, вел себя, мягко говоря, непатриотично. «Ярый наполеонист, каких еще и во французской армии не сыщешь», так охарактеризовал его Рюппель. Очень пылко утверждал, что армейские сводки врут, а Наполеон побеждает! Истинный либерал. Ввязался в спор, видимо, подвыпивши, даже с сопровождающим офицером, который, напротив, был патриотом, гордился победами русских и называл их «наши». А городничему, видимо, наши были не наши, а ближе были французы.

— Ты против? — удивился Эжен.

Я не хотела ссориться с ним, поэтому ответила просто: «Такие слабые люди есть всегда. Они тростник под ветром, поэтому часто бывают предателями».

От «ярого наполеониста», кроме слов, прока не было, Рюппеля поселили в холодной избе со скудной обстановкой. Он с товарищами колол дрова для печи, они сами готовили еду, чистили репу, перебирали горох. Нормальная такая обстановка для военнопленных, никто не обещал санаторий. Однако от морозов, когда ночью все стучали зубами от холода, офицеры Луи Мишель Бутино и лейтенант Дюплесси заболели и умерли. Не знаю, что было бы с Рюппелем, но тут случилась, на его счастье, встреча. Его пригласило к себе семейство помещиков Племянниковых.8

Это предложение было алогично. Два сына Племянниковых на тот момент служили в Архангельске при 30-м егерском полку, шла война, а помещики, получается, пригрели своего врага. Более того, его поселили в лучшие комнаты, заботились о нем непрестанно, приглашали за богато накрытый стол, который «составил бы честь лучшему ресторану, так выделялся он прекрасным выбором блюд и утонченными запахами (после репы и гороха рябчики, конечно, были умопомрачительны). Рюппель был в восторге от ботвиньи и стерляди, киевского конфитюра на липовом меду, а также русской выпечки. Хозяева не только кормили пленных, но и устраивали балы, где Рюппель и его товарищи лихо отплясывали с русскими девушками. В голове не укладывается, да?

Эжен покачал головой. Вид у него был озадаченный.

— Надо знать русских, русское добросердечие и отзывчивость на любую беду, — сказала я. — Иногда русские поступают вне логики, иногда даже во вред себе, как кажется другому миру, но это наша традиция, обычай, даже генотип. Традиция помощи несчастным, попавшим в худшее положение людям. «Сам погибай, а товарища выручай».

Эжен широко открыл глаза и набрал воздуха в легкие. Но ничего не сказал, только пожал плечами.

— «Теперь в лоне этой семьи начался новый отрезок моей жизни: из бедной избушки я оказался во дворце, там только нужда — здесь все в избытке», — так писал Симон Рюппель в своем дневнике. Только его одного, благодаря юному возрасту, оставили в доме Племянниковых, выделили красивую комнату, белье и одежду, приставили слугу. Видимо, эти внезапные перемены, пережитые волнения в итоге сказались на организме. И Рюппель заболел!

Жажда, жар, озноб. Его лечил приезжий доктор Штобойс. Жена хозяина не отходила от ложа молодого военнопленного, она не говорила по-французски. Возле ее ног постоянно сидели два киргизских ребенка, которых она выкупила в степи. Посещала Симона и супруга французского учителя молодых дочерей Племянниковых. Она шептала ему на ухо хорошие новости об армии Наполеона. Неплохо рассуждала об армии и, по мнению Рюппеля, даже ставила в неловкое положение русских офицеров, навещавших дом, своими заявлениями.

Вскоре Рюппель пошел на поправку, ему пригласили для веселья и поддержки его прежних военнопленных товарищей, которые сообщили ему правду, что французская армия полностью уничтожена при переходе через Березину и только ее жалкие остатки достигли Польши. Солдаты считали, что это русская зима виновата, иначе французы победили бы. Сомневаюсь…

— Это почему? — заносчиво спросил Эжен.

— Русским даже их климат помогает. А потом, мы справились и с Наполеоном, и с Гитлером. Нас лучше не злить.

— Вот это точно, варвары и есть, — пробурчал под нос Эжен, но я услышала. Однако решила не прерываться.

— Вот так жил-поживал Симон благополучно. Слушал песни дворовых, смотрел танцы служанок, даже увлекся одной из них, которую звали Верой.

Эжен встрепенулся: «Правда? Амур, эротик?»

— Симон выпросил у Веры ее локон и пуговицу от рубашки.

— Ах, как романтично! — воскликнул Эжен. — Надо и мне так сделать. Где ножницы?

— Ну это фигушки! — ответила я. — Нипочем не дам тебе резать мои волосы.

— А Рюппелю Вера отдалась…

— В дневнике об этом ничего нет. Она отдала свой локон. И пуговицу подарила, с которой он потом долго путешествовал, храня ее в своей уланской сумке.

— Романтик, романтик, — причмокнул восхищенно Эжен, вертя пальцами в воздухе. — Пуговица от женского белья, это так по-французски…

— Симон вернулся на родину лишь в 1814 году, — невежливо перебила его я, — он поступил на австрийскую службу в уланский полк, а потом уехал во Францию. После отставки работал на почте во Франкфурте-на-Майне. Он, конечно, не мог забыть, как с добром и любовью к нему отнеслись русские помещики Племянниковы. Видимо, поэтому он тоже решил сделать добро для русских. Восстановил могилу полковника Бедряги, погибшего в 1813 году, за это получил благодарность от русского императора Александра II. А потом написал вот эти свои воспоминания о начале русской кампании и о нахождении в плену, очень доброжелательно отзывался о России.

Эжен сидел задумавшись. Он явно был потрясен этой великолепной богатой историей, связавшей французского офицера и глубинку Оренбургской области.

— Русские люди добры и милосердны, — подытожила я. — Хотя в какой-то степени странноваты и даже наивны в своем отношении к врагам. Я вычитала у одного умного человека: «Русские не понимают ультиматумы. И не принимают ультиматумы. Подобный тон включает у русских особый режим упрямства ”русские не сдаются”. Историк Николай Ульянов писал, что именно военный фактор был определяющим для России. Потому что наши открытые пространства превращали ее в привлекательную добычу. И каждая война в русской истории становилась войной за выживание нации. Война, где нет варианта проиграть. Потому что иначе не будет страны».

Поэтому мы по-любому победили бы Наполеона. Вот как хочешь. С зимой, без зимы. Просто русским еще всегда помогает Бог, от которого практически отказались в Европе.

— Ты кошмарно воинственная, — заявил мне Эжен. — Так нельзя. Нельзя. Это варварство все, что ты говоришь. Вы не цените свою жизнь, жизнь других людей. Мы живем в ХХI веке. Всегда надо договариваться.

— Идем, я отрежу твой локон, — сказал он чуть позже примирительным тоном. — Или дари мне пуговицу. Мне очень понравилась эта история про французского офицера и русскую девушку. Вообще, все истории понравились. Ты молодец. Оренбург необычайный город, наши страны действительно связаны очень и очень.

Женщины и Эжен

Эжен стал рассеянным и раздражительным. Я вам еще не рассказала? По прошествии некоторого времени ему стали названивать сразу две бабы! Я стала выяснять, кто это. Эжен со вздохом признался, что это его прошлые жены. Одна француженка, вторая русская. С француженкой он развелся давно, но там ребенок. И этот ребенок постоянно чудит, вот жена и названивает, мол, что делать?

С русской еще хуже. Зная французский, охомутала Эженчика крепко. Переехала к нему, заставила жениться и тут же сбежала к другому французу. Сейчас он судится с ней за имущество.

Ну, это все было с его рассказов, вот если бы мне рассказали о нем эти женщины, думаю, картина вырисовалась бы менее приглядная. Эженчик прижимал руки к груди, обещал разобраться с женами. И уверял меня, что вот только со мной он почувствовал настоящую любовь, радость ощутил и намеревался жениться. Так я и поверила!

Очень разозлилась. Вляпалась, понимаешь, по самое не хочу. Глупая, надеялась, что он и правда женится. Представила себе лицо маман, сокрушенных Петрушу и Натэллу. Да что там, я просто не знала, что делать и думать. И так расстроилась, что уплыла от берега далеко в море, где был песчаный островок, покрытый морской водой.

Отмель порадовала невероятно. Как это в море люди по воде ходят? Неужто там волнолом? Оказалось, отмель с песком из мелкой крошки перламутровых ракушек. Песок, вздымаясь клубами в прозрачной, пронзительно бирюзовой воде, переливался и сверкал. Я, как ребенок, просидела полчаса по пояс в воде, пересыпая этот песок из горсти в горсть и вздымая вокруг себя клубы искрящейся пыли. А вокруг играли в водный волейбол красивые французские парни, похожие на молодых богов, и что-то кричали на своем красивом мягком языке, и еще смеялись. Наверное, это был парадиз…

Я там успокоилась, пришла в себя, похоронила свои матримониальные планы на Эжена и решила, что терять мне нечего. А надо наслаждаться жизнью. Вот радоваться — и все. Море, паэлья, уютные вечера с rose, мужчина французского происхождения. Что еще надо для радости после 40 с плюсом?

Приплыла назад с таким восторженно-романтическим выражением на лице, что Эжен даже оскорбился. Оказывается, он наблюдал за мной с берега, как я играла в волейбол с пацанами. Ревностно посмотрев на меня, сказал: «Лера, тебе нужен вот такой мужчина» — и указал на лежащего рядом шоколадного атлета, француза лет тридцати. Я ответила: «Ну и дурак же ты». Парадиз, он и есть парадиз. Для любования, не для жизни.

— И вообще, — сказала я, — ты Синяя борода! Две жены. Это в голове не укладывается. И ты разыгрываешь сцены ревности?

И стала хохотать.

Я подумала: ну и фиг с этими бабами. Мужчины во Франции какие-то нежные. Бабы загорают топлес, валяются в шезлонгах, а их мужья сюсюкают с малышами, кормят их кашкой, возятся, и некогда им даже чихнуть. Вот и Эжен такой. Со своим трудным детством и шпионской матерью.

Короче, я забила на баб. Я сейчас рядом, а не они. Он приезжал ко мне в Россию ради меня. Посмотрим, кто кого.

Эжен успокоился, мы с ним ели персики и лениво обсуждали народ на пляже.

Невдалеке от нас лежали на коврике два голубка и миловались. Ровно как собачки. То друг другу волосики почешут на голове, то конфеты суют в рот. Я обратила внимание Эжена на них, сказав неприлично по-русски: «Глянь, два голубых!»

Эжен приложил палец к губам, мол, тихо.

— Это нормально, — сказал он. — Что тут такого? Двое любят друг друга.

Я покосилась на своего возлюбленного с подозрением.

— У нас бы они так не лежали, — сказала я упрямо.

Эжен перевернулся на спину, провел рукой по своей груди и животу и рассказал мне одну историю. Мол, когда он работал в пресс-службе объединенной мэрии нескольких городов, был молод, красив и горяч, то в него влюбился один сослуживец.

— Он буквально преследовал меня, — усмехаясь, сказал Эжен. — Вначале книги приносил, мол, почитай, что ты думаешь — расскажи, а потом пригласил с ним в поездку на выходные за город. И даже пытался меня обнять.

Я задохнулась от ужаса.

— И ты что?

— Я мягко отстранил его и сказал, что у нас ничего не получится.

— Врешь! — ответила я.

— Нет, правда. У меня тогда жена беременная была. И я ему вот еще сказал, что люблю жену и вообще предпочитаю женщин, а не мужчин. Но мне было жаль его. Он заплакал и ушел, а потом уволился даже.

— Ничего себе, — я перевела дух. Вот Эжен-Синяя борода жжет!

— Хочешь, я тебе тоже странную историю расскажу? — вдруг предложила я.

Эжен заинтересованно уставился на меня.

— У нас тоже есть такие люди, — сказала я. — И однажды я даже перепутала, мужчина это был или женщина. Он (или она) был одет в джинсы, короткую курточку, на голове кепка. Он (или она) покупал сигареты. И когда продавец спросила: «У вас карта или наличные?» — это существо стало копаться в сумке и так протяжно сказало: «Моя сумка такая бездна!»

— И что, это все? — Эжен почти смеялся.

— Она так это сказала протяжно «бееездна», что у меня рот открылся от удивления, а кулек с конфетами из рук выпал. Я стояла, глядела на него (нее) во все глаза и думала: «Что-то есть невыразимое. Загадочное. Когда женщина одевается под мужчину и когда мужчина в женском наряде. Театр. Переодевание, игра. Желание быть не тем, кто ты есть».

— Я вспоминаю все роли мужчин, в которых они играли женщин, — продолжала я все более вдохновенно. Эжен внимательно меня слушал. — И всегда это было комично. Мужчине никогда не сыграть женщину такой естественной, какая она есть. И женщины, играющие мужчин на сцене, выглядят неестественно, слишком женственно, они специально грубят и расставляют широко ноги. И опять это смешно. Мужчины так не делают. Или делают, но как-то иначе. Не замечая своей природы, не акцентируя ее. Пожалуй, это наказание для актеров. Две половины, инь и ян, никогда не могут соединиться так, как им хотелось бы.

— Да ты ж ma guimauve (моя зефирка), — сказал Эжен. Притянул меня к себе и поцеловал. «Голубые» товарищи обернулись и умильно захихикали. Вот гады.

Вот это встреча! Приключения продолжаются

Хорошо «втопить» 120 и нестись по ровненькому, как лента, шоссе под музыку «Kinks» (Wish I Could Fly Like) Superman, или еще Дэвида Боуи можно. Орать (ну, оно понятно — от избытка энергии), смеяться, как сумасшедший, открыть окна, и чтобы песни всем в уши дыщ-дыщ! И еще поедать сосидж, размахивая им, как трофеем, после хорошей, очень хорошей дегустации вин из разных районов Франции.

Доедем? Доедем! Мой гуд драйвер и не такие еще дороги видывал. А ездить подшофе во Франции, между прочим, традиция. И мало кто кого давит, скажу вам. Вообще никого. Птичку на дороге только если. И то жалко. И то нечасто.

— Это сказочный городок, это парадиз, — шепчешь ты и идешь, словно зачарованный, в огромные ворота старинного городка. Рядом бурливая речка несется сквозь камни. Камней тут навалом — все замки из этого серого камня. Едешь — и вот на каждой горе по замку. Народ жил, как орлы. Оно и понятно. Страшно было, соседей не жаловали.

В городке шумно. Народу много. Французы. Это же провинция. Улицы узенькие, окна смотрят друг другу в глаза. На первых этажах — многочисленные лавочки. Я хожу как зачарованная. То музыкальные шкатулки увижу и застряну, то в магазинчике художника остановлюсь, то в лавке гончара смотрю на разноцветье разрисованной глиняной посуды. А шоколадные лавочки? Это же крик какой-то! В них, понятное дело, очередь сладкоежек. Все вожделенно раздувают ноздри, кругом по стеллажам навалены всяческие печеньки, конфетки-трюфеля, нуга с орехами. Поэтому мой спутник идет по возможности быстро, чтобы я не осталась тут до самой ночи.

Но мы оба застреваем в лавке букиниста. Разудалый дядька (неряшливо одетый, сквозь расстегнутую рубаху видны волосы на пузе, средних лет, хитрый вид) имеет лавчонку древностей, набитую книгами, журналами, газетами, даже старыми нотами. Кое-что у него на полках чинно-благородно покоится, а кое-что навалено кучей-малой. И копаться в этих кучах одно наслаждение, можно редкостное выкопать. Я, к примеру, выкопала старинные французские ноты начала ХХ века, желтоватая от старости бумага, смятые уголки, на передней странице изображены затрепанные парижские ботинки, на задней обложке всевозможная реклама. Какой-то шансон со словами и нотами.

Мой мужчина высмотрел среди этого барахла ценный детектив и пошел в машину за деньгами.

— Ну, вы тут пока поговорите по-французски, — хитро сказал он и отчалил.

Дядек стал косить на меня явно подвыпившим глазом. Я не растерялась и выторговала у него в отсутствие моего спутника и книжку, и ноты всего за 5 евро.

Городок был полон старыми ведьмами. Они болтались на ниточках везде. Ездили на метлах, погоняя друг друга криками, смешно раздували юбчонки. Игрушечные магазины хенд-мейд были полны этими бабками-ежками. Как мне объяснили — городок славился многочисленными тетками такого происхождения, мол, все скопом летали, когда положено, на meeting в Вальпургиеву ночь. Бесновались там по указанному порядку. За это их и невзлюбили жители городка. И, наверняка, немало пожгли. Но то было дело прошлое, а ныне вот — предмет ширпотреба, якобы приносящий удачу.

В одной из лавочек я решила сфотографировать продавщицу столь экзотического товара. Продавщица с темными короткими волосами, большими, но какими-то странными глазами всем моим нутром воспринималась как истинная ведьма. Что-то было в ее лице неприятное, необъяснимое. Поэтому я не удивилась, что мой телефон заглючил, когда я упросила ее сфотографироваться с куклой в руках. Телефон стал дрожать и вибрировать.

Тетка нехорошо усмехнулась. И пока я трясла своим гаджетом, исчезла. Вот натурально. Была в магазине за прилавком, и нет ее.

— Тьфу, тьфу, тьфу! — сказала я и выбежала из магазина.

Эжен мне махал руками с другой стороны улочки. Хлынул дождь. Да такой сильный! Забарабанил потоками воды по срочно натянутым тентам, спасающим бутылки и брошюрки. Нас укрыла добрая итальянка, продающая сосиджи. Она дала мне накидку и по-матерински прижала к себе. Обалдеть!

Рядом стоящая женщина оказалась полячкой, замужем за полинезийцем. Мы поболтали. Ее полинезиец, круглый, как шар, и такой же веселый, махал нам из-под соседнего тента руками, в каждой из которых было по колбаске.

Польша. Тепло. Еще теплее, ну?..

Нужно сказать, что вначале, сходя с ума от французского языка, я глубоко заблуждалась. Прожив во Франции три недели и не говоря ни слова на русском (не учитывая переписку с Петрушей и Натэллой), я озверела. Истинным образом. Я вырубала телик, если он верещал на французском очень громко. Fuckingfrench!

На пляже в дреме мне стали чудиться русские голоса, я просыпалась и, как боевой конь, поднимала голову, словно готова была ринуться на звуки родной речи вперед. Но это был слуховой обман. Я уже думала на английском. Мне стали сниться даже сны на английском с примесью французских слов. Во снах я отчего-то бесконечно говорила с Эженом, пыталась что-то ему объяснить. Было такое чувство, будто он гипнотизирует меня во сне и я постоянно ему что-то рассказываю. Будто он сидит возле меня, когда я сплю, и раскачивает над моим носом блестящим шариком для петанка.

За эти недели я полюбила Францию, вжилась в нее. Я обнимала ее со всей своей сарматской силой, как родного человека, так крепко, что, казалось, похрустывали ее тонкие косточки. Я полюбила ходить на рыбный базар, где под прилавком лежал песик (не Афганистан), похожий на Шарля Азнавура, у песика был красный платочек на шее. Песик всех лениво обнюхивал и был спокоен и рад. А мы с Эженом запасались свежей рыбой и шли, приплясывая, до дома.

Еще я была на Дне рыбака — празднике, которому во Франции придают большое значение. Где все начиналось поутру с молебна в церкви и венка цветов на воде в честь погибших моряков, а заканчивалось паэльей, песнями в импровизированных палатках — трактирах и шикарным фейерверком в мокрой ночи.

И тут я поняла совершенно простую и незамысловатую вещь. Несмотря на мою любовь к Франции, русскому человеку без его языка, речи — не выжить. Никакой комфорт, никакая красота не смогут увлечь русскую душу, если этот человек не услышит хотя бы несколько слов на родном языке Александра Сергеевича Пушкина.

Черчилль был хитроумным политиком, что и говорить! «Завоеватели считали победу неполной над порабощенным народом до тех пор, пока им не удавалось уничтожить их язык», — говаривал он на стр. 19 своей книги «Жизнь лидера». Вот и Бунин Иван Алексеевич, комментируя Нобелевскую премию 1933 года, опрометчиво заметил: «Милый Леонид Федорович, из Вашего письма ко мне заключил, что Вы и хотите приехать в Париж, и немножко побаиваетесь: как я, мол, там устроюсь, как буду обходиться без языка и пр. Заключение мое, может быть, и неправильно, но все-таки хочу Вам сказать: не бойтесь! Язык — вздор, множество не знающих его все-таки устроились в Париже, работают и т. д. Устроитесь и Вы, работу тоже найдете, надеюсь, — мы, по крайней мере, приложим к тому все усилия. А главное — в молодости все полезно, даже всякие передряги. В молодости нужно рисковать».9

Бунин, конечно же, имел в виду тот факт, что русских в те годы во Франции было больше, чем французов. И русскую речь можно было услышать запросто. А у меня уши уже заложило от французского. Хочу русской речи, хоть словечко, хоть полслова.

Краткими перебежками мы с Эженом спасались от дождя под тентами, двигаясь к своей машине. И вот, не верю своим ушам! Во французской стороне, в кафешке под тентом — русская речь. Говорят дети. Я бросаюсь к ним, как сумасшедшая, я глажу их головы, приговаривая «гуд рашен бойз»! Дети пугаются. «Я вообще-то русская! — превозмогая внутри себя какую-то тугую волну, говорю я. — Меня зовут Лера.

Это, оказывается, семейка из Бузулука, каково? Папаня, маманя, бабки, дедки, сватья, братья. Всей толпой, не зная языка и не испытывая при этом никаких проблем, путешествуют куда бог послал.

— Поговорите со мной по-русски, — прошу я их.

Мы немного разговариваем, а потом я неожиданно вижу типичное выражение глаз: «Ну и че дальше?» И губки куриной гузкой.

Я стала рыться в карманах, ну там конфету найти, шоколадку. Вроде было, только покупала. И тут у меня из кармана вывалилось нечто в целлофане. Маленькое, хреновенькое. Похожее на, на… блин, я видела такое по телевизору в полицейских сводках. Гашиш, да еще вполне себе большая доза, за которую могут легко замести! Семейка метнулась к своей машине с трейлером, крича по-русски: «Да пошла ты, наркоманка чертова!»

Я обалдела вконец. Пнула пакетик в траву и побежала скорее в другую сторону. Полицейских, на мое счастье, рядом не было. Дождь и праздник. Полицейские во Франции живут расслабленно.

Бежала молча и быстро. Сразу отчего-то догадалась, что гашиш подсунула эта самая ведьма, в магазине с бабками-ежками, которую я хотела сфотографировать. Ведь не выжила я из ума еще, альцгеймера нет, помню, что у меня в карманах! Тем более никогда отродясь не пробовала никакие наркотики. Зачем эта ведьма сделала такое? Впрочем, чего ждать от ведьмы.

Мне захотелось выматериться, но я была так напугана, что даже позабыла, как выразиться сообразно моменту. Во Франции полицейские могли бы меня оштрафовать прямо на улице за употребление или хранение наркотиков! Штрафы размером с ту сумму, которую я привезла на карте. Закон о наркотиках во Франции один из самых строгих. И, будь с семейкой из Бузулука рядом полицейские, меня бы давно скрутили и поволокли в участок, а там пиши пропало. И землячки бы первые помогли меня скрутить.

Вот так встреча! Кошмар.

Только сейчас я заметила, что за мной так же молча несется Эжен. Он подбежал и, задыхаясь от бега, спросил только:

— Ты куда?

Я бросилась ему на шею и разревелась от ужаса.

Жалко. У пчелки в попке

Вечером мы с Эженом поехали в торговый центр. Он сказал, что только там есть нормальный интернет, вай-фай, и я смогу подключиться и написать или позвонить домой, передать приветы и так далее.

Я позвонила маман, она спросила, как я. Да так себе, мама. Вроде хорошо, но внутри очень печально. Маман гордо сообщила, что она по заграницам не ездила и сроду не поедет. И что лучше нашей страны на свете ничего нет и она готова рассказать это всему миру. Я очень искренно с ней согласилась. Маман задала вопрос, когда я вернусь.

— Как отпустит Эжен, — сказала я. Но подумала, что, несмотря на привязанность мою к Эженчику, я бы убежала хоть сейчас домой. Хоть сию минуту.

Потом я позвонила Петруше и Натэлле в редакцию.

Петруша почему-то думал, что плохой интернет — это плохая слышимость, и поэтому орал как оглашенный.

— Чего ты там застряла? — орал он мне в ухо. А мне казалось, что это слышат все, кто находился в этот момент в торговом центре. — Мы с Натэллой очень волнуемся за тебя. Твой Эжен не чикатило? Ты там будь осторожна.

— Нет, — успокоила я друзей. — Он хороший. Готовит мне есть, мы с ним везде путешествуем, только я соскучилась по России.

— Совсем с ума сошла! — теперь стала кричать Натэлла. — сиди себе, наслаждайся. Пользуйся комфортом.

— Какой комфорт? — сказала я друзьям. — Здесь многое, как у нас, а иногда гораздо хуже. Вот, интернета нет.

— Как это? — не поняли друзья.

— Интернет во Франции очень дорогой и нестабильный. Потом, с бытовыми вопросами тут швах. Если в своих Альпах Эжен плескался, как хотел, то на море сводит с ума тем, что моет посуду в грязной воде! Затапливает раковину и полощет в помойке тарелки и ложки. Экономит воду.

Стиральной машины нет. Надо собирать свое грязное белье и тащиться в муниципальную прачечную. А если что-то сломается из бытовой техники, то сойдешь с ума, вызывая мастера, который придет не тогда, когда тебе надо, а когда удобно ему, и починит твою посудомойку за бешеные деньги.

— Вот это лажа, — заметил Петруша. — Я иногда и сам починить могу. Но у нас факт лучше с бытом, оказывается. Что же они такие запущенные?

— Оптимизация, а может быть, это их привычка жить не торопясь, вот и застряли во времени, — пожала я плечами. — Но больше всего меня угнетает то, что в выходные нельзя ни постричься, ни сделать ногти. Все отдыхают, маму их за ногу. Не могу представить себе, чтобы в России маникюрша не работала в выходные. Да у нас они готовы и день, и ночь трудиться. То же самое с магазинами…

— А что там у них, пустые полки? — пошутил Петруша. — Гречки им не подбросить?

— Все есть, — сказала я, — но нет творога и чая. Чая нет! Я просто замучилась, представляете? Эжен приволок из России большую коробку чая в пакетиках. Так что вы думаете? Он жадует и не дает мне. Говорит, что я в России чая напьюсь, а у них это дефицит страшенный.

— Вот это прямо нехорошо, — заметил Петруша. — Жадничать чая любимой женщине. А что же французы пьют тогда?

— Воду, соки, вино. Какао холодного могут выпить иногда. Но горячие напитки у них не в чести. Я озверела тут без чая, товарищи. Это не жизнь, без русского языка и чая.

— Конечно! — выкрикнула в трубку Натэлла. — Они с ума сошли там, без чая жить? Алкаши. Одно вино пьют. Где это видано?

— Да не так уж и пьют, — ответила я, — магазины у них закрываются рано, за вторым пузырем не добежишь. Приходится закупаться как дуракам — полные сумки. Вы поняли теперь, почему на западе все с тележками и пакетами? У нас в России даже ночные магазины есть, вдруг кому-то захочется колбаски с сыром ночью? А во Франции большая часть магазинов работает до 17.00. То, что люди в это время могут работать, никого не интересует. Ваши проблемы. Если же не успел купить еды, то будешь голодать в выходной день, терпи до понедельника. В выходные все магазины во Франции не работают. Как вариант, можно смотаться на автомобильную заправку, там продают сэндвичи, вино, выпечку.

Поэтому тут мало кто ест дома. Все едят в ресторанах и кафе, мы вот тоже несколько раз ходили. Просто Эжен очень любит стряпать, мы едим дома.

— Вот ужас -то! — сказала Натэлла, а Петруша добавил: — Я бы так не смог. Я пожрать люблю.

— И да, друзья мои, — напоследок добила я завидующих западной жизни, — с туалетами тут такая же байда, как и у нас. Их почти нет, хоть обосс… пардон, описайся. Прошлый раз я ломилась в муниципальный, но он принимал монеты только в два евро, а у меня не было налички! Железный, замурованный, просто так внутрь не попадешь, а если попал, задохнешься, грязный и вонючий. И с пирожными тут беда.

— А что с пирожными? — оживился Петруша. — Во Франции они наверняка вкусные.

— Кто тебе сказал? — едко спросила я. — Недавно с Эженом (он сладкоежка) в очередь стояли за тортиками, и что вы думаете? Есть оказалось невозможно. Сырой чизкейк с непонятным кремом. Наша кондитерская «Легкий дух» в Оренбурге в миллион раз вкуснее печет. Я разочарована. А народ французский, представляете, разобрал эти тортики позорные в два счета.

— Даааа, — с нытьем протянул Петруша, — ну и дела. Вот и возвращайся быстрее, что ты там забыла?

Действительно — что? Эжена, конечно.

Только я собралась рассказать друзьям, что я встретила семейку из Бузулука в глухой французской провинции, как подчалил мой любезный. И стал греть уши. И еще ныть, что нам пора домой. Ему про пакетик с гашишем я не рассказала. Испугалась.

Вечером мы с ним опять сидели на веранде. Он грустил. Молчал, молчал, ковырялся в еде и вдруг сказал:

— Ты меня бросить хотела? Уехать со своими русскими, с теми, с кем говорила? Я понял, что они из твоего региона и ты грустишь.

Я вначале хотела отказаться, мол, что ты. И вдруг поймала себя на мысли, что да, да, хотела. И уехала бы, если бы ты так больно и крепко не держал меня за руку.

Но я начала говорить нечто другое.

— То, что сегодня произошло, на самом деле — геометрия ветвей, геометрия жизни, души. Взаимодействие с другими людьми, пересечение чьих-то судеб, тропинок жизненных. Жизнь — ковер, где все нити сплетены, и нам неведомо, с кем завтра сведет нас Бог. Мы просто тянем свои ветви в пространство…

— Представляешь, на самом деле никто ничего не знает, — продолжала я воодушевленно. — Правильно ли он живет, хорошее ли он придумал стихотворение, замечательную ли картину написал или так себе. Понимает ли кто-нибудь его, понимает ли он сам что-нибудь — например, в любви? Неважно, сколько лет, возраст ни при чем. Если ты смеешь утверждать, что все знаешь, ты и есть первый дурак.

Потому что, если бы человек знал все, как надо, он был бы не человеком, а роботом, он был бы механизмом. Бог дал человеку вечное право сомневаться, а потому жить, находясь в вечном поиске. Иначе человеку было бы изначально все скучно. Помнишь, Фауста? «Мне скучно, бес!» Скука — это гордыня, скука — это равнодушие, скука — это смерть. Да здравствует счастливое неведение, радость вечного постижения истины.

Эжен сидел, открыв рот. Понял он меня или нет, мне было неважно, важнее было выговориться. Вот так, в пространство. В никуда.

— Я смогу прожить без хлеба, — печально сказала я, — но без своего родного русского языка не смогу. Умру.

Происшествие в «орлином гнезде»

Чтобы меня утешить или чтобы увезти подальше от этих бузулукских русских, чтобы я не горевала, чтобы не думала о возвращении, Эжен решил отвезти меня в горы. Мы карабкались с ним по таким высотам, что я уже изнемогала, тогда Эжен толкал меня в спину и говорил: «Вперед, сильная русская женщина. Ты сможешь!»

Мне, как равнинному человеку, горы на самом деле очень нравятся. Горы не замыкают. Они замыкают, когда оказываешься внутри, в пещере. Но когда ты взошел на вершину и увидел сверху, с высоты полета птицы все вокруг, то хочется кричать, лететь, прыгнуть в эту синеву, на этот белый ветер сесть верхом, как на белого змея, и понестись-понестись. Горы меня восхищают тем, что там всегда живет ветер, много ветров. А ветер равнинному человеку — друг, брат, короче, родной.

Во Франции много гор. Там Альпы. Они громадные, так мне показалось, они подпирают небо своими верхушками, одевшись в серебро камня или ощетинившись зеленым лесом. Иногда тучи оседают на этих верхушках, и внутри становится сыро, непонятно и загадочно. Словно кто-то огромный надышал паром, своим мокрым дыханием, а потом сбежал.

Почти на каждой скале во Франции высятся шато, кастлы, то есть замки, различные монастыри. Ну, монастыри — это мне понятно, подальше от глаз людских, в тишине с Богом говорить. А вот как эти замки строились? Тоже вроде понятно, чтобы никто их не взял, не победил. Но каково жить в Средневековье на вершине, продуваемой ветрами, смотреть на мир через узкие окошки бойниц, существовать в холоде, подчас, может, и в голоде, а сколько еды нужно втащить на гору? Без машин, на осликах. И много чего еще. Человеку всегда много надо — и еды, и воды, и одежды, и дров.

И трубадуры еще…

— Лера, куда ты, свалишься! Не смей, — вскричал Эжен и ринулся за мной.

Но было поздно. Я, которая всю жизнь ходила по краю, а к теперешнему времени вроде остепенилась (и откуда ловкость и проворство?), запрыгнула на каменную ограду, причем заглянула на миг в каменный мешок дворика, где ходят туристы, куда проникают лучи солнца. И поразилась, что мне совсем не страшно. Внутри меня жила девушка 20–25 лет.

— Не бойся, — ответила я, важно примащиваясь на каменном бордюре. — Фотай уже.

Это был французский замок, который последним видел мою кепку из Канн. Она улетела в пропасть, от сильного ветра, с огромной высоты.

— У меня улетела кепка! — заорала я по-русски.

Он растерялся. «Лера, ну теперь все, — сказал он. — Вряд ли ее найдешь». Внизу топорщились невыносимые заросли каких-то колючих карликовых деревьев, будто специально сбежавшихся к подножию скалы, чтобы поглотить в своих кущах мою драгоценность. Кепка с Каннского кинофеста! Только у меня была такая!

Я подумала: а ежели бы я сдуру отправилась за ней, жалко же? Как бы расстроился он. Расстроился. Я его отрада, так он мне сказал.

Пока Эжен заглядывал в пропасть, пытаясь увидеть мою кепку, может, она улетела не так далеко, я пошла исследовать замок.

Честно говоря, от него осталось только «орлиное гнездо» — высокие стены, сложенные из огромных кусков дикого серого камня, а кое-где и сплошные развалины. Среди которых я и бродила, трогая руками и пытаясь понять, как же тут люди жили без отопления, канализации и воды.

А ничего так, весело жили! В этот день, когда мы пришли навестить этот приют ветров, здесь началось целое шоу ролевиков. Они переодевались в машинах во всяких странных инфернальных существ. Трубадуры с флейтами, банджо и барабанами толпились на каждой лестнице и наигрывали посетителям за щедрые взносы мелочью. Кругом в холщовых палатках продавались «рыцарские доспехи», стрелы и мечи, сувенирная продукция, маски и корсеты. Я ходила, как ошалелая, среди всего этого богатства, постоянно звучащей средневековой музыки и пения, звона каких-то тарахтелок. Масса людей слонялась по этим палаткам, но больше глядела, чем покупала. Ибо ручная работа творчества ролевиков стоила недешево.

Скосив глаза, увидела, что Эжен тоже что-то разглядывает в дальней палатке. Даже торгуется. А я вот прицепилась к корсету. Зачем бы он мне сдался в «мирной» жизни, не знаю, но я страстно желала заиметь атрибут средневекового женского туалета. И поэтому стояла и пыхтела возле продавщицы, молодой девушки, которая развешивала на плечики всю эту красотень — пышные юбки, корсеты, ленты, платки.

Пока я стояла в надежде уговорить девушку дать мне померить корсет, а то, чего доброго, и не влезу, за что платить тогда, ко мне не спеша, вразвалочку подошли трое мужчин, одетых в рыцарские доспехи. Они смеялись, от них пахло спиртным, в руке одного из них было копье, у другого меч чертил пыльную дорогу зигзагами, а на голове красовалась соломенная шляпа, больше похожая на ведро, а самый симпатичный из них, с черной бородкой и усами, был «закован» в золотистые латы с ремешками. Клево, что! Я обернулась на эту живописную троицу и залюбовалась. Надо с ними сфотографироваться. Пусть мужчины были современного вида, но выглядели они вполне атмосферно среди развалин старого замка.

Пока я таращилась на них, один шутил, заигрывал с девушкой-продавцом, что-то говоря ей на французском, два других стояли рядом, припирая меня к прилавку. Мне это не совсем понравилось, я постаралась выбраться наружу.

И тут случилось неожиданное. Хохоча и веселясь, троица будто шутя схватила меня за руки и потащила в густющие и колючие кусты, росшие под горой у замка. А тот, который симпатичный, с усиками и в золотистых латах, даже набросил мне на голову покрывало из лавчонки, которое, видимо, стырил у девушки.

— Ээээй! — заорала я по-русски и стала брыкаться. — Вы чего? Эжееен!

Из-под покрывала мне было плохо видно дорогу и ту дальнюю палатку, возле которой стоял мой дорогой. Где он? Само зрелище было дурацкое, больше похожее на какое-то похищение в кино «Кавказская пленница», когда Нина орет и брыкается, а никто не спешит ей на помощь. Потому что все вокруг уверены, что так и надо. Более того, в старинном замке царил такой средневековый карнавал и подобие уличного театра, что окружающие люди считали это происшествие просто продолжением представления, сценарий такой. Они даже смеялись и хлопали в ладоши. Вот же кошмар. Ори не ори «хелп», все напрасно.

Я закрыла рот и стала быстро думать, что мне делать, пока эти закованные в игрушечные латы уродцы тащили меня от дороги. И придумала я вот что. Когда они дотащили меня до кромки кустов, я извернулась и со всей дури прыгнула на ногу тому, что в соломенной шляпе. Он заорал и, конечно, выпустил меня из рук. А второму я замазала в глаз, на глазах-то лат не было. Тот, что в усиках, только смотрел на все это, открыв рот.

Я рванула от них на дорогу назад, в сторону Эжена. Люди, увидевшие, что я вырвалась, опять развернулись на «спектакль продолжается» и стали радостно кричать и хлопать. А я неслась наверх по тропинке, чтобы затеряться в толпе. Почему-то погони за мной не было.

Добежав с крейсерской скоростью почти до верха, я увидела, что на небольшой площадке готовилось представление, поэтому я постаралась стать незаметной, вдруг еще кто-то решится изобразить «театр» с моим похищением? Но люди сидели близко друг к другу и явно ждали начала обещанного мероприятия. Они разговаривали, некоторые что-то жевали, смешили друг друга, просто молча смотрели перед собой. Куда же запропастился Эжен? Бегать его искать внизу я не решилась. Замок не такой уж громадный, чтобы он не нашел меня здесь. Я забилась с краю, чтобы, если что, дать деру, и опять передо мной была, как на ладони, вся площадка. Если появится Эжен, я его сразу увижу.

Представление было удивительным. Это было изображение соколиной охоты. Двое — женщина и мужчина, одетые в средневековую одежду сокольничих, с посеребренными обручами на голове, которые схватывали их длинные волосы, с особыми длинными перчатками на одной руке и красивой суровой птицей, вышли и поклонились публике. Они сказали по-французски, но я поняла, что нельзя соскакивать и передвигаться, резко вставать без разрешения. Ибо сокол будет летать низко и может случайно поранить собравшихся.

Мужчина подошел к обрыву и длинно свистнул. Сокол взлетел с его перчатки и понесся над обрывом и зубцами замка, а потом спланировал вниз, пролетел низко-низко над зрителями, некоторые из них даже вздрогнули и вскрикнули от взмахов его крыльев и потока воздуха, и сел на перчатку женщине.

Затем то же самое произошло уже с женской стороны, длинный свист, похожий на разрезавшую воздух саблю, и сокол ринулся летать в вышине, а люди задирали головы и из-под руки любовались его полетом. А потом сокол снижался, опять низко летел над испуганными зрителями и садился на перчатку мужчине.

В очередной раз, когда сокол отправился изучать зубцы замка, я увидела поднимающегося по тропинке Эжена. Вид у него был грустный и испуганный. Я помахала ему рукой, на меня строго глянул мужчина-сокольничий. Чего доброго, сокол решит, что ему пора возвращаться. Но птица была не столь глупа, а я ринулась в объятия к Эжену, наконец-то, наконец-то!

— Где ты был (была)? — хором мы задали один и тот же вопрос друг другу и рассмеялись.

Обнявшись, стали спускаться вниз по узкой тропинке. Да, может быть, рыцари Печального Образа поэтому и называли себя так, ведь карабкаться по такому склону сто раз на дню — это выше всяких сил.

Я рассказала по дороге дурацкую историю с моим похищением, Эжен, на мое удивление, лишь пожал плечами: «Откуда ты решила, что они хотели тебя похитить? Может быть, они просто шутили. Учи язык, Лера, учи язык. Тебе будет проще объясняться».

Разрази меня гром. Ну и добряшка мой возлюбленный. Я нахохлилась. Неужто я надоела ему хуже горькой редьки?

Мы приехали домой, конечно, усталые. Но успели купить рыбки на морском базаре и вина в знакомой лавочке. Эжен обещал вкусный ужин. И пока он хлопотал на кухне, я решила на сладкое ему рассказать, как великий французский писатель Морис Дрюон (его эпопею «Проклятые короли» помните? В конце ХХ века этот двухтомник можно было сменять в Оренбурге на золото, вот не вру) связан с Оренбургом.

— У тебя в шкафу дома я видела томики Дрюона, — сказала я.

— Да? — переспросил Эжен. — Я читал его, мне он показался интересным и романтичным.

Усевшись поудобнее за наш чудный столик на веранде, я приступила к рассказу. Эжен сразу же удивился, что корни французского писателя уходят опять в Оренбург.

— Что это за волшебный город? — восклицал визави, смеясь. — Ну, все знаменитости собрались именно в Оренбурге!

— Что есть, то есть, — ответствовала я важно. — Наш город очень знаменит, поэтому там и знаменитостей хоть соли.

— СОли? Ты имеешь в виду горку соли? — озадаченно переспросил Эжен, разделывая рыбу.

— Нет. Это выражение обозначает, что чего-то так много, что можно засолить в банку. Русские все солят: помидоры в рассоле, огурцы, арбузы.

— Ах, как это необычайно вкусно должно быть! Подожди, я что-то пробовал такое. Томаты в соли, да. Восхитительно. Русские их едят, приговаривая «надо солить на черный день». Я вот никак не мог понять, что это — «черный день»? Зачем запасать столько продуктов? Но теперь я тоже люблю dacha. И попробую засолить томаты.

— Не отвлекайся, — сказала я и вернула Эжена к Морису Дрюону.

Дрюон не только писал авантюрно-исторические романы, которыми можно было зачитаться до утра, его собственная жизнь тоже напоминала блистательный роман. Здесь было все: драмы, взлеты и успех, падения и любовь, революция и даже политические интриги.

— Он очень любил Россию и страстно желал побывать в Оренбурге, — рассказывала я. — Несмотря на то, что родился во Франции. Однако Оренбург, Россия — это была его историческая родина, откуда его предки эмигрировали во Францию.

В детстве у Мориса случилась большая трагедия. Его папа, вроде бы успешный актер, после переезда семья жила неплохо, вдруг покончил с собой. Поэтому отца мальчику заменил его дядя Лазарь Кессель. Как было не брать пример с дяди, если он успешный писатель (который написал и о своей жизни в Оренбурге), журналист-острое перо. Начитан, образован. Дядя с ранних лет рассказывал Дрюону о России, знакомил его с русской культурой, литературой. Приучал читать русские длинные романы.

— О! — радостно загомонил Эжен. Он уже жарил рыбку, и на кухне стоял просто потрясающе аппетитный запах. — Я знаю русские романы. Длинные, много страниц. Это Достоевский, Набоков, Солженицын.

— Льва Толстого читал Дрюон, «Войну и мир». 960 страниц. Ничего так себе, да? Морис считал, что именно Толстой дал ему возможность открыть изумительные литературные приемы, о которых он даже не слышал и не знал.

— O-la-la, Lera! — Эжен стоял у плиты и грозил мне вилкой. — Я знаю Толстого тоже.

— Ну хорошо, Эженчик, умница.

Эжен удовлетворенно улыбнулся. Чисто ребенок!

— Морис Дрюон и любимый его дядя Лазарь не только дружили и стали в итоге коллегами по писательскому цеху, но и вместе участвовали во французском движении Сопротивления и даже сочинили гимн «Песни партизан», который пели храбрецы всей Европы.

Он не оставлял мечту посетить Россию, и вот, будучи уже всемирно известным писателем, впервые решился приехать в Советский Союз. Его чрезвычайно удивило, что его книги в СССР пользуются бешеной популярностью, переиздаются миллионными тиражами. «Я видел вашу страну и при Хрущеве, и при Брежневе, и при Горбачеве, и при Путине… Я видел вашу страну разной, но мне всегда было в ней интересно!» — так сказал писатель.

И вот Дрюон решился проехать до Москвы, причем необычным путем — путем Наполеона Бонапарта: то есть через Брест, Минск, Смоленск. Он побывал в граде великого Петра — Санкт-Петербурге, Питере… А еще, конечно же, заехал посмотреть место жития и творчества Льва Толстого — в Ясную Поляну.

— Что? — вскинулся Эжен. — Опять Питер? Ты его не забыла, Лера?

Я постучала по пустой тарелке. За хорошие рассказы положено кормить!

— Дрюон в этот раз так и не доехал до Оренбурга, — продолжила я. — Второй раз он посетил Россию уже в 85 лет.

Вот как об этом писали в газетах: «В Оренбург член Французской академии прибыл в сопровождении французских журналистов. Иностранные корреспонденты тогда особо не скрывали своего разочарования от города. Они ожидали увидеть другую картинку, другой антураж. Но было удивительно то, насколько растроган и умилен был сам писатель. Для него это стало возвращением в прошлое своих родителей, в детство, наполненное рассказами дяди об этих местах. А вот для Оренбурга приезд Дрюона стал большим событием. Писателя завалили подарками, сувенирами. Дрюон великодушно благодарил, но было видно, что все эти подношения для него особого значения не имеют. Гораздо ценнее и важнее для него оказалась сорванная украдкой веточка с дерева, которое выросло на месте его отчего дома. “Возможно, молодые меня не поймут, но для человека, который прожил почти век, посетить родные места, в которых ты по иронии судьбы по-настоящему никогда и не был, — это венец жизни!” — признался тогда писатель».

— Сумасшедшая история, — заключил Эжен, садясь напротив и накладывая мне и себе из большого блюда чудно поджаренную рыбку. — Интересно, чем он питался в вашем Оренбурге? Капустным супом?

Я засмеялась с набитым ртом. Эжен мне погрозил. Он был такой церемонный за столом, что мне порой было неудобно за свое некультурное поведение.

Проверка на дорогах

— Мне завтра нужно обязательно увидеться с папиными друзьями, — сказал Эжен.

Он сидел, как всегда, на террасе. Проснулся раньше меня, пил кофе с печеньками и персиковым вареньем, которое сам же и наварил вчера в огромном количестве на электроплитке. Меня утомили его кулинарные изыски — перелопачивание персиков, засыпание их сахаром.

— Посмотри, — он совал мне под нос половинки персиков, — какая же это красота.

— Мммм, да, красота.

— А ты знаешь, — вкрадчиво начинал он, — что персик похож на…

— Толстую волосатую попу?

— Нет! — сердился он. — На… ну, подумай сама.

— О, мама мия. Ну на что? Говори сам.

— Minou.

— Чееее?

— Ну, pussy.

— Тьфу, — сказала я. — Извращенец ты гадкий. Вот из ЭТОГО ты собираешься варить варенье?

Эжен русского юмора не понял и обиделся. Ну и фиг с тобой. Он углубился в варку, пар клубился над кастрюлей, а Эжен вожделенно помешивал там ложкой, пробовал с блюдечка пенку. Потом методично расфасовывал варенье по крошечным стеклянным баночкам, которые оказались у него в багажнике. Нет, я точно сойду с ума от этого мужчины. Что у него в голове?

Так вот. Наутро, когда я ползла с полотенцем в ванную спросонья, Эжен с важным видом напомнил о встрече.

Я, зевая, небрежно спросила: «А я? Меня возьмешь?» В надежде, что он меня оставит дома и я опять припаду к холодильнику с rose и колбасками, а потом попру на пляж к перламутровому морю смотреть на красивых французских парней. Видеться с папиными друзьями мне совсем не хотелось. Старомодные стариканы с тросточками, в пиджаках, сладковато пахнущих старостью, будут трещать на своем французском, а я тупо сидеть рядом. Ну уж нет!

— Конечно, — сказал Эжен. — Я и хочу тебя с ними познакомить. Они тобой очень интересуются.

Господи. Кошмар.

— А их, друзей папы, много?

Эжен задумался.

— Але! — я замахала полотенцем.

— Ну, двое-трое. Мы поедем на границу с Испанией. Они будут нас ждать там.

Ой, ну вот это хорошо. Хоть попутешествовать. На границе с Испанией я не была.

Быстро умылась, приняла душ. Выпила кофе с печеньем и свежим вареньем из персиков под пристальным взглядом Эжена («ты что, гипнотизируешь свое варенье, исчезающее в моем желудке?»). Потом выбрала платье из белого тонкого материала и шляпку с искусственной розой. Наверное, друзья папы старые французы ценят элегантность?

Мы выехали к обеду, Эжен всю дорогу молчал. Какой-то он странный сегодня, честное слово. Я глазела по сторонам и замечала, как меняется природа. От побережья слегка степного, продуваемого всеми ветрами, окружающее пространство будто постепенно насыщалось тропической влажностью, словно мы попали в Аптекарский огород в Москве — галерею тропиков. Появились пальмы, городки вокруг стали напоминать своей колониальной застройкой южные предгорья Пиренеев. Собственно, это они и были. Пока я любовалась окружающей обстановкой, мы приехали, вышли из машины и зашагали в сторону небольшого летнего кафе на крошечной площади.

— И где папины друзья? — я крутила головой.

Эжен тем временем подошел к одному из столиков, из-за которого встала небольшого роста дамочка в белом обтягивающем костюме (кримпленовом?). Резвая такая бабуська, которую и бабуськой-то называть было стыдно. Потому что про таких говорят «дама» — вся ладная, с неплохой фигурой, хотя и маленького роста, волосы крашеные, никакой седины, губы в сдержанно-бордовой помаде. Никаких «друзей папы» больше не наблюдалось. А взгляд у дамы был рентген.

Хотя на Эжена она посмотрела с большой нежностью. Он наклонился к ней с высоты своего роста, и она погладила его кудри.

— Ma biche (мой олененок), — ласково сказала она.

Мамадарагая.

Я смотрела на все это с нескрываемым удивлением. Потому что поняла сразу: эта бабуська и есть «друг папы» — настоящая разведчица. У нее на лбу это было написано. Во-первых, все «папины друзья» вряд ли относились к простым любителям петанка или игры на аккордеоне.

Если вы помните, папа Эжена был настоящим разведчиком и долгое время жил в США. То есть работал на американцев, и это не скрывалось от меня. Ясно, что бабка — его подруга по тяжелым и авантюрным будням разведчиков, любовница, скорее всего, и работала вместе с ним.

Во-вторых, Эжен неспроста привез меня на встречу с этой гюрзой. Я почувствовала. Да, дама была похожа на змею, вся такая подвижная, опасная, и взгляд у нее был ой как непрост, особенно когда она сканировала им меня.

Эжен нас представил. Лера. Анастази. Мы вежливо улыбнулись друг другу.

Неожиданно внутри меня включился какой-то встроенный гугл-переводчик (а скорее всего две недели общения на французско-английском сделали свое коварное дело), и я начала хотя бы примерно, но понимать, о чем разговаривают Эжен и эта разведчица.

Она бесцеремонно сказала, не боясь, что я пойму.

— Опять русскую притащил?

Эжен вздохнул, закатил глаза в синее-пресинее французско-испанское небо.

— Ой, можешь не продолжать, все понятно. Твоя неистребимая любовь к этим русским женщинам…

Я улыбалась, как дурочка, и хлопала накрашенными ресницами, ляпнув «бонжур» вместо «бонсуар». Гюрза улыбнулась настолько сладко, что у меня мурашки ростом со слона побежали по телу.

Мы присели за столик. Гюрза и Эжен углубились в разговор на французском.

Но прежде, стараясь не смотреть на меня, она спросила: «Она понимает язык? Точно?» Эжен отрицательно покачал головой, а потом успокаивающе поднял руку. Точно нет. Несколько слов на французском ничего не значат.

Я старательно делала вид, что не понимаю, о чем идет речь. Но реально все понимала. Занятия по самоучителю дома сделали свое дело, да и языковая среда помогла. Однако я стеснялась демонстрировать Эжену свои скромные познания французского. Надеялась, что потом мы плотно займемся языком вместе. А вот сейчас реально мне пригодились даже мои скромные знания.

— Анастази… Как я рад видеть тебя. Как ты поживаешь?

Тут пропуск, я не поняла, что трещит эта бабка. Но явно трещала, что живет она путем и все у нее в шоколаде. А что? Пенсии у разведчиков, наверное, хорошие. Кстати, а разведчики выходят на пенсию? И во сколько?

Пока я думала над этим, то слышала кусочки разговора, что Эжен жаловался на свою жизнь, на развод со второй женой, как она его достает, как поставила на «счетчик», как первая жена не дает видеться с ребенком.

Это было скучно. Эженовы жены, убегающие от них дети и меня достали, если честно. Я бы отправила их на Марс. Пусть там ссорятся и выясняют отношения, хотя, в принципе, кто виноват во всей этой чехарде? Несомненно, Эжен, женолюб и любитель русских женщин.

Анастази слушала, в отличие от меня, внимательно. И даже курила как-то сочувствующе. Ну, французы любят пожаловаться, пообсуждать кого-то, это хлебом не корми, даже разведчики это любят.

А вот началось интересное. Уши у меня превратились в локаторы радиоэлектронной связи.

— Ты зачем ее притащил? Se tenir a carreaux (будь начеку, осторожным). Ты можешь… se faire rouler dans la farine (дословно вляпаться в муку, синоним — быть обманутым).

— Я хотел, чтобы ты посмотрела на нее. Оценила. Она умная, сообразительная, конечно, в голове у нее много пропаганды, как у всех русских, но она податлива. И еще, она любит меня. Я много говорил с нею, возможно, она нам пригодится. Она журналист, кинематографист, ее фильм был в Каннах. У нее много связей, она постоянно в потоке информации. А нам информация нужна.

— Как хлеб, — сказала Анастази. И улыбнулась. — Так говорят русские? Или как круассан утром, так точнее для француза.

Эженчик разулыбался, как первоклассник на линейке.

— Ее можно пригласить сотрудничать, я уверен. К тому же русские в основной массе нищие. Представляешь, она приехала всего с тремястами евро. Деньги уломали не одну гордую птичку, так?

— Ну-ну, — сказала Анастази ободряюще.

— Она будет поставлять нам много «круассанов». Проверил ее на благонадежность. Она благонадежна! Я все это время не давал ей разговаривать с Россией, делал вид, что интернета нет, да у нас, ты знаешь, в Ле Баркаресе реально интернет дрянь. Однако она и не пробовала скандалить. Мы рассуждали на многие темы, про политику, власть в России, повторю, она умна и…

А гюрза переменила тон.

— Боюсь, что у тебя ничего с ней не получится.

— Почему?

— Я вижу. Провальный вариант.

Эжен, будто вспомнив, что я сижу рядом, повернулся и ласково и взволнованно, переходя на английский, спросил:

— Не скучай, я поговорю с Анастази, а ты, может быть, мороженого хочешь? Я сейчас закажу.

Он махнул рукой и сделал гарсону заказ. А я прибавила отчего-то по-русски пересохшим от волнения голосом: «И эспрессо еще». У официанта была явно славянская внешность, я думала, что поймет.

И тут произошла одна не совсем приятная вещь. Официант пристально посмотрел на меня, даже вздрогнул, взяв заказ, и… стал обслуживать другие столики, а про меня будто забыл. Он прекрасно видел мои сигнальные знаки рукой, но делал вид, что меня нет в пространстве. И так прошло минут пятнадцать.

Когда он наконец-то подошел ко мне с мороженым и чашкой кофе, я хмуро буркнула на русском: «Плохая работа!» Официант вздернул плечи. Ага! Попала я в точку. Поди русофоб попался.

Гюрза закурила и положила изящно одну ногу на другую, не сводя с меня глаз.

— Эти русские такие грубые, скандальные и слишком гордые, всегда требуют к себе повышенного внимания, — сказала она Эжену. — Меня это каждый раз возмущает. Отвратительно!

Я сделала вид, что не слышу, и даже отвернулась, стала шариться в своем телефоне. Собственно, я бы вот сейчас встала и ушла. Но гюрза без стеснения заговорила о важных секретных вещах, правда, голос ее стал более вкрадчивым, почти неслышным, так что и мне захотелось послушать. А вдруг я что полезного узнаю? А речь, видимо, пошла о системе мониторинга соцмедиа и интернет-ресурсов M3S компании Raytheon.

Я два или три раза слышала в ее речи слова «алгоритмы», «интернет-ресурсы», «мониторинг». Явно они уже закончили обсуждать Эженовых жен!

Конечно, закончили. Теперь, почти не таясь, а только так можно остаться незамеченным (да я просто покурить вышел), можно поболтать и о важном. Все бы ничего, но именно в этих системах M3S очень активно задействован искусственный интеллект! В режиме реального времени можно получать информацию буквально обо всем — о событиях, настроениях, тенденциях в странах-противниках. Я поразилась гюрзе. Вот тебе и папашина престарелая разведчица. «Гусь-гусь, я утка, прием!» Вот тебе и старая вешалка ЦРУ.

Дело в том, что с помощью этой системы, о которой втирала Эжену (а может быть, требовала результатов работы?) Анастази, можно легко влиять на общественное мнение, направлять его в нужное русло. С чем мы все, даже не разведчики никакие, знакомы. Просто живем в эпоху цифровизации, не мы такие, жизнь заставила.

Запад не дураки, да и мы не лохи. Наш Совбез РФ не раз устраивал совещания об этом, об этом писали все СМИ, а президент Владимир Путин беспокоился об информационной безопасности государства, заявив об использовании против нашей страны «самых современных алгоритмов и комбинированных технологий».

Знакомились, поди, с таким: «это видео создано исключительно для ознакомления и не несет в себе цели оскорбить ваши чувства, вызвать негативные эмоции, не направлено на разжигание вражды. Автор канала не несет ответственности за ваши решения и бла-бла». И втирается вам нечто, от чего голова кругом. А если это голова без навыков логики и анализа, пиши пропало. Так и получаются цветные революции.

Raytheon, о которой чесала языком Анастази за дальним столиком под раскидистыми листьями платана, довольно широко известна в среде военных и спецслужб, в военно-промышленном комплексе. Предприятие имеет давние корни в разработке радиолокационных станций, автоматизированных систем боевого управления, средств связи, разведки, радиоэлектронной борьбы, вычислительной техники. А в последние годы Raytheon неизмеримо много уделяет внимания гиперзвуковому оружию, системам с боевым лазером, инструментам кибербезопасности.

Я все это, ну или не все, а многое знала вовсе не от Анастази! Просто надо внимательно читать соцсети, пропускать важную информацию через себя, как сквозь сито. Ну, и русский человек всегда настороже. Вечно к нашим границам клеятся подозрительные людишки. А я ведь и живу на границе. Вот так. Наверное, это говорят гены сарматских племен, воинственных, удачливых, непобедимых. Нет, не охотников, а воинов. Которые всегда настороже. В крови этакий сторожкий ген-маячок.

Кстати, мониторить интернет — ума большого не надо, и вся эта история давнишняя. Просто шпионы постоянно совершенствуются. Вот, посмотрите хотя бы на гюрзу. Ее узкая головка покачивается на худой морщинистой шее напротив Эжена, и, кажется, она напевает ему какие-то песни. А это идет детальный разбор просчетов моего француза в России. Мол, ездил, просадил кучу денег, снял очередную бабу, а где результаты? Где отчет? Эжен к компу давно не подходил. Все на пляже валяемся да путешествуем. Вот ему и пистон!

Эженчик явно сильно подуныл после разговора с ней. Пока я тут сражалась за свой кофе, гюрза, видимо, сказала ему что-то довольно жесткое и принципиальное, отчего он повесил голову.

Анастази вдруг обратилась ко мне по-французски:

— Так вы на каком языке с Эженом разговариваете?

Я сделала вид немого, разведя руки в стороны. Тогда она перешла на английский.

— Дорогая, вы где учили английский?

— В университете, до этого в школе…

— Ваш английский оставляет желать лучшего. А Эжен очень любит филологию.

Эжен только открыл рот, как во мне поднялась буря гнева. Что она позволяет себе, эта подруженька престарелого папаши? Совсем уже края потеряла? Я ей бревно, что ли?

Я, глядя в лицо Анастази, четко, медленно ответила: «Мы с Эженом разговариваем по-английски и прекрасно понимаем друг друга потому, что любим».

В глазах Анастази мелькнуло мимолетное насмешливое удивление. И всего лишь. Она опять улыбнулась своей страшной ласковой улыбкой и сказала: «Как прекрасно. Поздравляю вас».

Вот. А я-то, дура, надеялась, что Эжен повез меня показывать друзьям отца, чтобы похвалиться, познакомить, а потом и жениться на мне после того, как они одобрят мою кандидатуру. А тут банальная вербовка. Стыдища.

Как говорит мой любимый политолог Николай Стариков: «Это близорукая тактика. Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего Отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств, это будет ненадежный агент».

Вот поэтому я провальный вариант! И не только поэтому. А потому, что у вас, дорогие цээрушники, и так фиг бы что вышло со мной, ведь вы не знаете, а может, и догадываетесь, но я привезла привет именно своей разведке, и очень горда этим. Я люблю свою родину и никогда ей не изменю. А вам — ря-ря-ря!

Я отвернулась от Эжена и Анастази. Терпеть не могу притворяться.

Мне было и смешно, и грустно. Что, Эжен меня, получается, не любит, решил «продать» в разведку, отрабатывает, поди, какие-нибудь свои долги, засранец. Я для него всего лишь очередная знакомая тетя из Воронежа, Украины, Москвы и так далее. Которых он тоже сюда таскал, получается, представляя на светлы очи Анастази? А он, жалкий тип, работает на разведку и предан не мне, а только своему ЦРУ. И получается, все его россказни про то, что мы поженимся, это блеф. Ах, французы-французы…

Но сам «показ» вызвал во мне просто гомерический хохот. Ах, вот это как бывает? Очередную клушу привозят на смотрины? Moveton, да и только!

Анастази, в общем-то, ничем не отличалась от ее вариации «гордых и невоспитанных русских». Вела себя по-хамски, не скрывая презрения ко мне. Посмотри на себя в зеркало, гордячка. Немного поболтав с Эженом (ободряла его на будущее, ну а сейчас, пардон, прокол и делай что хочешь!), Анастази еще раз ядовито улыбнулась и раскланялась. Меня чуть не затошнило, когда она, прощаясь с нами, шепнула мне на ухо по-английски: «Ах, дорогая, ты проспала его». Вот же дрянь!

Увидев мое злобное лицо, удовлетворенно улыбнулась и помахала ручкой. Офигеть какая подружка была у Эженова папаши. Я была просто в ауте и не смогла ей ничем отомстить. L‘esprit d‘escalier* («остроумие на лестнице»).

Предательство

К машине мы шли порознь. Эжен всегда держал меня за руку, а в машине, управляя одной рукой, другую держал на моем колене. Мне это нравилось, любой женщине понравилось бы. Женщины, на самом деле, очень любят принадлежать мужчинам. А тут, после «Борман, вы обделались», теперь вот так, да? И за руку меня никто брать не хочет, и я типа не нужна теперь?

Нет, Эжен мог быть расстроен, это понятно. Но вот такое демонстративное отрицание. Я плелась позади него, как свободная женщина Востока за своим французским падишахом (третья жена, как-никак), и тоже, конечно, расстраивалась. Не знала, что ему сказать, и вдруг у меня по спине пробежал холодок. Так, легкий. Вроде бы и не вечер еще, я кофту не захватила. А что-то неясное, словно означило дорожку из мурашек на моей загорелой коже. «Не нужна, не нужна». Действительно не нужна? А как же все, что было?

Обратно с моря до дома в Альпах мы просто неслись. Я молчала, Эжен тоже. Он включил волшебного Эдварда Грига, и мы мчались через начинающийся дождь, приклеивающийся к лобовому стеклу своими слезами-тире, под тирольскую музыку. Только в начале леса я попросила его остановить машину. Эжен остановился, грустно глядя вперед себя. Я вышла. Лес возле Альп дышал сыростью и миром. Какой же он был прекрасный! Природа всегда лучше человека, эта великая мощь и пример великого философского оборота времен года, великого смирения перед Творцом. Как же жалок, самонадеян человек, оказавшись наедине с нею.

В огромных зеленых кронах мокрого леса, где почти на каждом листке и иголке висели прозрачные слезы дождя, гасли, словно в пучине океана, последние лучи солнца. На дороге я увидела чудный мостик через глубокий овраг. Пошла к нему. Эжен оставался в машине. Огромное, уходящее в пучину чащи, коричневое глинисто-песчаное горло оврага или, скорее, гигантский венозный сосуд лесного великана, готовились к пропуску потоков воды. В большие дожди здесь, наверное, проносятся целые реки.

Над глубокой лощиной смыкались ветви густых елей и дубов. Я встала, облокотившись, на перильца мостика. И стала смотреть на это волшебное зрелище. Наверное, братья Гримм именно сюда ездили за своим вдохновением. «И отправились Гензель и Гретель в глубокую темную чащу…»

Эжен тем временем вышел из машины, сделал свои дела и направился ко мне.

По пути он уже привычно (я научила!) клевал с кустиков созревшие ягоды темно-синей огромной ежевики. Подойдя ко мне, тоже стал возле перильцев и стал смотреть задумчиво в ложбину под мостком. На дороге никого не было, полная тишина, только птицы тихо говорили в вышине.

— О чем ты думаешь? — спросил Эжен немного погодя.

— Как снять триллер, — пошутила я.

Эжен кивнул.

— А ты? — в свою очередь поинтересовалась я.

— А я думаю, что я неудачник, — он опустил плечи и смотрел перед собой.

Я не нашлась что ответить. Это действительно было так.

Мы так долго стояли рядом. Потом я увидела валяющийся огромный «посох» из старого ясеня, подобрала его и, решив развеселить Эжена, приступила к нему шутя: «Защищайтесь, сир»!

Эжен на полном серьезе тут же схватил лежавшую рядом подходящую палку и принял оборонительную позицию. Мы стали сражаться, словно настоящие фехтовальщики. Ряд резких выпадов я сумела отбить, потом сама перешла в наступление, но не заметила хитрый финт Эжена, который оказался вдруг позади меня и обхватил палкой через голову, надавив на грудь. Это уже не фехтование, а настоящее японское бодзюцу, бой при помощи деревянной палки. Сейчас я была настолько подозрительная, что подумала, Эжен учился многому у разведки, в том числе и всяким боевым искусствам. На всякий пожарный. Правда, он предпочитал вести дела с бабами, но его русские предпочтения, видимо, предполагали наличие и черного пояса айкидо.

Я смогла ловко вынырнуть из-под его рук, когда он подумал, что я сдалась, не так уж Эжен меня и раскормил! И вновь перешла в наступление. Не заметила, как отступаю к перилам мостка. Защищалась я отлично, по всем правилам фехтовальных методов. Но Эжена было не перехитрить. Сроду не подозревала в нем опытного фехтовальщика. Это был первый раз, когда мы сошлись в «поединке», и я радовалась и удивлялась его способностям. Внезапно Эжен сделал резкий выпад и больно ткнул меня концом своей палки. Не ожидая такого коварства, я перегнулась назад и… не смогла удержать равновесия. Мы уже стояли далеко от перил, а глубокая ложбина простиралась сразу за моей спиной. Покачнувшись, пытаясь вдохнуть грудью воздух и балансируя руками, я полетела вниз.

Это был настоящий ужас. Овраг был глубоким. Пыталась ухватиться за палку — «шпагу» Эжена, но он… отдернул ее назад! Будто в замедленной съемке видела, как лечу вверх тормашками, а Эжен растерянно и слегка злорадно смотрит на меня сверху.

Вот этот его взгляд поразил до глубины сердца. Я причина его очередной «неудачи» в вербовке. И он завалил задание: «Менять тактику и методы. Все время приспосабливаться к обстановке. Полностью изжить трафарет из разведки». И, значит, его накажут, понизят, лишат доходов. Я не подошла под «нужные» критерии. Значит, не нужна. И меня можно убить. Неужто он так со всеми расправлялся? Синяя борода!

Сердце будто остановилось и сделало вот так: тук-тук. Во мне не осталось ни чувств, ни слов, все замолчало, а я все падала-падала вниз. Наверное, мне так казалось. Не успев сгруппироваться, я сильно стукнулась о корень дерева и покатилась, как колобок, вниз, по сухому ложу огромного каньона.

Лицо Эжена менялось. Из растерянно-злорадного оно приняло жалкую гримасу боли и сострадания. Он ринулся за мной к перилам, но увидел только, как я катилась кубарем, по глинистому руслу каньона. А потом я ничего не помню, потому что потеряла сознание.

Возвращение

Очнулась я не скоро. А когда открыла глаза, то увидела, что Эжен, пыхтя, тащит меня по ложу каньона наверх. Я снова потеряла сознание от дикой боли, сильно заорала, прежде чем в глазах потемнело.

…Легкий свет проникал сквозь веки. Мне хотелось спать. Но чувство тревоги подтолкнуло проснуться. Я лежала на кровати Эжена. Сквозь открытое окно, раздуваемые ветерком хлопковые занавески, белые широкие подоконники, где стояли горшки с цветами, все так же смотрели в небо высокие вечные горы. В комнате было свежо. Я перевела взгляд — все привычно. С беленой стены по-прежнему горделиво и немного грустно взирал на меня с цветной репродукции офицер в наполеоновской форме.

J'aime quand tu es silencieuse… parce que c'est comme si tu étais absente. (Мне нравится, когда ты молчишь. Потому что ты как бы отсутствуешь.)

В комнате никого не было. Но в соседней я услышала негромкие голоса. Говорили по-французски двое: Эжен и еще кто-то, но вот теперь, после того как я стукнулась ребром, головой и всем чем можно о камни каньона, я стала плохо понимать французские слова. Наверное, это был врач. Потому что голова моя была перевязана, а на столике рядом с моей половиной кровати стоял какой-то пузырек с лекарством.

Мне было безумно себя жаль и очень грустно. Конечно, я лежала вся такая побитая и некрасивая. Но и не из-за этого я печалилась. И не из-за пошатнувшегося здоровья, хотя бок болел. А от того, что мой любимый изменил мне с ЦРУ! Как жить после этого, что делать? Все ужасно, мрачно. По лицу потекли слезы.

В детстве я очень любила французскую певицу Далиду, когда она рассталась с красавчиком Делоном, ее стало топить. И она спела невыносимо прекрасную песню Jesuismalade.

Je suis malade

Я больна

Je ne rêve plus

Я больше не мечтаю,

Je ne fume plus

Я больше не курю,

Je n'ai même plus d'histoire

У меня даже больше нет истории,

Je suis sale sans toi

Я отвратительна без тебя,

Je suis laide sans toi

Я некрасива без тебя,

Comme une orpheline dans un dortoir

Я как сирота в спальне приюта.

Je n'ai plus envie

Я больше не горю желанием

De vivre ma vie

Жить этой жизнью,

Ma vie cesse quand tu pars

Ведь она останавливается, когда ты уходишь.

Je n'ai plus de vie

У меня больше нет жизни,

Et même mon lit

И даже моя постель

Se transforme en quai de gare

Превращается в вокзальный перрон,

Quand tu t'en vas

Когда ты исчезаешь.

Я лежала и плакала. Мне было так горько! Еще я страшно ненавидела Эжена. Вот гад, вот сволочь. Как он мог. Грязная, продажная душонка, подлый чикатило. Как тут не вспомнить дорогого нашего писателя Достоевского? Которого с тремя словарями читал и ничего так и не понял этот…

«Все французы имеют удивительно благородный вид, — писал любимый мой писатель. — У самого подлого французика, который за четвертак продаст вам родного отца, да еще сам, без спросу, прибавит вам что-нибудь в придачу, в то же время, даже в ту самую минуту, как он вам продает своего отца, такая внушительная осанка, что на вас даже нападает недоумение».10 Вот уж да, точно. И меня продал, хотел продать, а потом и убить. И при этом был такой красивый, хорошо одетый, хорошо пахнущий урод!

А мне ведь скоро улетать домой. Мамочки, как я полечу? И смогу ли? Скорее, домой, на родину! Гори тут все синим пламенем. Эжен цээрушник, мерзкая Анастази, даже Средиземное море уже надоело. До-о-о-мой, я хочу домой, к маман, к Натэлле с Петрушей! Где мой чемодан, надо его собрать.

Я скосила взгляд. Чемодан стоял весь разобранный, туфли валялись кругом, платья висели на стуле. Даже на столе у Эжена лежал мой чулок!

Голоса стали удаляться, видимо, Эжен пошел провожать доктора. Я решила не мешкать. Что этот сумасшедший шпион еще придумает? Отравит, пристукнет, задушит? Надо бежать. И немедленно!

Вначале я взяла лекарство с тумбочки и, размахнувшись, выкинула его в окно. Чуть не заорала от боли. Но надо таиться и терпеть. Скорее всего, в пузырьке яд. Раз «этот» (буду теперь его так называть!) хотел меня убить в овраге, то с него станется и отравить меня чем попало. Звука разбитого стекла не последовало, наверное, пузырек приземлился на вспаханную Эженом грядку. Огородник хренов!

Попробовала встать. Кряхтя и стеная, еле поднялась, но поднялась! Спустила ноги, напихнула тапки и поплелась в туалет, не хватало еще, чтобы «этот» мне памперсы менял! Вернувшись (Эжена еще не было), я решила начать сборы чемодана и, приблизившись к столу, забрала чулок со столешницы. И вдруг увидела кучу бумаг.

Это были распечатанные письма, они лежали стопкой. Любопытная, как варвара, я начала их ворошить. Конечно, там все было по-французски. Но я отчетливо поняла, что это бумаги из кредитных учреждений. Из банков. Много бумаг-предупреждений. «Этот», скорее всего, задолжал фигову тучу евро. И решил слегка «закрыть счета», оформив меня через Анастази в подлые наушницы американской разведки. Хренушки!

Я ехидно посмеялась над нищим Эженом. Ой, я опять начала его называть по имени. Ну теперь что же. Теперь я его не люблю. Мне все равно. Разве можно любить предателя? В голове начали складываться строки.

Я проснулась и обнаружила царапину на щеке —

След от снега, пришедшего с запада, был колюч.

В сугробе дымилась проталина, бледная, как Фуке,

Жан-Клод ван Дамм, шпион, потерявший ключ

От радиограммы, переданной на Север, неизвестно кому.

Понятно, что неизвестно, ведь точного шифра нет.

Жан-Клод молился Богу, нервничал и жевал нугу,

Чтоб во рту было сладко, спиртного исчезнет след.

Я за ним наблюдала: браунинг чистил (попутно) и нежно пел.

Думал, любимая умерла. В итоге — осталось петь.

А снег, что падал сверху, был, как саван, смертельно бел,

Скрывал, словно рыбу, меня, скользя, как рыбачья сеть.

И однако, осталось срочное. Клод, потому, увы!

Я поднимаюсь и целюсь в теплый, родной висок.

Трудно любить шпиона, вдобавок уроженца Тувы,

И легкая пуля летит. В тебя. Наискосок.

Аж самой понравилось. Я улыбнулась, сделала вид, что целюсь в Эжена. Жаль, что, кроме деревянного дилдо на полке, молотков и плоскогубцев наверху в мастерской, а также пустых бутылок из-под выпивки внизу у камина, никаких орудий убийства в dacha не было. А жаль! Как бы мне пригодился автомат Калашникова. Чтобы в капусту тут всех. Шпионов. Гнездо это шпионье.

И тут он появился на пороге комнаты. Легко и незаметно. Вот шпион и есть!

Эжен удивленно и радостно уставился на меня, а я стояла в трусах и футболке и держала руку, будто в ней пистолет. Сделал шаг ко мне. Но я заорала: «Нееет»! Эжен испуганно шарахнулся. Встал у стола и положил себе руку на грудь, где сердце. И так стоял, бормоча: «désolé» (прости).

Я перестала орать, доковыляла до кровати и со стоном улеглась назад. Силы кончились.

Эжен еще немного постоял в комнате и вышел. До ночи я его не видела. Лишь сквозь сон слышала, как он осторожно лег рядом на кровать. Но не посмел прислониться.

А как же любовь?

Так прошло несколько дней. Мы вообще не разговаривали. Он занимался своими делами. Копался в огороде, куда-то уезжал на машине, колол дрова и топил камин. Готовил еду и оставлял мне поесть на столе под чистейшей салфеткой. А еще заботливо проверял мое лекарство на тумбочке. Он принес его, молча, с огородной грядки, вымыл под краном пузырек. И поставил склянку вновь рядом с кроватью. К пузырьку прикреплялась бумажка — 10 капель. Два раза в день. И еще мазь притаранил. И бинты. Типа компрессики делать.

Я уже не боялась, что он меня отравит. И молча пила лекарство. Во Франции, тем более в этой глуши, с медициной беда. Представляете, изломанному в прах человеку прописали капли! Смех на палочке. Однако капли помогали. Нужно было поправляться быстрее. Через несколько дней я улетала в Россию. Бок уже почти не болел. Наверное, я все же не сломала ребро, а просто сильно ударилась.

Как-то вечером я выбралась на улицу, было прохладно. Я оделась как бабай: носки, халат, кофта, шарф. Прихорашиваться перед Эженом мне было теперь неинтересно. Сидела и блаженно смотрела, как садится солнце в густую поросль кукурузы на соседском участке. Сосед Эжена вначале разъезжал по своей делянке на маленьком тракторе, а потом ушел в дом. И вот, ба, явление народу. Идет весь себе такой в белом костюмчике и под руку держит свою жену, та тоже нарядилась. На сельскую дискотеку собрались в Гренобль! Французский art de vivre — обязательность ритуалов: этикет, традиции, праздники, устоявшаяся каждодневная рутина в виде рынка по выходным или аперитива перед ужином. Аrt de vivre превыше всего!

Что-то не похож он совсем на того, кто подкидывал мне записки с ободряющими знаками. Впрочем, шпион тоже может погрязнуть в чужих традициях. Обрасти ими, как водорослями. Все ж таки жить годами на чужбине, это вам не ишака покупать.

Ну, а мы, русские, любим внезапность. Это наша традиция. Увидев бабайку на скамейке возле Эженова дома, они, как истинные европейцы, чуть не упали в обморок, но улыбнулись и раскланялись, а про себя, наверное, подумали «ну и чучело». А я кисло помахала им рукой. Парочка погрузилась в свое дорогое авто и отчалила от нашего райского захолустья с древними каменными домиками, огородами, большими пышными кустами белой гортензии и вечнотекущей из древней же колонки свежей горной водой. Кому нужны эти дискотеки?

Через некоторое время к дому подъехал Эжен. Он вышел из машины и направился ко мне. Я так же сидела и грелась в лучах солнышка. Видимо, чудная парочка гусь и гагарочка встретились с Эженом на пути и сообщили о том, что «моль вылезла погреться». Я нарушала все возможные устои и порядки. Я была возмутительно неприлична и нехороша. Настоящая русская свободная женщина. Которая не любит притворяться и не видит в этом причины.

— Что это за наряд? — мрачно поинтересовался Эжен.

Я молча пожала плечами. И решила ответить:

— Обычная русская вечерняя деревенская одежда.

— Могла бы одеться поприличнее, — буркнул Эжен. — Позоришь меня перед соседями.

— Ах ты, мамадарагая, — сказала я. Значит, в трусах перед моими родственниками можно было ходить, а мне, больному человеку, в калошах с начесом должно быть стыдно соседей? Вот они, западные двойные стандарты.

Эжен не понял ни русской деревенской одежды, ни тем более русского юмора. И ушел. Ну и вали, шпион-огородник.

Это был предпоследний день перед отъездом. После завтрака я стала собираться, хмуро кидая в сумку пляжную атрибутику, другие вещи. Эжен читал газету и не желал помогать сборам. И вдруг наши взгляды встретились. Наверное, он все же подглядывал за мной.

Я вот всегда подозревала, что люди начинают свою любовную игру, прелюдию именно взглядами. Слова и взгляды. Порой куда более сильное оружие на любовном фронте, чем реальные действия. «И сквозь опущенных ресниц угрюмый тусклый огнь желанья…» — так говорил Тютчев? И он был чертовски прав.

Я тут же ощутила огненную силу мгновенного взгляда своего мужчины. Внутри, от самых пяток до нутряного женского естества, поднялось нечто могучее, инстинктивное, влекущее. Что бы там ни говорили про знак скорпион, но он самый сексуальный! Что же такое есть в людях этого знака? Они могут быть совсем обычными, но буквально сводят с ума, едва посмотрят исподлобья даже издалека на свою постельную жертву. Угрюмый, тусклый огнь… Он не только посмотрел. Он уже взял тебя и сделал с тобой все, что можно и нельзя.

Сопротивление, понимаете, в подобном случае бесполезно. Бежать и звать на помощь бессмысленно. Жертва парализуется и просто ждет, когда ее разложат на одре. Да и кто захочет сопротивляться, когда знаешь, что тебя ждет?

Эжен медленно поднялся из кресла, газета из его рук упала на пол с тихим шуршанием, я на мгновение замерла со своей сумкой. Мы всего лишь на минуту задержали дыхание, но оказались в одном атмосферном грозовом фронте, когда сгущается все, темнеет внезапно, а внутри появляется холодок ужаса и восторга.

Он подошел, отобрал у меня вещи и, так же не спеша, положил их на кровать. Все происходило будто в замедленной киносъемке. Вот он берет меня за талию и притягивает к себе. Вот я слегка откидываюсь назад, чтобы сохранить равновесие, его губы впиваются в мой рот, а язык начинает бешено вращаться внутри. Будто в меня проник буравчик.

Я легко вздыхаю, он улыбается и начинает так же медленно срывать с меня немногочисленную одежду. Средиземное море — mer Mediterranee, полное жемчужной взвеси в своих водах. Эжен опытный пловец, он уверенно гребет, раскидывая мои руки в стороны, превращая их в зеленые волнующиеся водоросли, переплетая свои руки с этими травами. Я себе кажусь похожей на актинию, которая расправилась навстречу вожделенной жертве.

Вздох, отсутствие вздоха, еще вздох. Когда человек любит, он совершенно не контролирует свое дыхание, как будто ему все равно: дышит он сейчас или нет. А отсутствие воздуха, задержка дыхания при поцелуе, наоборот, рождают головокружительные фантазии. Ну вот, я затрепетала, задышала часто, прерывисто, готовая погрузиться в неизмеримо прекрасный, бушующий мир заливающего восторга. Билась под ним, как золотая яхта Абрамовича во время шторма, желая спасти свое антинародное достояние, но корма была сильно и жестко пришпилена к океану и пловцу, и, хотя все кругом ходило ходуном, Айвазовский страстно обещал восторг рассвета после бури.

— Je t‘aime, — шептал мой сладкий мучитель, — Je t‘aime.

Встав после любви с пола (мы выкатились с кровати на пол), Эжен поцеловал меня еще и еще и, вздохнув, сказал: «Бедная моя девочка, наконец-то…»

В последний день я взялась собирать свой огромный чемодан. Ах, как я хотела поразить всю Францию своими русскими нарядами, ах, как они мне почти не пригодились. К вороху тряпья присоединились подарки для маман, Петруши, Натэллы, подруг. И себе, себе. А еще две бутылки вина с того самого проливного дождя в маленьком городе от фермеров, а еще духи, мыло, косыночки, магниты. Чемодан готов был лопнуть. Эжен активно помогал мне все упаковывать, нажимая коленом на крышку чемоданного сопротивления.

— У вас нет мыла, Лера?

— Есть. У нас полно мыла. Но ты не понимаешь. Это же французское мыло, вот видишь, написано «Марсель». В подарок. Оно иначе пахнет.

«Это русский путь процветания духа на фоне ярких шмоток, а не путь расцвета шопинга на фоне исчезающего духа», — вспоминаю я слова Петруши. И полностью с ним согласна. Русский дух в сочетании с мылом «Marseille» — это formidable.

Когда мы еле упаковали чемодан, сели рядом на диван. Мой автобус в аэропорт уходил через полчаса. Эжен хотел отвезти меня в Лион, но я отказалась. Мне нужно было остаться одной и подумать над всем, что со мной произошло. Если он потащится со мной, я разревусь! А я этого не хотела. Уезжать с гордо поднятой головой, с улыбкой на лице. Только так.

Меня пообещала проводить Света, та самая французская подруга, благодаря которой мы и познакомились с Эженом. Они вернулись с мужем из отпуска, и Света горела желанием узнать все из первых рук. Вот что я ей расскажу? Хочется разреветься.

Поэтому я храбро и даже спокойно сижу на диване, глажу Эжена по спине, положила голову на плечо. Эжен поворачивает ко мне лицо. Оно все в слезах.

— Слушай, — пытаюсь шутить я. — У тебя остаются целых две жены! Ну?

Эжен качает головой. Целует меня и шепчет: «Ты mon cœur — мое сердце».

Chantepleurer, короче. По-французски — петь и плакать одновременно. Как Жак Брель. Собственно, его песню мы и поем. Вернее, поет Эжен, заливаясь слезами, а я повторяю за ним слова. И тоже не могу сдержаться.

Ne me quitte pas

Не покидай меня,

Ne me quitte pas

Il faut oublier

Нужно забыть,

Tout peut s'oublier

Все можно забыть,

Qui s'enfuit déjà

Что уже прошло.

Oublier le temps

Забыть время

Des malentendus

Ссоры

Et le temps perdu

И потерянное время,

A savoir comment

Так же, как

Oublier ces heures

И забыть эти часы,

Qui tuaient parfois

Которые иногда убивали

A coups de pourquoi

Ударами сомнений.

Le cœur du bonheur

Сердце счастья,

Ne me quitte pas

Не покидай меня.

Со стороны это, может быть, казалось смешным и слезливым. Анастази бы расхохоталась, точно. Но Эжен и я были искренни. Мы были влюблены. Два дурацких шпиона, у которых теперь два разбитых сердца. Мы не захотели платить большую цену потому, что не смогли.

Тут вот какая закавыка. Поэт Есенин изрек: «Большое видится на расстоянии». А меня расстояние пугает. Оно меня вот нисколечки не вдохновляет! Дело в том, что я близорукий человек. И если от меня отходят на расстояние, человек начинает у меня расплываться в глазах. И я не то чтобы большого не вижу (оно в виде большого пятна у меня, туманности Андромеды), но и маленького-тут вообще пиши пропало. Начинаю нервничать, беспокоиться. Так что, если вы хотите быть в поле зрения, стойте рядом!

Это, наверное, что-то психологическое. Чем ближе влюбленные подходят, чем они стараются быстрее слиться в одно, тем, по указу Есенина, главного как будто и не видно, большого то есть.

А мне кажется, наоборот! Нельзя влюбленным расходиться далеко, они пугаются, они будут плакать и расстраиваться, и издалека черт знает что можно увидеть друг в друге. Чего и нет на самом деле! От волнения, от расстройства. А когда ты близко — глаза в глаза, когда видишь улыбку, ощущаешь дыхание, морщинки у рта, — такое тепло разливается внутри, в сердце. Так весело становится. Так прекрасно. Не отходите друг от друга, влюбленные люди. Никогда не отходите! Любовь можно разглядеть только близко.

Кажется, мой кошонет слетел напрочь от ударов железных шаров в этой странной игре. Я эти шары усиленно отбрасывала прочь. Но ничего не вышло. Деревянный шарик валяется в песочнице, его поливает дождь, а может быть, это слезы? Дело в том, что когда есть задача переиграть соперника, выбить шар противника, широко расставляя ноги и ни в коем случае не покидая своего круга, то, возможно, и выиграешь. Но я оступилась, а Эжен еще больше. Мы оба проиграли. Мы оба квиты. Шаром нам по лбу. Шаровой молнией.

Как я долетела до дома — не помню. Долетела. В аэропорту Шарль-де-Голль я робко примостилась на свободное место в секторе вылета на Москву и, улыбнувшись, сказала по-французски: «Добрый вечер! Это место не занято?»

Мне в ответ буркнули по-русски: «Садись!» Retrouvailles! (радость, испытываемая после долгой разлуки).

Я сделала глубокий выдох и счастливо засмеялась. Вот как дурочка, честное слово. Приятно снова оказаться среди своих.

Маман меня еле дождалась. Не спала ночь. Целовала и прослезилась, что ей совсем не свойственно.

— Наплюй, дочка, — сказала она, когда мы сидели с ней на кухне и пили чай. — Россия самая лучшая из всех стран. Это Родина. А если он тебя так любит, пусть приезжает сюда. Мы ему настоящую дачу покажем. С картошкой.

Я улыбнулась и обняла маму. Она шикарная женщина, понимаете? Лучшая мама на свете.

Меня на самом деле топит. Я где-то потерялась потому, что долго не была дома. Я приехала из крепостей, где можно сидеть, есть мороженое и думать о том, что все пройдет, но что-то останется все равно. У меня была масса приключений, а еще любовь. Я вернулась загорелая, как Клеопатра. И стала на время легендой на своей новой работе и, конечно же, для Петруши и Натэллы. Все с восхищением смотрели на меня, расспрашивали и тоже хотели таких же приключений.

С теми, кто мне дал кошонет, мы не встречались. Я только получила на карточку не так много денег с припиской «с днем рождения». Ну, вот такой дурацкий пароль. И еще мне позвонили.

— Лера?

— Да, это кто?

— Ваши друзья, любители играть в петанк.

— А… — промямлила я и хотела положить трубку. Боялась, что нагрублю.

Собственно, вся эта шпионская история и порушила мою любовь! Это ясно как день. В голове сложились, как лего, все «внезапные» случаи — и странная встреча в замке, и подброшенные (неудачно) наркотики и многое другое. Меня явно хотели там замарать. Привязать. Предъявить мне потом несуществующий счет в игре. Меня хотели облапошить, пускай даже вот таким невыносимо прекрасным, любовным путем. Но я нарушила правила игры и вышла за круг, внезапно для своих игроков. Я потеряла свою любовь и… почти ничего не приобрела.

— Спасибо вам за игру, — сказал голос. И в трубке раздались долгие гудки.

Вот поэтому, друзья, не стоит завидовать чужим приключениям. У каждого они свои. В моей истории было много радостных моментов, но были и горькие, и непонимающие, и дурацкие до глупости. Я rentrer dans sa coquille (дословно: вернуться в свою раковину). Чему то ли рада, то ли не совсем.

Я, наверное, сейчас похожа на сармата, который воевал и вернулся в свои степи. Он сидит в полыни, он гладит бок коня и задумчиво жует травинку. Он вдыхает всей грудью, познавшей воздух разных миров, городов и людей, свой горьковато-сладкий воздух родины, удивленно смотрит на кровавый закат, а ночью, в шатре, видя сквозь отверстие наверху родные звезды, вдруг ощущает слезу на щеке. То слеза горькая. Возвращения? Любви?

Наверное, я сниму обо всем этом мелодраму. И отвезу ее в Канны.

Эжен мне больше никогда не писал. Никогда. У него, наверное, тоже произошло rentrer dans sa coquille. Тихое шпионство, а может, выход на пенсию после очередного провала. Долги, dacha, две жены, злобная Анастази…

И все же спасибо, мой любимый французский шпион! Ты был. Оставляю тебя в памяти добрым, хорошим, романтичным. Ты опять далек от меня, как разреженный воздух прекрасной Франции.

Во французском языке нет фразы «я скучаю по тебе», ты говоришь «tu me manques», что в подстрочном переводе означает — «ты у меня отсутствуешь».

Правила игры в петанк

В игре принимают участие две команды. Расскажем общие правила игры в петанк. Команда может состоять из одного, двух или трех игроков. В игре используется не более 12 шаров. Если в командах один или два игрока, то каждый играет тремя шарами. Если по три игрока, то каждому достается два шара. Жребий решает, какой команде делать первый бросок. Эта команда чертит на земле круг диаметром около 30 см. Игрок бросает деревянный шарик — кошонет на расстояние от 6 до 10 метров, но не ближе, чем на 50 см от любого препятствия. При этом ноги игрока должны быть внутри круга до тех пор, пока кошонет не остановится. После того как кошонет остановился, любой игрок первой команды бросает первый шар, стараясь попасть как можно ближе к кошонету. При броске ноги игрока не должны выступать за пределы круга. После первого броска игрок второй команды встает в тот же круг и старается бросить свой шар ближе к кошонету или выбить шар противника. Следующий бросок делает команда, чей шар находится дальше от кошонета, и бросает шары до тех пор, пока один из них не ляжет к кошонету ближе остальных шаров противника. После этого за броски берется другая команда. Если у одной из команд не осталось шаров для броска, то другая команда бросает свои оставшиеся шары, стараясь разместить их как можно ближе к кошонету. После того как все шары обеих команд брошены, производится подсчет очков. Команда получает столько очков, сколько ее шаров размещено ближе к кошонету, чем ближайший шар противостоящей команды. Раунд считается законченным, когда каждая команда бросила все свои шары. Команда-победительница начинает новый раунд, вычерчивая круг на месте падения кошонета предыдущего раунда, и снова бросает кошонет. Игра продолжается до тех пор, пока одна из команд не наберет 13 очков. Следует отметить, что в петанке существует два вида бросков шара. И они настолько отличаются друг от друга, что профессиональные игроки специализируются, как правило, только на каком-то одном. Первый вариант: бросок, при котором игрок старается разместить свой шар как можно ближе к кошонету. Второй вариант — игрок старается выбивать шары противника.

Федерация строго регламентирует стандарты изготовления шаров:

— диаметр от 70,5 до 80 мм;

— вес от 650 до 800 г;

— на шаре должны быть выгравированы вес и компания-производитель;

— шар нельзя наполнять песком или другим материалом в качестве утяжелителя.

Кошонет изготавливается из ценных пород дерева. Его диаметр — от 25 до 35 мм.

Шары бывают четырех категорий: мягкие, полумягкие, полутвердые, твердые.

Опытные игроки используют шары разной твердости для разных покрытий (твердые лучше катятся, хуже отскакивают, однако лучше передают энергию броска в нужную точку).

В спортивных магазинах обычно продаются комплекты по 3, 4 и 6 шаров. Набор для начинающего игрока в петанк обойдется в сумму от 2000 до 3000 руб.

Content

Вера Арнгольд
Мой парень — французский шпион

Увертюра

Я и maman. Завязка

А я ведь уже была во Франции!

Моя работа

А у меня подруга живет во Франции!

Это просто я. Детство не французское)

Хочешь во Францию? Знакомься!

А что, если я скорпион?

Корни русского балета

Чемодан с ручкой и сладкий трик-трак

А у моего-то, оказывается, бабы!

«Диор», Клод Лелуш и немного грусти

Любовь, шпионы и фехтование

Хитрости игры в петанк

Маньяки появляются внезапно

Навстречу любви

Мой «Грей» оказался с причудами

И опять рулит шпионский Оренбург!

Неудавшееся сватовство

Я во Франции

Дом господина шпиона

Шарик-ролик!

Любовь и лаванда, все на «л»

Где-то в Средиземном лукоморье

Допросы с пристрастием

Оренбург и французы

Женщины и Эжен

Вот это встреча! Приключения продолжаются

Жалко. У пчелки в попке

Происшествие в «орлином гнезде»

Проверка на дорогах

Предательство

Возвращение

А как же любовь?

Правила игры в петанк