Елена Чумакова

Милинери

И вот тогда ты всё поймёшь,

Тогда ты сердцем всё увидишь.

И встретишь ты, когда не ждёшь,

И обретёшь не там, где ищешь.

Сергей Есенин

Глава 1. Смолянка

После целой череды сереньких дней, когда с нависших над городом туч сыпалась и сыпалась дождевая пыль, а пронизывающий ветер с Финского залива выметал с улиц праздную публику, над Петербургом выглянуло солнце. И город преобразился! Неспокойные воды Невы перекрасились из серого в голубой цвет, а над ними засияли золотые купола соборов, шпили Адмиралтейства и Петропавловки. В промытой лазури неба поплыли легкие облачка, по проспектам покатились открытые коляски с беспечными седоками, а дорожки Летнего сада заполнились нарядными дамами, и ветерок кокетливо заигрывал то с выбившимся из-под шляпки локоном, то с оборками платья. Северная столица оживилась в предвкушении долгожданного лета.

Перед парадным подъездом Смольного царила суета. Один за другим прибывали экипажи. Мужчины галантно раскланивались, помогали выйти своим спутницам. Дамы поправляли мантильи, оценивающе разглядывали чужие наряды. С минуты на минуту ожидалось прибытие Государя Императора.

А из окон дортуаров[1] на третьем этаже за гостями с волнением и любопытством наблюдали главные участницы предстоящего действа — воспитанницы старшего класса института благородных девиц. Для них наступил волнительный день публичных экзаменов. Долгих девять лет шли они к этому рубежу, после которого для каждой начнется новая жизнь. В ней не будет больше прогулок строем под неусыпным взглядом надзирательниц, не будет общих дортуаров и холодных коридоров Смольного, не будет жестких институтских порядков. А что будет в этой незнакомой, вольной жизни, которую девушки видели только из окон, не знала ни одна, но каждая верила, что ее обязательно ждет большая любовь, как в романах, которые они читали тайком, и жених непременно будет красив, знатен и богат. И уж конечно, все беды и несчастья обойдут их стороной. Счастливое в своем неведение время надежд в жизни каждой девушки.

— Медам[2], немедленно отойдите от окон, это неприлично! Где ваши хорошие манеры?! Осинцева, у вас опять растрепалась прическа! Как Вы собираетесь предстать перед Государем с такой головой?! Немедленно приведите себя в порядок! — раздался визгливый голос классной дамы, прозванной за свои округлые формы и светло-рыжие волосы Кукурбитой, что в переводе с латыни означало тыкву. Прозвище приклеилось к ней намертво и передавалось среди смолянок из поколения в поколение.

Софья Осинцева, жизнерадостная кареглазая девушка с ямочками на округлых щечках, была похожа на только-только распустившийся цветок пиона, такая же крепенькая и очаровательная в своей легкой взъерошенности. Ее пушистые каштановые волосы обладали особой способностью выбиваться из прически, что вызывало постоянные нарекания со стороны воспитателей.

Как только взволнованная возложенной на нее ответственностью Кукурбита покинула дортуар, Сонечка отозвала в сторонку подругу Оленьку Чекмареву, светловолосую девушку с глазами олененка.

— Смотри, что у меня есть, — с заговорщицким видом Соня вытащила из-под подушки сложенную вчетверо страничку, вырванную из модного журнала, белую атласную ленту и шпильки, — сможешь соорудить мне такую прическу?

— Тебе влетит, Кукурбита заставит заплести косу, — с сомнением ответила Оленька, разглядывая картинку.

— Не успеет, экзамен вот-вот начнется. Не станет же она задерживать начало из-за моей несчастной головы. А потом нас здесь уже не будет!

— Красиво…. А давай попробуем!

Оля быстро расплела Сонину косу, связала концы волос лентой, свернула валиком на затылке, закрепила его шпильками, уложила ленту вокруг головы. В пять минут прическа была готова.

— У тебя золотые ручки! Я тебя обожаю! — восхищенно выдохнула Соня, разглядывая себя в зеркальце.

— Ах, смотрите, смотрите! Молодой граф Леманн пожаловал! Ну какой же он душка! — воскликнула Елена Армфельт, признанная красавица класса. Девушки вновь кинулись к окнам.

Александр Леманн был одним из самых завидных женихов Петербурга, о нем говорили «блестящий молодой человек с большим будущим». Девушки догадывались, что он приехал на публичный выпускной экзамен смолянок вовсе не из праздного любопытства, и поэтому не одно сердечко забилось в волнении.

— Ну что вы, право, как модистки, виснете на окнах? — небрежно пожала плечиком Зина Бежанович. Она единственная спокойно сидела в сторонке, листая томик стихов. Темные кудри обрамляли нежное лицо с выразительными черными глазами, но в глубине этих красивых глаз таился опасный огонек, и те, кому удавалось его заметить, держались с ней осторожно.

Граф Леманн прибыл не в экипаже, как большинство гостей, а в автомобиле, что было особым шиком. И пока девушки разглядывали сверху это чудо техники и его владельца, к крыльцу Смольного подкатил, сигналя клаксоном, еще один автомобиль — «mersedes» с открытым кузовом, в котором восседал сам Государь император Николай Александрович с императрицей Александрой Федоровной и старшими дочерьми.

В дортуар вновь влетела взволнованная Кукурбита.

— Медам, строиться, — захлопала она в ладоши.

В последний раз окинула придирчивым взглядом девушек в белых форменных платьях с белыми же пелеринами. При взгляде на Соню брови ее удивленно поползли вверх.

— Это что еще за сооружение? Кто позволил?!

— Вы же, Анна Даниловна, велели поменять прическу, — смиренно потупила взор Сонечка.

Как и рассчитывала девушка, времени на разборки у Кукурбиты уже не было.

— Не морочь мне голову, Осинцева, я просто велела аккуратно причесаться, — только и сказала она.

В последний раз девушки прошли строем по гулким сводчатым коридорам Смольного, спустились по парадной лестнице на второй этаж и вошли в актовый зал.

В просторном помещении все было готово к экзамену: под большим парадным портретом императрицы, являвшейся попечительницей Института благородных девиц, стоял длинный, накрытый зеленым сукном стол, за которым рассаживались члены экзаменационной комиссии. Возглавлял комиссию, по традиции, сам Николай Второй. Справа от него сели его супруга Александра Федоровна и Елена Александровна Ливен — начальница института; слева расположились преподаватели словесности, математики, естественных наук и закона Божьего. В центре зала, перед столом, рядами были расставлены стулья для выпускниц, а между колоннами занимали места родственники девушек и приглашенные гости.

Строго говоря, настоящие экзамены состоялись накануне, все оценки были уже выставлены, аттестаты заполнены, а сейчас предстояли, так сказать, показательные экзамены для гостей и царской четы. Девушки хорошо знали все ответы на подготовленные вопросы, да и сами вопросы были несложными. Их по очереди вызывали к столу и задавали по три-четыре вопроса из разных дисциплин. Услышав свою фамилию, Осинцева вышла вперед, едва сдерживая дрожь в коленках, но как только начала отвечать, волнение улеглось, и она даже была разочарована тем, что ее остановили и отправили на место, не дав продемонстрировать все свои знания.

Потом состоялось торжественное вручение аттестатов. Шесть лучших учениц получили из рук императрицы «шифр» — золотой вензель на серебристом муаровом банте. Сонечка не была в их числе, зато аттестат ей вручил сам император; в первый и, как оказалось, в последний раз она увидела Николая Второго так близко.

По окончании торжественной части царская семья удалилась, и атмосфера в зале стала гораздо более непринужденной. Поднялась легкая суета: столы и стулья убрали, свои места в конце зала заняли оркестранты. Гости поздравляли выпускниц, обменивались впечатлениями. Даже Кукурбита преобразилась. Взволнованная, промокая батистовым платочком повлажневшие глаза, прощалась она со своими, теперь уже бывшими, воспитанницами. Сонечке даже стало немного жалко ее: у девушек с завтрашнего дня начнется другая жизнь, полная интересных событий и удовольствий, а дни бедной Кукурбиты по-прежнему будут проходить в казенных стенах Смольного, и уже другие воспитанницы станут ее бояться и тихо ненавидеть. А ведь в одинокой жизни Анны Даниловны не было никого, кроме этих девушек, чужих дочерей, которым отдавала она, как умела, свою заботу.

Нестройные звуки приглашенного оркестра смолкли, и после минутной паузы полилась нежная и торжественная мелодия вальса Штрауса.

Сонечка стояла между своими родителями — графом Павлом Николаевичем Осинцевым, действительным статским советником и Марией Феоктистовной, урожденной Горчаковой. Взгляд девушки был прикован к Александру Леманну, идущему через весь зал в ее сторону, кровь прилила к щекам, пальцы судорожно сжали веер. Но граф прошел мимо и пригласил Елену Армфельд. «Кто бы сомневался…» — вздохнула про себя девушка. Вслед за первой, поистине блестящей парой, и другие закружились в вальсе.

Сонечка ощутила легкий толчок материнского локтя и, обернувшись, увидела перед собой брата Николя. Улыбаясь, он оправдывался за свое опоздание на торжественную часть выпускного вечера. Парадная форма офицера кавалерийского полка чрезвычайно ему шла. Рядом с ним стоял молодой человек в такой же форме, темноволосый, невысокого роста, но очень ладный, крепкий, как скакун калмыкской породы. В чертах его лица было что-то восточное: смуглая кожа, высокие скулы, тонкие черные усики.

— Позвольте представить — мой друг барон Шафиров, штаб-ротмистр, — сказал Николай, обращаясь главным образом к сестре.

Соня взглянула на товарища брата несколько небрежно, ей нравились высокие красавцы, такие как Леманн, и она все еще была разочарована. Во взгляде черных, как угольки, глаз она увидела легкую усмешку, словно барон прочитал ее мысли, и смутилась.

— Можно просто Серж, — улыбнулся он барышне, затем повернулся к ее родителям, учтиво спросил Марию Феоктистовну:

— Вы позволите пригласить Вашу дочь на тур вальса?

И, заручившись ее согласием, предложил девушке руку. Соня медлила, но он чуть слышно сказал:

— Вальс в разгаре, все ваши подруги уже танцуют.

Это было правдой, в середине зала кружилось много пар. Мимо пронесся Николай, успевший пригласить Зиночку Бежанович, за ними Леманн с Еленой. Соня поняла, что рискует остаться без первого вальса. Простоять у колонны на первом балу — что может быть ужаснее для девушки? И сказав «цыц» своим чувствам, она приняла приглашение.

Серж оказался прекрасным партнером, его сильные руки легко кружили Сонечку в вальсе. Он быстро и ловко лавировал между других пар, и она слегка волновалась: как бы ни споткнуться, ни запутаться в подоле собственного платья у всех на виду.

— Вы прекрасно танцуете, мадемуазель! — ободряюще шепнул барон ей на ушко, угадав ее волнение. Его дыхание приятно щекотало открытую шейку Сони, рука надежно обхватывала талию, и ей вдруг стало весело и свободно, хотелось кружиться и кружиться, чтобы мелькали мимо колонны, портреты, чужие лица, наряды, и не стало никакого дела до графа и вообще до всех присутствующих. Но музыка смолкла, Серж лихо развернул ее в последнем па так, что взметнулся подол юбки. Ее обрадовало, что он не откланялся, а остался стоять рядом.

Во время мазурки они улыбались, находя друг друга взглядами. В какой-то момент Соня оказалась в паре с Леманном, его глаза скользнули по ней равнодушно, и она была рада, когда напротив нее появился Серж. Во время танца лента, удерживающая прическу Сонечки, предательски зацепилась за эполет штаб-ротмистра. Он тут же остановился и отцепил ее, шепнув в розовое ушко:

— Надеюсь при следующей встрече получить эту ленту в подарок из Ваших милых ручек в качестве трофея.

Несмотря на этот маленький инцидент, Соне было весело, но прическа растрепалась, и по настоянию матушки бал пришлось покинуть. Николя увлеченно танцевал с Зиночкой, поэтому проводить до экипажа семейство Осинцевых вызвался Серж. На прощание барон получил приглашение графини «бывать в их доме запросто, по средам».

— По-моему, вполне достойный молодой человек. Впрочем, у нашего Николеньки и не может быть плохих друзей, — резюмировала Мария Феоктистовна, когда экипаж свернул на Смольную набережную. Павел Николаевич согласно кивнул. За долгие годы супружества он привык во всем соглашаться с женой, хотя поступал обычно по своему разумению.

Сонечка молчала. Она вдыхала легкие ароматы сирени и моря, принесенные свежим ветерком со стороны Финского залива, любовалась стройными зданиями, окутанными светлыми северными сумерками, и перебирала в памяти свои впечатления от насыщенного событиями дня.

А Серж… Что это было? Она пока не знала ответа на этот вопрос, но при мысли о нем на душе становилось радостно и немножко страшно.

Глава 2. Лето в имении

Солнечный лучик прокрался сквозь неплотно задернутые портьеры и коснулся лица спящей Сони. Она недовольно поморщилась и, что-то пробормотав, отвернулась, спрятала голову в подушки. В комнату заглянула горничная Агафья.

Агаша всю свою жизнь прожила в имении Осинцевых. Она была немногим старше Сони, их детство прошло вместе. Дочка горничной охотно играла с маленькой барышней, заодно помогая бонне присматривать за ней. Повзрослев, девушки сохранили душевную привязанность, осознавая, тем не менее, разницу в социальном положении.

— Барышня, пора вставать, завтрак уже подан, — ласково сказала горничная.

Из подушек раздалось недовольное бормотание.

— Ваш батюшка спрашивает, не хотите ли поехать с ним смотреть дальние покосы?

Растрепанная головка приподнялась над подушками:

— В тарантасе или верхом?

— Кажется, велено седлать Вагая.

Соня рывком села, спустив на пол босые ножки в батистовых панталонах .

— Так чего же ты копаешься? Давай скорее умываться. Воду принесла теплую?

Три года назад отец, к большому неудовольствию жены, подарил Сонечке рыжую кобылку. Ласка — так назвали лошадь — оказалась нрава спокойного, послушного, из всех способов передвижения предпочитала шаг или неспешную рысь. Софья полюбила прогулки верхом, но матушка категорически запретила ей выезжать одной, без сопровождения отца, поэтому она радовалась каждой возможности оседлать свою любимицу.

Солнце поднялось довольно высоко, когда Павел Николаевич с дочерью добрались до дальнего покоса. Пока отец разговаривал с мужиками, Софья, накинув повод на ветку орешника, оставила Ласку пастись, а сама пешком поднялась на ближний холм. Она хорошо знала все окрестности родительского имения, и это место было одним из самых любимых. С холма открывался чудесный вид на неспешно несущую холодные воды среди зарослей ракитника Плюссу, на освещенное неярким северным солнышком разноцветье лугов, соломенные крыши деревеньки на противоположном берегу речки, серую ленту дороги. На пригорке возле деревни сияла золоченым куполом белокаменная церковь. Она странно выделялась на фоне небогатых крестьянских дворов.

Соня опустилась в высокую траву и смотрела на мир сквозь слегка колышущиеся под легким ветерком метелки овсяницы, вдыхала тонкий аромат вереска, вслушивалась в стрекот кузнечиков. Из сосновой рощи доносилось задумчивое «ку-ку… ку-ку…». Мимо неподвижно сидящей девушки деловито пробежал ежик, на мгновение замер, смешно подергивая носом, и, фыркнув, исчез в траве. Мир вокруг был гармоничен и прекрасен, а душа отчего-то волновалась, словно ждала перемен.

Сзади зашуршали шаги, Павел Николаевич присел рядом с дочкой.

— Так и знал, что ты здесь… — и вздохнул, оглядевшись, — красота-то какая!

Помолчали, подставив лица летнему солнышку. Наконец отец встал, хлопнув себя по коленкам:

— Пора домой, матушка рассердится, ежели к обеду опоздаем.

Подъезжая к дому, наши путники увидели впереди себя экипаж.

— Кажется, Николя приехал, — обрадовалась Соня и пришпорила Ласку.

Однако седоков в экипаже оказалось двое. Во втором Соня узнала Сержа и немного смутилась. Дело в том, что в их последнюю встречу она вела себя… как бы это сказать?… немного странно и теперь испытывала неловкость.

А дело было так. После выпускного бала Сонечка готовилась к очередному приему в их петербургском доме на Мойке особенно тщательно: долго выбирала платье, дважды заставила Агашу переделать прическу. Но день принес ей разочарование: тот, кого она ждала, так и не пришел. Не появился он и в следующую среду. Близился Сонечкин день рождения, после которого было решено перебираться на лето в псковское имение, и она загрустила. Николя не заводил разговора о Серже, а ей спросить о нем не позволяло самолюбие.

Наступил день рождения. К обеду стали собираться гости. Софья пыталась выглядеть веселой, но у нее это плохо получалось. Гости раздражали, подарки не радовали. И когда из карих глаз готовы были закапать слезинки, лакей объявил о прибытии барона Шафирова. Сонечка, стараясь скрыть свое волнение, приняла из рук Сержа подарок — альбом в розовом сафьяновом переплете с тиснением, снабженный золоченой застежкой с замочком и ключиком.

— Это надежное хранилище девичьих тайн, — с улыбкой сказал барон. Открыв альбом, она прочла на первой странице:

«Еще не царствует река,

Но синий лед она уж топит;

Еще не тают облака,

Но снежный кубок солнцем допит,

Через притворенную дверь

Ты сердце шелестом тревожишь…

Еще не любишь ты, но верь:

Не полюбить уже не можешь…»[3]

И быстро захлопнула альбом, заперла на замочек от любопытных глаз.

Николя преподнес сестре прекрасное нотное издание — клавир новой оперетки Легара «Веселая вдова». У Сонечки загорелись глазки. Куда девались ее печаль и подступавшие слезы?! В окружении подружек она поспешила к роялю и тут же начала разбирать ноты. Серж стал рядом, помог преодолеть сложный пассаж. Кто-то пододвинул им банкетку, сидя рядышком они начали играть в четыре руки, смеясь, сбиваясь, мешая друг другу, сталкиваясь локтями. Их настроение заразило сначала молодежь, затем и остальных гостей, все подтянулись поближе к роялю. Софья чувствовала, что ведет себя неподобающим образом: ее возбуждение слишком очевидно, движения не в меру порывисты, сияющие глаза и румянец выдают ее чувства, но ничего не могла с собой поделать — ее несло, словно парусник в шторм.

Она заметила удивленный взгляд брата, обеспокоенность матери, любопытство гостей и, сославшись на внезапную головную боль, сбежала из гостиной. В своей комнате она залпом выпила стакан прохладной воды, распахнула окно и упала на софу. Постепенно успокоившись, девушка заставила себя вернуться к гостям. Но Сержа в гостиной уже не было, он уехал, не дожидаясь праздничного обеда.

И вот теперь они встретились на пыльной дороге, и Софья не знала, как себя держать. Возникшую неловкость сгладил Серж, улыбнувшись, как ни в чем не бывало:

— Здравствуйте, прелестная амазонка! Нежданного гостя не прогоните?

— Барон едет в имение своей матушки, тут, недалеко, под Гдовом. Я пригласил его погостить у нас, — пояснил Николя.

— Конечно, добро пожаловать, мы рады друзьям Николеньки. Вам, молодым, вместе весело, а нам, старикам, ваше веселье в радость, — добавил подъехавший на своем Вагае граф.

С приездом Николя и Сержа жизнь в имении Осинцевых преобразилась, казалось, само время встряхнулось и побежало быстрее. Дни заполнились развлечениями и забавами. Молодежь то затевала игру в лапту, то, уже в сумерках, придававших таинственность знакомым аллейкам, играла в прятки, то переворачивала содержимое сундуков в поисках подходящей одежды для модной светской забавы «живые картины», то разыгрывала шарады. Даже такое скучное занятие, как лото, они превращали в веселое развлечение. Соня забросила пяльцы с незаконченной вышивкой и недочитанный роман, он казался ей скучным по сравнению с ее нынешней, наполненной событиями, жизнью.

Во всех затеях старших с азартом участвовал Петя — младший брат Софьи и Николая.

Петенька появился на свет, когда Соне только-только исполнилось четыре года. Для нее это было грандиозным событием. Она внимательно рассматривала маленькое существо, лежащее в батистовых пеленках, и силилась понять, откуда же он взялся? Ведь не было — и вдруг вот он, младший брат!

— Ой, мамочка, он же лысый… — беспокоилась она.

— Ничего, волосики отрастут, — улыбалась мама, — ты тоже появилась на свет лысой, а сейчас смотри, какая коса выросла.

Сонечка недоверчиво посмотрела на маму, уж не шутит ли она.

— Ой, у него и зубиков нет! Ни одного… как же он жить будет, без зубов?

— И зубки тоже вырастут в свое время, пока они ему не нужны.

Мама оказалась права, скоро голова брата покрылась нежным пушком. С каждым днем Петя становился все симпатичнее и интереснее, Сонечка привязалась к нему всем своим детским сердечком, брат отвечал ей такой же нежной привязанностью. Когда Соне исполнилось девять лет, и ее увезли учиться в институт благородных девиц, труднее всего ей далась разлука с младшим братом, много слез пролила она украдкой в казенную подушку. Зато сколько радости приносили встречи во время вакаций!

Теперь Петя ростом почти догнал сестру, у него начал ломаться голос и появился темный пушок над верхней губой. Он старался ни в чем не отставать от старших и сильно переживал, если это ему не удавалось. Восторженность сменялась слезами, которые так же быстро просыхали.

Так, в забавах, прогулках, вечерних посиделках за чаем незаметно пролетела неделя, затем вторая.

Ясным июльским утром в самом прекрасном настроении Сонечка спустилась к завтраку. В столовой никого не оказалось. Голос с легкой картавинкой, принадлежащий Сержу, доносился с террасы. Там же Соня застала отца и старшего брата. С озабоченными лицами они просматривали прибывшие накануне газеты и негромко переговаривались. На приветствие девушки ответил только Серж.

— Что случилось? Что у вас такие лица, словно вам перца в кофе подсыпали? — Соня постаралась опуститься в шезлонг как можно грациознее.

— В Сараево убиты эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского трона, и его супруга герцогиня София. Австро-Венгрия объявила Сербии ультиматум, — не поднимая лица от газеты, ответил ей Николя. Серж задумчиво смотрел куда-то вдаль, поверх крон деревьев.

С Софьи слетела беззаботность, всеобщая тревога передалась и ей.

— Как это ужасно! Сараево — это, кажется, где-то в юго-восточной Европе?

— Совершенно верно, — отозвался Павел Николаевич.

— Но… это же довольно далеко от нас? — неуверенно спросила Соня.

— Какое это имеет отношение к нам? Что вы все такие…?

— Боюсь, что это может иметь к нам весьма прямое отношение. Как бы это убийство не оказалось той искрой, от которой рванет весь пороховой склад, называемый Европой, — подал голос Серж.

За завтраком гость объявил о решении незамедлительно ехать в имение своей матушки. Прощаясь с опечаленной Соней, он сказал:

— Надеюсь вскоре вновь Вас увидеть, если я Вам еще не надоел.

— Я буду ждать встречи, — совсем тихо ответила она.

А Петя втайне был даже рад отъезду гостя, очень его стало беспокоить внимание Сержа к сестре, он ревниво ловил их взгляды, касания рук, фразы «со значением». Соня его сестра, и делить ее дружбу и любовь он ни с кем не собирается!

После отъезда гостя жизнь в имении вошла в привычное русло. Мария Феоктистовна обсуждала с кухаркой способы засолки огурцов, собственноручно готовила ягодные настойки, чтобы зимой удивлять гостей и баловать мужа. Павел Николаевич разъезжал с управляющим по имению, погрузившись в хозяйственные заботы. «Летний день, знаете, год кормит» — частенько повторял он. Николай, взяв отцовское ружье, отправлялся затемно с егерем уток пострелять, а после обеда любил поспать на сеновале.

— Свежее, душистое сено лучше всякой перины, — отвечал он на матушкины сетования. Софья вновь достала пяльцы и принялась за прерванную работу. Только дело что-то не спорилось, часто иголка замирала в пальцах, а взгляд устремлялся в одну точку. Петенька то лежал с книгой на досках купальни, то ставил силки на птиц в ближней роще. Он не знал, куда себя деть, и уже жалел об отъезде Сержа, все-таки с ним было куда веселее.

Жизнь текла размеренно, так же светило солнце, пели птицы, занималась повседневными делами прислуга, и тревога, в связи с происшествием в Сараево, подзабылась. Казалось, это дело дипломатов — уладить конфликт, за то они жалование получают.

Прошло чуть больше недели, и вновь у крыльца барского дома остановилась коляска с откинутым верхом. Соня наблюдала из окна своей комнаты как Серж, выйдя из экипажа, здоровается с Петей и Марией Феоктистовной, как раскланивается с ним высыпавшая на крыльцо прислуга, радуясь поводу немного побездельничать и поглазеть, как он ищет глазами ее, Соню. Увидел, улыбнулся, слегка поклонился, сняв картуз.

На следующее утро решено было отправиться в ближнюю рощу по ягоды. Николя только присвистнул, увидев сестру в новом сатиновом платье, открывавшем по последней моде стройные щиколотки. Головку украшала соломенная шляпка с атласными лентами цвета весенней зелени. Такой же лентой была перехвачена тонкая девичья талия. Удивительно, как похорошела она этим летом, как идет ей особенный блеск в глазах, появившийся с приездом Сержа. Даже не верится, что это та самая девчушка, которую еще прошлым летом он пугал жуками и лягушками.

Молодежь разбрелась по пронизанной солнцем роще, перекликаясь и аукая.

— Софьюшка, идите сюда, смотрите, что я нашел! — раздался с опушки голос Сержа. Соня поспешила на зов. Петя тоже побежал, было, следом, но старший брат перехватил и отвлек его, посулив показать нору барсука.

В руках у Сержа был целый букетик земляники, тонкие стебельки клонились под тяжестью сочных ягод.

— Держите, это Вам. Последние этим летом.

Он поднял букетик над ее лицом, она потянулась губами к ягодке.

— Сонечка, — сказал он просто, — я ездил к матушке не только повидаться, но и спросить ее благословения. Хочу сегодня просить Вашей руки у Павла Николаевича. Вы позволите? Согласны стать моей женой?

Это было так внезапно, и в то же время так ожидаемо, что девушка растерялась. Она столько раз представляла в своих мечтах, как это случится у нее, а все оказалось так просто! Всего несколько слов решают ее судьбу? А вокруг все так же сияет солнце, жужжит шмель, серебряным колокольчиком рассыпается в роще песенка зарянки. Ничего в мире не изменилось! И прямо сейчас ей надо дать ответ. Серж смотрит на нее внимательно-внимательно, словно читая ее мысли, как тогда, на балу.

— Я… да… я согласна.

Вот и все, отныне она связана словом, судьба ее решена.

После обеда отец с гостем удалились в кабинет Павла Николаевича, затем туда же пригласили матушку и Соню. Родители, как положено, благословили молодых, но свадьбу решено было отложить до следующей пасхи. Сержу нужно было время, чтобы закончить службу, выйти в отставку и заняться подготовкой дома для семейной жизни в своем имении. В этом доме давно никто, кроме управляющего, не жил, поэтому работы предстояло немало. Да и петербургская холостяцкая квартира Сержа нуждалась в ремонте. Кроме того, свадьба, венчание требовали немалых средств.

Все эти практические соображения не только вернули влюбленных на землю, но и сблизили, придали определенность их отношениям. Теперь у них появилось общее будущее, общие заботы. Помолвку решено было огласить осенью, по возвращении в Петербург.

Петя, узнав о предстоящем замужестве сестры, поначалу надулся, но поразмыслив, решил, что раз уж ей так необходимо выйти замуж, то пусть лучше за Сержа, он свой и к нему, Пете, относится дружески.

За вечерним чаем разговор зашел о том, что в ближайшие дни молодым офицерам предстоит возвращаться в свой полк, отпуск подошел к концу. Решено было ехать в ближайшую субботу.

А утром с почтой привезли свежие газеты. На первых страницах бросились в глаза заголовки: «Война в Европе!», « Сербский кризис послужил поводом к войне!», «28-го июля 1914 года Австро-Венгрия объявила войну Сербии!», «Мобилизация в странах Тройственного союза». С этой же почтой прибыло предписание командира полка Николаю немедленно прибыть к месту службы. Все потрясенно молчали.

В тот же день Николай и Серж спешно уехали. Прощаясь с Соней, Серж сказал:

— Вы в моем сердце навсегда. Верьте, что бы ни случилось, я обязательно вернусь. Идти не смогу — приползу. Все мои мысли будут с Вами. Только дождитесь!

Соня стиснула руки:

— Но… надеюсь, это ненадолго? Вас не отправят на войну? Россия ведь не участвует в войне? Я буду молиться за вас с Николя. И буду писать вам часто-часто.

Дом опустел и притих в ожидании дальнейших событий.

Глава 3. Госпиталь

Сонечка шла по Гороховой, пряча озябшие руки в меховую муфту. Под ногами месиво из тающего снега, а под ним предательская корка льда. Серенький мартовский день клонился к сумеркам и, казалось, все вокруг перекрасил в серый цвет: серые дома, придавленные низким серым небом, серый снег под ногами. Мимо проехал, обдав Соню брызгами, серый грузовик, в кузове которого, как оловянные солдатики в коробке, сидели люди в серых шинелях. И настроение у девушки было под стать этому ненастному дню.

Вскоре после отъезда брата и жениха (как странно и непривычно было для Сонечки так называть Сержа!) Россия вступила в большую войну. Поначалу война казалась чем-то далеким, хоть и грозным, жизнь в имении Осинцевых текла по заведенному порядку. От Николя и Сержа регулярно приходили бодрые весточки. Сонечка искала и находила в письмах жениха нежные, ласковые слова в свой адрес.

Но с началом осени мир вокруг начал меняться, понемногу, затем все явственней: молодых работников забрали в армию, конфисковали лучших лошадей. Газеты пестрели известиями о тяжелых боях в Бельгии, Франции. В сентябре Осинцевы вернулись в Петербург, который теперь именовался на русский манер — Петроградом. Город жил известиями с фронта, свежие газеты расхватывались моментально. В театрах вместо обычных для осени премьер устраивались благотворительные концерты, сборы от которых шли на нужды армии. В гостиных дамы собирались не на светские приемы, а для того, чтобы вязать теплые носки и готовить посылки на фронт, это считалось хорошим тоном.

Письма от Николя и Сержа приходили из Польши, сначала из-под Кракова, потом из-под Варшавы. Писать они стали реже, и тон писем изменился, стал более приземленным и каким-то усталым, романтики в них поубавилось.

Зимой тысяча девятьсот пятнадцатого года военные действия переместились из западной Европы на восток, к самым границам Российской империи. Жизнь в Петрограде резко изменилась, город словно притих в тревоге. Вместо обычных в это время года балов и увеселений открывались госпитали, по нечищеным мостовым маршировали солдаты, проезжали крытые брезентом машины с красными крестами в белом круге. С каждым днем все хуже становилось с продовольствием, все неспокойнее на улицах. В обиход вошли новые слова: стачка, митинг, демонстрация, забастовка.

Однажды в газете, забытой отцом на кофейном столике в гостиной, Соня увидела фото женщин в белых фартуках и косынках с крестом. Статья о сестрах милосердия, самоотверженно работающих в прифронтовых госпиталях, поразила ее воображение, она представила себя, выносящей раненых с поля боя, ухаживающей за больными, и решила, что ее место на фронте. Но только как туда попасть не знала. Соня написала о своем решении Сержу, в ответ получила сразу два письма — от жениха и от брата. Оба писали, чтобы она выкинула эту мысль из головы, что реальность сильно отличается от той картинки, которую нарисовало ее воображение, пусть лучше вяжет варежки, шьет кисеты и собирает посылки на фронт да поддерживает родителей. Это были их последние письма, с тех пор, вот уже два месяца не было никаких известий.

На углу Гороховой и Казанской девушку окликнул знакомый голос:

— Осинцева! Соня, стой!

Через перекресток к ней спешила Оля Чекмарева, ее институтская подружка. Девушки не виделись с выпускного вечера. Казалось, это было очень давно, так за эти месяцы изменилась их жизнь! Да и сами они изменились. Соня с удивлением оглядела подругу, ее голова и плечи были покрыты большим темным платком, прихваченным под подбородком, отчего она стала похожа на монашку. Девушки разговорились. Соня рассказала, что возвращается домой от баронессы Лавровской, в доме которой собираются дамы для благотворительных дел: щиплют корпию для госпиталей, вяжут варежки и носки для солдат, собирают посылки на фронт.

— Хорошее дело, — ответила Оленька, — а я пошла в сестры милосердия, работаю в госпитале. Здесь, недалеко, на углу Демидовской и Казанской, в бывшей гимназии.

У Сони округлились глаза:

— Какая ты молодец! Настоящим делом занимаешься. Я тоже хочу! Меня в сестры милосердия возьмут?

— Отчего же не взять? У нас так не хватает рук. Только это ведь не такое приятное занятие. На фотографиях в газетах и журналах все чистенько-аккуратненько и все улыбаются, а на деле кровь, боль и страдания. Выдержишь?

— Ну, ты же смогла!

— Я другое дело. Я из-за брата туда пошла, ранили его тяжело… в этот госпиталь и привезли, но спасти так и не смогли. А я здесь и осталась, за другими ранеными ухаживать.

— У меня тоже брат на фронте… и жених… писем третий месяц нет…

Ольга, подумав, кивнула:

— Что же, приходи завтра утром к восьми часам к бывшей гимназии, похлопочу за тебя.

На том и расстались.

Ночью Соня спала плохо, боялась проспать, да и нелегкий разговор с родителями добавил волнения. В споре она держалась уверенно, отстояла свое решение, но наедине со своими мыслями весь апломб растаял, уступив место тревоге и сомнениям.

Однако к назначенному времени она уже была в Демидовском переулке у входа в гимназию, над которым весенний ветерок лениво полоскал белый флаг с красным крестом. Ольга заметила бледность подруги, круги под глазами.

— Волнуешься? Ничего, я тоже волновалась в первый день. Научишься, привыкнешь.

Под высокими сводами коридора гулко отдавался скрип колес каталки, на которой две женщины везли человека с забинтованной головой. Вместо правой руки из-под простыни торчало что-то непонятное. Соня догадалась, что этот забинтованный обрубок — то, что осталось после ампутации руки. Ей стало страшно. Подруга не обратила никакого внимания на тележку.

— Ты подожди здесь, я быстро, — и на ходу снимая пальто и шаль, скрылась за одной из дверей.

Несколько раненых в одинаковых фланелевых халатах, стоящие вдоль стены в молчаливой очереди в процедурную, с любопытством рассматривали барышню. В коридоре пахло карболкой, лекарствами и чем-то еще, тошнотворным, отдаленно-знакомым. Соня вспомнила, что такой же запах исходил от умиравшей собаки, угодившей по неосторожности под копыта лошади. Картинка из детства живо всплыла перед ее глазами.

Ольга, уже переодетая в белый фартук и косынку, вернулась с доктором. Рукава его белого халата были засучены, обнажая мускулистые руки с толстыми короткими пальцами. Поверх халата на нем был надет забрызганный кровью клеенчатый фартук. Он внимательно оглядел Соню сквозь круглое пенсне, криво сидящее на его мясистом носу.

— Что, барышня, решили послужить Отечеству? Похвально, похвально. Будете пока ухаживать за ранеными: покормить там, переодеть, судно подать, успокоить, письмецо написать. Дело нехитрое. Остальному по ходу дела научитесь. С вопросами, ежели что, к Чекмаревой обращайтесь.

В сестринской Соня переоделась в униформу и едва узнала себя в высоком мутном зеркале.

— Дежурить будешь в пятой и шестой палатах, там выздоравливающие лежат. А меня, если понадоблюсь, найдешь в первой или второй. Да, и еще: будь с некоторыми построже, они как дети, махом на шею сядут, если слабину почуют.

В бывшей классной комнате, вместо парт, тесно стояли в два ряда железные койки. Около двух десятков раненых с любопытством разглядывали новенькую сестричку. Воздух в палате был еще более тяжелым, чем в коридоре, от неприятных запахов к горлу подкатывала тошнота. Соня попыталась приоткрыть окно, с трудом дотянувшись до фрамуги. И тут же с соседней кровати раздался недовольный голос:

— А ну, закрой! Дует.

Голос принадлежал пожилому солдату, из-под бинтов на девушку смотрели недобрые глаза.

— Судно лучше подай!

Преодолевая брезгливость, Соня неумело затолкала судно под одеяло.

— Сестра, воды! — раздался голос из противоположного угла.

— Эй, сестричка, помоги повернуться на другой бок!

— Судно-то забери!

Соня спешила от одного больного к другому, стараясь выполнять свои обязанности как можно лучше.

В дверь заглянул щуплый солдатик на костылях:

— Сестричка здеся? В третьей Пряжкину плохо, врача бы…

Соня поспешила в третью палату, с одной из подушек на нее глянули жалобные глаза совсем юного парнишки:

— Мокро что-то…

Откинув простыню, Соня увидела пропитавшуюся кровью и гноем повязку на животе, расплывающееся на простыне пятно. В глазах у нее потемнело, стены поехали вверх.

Очнулась от резкого запаха нашатыря, над ней склонился уже знакомый врач.

— Ты, голубушка, держи себя в руках, или дома сиди, цветочки крестиком вышивай, — сказал он жестко, — а мне с тобой возиться некогда, меня раненые ждут.

Соня с трудом поднялась с пола, держась за опустевшую кровать с окровавленной простыней.

— Сестра, помоги подняться, мне бы выйти покурить…

— Сейчас, сейчас, подождите минуточку, — пробормотала Соня. Держась за стенку, на подгибающихся ногах вышла в коридор, и поспешила к выходу. На крыльце ее вырвало, на свежем воздухе стало легче. Она присела на ступеньки, чтобы отдышаться. Ей отчаянно не хотелось возвращаться в это царство страданий и боли.

К крыльцу подкатил крытый грузовик, из кабины выпрыгнул военный, на ходу вытаскивая бумаги из планшета, крикнул Соне:

— Эй, сестренка, не спи, зови санитаров, выгружайте раненых.

Соня вернулась в здание госпиталя, в растерянности остановилась в коридоре — куда бежать-то? Мимо широкими шагами прошел офицер, сердито зыркнул на девушку:

— Ну, чего столбом встала, барышня?! — и зычно крикнул, — Эй, принимайте пополнение!

Его голос эхом прокатился под сводами коридора, захлопали двери, поднялась суета, санитары сгибались под тяжестью носилок. Соня увидела Ольгу. Та, спокойная, собранная, стояла на входе и отдавала распоряжения, кого нести в палаты, кого в перевязочную, а кого поближе к операционной. Соня тоже оказалась вовлеченной в суету, толкала перед собой каталку с тяжелораненым. Голова его была забинтована, на месте лица — сплошная запекшаяся кровавая корка. Оставив каталку около перевязочной, Софья присела над носилками с раненым, тихо просившем: «пить…». Она сбегала за кружкой, склонилась над солдатиком.

— Ты что делаешь?! — раздался сердитый окрик над ее головой. — Ранение в живот, поить нельзя! Только губы бинтом смочи, — уже более мягким тоном сказал незнакомец в белом халате, наброшенном поверх военной формы.

Коридор заполнился носилками, пациентов постепенно распределяли по местам. Соня заставила себя вернуться в шестую палату. На месте юного солдатика уже лежал другой раненый из только что поступивших.

— Сестренка, ногу сдавило, поверни ее поудобнее, жалобно сказал он.

Соня откинула край одеяла…, вместо ноги увидела перевязанную запекшимися от крови бинтами культю.

— Что там с моей ногой? — с надеждой глядя в ее побелевшее лицо, спросил парнишка.

В этот момент Соня почувствовала, как по ее бедру поверх юбки легко скользит чья-то рука. Она отскочила в сторону, резко обернулась. На соседней кровати лежал рыжий парень, нагло ухмыляясь щербатым ртом, и тянул к ней здоровую руку, вторая, загипсованная, висела на косынке.

Это происшествие оказалось последней каплей. Соня метнулась к двери, на ходу срывая с себя фартук и косынку, забежала в сестринскую, схватила в охапку шубку, шапку, муфту и пулей вылетела из госпиталя. Почти всю дорогу до дома она бежала, размазывая по щекам слезы и приговаривая: «Больше никогда…, больше ни за что…». Быстро, словно за ней гнались, пересекла гостиную, мимо встревоженных родителей, и закрылась в своей комнате. Она плакала, упав в подушки, и не отвечала на стук в дверь.

Словно две женщины спорили в ее голове. Одна строго выговаривала:

— Как ты можешь бросить раненых, которые так нуждаются в твоей помощи?! Завтра же возьмешь себя в руки и вернешься в госпиталь!

А вторая жалобно отвечала:

— Но я не могу! Я не выдержу! Пожалуйста, не надо!

— Как тебе не стыдно! А как Ольга выдерживает? Она может, значит, и ты сможешь.

— Она может, а я нет!

— А если сейчас, когда ты прячешься в подушках, твой брат или жених лежат раненые и так же нуждаются в помощи?

Соня явственно представила на месте сегодняшнего раненого с культей вместо ноги Сержа, вскрикнула и забилась в истерике.

Потом ей казалось, что она лежит в поле, вокруг в темноте стонут и шевелятся раненые. Они зовут ее, а она не может встать. Где-то далеко раздается глухой топот копыт, он приближается, все явственней содрогается земля. Конница все ближе, ближе, вот над ее головой замелькали копыта. Соня сжалась в комочек в ожидании удара. Но топот стал удаляться, все дальше, дальше… тише, тише…

Очнулась она днем. В кресле, прикрыв лицо от солнечных лучей платком, дремала Агаша. Соня тихонько окликнула подругу, та тут же вскинулась.

— Лежите, лежите, барышня! Доктор не велел пока вставать.

— Что со мной?

— Доктор сказал — нервная горячка. Это пройдет, нужен только покой.

Вечером больную навестил врач, совсем молодой, видимо, вчерашний студент. Однако держался он уверенно, и к себе располагал. Соня с ним разоткровенничалась, рассказала о причине своего нервного расстройства.

— Мне стыдно, что я сбежала, но я не чувствую в себе сил, чтобы вернуться в госпиталь.

— Возвращаться туда Вам точно не стоит. И корить себя не за что. Просто медицина — это не Ваше призвание. Мы же все разные, не всем суждено родиться Жанной д'Арк. Ваша подруга нашла свой путь служения Отечеству, а Вам надо искать свой.

— А мой путь в чем? В вышивании цветочков? — с горечью спросила Соня.

— Может быть и в вышивании. Красота тоже нужна людям. Ищите, и обязательно найдете. Чтобы быть полезной другим, нужно, как минимум, быть здоровой, так что поправляйтесь, набирайтесь сил и берегите себя.

«То-то ты отсиживаешься в тылу, пока другие воюют! Себя бережешь!» — с досадой подумала Соня, и тут же устыдилась своих недобрых мыслей — оказалось, что доктор прихрамывает на правую ногу. Стоя у окна, она провожала взглядом его торопливо ковыляющую фигуру. А в глубине души рождалось успокоение: она больна, следовательно, не надо договариваться со своей совестью.

Глава 4. Петроград

Молодой организм быстро справился с болезнью, а природный оптимизм помог выбраться из депрессии. Но стоило Соне остаться наедине со своими мыслями, как коварная дама Совесть начинала ее мучить. Сидеть без дела было невыносимо. Заниматься привычным дамским рукоделием казалось кощунством. Спасло газетное объявление о приеме девушек на курсы машинисток. И уже через месяц Сонечка бойко стучала по клавишам «Ремингтона» в издательстве газеты «Вечернее время».

Она коротко остригла волосы, научилась красиво курить пахитоску, носила простую черную юбку с белой блузкой и черным галстуком, и в шумной суете редакции чувствовала себя как рыба в воде. Новости с фронта она теперь узнавала одной из первых, еще до того, как их «причешут» для читателей.

А известия эти пугали. Вынужденная воевать одновременно с Германией, Австро-Венгрией, Италией, Болгарией и Турцией, Русская армия терпела одно поражение за другим, отступала, неся огромные потери. Восточный фронт был взломан, не хватало продовольствия и боеприпасов. Союзники Англия и Франция предоставили Россию ее судьбе. Где-то в этой мясорубке потерялись самые дорогие Соне люди — брат и жених. От них по-прежнему не было известий. Оставалось только надеяться.

Не имея возможности общаться с Сержем хотя бы в письмах, Сонечка привыкла разговаривать с ним в своих мыслях. Она задавала ему вопросы и сама же за него отвечала, приписывая ему слова, которые хотела слышать. Скоро она уже путала реального Сержа с этим, ею придуманным. Он в ее воображении становился все более идеальным, все менее похожим на настоящего. Их недолгое знакомство привело к тому, что Соня успела узнать только его достоинства и не заметила недостатков. Черты его лица стали расплываться перед мысленным взором, например, она не могла вспомнить какой формы у него уши, с какой стороны у него родинка на шее — справа или слева. Она вглядывалась в маленькую фотокарточку жениха, хранившуюся в медальоне на ее груди, стараясь удержать в памяти его реальный облик.

Ранним майским утром Сонечку разбудил стук в окно. Она вскочила с постели, отдернула портьеру — с подоконника вспорхнула синичка. А вечером того же дня дома ее встретили счастливые лица родных. Петя, обхватив сестру за плечи, закружил ее по гостиной:

— От Николеньки письмо! Он жив! Нашелся!

Листок был исписан аккуратным женским почерком. В письме сообщалось, что Николай лечится в одном из Киевских госпиталей после ранения, идет на поправку, но правая рука пока на перевязи, поэтому письмо написано с его слов сестрой милосердия. Чувствует он себя хорошо, чего и всем близким желает. Возможно, после выписки ему дадут несколько дней отпуска, и он сможет навестить семью перед возвращением в полк.

О Серже в письме не было ни слова. Сердце Сони сжалось от нехороших предчувствий.

А несколькими днями позже, воскресным утром, всех разбудил отчаянный трезвон колокольчика в прихожей. Заспанная Агаша в чепце и ночной кофте поверх рубашки поспешила к парадной двери, и едва открыв, оказалась в объятиях Николая. Он сгреб ее в охапку, закружил по прихожей. На его зычный голос и на визг Агаши сбежались все домочадцы. Восторгам, поцелуям, объятиям не было конца! Оказалось, что письмо шло так долго, что его автор успел поправиться и чуть не обогнал свое послание.

Улучив удобный момент после завтрака, Сонечка задала брату мучивший ее вопрос:

— А что с Сержем?

Брат помрачнел, не спеша закурил. В тишине было слышно, как кошка спрыгнула с кресла.

— Я не хотел писать об этом в письме, решил рассказать при встрече, — сказал он после минутной паузы. — Сержа больше нет. Геройски погиб в бою в Нарочских болотах… Что там творилось — просто ад! Мы были вынуждены отступить… да что там отступить — бежали под перекрестным огнем, утопая в жиже. Наши позиции заняли австрияки, забрать раненых, убитых не было возможности…. Нас всего-то горсточка осталась, прорвавшихся из окружения, но Сержа среди нас не оказалось. Люди видели, что рядом с ним разорвался снаряд, видели, как он упал. Шансов, что он мог выжить нет, тем более, австрияки пленных не брали, добивали раненых штыками. Так что, сестренка, как ни больно мне это тебе говорить, Сержа мы больше не увидим, прими этот факт. Не ты одна не дождалась жениха с фронта, сейчас таких тысячи. Что поделаешь? Война, будь она проклята!

Мария Феоктистовна заплакала, промокая уголки глаз батистовым платочком, а у Софьи слез не было. Она и хотела бы выплакаться, но словно камень навалился ей на грудь, мешая дышать, не давая выхода слезам. Она овдовела, не успев выйти замуж. Все картины семейного счастья, что рисовались в ее воображении все эти месяцы, вмиг оказались замазаны глухой черной краской. Никогда больше, никогда… перед ней словно захлопнулась дверь, отсекая предначертанную ей дорогу. Теперь ее ждала другая, неведомая тропинка, и куда она заведет — один Бог знает…

А между тем, время неумолимо шло, с каждым часом приближая отъезд брата на фронт. Все домашние буквально не отходили от Николя ни на шаг, стараясь сделать его пребывание дома как можно приятнее и комфортнее, а ему от этого становилось только тяжелее, думалось, что, может быть, он видит родные лица, родные стены в последний раз. Соне хотелось поймать время за хвостик и удержать, чтобы не бежало так быстро. Она все расспрашивала брата о Сереже, каким он был в повседневной жизни, в сражениях.

— Да зачем тебе это знать? — вздыхал Николай, — нет его больше, смирись с этим.

— Хочу сберечь хотя бы память о нем, понять, какой была бы наша семейная жизнь. Теперь уж мне не суждено быть счастливой. Никого больше я не полюблю так, как его, — горестно вздыхала Соня.

— Ты эти мысли брось! Девятнадцать лет! Все еще у тебя будет, и любовь, и семья, и детишки. Когда-то же эта война проклятая закончится.

— Нет, ничего уже не будет…

— Это у Сержа уже ничего не будет. И у тысяч других, убитых. А ты живая! Значит все еще впереди. Живи за себя и за него.

Николай погладил пушистую, низко склоненную голову сестры:

— Остригла косу, изменилась, повзрослела… Береги себя, сестренка. За родителями присматривай, постарели они за этот год. И за Петькой смотри в оба! Как бы не удрал на фронт. Они в этом возрасте все «герои».

День отъезда Николая стал одним из самых тягостных в жизни семьи. Да еще Петя усугубил ситуацию, заявив, что тоже собирается отправиться на войну вместе с братом, а если Николай его с собой не возьмет, то он сбежит из дома и доберется до фронта сам. Матушка схватилась за сердце, Агаша побежала за сердечными каплями. Пришлось старшему брату объяснить как можно строже:

— Твое дело — закончить лицей, да получить хорошую специальность, только тогда от тебя будет толк. А недоучкой ты сгодишься разве что в солдаты, и то до первого боя. Убьют, вот и весь прок. И вообще, пока меня нет, ты остаешься главным защитником в семье, отвечаешь за родителей и сестру. Что будет с ними, если ты их бросишь и сбежишь?!

Этот инцидент несколько отвлек домочадцев, пока все ахали вокруг Пети, Николай покинул дом.

После отъезда брата, Соня ходила сама не своя. Спасала служба, в редакционной суете она забывалась, отвлекалась от своей беды. Работа оказалась важной еще в одном аспекте: ее заработок становился все более заметным подспорьем для семьи. Ручеек доходов от имения становился все более тонким. Прежнего, надежного управляющего забрали в армию, в интендантскую службу, а новый жаловался на катастрофическую нехватку рабочих рук, на повсеместное недовольство и неподчинение не только крестьян, но даже баб. Арендную плату собрать не удавалось. Крестьяне деревни Якушино самовольно распахали Алешкинский луг, в березовой роще обнаружены вырубки, а кто это сделал, дознаться не удалось. Решено было, что семья, кроме Софьи с Агашей, переберется на лето в свое псковское гнездо, в надежде, что с хозяйским приглядом дела поправятся, да и жизнь в имении куда дешевле столичной.

Однако уже к августу Осинцевы вернулись в Петроград. В соседнем уезде крестьяне запалили помещичью усадьбу, оставаться в имении стало небезопасным. Павел Николаевич недоумевал: он славился своими либеральными взглядами и всегда ладил с окрестными крестьянами. И церковно-приходскую школу в селе открыл, и амбулаторию организовал, крестьяне относились к нему с уважением. Но и он почувствовал, как накаляется недовольство среди народа. Местный урядник сетовал, что появились в деревнях какие-то личности, раздают газетки, брошюрки, смуту в умах сеют.

Жизнь становилась все более непредсказуемой и непонятной. Петроград захлестнули беспорядки. По дороге на работу Соня часто натыкалась на демонстрантов, несущих плакаты «Хлеба!», «Долой войну!», «Долой самодержавие!». Она бы и сама пошла с плакатом «Долой войну!», но не представляла себе, как можно прекратить войну, навязанную врагами Отечества, а забастовку на оружейном заводе считала преступлением перед теми, кто сражается на фронте. Воспитанная для совсем другой жизни, она плохо понимала нынешнюю.

Как-то Софья зашла в комнату брата в поисках чистой тетрадки. Пети не было дома. Она с беспокойством подумала, что брат стал часто куда-то пропадать. Заметила уголок газеты, торчащей из-под подушки, это оказалось эсеровское издание «Воля народа», там же лежала брошюра «Программа партии Социалистов-революционеров». Соня в растерянности опустилась на постель. Так вот чем заняты мысли и время брата, а она-то все еще считает его ребенком! Об эсерах она знала только то, что они убили дядю императора, покушались на самого императора, обвинялись во многих других политических убийствах. Именно они подстрекали к крестьянским волнениям, поджогам усадьб. Ей стало страшно: что может быть общего у Пети, доброго домашнего мальчика, с этими ужасными людьми?!

Софья решила не пугать родителей, а самой поговорить с братом, вразумить его. Но разговор не получился, Петя неожиданно резко ее оборвал.

— Что ты в этом понимаешь? А не понимаешь, так и не лезь! Я вырос, сам разберусь, что к чему. И нечего рыться в моих вещах! Будешь мне препятствовать — уйду из дома.

Вот тебе и милый мальчик! Петя повзрослел, и с этим придется как-то считаться — поняла Соня. Еще одной тревогой в ее сердце стало больше. Был бы Николай дома, он бы сумел удержать брата.

Продрогшим ноябрьским утром, придя в редакцию, Софья сняла манто, отряхнула капли дождя, и собиралась пристроить сушиться зонт. Взгляд скользнул по кипе свежих газет и зацепился за заголовок «Подвиг сестры милосердия Ольги Чекмаревой». Забыв про зонт, Софья схватила газету. На карандашном рисунке была изображена девушка в черном, прихваченном под подбородком, платке, бегущая в окружении солдат на немецкий окоп. Ниже Соня прочитала следующее: «В августе 1916 года девица Ольга Чекмарева, невзирая на протесты родителей, отправилась на фронт санитаром 63 Петроградского полка. За три месяца боев девушка вынесла из-под огня свыше пятисот раненых сослуживцев, в том числе и командира полка полковника Н. Н. Берга. В тяжелом бою под Луцком в 7 роте, где Ольга служила санитаром, были убиты все офицеры. Дрогнув, солдаты начали отступать. Вдруг из окопа поднялась Ольга.

— Куда же вы, здесь же раненые! — крикнула она и бросилась в бой. Солдаты повернули за ней. Атака перешла в рукопашную, немцы обратились в бегство. Бой был выигран, но сама сестра милосердия погибла, ее скосило пулеметной очередью. За этот подвиг Ольга Чекмарева представлена к боевой награде — Георгиевскому кресту, посмертно».

Соня сидела, словно оглушенная, вновь и вновь перечитывая газетные строчки. Финальное «посмертно» царапало взгляд и сердце. Оля… Оленька, ее институтская подружка, милая девушка с глазами олененка. Перед внутренним взором встала тоненькая барышня в белом платье, вальсирующая с кавалером. Разве можно было представить ее ведущей за собой солдат в атаку на вражеские окопы?!

Соне вспомнилась Ольга — сестра милосердия, принимающая раненых в дверях госпиталя — спокойная, сосредоточенная. Да, такую Ольгу можно представить на поле боя. Между той барышней на выпускном балу, и этой санитаркой на рисунке всего два с половиной года…

А в начале зимы вернулся с фронта Николай. Ему посчастливилось выжить после газовой атаки, но здоровье было подорвано. Его комиссовали из армии, и после госпиталя он приехал домой. Война сильно изменила, словно состарила его. Куда девался прежний весельчак и придумщик? Он стал молчаливым, раздражительным и постоянно подкашливал. Николай не мог найти себе место в мирной жизни. Безделье и неопределенность делали его еще более мрачным.

В феврале волнения в Петрограде достигли апогея. Император подписал манифест об отречении от престола, власть перешла к Временному правительству. Все надеялись на перемены к лучшему, однако их не последовало, люди по-прежнему голодали, на фронте царила неразбериха, солдаты бросали оружие, отказывались подчиняться командирам. Петроград наводнили мародеры, грабеж стал обычным делом. Смута продолжалась.

Из псковского имения пришли дурные вести: дом разграблен, прислуга разбежалась, управляющий исчез. На Павла Николаевича больно было смотреть.

— Мы разорены… — растеряно повторял он, и депеша прыгала в его трясущихся руках. Мария Феоктистовна хлопотала вокруг мужа:

— Павлуша, успокойся, тебе нельзя так волноваться… Ох, да что же это творится?! Креста на них нет!

Глава 5. Бегство

Ветер гнал по мокрой мостовой желтые листья. Дождь, словно расшалившийся ребенок, шлепал ладошками по неспокойным водам Мойки, затихал, будто отдыхая, и вновь принимался за свою игру. Софья печально смотрела сквозь окно на знакомые с детства очертания домов, чугунный узор парапета, шпили Адмиралтейства и Петропавловки, видневшиеся за крышами, и думала, что, возможно, видит все это в последний раз.

— Соня, ну где же ты, поторопись, извозчик вот-вот приедет! — раздался снизу нервный голос матушки.

Софья окинула прощальным взглядом свою девичью комнату, коснулась кончиками пальцев шелкового покрывала на постели, цветочной гирлянды на обоях, и поспешила вниз.

В марте восемнадцатого года теперь уже большевистское правительство, пришедшее на смену временному, заключило с Германией мирный договор, Россия вышла из войны. Но жить легче не стало, скорее, наоборот: в Петрограде воцарились голод и холод. Хлеб теперь давали по карточкам, сто двадцать граммов на едока.

Владелец газеты, в редакции которой работала Соня, бежал, опустошив сейфы, сотрудники оказались без работы и денег. Семья Осинцевых выживала за счет продажи своих вещей, всего, на что Николаю удавалось найти покупателей. Одна за другой пропадали со стен картины, пустела домашняя библиотека, буфет с фамильным серебром, сундуки с меховыми манто и, наконец, за бесценок был продан рояль. Семья быстро спускала все, что наживалось поколениями.

Так же быстро редел круг знакомых. Город пустел, целые семьи уезжали, кто куда и как мог. Задумались об отъезде и Осинцевы, но неизвестность пугала, трудно было решиться на побег с Родины, в сердцах теплилась надежда, что все еще образуется, мир вернется в привычное русло. Да и куда бежать? В Европе догорал костер Первой мировой войны, на севере высадились войска англичан и французов, с запада в сторону Петрограда двигались германцы, в Заволжье подняли восстание белочехи-военнопленные. Интервенты, словно шакалы, набросились на измученную страну. Большевистское правительство, оказавшись перед угрозой оккупации Петрограда, переехало в Москву, сделав ее столицей нового государства. Петроград потерял свой статус, и жители сразу это почувствовали.

Однажды в особняк Осинцевых вошли решительные люди в кожаных куртках. Они по-хозяйски оглядели помещения, словно не слыша протесты Павла Николаевича, потом мужеподобная женщина в красной косынке протянула ему бумагу:

— Вот постановление об экспроприации данного здания, здесь будут жить семьи рабочих. Вам разрешается занять две комнаты по вашему выбору. Павел Николаевич растеряно смотрел на жирную фиолетовую печать поверх колючих подписей.

— Вы не имеете права! Этот особняк построен еще моим прадедом!

— Не прадедом он построен, а руками рабочих, им и отдаем. А ты, буржуйский недобиток, будешь мешаться — ликвидируем. Скажите спасибо, что разрешают вам занять аж две комнаты, я бы всех вас в канаву вышвырнул, — зло зашипел один из «кожаных», выразительно положив руку на кобуру.

— Сроку вам до конца недели.

Весь вечер семья суетилась вокруг Павла Николаевича, справляясь с сердечным приступом. На следующий день решено было из города уезжать, оставив в двух комнатах Агашу и дворника Тимофея стеречь самое ценное из сохранившихся вещей.

После долгих споров сошлись на том, что нужно поездом ехать на юг, оттуда как-нибудь пробираться в Крым, находящийся в руках Добровольческой армии, а потом морем плыть до Европы. Брат отправился на Николаевский вокзал, вернулся к вечеру счастливый, с билетами до Ростова-на-Дону.

— Вы не представляете, как повезло! Встретил однокашника, он на железной дороге, оказывается, работает, помог. А в кассах толпы народа, билетов нет.

Теперь, когда решение было принято, сделан первый шаг, всем казалось, что добраться до какой-нибудь европейской страны будет не так уж сложно, что все трудности, голод, холод, безденежье, останутся здесь, а впереди манила привычная комфортная жизнь.

В прихожей царила суета, что-то упаковывалось в саквояжи, что-то наоборот доставалось, как это обычно бывает перед отъездом.

— Ой, гречневики-то чуть не забыли! До полночи вчера пекла! — спешила из кухни Агаша. И остановилась, глядя на спускавшуюся по лестнице Софью. Потом обвела взглядом остальных.

— Ох, нехорошо оделись, неправильно: шляпки, перчатки, мантильи, сюртуки. Сразу видно — баре. Надо попроще одеться, как простые мещане, чтобы в толпе-то затеряться, чтобы не привязывались к вам.

Все переглянулись.

— А ведь она права… — подал голос Николя, — ай да Агаша, сообразила! Только где же мы такую одежду сейчас возьмем?

— А в моем сундуке поищем, да от кухарки и кучера кое-какие вещички остались.

На пороге возник извозчик.

— Прикажете грузить?

Поднялась суматоха, и пока Тимофей с извозчиком таскали и увязывали баулы и саквояжи, Осинцевы спешно рылись в сундуках, бегая из комнаты в комнату и помогая друг другу переодеться. Через четверть часа в пролетку усаживались простые горожане — головы женщин покрывали шерстяные платки, из-под теплых жакетов виднелись суконные юбки и ботинки на шнуровке, на мужчинах красовались кепки, слегка побитые молью сюртуки и потертые на коленях штаны.

Наконец пролетка тронулась, все в последний раз оглянулись на покидаемое родовое гнездо, на Агашу, утирающую слезы уголком белого платка, переминающегося на крыльце Тимофея, на узорчатый чугунный козырек над парадным, на окна в белых наличниках. Лошадь, звонко цокая подковами по брусчатке, свернула в проулок. Вся их прошлая жизнь осталась за этим углом. Что-то ждало их впереди?

Соня сидела на жесткой тряской полке, поджав под себя ноги и закутавшись в платок. По полу вагона немилосердно дуло. Она бездумно смотрела в окно на однообразную степь, провожая взглядом гонимые ветром кустики перекати-поля. Вот так и их, лишившихся корней, несет по жизни неизвестно куда. Где-то им удастся вновь зацепиться и пустить новые корни? И удастся ли…

В конце вагона плакал маленький ребенок. За переборкой мужчины, смачно матерясь, играли в карты. Соня заметила, что на краю оврага показались несколько всадников. Их силуэты четко вырисовывались на фоне ясного неба. Небольшой отряд развернул коней и понесся по полю параллельно поезду, постепенно приближаясь.

— Гляньте-ко, гляньте! Никак бандиты? — раздались голоса в вагоне.

— Белые? Красные? Зеленые?

— А шут их разберет…

— Догонят?… Не догонят?…

Паровоз, издав тревожный гудок, заметно прибавил ход. За окном полетели клочья черного дыма. Всадники неслись теперь совсем близко к поезду. Раздались выстрелы, пули защелкали по обшивке вагона. Николай, спрыгнув с верхней полки, оттолкнул сестру от окна.

— Всем лежать и не высовываться, — скомандовал он растерявшимся родственникам.

Поезд, дернувшись, резко затормозил, с верхних полок посыпались узлы и баулы. Несколько минут спустя двери вагона распахнулись, по проходу затопали сапоги. Осинцевы, испуганно переглядываясь, прислушивались к крикам и плачу в соседних купе.

Перед ними возник рослый детина в ситцевой косоворотке морковного цвета и грязно-желтой изрядно свалявшейся папахе.

— Экспроприация! — весело сказал он. — Сами сдадите, али изымать придется? Кто такие будете? Куды едете?

— Мещане мы из Пскова. От голода бежим к родне в Ростов. У вас, говорят, сытнее, — торопливо ответил Николай, — а ценностей никаких не имеем, давно все на продукты выменяли.

— Мещане говорите? А ну руки покажь! — прикрикнул детина.

— Ах вы, падлы! Ишь, ручки-то холеные, барские… Пролетарьят обмануть вздумали?! Куды колечки-браслетики попрятали?

Глаза его стали странно-светлыми и какими-то сумасшедшими. Он подцепил дулом нагана верхнюю пуговку Сониной блузки:

— Раздевайся, нито сам раздену.

— Браток, не трожь бабу, на сносях она! — осторожно вступился Николай.

— А ты кто такой будешь? — дуло нагана развернулось в его сторону.

— Ейный законный муж, псковский мещанин Осинцев.

— А я отец ее. Мил человек, не трожь дочку, христом богом молю! — вмешался Павел Николаевич.

Мария Феоктистовна побелевшими губами читала молитву и мелко крестилась. Петя, бледный, под стать воротничку своей сорочки, прижался к плечу сестры.

Вдалеке захлопали выстрелы. По проходу пробежал еще один бандит.

— Петро,тикаем! Кажись, деникинцы…

Детина все еще держал Николая под прицелом, потом чуть приподнял дуло и выстрелил. Пуля вошла в обшивку вагона над головой Осинцева. Бандит расхохотался.

— Что, барин, намочил портки? То-то. Еще свидимся, бог даст, разберуся я с вами, — пообещал он и скрылся за переборкой.

Осинцевы перевели дух, ощупывая нательные пояса, в которых были припрятаны остатки фамильных драгоценностей. Это было надежнее кредитных билетов, и они рассчитывали, что сережки и колечки помогут им добраться до Европы, как-то продержаться первое время.

Поезд стоял среди степи. Пассажиры постепенно приходили в себя, кто-то выпрыгивал из вагона, бежал к паровозу.

— Вылезай. Поезд дальше не пойдет. Машиниста и кочегара убили, — раздались голоса за окнами.

Люди зашевелились, собирая вещи, потянулись к выходу.

— Ну что, в вагоне сидеть бесполезно, да и опасно, бандиты могут вернуться. Придется идти пешком до ближайшей станции. Там как-нибудь помогут добраться до Ростова, — вздохнул Николай.

Однако после первых же шагов по насыпи стало ясно, что далеко с тяжелыми чемоданами не уйти.

— Надо избавиться от части вещей, взять только самое необходимое, — вздохнул Николай.

— Давайте зимние вещи оставим в вагоне, а на станции подождем, когда состав пригонят.

Пока под причитания Марии Феоктистовны перебирали и заново упаковывали вещи, остальные пассажиры скрылись с глаз. Осинцевы продолжили путь вдоль насыпи, значительно отстав от попутчиков. Но даже налегке ходьба давалась Павлу Николаевичу с трудом, сдавало сердце. Дети с беспокойством поглядывали на отца.

Они прошли не больше километра, когда дорогу им преградил отряд белогвардейцев.

— Кто такие? Куда направляетесь? — спросил офицер, возглавляющий группу.

— Штабс-капитан Осинцев, в отставке по ранению, — представился Николай и назвал остальных членов семьи.

— Следуйте за нами, на месте разберемся, — скомандовал всадник с погонами поручика.

— Господин поручик, — обратился к нему Николай, — извините, но отец не дойдет, у него больное сердце.

— Рябов!

— Я!

— Уступи коня графу, или как там его, — распорядился командир отряда.

Один из всадников спешился, помог Павлу Николаевичу сесть в седло, и отряд продолжил путь.

Через некоторое время группа въехала в село. Вдоль широкой улицы за плетнями стояли беленые мазанки, крытые соломой, лениво брехали собаки, видимо привыкшие к людям в военной форме. Осинцевы оказались на широком дворе. Под старой грушей сидели несколько человек со связанными руками. В одном из них Осинцевы узнали своего недавнего обидчика в косоворотке морковного цвета. Он тоже узнал их и зыркнул так, что у Сони мороз пробежал по коже. Но долго разглядывать друг друга им не пришлось, во двор въехал новый отряд. Среди всадников выделялась красивая молодая женщина в новенькой каракулевой папахе и ладно сидящей на стройной фигурке военной форме. Она круто осадила коня перед арестованными, и Соня невольно ахнула:

— Бежанович! Зина!

Та задержала взгляд на Соне:

— Осинцева? Какими судьбами? Да вы всей семьей… вот где довелось свидеться… Ладно, потом расскажете, — и бросила через плечо ординарцу, — Проводи в хату.

В просторной чистой горнице было тихо и тепло. Молодая сухопарая женщина орудовала ухватом около печи. В углу висели старинные иконы, украшенные вышитым рушником. На столе аппетитно белели ломти сала на широкой тарелке, из глубоких мисок выглядывали соленые огурцы, квашеная капуста, в центре стола красовалась запотевшая бутыль с самогоном. Хозяйка поставила на стол чугунок с дымящейся картошкой, ловко нарезала толстыми ломтями каравай хлеба. У голодных путников заурчало в пустых животах. Их внимание отвлекли выстрелы во дворе. Николай выглянул в окно, лицо его приобрело озадаченное выражение. Он поспешил отойти от окна.

В хату вошла Зина, пряча маузер в кобуру. Странное выражение ее лица, от которого у Сони пробежал холодок по спине, сменилось усталой улыбкой.

— Что стоите, гости? Прошу к столу. Умойтесь с дороги, рукомойник в сенях, и давайте ужинать. За трапезой расскажете о ваших злоключениях.

Она сняла папаху и портупею, расстегнула верхнюю пуговицу гимнастерки, женственным движением закинула руки за голову, вытащила шпильки, и черные локоны волной рассыпались по плечам.

Гостей уговаривать не пришлось, вскоре тарелки опустели, разговор после чарочки-другой стал оживленнее. Соня с беспокойством заметила, что Николай не сводит глаз с разрумянившегося лица ее бывшей одноклассницы, вспомнила, как увлеченно вальсировал он с ней на выпускном балу. На душе стало как-то неспокойно.

— Ну что же, день был нелегким, пора отдыхать, — закончила разговоры Зина.

— Переночуете на сеновале, а утречком дам вам телегу, конвой, проводят до самой Ялты. Крым сейчас, наверное, единственное безопасное место в России-матушке, где сохранились закон и хоть какой-то порядок. Там переживете смутные времена, пока разгоним бандитов всех мастей.

На улице быстро темнело. Сонечка поразилась величине и яркости звезд, сиявших, словно россыпь бриллиантов на темно-синем бархате ночного неба. Полная, непривычно огромная луна освещала белые хаты. Свежий ветерок, напоенный ароматом степных трав, холодил раскрасневшиеся щеки. Завороженная красотой южной ночи Соня не сразу обратила внимание на выезжающую со двора телегу, покрытую рогожей. Из-под рогожи безжизненно свешивалась рука в знакомом оранжевом рукаве…

Усталость этого долгого дня взяла свое. Несмотря на все переживания, на колкость сухого сена и запах чужого тулупа, которым ей пришлось укрыться, Сонечка заснула быстро. Сквозь сон услышала, как соскользнул с сеновала Николай, как скрипнула дверь сарая. «По нужде, наверное, вышел…» — подумала, и тут же, как в омут, провалилась в сон.

Глава 6. Ялта

Мерно поскрипывала задняя ось телеги. Это поскрипывание и однообразие бескрайней как море ковыльной степи навевали дремоту. Казалось, телега, словно лодка, плывет по гонимым вольным ветром серебристо-белесым волнам. Осинцевы ехали уже пару часов, но пейзаж вокруг почти не менялся, только солнце поднималось все выше, проглядывая сквозь рваные тучи.

Издалека донеслось курлыканье журавлей.

— Смотри, смотри, вон они летят! — воскликнул Петя, вглядываясь в небо из-под руки.

Соня тоже подняла голову. Большой нестройный клин двигался куда быстрее их маленького обоза, оглашая окрестности мелодичным криком. Проводив птиц взглядом, Петя сказал с завистью:

— Хорошо журавлям, не нужны разрешения, паспорта, билеты, и вообще транспорт, взмахнули крыльями и полетели, куда душе угодно. И нет им преград! Вот бы и человек так!

Соня только вздохнула в ответ. Она с беспокойством поглядывала на старшего брата, тот ехал верхом рядом с телегой, и голова его то и дело склонялась на грудь. Соню с утра волновал один вопрос, который она никак не решалась задать Николаю. Впрочем, ответ на него был и так очевиден.

— Николенька, ты бы прилег в телегу, да подремал, а то ведь того и гляди, упадешь с коня. А я вместо тебя верхом проедусь, — предложила она.

— Ну куда тебе, ты ведь у нас «баба на сносях», — подначил сестру Петя.

— Что ты болтаешь?! — сердито обернулась к сыну Мария Феоктистовна.

— А что я? «Ейный законный муж» так сказал, — рассмеялся Петя, кивнув на старшего брата.

Сегодня, когда опасность миновала, вчерашний инцидент в поезде казался молодежи не столько страшным, сколько забавным. Николай тоже усмехнулся. Он последовал совету сестры, но уступил коня не ей, а Пете, сам растянулся на соломе, застилавшей дно телеги, и почти сразу заснул. Соне пришлось смириться, хоть и очень хотелось поменять тряскую телегу на вольного скакуна. Да и то сказать, в юбке ехать верхом, да еще в мужском седле, неловко.

Однако выспаться Николаю не удалось — впереди показался скачущий во весь опор всадник. Двое верховых, сопровождавших Осинцевых, забеспокоились.

— Видать Рябов на бандитский разъезд наткнулся… Сворачивай в балку!

Возница, привстав, торопливо завернул лошадь, настегивая ее вожжами. Телега запрыгала по кочкам, съезжая в ближний овраг. По его дну протекал ручей, берега которого заросли ракитой, там и схоронились путники. Мужчины, похватав оружие, залегли по верхнему краю оврага, затаились в траве. Время в тревожном ожидании тянулось медленно. Наконец вернулся дозорный, потолковав с сопровождающими, вновь поскакал вперед. Небольшой отряд выбрался из оврага и, нахлестывая коней, поспешил вслед за дозорным.

— Нам бы только до Платоновки добраться, там белоказаки. Ни красные, ни зеленые, ни черносотенцы туда не суются. А дальше уже свои. Считай, в безопасности, — пояснил Осинцевым возница.

Поздно ночью небольшой отряд въехал в Ялту. Соня проснулась от цокота копыт по мостовой. Серебряный диск луны освещал спящие дома, в темных кронах деревьев настойчиво пиликали цикады. Она с наслаждением вдохнула свежий запах моря, прислушалась к доносившейся издалека музыке. Особая атмосфера южного города напомнила ей детство, поездку с семьей в Крым. На минутку к ней вернулось прежнее ощущение беззаботности, но вид вооруженных всадников и телеги вместо экипажа напомнили о действительности.

Остановились на постоялом дворе на окраине Ялты. Сонная хозяйка, прочитав записку, переданную ей Николаем, с ворчанием развела Осинцевых по свободным комнатам.

На рассвете Соню разбудил тихий стук в дверь. Ей казалось, что она всего лишь на минутку задремала, а уже за окном занимался новый день.

— Сестренка, открой! — послышался за дверью шепот.

Соня накинула на плечи платок и босиком пробежала к двери. Николай был полностью одет, словно и не ложился.

— Соня, я зашел попрощаться. Возвращаюсь в отряд.

— Я так и думала. Догадывалась, что ты так решил. Это из-за Зины?

— Нет… точнее, не только из-за нее. Не могу больше сидеть в сторонке, когда другие, даже девушки, сражаются за Отечество. Пойми, я военный и мое место там, ни на что другое не гожусь.

— А как же мы? Родители, я, Петя? Он только тебя и слушается.

— Родителям все объяснишь сама, не хочу слез. А Петька еще, чего доброго, увяжется за мной. Что ему там делать, неумехе? Подстрелят в первом же бою. Ты вот что… найди недорогую съемную квартиру, подальше от набережной, а адрес оставь хозяйке постоялого двора, она наш человек. При случае навещу вас, постараюсь передавать с оказией деньги, письма. А ты работу поищи и брата к делу пристрой, пусть привыкает заботиться о семье, чтобы на дурь времени не оставалось. В Ялте сейчас более-менее безопасно, поживите пока, а дальше видно будет, что делать. Разузнай в порту, как можно выбраться в Европу, подготовьтесь к отплытию. Ну, все, мне пора, сестренка. Храни тебя Господь.

Николай порывисто обнял сестру, перекрестил ее и быстро вышел, она и ответить не успела. Соня распахнула окно. Занималось серенькое ветреное утро. Маленький обоз покидал постоялый двор. Она смотрела вслед брату, стараясь прогнать тревожные мысли.

На первый взгляд казалось, что Ялта живет прежней жизнью курортного городка. Так же гуляли по набережной нарядные дамочки под кружевными зонтиками, так же степенно вышагивали щеголеватые господа с тросточками, по дорожкам городского сада так же бегали девочки с бантами, в белых чулочках и чистенькие мальчики в матросках, так же громко играла музыка в приморских кафе и ресторанчиках, зазывая гуляющую публику. Но это только на первый взгляд…

Вся беспечность обитателей городка была лишь маской, скрывающей страх и тревогу. Слишком много на улицах немецких военных мундиров, слишком наглядно маячат на рейде военные корабли под иностранными флагами вместо привычных прогулочных судов, слишком быстро расхватывают газеты у мальчишек-разносчиков, слишком опасливо смотрят люди друг на друга, слишком много народу толпится в порту. Хозяйка гостиницы шепотом, с оглядкой, рассказала Софье о многочисленных расстрелах и погромах, прокатившихся по Ялте минувшей зимой, когда власть в городе перешла в руки ревкома. Особенно зверствовали прибывшие из Севастополя пьяные матросы и черносотенцы. После прихода немцев казни сменились массовыми грабежами. Мир в городке был зыбким.

— Уносите отсюда ноги как можно скорее. Куда-нибудь в приличные страны, — посоветовала владелица постоялого двора. Но Мария Феоктистовна и слышать не хотела о том, чтобы покинуть Родину без старшего сына.

— Как же мы уедем, когда Николенька остается тут? Он же нас потом не найдет в этой Европе! — твердила она, и Павел Николаевич согласно кивал.

Как-то так само получилось, что заботы о семье легли на плечи Сони. Она нашла недорогую квартирку на тихой улочке, прилегающей к речушке под названием Водопадная. Семье пришлось смириться и с теснотой, и со старой разномастной мебелью. Зато у квартиры имелся просторный, застекленный на манер веранды, балкон, покоящийся над тротуаром на двух железных столбах. Погожими вечерами этот балкон заменял им гостиную. И эти вечера за чайным столиком под хор цикад, лягушек и горлиц были такими уютными и мирными, что отступали все тревоги.

Софья довольно легко нашла работу в одной из контор, пригодилось умение печатать на машинке. И Павлушу пристроила курьером. Хоть и небольшие деньги, но и они позволяли семье не голодать и оплачивать проживание. Жизнь постепенно наладилась, как-то устоялась. Но Софью не оставляло ощущение зыбкости почвы под ногами, под тонкой поверхностью которой словно бурлила неведомая, но грозная сила.

Прошло около полутора лет. Немецкие мундиры на улицах Ялты сменились на военную форму добровольческой армии. Жизнь в городе все больше напоминала пир во время чумы. От Николая приходили тревожные письма, он писал, что удержать Крым, по-видимому, не удастся и настаивал, чтобы семья покинула отчизну. В марте пришла страшная весть о его гибели.

Лучше других членов семьи понимая ситуацию и зная характер брата, Софья внутренне была готова к этому удару, но вопреки всякой логике, она до последнего надеялась, что брат выживет в этом противостоянии, что однажды он вернется и скажет: «Уезжаем вместе, пора!». Не суждено.

В том же бою убили и Зину Бежанович. Ее смерть потрясла Соню не меньше, чем гибель Оленьки Чекмаревой. Она закрывала глаза и видела юных смолянок в белых платьях, беззаботно кружащихся в вальсе на выпускном балу. Разве можно было тогда представить, что их жизни оборвутся так скоро и так жестоко?!

Смерть старшего сына подкосила здоровье родителей. Едва оправившись от удара, они сами заговорили об отъезде. Больше их на Родине ничего не держало. Однако попасть на корабль оказалось непросто. В городе назревала паника. Порт был заполнен военными, у причалов и на рейде стояли только военные суда. Деникинская армия эвакуировалась, гражданское население эти корабли почти не брали.

Семья Осинцевых провела в порту несколько дней, в надежде попасть на какой-нибудь корабль, и уже было все равно, в какую страну удастся добраться, лишь бы спастись. Наконец удача им улыбнулась, к причалу подошло гражданское судно. Осинцевы, стараясь держаться рядом друг с другом, стали пробираться в толпе поближе к кораблю. Как только с судна спустили трап, толпа хлынула к нему, сметая тех, кто послабее. Соню сначала отшвырнули в сторону. Она испугалась и заработала локтями, вцепившись в ручку чемодана, который как живой рвался из рук.

— Кончай посадку, убрать трап! — раздалась команда с борта над самой ее головой. Соня еще энергичнее заработала локтями. Она почувствовала доски трапа под ногами. Теперь толпа сама несла ее вверх. В голове билось: «Только бы не упасть, только бы не оступиться». Сильные руки матроса подхватили ее и поставили на палубу. И тут же толчок в спину: «Проходь, проходь, нето зашибут». Девушка пробиралась вперед по палубе озираясь в поиске родных. «Поднять якорь! Отдать швартовы!» — раздалась команда с мостика, перекрывая шум толпы.

— Мама! Папа! Петя! — кричала Соня, пытаясь отыскать своих.

— Сонечка! Деточка! — уловила она сквозь лязг якорной цепи откуда-то снизу и тут же увидела родителей. Они стояли на причале и растерянно смотрели на нее. Сквозь толпу тех, кому не удалось попасть на палубу, к ним пробирался Петя. Соня кинулась назад, к трапу, но тот был уже поднят.

— Пустите! Пустите меня на берег! — кричала она матросам, убирающим швартовы.

— Куды? Куды пустить-то, барышня? Вишь, отчалили уже!

— Вы не понимаете! Моя семья осталась там!

— Да-а…, дела… Ну, считай, тебе повезло больше.

Соня вновь кинулась к борту, с отчаяньем глядя на ширящуюся черную полосу воды между судном и причалом. Она решилась прыгать, и уже перекинула ногу через ограждение, но чьи-то сильные руки обхватили ее за талию и втащили обратно на палубу.

— Пустите! Отстаньте! — вырывалась она. Оглянувшись, встретилась взглядом с молодым мужчиной, чье лицо, казалось, сошло с иконы — такие же тонкие удлиненные черты, прямая линия бровей под высоким лбом, и внимательный взгляд глянцево-черных непроницаемых глаз.

— Мои родители остались там, на причале, — в отчаянье сказала Соня.

— И что теперь? Вы хотите разбиться у них на глазах? Или попасть под винт?

— Нет… — уже тише ответила она.

— Вот и ладно. Ну, случилось так, что ж теперь? Приплывут следующим пароходом. А вы дождетесь их в Константинополе.

— Вы думаете, приплывут?

— Надо надеяться.

Незнакомец разжал руки. Меж тем корабль отошел от причала и медленно разворачивался к выходу из бухты. Соня побежала на корму, чтобы в последний раз увидеть родные лица.

— Я буду ждать вас в Константинополе! — кричала она. Петя тоже что-то кричал ей, но шум машины и гул толпы заглушали их голоса. Судно уходило все дальше. И уже не различить ни лиц, ни людей на причале. Вот, наконец, берег скрыла голубая дымка, а Софья все стояла у борта и смотрела туда, где остались все, кто ей дорог и все, что ей дорого, вся ее недолгая пока жизнь.

Глава 7. Константинополь

К ночи разыгрался шторм. Палуба корабля, словно гигантские качели, то вздыбливалась под ногами, то ухала вниз. Холодные брызги вынудили Софью спуститься в душный, переполненный людьми трюм, однако она быстро почувствовала, что не сможет находиться там, в закрытом пространстве укачивало еще сильнее. Очередной приступ морской болезни погнал ее вновь на палубу. Цепляясь за поручни, Соня пробралась на корму и постаралась укрыться за бухтой толстого каната и накрытой брезентом спасательной шлюпкой. Бухта защищала ее от ветра, а брезент от брызг.

Вокруг сгустилась темнота, словно весь мир закрасили черной тушью. Красноватые лучи прожекторов, закрепленных на корме и мачте корабля, выхватывали из этой темноты пенящиеся волны, окрашивая водяную пыль в тревожный кровавый цвет.

У Софьи уже не было сил переживать, она приняла тот факт, что осталась одна и положилась на волю Божью, просто сидела, забившись в закуток, как раненый зверек, и смотрела в темноту, борясь с подкатывающей тошнотой.

Бесшумно, словно призрак, рядом с ней возникла фигура в длинном дождевике.

— Вот вы где! А я уж думал, вы таки прыгнули за борт и отправились вплавь в Ялту. Разрешите присесть рядом?

Не дожидаясь ответа, мужчина уселся на палубу, откинул капюшон, и Соня узнала того самого человека, который помешал ей прыгнуть на причал. Помолчали.

— Да вы совсем замерзли, промокли… и, наверное, голодны? — спросил попутчик.

Тут только Соня вспомнила, что с утра ничего не ела, и ощутила острый приступ голода. Сумка с продуктами, приготовленными матушкой в дорогу, осталась у Пети. Мужчина вытащил из-за пазухи узелок, в котором оказалось несколько вареных картофелин, пересыпанных солью.

— Давайте-ка вместе перекусим… и согреемся немного, — он протянул ей фляжку.

Поколебавшись, девушка взяла картофелину, потом вторую. От самогона отказалась, но попутчик настаивал:

— Выпейте как лекарство, иначе простудитесь. В нашем положении не хватало разболеться!

Соня послушалась, отхлебнула обжигающей жидкости из фляжки, почувствовала, как живительное тепло разливается по ее телу, благодарно улыбнулась:

— Вы спасаете меня уже второй раз за день. Спасибо. Но зачем вы это делаете?

Мужчина пожал плечами, улыбнулся в ответ:

— Все мы братья и сестры по несчастью, надо поддерживать друг друга, чтобы выжить.

Соня уже не чувствовала себя такой потерянной и одинокой на этом корабле. Да и шторм как будто начал стихать. Слово за слово, и завязался разговор. Познакомились. Попутчик представился Богданом Игнатьевичем, Софья назвала себя.

— Софья Павловна Осинцева… — задумчиво повторил Богдан Игнатьевич.

— А его сиятельство граф Павел Николаевич Осинцев, случайно, не ваш батюшка?

— Вы знакомы с моим отцом? — удивилась Софья.

— Нет, лично не знаком, но читал его статьи о землеустройстве, крестьянском вопросе. Очень недурственные статьи. Вот не предполагал, что судьба сведет меня с его дочерью, да еще при таких обстоятельствах…

— В последнее время здоровье отца сильно пошатнулось. Его просто подкосила гибель Николя, старшего сына. А тут еще со мной такая история… Как-то он все это выдержит…

Соня доверчиво рассказала свою историю. Богдан слушал ее сочувственно, не перебивая.

Утро разбудило Софью криком чаек. Она обнаружила, что спала, положив голову на плечо вчерашнего знакомого и укрывшись его дождевиком. Странная ситуация. Но Софья уже устала удивляться тому, что с ней происходило. Она села, поправляя растрепавшиеся волосы. Вокруг корабля расстилалась спокойная водная гладь, словно не было никакого шторма. Впереди по курсу вставало солнце, окрашивая нежно-розовым светом чистое небо. А на западе гасли последние звездочки.

Соня разглядывала при свете утра спящего рядом мужчину. На вид ему было лет тридцать. Довольно высокого роста, худощавый, мускулистый, с покатыми плечами. Ладони узкие, словно женские, с длинными цепкими пальцами. Черты лица правильные, бородка-эспаньолка придавала ему библейский вид. Тут Соня заметила, что Богдан Игнатьевич тоже рассматривает ее из под полуопущенных век. Губы его расплылись в улыбке:

— Ну что, Софья Павловна, кажется, утро у нас доброе?

Волею обстоятельств, сдружились они быстро, и на берег в Константинополе сошли вместе. Соня чувствовала себя гораздо спокойнее рядом с этим уверенным в себе и заботливым мужчиной.

— Поищем недорогой отель поближе к порту, отдохнем, а завтра будем ждать на причале прибытия следующего корабля из Ялты. Глядишь — и встретитесь вы со своими близкими, — ободрял Богдан Соню. И она верила, что так и случится, с интересом озиралась по сторонам.

Впереди вдоль всего берега, сколько хватало глаз, расстилался огромный город. На фоне синего неба рвались ввысь белые стрелы минаретов, круглились купола мечетей. Вверх по склону взбирались сотни домов под красными черепичными крышами.

Выбравшись из шумной толчеи на пристани, наши путники очутились на мощеной булыжником улице, плотно застроенной двух и трехэтажными домами. Дорогу то и дело перегораживали прилавки и навесы многочисленных лавчонок и магазинчиков с пестрым товаром.

Соня с любопытством рассматривала одеяния встречных женщин. Головы и плечи их поверх вышитых шапочек покрывали платки, концами которых турчанки тщательно закрывали лицо, лишь глаза блестели из-под черных бровей. Под длинными халатами мелькали ножки в шароварах и забавных остроносых туфлях с загнутыми вверх носками. Засмотревшись на прохожих, Соня чуть не налетела на ослика, нагруженного тюками так, что виднелись только печальная морда, да кончики копыт, цокая которыми по мостовой он неспешно прошел мимо.

— Софья, не отставай, потеряешься в толпе, — окликнул ее Богдан.

Поплутав по извилистым улочкам, заглянув в несколько встречных гостиниц, они, наконец, остановили свой выбор на небольшой чистенькой гостинице с зелеными решетчатыми ставнями, хозяин которой немного говорил по-французски. Сняли два одинаковых номера по соседству на втором этаже.

Оставшись одна, Соня огляделась. Ей досталась узкая, вытянутая как пенал комнатка с выбеленными стенами. В глубине вдоль стены стояла кровать, над которой висел небольшой ковер. Ближе к двери располагался умывальник с зеркалом, а у окна напротив двери стоял круглый столик и стул. Вот и все убранство. Но после палубы корабля Соня была рада этому островку тишины и покоя. Турчанка-горничная принесла кувшин с горячей водой и пушистое полотенце. Соня с наслаждением вымылась и растянулась на мягкой кровати. Прикрытые ставни создавали в комнате уютный полумрак, и она почти сразу уснула.

Разбудил ее гортанный крик уличного торговца. Вскочив, Соня распахнула ставни и поежилась от утренней прохлады. Осеннее утро влилось потоками света в комнатку. Меж черепичных крыш виднелись позолоченные кроны деревьев, а дальше, за домами, раскинулось синее-синее море. Незнакомые звуки и запахи восточного города, чужая речь, низкий далекий гудок парохода — все волновало и манило. Она быстро привела себя в порядок, надела светлое платье с узким кожаным ремешком, жакет, шляпку и вышла из комнаты.

В номере Богдана было тихо, на стук в дверь никто не ответил. Поразмыслив, Соня спустилась вниз в холл гостиницы. Хозяин, коверкая французские слова, объяснил, что «мсье из соседнего номера» ушел рано утром. Соня вернулась в свой номер и села у окна, не зная, что предпринять. Ветерок донес с улицы запах свежей выпечки. Все путешествие она питалась впроголодь, и вчера заснула, не успев поужинать, поэтому есть захотелось нестерпимо.

Со стороны моря вновь раздался гудок парохода. Соня подумала: «А вдруг это причаливает пароход из Ялты? Ведь семья не сможет разыскать меня в этом огромном городе! Нельзя терять время, сидеть и ждать Богдана. Мне надо быть на причале весь день».

Выйдя на улицу, она в нерешительности остановилась. Попыталась прочитать название гостиницы, не смогла, вернулась в холл. Расспросив хозяина, постаралась запомнить название отеля, что-то вроде «Есил кесе». И теперь уже более уверенно отправилась в сторону моря. Улица, разветвляясь, извивалась змеей. Ноги сами привели Софью к кондитерской, откуда так вкусно пахло свежей выпечкой и кофе. «Ничего страшного, если я быстренько позавтракаю», — подумала девушка и села за свободный столик. К ней, лучезарно улыбаясь, устремился симпатичный официант. Однако ни одного слова в его быстрой речи она не поняла. На помощь первому подошел второй официант, постарше.

— Мадмуазель русский? — спросил он, — Как платить? Мы принимай только осман лира!

Софья открыла кошелек. Там лежали керенки, крымские рубли и немецкие марки. Официанты дружно помотали головами, лучезарные улыбки тут же исчезли, и, потеряв к ней всякий интерес, они удалились. А ей ничего не оставалось, кроме как покинуть кафе под насмешливыми взглядами других посетителей.

Чуть не плача от голода и унижения Соня шла по улице. Потом спохватилась, что, кажется, идет не в ту сторону. Повернула обратно, но за углом никакой кондитерской не оказалось. Она прошла еще несколько метров, свернула в одну улицу, потом в другую и поняла, что окончательно заблудилась, и уже не знает, в какой стороне ее гостиница, а в какой порт.

А вокруг кипела чужая жизнь, звучала непонятная речь. Две турчанки развешивали ковер на просушку на балконе второго этажа, и старшая что-то сердито выговаривала младшей. Из ворот дома напротив вышли мужчина в красной феске и женщина в расшитом шелком кафтане поверх платья. Мужчина запер ворота и деловито пошел вверх по улице, женщина молча засеменила следом, придерживая узел с поклажей на голове. Город жил своей жизнью, и никому не было дела до потерявшейся в его улочках Сони.

Низкий пароходный гудок раздался слева. Софья рассудила, что главное сейчас поскорее попасть в порт, поэтому свернула налево, решив идти на звуки моря. Улицы по-прежнему изгибались, ветвились, но она ориентировалась по мелькавшим между крыш лазурным лоскуткам воды и, наконец, вышла на берег. Оглядевшись, поняла, что оказалась довольно далеко от порта. Идти по влажному песку было тяжело, тонкая ткань платья липла к взмокшему телу, однако возвращаться в паутину незнакомых улиц Соня не решилась, пошла по берегу мимо каких-то складов, контейнеров, груд ящиков, тюков.

Около одного из строений она увидела трех мужчин, сидевших на корточках вокруг костра. Все они с любопытством уставились на девушку. Она постаралась прибавить шаг, но один из турок нагнал ее, что-то спросил.

— Я не понимаю, — ответила Соня и почти побежала. Впереди показалась набережная с гуляющими людьми. Но преследователь не отставал, схватил ее за руку, потащил назад, к строению. Оттуда к ним приближались еще двое. Соня отчаянно вырывалась и кричала:

— Пустите!… помогите!… ой, мамочка!… Богдан!… Богдан!!!

Услышала, что кто-то бежит со стороны набережной. Мимо ее лица просвистел кулак, и турок кулем свалился к Сониным ногам, выпустив ее руку. Богдан, а это был он, повернулся к двум товарищам ее преследователя. Лицо его исказил звериный оскал, глаза сузились в щелочки и горели холодным огнем, отчего он стал похож на готового к нападению волка. Турки развернулись и бросились наутек, не дожидаясь его кулака. Соня и сама испугалась его вида. Богдан шагнул к кромке воды, ополоснул лицо, и уже с обычным видом повернулся к Соне, спросил строго, как нашалившего ребенка:

— Пойдем на набережную, дорогой расскажешь, как тебя сюда занесло, и почему ты не дожидаешься меня в гостинице, как договорились.

Он перешагнул через пытающегося встать парня, взял ее за руку, увлек за собой.

— Но как?.. Откуда ты тут?…

— Это счастье, что я был тут, услышал твои крики.

Соня поежилась, представив, что бы с ней было, не окажись Богдан неподалеку.

— Откуда, откуда… Деньги нам на завтрак зарабатываю, лиры их османские, чтоб их…

— Как?

— А пойдем, сама увидишь как.

На набережной стоял небольшой складной мольберт. Рядом, на парапете, лежал уже виденный Соней чемоданчик, в котором оказались краски, кисточки, и измазанная красками палитра, а к мольберту был прикреплен незаконченный рисунок: вид на море, парусник, причал. Богдан взялся за кисти.

— Так ты художник? — удивилась Софья. — Ты мне об этом не сказал.

— А ты не спрашивала. Садись-ка на парапет, будешь моей моделью. На твой портрет покупатели точно найдутся.

Соня послушно уселась, подставив лицо осеннему солнышку и свежему бризу. Она думала о том, что Богдан прав, она рассказывала ему о своих злоключениях, но не удосужилась поинтересоваться его историей. Обсуждались только ее проблемы. Или он сам переводил разговор на то, что ее волновало, предупреждая расспросы? Она совсем мало знает об этом мужчине, дважды за последние дни спасавшем ее. Соня смотрела на его вдохновенное лицо, обрамленное длинными волосами, на кисточку в ловких пальцах и думала о том, что ей интересно с этим человеком, хочется узнать, понять его.

Глава 8. Двуликий Янус

На смену долгой, теплой осени неизбежно пришла промозглая, ветреная зима. Вот когда Софья пожалела о теплых вещах, брошенных в вагоне под Ростовом! Ей пришлось распрощаться с любимыми серьгами, чтобы купить зимнюю одежду. Покупали вместе с Богданом в одном из многочисленных магазинчиков недалеко от гостиницы, поэтому Соня теперь, выходя на улицу, почти ничем не отличалась от обычной турчанки. Помимо тепла этот наряд имел то преимущество, что в нем она не привлекала внимания и чувствовала себя более защищенной. К тому же, в этом был элемент игры, новый образ забавлял ее, она чувствовала себя словно на маскараде.

Рано утром они с Богданом спешили по сбегающей вниз к морю узкой улочке к набережной Эминеню. Там ее спутник раскладывал на парапете или на лавочке свои картины, расставлял мольберт и ждал заказчиков, покупателей, а Софья, купив по пути у уличного торговца горячий симит — бублик с кунжутом, и плотнее, по самые глаза, завернувшись в теплый платок, спешила дальше к Галатскому мосту. С надеждой вглядывалась она в корабли, входящие в акваторию внешнего порта, высматривая знакомый Андреевский флаг. Но суда, чаще всего, оказывались военными, немногие пассажирские приходили из других портов, из Ялты транспортников не было.

А вечерами или в штормовую погоду, когда корабли, опасаясь сильного течения, не заходили в Босфор, Соня помогала Богдану растирать краски, грунтовать холсты. Ей нравилось наблюдать за тем, как он рисует, как на холсте возникает и оживает знакомый пейзаж, приобретая какой-то новый, несколько таинственный смысл. Но сам автор относился к своим творениям слегка пренебрежительно.

— Разве это живопись? — говорил он в ответ на Сонину похвалу. — Так, сувениры для невзыскательной публики. Но придет время и для настоящих картин.

Софью манили к себе холст, кисти, ей хотелось попробовать свои силы. Господин Зорин, учитель рисования в институте благородных девиц, хвалил ее способности, говорил, что у Осинцевой есть чувство гармонии, видение перспективы, плавность линий. У нее получались неплохие акварели, но вот с масляными красками работать не приходилось. Со стороны казалось, что в этом нет ничего сложного. Она попробовала — получилась грубая мазня. Богдана развеселила Сонина попытка, да так, что у девушки слезы навернулись. Заметив это, он прекратил насмешки и взялся объяснять азы работы с красками. Софью увлекли эти уроки. Она с восхищением наблюдала, как нарисованный ею цветок оживает под его кистью. Несколько уверенных мазков — и рисунок становится объемным, появляется восковая прозрачность лепестков, дрожащая капелька росы, в которой отражается целый мир. Волшебство! Софья оказалась способной ученицей, и пришел день, когда Богдан вполне искренне похвалил ее работу.

Однажды декабрьским вечером, за ужином, Богдан молча положил перед Софьей газету «LE SPECTATEUR ORIENTAL», изданную на французском языке. Среди прочих новостей была заметка о том, что после вывода войск Антанты, Добровольческая армия Врангеля не удержала Крым. Красные заняли весь юг России, повсеместно установлена советская власть. Там же говорилось о «красном терроре», о массовых расстрелах белых офицеров и дворян, не успевших покинуть Крым.

У Софьи все поплыло перед глазами, как сквозь вату доносился голос Богдана, убеждающий, что не следует отчаиваться и терять надежду.

— Твои родные вполне могли попасть на корабль, идущий в Грецию, на Кипр, в любой другой порт на Черноморском или Средиземноморском побережье. Скорей всего, так и получилось, ведь у них было время для эвакуации, — успокаивал он ее.

Но Соня понимала, что даже здесь, в Константинополе, разыскать человека, с которым разминулся, почти невозможно, что уж говорить про всю Европу! И шансов вновь увидеть родные лица, обнять маму, отца, брата практически нет. Эта статья словно подвела черту под ее прежней жизнью. Там, за чертой, остались девичьи мечты, тепло семейного очага, любовь близких, так и не сбывшиеся надежды, а здесь пустота, ночные кошмары, безразличие чужих людей и совершенно неясное будущее. Дни потеряли смысл. Незачем было ходить в порт, нечего ждать. Часами сидела Софья у окна, уронив на колени руки, и глядя в одну точку. Перед ее мысленным взором всплывали картины недавнего прошлого: утро в их имении, матушка с Агашей на веранде, перебирающие вишню, запах варящегося варенья, поездки верхом на дальнюю пасеку с отцом, его раскрасневшееся, веселое лицо, братья и Серж, играющие в лапту на лужайке. Тогда для Сонечки это были просто обычные летние дни, мечты уносили ее в будущее, казалось, что счастье где-то там, впереди. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что это и было счастье, ушедшее безнадежно.

Однако новые проблемы вывели Софью из состояния апатии. Безденежье грозило голодом и бездомностью. Холодный зимний ветер выдул с набережных и площадей праздную состоятельную публику. Никто не заказывал портреты, картины продавались плохо. Чтобы заплатить за гостиницу, купить самое необходимое, приходилось закладывать золотые монеты и кольца из заветного пояска. Сначала Богдану удавалось выкупить и вернуть ей заложенную вещь, но потом его заработка уже не хватало на это, и фамильное золото уходило в ломбард безвозвратно.

Как-то за ужином Богдан, мрачно катающий хлебный шарик по столу, прервал затянувшееся молчание.

— Надо что-то решать, как-то выбираться в Европу. Здесь я никому не нужен, не удается зацепиться… чужие обычаи, чужой язык. Париж, Париж… Париж недосягаем… пока. Попасть бы в славянскую страну, и язык легче выучить, и русское эмигрантское сообщество поможет на первых порах.

— А я? Со мной как же? — испуганно спросила Соня.

— Ну, вместе, разумеется. Тебе одной здесь оставаться никак нельзя. У тебя здесь только два пути: в лучшем случае в гарем, в худшем, сама понимаешь, в бордель. Год, два — и нет тебя.

Софья содрогнулась:

— Лучше сразу с обрыва в море.

— Денег у нас совсем мало…. У тебя что-то еще осталось? Чтобы на билеты, бумаги хватило.

Соня дотронулась до потайного пояска.

— Осталось, но уже совсем мало… на дорогу, наверное, хватит.

— Ну, значит, завтра займусь хлопотами.

На следующий день Богдан пришел в комнату Софьи озабоченный.

— Тут такое дело. Колечко твое я продал, на билеты на пароход хватит, даже вторым классом. Но вот в чем загвоздка: с моими документами проблем нет, а вот с твоими — проблема. Девушке без мужа, без родителей, какого-нибудь родственника мужского пола разрешение на выезд не дают. Здесь мусульманские законы.

— Что же делать? — Соня смотрела на Богдана испуганными глазами.

— Выход только один — зарегистрировать брак. Тогда, в качестве моей жены, ты беспрепятственно выедешь из Турции.

Софья прошлась по комнате, опустилась на стул.

— Но, мы же… Ты делаешь мне предложение?

— Можешь понимать и так. Но вообще, я просто предлагаю тебе выход в сложившихся обстоятельствах.

— Я должна тебе честно сказать, что испытываю к тебе только дружеские чувства. Ты ко мне, я думаю, тоже. Я тебе очень благодарна, но для брака ведь этого мало.

— Это может быть фиктивный брак. В Европе, если захочешь, можем развестись, главное, выбраться отсюда. Я волк-одиночка и не горю желанием связать себя брачными узами до конца дней.

В голосе Богдана проскользнуло раздражение. И тут же он сменил тон, подошел, погладил склоненную головку девушки, сказал ласково:

— Решайся, девочка моя, решайся! Обещаю, что между нами так и останутся дружеские отношения, пока ты сама не захочешь иных.

— Тогда я согласна. Только…

— Что «только»?

— Извини, но мне бы не хотелось становиться мадам Пидпузько, — осторожно сказала Соня.

Богдан стеснялся своей фамилии, и Софья только недавно узнала ее, случайно увидев закладную из ломбарда. Он тогда здорово обиделся на неосторожный смех девушки, и ей пришлось извиняться.

— А тебе и не придется. Мы можем оставить не мою, а твою фамилию. Конечно, здесь это не принято, но небольшая мзда, я думаю, решит дело.

Всю ночь Софья ворочалась без сна. Она вспоминала Сержа, летний луг, стрекот кузнечиков, букетик с алыми капельками земляники, милый ласковый голос, от которого трепетала ее душа, его «Вы согласны стать моей женой?» и свое смущенное «да». Вспомнила, как видела себя в мечтах в белоснежном платье, в кружевном облаке вуали у алтаря, рядом с Сержем, вспоминала нежность и ласковую задоринку в его взгляде….

А вместо этого — фиктивный брак с мещанином Пидпузько в турецкой мэрии. И дело даже не в социальном неравенстве, разнице воспитания, менталитета. Соня его не понимала! Не понимала хода его мыслей, не понимала его отношения к себе. Конечно, Богдан не раз спасал ее, не бросил в чужой стране одну, беспомощную, заботился о ней вот уже почти пять месяцев. И в то же время настораживало мелькавшее в разговоре раздражение, которое он тут же старался скрыть. Порой она ловила на себе странный, словно приценивающийся взгляд, который он поспешно отводил. Они проводили рядом довольно много времени, но этот человек по-прежнему оставался закрытой книгой. Софья ничего не знала о его детстве, родителях, о причинах, побудивших покинуть Родину, ведь он не был ни офицером, ни дворянином, ни состоятельным фабрикантом или купцом.

Чем больше она думала об этом, тем тревожнее становилось у нее на душе, и сон бежал от нее, подушка казалась бугристой, руки-ноги леденели под тонким одеялом.

— Ах, Сережа, Сережа, ведь ты обещал вернуться! Если бы не эти проклятые войны! — соленые слезы стекали по щекам на подушку.

На следующее утро в местной мэрии зарегистрировали брак мещанина Пидпузько с графиней Осинцевой. Вся церемония заняла меньше пяти минут. Софья расписалась в канцелярской книге там, куда ткнул толстый палец чиновника, и они вышли под плачущее мелким дождем февральское небо Константинополя. Вечером, после обычного ужина, Богдан проводил теперь уже жену до ее комнаты и ушел к себе.

Соня долго просидела у окна, не в силах заснуть. Бесполезная книга лежала на коленях. Она думала о том, что, может быть, все не так уж плохо складывается, что, возможно, со временем между ними возникнут более нежные чувства, возможно, она даже сможет понять и полюбить мужа. Все-таки ей уже двадцать четыре года, давно пора иметь семью. Мир вокруг устроен для мужчин, а девушке без семьи, без защитника и кормильца в нем сложно выжить. Ей было бы намного проще принять свой брак, если бы со стороны мужа она ощущала любовь, нежность. А может быть, он просто иначе выражает свои чувства? Ведь он рос в другой среде.

Если бы Софья могла заглянуть в соседнюю комнату, ей многое стало бы понятно!

Вернувшись в свой номер, Богдан налил в стакан немного воды, плеснул туда хорошую порцию ракы из неизменной своей фляжки, отхлебнул жгучую, ставшую молочно-белой жидкость, с довольной улыбкой подошел к зеркалу.

— Желаю здравствовать, Ваше сиятельство, новоиспеченный граф Осинцев! Ты таки провернул это дельце, не упустил свой шанс! Пусть теперь Одесская полиция, или милиция, как их там, разыскивает мещанина Пидпузько…. Можно считать — выпутался…. Хм… А если господ большевиков все же попрут из власти, то ты можешь стать состоятельным домовладельцем и помещиком, чем черт не шутит?

Богдан чокнулся со своим отражением, подмигнул ему, залпом допил ракы и тут же плеснул себе еще. Потом, блаженно растянувшись на кровати, он обдумывал все преимущества своего нового положения. Он, конечно, знал, что по закону никакой он не граф, по женской линии титул не передается, но кто в нынешней ситуации разберется, настоящий он граф или нет. Большевики титулы вообще отменили, а среди эмигрантов царит неразбериха. Фамилия на слуху, этого достаточно. К тому же подпись «Осинцев» на картинах выглядит куда достойнее, чем «Пидпузько», а следовательно, продавать их можно дороже, и в его случае безопаснее.

Вскоре опустевший стакан выпал из руки, и Богдан безмятежно заснул.

Конец февраля в Константинополе это уже весна. На газонах молодые, дерзкие ростки пробиваются сквозь пожухлую прошлогоднюю траву, кусты и деревья покрываются нежной зеленью, из-за заборов пушистыми солнечно-желтыми куполами выглядывают кроны мимоз, распространяя в воздухе тонкий сладкий аромат, на ветвях магнолий набирают силу лиловые кулачки бутонов.

Таким ярким весенним утром чета Осинцевых попрощалась с хозяином гостиницы. В последний раз они прошли знакомыми улицами до порта и, наконец, отплыли на корабле в Европу.

Солнечные блики переливались на изумрудном шелке моря, легкий бриз играл волнами и тормошил непослушные локоны Софьи. Богдан расположился в соседнем шезлонге с альбомом на коленях и рисовал очередной ее портрет на фоне моря, чаек, исчезающего в морской дали берега. Пассажиры, прогуливающиеся по палубе, кто с улыбкой, кто с завистью поглядывали на красивую пару, на то, как заботливо муж укутывает пледом колени молодой жены. И настроение у Осинцевых было таким же безоблачным, как небо над их головами.

К вечеру ветер посвежел, они отправились в свою каюту. В ее тесном пространстве было две полки, одна над другой, откидной столик под круглым иллюминатором, за хлипкой переборкой располагался умывальник, небольшое зеркало над ним и ниша с вешалкой напротив — вот и все убранство. Разобрав вещи, Софья устроилась с книгой на нижней полке, а Богдан, немного отдохнув на верхней, отправился пройтись по кораблю.

Время шло. Чем ближе надвигалась ночь, тем тревожнее становилось на душе у Сони. Впервые ей предстояло ночевать в одном помещении с мужчиной. Начитавшись французских романов, она ждала, волновалась, и в то же время боялась. А ее спутника все не было.

Разбудил ее стук распахнувшейся двери. На пороге, покачиваясь, стоял Богдан. Он захлопнул дверь, шагнул к ней, сорвал с нее одеяло, навалился всем телом. Мольбы, слезы, только раззадорили его. Дыша ей в лицо перегаром, путаясь в ее ночной рубашке, он впился в губы, не давая кричать, не давая дышать. С треском порвалось кружево…

Потом он уснул, раскинувшись на нижней полке, а Соня сидела на полу, сжавшись в комочек и вытирая безостановочно текущие слезы. То, что ей в девичьих грезах представлялось великим таинством, вершиной любви, оказалось отвратительным, ужасным, а человек, в котором она видела друга и защитника, был безжалостным насильником. Мир перевернулся, и как в нем жить она не знала. Хотелось одного — умереть. Соня накинула поверх порванной рубашки шаль и выбежала из каюты. По пустынной палубе добежала до борта, перегнулась вниз. Черная бездна разверзлась перед ее глазами, и в этой бездне разбивая воду, взбивая белую пену, крутились лопасти огромного колеса. Софья представила, как ее затянет в этот механизм, как он превратит ее тело в кровавое месиво, и в ужасе отпрянула от борта.

— Что, дамочка, не спится? Скучаете? Могу я скрасить ваше одиночество? — раздался за ее спиной вкрадчивый голос. В двух шагах стоял подвыпивший господин и разглядывал ее масляными глазками. Соня испуганно отшатнулась, почуяв новую опасность, и бросилась назад в каюту.

Богдан безмятежно спал на нижней полке, слегка похрапывая и постанывая во сне, а Соня до рассвета не сомкнула глаз, забившись наверх и вздрагивая от каждого звука, доносившегося снизу. Чуть свет, едва матросы принялись драить палубу, она, стараясь двигаться бесшумно, оделась потеплее, и выскользнула из каюты, словно из клетки со спящим хищником.

Холодный, промозглый ветер гнал клочья тумана, скрывавшего очертания корабля. Судно двигалось медленно, время от времени издавая протяжные, как стоны, тревожные гудки. Казалось, лучи солнца никогда не пробьются через столь плотную пелену. Лицо и одежда Сони быстро покрылись капельками влаги. Дрожа от холода, девушка шла наугад, лишь бы не стоять на месте. Из тумана вынырнула фигура матроса и вновь скрылась в пелене. Как ни странно, его появление разогнало чувство безысходности, заползшее в ее душу. Вокруг нее, в этом тумане, были люди. Соня увидела мягкий свет, струившийся из окон кают-компании, она на ощупь нашла дверь. Внутри было тепло и уютно. В одном из кресел сидела с книгой старушка, мучимая бессонницей. Соня устроилась поодаль под сенью разросшегося фикуса и, пригревшись, почти сразу заснула.

Разбудил ее чей-то пристальный взгляд. Старушка уже ушла, на ее месте расположилась семейная пара с двумя непоседливыми детьми. За окнами посветлело, туман почти рассеялся. В соседнем кресле сидел Богдан.

— Доброе утро, женушка! Еле тебя нашел. Что это ты спозаранку сбежала из каюты? — голос Богдана был приветлив, но взгляд насторожен.

— Как… как вы можете? Как вам не совестно?! — Соня от возмущения перешла на «вы», язык не повернулся сказать теплое «ты». — Ведь вы обещали, что брак будет фиктивным!

Взгляд Богдана моментально стал колючим, пальцы сжались в кулаки. Подавшись в ее сторону, он тихо, но жестко сказал:

— Забудь это слово. Я о тебе забочусь отнюдь не фиктивно. Я выполняю все обязанности мужа по отношению к своей жене, ты не можешь это отрицать. Будь добра, выполняй и ты обязанности жены, хотя бы частично. Я не требую, чтобы ты варила мне борщи или крахмалила рубашки. Пока не требую. Но одну обязанность ты должна исполнять! Не пристало женатому мужчине бегать по непотребным девкам. Так что, дорогая, веди себя, как положено жене, и тогда не будет этого, — он коснулся пальцем ее запястья, на котором из-под тонкой полоски кружев явственно проступили синяки.

— А сейчас вставай, и пойдем завтракать, я проголодался. Я сказал: пойдем, дорогая!

И это «дорогая» прозвучало хлестко, как пощечина. Богдан встал, глаза его угрожающе сузились. Софья, испугавшись, что сейчас он ее прилюдно ударит, поднялась и пошла к выходу. Он распахнул перед ней двери и подчеркнуто галантно пропустил вперед, победно улыбаясь, взял под локоток.

Глава 9. «Прелести» семейной жизни

Над Сплитом, конечным пунктом плавания, занимался рассвет. Темный силуэт Мосорских гор четко вырисовывался на фоне алой полосы зари. Город еще спал, укрытый тенью. Спали дома под красными черепичными крышами, закрыв разноцветными ставнями свои глаза-окна, спали фонтаны на площадях, спали в теплых постелях горожане. Ночной сумрак все дальше уползал в узкие щели улиц. Высоко в небе таял похожий на мираж белый серпик луны. А на лазурной глади залива уже плясали солнечные блики, тревожа спящих чаек. Лучи солнца дотянулись до белокрылых яхт, покачивающихся у длинных причалов, и окрасили их в нежный розовый цвет. К дальней пристани скользили одна за другой рыбацкие шхуны с уловом. На берегу, зевая и пряча озябшие руки в карманах, ждали их торговцы рыбой.

С борта корабля, стоящего на рейде в ожидании лоцмана, Софья печально смотрела на этот прекрасный, но чужой берег. В каком восторге была бы та, прежняя, девушка Сонечка, попади она в этот райский уголок со своей семьей, с матушкой, батюшкой, братьями! Как славно было бы гулять всем вместе по этой набережной, купаться в чистых волнах Адриатики! А у Софьи нынешней чудесный вид вызывал только печаль. Ничего хорошего от жизни она уже не ждала. Про себя решила, что при первом же удобном случае уйдет от мужа и вернет себе свободу. Но одно дело решить, другое сделать, документы ее были у Богдана, а в карманах не лежало ничего, кроме вышитого носового платочка.

Надежды Богдана на помощь русской эмигрантской общины оправдались, Осинцевых приняли доброжелательно, не особенно вникая в детали, помогли на первых порах зацепиться в чужом краю. Люди, волею судеб заброшенные в иную культуру, стремились сохранить русский дух, поддержать друг друга. Нашлись энтузиасты, которые сумели создать свою театральную труппу. Богдану предложили в ней место художника. Он рисовал афиши, мастерил декорации, раскрашивал костюмы из простого полотна. Соня помогала ему, чем могла. Денег это приносило совсем немного, едва хватало на жизнь, но зато здесь звучала родная речь, и она не чувствовала себя в изоляции, вокруг были соотечественники, такие же изгои как она.

Очень скоро Осинцевы перебрались вместе с труппой в Загреб. Здесь нашлась работа и для Сони. Ее взяли горничной в один из отелей, в нем они и обосновались, сняв самый недорогой номер. Соне выдали темно-синее форменное платье, белый передник и кружевную наколку для головы, а также вручили тележку с уборочным инвентарем. Катая ее по ковру длинного коридора, она старалась не смотреть на свое отражение в высоких зеркалах.

Несколько лет назад Осинцевы отдыхали на водах в Карлсбаде. Они снимали два роскошных номера в гранд-отеле Pupp. Сонечка тогда не задумывалась, кто в них убирает. Платья, брошенные на кресло перед прогулкой, оказывались аккуратно повешенными в шкаф, кровати, словно сами собой, заправлялись, зеркала и кафель в ванной сияли чистотой, а полотенца были неизменно свежими. Она не видела горничных, чьими руками все это делалось, или, скорее всего, просто их не замечала.

И вот теперь ей самой пришлось заправлять чужие постели, до блеска начищать медные краны и дверные ручки, чистить ковры, протирать зеркала и убирать разбросанные постояльцами вещи. И уже ее не замечали в коридорах отеля, проходя мимо, словно она была частью обстановки. Софья не могла к этому привыкнуть и с каждым днем чувствовала себя все хуже. К уязвленной гордости присоединились физические недомогания: непонятная слабость, головокружения, по утрам появилась тошнота.

Как-то за завтраком в кухне отеля Софье внезапно стало плохо. Богдан спас ее от конфуза, мгновенно сунув свою салфетку. Потом, оставив незаконченный завтрак, за руку отвел назад в номер. Задав несколько вопросов, он отвернулся к окну, некоторое время барабанил пальцами по подоконнику и смотрел на улицу. Соня молча сидела на краешке кровати, бледная, как простыня, и виновато смотрела в пол.

— Приплыли, — раздраженно произнес Богдан. — Ты хоть понимаешь, как некстати сейчас эта твоя беременность?! Ни жилья нормального, ни заработка приличного…

— Беременность? Ты что, думаешь, что я…? — растерялась Соня.

— А тут и думать нечего, пора бы уже соображать, что к чему, не девочка чай, — зло ответил он, — нашла время…

— Ты что, хочешь сказать, что я сделала это с собой сама? Назло тебе? — у Сони от обиды высохли слезы, и распрямились плечи.

Богдан сбавил тон.

— Ну, нет, конечно. Ты права, твоей вины в случившемся нет. Это скорее моя вина, мне и решать эту проблему.

Он подошел, погладил ее по склоненной голове, — Не переживай, я найду выход.

Все последующие дни Соня жила с постоянной мыслью, что внутри ее тела поселилось что-то инородное, нежеланное. Это существо часто напоминало о себе приступами дурноты, вызывало страх и протест.

Спустя примерно неделю, поздним вечером, муж вернулся откуда-то довольный.

— Давай, быстренько собирайся, поедешь как королева, на авто, — сказал он, потирая руки.

— Куда?

— Давай, давай, быстрее! Нас ждут. Дорогой объясню.

Около черного входа в отель действительно стоял автомобиль с включенными фарами. Не успев опомниться, Соня оказалась на холодной кожаной подушке сидения. Дверь захлопнулась, мотор заурчал, и машина, набирая скорость, помчалась в надвигающуюся темноту.

— Сегодня мы твою…, то есть нашу проблему решим. Вот Бранко помог, — Богдан показал на водителя, хорвата лет тридцати, — подсказал к кому обратиться. У него в Костайницах живет тетка.

— Теткица Ружа, — кивнул Бранко.

— Так вот, эта тетка Ружа, — продолжил Богдан, — опытная повитуха, многим женщинам в такой ситуации помогла, поможет и нам. Стоят ее услуги недешево, но главное сейчас избавиться от беременности.

Машина, вдоволь пропетляв по узким улочкам Загреба, выехала на шоссе. Огни города остались позади, темные кусты вплотную подступили к дороге, только свет фар прорезал майскую ночь как два кинжала. В их ярком свете из кустов выскочил заяц, и в три прыжка перемахнув дорогу перед самым носом машины, скрылся из виду.

— Проклетство! — тихо выругался Бранко.

Было уже за полночь, когда они въехали во двор обычного сельского дома на окраине Костайницы. Их встретила высокая, сухая, показавшаяся Соне суровой, старуха, провела в горницу, едва освещенную керосиновой лампой. В углу перед образами мерцала лампадка. Указав гостям на лавку, тетка Ружа скрылась с племянником за занавеской. Разговор продолжался довольно долго. Соню все сильнее била нервная дрожь. Наконец Бранко с Ружей вернулись. Он кивнул Богдану и поманил его за дверь.

— Я буду ждать тебя в авто, — шепнул Богдан Соне, — потерпи немножко, через полчаса все будет позади. И не бойся, я рядом.

Соня осталась одна со старухой, казавшейся ей еще суровее. Повитуха отодвинула стол от стены, застелила его чистой простыней, пододвинула стул, лампу, поставила на табурет таз, принесла ведро с горячей водой. Движения ее были быстрыми, уверенными.

— Скинути та лаги[4], — Ружа знаками показала Соне, что ей надо сделать,

— брже[5]!

Трясущимися руками Соня разделась и легла на стол, вцепившись в края столешницы. Ружа достала из буфета бутыль, плеснула прозрачную жидкость в стакан, заставила Соню выпить. Крепкая граппа обожгла горло, разлилась по телу, унимая дрожь. Затем старуха подала Соне скрученное жгутом полотенце, велела сжать зубами. Соня смотрела на тени, колеблющиеся на беленом потолке, на развешенные вдоль темных балок пучки трав.

Боль влилась в ее тело огненной рекой, река ширилась, заполняя все ее существо. Вцепившись до хруста в пальцах в края столешницы, Соня уговаривала себя, что вот сейчас, еще немножко, и все кончится, сейчас, сейчас этот ужас прекратится! Но боль все росла, становясь нестерпимой… Тени на потолке угрожающе ползли к ней со всех сторон. Последнее, что она услышала, был металлический звук и возглас Ружи : «Проклетство!!!».

Очнувшись, Софья обнаружила, что лежит на широкой лавке в тесном закутке за печкой. Пятно солнечного света, пробравшегося сквозь маленькое оконце, медленно скользило по цветастой занавеске. Откинув лоскутное одеяло, Соня попыталась сесть, увидела окровавленные рубашку и простыню, все поплыло перед ее глазами, и она вновь провалилась в темноту.

Когда она снова пришла в себя, был уже вечер. Над ней склонилась Ружа с кружкой в руке.

— Пиче, пиче[6]! — повторяла она.

— Это надо выпить, — услышала она голос Богдана. Он сидел на лавке у нее в ногах.

В кружке был пахучий и горький травяной настой. После нескольких глотков в голове у Сони прояснилось, стих навязчивый звон в ушах. Она вновь попыталась сесть, но рука старухи прижала ее к постели.

— Тебе нельзя пока вставать. Придется пожить несколько дней у Ружи. А когда поправишься, я за тобой приеду. Напугала же ты нас всех! — сказал Богдан.

В его словах Соня услышала упрек и вновь привычно почувствовала себя виноватой.

Час за часом, день за днем Сонечка набиралась сил. Ружа отпаивала свою пациентку отварами трав и куриным бульоном, гладила ее по голове, по белой руке, лежащей поверх одеяла, тихонько что-то приговаривая на своем языке. Многие хорватские слова схожи по звучанию с русскими, поэтому женщины понимали друг друга. Повитуха уже не казалась Соне страшной старухой.

Пришел день, когда она, держась за стены, смогла выйти на крыльцо. Майское утро встретило ее целым букетом из солнца, ярких красок, запахов и звуков. Дом Ружи стоял на высоком месте, и весь городок Костайница был как на ладони. Присев на ступеньку высокого крыльца, она залюбовалась аккуратными домиками, сбегающими по пологому склону холма к излучине спокойной реки, легкими перышками облаков, плывущих в бескрайнем небе, рыжей кошкой, осторожно пробирающейся по кольям плетня, гуляющими по двору голенастыми курами с необычно мохнатыми лапами. После болезни это торжество жизни кружило голову. Как жаль, что эта спокойная и понятная жизнь чужая, и ей, Соне, нет в ней места!

Вечером следующего дня за ней приехал Богдан и увез в Загреб. Вновь потянулись дни, до отказа наполненные тяжелой работой, и вечера в тесном номере, бок о бок с вечно раздраженным и часто подвыпившим мужем.

Софья старалась не рассматривать свое отражение в зеркалах, там она видела какое-то чужое лицо. Куда девался блеск карих глаз, нежный румянец, кстати и некстати заливавший бархатистую округлость щек, шелковая мягкость волос? Из зеркала на нее жалобно смотрело бледное худое лицо с ранними морщинками в уголках глаз, обрамленное тусклыми непослушными прядями темных волос. Черты лица приобрели некоторую ассиметричность, одна бровь привычно поднималась выше другой, отчего лицо приобретало виновато-просящее выражение.

Софья надеялась, что после ее болезни Богдан оставит свои ночные притязания, но очень скоро надежды рухнули. В ответ на ее опасения муж сказал:

— А тебе теперь бояться нечего, тетка Ружа предупредила, что беременеть ты больше не сможешь. Что-то там пошло не так… то ли ты дернулась, то ли у нее рука дрогнула, то ли инструмент сломался… В общем, детей у нас не будет. Может оно и к лучшему, самим бы выжить…. Имей в виду, что никому, кроме меня, ты такая не нужна. А я тебя не брошу. Цени!

Соня в тот момент не осознала весь ужас того, что он сказал, наоборот, испытала облегчение, что больше ей не грозит оказаться вновь на столе у Ружи.

Шли дни. Приближалось Рождество, в воздухе витало предвкушение праздника, делая людей добрее. Одна из постоялиц, уезжая, оставила хорошие чаевые для горничной, этих денег как раз хватало на теплые ботиночки со шнуровкой и меховой опушкой, выставленные в витрине обувного магазина. Соня давно любовалась на них. Ее ботинки прохудились, поэтому она старалась поменьше выходить из отеля. Деньги были незапланированные, и она решила, что может сделать себе такой подарок к Рождеству. Новые ботиночки пришлись как раз впору, Соня не спеша шла вдоль улицы, мимо нарядных витрин, мимо сияющих фарами машин, ей казалось, что все прохожие замечают ее теплую и модную обнову.

Богдан был уже дома, навеселе и сильно не в духе. У него случился конфликт с дирекцией труппы. Ему пришлось сдержать свой гнев, чтобы не потерять место, зато сейчас невысказанное кипело, бурлило в его голове и требовало выхода.

— Где тебя носило? — зло спросил он. — Ты час назад должна была закончить работу. И что это у тебя на ногах? Откуда это?

Соня, чувствуя, что назревает скандал, начала сбивчиво объяснять про чаевые, про худые старые ботинки. Не спеша муж подошел к ней вплотную. Глаза его приобрели уже знакомый ей хищный блеск. Он забрал из ее рук ботинки, отбросил к двери, и вдруг молниеносным движением ударил по лицу. Соня потеряла равновесие и упала на пол. Он навалился сверху, придавил коленом грудь. Прямо над собой она увидела волчий оскал, остекленевший яростный взгляд, точно такой, какой видела на константинопольском пляже, только теперь он был обращен на нее.

— Я, вместо того, чтобы картины писать, вынужден гроши зарабатывать, а ты, дрянь, наряды покупаешь?! Убью!

Она попыталась вырваться, но он только сильнее придавил ее коленом, так, что хрустнуло ребро, на нее обрушился град пощечин. «Забьет насмерть…» — в отчаянии думала Софья. И вдруг, как озарение, пришла спасительная мысль.

— Отпусти, милый, мне неудобно, — услышала она свой голос, спокойный, даже доброжелательный, словно они просто лежат рядышком и отдыхают.

От неожиданности Богдан на мгновение замер, слегка отстранился, ослабив хватку. Этого ей хватило, чтобы ужом вывернуться из-под него и кинуться к ванной комнате. Она успела накинуть крючок, прежде чем он рванул за ручку. Дверь сотрясалась от рывков и пинков. Соня побелевшими пальцами намертво вцепилась в крючок, с ужасом видя, что шурупы потихоньку вылезают из пазов. На ее счастье дверная ручка не выдержала первой, оторвалась. Дверь ванной открывалась наружу, поняв, что ему ее не выбить, Богдан сменил тактику.

— Ладно, Соня, поругались, и хватит. Выходи, давай спокойно поговорим, — примирительно сказал он.

Она слышала, как муж ходит за дверью, словно зверь в клетке.

— Я погорячился, прости, дорогая! Выходи, спать пора, — раздавался его вкрадчивый голос.

Соня молчала, по-прежнему вцепившись в крючок. Босые ноги заледенели на холодном кафеле. За дверью все стихло. Она рассматривала себя в зеркало. Лицо на глазах распухало, становясь багровым.

Ей вспомнилась их кухарка Ульяна, на добром лице которой частенько появлялись синяки. Маленькая Сонечка жалела ее, прижималась к теплому мягкому боку, ненавидела и боялась ее мужа, хмурого жилистого детину, служившего в их доме истопником. Матушка не раз строго выговаривала ему, но тот только молча переминался с ноги на ногу, пряча колючий взгляд под густыми космами волос. Разве могла Соня представить, что то же самое случиться с ней самой?! Впрочем, синяки Ульяны не шли ни в какое сравнение с тем, что сделал с ней Богдан.

Намочив полотенце, она прикладывала его к щекам. В груди при каждом вздохе возникала боль. Слез не было, голова была ясной, мысли четкими, все сомнения, опасения ушли, план действий сложился сам собой.

Глава 10. Путь к свободе

Время тянулось невыносимо медленно. В номере было тихо. Наконец Софья решилась осторожно выглянуть из ванной. Богдан спал одетый, лежа поперек кровати. Рядом валялась пустая фляжка. Стараясь двигаться бесшумно, Соня наскоро сложила в чемодан свои вещи. Оставалось главное — найти свой паспорт.

Комната едва освещалась тусклым светом уличного фонаря, в полумраке Софья рылась в вещах мужа. Ее не покидало чувство, что Богдан стоит за ее плечами, она испуганно оглядывалась, однако он по-прежнему спал. Документов нигде не было. Софья понимала, что впадать в отчаяние сейчас никак нельзя, надо думать. Скорей всего, муж постоянно держит их при себе. Что у него всегда с собой? Пиджак! Соня кинулась к вешалке, во внутреннем кармане лежал сверток, в нем оказались деньги. Она переложила их в свой ридикюль, поколебавшись, несколько купюр оставила на комоде. Документов не было. Скомкала пиджак, рука наткнулась на что-то твердое, зашитое в подкладку. Маникюрными ножницами торопливо разрезала ткань — вот он, ее паспорт, путь к свободе открыт!

Софья надела пальто, шляпку с густой вуалью, подхватила чемодан и шагнула к двери, замок оказался заперт, ключа на месте не было. Со стороны кровати раздался кашель, шорох. Сердце беглянки оборвалось. Повозившись, Богдан снова затих. Время неумолимо шло, скоро придут на работу служащие отеля, весь план побега был на грани срыва, надо было спешить. Соня заставила себя подойти к кровати. Муж спал на правом боку, поджав ноги. Она смотрела на размякшие во сне черты лица, несвежие пряди волос, тонкую струйку слюны на щеке. Неужели еще недавно это лицо казалось ей красивым, а его обладатель умным, интересным, немного загадочным? Неужели в нем она видела своего защитника? Как же можно было так заблуждаться?! Перекрестившись, женщина осторожно засунула пальцы в слегка оттопырившийся карман и — о, удача! — вытащила ключ.

Через минуту беглянка была уже в коридоре, бесшумно заперев за собой дверь, подхватила свой чемодан, на цыпочках поспешила к лестнице. Злополучные ботинки несла в руке, чтобы не стучать каблучками. Перед последним пролетом лестницы осторожно выглянула в холл. Дежурный портье спал за стойкой, уронив голову на руки. Соня знала, что плату за последний месяц они еще не внесли, поэтому попадаться ему на глаза с чемоданом в руках было никак нельзя. Едва дыша, пересекла холл и, толкнув тяжелую резную дверь, опрометью бросилась в одних чулках по сырой снежной каше к ближайшему углу, слыша за спиной предательский звон колокольчика. Портье за стойкой встрепенулся, удивленно оглядел пустое помещение, вышел на улицу, убедившись, что и там никого нет, решил, что звон колокольчика ему приснился и, поеживаясь от холода, вернулся в теплое помещение. Соня перевела дух, главное было сделано. Натянув на мокрые чулки новые ботинки, она пониже опустила вуаль, выкинула в урну ключ от номера и подхватила чемодан.

Железнодорожный вокзал был недалеко, но чтобы попасть туда, надо было пройти мимо стеклянной двери гостиницы, огромных окон холла и под окном номера, где спал, или, возможно, уже проснулся муж. Соня решила не рисковать, обойти здание с другой стороны. Проулок привел ее в тупик. Вернувшись немного назад, она свернула в узкую улочку, потом в другую и оказалась на маленькой площади, с которой разбегались в разные стороны сразу несколько проулков. Место было незнакомое, Софья поняла, что заблудилась, что не может сориентироваться, в какой стороне вокзал. Ночная площадь была пустынна. В свете фонаря кружились редкие снежинки. Соня вспомнила, что часто под утро ее будили паровозные гудки, поэтому уселась на чемодан и стала ждать, вслушиваясь в тишину ночного города. Снежинки становились все пушистее, гуще становился снегопад, укутывая Загреб в безмолвие.

Наконец слева донесся паровозный гудок. Подхватив чемодан, Софья свернула налево, и как ручеек выносит бумажный кораблик в реку, так и проулок вывел ее на широкую прямую улицу. Это место было ей знакомо, она уверенно пошла в сторону вокзала, молясь в душе, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из служащих отеля. Через пятнадцать минут она, совершенно продрогшая, уже входила под гулкие своды вокзала.

Зал ожидания был почти пуст. Несколько человек дремали на скамьях, еще двое-трое стояли у кассы. Софья подошла к расписанию. Ближайший поезд отправлялся в шесть утра в Берлин и останавливался в Карлсбаде. И денег на билет до этого знакомого ей городка у нее вполне хватало. Она решила, что это перст судьбы и купила билет до Карлсбада.

На вокзальных часах было десять минут шестого, до посадки в поезд оставалось более получаса. Софья не стала рисковать, в пустом зале ожидания она была как на ладони, вышла на продуваемый всеми ветрами перрон, пристроилась на чемодане с подветренной стороны станционной будки и стала ждать. Снегопад стих, и только ветер крутил поземку, подбрасывая снежинки вверх, словно играя. Софья достала зеркальце, подняла вуаль и сама себя не узнала. Опухшее лицо посинело, глаза заплыли. Она загребла снег рукой, приложила к лицу, жжение немножко утихло, зато любое движение отзывалось болью в груди.

Людей на перроне с каждой минутой становилось все больше. Соня напряженно вглядывалась то в публику, то в мигающие в предрассветном мраке станционные огни. Время, казалось, остановилось. Наконец темноту прорезал яркий свет паровозного фонаря, черная громада в клубах пара с пыхтением и лязгом проплыла мимо нее.

Софья одной из первых вошла в вагон третьего класса и заняла место у окна. В вагоне было светло, тепло и чисто. На жесткий диван напротив села пожилая супружеская чета. Мужчина, по виду мелкий клерк или торговец, едва разложив вещи, уткнулся в газету, а женщина с беспокойством и любопытством поглядывала на Софью. Даже густая вуаль не могла полностью скрыть следы побоев, понимая это, Соня чувствовала себя очень неловко. Она отвернулась к окну, отогнув край шторы, всматривалась в людей, суетящихся на перроне, и ждала сигнал к отправлению.

Время тянулось невыносимо медленно, и ее беспокойство росло. Наконец дежурный в фуражке с красным околышем направился к станционному колоколу, к нему подошла дама, и он принялся что-то ей объяснять. В этот момент в дверях вокзала мелькнул знакомый силуэт: покатые плечи, длинные пряди волос из-под берета… От волнения у Сони пересохло во рту, она с мольбой смотрела на дежурного, все еще разговаривавшего с пассажиркой. Наконец он взялся за веревку колокола, прозвучал спасительный звон, вагон дернулся и медленно поплыл вдоль перрона. Софья гадала, показалось ей, или это действительно был Богдан, и если это он, то успел ли сесть в поезд?

Меж тем небо на востоке начало сереть, состав все быстрее мчал ее к желанной свободе. Соня не знала, где и на какие средства она будет жить. Справится как-нибудь, Бог не оставит ее. Главное, в этой новой жизни не будет Богдана. Больше никогда и никому она не позволит над собой издеваться! Согревшись и успокоившись, она уснула.

Проснулась Софья от того, что кто-то тряс ее за плечо. Перед ней стоял полицейский:

— Ире документе, фрау?[7]

За окном сиял день, поезд стоял на небольшой заснеженной станции. Соня увидела вывеску на немецком языке и поняла, что это граница с Австрией.

— Ваши документы, джя?[8] — повторил таможенник по-хорватски и показал жестом, что надо поднять вуаль.

Понимая, что ее внешний вид не может не вызвать вопросов, Софья догадалась вложить в паспорт купюру. Внимательно пролистав его, проверив билет, таможенник перешел на французский.

— Куда направляетесь? Цель поездки?

— В Карлсбад на лечение, господин полицейский. Я попала в автомобильную аварию. Мой врач порекомендовал клинику в Карлсбаде.

Соседка напротив сочувственно покачала головой, взгляд ее смягчился.

Таможенник медлил, листая ее паспорт, сравнивая Сонино опухшее лицо с фотографией в документе. Наконец, козырнув, вернул бумаги и перешел к следующему пассажиру. Купюры в паспорте не оказалось, и Софья подивилась ловкости его рук, ведь даже она не заметила, в какой момент та исчезла.

На следующее утро, поеживаясь от утреннего морозца, Сонечка шла по набережной реки Тепла, любуясь четким узором чугунного парапета на фоне свежевыпавшего чистого снега, резными скамейками под пушистыми снежными покрывалами, уютным светом фонарей. Всюду ощущалось приближение Рождества: около дверей отелей, ресторанов, магазинов были выставлены кадки с елочками, украшенными вифлеемскими звездами и блестящей мишурой, на самих дверях висели венки из веток омелы, в окнах красовались готовые вот-вот зацвести букеты барборки[9], в витринах можно было увидеть бетлемы[10] с фигурками новорожденного Иисуса, Девы Марии, волхвов, ангелов. Несмотря на ранний час, улицы не были пустынны, простой люд спешил по своим рабочим местам, у дверей ресторанов и магазинов разгружались повозки с провизией, из булочных уже тянуло ароматом свежей выпечки.

Соня узнавала нарядные фасады домов, хотя набережная в зимнем уборе, без привычной праздной толпы и столиков летних кафе, выглядела совсем иначе. Вот памятный ей отель Pupp. В окнах второго этажа, где летом тринадцатого года размещался их номер, уже горит свет. На минуту Соне показалось, что там, за этими освещенными окнами, сейчас находится вся ее семья: матушка, отец, братья, что стоит только войти в отель, подняться по мраморной лестнице, устланной пушистым ковром, распахнуть двери номера, и она увидит всех своих близких живыми и здоровыми. И все, что с ней произошло за эти годы, окажется сном, она снова попадет в то беззаботное время. Ощущение было настолько ярким, что ноги сами понесли Сонечку к парадному подъезду отеля. Знакомый швейцар, она узнала его по пушистым усам, загородил своей внушительной фигурой вход, глядя на просто одетую женщину сверху вниз. А ведь семь лет назад он угодливо распахивал двери перед нарядной девочкой, которой она была прежде. Софья вернулась с небес на землю, наваждение исчезло.

Она дошла до роскошной колоннады минеральных источников, где уже прогуливались первые отдыхающие с плоскими носатыми поильниками в руках. И опять Соне померещилась фигура матушки. Побежала, догнала женщину, тронула за плечо — на нее удивленно взглянули чужие глаза.

— Извините, ошиблась… — пробормотала Сонечка.

Чувство голода все сильнее сжимало желудок, а денег в кошельке оставалось совсем немного. Ей пришлось уйти с набережной, вскарабкаться по крутой улице, чтобы найти недорогую столовую для рабочих. Сидя за липким от пива дощатым столом в накуренном помещении над тарелкой с кнедликами[11] она размышляла, что ей делать дальше. До начала курортного сезона, да еще без знания чешского языка, вряд ли ей удастся найти работу в этом городе. И затеряться здесь не получится — городок маленький, все жители на виду. Если муж решит обратиться в полицию, то, зная, сколько у нее было денег, не трудно будет вычислить, каким поездом и куда она могла уехать, ведь она сама рассказывала ему о давней поездке в чудесное курортное местечко. Может быть, ее уже ищут? Соня решила, что самое умное будет отправиться в многолюдную Прагу, а самый дешевый способ — добираться на дилижансе или омнибусе. И через несколько часов она уже шагала со своим чемоданом по сказочным улицам рождественской Праги.

Завороженная волшебной красотой средневекового города, веселой предпраздничной суетой, любуясь разноцветными огоньками, фигурками ангелов и чертиков в окнах, нарядными витринами магазинов и лавочек, Соня почти забыла, что в кармане пусто, ночевать негде, обратиться за помощью не к кому, она верила, что в этой сказке найдется чудо и на ее долю.

Софья увидела приоткрытые двери костела, зашла погреться. Народу внутри было немного, и она присела на краешек скамьи. Слева, под разноцветным круглым витражом мерцали свечи, каждая в низком стеклянном стаканчике. В стрельчатых нишах поблескивали позолоченные деревянные скульптуры Иисуса и Девы Марии. Смолк величественный орган, и под сводами костела зазвучал детский хор. Чистые нежные голоса, казалось, уносили душу ввысь, к Богу. Забыв, что она не в православном храме, Софья, вытирая слезы, молилась искренне, горячо.

Выйдя из костела, наша путешественница побрела дальше, куда глаза глядят, а точнее, туда, откуда дразняще пахло жареными колбасками, и вскоре очутилась в самом сердце Праги, на Староместской площади. Здесь веселье было в разгаре: под музыку кружилась расцвеченная огоньками карусель, дети с гомоном катались с обледеневшей деревянной горки, торговцы зазывали публику к прилавкам киосков, заваленным сувенирами, пряниками, конфетами.

Внимание Сони привлек похожий на сказочную избушку ларек, весь увешанный марионетками, под карнизом которого болталась целая стайка ведьмочек на метлах. Ветер раскачивал их, и, казалось, они действительно куда-то улетают. Из киоска выглядывала продавщица, удивительно похожая на одну из них. Сонечке стало весело, как в детстве.

Рыжий парень в белом фартуке и нарукавниках варил и разливал в кружки горячий грог, ароматный пунш. Недостатка в покупателях у него не было, только успевай поворачиваться.

Рядом девушка, позванивая колокольчиком, зазывала покупателей:

— Трделники, хоркии, вонявии трделники![12]

Соня, подгоняемая голодом, подошла поближе к киоску, откуда разносился запах корицы и свежей выпечки. Пекарь ловко отрезал полоску раскатанного теста, накручивал ее на раскаленный железный цилиндр, несколько минут вращал его над жаровней, потом стряхивал похожую на браслет-змейку булочку (или печенье?) на поддон с сахаром и корицей. Его напарница прокатывала трделник по поддону и, подхватив салфеткой, протягивала очередному покупателю.

Наша путешественница посчитала оставшиеся деньги, их едва хватило на это необычное лакомство и кружку пунша. Устроившись на лавочке неподалеку от горки, она растягивала удовольствие, откусывая маленькие кусочки, запивая их горячим пуншем и грея замерзшие руки о кружку. Живительное тепло разливалось по телу.

Ее внимание привлекла маленькая девочка лет трех, в красном капоре. Миловидная молодая женщина подвела ее к лестнице на горку. Пока малышка, перебирая крепенькими, как кегельки, ножками в теплых ботиночках, поднималась в толпе других детей на горку, женщина побежала к концу ледяной дорожки, чтобы успеть поймать там свое чадо.

В толпе раздались возгласы: « Миколэш! Сладкости Миколэш принэслы!»[13]. Дети устремились к высокому старику с длинной белой бородой, похожему на русского Деда Мороза. На его груди висел украшенный мишурой лоток с леденцами. На горке возникла суматоха, мальчишки постарше, расталкивая малышню, устремились вниз. Девочка в красном капоре упала с горки и повисла, зацепившись шарфом за выступ бортика. Софья бросилась к ней, подхватила ее на руки, какой-то мужчина, подпрыгнув, отцепил шарф. А мать девочки уже бежала к ним, причитая на чистом русском языке:

— Кристина, доченька, что с тобой? Ты в порядке? Где больно? — и повернувшись к Соне, добавила по-чешски: — Декуе, пани![14]

— Все в порядке! — улыбнулась в ответ Соня. — У вас такая славная дочка!

— Так вы русская? — убедившись, что с девочкой ничего страшного не случилось, женщина с интересом рассматривала Соню.

— Да. А в Праге, я вижу, немало наших соотечественников.

— Не так уж много. Вы давно в Праге?

— Часа три. Сегодня приехала.

Соня с сожалением посмотрела на затоптанные в снег остатки трделника и разлившийся пунш. Женщина заметила ее взгляд, подобрала пустую кружку.

— Вы из-за нас остались без ужина? Разрешите вас угостить? — и, не дожидаясь ответа смущенной собеседницы, устремилась к киоску пекаря.

Вскоре они втроем сидели на лавочке и хрустели выпечкой.

— Меня Глафирой зовут, и я из Петербурга. Больше семи лет, как оттуда уехала, очень скучаю по родине.

— Неужели? Я тоже из Петербурга. Не так давно, но тоже очень скучаю. По тому, по прежнему Петербургу, каким он был до войны…

— Я на Гороховой жила, а вы?

— На Мойке. Дом Осинцевых.

— Так это же рядом! Я помню этот особняк! Там еще кружевной чугунный козырек над парадным… Тесен мир… Софья, вы где остановились в Праге?

— Пока нигде, даже не представляю, где буду ночевать…

— Так, решено, идем к нам, в тепле и поговорим, а то Кристинка совсем замерзла, да и мы тоже. Тут совсем близко, на соседней улице.

У Сони от усталости и голода кружилась голова, поэтому она с благодарностью приняла приглашение новой знакомой, и через четверть часа они вошли в небольшую уютную квартирку на третьем этаже старинного здания, словно сошедшего со страниц сказок Андерсена.

Глава 11. Глаша

— Ну, вот мы и дома, проходите, пожалуйста, — Глафира распахнула перед гостьей дверь. — У нас, конечно, не особняк, живем как можем.

Соня очутилась в тесной прихожей. Сняв пальто, она вынуждена была снять и шляпку. Увидев при свете ее избитое, превратившееся в сплошной синяк лицо, Глафира ойкнула и зажала рот ладонью.

— Кто это вас так?!

— Муж… Теперь, надеюсь, бывший.

— Ух, паразит! — с сердцем промолвила Глаша, и погрозила маленьким, но крепким кулачком. — Ну, ничего, у меня свинцовая вода в аптечке есть, залечим ваши синяки. Да вы проходите, проходите в комнаты.

Из прихожей Соня попала сразу в кухню. По сути, это был небольшой коридор, по одну стену которого стоял резной дубовый буфет, а вдоль другой теснились железная раковина, рабочий стол и плита.

За коридором-кухней была гостиная, она же столовая. Слева от входа находился еще теплый камин, перед ним кресло-качалка с брошенной маленькой хозяйкой куклой. В углу за креслом пушилась рождественская елка, увешанная стеклянными шарами, конфетами в ярких обертках, оранжевыми солнышками мандаринов. Слева перед диваном стоял обеденный стол и три стула с гнутыми спинками. Уютно светился стильный торшер в виде поникшего цветка. Прямо, за открытой дверью, виднелась спальня с небрежно брошенным на угол кровати фланелевым халатом. Видимо, изначально это была одна большая комната, позже разделенная перегородкой на гостиную и спальню. Еще одна дверь, напротив первой, вела в детскую. Вот и все хоромы. Обстановка небогатая, но подобранная с любовью и вкусом. Везде царил уютный беспорядок, присущий домам, в которых живет маленький ребенок: по ковру рассыпаны яркие кубики, на стуле забыт детский лифчик с резинками для чулочков, на диване брошена открытая книжка.

— Извините, у нас не прибрано, гостей не ждали, — хозяйка торопливо собрала раскиданные вещи. — Вы пока располагайтесь, а я сейчас затоплю камин и соберу ужин.

— Глаша, я давно уже не барыня, могу помочь по хозяйству, — сказала Соня. — Давайте я затоплю камин.

Кристина, поначалу испуганно прятавшаяся за юбкой матери, постепенно осмелела, принесла и положила на колени гостьи мячик и плюшевого зайца, потом подумала и забрала зайца обратно, унесла его в детскую и вернулась с книжкой, сунула в руки новой знакомой: «Читай!». Книжка была на чешском языке, поэтому Соне пришлось самой сочинять историю, глядя на яркие картинки.

Гостеприимная хозяйка быстро собрала ужин, к рыбному пирогу и картофельному салату поставила на стол бутылочку моравского вина. После пары рюмочек женщины разоткровенничались и перешли на «ты». Сытый, наигравшийся за день ребенок уснул, прильнув к материнскому плечу. Глаша унесла дочку в детскую и вернулась к гостье.

У обеих было такое чувство, словно они знают друг друга много лет, просто давно не виделись. Софья разоткровенничалась и рассказала новой знакомой обо всем, что с ней приключилось, все без утайки. Глаша слушала не перебивая, и ее темно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, постепенно наполнялись влагой. У Сони тоже скатилась по щеке одна слезинка, затем вторая проложила дорожку, и вот уже хлынул целый поток слез. Она давным-давно не плакала, держала все в себе, а сейчас, встретив сочувствие и понимание, разрыдалась. И как весенний ливень смывает пыль и грязь, накопившиеся за зиму, так и эти слезы вымыли из ее души боль, унижение, растерянность и обиду. Словно перевернулась страница, закрыв пережитое и открыв новый, чистый лист.

— Попался бы мне этот паразит, я бы ему самому дала в рожу вот так! — и Глаша со всей силы двинула маленьким кулачком в диванную подушку. Соня представила, как эта миниатюрная женщина избивает Богдана и расхохоталась сквозь слезы:

— Да! Так его! Прямо в оскаленную морду! Вместе! — и тоже двинула кулачком в подушку. Смеясь и толкаясь, они лупили ни в чем не повинную мишень, пока не устали.

За чаем Глафира рассказала новой подруге свою историю.

— Мне было лет семь, когда умерла моя мама. Я уже плохо помню ее лицо, только помню ласковые руки и голос, песенки, которые она мне напевала. С ее уходом жизнь наша переменилась, словно солнце зашло. Мы жили втроем в меблированных комнатах купчихи Окаюмовой на Гороховой: папа, бабушка и я. Папа был учителем словесности в мужской гимназии на углу Демидовской и Казанской…

— Постой, постой… — перебила Соня Глафиру, — я знаю эту гимназию! Там в годы войны устроили госпиталь, и я там бывала… Надо же, какое совпадение…

— Да, так вот… Мне было лет пятнадцать, когда умерла бабушка. Мы с отцом остались вдвоем. Папа начал болеть, чах на глазах. Доктора сказали, что надо менять климат, помочь может только поездка на воды. Мы продали все, что могли, собрали все сбережения и уехали в Карлсбад.

— Когда это было? В каком году?

— Весной тринадцатого, за год до войны.

— Поразительно… Мы ведь тоже отдыхали в Карлсбаде летом тринадцатого! Выходит, что мы с тобой в детстве ходили по одним и тем же улицам, возможно, мимо друг друга, и в Карлсбаде наверняка встречались у источников… и друг друга не замечали!

— Так ты, наверное, жила в дорогом отеле и ездила в ландо, а мы снимали комнатку на окраине и ходили пешком. Мимо-то мимо, да в разных слоях… Знаешь, как масло и вода, не смешиваются. Шансов заметить друг друга не было.

— А революция, война все слои перемешали, хорошенько взболтали…

— Да. Ну, так вот. Летом отцу стало лучше, появилась надежда, даже начали строить планы на будущее. Только денег на возвращение не было. Но началась осень, дожди, сырость, и отец слег… и больше уже не встал. Зимой умер. А мне и хоронить его не на что… И за комнату платить нечем. Хоть в петлю… Не знаю, что бы со мной было, если бы не Марек. Марек Новотный.

Он жил по соседству, в том же доме, работал приказчиком в большом галантерейном магазине на Дравмерино Набрези, уж его ты точно должна была видеть.

— Ну, при встрече, возможно, и вспомню.

— Увидишь, может быть… Познакомились и подружились мы еще летом. А когда случилась беда, он мне очень помог. Вместе папу похоронили. А потом я перебралась в его комнату. Другого выхода-то не было. Он меня просто спас! Как восемнадцать мне исполнилось, поженились и перебрались в Прагу. Так я стала Глафирой Новотновой.

Марек хороший, заботливый, трудяжка, нас с Кристинкой очень любит. Не муж — золото! Вот только ревнивый не в меру… даже с подружками встречаться не разрешает… да у меня их здесь и нет, все время дома, с дочкой, сижу, жду его. Он коммивояжер, всю неделю ездит с галантерейными товарами по окрестным городкам и селам, домой приезжает в субботу, а в понедельник снова уезжает. Так и живем.

Ты пока поживешь у нас, подлечим твои синяки. А то куда ты с таким лицом? Ни на работу устроиться, ни жилье снять. У нас есть на это три дня, через три дня Марек приедет на Рождество домой. Он не любит, когда в доме чужие. Даже гостей не приглашаем. А потом мы сделаем вот что: у меня есть кое-какие личные сбережения, о которых муж не знает, я одолжу тебе денег на первое время, отдашь, когда сможешь, мне не к спеху. Помогу найти комнатку, работу… Все будет хорошо!

Глаша еще что-то говорила, но как ни старалась Соня слушать ее внимательно, сознание заволакивалось дремой, она уплывала на теплых волнах Глашиного голоса…

Наутро женщины взялись за осуществление своего плана. Глаша, вооружившись карандашом, штудировала пачку свежих газет, отмечая объявления о сдаче жилья и предложения работы. А Соня, устроившись рядышком, между делом, пришивала мишке оторванную лапу. Кристинка, сидя на ковре, с точно таким же выражением лица, как у матери, внимательно рассматривала картинки в книжках. Уютно потрескивали поленья в камине. Софья думала о том, что совсем не чувствует себя чужой в этом доме, словно не к незнакомым до вчерашнего дня людям попала, а к родне в гости приехала.

Вопрос с жильем решился быстро. Комнату нашли близко, на соседней улице. Она располагалась на чердаке четырехэтажного дома, в ряду других таких же клетушек, и по своим размерам больше напоминала коробку. Скошенный потолок делал ее еще более тесной. Свет почти не проникал сквозь единственное окошко, выходившее на крышу. Хозяйка, привстав на цыпочки, несколько раз похлопала створкой окна, чтобы стряхнуть снег. В свете пасмурного декабрьского дня Соня разглядела узкую железную койку, шкаф с зеркалом, примыкающий к нему сбоку стол и стул — вот и все убранство.

— Вот, прекрасная комната для пани. Удобства в конце коридора налево. Мужчин не водить, вечеринки не устраивать. И никаких керогазов, столоваться можете у меня, за отдельную плату, разумеется. Если подходит, деньги за месяц вносите сейчас, — сказала хозяйка.

Женщины переглянулись.

— На первое время сойдет, тебе ведь здесь только ночевать, а днем, когда Марек в отъезде, ты у нас будешь. Главное рядом, и по нашим деньгам в самый раз, — Глаша вопросительно смотрела на Софью, та была вынуждена согласиться, хотя комната ей совсем не понравилась. Не в ее положении было капризничать, все-таки не под открытым небом. В тот же вечер, накануне приезда Марека, она перебралась в свое новое пристанище.

В этой комнате, в полном одиночестве, Сонечка встретила Рождество, а затем и Новый год. Она сидела за столом, уставленным гостинцами от подруги, и вслушивалась в праздничный шум на улице, чей-то заливистый смех, треск хлопушек, обрывки музыки, выкрики за тонкой стенкой, хлопанье дверей в коридоре и вспоминала, как отмечали Рождество в их доме на Мойке в Петербурге. Как в гостиной наряжали пушистую елку, и они, дети, с нетерпением заглядывали под ее ветви, пытаясь угадать, где чей подарок, запретный до определенного часа. А в столовой прислуга, позвякивая фамильным серебром, накрывала стол к праздничному ужину. Вспомнила, как съезжались гости, настраивали инструменты приглашенные музыканты…

Все смыло время, как рисунок на песке. И нет рядом ни матушки с батюшкой, ни братьев, ни гостей. Она одна, с разбитым лицом, сидит в этой комнате-коробке… Что-то сулит ей грядущий год?

Каждое утро Софья с надеждой вглядывалась в свое отражение в зеркале. Синяки постепенно прошли и щечки, благодаря стараниям подруги, округлились.

— Да ты, оказывается, прехорошенькая! — со смехом крутила ее Глафира. — Вот только приодеть бы тебя, и барышня хоть куда! Ну, теперь можно и работу искать.

Однако с работой пока ничего не получалось. Софья добросовестно обходила все адреса по объявлениям, найденным Глафирой, но везде ее ждал отказ. Чужестранка, почти не знающая язык, плохо одетая, никому не внушала доверия. Месяц подходил к концу, неумолимо приближался срок оплаты за комнату, таяли последние деньги, одолженные у подруги. Софью постепенно охватывали страх и отчаяние. Вязкие, короткие, холодные дни шли один за другим, чередуясь с долгими одинокими ночами. С утра до вечера Соня упорно учила чешский язык. Глафира, и даже маленькая Кристина помогали ей в этом. Выходя на улицу, Софья вслушивалась в чужую речь. Сначала она улавливала только отдельные слова, потом стала понимать, о чем идет разговор, вскоре смогла уже сама объяснить в магазине или кафе, что она хочет. Но быструю речь понимать все еще не получалось.

Солнечным январским утром она отправилась по весело поскрипывающему под ботиночками снежку по двум свежим объявлениям: требовалась барышня-телефонистка и курьер в издательство.

На коммутаторе ей сказали, что она опоздала, место уже занято. Осталась последняя надежда — издательство.

Соня, робея, вошла в просторный светлый холл, подошла к дежурному за стойкой, показала ему газету с объявлением. Через несколько минут к ней вышел начальник курьерской службы — низенький пан лет сорока с глазками-буравчиками. Пряди редких волос были старательно зачесаны от самого уха на выпуклую лысину. Он выслушал заготовленные Соней фразы и пожал плечами.

— Мы ищем расторопного юношу, хорошо знающего город, эта работа не для пани-иностранки. Извините, но вы нам не подходите.

К высоким застекленным дверям издательства подъехал, сияя лакированными боками, роскошный автомобиль. Из него выскочили двое мужчин и распахнули дверцу перед третьим — солидным господином в дорогом черном пальто, из-под которого выглядывало шелковое белое кашне. Господин уверенным хозяйским шагом пересекал холл. По тому, как сменилось выражение лица начальника курьерской службы, как вскочил со своего места дежурный за стойкой, как все головы присутствующих в холле людей повернулись, словно подсолнухи, в сторону вновь прибывшего, Софья поняла, что это и есть владелец издательства. Движимая отчаянием, с храбростью загнанного в угол зайца, она шагнула ему навстречу, преградив путь, и не надеясь на свой чешский, заговорила по-французски:

— Мсье, выслушайте меня, пожалуйста. Я графиня Осинцева, эмигрировавшая из России. Я оказалась в сложной ситуации, и мне очень нужна работа. Согласна на любую, даже самую скромную должность. Прошу, не отказывайте мне.

Охранники двинулись было в сторону Софьи, чтобы убрать ее с дороги, но хозяин остановил их движением руки и несколько секунд удивленно и внимательно разглядывал Софью. А в ней под его взглядом проснулось чувство достоинства графини, плечи расправились, она смело и открыто смотрела в серые глаза под высоким лбом.

— Пройдемте в мой кабинет, там продолжим разговор, — владелец издательства ответил также на французском и сделал приглашающий жест.

Соня следовала за ним по лестнице и коридорам чуть ли не бегом, так быстро он шел. Наконец они оказались в приемной, наполненной ожидающими посетителями, а затем вошли в кабинет, на двери которого Софья успела прочитать табличку «Директор издательства Иржи Горак».

Глава 12. Пан Горак

Следом за ними в кабинет вошла секретарша. Синий шерстяной костюм незатейливого фасона облегал пышные формы дамы средних лет.

— Список записавшихся на прием, пан Горак, — она положила на стол исписанный аккуратным почерком лист бумаги, приняла пальто шефа и повесила его в шкаф. Так же невозмутимо приняла скромное пальто Софьи.

— Кофе, пожалуйста, пани Петра! — бросил шеф секретарше и повернулся к посетительнице. — Чай? Кофе?

— Кофе.

— Два кофе и что-нибудь перекусить, — распорядился шеф и приглашающим жестом указал Софье на удобные кресла, располагающиеся перед окном вокруг чайного столика, — присаживайтесь, мадам.

Она опустилась в одно из кресел, мягко принявшее ее в свои объятия, и огляделась, пока хозяин кабинета разговаривал с секретаршей и просматривал принесенные ею бумаги.

Одну стену просторного светлого помещения почти целиком занимало полукруглое, доходящее почти до пола окно. По правую сторону от него стояли кадка с ухоженной пальмой и диван, оббитый мягкой кожей шоколадного цвета. Напротив окна находились книжные шкафы, верхние полки которых были заполнены стройными рядами книг, а нижние топорщились стопками папок. В центре кабинета располагались два больших стола. На одном, массивном, затянутом зеленым сукном царил порядок: настольная лампа в стиле модерн, бронзовый чернильный прибор, украшенный фигурой вздыбленного коня, телефонный аппарат, инкрустированный слоновой костью. Второй стол, попроще, был завален кипами бумаг, папками, газетами.

Софья успела рассмотреть и хозяина кабинета. Пан Горак был крупным солидным мужчиной лет под сорок. Несмотря на плотную фигуру, движения его были легки, стремительны. Короткий ежик светлых волос, переходящий в аккуратные бакенбарды, обрамлял широкоскулое лицо с крупными, несколько рыхлыми чертами, небольшие усы чуть прикрывали пухлые мягко очерченные губы. Красавцем пан Горак не был, но обладал тем, что называют обаянием. От всего его облика веяло такой энергией, спокойной уверенностью, что они передались и Софье. Удивительно, но в этом кабинете она не чувствовала себя бездомной эмигранткой, жалкой просительницей, а ощущала себя той, которой была на самом деле: графиней, временно попавшей в затруднительное положение.

Отложив бумаги, пан Горак сел в кресло напротив посетительницы и, в свою очередь, несколько секунд внимательно разглядывал ее. Вошла пани Петра с подносом. Кроме тонких фарфоровых чашек и серебряного кофейника перед Софьей оказалась вазочка с аппетитным имбирным печеньем.

Небо за окном прояснилось, солнечный луч скользнул по фарфору, лакированной поверхности стола и, отразившись от начищенного до блеска бока кофейника, заплясал солнечным зайчиком по потолку.

— Благодарю. Я буду занят минут десять, — сказал секретарше пан директор и обратился к посетительнице. — Итак, мадам…?

— Софья Павловна Осинцева, — еще раз представилась Соня.

— Прекрасно. Пани София, очень коротко расскажите о себе: какое образование получили, что умеете, как оказались в Праге, замужем или нет.

Соня честно ответила на все вопросы. Услышав про институт благородных девиц, пан Горак удовлетворенно хмыкнул. Она замялась, отвечая на вопрос о замужестве.

— Мы с мужем расстались. Хочу оформить официальный развод, но пока не знаю, как это сделать, поскольку он живет в другой стране, и… мне совсем не хочется с ним встречаться.

Пан Горак встал, прошелся по кабинету, остановился перед окном, задумался, покачиваясь на носках туфель. Повернулся к Софье.

— Вы уже беседовали с начальником курьерской службы?

— Да.

— Что он вам ответил?

— Что я не подхожу на эту должность.

— Согласитесь, он совершенно прав. Это работа для молодого расторопного мужчины, хорошо знающего город.

— Я некоторое время работала машинисткой в редакции газеты «Вечернее время» в Петрограде, умею быстро и хорошо печатать на «Ремингтоне»…

— На чешском языке? — усмехнулся пан Горак.

— Н-нет…, но я учу язык.

— Чешек, умеющих быстро и грамотно печатать у нас достаточно, вакансии машинистки в моем издательстве нет. Меня в вас заинтересовало другое: прекрасное владение русским и французским языками и хорошие манеры… Скажите, а вам доводилось участвовать в любительских спектаклях?

— Нет…, разве что шарады, живые картины…, а вот на профессиональную сцену выходила.

— Да? Это где вас угораздило? — улыбнулся пан Горак, глядя на Соню с возрастающим интересом.

— В Загребе муж работал художником в русской театральной труппе. Труппа небольшая, и мне доводилось несколько раз выходить в массовых сценах или в незначительных ролях.

— Неплохо, неплохо…, это уже кое что… Знаете, если вы согласитесь иногда сопровождать меня на деловые встречи, выполняя при этом некоторые деликатные поручения… о, не пугайтесь, ничего непристойного, просто маленькая хитрость…, то я приму вас на должность курьера. Справитесь с задачей — будете у нас работать, и неплохой дополнительный гонорар получите. Не справитесь — мы с вами расстанемся. Согласны?

— А что за поручение?

— Это я вам позже объясню, сначала надо обдумать идею.

— Если вы обещаете, что все будет в рамках приличия, то согласна.

— О, разумеется! Но имейте в виду, что для успешного осуществления поручения надо, чтобы никто не знал, что вы русская и знаете русский язык. Все должны считать вас француженкой. Вы в Париже бывали?

— В раннем детстве. Мало что помню… Но у меня была гувернантка-француженка из Руана…

— Прекрасно, будете всем говорить, что родились и выросли в Руане.

Пан Горак встал, порылся в стопках книг на стеллаже и подал Соне книгу «Путевые заметки о Франции».

— Вот, прочтите очень внимательно, особенно все, что касается севера Франции, Руана. Звать вас теперь будут Софи, забудьте пока о Софье Павловне. И как-то надо переделать фамилию на французский лад. Осинцева… Осинцева… Осинсуа́.

Он перенес ударение на последнюю букву фамилии, и она действительно зазвучала по-французски. Глаза его заблестели каким-то мальчишеским озорством.

— Итак, мы вас принимаем на работу как мадмуазель Софи Осинсуа́.

Пан Горак пересел за письменный стол, нажал кнопку электрического звонка. В кабинет тут же вошла пани Петра. Директор быстро черкнул несколько строк на листе бумаги, сложил его и подал секретарше.

— Проводите мадмуазель Осинсуа к пану Збышеку. С завтрашнего дня она работает у нас курьером. И проследите, чтобы ей сегодня же выплатили аванс. Он повернулся к изумленной Софье:

— Купите себе теплую одежду. Вам предстоит много ходить по улицам, в таком виде простудитесь, а мне вы нужны в здоровом состоянии.

Часом позже Соня влетела в квартирку Глафиры, окрыленная удачей, и закружила подругу по комнате.

— Что? Что случилось? Нашла работу?

— И не только! — и Соня с торжествующим видом выложила веером на стол несколько купюр, любуясь произведенным эффектом.

— Ты… ты кого-то ограбила? — потрясенно спросила Глаша.

— Нет, конечно! Мне дали аванс.

— Подожди, подожди…, давай все по порядку рассказывай.

Выслушав сбивчивый рассказ подруги, Глаша призадумалась, с сомненьем покачала головой:

— Что-то тут нечисто… Не слыхала я, чтобы аванс давали еще до того, как человек вышел на работу… Что-то не так… Боюсь, что тебя опять хотят использовать в своих темных целях.

— Не порть мне радость, — упавшим голосом сказала Софья, — все равно у меня нет другого выхода, кроме как соглашаться. А там посмотрим по обстоятельствам. Лучше давай решим, как этими деньгами распорядиться с толком, а то я в этих ваших кронах плохо ориентируюсь.

— А, и правда! Ты ведь теперь не одна, вдвоем мы найдем выход из любой ситуации. Софи Осинсуа́… надо же!

Стопочку крон Глаша разделила на три кучки:

— Это придется отдать за комнату. Здесь выкраивается только за полмесяца, но и то хорошо, хоть частично заплатишь, остальное хозяйка согласится подождать, я думаю. Эта кучка тебе на повседневные расходы. Как не экономь, все равно без денег не проживешь. А вот что остается на теплую одежду, — Глаша с сомнением смотрела на тощую стопочку купюр, — хотя я не знаю, что можно купить на эту сумму. Разве что теплую шляпку, твоя совсем не годится для зимы… Погоди!

Глаша сорвалась с места и убежала в соседнюю комнату. Щелкнул замок сундука, и минут пять спустя она вернулась в комнату, торжественно неся в руках лисью горжетку.

— Вот, купим тебе шляпку, а шею и плечи прикроем горжеткой, тепло и красиво. Правда, ее немного моль побила, но ничего, почти не заметно.

Она встряхнула мех, и по комнате поплыл запах нафталина.

— Ап-чхи! Проветрить только ее надо.

Салон дамских шляп находился неподалеку. Толкнув тяжелую дверь, над которой раскачивался на ветру жестяной силуэт головного убора, женщины оказались в уютном помещении, разделенном прилавком. В высоких зеркалах отражались огни светильников и выставленные в витринах болванки в самых разнообразных шляпках. У окна находился диван с вытертой дамскими турнюрами обивкой, перед ним стоял заваленный модными журналами столик. Всю стену за прилавком занимал стеллаж, сплошь заставленный шляпными картонками. На дребезжание дверного колокольчика из-за портьеры вышла миниатюрная брюнетка с приветливой улыбкой.

— Что дамы желают?

— Хочу купить себе теплую шляпку.

Хозяйка салона открыла одну из коробок и извлекла чудо из лебяжьего пуха, украшенное брошью и страусиным пером. Кристинка ахнула в восхищении. Женщины глянули на ценник и переглянулись.

— Нет-нет, нам что-нибудь более практичное и недорогое, — Глаша решительно отодвинула коробку.

— Понимаю, — хозяйка с готовностью поставила на прилавок еще несколько круглых картонок, и Софья начала примерять шляпки одну за другой, удивляясь, как такая небольшая деталь меняет ее облик.

Ах, шляпки, шляпки…, каким магическим действием на слабый пол вы обладаете! Софья забыла про все на свете, вертясь перед зеркалом. Глафира тоже не выдержала искушения и принялась примерять творения модельеров на свою головку. А хозяйка салона, ловко забираясь на лесенку все выше, убирала одни коробки, выставляя новые, и, казалось, тоже увлеклась процессом. Вокруг этой карусели прыгала Кристинка:

— И я хочу примерить, и я хочу! И мне дайте шляпку!

Подруги вышли из салона, когда на улице совсем стемнело, уставшие, но чрезвычайно довольные. Голову Сонечки мягко обхватывал теплый капор вишневого цвета с рыжей меховой опушкой вокруг лица, отлично гармонирующей с лисьей горжеткой. Глаша и Кристинка тоже не устояли перед искушением и несли шляпные картонки со своими обновками. Да и какая женщина, сколько бы ей ни было лет, устоит перед модной шляпкой?!

Шли дни. Январские холода сменились сырыми февральскими ветрами вперемешку с оттепелями. Ночные заморозки превращали подтаявший за день снежок в ледяной каток, предательски прикрытый рыхлым месивом. Софья спешила в издательство, стараясь ступать по обочине. Сумка с корреспонденцией почти опустела и не оттягивала плечо. Руки грел бумажный пакет с горячими кнедликами, только что купленными в пекарне. Соня предвкушала минуты отдыха за чашкой горячего чая. Потом ей снова придется с тяжелой сумкой бежать по новым адресам, но это будет позже, после обеда. Она уже хорошо ориентировалась в этом полюбившемся ей городе, все лучше понимала чешскую речь. И даже ее строгий начальник, пан Збышек, относился к своей подопечной с возрастающей с каждым днем симпатией. Вот только пан Горак ее не замечал, при случайной встрече в холле издательства проходил мимо, едва кивнув в ответ на приветствие. Казалось, он забыл о своем предложении. А может быть, его планы изменились? Соня понимала, что это бы и к лучшему, так спокойнее, но почему-то ей это было досадно.

Но сегодня, едва она переступила порог курьерской, как из-за перегородки высунулась голова пана Збышека:

— Ну, наконец-то пришла! Оставь все и бегом к директору. Сам тебя дважды спрашивал!

— Зачем?

— Мне не докладывал! Да беги же, чего стоишь?!

Софи с сожалением посмотрела на чайник, пакет с кнедликами, вздохнула и отправилась в кабинет директора, гадая, что ее там ждет.

Глава 13. Мадмуазель

Пан Горак встретил Софью приветливо, жестом пригласил присесть, окинул внимательным взглядом.

— Рад вас видеть в добром здравии, мадмуазель. Как вам у нас работается?

— Все хорошо, спасибо.

— Пан Збышек хвалит вас, говорит, не ожидал, что новая курьерша окажется такой толковой и исполнительной. Если вы еще и с моим заданием справитесь, подумаем о прибавке жалования.

Итак, завтра мне предстоит деловая встреча с вашими соотечественниками. Ловкие люди. Еще до войны они перевели свои деньги в Европу, и сами вовремя перебрались. У них есть привычка во время переговоров перебрасываться русскими фразами, мне хотелось бы знать их содержание.

— Я нужна в качестве переводчицы?

— И да, и нет. В присутствии переводчицы они не будут говорить действительно важные вещи. Весь смысл в том, чтобы они были уверены, что никто не понимает их разговоры! Я пригласил возможных партнеров на обед в ресторан «Арчибалд». Вы появитесь в разгар обеда, и я представлю вас, как свою родственницу, скажем, племянницу, дочку моего двоюродного брата, приехавшую погостить из Франции. Вы выросли в Руане, поэтому по-чешски говорите плохо, о России почти ничего не знаете. Постарайтесь, чтобы мои собеседники в это поверили, и запомните все, что они будут говорить по-русски. Понимать не обязательно, просто запомните дословно, особенно цифры. В конце встречи вы выйдете в дамскую комнату, на листочке бумаги запишете все, что запомнили, и спрячете записку… ну вот хотя бы в кадке с пальмой, там, в холле стоит похожая, — пан Горак показал на пальму, стоящую в его кабинете, — и вернетесь к столу. Я выйду якобы к телефону и прочитаю вашу записку. Надеюсь, эта маленькая хитрость поможет мне заключить сделку на более выгодных условиях. Если все получится, вас ждет премия. Как видите, ничего страшного. Сумеете?

— Я постараюсь.

— Вам все понятно?

— Понятно-то понятно, вот только у меня нет подходящего платья. Вряд ли я сойду за француженку и вашу родственницу в том, что на мне надето.

— Молодец, дельное замечание! Но я и об этом позаботился. В восемь утра вас у дома будет ждать авто, водитель отвезет вас на Микулашску улицу в салон пани Катержины. Она сделает из вас настоящую француженку, только слушайтесь ее. Пан Франтишек, мой водитель, доставит вас в «Арчибалд», а после обеда домой. Все. Не подведи, Софи, помни, завтра я для тебя дядюшка Иржи!

Пани Катержина оказалась рыжеволосой дамой совершенно неопределенного возраста. Черты лица были неправильны, слишком длинный нос делал ее похожей на экзотическую птицу, но то, с каким апломбом она держалась, королевская осанка, властные нотки в голосе заставляли поверить, что перед вами эталон стиля и женской красоты. Она взглядом скульптора оглядела Софью со всех сторон, отдавая по ходу дела распоряжения своим помощницам. Так полководец планирует предстоящее сражение.

Безропотно выдержав все манипуляции, пересаживаясь из кресла в кресло, перемерив несколько нарядов, Софья вновь оказалась перед пани Катержиной. Та, оглядев девушку со всех сторон, удовлетворенно сказала: «То, что требовалось», — и подвела ее к зеркалам. Оттуда на Софью смотрела молодая элегантная француженка. Пушистые волосы коротко острижены, оставляя открытой взорам нежную шею. На бледном лице из-под длинных ресниц загадочно и маняще сияют темные глаза. Шелковое платье простого покроя мягко струится вдоль ее похудевшей фигуры и заканчивается значительно выше, чем Соня привыкла, демонстрируя стройные ножки в шелковых чулках и туфлях на каблучках. Бедра перехвачены атласным поясом, подчеркивающим женственность форм, такой же атласный воротничок обнимает слегка приоткрытые плечи, запястье охватывает петля расшитого бисером ридикюля, из украшений только длинная нить жемчуга. Все просто, дорого, элегантно — настоящий французский шик. Софья не могла оторвать глаз от своего отражения: «Неужели это я? Как изменилась…, совсем другая стала. Даже родители не узнали бы меня сейчас… Я и сама себя не узнаю — иной взгляд, изменившаяся фигура».

Однако, пора было ехать в ресторан. Ей на плечи накинули меховое манто.

— Аккуратно, это напрокат, остальное оплачено, — напутствовала ее пани Катержина.

В холле ресторана Софи перекрестилась, выдохнула и, как в омут, вошла в зал, наполненный людьми. Она сразу увидела пана Горака в обществе двух своих соотечественников — толстого лысеющего господина в пикейном жилете, выглядывающем из-под клетчатого сюртука, и высокого мужчины с тонкими усиками. А вот пан Горак, кажется, ее не узнал, и она весело помахала ему рукой, привлекая внимание. Стремительно подойдя к столику, непринужденно чмокнула своего работодателя в щечку и, не дожидаясь приглашения, села на свободный стул, услужливо пододвинутый метрдотелем.

— Добрый день, дядюшка Иржи! Добрый день мсье! Я так проголодалась, пока ходила по магазинам, что, кажется, готова съесть даже ваше любимое вепрево колено, хотя это просто самоубийство!

— Здравствуй, стрекоза, — слегка откашлявшись, начал пан Иржи, секундная растерянность сменилась веселыми искорками в его глазах.

— Господа, позвольте вам представить мою племянницу мадмуазель Софи. Она приехала погостить из Руана, и мой французский братанец[15] просил приглядеть за ней, поэтому я пригласил ее пообедать с нами. Надеюсь, ее непосредственность скрасит нашу слишком деловую встречу. А это мои гости: мсье Веретенников и его компаньон мсье Позин.

— Мсье Ве.. те… О, боюсь, мне никогда не запомнить и не выговорить ваше имя! Эти славянские имена такие трудные! — Софья состроила милую гримаску, и все заулыбались.

— Мадмуазель, вы можете называть меня просто мсье Антон, — развел короткими пухлыми ручками толстяк.

Вскоре разговор вернулся в прежнее русло. Обсуждался контракт на поставку крупной партии бумаги. Софи с аппетитом уплетала смажак — жареный сыр с салатом, запивая маленькими глоточками божоле, поскольку действительно проголодалась. Она делала вид, что мужской разговор ей совсем не интересен, а на самом деле внимательно прислушивалась к каждому слову. В какой-то момент к их столику подошел метрдотель и пригласил пана Горака к телефону. В его отсутствие за столом возникла пауза. Софи достала из сумочки дамскую пахитоску и длинный мундштук. Поднося ей огонь, мсье Позин негромко сказал на русском языке:

— Вы испачкали соусом платье.

Соня была готова к провокации, поэтому бровью не повела, переспросила:

— Qu`avez-vous dit?[16]

— Я спросил, не налить ли вам вина? — собеседник, как ни в чем не бывало, перешел вновь на французский.

— О, нет, мерси, — и Софи сделала вид, что ищет что-то в сумочке.

Мсье Позин, разглядывая зал, бросил чуть слышно на русском:

— Уступим?

— Придется, — отозвался толстяк, как бы между прочим, глядя на соседний столик и тоже перейдя на русский, — сильно жмет. Процентов пять-семь нормально?

— Можно и больше. Упускать нежелательно.

— Нижний предел?

— Не более пятнадцати.

Вернулся пан Горак, возобновился деловой разговор, но Софи поняла, что главное она услышала, поэтому попросила метрдотеля проводить ее в дамскую комнату. Там записала все услышанное на листочке блокнота и, спрятав записку в кадке с пальмой, вернулась за столик.

Тем временем на небольшой эстраде появились музыканты и начали настраивать свои инструменты. Публика оживилась. В зале почти не осталось свободных мест. Оркестр заиграл быстрый фокстрот, и на свободном пространстве перед эстрадой заскользили первые пары. Софи с любопытством наблюдала за их движениями. Перед столиком возник франтоватый молодой человек.

— Разрешите пригласить вашу даму? — довольно развязно спросил он.

Она слегка растерялась. В институте благородных девиц не обучали этим танцам, а научиться самостоятельно у нее не было возможности. Но не могла же она признаться, что не умеет танцевать фокстрот?! И, как нарочно, пан Горак отлучился! Мсье Позин понял ее замешательство по-своему.

— Пардон, молодой человек, мадмуазель уже приглашена, — и, встав перед Софи, предложил ей руку. Меж тем оркестр заиграл шимми, и вся молодежь устремилась к эстраде.

— Нет-нет, мсье Позин! Моя племянница в ресторанах не танцует! — за спиной Софи раздался строгий голос «дядюшки Иржи». Он вернулся как раз вовремя и, верно оценив ситуацию, пришел на выручку. Девушке осталось только пожать плечами и изобразить сожаление.

— Детка, у тебя усталый вид, может быть, поедешь домой? Я провожу тебя до авто.

Она послушно встала и чинно попрощалась с господами фабрикантами.

— Ай, молодец! Ай, браво! — пан Горак довольно улыбался, подавая в фойе своей сообщнице манто.

— Ваша затея сработала?

— Вполне. Я думаю, теперь удастся договориться о гораздо более выгодных условиях сделки, чем я рассчитывал. А это ваш гонорар, — и он опустил конверт в ее ридикюль. Усаживая Софи в машину, пан Иржи задержал ее руку и поднес к губам, девушка ощутила щекочущее касание усов и мягких губ.

Притормозив около дома Софьи, водитель выскочил из машины и распахнул перед ней дверцу. Соня слегка удивилась, ничего подобного утром он не проделывал, но не придала этому факту особого значения. За сегодняшний день с ней произошло столько всего, что она устала удивляться.

Гонорара в конверте хватило на то, чтобы полностью вернуть долг Глаше.

— Ох, не нравится мне все это… — подруга задумчиво перебирала купюры, — с чего вдруг такая щедрость? Наряды, ресторан, деньги…

— Видимо, все это окупается прибылью от сделки. Почему ты везде ищешь подвох?

Соне стало досадно, ей так хотелось, чтобы подруга разделила с ней радость от успеха.

— Не ищу, а чую. Этот пан Горак женат?

— Н-не знаю… Наверное, да. Какое это имеет значение? Я всего лишь работаю в его издательстве, выполняю поручения. Мне нет дела до того, женат он или нет.

— А мне есть. И я постараюсь все о нем разузнать!

Но на самом деле Сонечка слегка кривила душой. Она не сказала Глаше, что ей хочется вновь почувствовать себя под опекой «дядюшки Иржи», увидеть озорной блеск его глаз, ощутить прикосновение мягких губ к своей коже. Она и себе не хотела в этом признаваться. Может быть, это просто весна будоражит кровь?

А весна, действительно, с каждым днем все заметнее преображала город. Солнце сияло в лужицах и в промытых старательными хозяйками окнах, зеленые клювики будущей листвы настойчиво пробивались сквозь чешуйки почек, магнолии стояли, как боксеры, с кулачками бутонов наизготовку. И вот уже полыхнула солнечными колокольчиками нетерпеливая форзиция, открывая парад цветения в Праге.

Софи (она привыкла к этому имени) довольно часто сопровождала пана Горака на деловые встречи. И уже не только с русскоговорящими партнерами.

— Ты благотворно действуешь на мужчин. В твоем присутствии они становятся более рассеянными и сговорчивыми, и мне легче продавливать свои интересы, — объяснял он ей.

А Софья менялась на глазах. Из худой и бледной девушки с тревожно-несчастным выражением лица она превращалась в роскошную, молодую женщину с загадочным блеском темных глаз и томной грацией движений. Она взяла пару уроков современного танца, не один вечер потратила на репетиции с Глашей, под патефон, и теперь не боялась попасть впросак, спрашивая взглядом у «дядюшки» разрешения на танец с приглашающим кавалером. Ей нравилась такая жизнь, нравилось ловить свое отражение в высоких зеркалах, нравилось замечать заинтересованное мужское и завистливое женское внимание. А больше всего нравилось читать одобрение в глазах пана Иржи, слышать его мимолетное, «на ушко»: «Молодец, девочка!». Ей даже не приходилось играть роль беззаботной девушки из хорошей семьи, она ею была по своей сути. Точнее, была бы, если бы не обстоятельства, так круто изменившие ее судьбу.

Софья уже знала, что пан директор имеет жену, троих детей, но уверяла Глашу и себя, что ее это не касается, что их связывают только деловые отношения, и она всего лишь зарабатывает на жизнь. И зарабатывает, кстати сказать, неплохо. Забыты голод и безденежье. Теперь она может побаловать себя, подругу и маленькую Кристину, к которой искренне привязалась, всякими вкусностями, уже не чувствуя себя нахлебницей. Часто, когда приходилось нести тяжелую сумку с корреспонденцией на большое расстояние, она уже не шла пешком, а садилась на трамвай, могла себе позволить. Из окон этого чуда техники она любовалась прекрасными видами весенней Праги, и все ей нравилось в нынешней ее жизни. Вот только мысли нет-нет, да и возвращались к пану Иржи, вспоминалось, как посмотрел, что сказал…

Как-то по-летнему теплым майским вечером пан Франтишек, как обычно, забрал ее из салона пани Катержины и доставил на остров Кампа, в устье речки Чертовки. Там, под Карловым мостом, ждало небольшое прогулочное судно. Поднявшись на борт, Софи увидела только пана Иржи.

— А где ваши гости? Еще не прибыли? — слегка удивилась она.

— Сегодня только ты, Софи, моя гостья. Я устал от бесконечных дел, хочу хоть один вечер провести спокойно, в приятном обществе. Просто полюбуемся вечерней Влтавой, послушаем соловьев в Летенских садах.

Пароходик неспешно шлепал вверх по течению, теплый ветерок ласково перебирал прядки волос, в чернильно-синем небе загорались первые звездочки, а на берегу, где-то совсем близко, соловей пробовал голос. Ему отвечал второй. Дуэт распевался все уверенней, заливистей. Соня сидела за накрытым на палубе столом напротив Иржи, слушала его негромкий голос, смотрела на отраженье звезд в его глазах, на сильные руки с крупными холеными пальцами и думала о том, что весь он такой крепкий, надежный. Рядом с ним ей так уютно, спокойно, как бывает только с близким другом. И как жаль, что вечер такой короткий — вот уже их пароходик повернул обратно…

Они вместе сошли на берег, и авто помчало их по засыпающему городу.

— Куда мы едем? — спросила Соня, хотя ей уже было все равно куда, лишь бы рядом с Иржи, лишь бы этот волшебный вечер не кончался так быстро.

— Я хочу тебе показать еще кое-что, — отвечал он, тихонько целуя кончики ее пальцев.

Глава 14. Иржи

Соня медленно, шажок за шажком, шла по узкому карнизу, стараясь нащупать рукой хоть какой-то уступ на стене. Далеко внизу шумела улица, шли люди, пропел клаксон машины. Спасительно приоткрытое окно было совсем рядом, в полуметре. Еще чуть-чуть, и … вдруг из окна с шумом вылетела целая стая голубей. От неожиданности Соня потеряла равновесие, нога заскользила, срываясь с осыпающегося карниза…

Она рывком села. Вокруг светлая комната. Утренний ветерок слегка колышет легкую штору у приоткрытой балконной двери. По перилам балкона гуляют воркующие голуби.

Сон, это был всего лишь сон, — она перевела дыхание и откинулась на мягкую подушку. И тут же вновь села: где она? Как здесь оказалась? Голова слегка кружилась. Видимо, вчера она выпила слишком много вина. На соседней подушке, закинув руки за голову, безмятежно спал Иржи. Соня вспомнила вчерашний вечер.

Вспомнила, как машина вырулила на тихую улочку, застроенную особняками, похожими на кукольные домики, и остановилась около одного из них. Пан Иржи сам помог ей выйти из авто.

— Куда мы приехали?

— Добро пожаловать в мой дом, — спутник легко взбежал по ступенькам крыльца и открыл входную дверь своим ключом.

— Нет, я не могу… Ваша семья… Лучше отвезите меня домой, то есть пусть пан Франтишек…

— А водитель уже уехал.

Оглянувшись, Соня увидела, что машина, развернулась и уезжает.

— Да не бойся, Софи! В доме никого, кроме нас с тобой. А я тебя никогда не обижу. Ты мне веришь? — подбадривал ее пан Иржи, увлекая в дом.

Они оказались в прихожей, освещенной неярким светом двух бра, висящих по обе стороны высокого трюмо. В глубине помещения дубовая лестница вела на второй этаж. Пан Иржи распахнул украшенные витражным стеклом створки двери, ведущей направо, и Софья увидела уютную гостиную, в полумраке которой пылал камин. В простенке между окон стояло фортепиано, напротив него вдоль стены манящей группой расположились глубокие диван и кресла.

Пока она осматривалась, Иржи зажег свечи в высоком канделябре, поставил его на чайный столик. Отсветы заиграли в гранях двух хрустальных бокалов, отразились в стекле бутылки вина, в глянце ягод винограда. Он налил вино в бокалы, протянул один Софье, сам сел прямо на медвежью шкуру, расстеленную перед камином. Софья опустилась рядом. Сердце билось в ее груди так, что, казалось, его слышно во всем притихшем доме. Но ничего не происходило, они просто тихонько разговаривали, попивая вино и греясь в тепле, исходящем от камина. Постепенно Софи успокоилась, она уже ничего не боялась, просто слушала шепот Иржи, что-то отвечала. Но слова ничего не значили, зато так много значило его дыхание на ее щеке, тепло его руки, обнимающей ее плечи, касание губ к шее… ниже…

Что же она натворила! Бежать, немедленно бежать, пока Иржи не проснулся! Соня потянулась за шелковым халатом, предусмотрительно оставленным кем-то на пуфе у туалетного столика. Сильные руки сгребли ее и утянули назад на подушки. Лукаво улыбающееся лицо Иржи склонилось над ней.

— Куда это ты бежать задумала, а?

— Пусти меня, я же в издательство опоздала, пан Збышек будет недоволен! Как я ему объясню…?

— Ну, пану Збышеку я сам объясню то, что ему следует знать. Я даже могу походатайствовать, чтобы он тебе дал трехдневный… нет, недельный отпуск, — Иржи старался сделать серьезное лицо, но оно неудержимо расплывалось в улыбке, — я, знаешь ли, имею на твоего начальника некоторое влияние. Отдохни недельку, выброси все проблемы из своей хорошенькой головки, поживи беззаботно в этом доме.

— Правда? Целую неделю отдыха?!

— Конечно, правда, милая! Я сейчас уеду в издательство, вечером вернусь, и мы продолжим-м-м… Тебе было хорошо ночью?

— Я даже не представляла, что так бывает…

— Убил бы твоего мерзавца-мужа! Такую женщину чуть не сгубил…

— Но… чем я буду заниматься целый день? А вдруг твоя жена приедет?

Иржи сел на край кровати и уже серьезно сказал:

— Запомни, дорогая девочка, моя семья — это другая сторона моей жизни, тебя она не касается. Семья была, есть и будет. И чувства тут ни при чем. Это основа моей жизни, моей репутации, моего бизнеса. Жена моя женщина умная, в эту сторону моей жизни не лезет, поэтому здесь она не появлялась и не появится. Если ты тоже будешь умницей, то опасаться тебе нечего. Наслаждайся тем, что дарит судьба… в моем лице, — он снова улыбнулся, подмигнув ей.

— Напротив спальни мой кабинет, там прекрасная библиотека, есть французские романы, читай, гуляй в саду. А можешь вызвать Франтишека и поехать прогуляться, пройтись по магазинам, на выставку какую-нибудь. Деньги на карманные расходы здесь, — Иржи открыл шкатулку, стоящую на туалетном столике, и положил туда несколько купюр.

— Со всеми вопросами обращайся к экономке, пани Брониславе. Ты сама с ней познакомишься. В общем, делай, что захочется, но к семи часам вечера жди, пожалуйста, меня здесь, мое сокровище. Забудь про свой чердак, про все свои невзгоды, теперь твой дом здесь, если, конечно, ты принимаешь мои условия.

Оставшись одна, Софья в сомнениях ходила по комнате. Разум и совесть в два голоса твердили ей, что надо возвращаться в свою жизнь, в которой она ни от кого не зависит, жить своим трудом, не зарясь на то, что ей не принадлежит. Она с сожалением посмотрела на широкую кровать с мягкой периной, шелковыми простынями, пуховым одеялом и невольно сравнила ее со своей железной койкой с волосяным матрацем и колючим шерстяным одеялом. Вспомнила нависший над головой косой потолок ее комнаты-коробки, шумных соседей. Захотелось плакать.

Вошла в ванную комнату. На фоне голубых изразцов белым лебедем выгнулась ванна, пушистые полотенца висели на начищенных до блеска медных кольцах. Вспомнила, что дома ее ждет грязноватый, выкрашенный облупившейся краской неопределенного цвета, вечно занятый душ. И снова слезами наполнились глаза.

После ванны, в одном пеньюаре, с полотенцем на голове, Соня отправилась на поиски своей одежды. Выглянула в коридор. В доме царила тишина. Осторожно, как кошка, обследующая незнакомое помещение, девушка приоткрыла дверь напротив. За ней, как и говорил Иржи, был кабинет. Мягкий диван, обитый коричневой кожей, письменный стол, бюро со множеством ящичков и вдоль всех стен шкафы, набитые книгами. В полуротонде со стрельчатыми окнами, выходящими на улицу, уютно расположилось кресло-качалка. Отсюда были хорошо видны зеленый берег Вислы и сама река.

Покинув кабинет, стараясь ступать бесшумно, Софья спустилась на первый этаж. Под лестницей обнаружились еще две двери, но обе оказались заперты. В уже знакомой ей гостиной ничего не напоминало о вчерашнем свидании. Ее одежда была аккуратно повешена на спинку кресла. Соня залилась краской, представив, как кто-то подбирал ее раскиданные повсюду вещи. Взяв их, она собралась вернуться в спальню, но ее остановило чье-то негромкое пение. Женский голос доносился из-за закрытой двери. Толкнув ее, Соня очутилась в залитой солнцем столовой, откуда еще две открытые двери вели на террасу и в кухню.

Розовощекая девушка замешивала тесто и напевала, поглядывая на шкворчащую сковородку. Солнце озаряло ее полные, с ямочками на локтях руки, светлый локон на шее. По кухне и столовой плыл аромат свежей сдобы и шоколада. Оглянувшись, кухарка приветливо улыбнулась, словно знала ее:

— Добре рано, пани София[17]! Кде покрието снидани, в иедалне небо на террасе?

Говорила она быстро, и Соня ее не поняла.

— Иренка спрашивает, где вам, мадмуазель, накрыть завтрак, в столовой или на террасе? — раздался голос за спиной. Оглянувшись, Софья увидела высокую худощавую женщину лет тридцати пяти. Темные гладкие волосы коротко подстрижены, серое платье с белым воротничком застегнуто на все пуговицы.

— Здравствуйте. Я пани Бронислава, ваша экономка, — сказала она на прекрасном французском. — Так где вы будете завтракать?

Соня подумала, что именно она собирала раскиданные по гостиной вещи, и покраснела.

— На… на террасе.

Приведя себя в порядок, она вернулась на террасу, где ее ждали еще теплые булочки с корицей, джем, кофе, молоко. Терраса находилась как раз под балконом спальни, и была увита цветущей бугенвиллией. Отсюда, сквозь алую пену цветов, просматривался весь небольшой сад, находящийся за домом и огороженный от соседних владений невысоким кирпичным забором. Пожилой мужчина, видимо, садовник, стриг кусты самшита вдоль дорожки. Заметив Софью, он снял картуз и поклонился ей.

Соне показалось, что она угодила в рай. И как отсюда возвращаться на свой чердак? И зачем? Да, Иржи никогда на ней не женится, но ведь и она не может выйти замуж, будучи официально женой Богдана. Брак для нее невозможен ни с кем. А она еще так молода, ей так хочется любви… При воспоминании о минувшей ночи в ней словно пружина распрямилась, выгибая тело. Нет, решено, она остается… на неделю…, а потом вернется в свою жизнь…, может быть…

После завтрака Софья пошла в кабинет и устроилась в кресле-качалке с французским романом в руках, но мысли бежали от книги. Этот дом, такой обжитой, уютный, явно приобретен давно. Спальня обустроена для женщины — широкая мягкая кровать, туалетный столик, зеркала… Жена здесь не бывает, значит здесь жила какая-то другая женщина. И, возможно, не одна… Софья ощутила укол ревности. Прислуга вышколена, ее, Сониному, появлению в доме ничуть не удивилась, но, конечно же, откровенничать с ней никто не будет.

«Если будешь умницей…», — сказал Иржи. Что он имел в виду? Возможно, та, другая, которая ходила по этим комнатам до нее, ложилась в эту постель, не смогла «быть умницей»? Что от нее потребуется? И что ждет ее, Сонечку? Нет, надо уходить, пока не поздно! Она захлопнула книгу, вышла из кабинета, вернулась в спальню за сумочкой.

Внизу лестницы ей встретилась пани Бронислава, словно караулила ее.

— Мадмуазель Софи, я хочу с Вами обсудить меню обеда и ужина.

— Ах, решайте сами, мне все равно!

— Но пан Иржи распорядился, что отныне это будете делать Вы. Прошу Вас, пройдемте в кладовую, посмотрим запасы. Мы составим с Вами меню и список покупок.

Экономка была непреклонна. Чем-то она напомнила Соне институтскую классную даму, и новоявленная «хозяйка» подчинилась.

Ночью, лежа в объятиях любовника, прислушиваясь к его сонному дыханию, Сонечка с улыбкой вспоминала их забавы и думала, что никуда она от него не сбежит. Ну и пусть у Иржи есть жена. Ведь она, Соня, ее не знает, не знает их взаимоотношений, поэтому и судить не может. Он же сказал, что ее это не касается, и она принимает его условия.

Ну и пусть в этом доме до нее жила какая-то другая женщина, ведь они расстались, а значит он ту, другую, не любил. А ее, Сонечку, любит! Он так нежен, так заботлив! И значит, у них все будет иначе. Ей нет дела до тех женщин, что были в его жизни до нее, главное, что теперь с ним рядом она. И вообще, у нее впереди еще целых шесть дней отдыха, будет время подумать… на досуге…

Сладко зевнув, она уткнулась носиком в крепкое плечо Иржи и спокойно заснула.

Глава 15. Содержанка

Промелькнуло беззаботное, ласковое лето. Все хорошее так быстро проходит… Вот уже сентябрь тронул золотом и багрянцем кроны деревьев, рабочие спешат убрать с безупречной зелени газонов первые пожухлые листья. Как к лицу красавице Праге осеннее платье!

Софья сидела на открытой террасе кафе в Летенских садах и с высоты холма любовалась сказочным городом: арками мостов над обманчиво спокойными водами норовистой Влтавы, шпилями соборов, черепичными крышами домов. Она наслаждалась ванильным кофе и ждала подругу. Глафира задерживалась, у Сони было время для раздумий.

Итак, жизнь Софьи вновь круто поменялась. По сути, теперь она вела почти тот образ жизни, какой и был ей предначертан, если бы не русская революция. Почти, если не принимать во внимание многочисленные «но». Как и мечталось в юности, рядом с ней был любящий и любимый мужчина, но он не был и не мог стать ее мужем.

Софья жила в комфортном красивом доме, но хозяйкой в нем она не была.

У нее всегда было достаточно денег для удовлетворения сиюминутных дамских прихотей, но это были чужие деньги, а свой собственный карман был пуст, ведь теперь даже небольшого жалования курьерши она не получала.

Соня потеряла счет модным нарядам, сумочкам, шляпкам, туфелькам, но что в них толку, если демонстрировать их негде и некому?! Никто из соседей не стремился завязать с ней знакомство. Даже в театр сходить было не с кем: Иржи избегал появляться с ней в обществе, на деловые встречи приглашал все реже, а подруга не могла оставить дочку. Эти «но» роились вокруг Сонечки, словно надоедливые мухи, она отгоняла их, однако они возвращались, лезли в голову, сея там сомнения, смятение.

Одним из главных развлечений в Сониной жизни были встречи с Глашей и Кристиной. Подруга не одобряла ее выбор и честно говорила о своих сомнениях, но, все же, продолжала любить, понимать и оправдывать, они по-прежнему могли откровенно говорить друг с другом.

На прошлой неделе они гуляли здесь, в Летенских садах. Погода их побаловала: стоял чудесный предосенний денек. Они радовались не меньше Кристинки катанию на карусели, игре в прятки, затеянной девочкой, бродили по нескончаемым аллеям, любуясь видом на Влтаву и город. Устав, зашли пообедать в это самое кафе. День пролетел незаметно. Выйдя на набережную Дворжака, они уже собирались сесть в поджидающий их автомобиль, но Кристина увидела в витрине магазина пушистого белого зайца в красном жилете и галстуке-бабочке, с барабаном на груди. Заметив интерес девочки, продавец завел игрушку, заяц оказался механическим. Забыв об усталости, капризах, Кристина пришла в полный восторг от того, как лихо он барабанит. И Софья, несмотря на возражения Глафиры, купила этого зайца в подарок своей любимице. Ее радость полностью окупала дороговизну игрушки. Соня решила сделать приятное и подруге тоже, купив ей инкрустированную шкатулку для рукоделия с многочисленными выдвижными ящичками. Сама возможность делать такие подарки доставила Софье удовольствие и радость. Договорились встретиться в приглянувшемся им кафе после выходных.

И вот теперь уже полчаса она дожидается их. Допит кофе. Наконец Глафира с Кристиной показались на аллее. Соня радостно помахала им рукой, но подруга словно не заметила ее жеста. Парочка шла неторопливо, что-то горячо обсуждая. В руке у Глаши был объемистый пакет, из которого торчали уши зайца. Кристина первой добежала до Софьи, повисла у нее на шее, потом чинно уселась за столик. Соня попыталась, как обычно, обнять подругу, но та отстранилась, пряча глаза.

— Мы пришли попрощаться… и вернуть твои подарки.

— Что случилось? Чем я провинилась? — растерялась Соня.

— Ты? Ничем… Марек увидел эти вещи, сильно рассердился и запретил не только их брать, но и видеться с тобой. Прости меня, я не могу его ослушаться. Он мой муж, у нас растет дочь… Ты понимаешь?

— Тетя Соня, а кто такая содержанка? — встряла в разговор Кристина. — Папа сказал, что ты содержанка!

Глаша залилась краской, одернула дочь, но та уже отвлеклась, отбежала, заметив на дорожке белку.

— Ничего себе… Жестоко! Но… мы же можем видеться на неделе, когда твоего мужа нет в городе. Просто ничего ему не говори.

— А что делать с Кристинкой? Я же не могу учить дочку лгать или скрытничать.

— Это несправедливо!

— Пойми меня! Мне тоже очень больно, ближе тебя у меня никого нет…, не было и не будет. Кроме мужа и дочки…

— Но чем я отличаюсь от замужних женщин? От тебя, например? Только тем, что меня не повели к алтарю? Я так же верна и послушна своему избраннику, ему одному! Так же о нем забочусь и принимаю его заботу. Ты же все знаешь… И дело не в том, что он оказался богат… Объясни это Мареку.

— Пыталась, это бесполезно. Он пригрозил мне разводом.

— Но он же со мной даже не знаком! Как он может судить?… Я думаю, он просто не хочет, чтобы у тебя была подруга. Он и только он…

— Может быть и так, но это не меняет дела. К тому же ты больше не нуждаешься в моей помощи. Нам пора. Просто помни, что я по-прежнему каждый день думаю и молюсь о тебе.

Глафира быстро встала, поймала за руку расшалившуюся дочку и увлекла ее за собой. На повороте она оглянулась, в ее глазах блестели слезы.

Пакет со злосчастными подарками так и остался лежать на стуле.

Иржи в этот вечер не приехал. Софья неприкаянно бродила по темным комнатам, сжимая виски руками. В голове билось: «Содержанка… содержанка…». Остановилась у окна гостиной, глядя на пустынную улицу. Вдруг ясно вспомнилось, как несколько дней назад, выйдя около дома из машины, нагруженная покупками, она увидела на противоположной стороне улицы женщину, стоящую в тени куста акации. Встретившись с Соней взглядом, та опустила вуаль и быстро пошла прочь. Соня даже не успела ее рассмотреть. Тогда она не придала этой встрече никакого значения, мало ли женщин проходит мимо по улице? Но теперь словно пелена спала с глаз. Кем была эта незнакомка? Женой? Прежней «хозяйкой» этого дома? Какая судьба уготована ей самой? Она опять попалась в сети полной зависимости от своего мужчины. У нее нет никаких прав… И даже подруги больше нет.

Но настало хрустальное сентябрьское утро. В кармане банного халата Сонечка обнаружила записку с нежным признанием от Иржи. Он часто так делал, подкладывая подобные послания в самые неожиданные места. Днем посыльный принес цветы от любимого, а вечером приехал он сам. Сидя у него на коленях, прижавшись к широкой груди, она забыла обо всех своих тревогах и огорчениях.

Однако пустоту, образовавшуюся в ее жизни, заполнить было нечем. Все чаще Софья наливала в бокал вино и бродила с ним по саду, не зная, куда себя деть. Заметив быстро пустеющие бутылки, Иржи обеспокоился, предложил ей заняться обновлением интерьера дома, например, подобрать натюрморт для столовой.

— На площади Крестоносцев открылась художественная галерея, в которой выставляются на продажу картины современных мастеров, съезди, посмотри.

Софья нехотя отправилась выполнять поручение. С некоторых пор к живописи и живописцам она относилась с предубеждением и не ожидала того, какое сильное впечатление произведут на нее увиденные картины. Сначала она в недоумении бродила от полотна к полотну — пестрота мазков, отсутствие четких контуров — что это? Уже от выхода из зала оглянулась и замерла… Отсюда, издали, картины смотрелись совсем иначе, обрели объем, глубину, жизнь! Ничего подобного до сего дня она не видела. В задумчивости она бродила по светлым залам, вновь и вновь возвращаясь то к одному творению, то к другому. В ней проснулось желание самой попробовать нарисовать нечто подобное. Домой она вернулась нагруженная красками, кистями, холстами, мольбертом и, не откладывая задуманное в долгий ящик, взялась претворять свою идею в жизнь.

Пан Горак застал ее в слезах.

— Я хотела написать натюрморт для столовой сама, чтобы не чужое, пусть и прекрасное, полотно было перед глазами, а свое. Чтобы это была частичка моей души. Ведь раньше я неплохо рисовала, туристы в Стамбуле покупали мои пейзажи, цветы… Богдан хвалил! Я так хотела создать что-то стоящее, чтобы тебе понравилась моя идея. Но у меня ничего не получается!

Иржи присмотрелся к наброску: горящие свечи в высоком канделябре, два бокала с вином, зеленобокая бутылка в отсветах пламени, ваза с виноградом… Вспомнил, улыбнулся, нежно обнял свою девочку.

— Ты узнал?

— Конечно, дорогая! Ты знаешь, а, по-моему, зря ты плачешь, задумка мне нравится. Я предпочту этот натюрморт любому другому. Только тебе не хватает мастерства, практики. Давай наймем тебе учителя, с его помощью у тебя все получится. И вообще, мне кажется, из тебя будет толк… Определенно, будет! Я найду хорошего художника.

Сонечка загорелась идеей. Теперь она смотрела на окружающий мир другими глазами. В голове рождались образы, задумки, вытесняя тревожные мысли. Она объездила все художественные галереи города, альбом наполнялся набросками, а перепачканные красками пальцы пахли ацетоном.

Вскоре, уходя утром, Иржи предупредил ее:

— Да, забыл вчера сказать, я нанял тебе учителя. Придет сегодня к трем часам, будь готова.

Соня обрадовалась, предвкушая разнообразие в череде похожих дней. На террасе, где она любила рисовать, стало прохладно, поэтому она выбрала самое светлое в это время дня помещение — гостиную, поставила мольберт, разложила краски, кисти, приготовила альбом со своими набросками. В ожидании учителя поднялась в кабинет, взяла книгу. Читала рассеянно, прислушиваясь к звукам в доме. Вот звякнул колокольчик, скрипнула ступенька под ногами пани Брониславы, вот и сама она заглянула в дверь:

— Мадмуазель Софи, к вам пришли.

Она поправила прическу и, стараясь не бежать как школьница, спустилась по лестнице. В полутемной прихожей, спиной к ней стоял мужчина и разматывал длинный шарф. Выше среднего роста, худощавого телосложения, покатые плечи, слегка волнистые каштановые волосы… Что-то очень знакомое в движениях…

Ноги у Софьи стали ватными, она вцепилась в перила, чтобы не упасть…

Глава 16. Что значит «быть умницей»

Мужчина избавился, наконец, от шарфа и оглянулся. Софья увидела незнакомое лицо, ничего общего с Богданом.

— Добре одполедне, мадмуазель. Доволте ми представитсе — Ян Алеш, малирш[18].

Испуг Сони был так силен, что не только ноги, но и голос ей не повиновался. Она смогла лишь кивнуть в ответ на приветствие и жестом пригласить визитера пройти в гостиную, а сама, держась за перила, поднялась в свою комнату. Стакан воды и свежий воздух привели ее в чувство. Софья не ожидала, что человек, всего лишь отдаленно похожий на ее мужа вызовет такое смятение, ведь она почти не вспоминала о нем. А вот, оказывается, страх жив, спрятался в глубине сознания. Хотя, чего ей бояться? Ведь теперь она под защитой Иржи, уж он-то не даст ее в обиду. Успокоившись, Софья спустилась в гостиную.

Пан Алеш, разложив папку с рисунками на подоконнике, рассматривал один из ее эскизов. И снова сердце Софьи екнуло от сходства его фигуры с Богданом.

— Интересный набросок, мадмуазель, — сказал учитель, — в нем есть мысль, чувство, но не хватает техники, чтобы все это выразить. С вами определенно стоит заниматься.

На рисунке была изображена тоненькая березка, теряющая желтые листья. Она одиноко стояла в свете полной луны, зажатая темными громадами спящих домов. Софье и самой нравился этот городской пейзаж больше остальных, но что-то в нем было не так, то ли пропорции, то ли свет… Он не был живым.

Пока учитель разбирал рисунки, она разглядывала его самого. На вид лет тридцать пять, хотя, может быть и меньше. Некрасивое усталое лицо, внимательный прищур умных глаз. Голос негромкий, спокойный. Пан Алеш был ей симпатичен, пока не поворачивался спиной…

Занятия с художником Софью увлекли, она думать забыла о своих печалях, в голове теснились новые идеи. Взяв мольберты, ящики с красками, они часто выезжали на берег Влтавы, в Летенские сады — вот где было раздолье для любителей пейзажной живописи! Но если для пана Алеша пейзаж был интересен сам по себе, то Софья использовала его как фон для женских фигур, без них он казался ей скучен. Неожиданный ракурс, взгляд из-за плеча, запрокинутая к небу головка, лицо в тени шляпки. Ян несколько озадаченно разглядывал то, что писала его ученица:

— Ну что ж, похоже, у вас, мадмуазель, проявляется свой почерк, вы нашли свою тему. Вы истинная дочь Франции.

Минула короткая чешская зима, и новая весна заглядывала в окна особняка, и манила, и обещала…

Софья перебирала холсты, составленные в углу гостиной, превратившейся к молчаливому негодованию пани Брониславы в мастерскую.

— Моя ученица не в настроении сегодня? Что не так? — весело спросил пан Алеш. Он только что пришел на урок и потирал озябшие руки.

— Да вот, думаю, для чего все это? Кому нужны мои картины? Вкладываю в них душу, а они пылятся тут, в углу. Пустое развлечение скучающей барышни.

Веселое настроение Яна как ветром сдуло.

— Ах, пани, не вы одна задаете себе этот вопрос… Ну что ж, пришла пора показать себя миру. Попробуем сунуться в художественные салоны. Посмотрим, чего мы стоим.

На следующий день они, по совету Иржи, отправились в тот самый магазин-салон на площади Крестоносцев, с визита в который началось новое увлечение Софьи живописью. Пан Алеш отобрал три работы, которые они и показали владельцу салона. К изумлению Сони, он согласился принять все. Приехав через неделю, она не нашла в магазине свои картины, преодолев смущение, спросила приказчика, куда их повесили.

— Все ваши картины проданы, — сказал он, заглянув в конторскую книгу, — вы можете получить деньги прямо сейчас.

Сказать, что Софья была приятно удивлена — это не сказать ничего. Она готова была скакать от радости и гордости, получив весьма солидную пачку крон. Конечно, по сравнению с теми деньгами, которые она оставляла в салоне пани Катержины, это был сущий пустяк, но по сравнению с зарплатой курьерши, это была немалая сумма! За такую ей пришлось бы чуть не полгода бегать по городу с тяжелой сумкой. Это были деньги, заработанные ею, и отношение к ним было совсем иное, чем к тем, которые оставлял в шкатулке пан Горак. Те она тратила легко, не считая, а эти спустить на прихоти она не могла. Они давали ей ощущение собственной значимости, независимости. Софья придумала тайник, в который и спрятала свой заработок. Теперь занятия живописью приобрели смысл. Картины ее продавались хорошо, и она быстро привыкла к этому, удивляясь, если какая-нибудь из работ задерживалась в салоне. Софья не ставила себе конкретной цели, но чувство безопасности росло вместе с ростом пачки денег в тайнике. Она ничего не говорила Иржи об этих деньгах, да он и не спрашивал.

Разве могла она предположить, что он прекрасно осведомлен о ее накоплениях? Что картины новоявленной художницы висят в кабинетах партнеров пана Горака по бизнесу и «нужных» чиновников в качестве его подарков, в детских приютах и домах призрения в качестве благотворительности? Что именно в этом секрет ее успеха? Взамен Иржи видел счастливое лицо своей подружки, которая не донимала его хандрой и неудобными вопросами. А стопка припрятанных денег в потайном ящичке — да чем бы дитя не тешилось… Тем более, все под его контролем.

Кто был озадачен ее успехом, так это пан Алеш. Сначала он был рад и горд своей ученицей. Потом почувствовал себя уязвленным. Ведь его собственные картины продавались гораздо медленней! Ян недоумевал, неужели покупатели не видят разницы между картинами мастеров и ученическими работами Софи? К тому же из-за уроков ему не хватало времени на собственное творчество, а ведь деньги ему были так нужны! Гораздо больше, чем этой мамзельке. Она пишет от скуки, а у него дома больная жена и трое детей. Какое-то время он гасил в себе чувство досады ради заработка учителя, но однажды досада одержала верх. Как-то услышав в очередной раз: «Ваши картины пока не проданы» и увидев, как кассир отсчитывает купюры Соне, он не сдержался:

— Кажется, вы больше не нуждаетесь в моих уроках. Впору мне поучиться у вас как зарабатывать деньги.

Соня растерялась, не нашла что ответить, только молча смотрела на удаляющуюся спину учителя. Больше пан Алеш в особняке на берегу Влтавы не появлялся. Оказалось, что друзья познаются не только в беде. Успех еще более тяжкое испытание для дружбы.

С исчезновением Яна Софья со страхом ощутила окружающую ее пустоту. Без его замечаний, без обсуждения замыслов, без обмена мнениями ее интерес к занятиям живописью угасал. Из увлекательного дела это превратилось просто в способ заработка, возможность обеспечить себе некоторую финансовую независимость. Случилось так, что теперь ей и поговорить-то не с кем. Единственный человек в особняке, с кем можно было перекинуться добрым словом, была кухарка Иренка, но она испуганно замолкала при появлении экономки. Соня и сама побаивалась пани Брониславу. Внешне та была безупречно вежлива, но ее внимательный холодный взгляд … хотелось от него спрятаться.

Соня стала замечать, что Иржи появляется в особняке значительно реже. В первые месяцы после ее переезда, он проводил с ней почти все вечера и ночи, а теперь приезжает всего пару раз в неделю. Иногда Софья, услышав его голос в прихожей, кидалась к зеркалу, быстро прихорашивалась, выбегала навстречу любимому…, но оказывалось, что он прошел прямиком в кабинет, занят бумагами. Девушка тихонько заходила туда и, взяв книгу, устраивалась на диване под лампой. Раньше Иржи, подняв голову, улыбался ей. Иногда встав, чтобы размять ноги, подходил, целовал в макушку, интересовался, что она читает, давал советы. Но теперь ее присутствие в кабинете стало его раздражать. «Извини, ты не могла бы почитать в другом месте, ты меня отвлекаешь!» — слышала она и покорно уходила. Исчезли милые записочки, которые прежде она находила в самых неожиданных местах. Близость стала чем-то привычным, без былой страсти. Что-то по капелькам, по шажочкам уходило из их отношений и Соне становилось от этого грустно и страшно.

В ее душе проснулся, заворочался и поднял голову зверь по имени Ревность. По ночам, лежа без сна, одна, она думала о том, что ее любимый сейчас спит рядом с женой. А может и не спит… Перед ее взором вставали картины одна мучительней другой. Ей необходимо было увидеть соперницу, понять, как, чем той удается удерживать Иржи рядом с собой столько лет. Но как это осуществить? Однажды такой случай представился.

Соня услышала телефонный разговор, из которого поняла, что на следующий день состоится празднование годовщины компании. По этому случаю все сотрудники приглашены на торжество в уже известный ей ресторан «Арчибалд». В назначенный час она, одевшись как можно незаметней, караулила удобный момент рядом с рестораном. Увидев веселую компанию девушек-машинисток, пристроилась к ним и прошла внутрь. Иржи в центре зала разговаривал с кем-то из гостей. Рядом с ним стояла черноволосая полная дама лет сорока. Лицо некрасивое, но выразительное, запоминающееся. Туалет ее был безупречен. На уже тронутой морщинами шее сверкали бриллианты, рука, держащая бокал с шампанским, была унизана кольцами. Она улыбалась, но взгляд был цепок, высокомерен.

Стараясь лучше рассмотреть соперницу, Софья забыла об осторожности, подошла слишком близко. Взгляды их встретились. Дама, обернувшись к Иржи, что-то сказала, тот оглянулся, увидел девушку. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего, а во взгляде жены читалась явная насмешка. Судя по всему, это Софья впервые увидела пани Горакову, а та ее узнала сразу, значит, имела возможность рассмотреть раньше. Кляня себя, Соня тут же покинула ресторан.

Гроза разразилась на следующий день. Она никогда не видела Иржи таким рассерженным. Он не кричал, говорил тихо, но голос звучал угрожающе, слова били хуже пощечин.

— Ты что себе вообразила? Что можешь лезть в мои дела, во всю мою жизнь? Ты, кошка драная, которую я подобрал на помойке, сидишь тут, на мягких подушках, сытая, холеная, и тебе этого мало? Еще раз позволишь себе совать свой нос, куда не следует, вышвырну обратно на помойку! И никто на работу тебя не возьмет, уж я об этом позабочусь. На панель пойдешь, дрянь.

Он запнулся за мольберт с неоконченной картиной, отбросил его, тот разлетелся на части, порвав холст. Схватив с туалетного столика вазу с цветами, пан Горак со всего маху швырнул ее об косяк. Ваза просвистела над самой головой Сони и разлетелась вдребезги, обдав ее осколками и брызгами. Переломанные цветы рассыпались у ее ног. Иржи вышел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Ошеломленная девушка опустилась на колени, машинально собирая осколки. Порезавшись, бросила их, в слезах упала на постель.

Прошел день, другой. В доме все затаилось. Экономка избегала встреч с Софьей. Даже обычно разговорчивая Иренка при ее появлении в кухне замолкала и изображала крайнюю занятость. Иржи не появлялся. Софья бродила по дому в раздумьях, решая, как ей поступить. Боль и обида боролись с осторожностью. Так значит она в его глазах всего лишь «кошка драная», подобранная из жалости «на помойке». А она-то думала, что пробудила в его душе любовь! Лучше уйти самой, не дожидаясь, когда ее вышвырнут. Ничего, она справится. Как жаль, что потеряна подруга, некому ее поддержать. Но зато теперь у нее есть свои деньги, хватит на первое время. Можно уехать из Праги. В Карлсбад, например. Впереди курортный сезон и, возможно, удастся устроиться горничной в один из многочисленных отелей.

Она купила саквояж, уложила самое необходимое из вещей, то, что попроще. Зачем ей в новой жизни вечерние туалеты? Когда застегивала пряжки на саквояже, заметила стоящего в дверях Иржи.

— Все собрала?

— Собрала самое нужное, с твоего позволения.

Он молча расстегнул пряжки, вытряхнул содержимое саквояжа на постель, сгреб все и одним комком засунул в шкаф. Сам саквояж вышвырнул с балкона в сад.

— Не пори горячку, девочка моя. Я понимаю, ты уязвлена, я сгоряча наговорил тебе немало обидных слов. Не сердись, и не держи на меня зла. Просто сделай выводы, и давай забудем эту ссору. Я же предупреждал — будь умницей, и тогда все будет хорошо.

— «Будь умницей» это значит «знай свое место»?

— Если хочешь — да. Каждый человек в этой жизни, включая и меня, должен знать свое место.

— Место драной кошки на помойке!

— Ну-ну, не стоит так уж близко к сердцу принимать слова рассерженного мужчины! Иди сюда, моя кошечка, посмотри на себя в зеркало. Какая же ты драная? Очень даже холеная киска! Только коготочки спрячь…

От его улыбки, ласковых прикосновений сердце Сонечки дрогнуло, а все напряжение последних дней, все обиды вылились слезами. Примирение завершилось страстной ночью, как в первые дни их совместной жизни в этом доме. Однако на этот раз счастье оказалось гораздо скоротечнее, вскоре все вернулось на круги своя. Вновь пан Горак был вечно занят, приезжал нечасто, вновь Софья вечерами в тоске бродила по дому.

Ах, как ей не хватало сейчас мудрых советов Глаши! Как не хватало щебета Кристинки! Почему судьба отнимает у нее всех, кто ей дорог? За что обрекает на одиночество?

Как-то весенним вечером, гонимая печалью, Софья отпустила водителя в районе Староместской площади, сказав, что хочет прогуляться пешком. Договорились, что Франтишек подождет ее около издательства.

Как в первый вечер пребывания в Праге, она купила трделник и кружку пунша, села на знакомую лавочку. Вокруг гуляли люди, а она была одинока, как заблудившийся в лесу путник. До дома Глафиры было рукой подать. Окна третьего этажа уютно светились, мелькнул знакомый силуэт. Вот она, подруга, совсем рядом! Стоит только перейти улицу и нажать кнопку звонка, как делала она это раньше. Соня уже было поддалась порыву, но в окне показался второй силуэт… Вздохнув, она побрела к издательству.

Несколько дней спустя Софья, выйдя из художественного салона, свернула в скверик, полный гуляющих под присмотром мам и нянь детей. Апрельское солнышко словно играло в прятки, то скроется за облачком, то выглянет, засияет в лужицах. Звонкие голоса детей, сплетаясь с шумом проезжающих машин, пением клаксонов, треньканьем трамвая, призывами мороженщика, создавали особую музыку весеннего города. Софье совсем не хотелось возвращаться в унылую тишину особняка под бдительный присмотр пани Брониславы, и она опустилась на лавочку, подставив лицо переменчивому солнышку и весеннему ветерку.

Вдруг к ее ногам подкатился детский мячик. Голубоглазый малыш в клетчатых штанишках на лямочке подбежал следом и остановился, выжидательно глядя на тетеньку. Соня бросила мячик малышу. Поймав его, ребенок засмеялся и снова бросил мяч на колени улыбчивой тети. Игра понравилась обоим, но подошла бдительная няня и потащила упирающегося мальчика прочь. Вырвавшись из рук строгой воспитательницы, он прибежал обратно и порывисто обнял колени Сони, прижался к ним щекой. Потом быстро, как обезьянка, вскарабкался к ней на руки и обхватил за шею. Соня ощутила нежный запах детского тельца, его мягкость и приятную тяжесть, поцеловала светлый завиток на виске. Но няня была уже тут как тут. «Простите, пани. Петрик, нельзя так себя вести с незнакомыми людьми!» — она отодрала малыша от Сони и увела прочь.

Солнце скрылось за набежавшей тучкой, сразу похолодало, накрапывающий дождик разогнал публику, а Софья все еще сидела на скамейке. Этот чужой малыш перевернул ее душу. Только сейчас она осознала весь ужас того, что сделали с ней Богдан и тетка Ружа. Неужели никогда детские ручки не обовьют ее шею, никогда не услышать ей простое слово «мама»?! Она калека, ей не доступно такое счастье. Эта мысль не давала покоя, отравила жизнь, лишила спокойного сна. Соня вдруг вспомнила, как в первый день пребывания в Праге она молилась в каком-то костеле. Тогда бог услышал ее молитву, а что если…

Несколько дней она безуспешно бродила в окрестностях Староместской площади в поисках того костела, а нашла его, когда, потеряв надежду, спешила проулком к трамвайной остановке. Приоткрыв тяжелую дверь, скользнула внутрь, в гулкую тишину, села на ту же скамеечку. И вновь ощутила то особое состояние души, когда слова сами льются прямо из сердца. Она неотрывно смотрела на деревянную фигуру Мадонны с младенцем на руках и просила ее об одном — о материнстве.

В начале лета Софья, почувствовав недомогание, обратилась к врачу. Доктор был похож на сказочного Колобка — круглое румяное лицо, круглые очки на кончике носа, округлое брюшко.

— Пани замужем? — спросил он, почесав кончиком ручки затылок.

— Д-да, — солгала Соня.

— Тогда можете обрадовать мужа, вы беременны.

У нее зазвенело в ушах.

— Но… мне говорили, что после неудачной операции у меня никогда не будет детей. Вы не ошибаетесь, доктор?

— Милочка, если вы мне не доверяете, можете обратиться к другому врачу, — обиженно поджал губы Колобок.

— Нет-нет, что вы! Просто это неожиданная новость… и такая важная для меня… боюсь поверить.

— Я понимаю. Сам удивлен, что в вашем случае беременность все же наступила. Иначе как чудом это не назовешь. Видимо, организм молодой, здоровый, справился. Поздравляю!

Глава 17. На волоске

Дни, одинаковые как бусины, нанизывались на нитку времени — пять, десять, пятнадцать, — а Софья все не могла решиться на разговор с Иржи, сознавая, что новость может вновь круто изменить ее жизнь, и неизвестно, в какую сторону.

Она знала, что у пана Горака было три дочери. А если она родит мальчика? Ведь может быть, что этот ребенок свяжет их надежней, чем обряд венчания, и она, Сонечка, станет для любимого не просто подружкой, забавой, а матерью его сына. Тогда у них сложится настоящая семья. Как ей хотелось в это верить! Она тянула с разговором, боясь разрушить свою надежду. Не раз в минуты близости признание готово было сорваться с губ, но… удерживал горький опыт.

Ласковая июньская ночь заглядывала в распахнутую балконную дверь, теребя легкую штору. Где-то в саду защелкал соловей. Соня, сидя перед трюмо, расчесывала волосы, и руки то и дело замирали, мысли были заняты тем, что происходило в ее организме.

Иржи, полулежа на кровати, наблюдал за подругой поверх открытой книги.

— Ну, давай уже, выкладывай, что ты хочешь мне сказать?

Соня вздрогнула, посмотрела на его отражение в зеркале.

— Я? Сказать?

— Да-да. Я же вижу, что ты порываешься о чем-то поговорить, но никак не решаешься.

Софья пересела на край кровати.

— Ты очень проницателен, дорогой. Мне действительно есть, что тебе сказать…

И, словно ныряя в реку:

— Я беременна, у нас будет ребенок.

Иржи откинул одеяло, встал, прошелся по комнате, остановился у окна, покачиваясь на носках. Софья молча ждала, глядя на его спину, на светлый ежик редеющих на затылке волос.

— Ты же уверяла, что не можешь иметь детей, — сказал он глухо.

— Я так думала. Меня в этом убедили Ружа, Богдан… и позже врач. Две недели назад я была в клинике, и тот же доктор сказал, что организм справился. Сказал, что это чудо, но я действительно ношу ребенка. Нашего с тобой ребенка!

Иржи обернулся, подошел к ней.

— Знаешь, почему я приобрел этот особняк? Чтобы отдыхать от своего семейства, от детей, от шума, суеты, детских воплей, от их беспокойной мамаши, нянек, гувернанток, заполнивших мой дом. И ты мне объявляешь, что здесь будет то же самое?! Ты просто не представляешь, что такое маленький ребенок в доме!… Хотя у вас это называется счастьем материнства… Плач ночи напролет, вонючие пеленки, потом горшки, заляпанная кашей мебель, игрушки под ногами… И ты с раздувшейся грудью, растянутым животом, широкой попой… Меня это все никак не прельщает. Я говорю «нет»!

От его слов, тона, взгляда все ее надежды разлетелись вдребезги. Соня словно увидела рассыпающееся на сотни осколков стекло, услышала хрустальный звон.

— Завтра же договорюсь с хорошим хирургом, тебе сделают операцию под наркозом. Ничего не бойся, это тебе не бабка-знахарка, ты ничего не почувствуешь. Полчаса — и нет проблемы.

— Я тоже говорю тебе «нет». Этого ребенка я никому не отдам. Не возьму больше грех на душу. Он же живой, он уже есть, как ты не понимаешь?!

— Не говори ерунды, пока это всего лишь комок слизи. Бабские сантименты! И не смей со мной спорить, я тебя содержу, я и решаю! Как сказал, так и будет. А сейчас давай спать. У меня завтра напряженный день. Теперь вот еще и с тобой хлопоты добавились.

По его тону Софья поняла, что спорит бесполезно и даже опасно.

Всю ночь она не сомкнула глаз, прислушиваясь к спокойному дыханию Иржи и стараясь найти решение.

Утром, наблюдая, как он одевается, Соня попыталась вернуться к разговору.

— Дорогой, я понимаю тебя, ты хочешь, чтобы этот дом оставался местом для отдыха, тихой гаванью. Пусть будет так. Просто отпусти меня. Я исчезну из твоей жизни, сама выращу своего ребенка.

— Угу, на мои денежки. А потом вы вместе начнете меня шантажировать. Это мне уже знакомо. Я сказал «нет», и это не обсуждается!

— Но я клянусь, что не буду тебя шантажировать!

— Конечно, не будешь. Я просто не дам тебе такой возможности. Все, разговор окончен, я спешу. Собирайся в больницу, я пришлю за тобой машину. И без фокусов! Будь умницей, и все у нас будет хорошо.

Дверь захлопнулась. Софья без сил опустилась на кровать. Она представила, как маленький росточек в ее теле сжался от страха. Положила руку на живот извечным жестом беременных женщин:

— Не бойся, маленький, я не дам тебя в обиду, я с тобой!

Она словно переступила черту, за которой остались несбывшиеся надежды, привычная жизнь, чадящая догорающей свечой любовь. Появились готовность действовать, силы, уверенность. Нельзя было терять время. Она вытряхнула содержимое самой большой своей сумочки, подпорола подкладку, сложила туда документы, все свои сбережения (как правильно она делала, что не потратила ни кроны!), ссыпала часть подаренных украшений, вновь зашила порез, сложила в сумку обычное ее содержимое. Оделась, тщательно продумав гардероб, привела себя в порядок и выскользнула из спальни.

В прихожей ее уже поджидала пани Бронислава.

— Мадмуазель Софи, пан Горак просил вас не покидать сегодня без него особняк. Вернитесь, пожалуйста, в свою комнату.

— Я что, под домашним арестом?!

— Простите, я всего лишь выполняю распоряжение хозяина.

Софья смерила ее взглядом, молча обошла и взялась за ручку двери. Та была заперта. Показалось ей, или, в самом деле, во взгляде экономки мелькнула усмешка? Соня прошла в столовую и попыталась выйти на террасу, но и эта дверь оказалась запертой. В зеркале она заметила торжествующий взгляд экономки, по губам змеилась издевательская улыбка. Софья резко обернулась, улыбка тут же слетела с лица пани Брониславы, и ее взгляд вмиг стал привычно-почтителен.

Соня чуть ли не бегом вернулась в свою комнату, села в кресло, сжав виски руками. Что же это происходит? За что экономка так ненавидит ее? Почему радуется ее неприятностям? Ведь она тоже женщина!… Тоже женщина… От внезапной догадки она похолодела. Пани Бронислава старше ее всего лет на пять-шесть, и если снять это унылое серое платье, представить ее в другой одежде, с другой прической… А ведь она прекрасно сложена, высокая, стройная… Всегда ли ее и Иржи связывали только отношения хозяина и прислуги? Когда и как появилась она в этом доме? В памяти всплыли некоторые странные моменты, фразы, которым она не придала в свое время значения, теперь это все выстроилось в единую картину, и словно пелена упала с глаз.

А те ночи, когда Иржи, якобы заработавшись, оставался ночевать в кабинете? Софья ревновала его к жене, а тут рядом, чуть ли не в соседней комнате… Боже, какой же слепой была она! Теперь понятно, почему экономка чувствует себя в доме так уверенно, только изображая почтительность, понятно, почему Соне с первых дней так неуютно в ее присутствии. Как права была Глаша, когда предостерегала ее от дружбы с паном Гораком! Ни дня больше она не останется в этом особняке! Бежать!… Но как?…

В дверь постучали. Заглянула пани Бронислава.

— Мадмуазель Софи, машина вас ждет. Хозяин просит поторопиться.

— Хозяин… Это тебе он хозяин, а я отныне сама себе хозяйка, — презрительно бросила Софья на русском языке. Экономка растерялась, русского языка она не знала, но по тону смысл сказанного поняла.

В машине кроме Иржи, нервно поглядывающего на часы, и Франтишека находился один из телохранителей пана Горака.

— Я сейчас по-быстрому передам тебя в руки врача и уеду, у меня важная встреча. Пан Болек будет дожидаться в коридоре, — Иржи кивнул на телохранителя, — машина вернется за тобой через час.

Софья молчала. Вот так, между своими важными делами, «по-быстрому» он решает судьбу их ребенка, да и ее судьбу тоже. А надежды на побег таяли с каждой минутой. Оставалось только молиться, что она и делала. Пан Горак проводил ее до кабинета врача, переговорил с ним, оставил на столе толстый конверт. Хотел чмокнуть Софью на прощание, но она отвернулась. Он пожал плечами и вышел прочь.

Врач что-то быстро писал, склонясь над бумагами. Из-за двери, ведущей в соседний кабинет, выглянула медсестра:

— Все готово, пан доктор.

Тот поднял голову, глянул на Софью поверх очков.

— Чего же вы стоите, милочка? Проходите, раздевайтесь, — он указал на ширму в глубине кабинета.

Соня прошла, но раздеваться не стала, присела на кушетку. Она тянула время, лихорадочно соображая, что же делать. Из соседней комнаты донесся металлический звук, видимо, медсестра раскладывала инструменты.

— Готовы? Проходите в операционную, — послышался голос врача.

— Простите, доктор, мне срочно нужно в туалет, — ответила Соня, выходя из-за ширмы.

Врач, уже надев клеенчатый фартук поверх белоснежного халата, мыл руки. Локтем указал на дверь:

— По коридору направо до конца. Только быстрее, пожалуйста, меня другие пациентки ждут.

Она выскользнула в коридор. Неподалеку от двери пан Болек склонился над столом хорошенькой дежурной медсестры и что-то негромко ей рассказывал, а та кокетливо улыбалась в ответ. Соня постаралась бесшумно прикрыть дверь и, прячась за корпусной фигурой проходившей мимо пациентки, пошла в сторону лестницы. Несколько метров до выхода на лестничную площадку показались ей бесконечными. Миновав коридор, она перевела дух, спустилась на первый этаж, но выйти через центральный вход не рискнула — пространство перед больницей хорошо просматривалось из окна, возле которого стоял пан Болек. Софья свернула направо, пошла вперед в поисках приемного покоя. Утром, выходя из машины, она заметила, что карета скорой помощи стояла именно в том конце здания. Она свернула сначала в один коридор, потом в другой, толкнула какую-то дверь и оказалась в полутемном помещении. «Посторонись!», — услышала она окрик. Мимо нее санитары провезли каталку со стонущим стариком. Софья увидела распахнутую дверь и выскочила на свежий воздух. Обогнув здание с тыльной стороны, в поисках калитки пошла по скверу, окружающему больничный корпус. Вот и выезд на соседнюю улицу. Сонечка торопливо уходила по тротуару прочь, еще не веря, что побег удался.

Что делать дальше? В Праге оставаться нельзя, здесь ее найдут быстро. На вокзал, на автостанцию тоже нельзя, там ее будут искать в первую очередь. Увидела такси — вот оно, спасение!

— Куда пани прикажет доставить? — спросил таксист, разглядывая элегантную пассажирку в зеркальце.

— В Карлсбад.

— Ого! Но это очень далеко, дорого будет стоить.

— Я оплачу сколько скажете, только, пожалуйста, побыстрее!

Водитель нажал на газ. Софья откинулась на спинку сидения, прижимая сумочку к животу словно щит. Она смотрела на проносящиеся мимо здания, прощаясь с полюбившимся городом. Ее снова несло неведомо куда, как кустик перекати-поля. Но теперь Сонечка была не одна, в ней жил долгожданный ребенок, и ради этой зародившейся жизни она готова была на все.

Город остался позади, мимо проносились зеленые поля, аккуратные, словно игрушечные домики деревень, ветряные мельницы, манящие прохладой рощи, чистенькие улочки городка с ратушей на единственной площади. Все дальше и дальше от привычной жизни, от обманной любви.

Шуршание шин убаюкивало. После бессонной ночи, напряжения минувшего утра, Соня задремала. И привиделось ей, словно идет она по перрону вокзала мимо вагонов. И видит в одном из окон юношу лет пятнадцати. У него светлые волосы, а глаза темные, словно смородины. Полосатый джемпер обтягивает по-мужски широкие плечи. Вагон медленно трогается. Юноша улыбается Соне, машет рукой. Она замечает ямочку на еще по-детски округлом подбородке. На белой табличке под окном, где обычно указывается маршрут, написано только одно слово — Петя.

Машину слегка подбросило на кочке, колеса застучали по железному мостику. Софья очнулась. Лицо приснившегося юноши ясно стояло перед глазами. Неведомо откуда пришла уверенность, что там, в таинственных глубинах ее тела, спрятанный до поры от опасного мира, растет, набирается сил ее сынок, и что она увидела его таким, каким он станет через много лет. Теперь она знала, что назовет его именем младшего брата.

Между тем день клонился к вечеру. Софья сильно проголодалась, ведь со вчерашнего дня она не ела ни крошки. За окнами машины замелькали знакомые улочки предместья Карлсбада.

— Прибыли. Куда прикажете доставить?

Соня рассчиталась с водителем не торгуясь и вышла на набережной Теплы. Зайдя в один из магазинчиков, купила саквояж, одежду и обувь попроще, шляпку с широкими полями. Тут же, в примерочной кабинке магазина, переоделась, а свой наряд от пани Катержины спрятала в саквояж. Теперь она легко могла затеряться в толпе. Наскоро пообедав в одном из уличных кафе, отправилась на вокзал. Поезд на Париж ушел утром, следующий будет послезавтра. Ждать столько было рискованно, ее наверняка уже ищут. Ближайший по времени состав отправлялся в Берлин, но перспектива вновь оказаться одной в чужом городе без знания языка ее пугала. Зато следом, буквально через час, отправлялся поезд в Амстердам. Соня вспомнила все, что знала о нем из уроков географии. Один из самых красивых городов Европы и крупный порт. Население пестрое, многонациональное, кого там только нет, следовательно, она не будет привлекать внимания. Нравы весьма свободные, люди гораздо терпимее относятся к незаконнорожденным детям, чем в добропорядочной Германии или пуританской Англии, а значит, ни она, ни ее ребенок не будут чувствовать себя изгоями. И главное, французский язык там распространен, на нем говорит половина населения, а значит, ей легче будет найти работу, да и просто общаться с людьми. Решено, она едет в Амстердам! Только бы успеть уехать до того, как пан Горак догадается обратиться в местную полицию!

И вот, наконец, Софья в купе поезда. Паровозный свисток, лязг буферов, проплывающий за окнами перрон, светофоры, водонапорная башня, сбегающаяся сеть рельсовых путей втягивается в низину между невысоких гор — прощай, Чехия! Что-то ждет ее впереди?!

Глава 18. Амстердам

Холодный сырой ветер, дувший со стороны залива, срывал остатки жухлых листьев с деревьев, гнал их по мостовой, забирался под слишком легкое для поздней осени пальто и словно подгонял Софью, толкая ее в спину. На город опускались ранние серые сумерки. Один за другим зажигались фонари, отражаясь в черных водах канала. Еще один трудный, бестолковый день позади.

Она торопливо шла вдоль узких фасадов домов, прижавшихся друг к другу, словно в поисках тепла и поддержки. Сквозь традиционно незашторенные окна видела хозяек, хлопочущих в тесных кухоньках, детей, играющих на ковре с кошкой, стариков, греющихся с газетой в креслах у каминов. Две старушки-подружки уютно устроились с бокалами вина прямо на ступеньках своего дома. Чужая жизнь за ярко освещенными стеклами казалась беззаботной, беспечальной. В отличие от ее собственной.

Первое время по приезде в Амстердам все у Сонечки складывалось прекрасно. Она сняла маленькую солнечную квартиру-студию около залива. По утрам, проснувшись, распахивала широкое окно, поеживаясь от утренней свежести, подставляла лицо соленому ветерку. В комнату врывались шум порта, крики чаек, голоса прохожих, веселое треньканье велосипедных звонков. Соня варила себе кофе, доставала из железной банки круглые вафли, намазывала их джемом и устраивала себе завтрак прямо на подоконнике, наблюдая за жизнью улицы.

Вот жена цветочника намывает до блеска витрину своего магазинчика. Она делает это каждое утро.

Вот спешит мальчишка с толстой пачкой свежих газет, а за ним увязалась смешная собачонка, похожая на муфту.

Вот раскрасневшийся пекарь вышел вдохнуть свежего воздуха и присел на минутку на ступеньку своей булочной.

Вот старик, разгоняя мыльную пену, моет щеткой мостовую перед своим домом.

Соне были очень симпатичны трудолюбивые и аккуратные амстердамцы. И она тоже не сидела без дела: закончив завтрак, надевала измазанный красками фартук, вставала к мольберту, и действительность становилась лишь фоном, а сама она погружалась в мир, создаваемый ее фантазией. Там небо голубей, а море прозрачней, там, на причале, стоит, глядя из-под руки вдаль, прекрасная как сон женщина. У ее ног чемодан, шляпная картонка. То ли только что сошла с корабля, то ли ждет корабль, чтобы навсегда покинуть этот берег. А ветерок заигрывает с ее локонами, подолом платья…

Ближе к вечеру, когда солнечный свет покидал комнату, Софья отправлялась гулять по удивительному городу, не похожему ни на какой иной в мире. Она неспешно шла по узкой мостовой, любуясь неповторимыми фасадами домов, словно глядящимися в темные зеркала каналов, арками мостов, отражающихся в спокойных водах, сочной зеленью и обилием цветов, украшающих каждый свободный пятачок земли в тесном городе. Мимо неспешно проезжали велосипедисты. Велосипед здесь был самым распространенным видом транспорта, им пользовались, все, от детей до стариков. По каналам скользили лодки, небольшие кораблики с нарядной публикой, оттуда доносились музыка, женский смех. Вдоль набережной стояли на причалах баржи, яхты, превращенные в жилища. Некоторые их владельцы ухитрялись устроить на носу и корме своего плавучего дома мини-садики.

Обедала Соня часто прямо на ходу, купив в ларьке вкуснейший сэндвич с селедкой и соленым огурчиком, а ужинала в крохотном кафе на три столика по соседству с домом.

Пришел день, когда картина была закончена. Софья не пожалела денег на хороший багет и, полюбовавшись результатом, отнесла свое творение в лучший художественный салон. К ее изумлению, картину не взяли. «Живопись нынче покупают плохо, — сказал приказчик, касаясь кончиками тонких пальцев набриолиненной укладки, — поэтому временно на комиссию принимаем только у своих постоянных мастеров». То же самое она услышала и во втором салоне, и в третьем…

Обойдя в течение нескольких дней все салоны в городе, Софья решила продать картину самостоятельно. Она давно заприметила художников, расположившихся со своими работами, статуэтками, сувенирами на площади Дам, не раз подходила, рассматривала их товар. Продавцы уже узнавали и добродушно приветствовали милую молодую женщину. К ним и решила пристроиться Софья. Однако стоило только ей выставить свою картину на продажу, как отношение компании художников к ней резко изменилось. После неприятного разговора ей пришлось заплатить за право стоять рядом с ними, но и после этого на нее поглядывали косо.

Простояв безуспешно несколько дней, Соня впала в отчаянье. Надежды на то, что такое любимое занятие, как живопись, прокормит ее, таяли с каждым днем. Равно как и деньги в ее кошельке. Прикинув свои расходы за прошедший месяц, а также расходы на предстоящие роды, приданое для новорожденного, она поняла, что от уютной квартирки с видом на залив придется отказаться, и образ жизни тоже придется менять.

Как-то, заметив слезы на глазах художницы, к ней обратился один из продавцов сувениров, пожилой мужчина в сером берете с задорным хвостиком на макушке:

— Позвольте представиться: Лукас ван Янсен, ваш коллега. Юне фрау позволит старику дать ей совет?

— Смотря какой, — насторожилась Софья.

— Ваша картина. Она хороша, и, конечно же, найдет своего покупателя. Но не здесь. Приезжие ищут небольшие сувениры, те, что удобно положить в чемодан. Не больше книжки. Городской пейзаж, цветы… — ну, вы понимаете? А картину для интерьера приобретают в художественных салонах. Почему бы вам не обратиться туда?

— Я обошла все салоны, у меня нигде ее не взяли, — мрачно ответила Софья.

— Понятно. Постараюсь вам помочь.

Художник вытащил блокнот, чиркнул несколько строк, вырвал листок и протянул его Соне:

— Вот адрес магазина. Отдадите эту записку хозяину вместе с картиной. А в записочку вложите десять гульденов, уж не пожалейте.

Софья взяла листок бумаги, поблагодарила старика и последовала его совету.

Магазин назывался "Лавка художника", и был довольно тесным. В нем, в основном, продавали краски, кисти, холсты, но и готовые картины тоже были развешаны по стенам. Хозяин, невозмутимый, необъятный фламандец, молча прочитал записку, так же молча положил купюру в карман и, взяв из рук Софьи картину, водрузил ее на свободное местечко. Через пару недель она была продана. Чтобы отметить это событие, Соня пригласила Лукаса ван Янсена в кафе. Он был единственным человеком в этом прекрасном, но чужом городе, проявившем к ней участие. Узнав, что юне фрау ждет ребенка, он предложил ей помощь в продаже небольших городских пейзажей, которые она начала по его совету писать.

— Оставляй свои картинки мне, я все равно стою там каждый день с товаром. Буду продавать их так же, как свои, мне какая разница? А ты пока пиши новые. Вечером приходи, приноси пополнение да денежки забирай, коли повезет что-то продать. Ни к чему тебе день-деньской на ногах стоять.

На том и договорились.

Жизнь потихонечку входила в новое русло. Вырученных денег едва хватало на еду и оплату меблированной комнаты, узкой, как пенал, зажатой между другими такими же комнатушками, населенными весьма сомнительной публикой. Теперь Софья жила на верхнем этаже довольно нового доходного дома на Майникстраат. Комната была чистой, но неуютной, чем-то напоминающей больничную палату — голое, без штор окно, защищенное от солнца лишь полосатым тентом, аскетичная обстановка — все самое необходимое, ничего лишнего, никаких милых сердцу мелочей. Соня жила, словно в зале ожидания.

Так продолжалось до ноября. В очередной раз придя за квартплатой, владелица дома вдруг спросила, глядя на заметно округлившуюся талию жилички:

— Фрау ждет ребенка? Фрау замужем?

— Да.

— Позвольте узнать, где сейчас ваш муж?

— Он… он моряк, сейчас в плавании, вернется не скоро, — сказала Софья первое, что пришло в голову.

— Понятно. А позвольте еще узнать, он тоже поселится здесь?

— Я… Мы это пока не обсуждали.

— Милочка, должна вас предупредить, что не сдаю комнаты семьям с грудными детьми. От них, знаете ли, столько беспокойства. Особенно по ночам. А моя спальня как раз под этой комнатой. Но дело даже не во мне, я забочусь об удобстве других жильцов, не хочу растерять всех из-за вас. Понимаю, в вашем положении не просто найти другое жилье, поэтому предупреждаю заранее. Ищите, поскольку с ребенком я вас сюда не пущу. Вам лучше снять отдельную квартиру.

— Угу… А еще лучше купить свой дом, — горько усмехнулась Софья.

Хозяйка пожала птичьим плечиком:

— Я вас предупредила, — и надменно оглядев жилицу, вышла из комнаты.

И вот теперь, забросив свои занятия, Соня который день безуспешно бродила по городу в поисках другого жилья. Ей отказывали везде, только взглянув на ее выпирающий живот.

Она шла, опустив голову, под моросящим ноябрьским дождиком, мысленно разговаривая со своим ребеночком, которому, видимо, совсем не нравился этот холод, и он решительно протестовал, устроив возню. Вдруг прямо перед ней возникла витрина, в которой, откинувшись на спинку стула, сидела полураздетая женщина. Высоко поднятая нижняя юбка бесстыдно открывала круглые коленки. Распущенные рыжие локоны рассыпались по едва прикрытой тонким полотном сорочки пышной груди. Белые, обнаженные руки были закинуты за голову, отчего фигура словно выгибалась навстречу взглядам. От неожиданности Соня встала как вкопанная перед окном. Взгляды двух женщин встретились. Ярко накрашенные губы шевельнулись, но стекло не пропускало звук. Женщина в витрине вскочила и задернула красную бархатную портьеру. Соня, опомнившись, отпрянула от окна.

Огляделась. Паутина узких улиц-щелей разбегалась во все стороны. И везде, во всех домах, в освещенных окнах первых этажей виднелись полуобнаженные женщины. Соня поняла, что задумавшись, забрела в пользующийся дурной славой квартал De Wallen. Это место облюбовали проститутки. Обычно она обходила его стороной даже днем. Поговаривали, что здесь порой пропадают девушки.

За спиной Сони распахнулась дверь, оттуда выскочил мужчина, на ходу надевая пальто и шляпу. Вид у него был довольный и смущенный, как у кота, укравшего сметану. Он едва не налетел на Софью. За его спиной, над дверью, вспыхнул красный фонарь. Голая женская рука отдернула красную портьеру.

Впереди раздались пьяные голоса. Из трактира, горланя песню, вывалилась компания рослых парней. Один из них заметил Соню и пошел к ней, раскинув руки, что-то выкрикивая на голландском языке. Перепугавшись, она бросилась бежать. Увидела перед собой приоткрытую дверь церкви Aude Kerk и нырнула внутрь, в спасительные свет и тепло.

Софья просидела в церкви довольно долго, пока успокоилась, согрелась и отдохнула. Между тем на город опускались сумерки, пора было возвращаться в свою комнату-пенал. Идти было довольно далеко, а кратчайший путь, как ни крути, лежал через квартал De Wallen. Помолившись, перекрестившись, Софья вновь вернулась в паутину узких улиц. Она шла быстро, не глазея по сторонам. Дорогу ей преградила женщина. Подоткнув подол простой черной юбки и обвязавшись крест-накрест теплым платком, она внаклонку мыла ступени крыльца. Рыжая коса уложена в узел на затылке. Улица была такая тесная, что Софья вынуждена была остановиться. Женщина выпрямилась, потирая рукой поясницу, и Соня с удивлением узнала в ней ту, что час назад видела в окне, только теперь вид у нее был совсем другой, как у обычной небогатой горожанки, какой-нибудь фабричной работницы или жены мелкого торговца. Взглянув на Софью, женщина неожиданно произнесла на чистом русском языке с характерным южным выговором:

— Тю, опять нелегкая принесла!

И далее на плохом французском:

— У фрау до меня есть дело? Фрау имеет что сказать?

Для Сони русская речь зазвучала как музыка, и она, улыбнувшись, с удовольствием ответила на родном языке:

— Нет, фрау ничего не имеет вам сказать. Мне просто надо пройти, а улица слишком узенькая.

Лицо женщины неожиданно просияло. Она бросила тряпку, уперла руки в боки.

— Та никак соотечественница?! Это ж каким ветром? Откуда?

— Русская эмигрантка, из Питера. А вы?

— Та ладно! С самого Питеру?! А я с-под Николаева. Та шо ж мы на улице торчим? Ты, я бачу, продрогла вся. Заходи, не стесняйся. Чаем напою, поговорим в тепле. Это ж надо, с самого Питеру! Та ты не бойся, нихто тебя здесь не обидит. И чисто у меня, тока шо помыла.

И она распахнула перед гостьей дверь. Поколебавшись, Софья вошла внутрь.

Глава 19. Странная компания

Переступив порог, Соня оказалась в тесном помещении, напомнившем ей гримерки в Загребском театре. Комод, служивший одновременно туалетным столиком, над ним большое зеркало, в углу жаровня с еще тлеющими угольками, на ней посвистывает чайник, рядом стул, второй стул стоит на небольшом подиуме перед витриной, скрытой за красной портьерой. Прямо перед входной дверью крутая, как корабельный трап, лестница, ведущая на второй этаж, под ней вешалка и рукомойник. Стены оклеены плакатами весьма фривольного содержания. Вот и все убранство, освещенное мягким светом настольной лампы под абажуром с бахромой.

— Та ты проходи, не стесняйся. Сейчас чайку горяченького сообразим, — хозяйка плотней задернула штору, заперла дверь, достала чистые чашки, жестяную банку с любимыми Соней вафлями, заварила крепкий чай.

— Тебя как зовут-то?

— Софьей.

— А я Маргарита. Я ведь поначалу подумала, шо ты жена кого-то из клиентов, пришла делать мне скандал из-за мужика. Беременная…Та ты пей чай, вафли бери, свежие… Ну, рассказывай, как здесь очутилась?

А Соню и уговаривать не надо было, она с утра ничего не ела и давно ни с кем не беседовала по душам. В этом городе никому не было до нее дела. И слова вперемешку со слезами полились из нее рекой. Маргарита слушала внимательно, сочувственно кивая головой. Внезапно раздался стук в дверь. Софья осеклась на полуслове, испуганно глядя на собеседницу.

— Та не пугайся, это, скорей всего, Патрик, муж мой.

— Муж?!

— Ну… да. А ты думаешь, ежели у нас профессия такая, так у нас души нет? Мы такие же бабы, тоже любить умеем. Тут у половины товарок либо сожитель, либо муж есть. И детки у многих имеются. Мы же тут не на мадам работаем, на себя. Сами себе хозяйки.

Маргарита открыла дверь. В комнатку вошел щуплый кривоногий мужичок, на полголовы ниже своей дородной жены. Одет он был просто, по-рабочему. Из-под светло-рыжих вихров лукаво смотрели маленькие серые бусины глаз.

— Что-то ты сегодня припозднилась, я уж беспокоиться начал, решил встретить.

— Та вот, проходь, знакомься. Ты не поверишь, кого я сегодня встретила. Настоящая живая графиня с самого Санкт-Петербургу! А это муж мой любимый, Патрик ванн Аллер, — церемонно представила их друг другу Маргарита, словно они находились где-нибудь в гостиной, а не в каморке проститутки. Патрик улыбнулся широко, приветливо, и Соня сразу почувствовала к нему расположение, поняла, что этого человека можно не опасаться. Он пристроился на подиуме, Рита налила ему горячего чаю, плеснула в кружку рому, и разговор продолжился.

— Вот ты удивляешься, что у такой, как я, есть муж. Ой, милая, на свете чего только не бывает! Вот ты в своем институте благородных девиц могла предположить, что придет день, и ты беременная, безмужняя будешь в Амстердаме пить чай с проституткой? И в страшном сне присниться не могло, а случилось! То-то!

Софья задумалась.

— И правда… в жизни все так непредсказуемо… хорошо, что человеку не дано знать будущее. Ну а ты… вы как здесь оказались?

— Хошь знать мою историю? Та изволь.

Рассказ Маргариты, путаный, сбивчивый, то и дело прерываемый репликами Патрика, сводился к следующему.

Родилась она в предместье Николаева. Матушка была подавальщицей в трактире. Там, среди пивных бочек, подносов с грязной посудой, пьяных матросов прошло ее раннее детство. Отца своего Рита не знала. Возможно, что и матушка не знала наверняка, от кого зачала ребенка. А если и знала, то помалкивала. Натерпевшись в своей жизни невзгод, она мечтала о другой доле для единственной дочери. Уж какими правдами-неправдами раздобыла свидетельство, в котором отцом девочки был записан унтер-офицер, герой русско-турецкой войны, а также свидетельство о его смерти, про то она никому не рассказывала, но благодаря этим документам Риту приняли в гимназию. Училась девочка старательно, хотя способностями не блистала. Для одноклассниц сочинила, что матушка ее служит в большом галантерейном магазине, и тщательно оберегала свою тайну. Однако учиться Рите довелось недолго, здоровье матушки не выдержало тяжелой работы и режима жесткой экономии, она слегла. Оплачивать учебу в гимназии стало нечем, и пришлось им распрощаться с мечтой. Рите едва минуло пятнадцать, когда она осталась круглой сиротой. Красивая, рано оформившаяся девушка, не имеющая средств к существованию, стала легкой добычей для сутенера. Так она оказалась под крылышком мадам Жозефины (по паспорту Зинаиды Полянской, мещанки). Там она прошла свою «гимназию» и стала профессионалкой. Жилось ей среди таких же товарок, в общем, неплохо — сытая, одетая, в тепле, каждый вечер веселье, вино рекой. Мадам свой «товар» берегла. Вот только мужчины быстро опротивели, для нее все они были на одно лицо. Все, кроме одного.

Она сразу заприметила забавного, рыжего, как она сама, матроса с иностранного судна. И он выделил ее из всех «девочек» мадам Жозефины. Два месяца их корабль простоял в доке на ремонте, за это время Рита и Патрик сдружились так, что дня не могли прожить, не увидев друг друга. Никто и никогда, кроме матушки, не дарил ей столько душевного тепла и заботы. Провожала Рита друга со слезами, а он сказал на прощанье, что обязательно за ней вернется, вот поднакопит денег и приедет. Рита не очень-то поверила его словам, мало ли что мужчины обещают, а потом… с глаз долой — из сердца вон. Но Рыжика своего не забывала. Однако Патрик действительно приехал! Он рассказал, что получил в наследство от деда небольшую ферму в Голландии, и теперь им есть где и на что жить. Трудней всего было выкрасть документы у мадам Жозефины, но Рите это удалось. В ту же ночь они сбежали. На торговом судне переправились в Болгарию, а оттуда уже вполне легально, без приключений, добрались до своей фермы. Это было за два года до начала большой войны.

Новоявленная фрау Аллер в глазах соседей была добропорядочной женой, трудолюбивой фермершей и образцовой хозяйкой. Здесь никто не знал о ее прошлом. Она и сама постаралась о нем забыть. В их семье царили любовь и согласие. Но длилось это счастье недолго. Разразившаяся в Европе большая война не обошла Нидерланды. Хотя стране удалось сохранить нейтралитет, но голода избежать не получилось. Из-за транспортной блокады начались перебои с поставкой продуктов, фуража, а значит, грозил и падеж скота. Началась мобилизация, Патрика забрали в армию, а Маргарите пришлось забить весь скот. К возвращению Ван Аллера их ферма, как и многие другие, была разорена. Маргарита сильно переживала по этому поводу, чувствовала себя виноватой, что не справилась, не удержала хозяйство.

В поисках работы они перебрались в Амстердам. Патрику с трудом удалось устроиться грузчиком в порт. Денег едва хватало на жизнь, а они мечтали о своем домике на берегу моря, о теплицах, в которых будут выращивать цветы. Тяжелая работа подорвала здоровье мужа, он стал опасаться, что может оказаться обузой на плечах жены. И тогда Рита вспомнила о своей профессии, погуляла по кварталу De Wallen, навела справки, и объявила о своем решении мужу. Немало было пережито скандалов на этой почве, но, в конце концов, Маргарите удалось убедить Патрика, что иного выхода у них нет.

— А куда деваться, — развела красивыми руками Рита, — люди продают то, шо имеют, или делают шо умеют, а у нас ничего нет, кроме моего тела, и я таки умею его продавать. Ничего, потерпим. Денежки-то копятся, немного уж осталось до мечты. А там, на свежем-то воздухе, да на своих продуктах у меня и муж здоровье поправит, и заживем, как раньше. Лишь бы новой войны не случилось.

— Хорошо вам, вы вместе, а вместе легче выживать, — вздохнула Софья.

— Та и ты не одна, ребеночек вот скоро народится, счастье такое тебе Господь послал. Шо еще ты хочешь от своей жизни?

— Да бесприютные мы с ним, некуда нам идти, никто комнату сдавать не хочет, беспокойства боятся.

Маргарита переглянулась с мужем.

— А ничего, не печалься, вместе шо-нибудь придумаем. Патрик у нас знаешь, какая голова!

— Есть у меня одна идея! Поговорить только кое-с кем надо. Вот завтра и узнаю. А если это дело не выгорит, другое придумаем. Не печальтесь, мефрау[19], безвыходных ситуаций не бывает, — улыбнулся Патрик, и Софья поняла, за что яркая, красивая Рита так любит своего внешне неказистого мужа.

— Приходите завтра к вечеру. Придете, мефрау?

— Конечно, приду.

В эту ночь Софья впервые за много дней заснула спокойным глубоким сном. На следующий вечер вся эта странная компания — русская аристократка на восьмом месяце беременности, голландский фермер и проститутка из черноморского порта встретились в Старой церкви.

— Хорошие новости, — сказал Патрик, — вам, мефрау Софья, можно сказать, крупно повезло. У нас в порту готовится к отплытию исследовательское судно, как раз сейчас грузим оборудование, провиант. Принадлежит оно манееру[20] Томасу ван дер Виссеру, путешественнику. Со дня на день судно уплывает на полгода. Он согласился за очень небольшие деньги пустить жилицу в свой дом, при условии, что вы будете присматривать за его котом, ну и за домом, разумеется. И прямо сейчас он нас ждет.

Принсенграхт оказалась прелестной, довольно людной амстердамской улицей, идущей вдоль канала, а дом ван дер Виссера — переоборудованной под жилье баржей, стоящей на причале у набережной. Хозяин дома — подвижный сухощавый мужчина лет шестидесяти напоминал вяленную на солнышке корюшку. С сомнением оглядев Софью, он покачал головой, сказал: «Хин»[21] и повторил, сделав отрицающий жест рукой: «Хин, хин». Настроение у Сони упало — и здесь отказ. Патрик вступил в переговоры, которые продолжались довольно долго. И ван дер Виссер сдался:

— Хорошо, пусть живет, — перешел он на французский, — через три дня уплываю, некогда заниматься поисками.

Рано утром, в день отплытия, Патрик помог Софье перевезти вещи в новое жилище. Манеер Томас встретил ее более приветливо, показал дом — типичное обиталище холостяка.

— Все запасы продуктов в трюме и на камбузе в вашем распоряжении, все равно полгода не пролежат. Распечатанные бутылки с вином тоже. А вот эти, коллекционные, трогать нельзя.

Он нажал потайную кнопку и дверца бара, замаскированная под картину, распахнулась с мелодичным звоном. Внутри стояла целая батарея разнообразных по форме бутылок с красивыми этикетками.

— Надеюсь, вам, мефрау, как раз можно доверить мою коллекцию, — сказал он, глядя на округлившуюся талию своей жилицы, — поверьте, это большая ценность, здесь редкие вина со всего мира. Ну, а во всем остальном можете хозяйничать по своему усмотрению, навести женский порядок в моей берлоге. Хотел вас познакомить со своим Мюратом, но эта черная бестия куда-то запропастилась. Он у меня свободолюбивый, весь в хозяина. Вы уж не забывайте кормить и вычесывать его. Даже очень самостоятельные мужчины любят это. Да, и воду в миске меняйте почаще! Думаю, вы с ним подружитесь.

Проводив ван дер Виссера, Софья разворошила тлеющие в жаровне угли, пододвинула кресло поближе к теплу, села и огляделась. У нее было такое чувство, что за ней наблюдают. Где-то что-то скрипнуло, стукнуло, почудились шаги на палубе. Казалось, сейчас откроется дверь, этот кто-то войдет и скажет: «Что ты делаешь в чужом доме? А ну, пошла отсюда!». По каналу прошла баржа, плавучий дом качнула волна. Соне показалось, что он вздохнул, как человек. Пересилив неприятное чувство, она встала и принялась осматривать новое (которое по счету?!) пристанище.

Центральное помещение представляло собой довольно просторную, но неуютную комнату. По углам, вдоль стен лежали стопки книг, какие-то железки, мешки, набитые вещами, и полупустые сумки. Полы были вымыты, но только в середине, углы явно давно не знали тряпки. Немногочисленная мебель была хорошего качества, не из дешевых, но расставлена как попало. Судя по обстановке, гостей хозяин не принимал вовсе. Стена, выходящая на канал, вся состояла из больших окон, открыв которые можно было спокойно перешагнуть на палубу. Шторы отсутствовали, но были ставни, которые можно было закрыть, ложась спать или покидая дом. В носовой части баржи находилась ниша, в которую вели пара ступеней. Там была оборудована кухня: плита, раковина, буфет — все как полагается. В кормовой части несколько крутых ступеней вели в трюм. На крохотной площадке Софья увидела три узких двери. За правой была душевая и туалет, за левой кладовка, на полках которой были кое-какие запасы провизии. Распахнув центральную дверь, она увидела устремленные на нее оранжевые глаза. От неожиданности Софья охнула, нашарив на стене выключатель, включила свет. Ее взору представилась крошечная спальня с люком, выходящим на верхнюю палубу. На помосте, служившим кроватью, и занимавшим большую часть помещения, сидел большой черный кот с длинной блестящей шерстью.

— Ох, Мюрат, как же ты меня напугал! Так вот ты какой! Красавец!

Соня протянула руку, чтобы погладить кота, но тот зашипел, прижав уши, шерсть на загривке вздыбилась. Она отдернула руку.

— Какой ты неприветливый! Но хочешь — не хочешь, а придется нам подружиться, поскольку ближайшие полгода кормить тебя буду я… кстати, будешь молоко? Пойдем, покажешь свою миску.

Кот не двинулся с места, все так же настороженно наблюдая за незнакомкой. Софья вернулась на кухню, нашла кошачью миску с засохшими остатками еды, отмыла ее и налила молока, покрошив в него остатки булки. Решила налить и себе чай с молоком, но чашки были плохо отмыты, да и стол с раковиной не внушали доверия. Софья засучила рукава и взялась за тряпку. Что-что, а наводить чистоту быстро и качественно она научилась, работая горничной в загребском отеле. Более того, физическая работа приводила в порядок мысли, успокаивала нервы. Не торопясь, отдыхая время от времени — никто ведь над душой не стоял — она перемыла все углы, перебрала все шкафы и полки, разобрала мешки и сумки, перенеся их содержимое в кладовку.

Заглянувшие вечерком проведать ее новые друзья присвистнули от удивления.

— Ай да графинюшка! Кто бы мог подумать… не белоручка… — озиралась Рита.

— Н-да… манеер Томас не узнал бы свою берлогу, — вторил ей Патрик. — Кстати, его судно сегодня в обед покинуло гавань, сейчас уже в открытом море, так что ближайшие полгода, а то и больше, уж как повезет, вас здесь никто не побеспокоит.

Гости рассиживаться не стали, а взялись помогать. Патрик нашел на палубе несколько пустых ящиков из-под оборудования, принес их в каюту и соорудил подобие этажерки, куда Соня составила все книги, лежавшие по углам. Это была, в основном, научная литература: мореплавание, география, история. Несколько художественных книг Софья положила отдельно, предвкушая, как будет читать их вечерами, сидя в кресле у жаровни. Все железки Патрик вынес на палубу и сложил на освободившемся от ящиков пятачке, надежно обернув кучу брезентом. Непонятные приборы утащил в кладовку и сложил на свободных полках. Маргарита перетряхнула и выбила постель, застелила чистым бельем, вместе с Патриком переставила мебель.

Мюрат от всей этой суматохи сбежал. Кот обладал способностью исчезать бесследно и появляться так же внезапно, словно умел проходить сквозь стены.

К ночи временное пристанище было не узнать. Проводив новых друзей, Софья плеснула в бокал немного вина, села в кресло поближе к теплой жаровне, осмотрелась. Плавучий дом больше не казался ей враждебным. Она знала в нем каждый уголок, могла найти любую вещь. И дом, казалось, принял новую хозяйку в свое лоно. Даже Мюрат, хоть и не позволял пока себя погладить, но вполне миролюбиво свернулся калачиком на ступеньках кухни, оттуда наблюдая сквозь дрему за вторгшейся в его пространство женщиной.

Глава 20. Распутье

На излете зимы, когда весна напомнила о скором прибытии оттепелью с капелью, птичьим гомоном, солнцем, сияющим в стеклах домов, Маргарита, по заведенной ею традиции, утром заглянула проведать соотечественницу и обнаружила ее шагающей из угла в угол с часами в руках. Вместо приветствия Соня вскрикнула и согнулась, обхватив живот.

— Шо, началось? — озабоченно спросила Рита. — Акушерку вызвала?

— Нет еще, сказали вызывать, когда схватки будут через каждые пять минут.

— Та ты же тогда не дойдешь до нее!

— Я и сейчас уже не дойду, — ответила Соня, вытирая пот со лба.

— Вот шо б ты делала, кабы я не пришла?!

— Но ты же пришла, — слабо улыбнулась роженица.

Маргарита побежала в пункт акушерской практики, с которым Софья предусмотрительно заключила договор. Акушерка, исполненная чувства собственного достоинства, осмотрела роженицу, помещение. Глянув на крутую лестницу, ведущую в спальню, решительно сказала: «Хин»[22] и, указав на центр каюты-гостиной, добавила: «Хиэ»[23]. Дав женщинам указания, что им надлежит сделать, она пояснила, что пока не видит необходимости в своем присутствии, и, пообещав вернуться через два часа, удалилась.

Рита взялась перетаскивать матрасы, подушки, одеяла наверх и устраивать из них ложе, а Софья не находила себе места. В момент схваток она вцеплялась в край стола и отжималась с невиданной для нее силой. Вдруг со стоном метнулась к окну и распахнула створку.

— Ты шо удумала?! — Рита, вцепившись в рубашку подруги, принялась оттаскивать ее от окна.

— Пусти подышать! Мне воздуха не хватает! — вырывалась Соня. Раздался треск, полотно порвалось от шва до шва, явив взору ягодицы. Обе растерялись, глядя то на дыру, то друг на друга.

— Уф! Я уж решила, шо ты выброситься в канал хочешь!

— Что-о-о?! — Соня расхохоталась, Рита тоже. Подруги смеялись, обнявшись и вытирая слезы. И тут же гримаса боли вновь исказила лицо роженицы.

Акушерка пришла как раз вовремя. Спокойно, без суеты принялась за дело. Не прошло и часа, как в ее руках оказался маленький захлебывающийся плачем ребенок. Соня увидела красное сморщенное личико, крепко сжатые крохотные кулачки. Акушерка обтерла новорожденного чистым полотенцем, завернула в пеленку и положила Соне на грудь, затем собрала свои инструменты, получила гонорар и удалилась, напомнив, что завтра роженицу, согласно договору, посетит крамзорг[24].

Софья думала, что момент рождения ребенка будет самым счастливым в ее жизни. В реальности она не чувствовала ничего, кроме огромной усталости. Как в тумане видела она Маргариту, хлопочущую вокруг нее, Патрика, заглядывающего в комнату по-гусиному вытянув шею.

Проснулась она на рассвете от того, что сверточек, лежащий на подушках рядом с ней, закряхтел. Сбоку от ребенка вытянулся во всю длину Мюрат. Судя по всему, кот взял малыша под опеку и согревал его своим теплом. Рядом в кресле, уронив голову на стол, спала Маргарита. Софья склонилась над сыном. За ночь он преобразился: черты личика разгладились, исчезла краснота, открылись темно-серые глазки. Разинув крошечный ротик, малыш крутил головой, ища материнскую грудь, и вдруг зашелся возмущенным криком.

Проснулась Маргарита. Растрепанная, с отекшим от неудобной позы лицом, она совсем не походила на ту манкую красотку, какой впервые увидела ее Соня в освещенном красным фонарем окне. Но именно такая, заспанная, она была для нее милой и близкой.

— Ишь ты, таки жрать захотел, стервец! — ласково сказала Рита и помогла подруге приложить ребенка к груди.

Соня чувствовала, как от жадных усилий сынишки ее грудь наливается молоком.

Притихнув, она разглядывала свое чудо. Волна нежности и счастья накрыла ее с головой. Целая вселенная распахнулась ей навстречу в глазах сына.

— На отца-то похож? — тихо, словно боясь потревожить ребенка, спросила Рита.

— Не знаю. Пока не пойму.

— Ну да… он еще будет меняться с каждым днем… В крестные-то меня возьмешь? Не побрезгуешь?

— Что ты такое говоришь?! Конечно, возьму! Кого же, как не тебя… Ты же его приняла. Трудно представить, что бы с нами было, если бы не ваша с Патриком помощь.

Они помолчали, наблюдая за гримасками на маленьком подвижном личике.

— А у тебя… Увас с Патриком, детей никогда не было? — осторожно задала Софья давно вертевшийся на языке вопрос.

— Нет. Видать и вправду, на проезжей дороге трава не растет. Мы давно с этим смирились.

Чем больше женщины общались, тем сильнее тянуло их друг к другу, несмотря на гигантскую разницу в воспитании, образовании, образе жизни. Слушая рассказы Риты о детстве, юности, ее рассуждения о мужчинах, Софья испытывала чувство, какое возникает у ребенка, заглядывающего в заброшенный колодец: опасно, запретно, таинственно, но от этого еще более притягательно. А Рита, слушая рассказы Сони об институте благородных девиц, об имении в Псковской губернии, о женихе, словно окуналась в светлую атмосферу иной жизни, такой как в романах. Они обе учились друг у друга, одна цепкости и практичности, а другая мягкости и хорошим манерам.

Шли дни. Амстердам переоделся в весенний наряд из свежей зелени и первых цветов. Все ближе надвигался срок возвращения хозяина плавучего дома, все острее вставал перед Софьей вопрос, где и на что жить дальше. Она по-прежнему что-то рисовала в промежутках между кормлениями и стиркой пеленок, по-прежнему бегала на площадь Дам к Лукасу ван Янсену, оставив Петю под присмотром подруги, относила свои творения и забирала деньги за проданные картинки. Но вырученных сумм едва хватало на хлеб и молоко, оплачивать даже скромное жилье было нечем. Софья отчаянно нуждалась в стабильном заработке. Вновь тревога не давала спать ночами.

Новое событие сделало ситуацию еще более острой.

Как-то Софья заметила, что подруга ведет себя странно: молчит, вздыхает.

— Выкладывай, что случилось, — спросила она без обиняков.

— Даже не знаю, как тебе сказать… не хочу тебя расстраивать… Мы домик купили, такой, как мечтали. С лавандовой плантацией, с теплицей для цветов. Я больше не работаю в квартале De Wallen. Все, с этим завязала навсегда! На этой неделе переезжаем. Это недалеко от Амстердама… час езды на машине… Шо скажешь?

— Что скажу? Скажу, что очень рада за вас, — дрогнувшим голосом ответила Софья.

— А как же ты здесь одна?

— Я взрослая девочка, справлюсь, — улыбнулась Софья.

— А знаешь шо? Таки поехали с нами, поживете на свежем воздухе до осени, пока Петенька подрастет. На солнышке, на деревенских продуктах… Будешь помогать нам на плантации, ежели захочешь… Патрик согласится, он добрый.

Перспектива была заманчивой, Софья задумалась на минуту, потом ответила твердо:

— Спасибо, подруга, но нет. Я же знаю, какую цену вы заплатили за свою мечту. А я должна сама строить свою жизнь. Дважды я пыталась спрятаться от проблем за чужие спины, и оба раза цена слабости оказывалась слишком высокой. Хватит, дальше я сама.

— А может быть, Петечка немножко у нас поживет…, ну пока ты найдешь жилье, работу…

Глаза у Сони округлились.

— Нет, об этом и речи быть не может. Мы же с ним единое целое. Что бы нас не ждало, мы будем вместе.

— А может… Мой номер в De Wallen освободился… там ты сможешь хорошо… заработать… Ну, не смотри на меня такими глазами! Не рви мои нервы. Мое дело предложить, твое отказаться. Твои картинки-то вон не больно вас кормят. А там быстро на ноги встанешь… Ладно, молчу, молчу! Но помни, наш дом всегда для вас с Петенькой открыт. Ежели совсем туго придется — таки приезжайте.

— Вы с Патриком самые чистые душой люди, каких я встречала!

Софья обняла и от души расцеловала подругу.

Вскоре чета ван Аллеров уехала из города, молодая мама осталась одна и принялась за поиски заработка и жилья.

Она неспешно катила коляску по Радхайстраат — многолюдной торговой улице, возвращаясь с площади Дам с пустым карманом. Сегодня ничего не удалось продать. А мимо проносились, шурша шинами, машины, весело тренькая, проезжали трамваи, люди ныряли в магазины и выходили с покупками. Витрины дразнили изобилием товаров, из уютного кафе пахло булочками с корицей и свежесваренным кофе. У Сони свело желудок, в который сегодня не попало ничего, кроме кусочка хлеба и стакана жидкого чая.

Ее внимание привлекла витрина модного шляпного салона. Софья остановилась, разглядывая шляпки. Вспомнилось, как они с Глашей выбирали ей обнову. Рядом с входной дверью в вазонах росли два подстриженных свечками кустика самшита, молодая листва покрылась пылью от проезжающих мимо машин, отчего они смотрелись довольно тускло. Подумав, Соня толкнула входную дверь, с трудом вкатила коляску со спящим ребенком внутрь.

На звук дверного колокольчика из-за портьеры выглянула хорошенькая девушка в фартуке и с сантиметром на шее.

— Мефрау хочет приобрести шляпку?

— Нет, мефрау сначала хочет побеседовать с владелицей салона, — в тон ей ответила Софья.

Девушка хмыкнула и скрылась за портьерой. Через пару минут к посетительнице вышла молодая ухоженная женщина чуть постарше Софьи.

— Вы хотели меня видеть? Что вам угодно?

— Добрый день, мефрау. Могу я попросить вас подойти и взглянуть на вашу витрину? Видите, стекло покрыто пылью, растения у входа тоже. Если вы согласны заплатить небольшую сумму, через час все это будет сиять чистотой и радовать взгляд клиентов.

— Хм… десять гульденов достаточно?

— Пятнадцать, — твердо сказала Соня.

— Ну что ж… пойдемте, я покажу, где взять тряпки и ведро.

Не прошло и часа, как витрина засияла чисто промытыми стеклами, листочки самшита заблестели свежей зеленью, и даже манекены в витрине, казалось, приосанились, кокетливо демонстрируя стряхнувшие пыль шляпки.

Хозяйка салона оценила результат, посмотрела на входящих в салон покупателей и, выдавая деньги, спросила:

— А вы не могли бы делать это каждый день? Место шумное, витрина пачкается быстро.

— Согласна, — весело ответила Софья, — а если добавите еще десять гульденов, я буду чистить всю мягкую мебель и протирать полки в шкафах.

— А ваш ребенок?

— Он будет спать в колясочке, мой сынок спокойный мальчик.

— Договорились, — улыбнулась мефрау.

Соня выпорхнула из модного салона в прекрасном настроении, кажется, ей улыбнулась удача. Купив кое-какие продукты, она поспешила домой, так как сынишка проснулся и громко требовал молока.

Придя в свой плавучий дом, она обнаружила, что дверь открыта, а на палубе свалены тюки и саквояжи. В кресле, потягивая вино, сидел Томас ван дер Виссер, еще более загорелый и подсушенный, чем раньше.

— О-о, юнгфрау Софи! С новорожденным вас! Поздравляю, поздравляю! Ну-ка, покажите своего ребеночка! О, какой викинг! Да вы кормите сына, меня не стесняйтесь, я могу и на палубу пока выйти.

Хорошее настроение Софьи улетучилось. Она, конечно, знала, что манеер Томас вот-вот вернется, но каждый раз надеялась, что еще не сегодня. И вот этот день настал.

— А вы молодец! Я просто не узнаю свой дом! Чисто, уютно, даже на палубе прибрано и цветочки посажены, — улыбнулся ван дер Виссер, вернувшись в каюту. И коллекция моя в сохранности. Я вами очень доволен.

Софья тем временем накрыла стол для вечернего чая, выставив все свои припасы. Чаепитие прошло весело. Манеер Томас явно был в прекрасном расположении духа, шутил, рассказывал о пережитых в экспедиции приключениях.

— Ну, мефрау Софи, что вы намерены делать дальше? — спросил хозяин дома, когда ужин был окончен.

— Пока переберусь в гостиницу, а затем буду продолжать искать квартиру.

— А у меня к вам предложение. Я ведь на берегу долго не задерживаюсь, пара-тройка месяцев — и новая экспедиция. Так что вы можете не уходить, жить в моем доме. Меня такое соседство устраивает, — улыбнулся ван дер Виссер, а его глазки, как буравчики, впились в женщину.

— Но… здесь же только одна спальня… — растерялась Соня.

— Поместимся, я не прихотлив к условиям. Я даже денег с тебя не возьму, просто будь со мной поласковее…

Софья молча смотрела в его масляные глазки, на морщинистую шею, беспокойные руки, чувствуя почти физически, как улетучивается доброе расположение, уважение, сменяясь чувством гадливости. Потом встала и так же молча стала собирать вещи.

— Забирай все сразу, больше ты сюда не вернешься, — услышала за спиной.

Мюрат проводил ее с сыном до двери. Словно поняв, что люди, к которым он успел привыкнуть, уходят навсегда, жалобно мяукнул на прощанье.

На улице уже стемнело, зажглись фонари. Софья, нагруженная узлами и саквояжем, с трудом толкала перед собой коляску. У нее был на примете дешевый отель, туда она и направилась.

Глава 21.Своя дорога

Не успел летний вечер укутать прохладной сумеречной вуалью город, как загорелись один за другим манящие огни уличных кафе, зазвучала из распахнутых окон музыка, потянулась вдоль набережных гуляющая публика, влюбленные парочки сменили старушек на лавочках. Суббота! Горожане радовались предстоящему отдыху.

Модистки, лишь только стрелки настенных часов коснулись цифры семь, одна за другой выпорхнули из шляпного салона фрау Албертины. Все стихло в помещении, только томным, чуть хрипловатым голосом негромко пело радио, да щелкала костяшками счет хозяйка, сводя кассу. Софья заканчивала уборку в мастерской. Ее никто не ждал этим субботним вечером. Сыночек — единственное родное существо — лежа в коляске, пытался дотянуться непослушными ручками до ярких ленточек, привязанных над ним.

Зацепившись за швабру, к ногам Софьи вылетела из-под стеллажа пряжка. В серебряной оправе в виде вензеля мерцал искусственный рубин. Она повертела ее в руках и, приложив ко лбу, глянула на себя в зеркало. Потом, порывшись в коробке с остатками лент, сутажа, вытащила черную бархатную тесьму и, зацепив за дужки пряжки, обвила ею голову. Подумала и добавила шелковую кайму с бахромой. Нашла среди фурнитуры черное страусиное перо и закрепила его в пряжке. Получился головной убор в стиле чарльстон. Вертясь перед зеркалом, она вдруг заметила, что хозяйка наблюдает за ней из-за портьеры, отгораживающей мастерскую от торгового зала. Софья смутилась, сдернула с головы свое украшение. Но фрау Албертина улыбнулась, не слушая ее оправданий:

— Надень-ка обратно. Как ты это сделала? Сама придумала, или научил кто-то?

— Сама, — смущенно ответила Софья, вновь закрепляя пряжку с тесьмой на голове.

— А что? Очень даже ничего… стильненько, — хозяйка крутила ее, словно манекен, — только перо лучше заменить на вот это, бордовое, а то у тебя несколько похоронный вид получился… если все это аккуратно закрепить… Послушай, Софи, я все за тобой наблюдаю… Ты ведь не из простолюдинок? Что тебя заставило взяться за такую работу?

— Обстоятельства заставили… я эмигрантка. Но вы правы, я не из простолюдинок. Я русская графиня.

Брови фрау Албертины приподнялись:

— Вот не предполагала, что в моем салоне полы будет мыть русская графиня! Давай-ка, мы с тобой попьем чаю, и ты мне расскажешь свою историю.

Соня глянула на сына. Малыш уснул среди подушек. Она поставила чайник, достала чашки. Хозяйка тем временем принесла имбирное печенье. Выслушав рассказ Сони, она несколько минут молчала, крутя в руках чайную ложечку.

— А ты хотела бы научиться мастерить шляпки? — спросила она наконец.

— Конечно! Я люблю заниматься рукоделием, обожаю красивые, модные вещи. Знаете, учась в Смольном, мы складывались из наших карманных денег, заказывали истопнику покупать нам свежие номера журналов «Вестник моды» и «Модистка» и проносить их в дровах в дортуар, а потом тайком изучали куда внимательней, чем алгебру… А вы думаете, у меня получится?

— Я вижу, что у тебя есть врожденное чувство стиля, ты трудолюбива, старательна, думаю, из тебя может выйти толк… Решено, беру тебя ученицей. Согласна? После обучения зарплата удвоится. Плюс проценты от продажи изготовленных тобой шляпок..

— Спасибо! Конечно, согласна!

Для Сони начались трудные дни учебы. Она ходила с исколотыми пальцами, ожоги на запястье, полученные при изготовлении шелковых цветов, не успевали заживать. Выяснилось, что процесс создания дамской шляпки, который со стороны в руках опытных модисток казался не менее приятным, чем вышивка, на самом деле сложен и трудоемок. Албертина оказалась строгой учительницей, она не только не делала Софье никаких поблажек, но требовала с нее больше, чем с других. Не раз сделанный ученицей цветок летел в мусорное ведро, и ей приходилось, стиснув зубы и сдерживая слезы, делать все заново. Но постепенно железные бульки[25] и крючки покорились, отпариватель направлял струю пара в нужное место, колпаки послушно садились на деревянные болванки, и Софья ощутила радость творчества. Она трудилась над заказанной моделью, а в голове рождались идеи, как можно сделать интереснее.

Погожим сентябрьским днем Соня, греясь в солнечных лучах, заливающих теплым светом рабочий стол, пропитывала сальвитозой[26] крылышки вырезанных из парчи бабочек и поглядывала на сидящего в подушках сынишку. Занятая своими мыслями, она не сразу обратила внимание на разгоравшийся в торговом зале конфликт. В мастерскую заглянула расстроенная Албертина и вызвала Софью. Выйдя в зал, Соня сразу увидела на прилавке фиолетовую шляпу — свою первую самостоятельную работу. Рассерженная заказчица тыкала в нее пальцем и возмущалась:

— Это что за чудовище вы хотите мне всучить?! Да в ней же только на похороны ходить!

Широкополая шляпа с черным страусиным пером и гирляндой черных шелковых цветов действительно выглядела несколько уныло.

— Но… мефрау, вы же сами заказали… — Софья осеклась, почувствовав легкий пинок хозяйки по ноге.

— Мне не нравится то, что вы соорудили, я эту шляпу не возьму!

— Мастер все переделает, вы только объясните, как она должна выглядеть.

— Нет, я больше ничего в вашем салоне заказывать не буду! — рассерженная дама покинула магазин, хлопнув на прощание дверью.

— Я же все сделала так, как нарисовала заказчица, — расстроенная Соня крутила в руках злополучную шляпку.

— Делай что хочешь, но шляпка должна найти своего покупателя, иначе ее стоимость вычту из твоей зарплаты! — перебила ее Албертина. Она смотрела жестко, и Софья поняла, что угрозу свою хозяйка выполнит и лишит ее недельного заработка.

Так же светило солнце в окошко, так же гулил Петенька, играя с целлулоидным утенком, но расстроенная Софья ничего этого уже не замечала. Она отпорола перо, все цветы и рассматривала злополучную шляпу. Одна из модисток молча положила перед ней веточку искусственных цветов из розового шелка. Веточка действительно хорошо гармонировала с фиолетовым фетром. Соня прикладывала ее к тулье так и эдак… и отложила в сторону. Ночью она долго не могла заснуть, все думала, как преобразить банальную шляпку так, чтобы она наверняка привлекла внимание модниц и была быстро продана. Заснула уже за полночь, а под утро вскочила, лихорадочно разыскала на столе лист бумаги, карандаш, зарисовала то, что ей приснилось.

В салон она прибежала раньше всех, так ей не терпелось воплотить свою идею. Она взяла ножницы и решительно отрезала поля шляпки, оставив только узкую полоску впереди, на манер козырька. Обработала срез шелковой бейкой в тон. Подобрала кусок сиреневой сетки нужного размера и обернула им тулью, задрапировав его сбоку крупными складками. Потом из обрезков сетки и светло-сиреневой тафты собрала пышный цветок, закрыв им место шва. Нанизала несколько нитей из нежно-зеленого стекляруса и бусин и закрепила их под цветком. К концу дня необычная шляпка была готова. Фрау Албертина молча вертела в руках то, что получилось. Софья ждала ее вердикта. Хозяйка салона примерила шляпку, повертелась перед зеркалом, потом, хмыкнув что-то типа «ну-ну, посмотрим» надела ее на манекен в витрине.

Шляпку купили на следующий же день. Улыбающаяся фрау Албертина положила на стол перед Софьей конверт с ее долей гульденов от стоимости шляпы и объявила во всеуслышание:

— Я поздравляю всех нас с рождением нового мастера! С сегодняшнего дня Софи уже не ученица, а такая же модистка, как остальные. Я верила в тебя, дорогая!

Но самое интересное случилось спустя неделю. На пороге салона появилась та самая капризная клиентка и обратилась к фрау Албертине:

— Моя знакомая купила у вас фиолетовую шляпку с сиреневой вуалью. Я хотела бы сделать заказ именно той модистке, которая ее изготовила.

— С удовольствием, мефрау, — ответила хозяйка, и пригласила Софи.

— Вы надо мной смеетесь?! Это же та самая неумеха, что испортила мою шляпку! — возмутилась клиентка.

— Ни в коем случае, мефрау! Ту шляпку, которую купила ваша знакомая, правда, придумала и изготовила эта модистка. Причем из той самой, от которой вы отказались. Я вам рекомендую положиться на ее фантазию, и у вас будет уникальная шляпка, единственная в городе.

— Хм… но если она мне не понравится, я от нее также откажусь.

— Договорились! — улыбнулась хозяйка салона.

Когда дверь за капризной клиенткой закрылась, Албертина и Софья дружно расхохотались.

— Нет, ты видела ее лицо, когда она узнала, что это была ее шляпка? Ну, Софи, вот тебе и карты в руки. Давай, покажи, на что ты способна.

— Софи, Софи, смотри! Питер пополз! — раздались голоса модисток.

Вбежав в мастерскую, Софья увидела сынишку, сосредоточенно ползущего к коробке с фурнитурой. Движения его были трогательно-неуверенные, кругленькие коленки скользили и разъезжались, он то и дело тыкался носом в пол, но все же продвигался к цели.

Радость Софьи быстро сменилась тревогой. Освоив способ передвижения, Петя не желал больше сидеть в подушках, а стремился исследовать пространство, пробуя на вкус все, до чего удавалось дотянуться. А вокруг было так много опасных предметов! После того как сынишка обжегся, схватив горячую бульку, Софья задумалась о предложении Маргариты оставить Петю ей на некоторое время.

Дела у четы Аллеров шли неплохо. Каждый субботний вечер Софья с сыном спешила на цветочный рынок, где их уже ждал Патрик. На своем фургоне он доставлял их на ферму, где в дверях поджидала гостей улыбающаяся Маргарита, а на столе источал ароматы еще горячий рыбный пирог. Она подхватывала своего крестника, смачно целовала в круглые щечки, уносила в дом, где специально для него Патрик отгородил угол, застеленный толстым одеялом. Соня чувствовала себя на ферме Аллеров как у родных людей. В воскресенье с утра она, засучив рукава, принималась за дела. Ей нравилось помогать хозяину в теплицах, хлопотать с Маргаритой на кухне. После обеда, взяв Петю, они отправлялись на прогулку по берегу, чтобы подышать морским воздухом, а вечером Патрик отвозил Софью с сыном назад в город.

В этот приезд подруга, увидев ожог на ручке крестника, вновь предложила Софье оставить Петю у них. Софья согласилась. Уезжала с тяжелым сердцем, замучила Маргариту наставлениями, пока не заметила в ее глазах тревогу и сомнение.

Комната, которую Софья теперь снимала, встретила ее тоскливой тишиной. Сиротливо валялись игрушки в опустевшей кроватке. Ночью Соня спала плохо, ей то и дело чудился детский плач. На работе все валилось из рук, мысли постоянно возвращались на ферму Аллеров. Как там Петечка? Здоров ли? А вдруг Маргарита не уследит за ее шустриком?

Мефрау Албертина, выяснив, в чем причина заплаканных глаз, пару дней наблюдала за своей модисткой, а на третий положила перед ней листок бумаги:

— Вот адрес моей дальней родственницы, она согласилась за умеренную плату присматривать за Петей, пока ты работаешь. Сегодня вечером она ждет тебя. Если договоритесь, завтра можешь съездить за сыном.

Родственница Албертины Шарлотт оказалась приветливой пожилой голландкой, очень аккуратной и немногословной. Женщины быстро договорились. На следующее утро Соня уже сидела в автобусе, отправляющемся в Роттердам. Часть пути ей пришлось пройти пешком, и на ферму Аллеров она прибыла к обеду. Маргарита, сидя на крыльце, перебирала луковицы цветов. Петя спокойно играл в загончике рядом. Увидев Соню, малыш бросил игрушку, радостно заулыбался, потянулся к матери и произнес: «ма-а».

— Ты слышала?! — одновременно воскликнули женщины.

Узнав, что Софья забирает Петю, Маргарита расстроилась, но спорить не стала.

— Конечно, ребенку таки лучше быть с матерью. Без тебя он каждый вечер, каждую ночь плакал, я просто не знала, что делать, как его успокоить. А вдруг заболеет? Кто лучше матери поймет, шо у малыша болит?

— Это так. А вот и причина ночного плача, — Соня показала на тоненькую, как ниточка, белую полоску проклюнувшегося первого зубика.

Жизнь маленького семейства Осинцевых вошла в свое русло. Каждое утро в шляпный салон приходила Шарлотт и, забрав Петю, катала его в коляске по дорожкам соседнего сквера. К обеду они возвращались, Софья сама кормила сына, меняла штанишки, и киндерюфрау[27] снова отправлялась с ним гулять. В плохую погоду они оставались в мастерской, ребенок спал и играл под присмотром Шарлотт, а Соня со спокойной душой работала рядом. С каждым днем ее мастерство росло, увеличивалось количество клиенток и, соответственно, доход. Софья благодарила судьбу за то, что привела ее к витрине салона фрау Албертины.

Рождество Осинцевы встречали у Аллеров. Пока женщины хлопотали на кухне, Патрик играл с крестником в гостиной. Вдруг раздался его взволнованный крик:

— Софи! Рита! Смотрите, Питер пошел ножками! Вбежав в гостиную, женщины увидели ребенка, сидящего посреди комнаты.

— Ну, давай же, покажи, как ты это делаешь! — манил его Патрик игрушкой, но Петя только смотрел на них удивленными глазами.

Соня присела на корточки, поманила сына к себе:

— Иди к маме, сынок!

И малыш встал. Покачался, как былиночка, шагнул раз… другой… и плюхнулся на попку, вновь встал и… пошел, почти побежал прямо к маме в руки. А та расцеловала сына:

— Мой дорогой, ты сделал мне самый замечательный рождественский подарок!

Весной исполнился год, как Софья начала работать у фрау Албертины. Как много изменилось в ее жизни! Теперь она смело смотрела в свое будущее. И только сердце тоскливо сжималось при виде влюбленных парочек — неужели ее время прошло? Ах, Иржи, Иржи…

Однажды перед закрытием ее задержала для разговора хозяйка. Налила кофе в чашки, достала свое любимое имбирное печенье.

— Софи, ты видишь, как много у нас заказов. А пик сезона впереди. Брать новых мастериц некуда, и так тесно, а упускать заказы жалко. Не хочется ловить рыбку за сачком[28]. Я думаю, а не открыть ли нам с тобой еще одну мастерскую? Где-нибудь на бойком месте. Я уже и помещение присмотрела…

— Нам?!

— Ну да. Я хочу тебя назначить управляющей новым салоном. Что скажешь?

Софья в первый момент растерялась, потом призадумалась, помешивая чайной ложечкой давно растворившийся сахар в остывающем кофе. Фрау Албертина ждала, наблюдая за своей протеже.

— Работа предстоит большая, но я уверена, что ты справишься. Сама продумаешь оформление помещения и витрин, сама подберешь модисток, для себя… К тому же и вознаграждение будет достойным: буду платить вдвое больше, чем сейчас, да еще будешь получать проценты от всего оборота салона.

— И я смогу предлагать клиенткам свои модели? Сама давать задания модисткам?

— Конечно! Я же сказала, ты будешь определять работу салона. Но если салон не станет популярным — заменю, будешь снова сидеть на заказах.

Софью охватил азарт, глаза озорно заблестели:

— А я согласна!

— Даже не сомневалась! Ты сумеешь заставить мир крутиться вокруг твоего большого пальца! — в тон ей ответила Албертина.

Глава 22. Терпенье и труд

Новое дело увлекло Софью настолько, что хозяйке приходилось сдерживать свою нетерпеливую помощницу, ограничивать размах ее идей. Ушли тоскливые мысли о своей несчастливой женской судьбе. Она с головой погрузилась в хлопоты по открытию салона модных шляпок.

Новый магазин был просторнее и светлее первого. Софья выбрала для него мебель в стиле арт деко: низкие удобные банкетки на гнутых ножках с обивкой сливочного цвета, зеркала причудливой формы, хрустальная люстра и бра с подвесками, изогнутый волной полированный прилавок придавали салону современный и дорогой вид. Она сама оформила витрину, разместив между манекенами высокую вазу с орхидеями, развесив длинные нити бус из искусственного жемчуга. Вскоре салон открылся и быстро завоевал популярность у Амстердамских модниц.

Албертина наняла двух модисток в помощь Софье. Все три женщины быстро нашли общий язык, и Софья с удовольствием бежала утром в мастерскую. Работа наполнила смыслом ее повседневную жизнь. Доходы заметно выросли, и ей больше не приходилось экономить на всем. Она переехала в удобную квартиру, у Пети появилась французская бонна.

Количество заказов увеличивалось с каждым днем. Софья сама приняла на работу еще одну модистку. С появлением Флоранс атмосфера в коллективе начала меняться. Новенькая быстро смекнула, что опыт у Софьи небольшой и не упускала момент, чтобы так или иначе это подчеркнуть. Соня, понимая, что Флоранс права, стала чувствовать себя неуверенно, авторитет ее в глазах остальных модисток пошатнулся.

Как-то раз одна из мастериц пожаловалась на плохое самочувствие, Софья сама предложила ей отправиться домой, чтобы подлечиться. И началось! Женщины стали наперебой отпрашиваться. То голова болит, то неотложное дело, то ребенок приболел. Сроки выполнения заказов срывались, выручка упала. Албертина, заметив это, заехала ближе к вечеру в новый салон и застала там одну Софью, заваленную работой. Выяснив, в чем причина отсутствия остальных работниц, хозяйка разгневалась.

— Я, похоже, в тебе ошиблась. Не справляешься ты с обязанностями управляющей, развратила коллектив, посадила себе на шею. Ты думаешь, будешь добренькой, так они тебе ответят тем же? Ничего подобного! Один раз пошла навстречу — человек тебе благодарен, второй раз пошла навстречу — примет, как должное, ну а в третий — попробуй, откажи! Возмущению не будет предела!

В общем, так: даю тебе месяц сроку, чтобы исправить это безобразие, прибрать работниц к рукам, наладить нормальную работу. Будут артачиться — увольняй, наймем новых. Одна плохая струна портит звучание всего инструмента. Одну уволишь, остальные мигом перестанут болеть. И головы, и все остальные места будут здоровы. Не справишься — уволю тебя.

Софья знала, что Албертина слов на ветер не бросает, как пригрозила, так и сделает. Всю ночь она ворочалась без сна, обдумывая ситуацию. Пете передалось нервозное состояние матери, спал он беспокойно, метался, сбрасывая одеяло. Софья укрыла сына, присела рядышком, рассматривая при свете ночника любимое личико.

Удивительно, как маленькие детки сочетают в себе черты сразу всех дорогих сердцу людей! Петя, несомненно, походил на Иржи: тот же упрямый лоб, широкоскулое лицо, светлый ежик волос, пока еще мягких и пушистых. Но взгляд карих глаз открытый, живой — мамин. А когда малыш сосредоточенно рассматривает игрушку, то так напоминает Соне отца, Павла Николаевича! Побежит, обернется через плечо — словно брат Николенька на Софью глянет! И разве может она, мать, допустить, чтобы ее дорогой мальчик познал бедность, бесприютность? Нет, она сделает все, чтобы Албертина в ней не разочаровалась.

На следующий день, примерно за час до конца рабочего времени, Флоранс начала собираться. Напевая, она крутилась перед зеркалом, прикалывая шляпку длинными булавками.

— В чем дело, Флоранс? Куда ты собираешься так рано? — как можно строже спросила Софья.

— В порт, встречать жениха после путины, — небрежно ответила девушка, поправляя воротничок.

— А вот этот заказ когда должен быть готов? — Соня сняла с болванки заготовку шляпки. — А вот этот? И этот?

Она выкладывала перед Флоранс одну незаконченную шляпку за другой.

— Хм, подумаешь! Завтра закончу, ты ведь знаешь, что я умею все делать быстро.

— Спешка и суета редко приводят к хорошему результату. Еще бы научилась тщательно делать и к сроку. Никуда не пойдешь, пока все заказы на завтра не будут готовы, — Софья повысила голос, — и это касается всех! За срыв срока — увольнение! И чтобы головы ваши отныне болели только после работы!

— Но… я обещала жениху, что встречу его в порту… У нас такая традиция!

— Можешь идти, я не держу, но с завтрашнего дня ты безработная. Гуляй со своим женихом.

Не в силах справиться с гневом, Софья вышла из мастерской в торговый зал, пытаясь успокоится, взялась пересчитывать кассу. В тишине она слышала, как переговариваются модистки в мастерской.

— Хм, что это с ней? Какая муха укусила?

— Видать, Албертина заходила, накрутила ей хвоста за нас.

Флоранс, помявшись перед зеркалом, нехотя сняла шляпку, надела рабочий передник и нарукавники, вернулась на свое место за большим столом, ворча:

— Не больно-то я ее боюсь, конечно… Уж я-то себе работу быстро найду… Сама под метлой венчана[29], вот и злится. Завидует… Но, честно говоря, корабль уже в порту, и разгружаться будет допоздна. Успею.

У Софьи язык чесался вернуться в мастерскую и отчитать нахалку. Однако остановил звякнувший над дверью колокольчик. В салон вошли две дамы.

Они пришли как раз за той шляпкой, которую Флоранс не успела изготовить в срок. Соня вызвала провинившуюся модистку и с удовольствием послушала, как та оправдывается перед рассерженной заказчицей.

— Еще одна жалоба клиентки, и получишь расчет, — сказала она тихо, как только закрылась дверь за посетительницами. Флоранс молча вернулась на свое рабочее место.

С тех пор для Софьи закончились веселые совместные чаепития, дружеская болтовня с девушками. При ее появлении в мастерской разговоры прерывались. Ее стали побаиваться, но и уважать. Обороты росли, дела шли в гору. Албертина была ею довольна.

— Что же поделаешь, дорогая, тот, кто забрался выше других, всегда одинок, — говорила она Софье, — привыкай. Высокие деревья ветер гнет сильнее. Учись не только шляпки мастерить, но и управлять людьми, пригодится.

Постепенно все наладилось в коллективе. Чем выше становились заработки модисток, тем больше они дорожили своим местом. Уже никто не спешил убежать пораньше, наоборот, Софье приходилось напоминать, что пора закрывать салон. Она и сама иногда забывала пообедать, увлеченная какой-нибудь новой идеей. Придуманные ею модели шляпок разлетались как горячие пирожки в холодный день. Мастерицы все чаще обращались к ней за советом, авторитет «мефрау Софи», как ее здесь называли, укреплялся с каждым днем.

Петя-петушок подрастал, радовал маму забавными словечками, сообразительностью, милыми шалостями, объятиями, поцелуйчиками. Бонна не могла нахвалиться на своего воспитанника. Вечерами они поджидали Софью в сквере недалеко от салона шляпок, прогуливаясь по дорожкам сначала в коляске, потом за ручку, а еще позже на трехколесном велосипеде. Проводив бонну, Соня с Петей заходили в одно и то же кафе поужинать. Что Софья не умела и не любила — так это готовить. Ей казалось нерациональным тратить вечер на топтание у плиты. Она слишком уставала и предпочитала проводить драгоценные свободные часы со своим сынишкой. Софья смотрела на своего «кавалера», болтающего ногами на слишком высоком для него стуле, слушала милую детскую болтовню, отвечала на бесконечные детские «почему» и была вполне довольна своей жизнью. Дома, уложив Петю в кроватку, она садилась за свой рабочий стол и рисовала модели шляпок, перебирала модные журналы в поисках идей, пока глаза не начинали слипаться. Эти часы творчества были самыми плодотворными.

Воскресенья маленькое семейство Осинцевых традиционно проводило на ферме друзей, где им всегда были рады.

У ван Аллеров тоже дела шли в гору. С помощью Софьи они открыли свой цветочный магазин в Амстердаме. Патрик купил новый фургон, выписал из Англии оборудование для теплиц, новую технику, нанял работника. Хотел нанять помощницу для Маргариты, но жена категорически отказалась, ей так нравилось колдовать на кухне, хлопотать по своему дому, которого у нее никогда ранее не было. Она мечтала открыть свою придорожную таверну.

Казалось, что такая хорошая жизнь будет всегда. Однако ничего в этом мире не бывает стабильным. Неприятности настигают нас тогда, когда мы меньше всего о них думаем.

Первые тревожные вести пришли из-за океана. Газеты пестрели заголовками об обвале на Нью-Йоркской фондовой бирже, о тысячах обанкротившихся в один день фирм, о появлении массы безработных. Но это было так далеко! А газетные статьи были такими скучными и непонятными. Читать газеты Соня не любила, разговоры о политике ее не интересовали. Она не понимала тревоги, поселившейся в глазах Патрика. Ей казалось, что к ним американский экономический кризис не имеет никакого отношения. Ведь их жизнь так прекрасна! Так же светит солнце, плещется море, спеют фрукты, дамы покупают шляпки. Как и в четырнадцатом году, Софья не предполагала, что события, происходящие далеко от ее дома, вскоре изменят всю ее жизнь, ударят по ее близким.

В течение года мир вокруг изменился, великая депрессия докатилась до Европы. Одна за другой банкротились фабрики, опустели доки в порту, закрывались большие магазины. Страх, тревога, казалось, сочились из-под их запертых дверей, растекаясь по городу. Для Аллеров настали мрачные дни.

С таким трудом выращенный урожай гнил, не находя покупателей. Ночами его разворовывали голодные бродяги. Патрик махнул рукой на воришек: «Все равно пропадает». Цветочный магазин, которым Аллеры так гордились, стал овощной лавкой, только она помогала им как-то выживать.

У Албертины дела шли — хуже некуда. Модные, богато декорированные шляпки больше некому было покупать, и они пылились в витринах, как бесполезные декорации к закончившемуся спектаклю, постепенно выгорая на солнце. Теперь модистки шили из недорогих материалов детские капоры и самые простые женские шляпки, призванные защищать головы от солнца и ветра, ничего более. В мастерской Софьи повисло гнетущее ожидание неизбежного краха, женщины понимали, что не сегодня, так завтра пополнят ряды безработных. И этот день настал.

Хозяйка приехала, как обычно, перед самым закрытием салона. Разливая чай по чашкам, выкладывая сушки вместо имбирного печенья в конфетницу, Софья знала, о чем пойдет речь.

— Ты понимаешь, что далее содержать салон, приносящий одни убытки, невозможно, — начала Албертина.

Софья обреченно кивнула.

— Через неделю заканчивается оплаченный срок аренды, и этот магазин я закрываю. Буду пытаться сохранить свою мастерскую, там хоть аренду платить не надо. Если удастся заключить контракт на пошив военных фуражек, то продержимся. Хотя один Господь знает, сколько это продлится.

— А мы? Что будет с нами?

— Я не могу предоставить работу всем. Придется распрощаться… Тебя могу взять швеей по старой дружбе, но ведь это не твое, ты зачахнешь на однообразной работе. Тебе нужен полет, нужно творить! Мой тебе совет: отправляйся-ка ты в Париж. Надеюсь, ты была разумной и не забирала все яйца из гнезда? Смогла собрать и сберечь свои накопления? Я дам тебе рекомендательные письма к мастерам миллинери[30], у которых сама училась в юности. Используй эти времена для учебы, совершенствуйся, придет время, и ты сумеешь заявить о себе, я уверена! Парижанки… они скорее останутся голодными, чем откажут себе в новой шляпке. Там ты будешь востребована в любые времена. Пете уже пять лет, большой парень, не пропадете… Решайся.

Совет был разумным. Обдумав бессонными ночами сложившуюся ситуацию, Соня отважилась еще раз все поменять в своей жизни.

Поезд медленно втягивался под ажурные своды вокзала Гар-дю-Нор. За окном проплывал ярко освещенный перрон, заполненный встречающими, носильщиками, вездесущими мальчишками-газетчиками. Софья, уже готовая к выходу, с беспокойством смотрела на свой багаж — как все это вынести из вагона? Как доставить до такси? В Амстердаме их с Петей проводили и ван Аллеры, и Албертина, а здесь, в Париже, встретить было некому. Петю эти заботы не беспокоили, одетый в синюю шерстяную матроску и белую бескозырку, он залез крепенькими ножками, обутыми в новые кожаные ботиночки, на диван, с любопытством разглядывая витые чугунные колонны, огни и суетящихся людей за стеклом.

На перроне к ним сразу подкатил носильщик-араб. Не успела Софья договориться с ним о цене, как уже весь ее багаж был погружен на тележку, увязан, а Петя водружен сверху, ей оставалось только бежать следом, стараясь не потерять из виду ловко маневрирующего в толпе носильщика. Через несколько минут Осинцевы уже ехали в такси по вечернему Парижу, влившись в реку сияющих фарами и гудящих клаксонами автомобилей.

О Париж, Париж!… Мечта ее юности, мекка всех, кто так или иначе причастен к миру моды, центр притяжения влюбленных пар! После тихого уютного Амстердама, в котором жизнь текла неторопливо, вечерний Париж поражал воображение многолюдьем, грандиозностью и стройной красотой зданий, бурлением жизни. Все куда-то спешили, сияли огни вывесок, роскошных витрин. Чужая, непонятная жизнь. Соня чувствовала себя песчинкой в этом людском море. Ей стало страшно, не пропадут ли они с сыном в этом равнодушном городе. Не слишком ли самонадеянно решилась она на этот переезд? Но отступать было поздно.

Такси свернуло на широкую улицу.

— Бульвар Клиши, — пояснил таксист, угадав в пассажирах приезжих.

— А это площадь Пигаль. Мы почти у цели.

Авто свернуло на узкую улочку и остановилось у входа в недорогой отель «Сен Жорж», адрес которого Соне дала Албертина. Кустики самшита, растущие в вазонах около входа, напомнили Софье салон шляпок в Амстердаме, и она сочла это добрым предзнаменованием. Таксист помог занести багаж в тесный холл. За стойкой дремал пожилой портье. Прямо от стойки уходила вверх винтовая лестница.

Софья сняла тесный номер на верхнем этаже, один из самых дешевых в отеле. Там едва помещалась полутороспальная кровать, круглый столик на витой ноге, полукресло. Вместо шкафа — вешалка за дверью. В номере была душевая, настолько тесная, что поместиться в ней мог только один человек, а крючки с полотенцами располагались снаружи. Зато в номере царила безупречная чистота, полотенца и постельное белье пахли лавандой, а воздушная голубая штора смотрелась так мило на фоне белой рамы узкого окна.

Петя, утомленный впечатлениями, заснул, лишь только его голова коснулась подушки. Соня разобрала багаж, загромоздивший тесное пространство, приняла теплый душ и, переодевшись в пижаму, прежде чем лечь, подошла к окну. Она смотрела на незнакомый город, который, казалось, никогда не затихает, на движущиеся силуэты в окнах напротив, на огни кафе, отражающиеся в мокром после только что прошедшего дождика асфальте. Что-то их здесь ждет?!

Глава 23. О, Париж!

Утром умытый дождем город встретил Осинцевых отблесками расплавленного солнца в окнах верхних этажей. По лазурному небу плыли редкие перышки облаков, словно художник, макнув кисточку в белую краску, слегка мазнул ею по голубому сатину там и тут… Ветви старых лип на бульваре Клиши утратили вчерашнюю графичность очертаний, покрывшись за ночь новорожденной листвой.

Несмотря на все треволнения предыдущего дня, Соня хорошо выспалась, а чашечка отличного кофе с воздушной творожной запеканкой в соседнем с отелем кафе добавили ей оптимизма. То, что ночью казалось пугающе сложным, теперь представлялось ясным и вполне осуществимым. Она решила действовать поэтапно, не хватаясь за решение всех задач сразу, разложила на столике в кафе купленную у портье карту Парижа, с любезной помощью официанта отметила на ней свой отель и все три адреса шляпных салонов, к хозяйкам которых у нее имелись рекомендательные письма. Оказалось, что два салона из трех совсем недалеко. Взяв Петю за ручку, Софья отправилась в ближайший из них.

Весело болтая и глазея по сторонам, они шли вдоль Бульвара Клиши. Соня нашла, что Париж похож на ее родной Санкт-Петербург, каким она его помнила из своей юности. Впрочем, чему удивляться, ведь обе столицы проектировались одними и теми же французскими и итальянскими архитекторами. Конечно, если присмотреться повнимательней, разница между нежащимся под теплым южным солнцем Парижем и холодным, окруженном болотами Петербургом была очевидной. Здесь всюду пестрели яркие тенты бесчисленных уличных кафе, окна от солнца прикрывали деревянные ставни-жалюзи, вдоль фасадов тянулись черные кружева балконных решеток, а на самих балконах алели цветы герани в выставленных на солнышко горшках. Но все же, город уже не казался ей таким пугающе чужим.

Через пятнадцать минут Осинцевы стояли перед знаменитым кабаре Мулен Руж. Соня удивилась: если бы не красная мельница на крыше, то небольшое здание, зажатое между двумя многоэтажными доходными домами, было бы вовсе неприметным. А она-то ожидала увидеть нечто грандиозное!

Салон шляпок, куда направлялась Софья, был неподалеку. Однако там ее ждала неудача. Прежней управляющей, которой было адресовано письмо Албертины, уже не было, а новая ничего о голландской модистке не слышала и письмо ее читать не стала.

— У меня вакансий нет, — вот и все, что услышала от нее Соня.

Но в сумочке лежало еще два рекомендательных письма, и Осинцевы отправились по следующему адресу, на Монмартр.

Салон, принадлежащий мадам Боннэт, находился рядом с площадью Сен-Пьер. Софья и Петя залюбовались видом на освещенную солнцем Базилику Сакре-Кер, венчающую холм Монмартр, как драгоценная корона. Белоснежное здание, словно парящее над свежей зеленью холма на фоне ярко-синего неба, завораживало своей гармоничностью.

Хозяйка салона модных шляп мадам Сара-Генриетта Боннэт была довольно грузной дамой солидного возраста то ли греческого, то ли еврейского происхождения, бесцеремонной и громогласной. От Албертины Софья знала, что модистки между собой прозвали свою работодательницу Madame Cul — мадам Задница. Это весьма неблагозвучное прозвище закрепилось за ней не только потому, что эта часть ее тела выглядела наиболее внушительно, но, главным образом, из-за ее привычки покрикивать на своих подопечных: «Leve ton cul» — подними свою задницу. Тем не менее, модистки любили свою хозяйку. Несмотря на грозный вид и склонность к крепким выражениям сердце у мадам Боннэт было добрым и справедливым, и дело свое она знала досконально.

Прочитав письмо Албертины, Сара-Генриетта принялась внимательно разглядывать Софью поверх очков.

— Как же, как же, помню эту голландку! Девица весьма себе на уме, но старательная… Так ты чего хочешь? Если тебе нужна работа, то у меня вакансий нет, еще как бы своих работниц увольнять не пришлось. Времена нынче не лучшие… Или ты хочешь набраться опыта, чтобы открыть свой шляпный магазин? Тогда тем более я тебя не возьму. Зачем мне надо конкурентку растить на свою голову? Или ты стремишься, как пишет эта… Албертина, стать модельером?

— Мне хотелось бы научиться искусству создавать новые модели шляпок. Но и все вышеперечисленное тоже для меня важно. Ведь надо на что-то жить, растить сына.

Мадам Боннэт задумчиво смотрела в окно, постукивая пальцами по столу. Софья ждала ее вердикт.

— Ну, вот что. На работу я тебя, конечно, не возьму, но возможность учиться и зарабатывать предоставлю. Уж больно хорошо тебя эта… как ее… Албертина характеризует, и талантливая-то ты, и перспективная, и все такое. Ну что ж посмотрим… посмотрим… Сделаем так: ты можешь работать в моей мастерской, пользоваться оборудованием, материалами, фурнитурой, но за все это ты будешь мне платить. Продавать свои шляпки будешь только в моем магазине, предварительно показав мне каждую. Будут покупать твои шляпки, сможешь заработать себе на жизнь — молодец. И я не в накладе. А прогоришь — нянчиться с тобой не буду. График у тебя будет свободный, приходи, когда хочешь, работай, сколько можешь. А больше бегай по модным домам, бывай на показах, присматривайся, и пусть к тебе присматриваются. Кто знает, может и выйдет из тебя толк. Ну как, устраивают тебя мои условия?

— В общем да. Но мне надо все обдумать. Разрешите дать ответ завтра?

Мадам Кюл взглянула на просительницу с интересом и даже с некоторым уважением:

— Конечно, дело серьезное, обдумать надо. У тебя, я полагаю, еще есть рекомендательные письма?

— Да, — честно ответила Софья.

— Вот и славно, что не врешь. Только таких удобных условий тебе не предложит больше никто. Думай.

Петя устал, для своих пяти лет он прошел пешком довольно большое расстояние, поэтому визит в третий салон Соня отложила на завтра. На следующее утро Осинцевы вновь отправились в путь, ориентируясь по карте. Они шли не спеша, время от времени присаживаясь отдохнуть в скверике или за столик уличного кафе. Так, за разговорами, не заметили, как очутились на острове Сите. Перед ними возвышался величественный и прекрасный Нотр-Дам-де-Пари.

В юности, как и все институтки, Сонечка зачитывалась знаменитым романом Гюго. Он входил в список запрещенных для благородных девиц книг, что делало его еще более притягательным. Книгу читали тайком, передавая из рук в руки и пряча от вездесущих синявок под подушками. Немало слез пролила Сонечка над несчастной судьбой Эсмеральды. И вот теперь она стоит на той самой Соборной площади, где танцевала бедная цыганка. Затаив дыхание разглядывала Софья грозных горгулий на фасаде, уходящие ввысь башни со стрельчатыми окнами, гадая, в которой из них прятал Квазимодо свою любимую.

Вдруг обнаружила, что Пети рядом нет! Народу на Соборной площади было много. Перепуганная женщина заметалась между людьми. Никто не видел маленького мальчика в синей матроске. Она бросилась к полицейскому, и тут заметила мелькнувшую в толпе перед южной башней белую бескозырку.

Толпа собралась вокруг уличных музыкантов. Четверо молодых мужчин: аккордеонист, два скрипача и виолончелист — играли задорную мелодию, а в центре круга танцевала девочка лет восьми-девяти. Петя, забыв обо всем на свете, не сводил с нее глаз. Софья рассерженно дернула сына за руку, начала ему выговаривать, но поняла, что он ее просто не слышит. В его широко распахнутых глазах отражался лишь красный сарафанчик танцовщицы, надетый поверх гимнастического трико. В руках у девочки позванивал маленький бубен с колокольчиками. Софья и сама залюбовалась гибкой фигуркой. Танец был похож на мелькание язычка пламени, то взмывающего ввысь, то гибко клонящегося к мостовой. Так, вероятно, несколько столетий назад плясала здесь для праздной публики сама Эсмеральда.

Мелодия закончилась. Девочка побежала по кругу, подставляя бубен под сыплющиеся из рук зрителей монетки. Петя умоляюще посмотрел на мать, и она дала ему один франк. Ее мальчик догнал танцовщицу, дернул за красный сарафан, девочка обернулась, подставила бубен. Бросив монетку, Петя вдруг привстал на цыпочки и поцеловал плясунью в щечку. Публика засмеялась и наградила смельчака аплодисментами. Петя подбежал к матери и спрятал зардевшееся лицо в складках ее юбки. Девочка ссыпала деньги в открытый футляр скрипки и присела отдохнуть на скамеечку у ног аккордеониста. Оркестр заиграл нежную мелодию.

Софье стоило немалых трудов увести сына с площади. Она пообещала ему, что на обратном пути они обязательно вернутся сюда и еще полюбуются на маленькую танцовщицу. Петя шел за матерью молча, постоянно оглядываясь и спотыкаясь. Софья наблюдала за сынишкой с улыбкой и удивлением. Давно ли он был частью ее самой? Но вот уже и первая влюбленность.

Так дошли они до площади перед фонтаном Сен-Мишель, отыскали салон модных шляп мадам Морель. Хозяйка салона, маленькая, подвижная дамочка, с острым, похожим на лисью мордочку, личиком, засыпала Софью вопросами. По ее заверениям, они с Албертиной когда-то были близкими подругами, и теперь ее интересовало все о ней. Софья постаралась дипломатично уходить от прямых ответов. Поток вопросов прекратился так же внезапно, как и начался.

— Дорогая моя, — сказала мадам уже иным тоном, — я даже не знаю, чем вам помочь… мастера мне не нужны, у меня их достаточно… Только ради Албертины, раз уж она за вас ручается, могу взять вас кассиршей в свой магазин. Начнете работать, а там посмотрим. Зарплатой не обижу.

Софья поблагодарила мадам Морель и откланялась. Решение было принято в пользу мадам Боннэт. Хоть там ей денег не обещали, зато предоставляли возможность учиться мастерству и творить. А ведь это и было целью ее приезда в столицу моды.

Чтобы быстрее закончить с делом, Софья хотела нанять такси, но не тут-то было! Петя потребовал возвращения на Соборную площадь. Пришлось матери сдержать обещание и последовать за сыном. Однако ни музыкантов, ни маленькой танцовщицы там уже не было. И тут произошел взрыв! Софья увидела перед собой маленькую разгневанную копию Иржи.

— Я же тебя просил не уходить! А тебе только твои дела нужны! — топал он ногами, отталкивая ее руки. Усевшись на мостовую, сын горько заплакал.

Переждав, пока эмоции немного улягутся, Софья присела на корточки рядом с Петей и начала негромким голосом, словно сама с собой:

— Знаешь, мне тоже понравилась эта девочка. И мы обязательно придем сюда в ближайшее воскресенье, посмотреть на ее танец еще раз. Она напомнила мне одну историю, которая произошла на этом самом месте много лет тому назад…

Сначала Петя слушал мать насупившись, потом перестал обиженно сопеть и заинтересовался, а вскоре они уже шли держась за руки и мирно болтая. Софья смотрела на сынишку и думала, что с этим маленьким мужчиной она, кажется, научилась справляться. Пока…

Решив проблему с работой, мадам Осинсуа, как она теперь представлялась, чтобы избежать лишних расспросов, приступила к следующей проблеме. Надо было найти жилье. Жить в отеле было накладно и неудобно. И эта задача оказалась легкоразрешимой. После двух дней поисков Осинцевы переехали в тесную, но уютную квартирку в пяти минутах ходу от мастерской мадам Боннэт.

У этой квартиры, кроме расположения, было два удобства: наличие ванны и камина. Камин обеспечивал тепло, и возможность, при некоторой сноровке, сварить на ужин кашку Пете и кофе себе. А на большее Сониных кулинарных талантов и не хватало. Из окна открывался такой романтичный вид на убегающую вниз мощеную булыжником извилистую улочку, застроенную двух-трехэтажными старинными домами с цветущей геранью на окнах. Над крышами вдалеке виднелась Эйфелева башня…

Не прошло и недели со дня приезда в Париж, а у Софьи осталась только одна нерешенная проблема: с кем будет Петя, пока она работает. Мадам Боннэт посоветовала ей обратиться в русскую гимназию, открытую для детей эмигрантов из России. При ней работала материнская школа для малышей. Разыскав ее, Софья посмотрела на детишек, играющих на ковре в светлой просторной комнате, на сына, присевшего на корточки рядом с девочкой с атласным бантом на макушке, на приветливую воспитательницу и отправилась к директору писать прошение о зачислении Пети.

Итак, все проблемы, казавшиеся такими сложными вначале, были решены в течение недели. Утро начиналось с объятий и поцелуйчиков с ее милым мальчиком, потом они вдвоем завтракали в соседней кондитерской. Хозяин кафе встречал их неизменным приветствием и вопросом:

— Какое у мадам сегодня настроение? Сырное, или шоколадное? А у мсье?

Затем он подавал ей кофе со свежим круассаном с сырной или шоколадной начинкой, а Пете запеканку и стакан теплого молока.

Проводив ребенка до гимназии, она с головой окуналась в манящий мир французской моды, посещая показы в домах мод, бутики, мастерские известных модельеров. Особенно часто появлялась на улице Рю-де-ля Пе, —на ней находились многие популярные дома моды, в том числе салон Каролины Ребу, королевы Парижской шляпной моды. Самой Каролины к тому времени уже не было, она ушла в мир иной, но остались ее ученицы, ее фабрика, бутики, дома моды — целая империя. Софья с жадностью училась ее уникальному методу создания индивидуальных, неповторимых шляпок, настоящих произведений искусства.

С модных показов она бежала в мастерскую мадам Боннэт, трудилась, воплощая свои задумки, потом неслась в материнскую школу забирать сына. Вечер принадлежал только им двоим: прогулки по склонам холма Монмартр, разговоры «по душам», ужин в уютном кафе и объятия перед сном. А потом, когда сынишка засыпал, наступало любимое время: Софья варила себе кофе и усаживалась за столик у окна. Она рисовала модели будущих шляпок, продумывала каждую деталь, каждый шов. И пусть далеко не все идеи обретали свое воплощение, но это были счастливые часы творчества.

Мода меняется стремительно, то, что еще вчера вызывало интерес, сегодня убиралось на дальние полки, не находя своего покупателя. Как понять, почувствовать, что именно захочет надеть на свою головку парижанка завтра? Наблюдая за дамами, Софья удивлялась и восхищалась: вроде бы все просто в их нарядах, минимум деталей, украшений, косметики, а в целом глаз не отвести, хочется рассматривать и рассматривать… В чем секрет?

Первые шляпки, сделанные ее руками в мастерской мадам Боннэт, продавались плохо. Чем интереснее, оригинальнее был фасон, тем меньше находилось желающих эту шляпку примерить. Постепенно приходило понимание вкуса парижанок. Она каждый день училась у них тому особому стилю, называемому «парижский шик». Шляпка должна была стать удобным обрамлением, подчеркивающим неповторимую прелесть ее обладательницы, а не затмевать ее. Софья научилась создавать такие шляпки и дела ее пошли в гору.

Ей не хватало времени, она постоянно куда-то опаздывала, жила на бегу, в такси, в метро. Как-то, увидев за рулем авто даму, Софья решила, что пора и ей подумать о покупке автомобиля. Через несколько месяцев она, удивляясь собственной смелости, колесила по улицам Парижа на подержанном Peuqeot. Пришло время подумать об открытии мастерской, создании своей марки.

Однажды, проезжая мимо какой-то парикмахерской, Софья обратила внимание на объявление в угловой витрине «сдается в аренду». Она припарковала машину, огляделась. Улица тихая, но недалеко станция метро. К тому же ей выгодно соседство с парикмахерской. Какой даме не захочется примерить новую шляпку к новой прическе?

За углом находилась неприметная дверь, но она оказалась заперта. Софья вернулась и вошла в парикмахерскую.

После яркого солнца и летнего зноя попала в приятную прохладу и полумрак. Под потолком жужжал вентилятор. Негромко играло радио. Из небольшого, но уютного холла две арки вели в мужской и женский залы, в обоих шла работа. Софья отметила для себя, что клиенты здесь есть. На звук колокольчика к ней вышел мужчина средних лет.

— Что желаете, мадам? Стрижка? Укладка?

Софья улыбнулась. Ее голова явно не нуждалась ни в том, ни в другом.

— Меня заинтересовало объявление в соседней витрине, хотела бы посмотреть помещение. Вы хозяин?

— Конечно, конечно! Прошу вас. Да, это помещение принадлежит мне. У нас здесь был массажный салон, ну и маникюр, педикюр, всякое такое. Но сейчас нелегкие времена, сами знаете, спрос на эти процедуры упал. Пока пришлось от него отказаться. А вы с какой целью интересуетесь?

Мужчина говорил быстро, с легким южным акцентом. Итальянец или испанец, — отметила про себя Софья.

— Хочу открыть шляпное ателье. Изготовление на заказ дамских шляпок.

— О! Это интересно! Такое взаимовыгодное соседство.

Помещение было тесноватым, но большая витрина и боковое окно делали его светлым. К тому же имелся отдельный выход. Оборудование было сдвинуто в угол.

— Все это мы уберем.

— Не все. Кое-что из мебели можно оставить, уберите только кушетку, фены. Но это позже обсудим. А вот что делать с витриной? — Соня указала на надписи на стекле «Массаж, маникюр, педикюр».

Она подошла к окну, поцарапала ноготком край буквы. Хозяин тоже протянул руку из-за ее плеча, провел кончиками холеных пальцев по надписи. Софья почувствовала запах хороших сигарет, мужского парфюма, ощутила его дыхание на своей шее. Сердце ее забилось, заволновалось. Она поспешила отойти в сторону.

— Надпись не отмыть, придется менять стекло, — сказала она как можно спокойнее, но голос предательски дрогнул.

Исподволь она окинула владельца парикмахерской быстрым взглядом: невысокого роста, темно-карие, почти черные глаза, каштановые вьющиеся волосы коротко пострижены, над верхней губой тоненькая ниточка усов, худощавая фигура. Он, пожалуй, был бы хорош собой, если бы не слишком торопливая речь и суетливые движения.

Обсудили стоимость аренды, сошлись на приемлемой сумме.

— Разве возможно всерьез торговаться с такой очаровательной женщиной? Ваш взгляд меня просто обезоруживает! Кстати, позвольте представиться — Витторио Эспозито.

— Мадам Софи Осинсуа.

Она почувствовала неловкость и поспешила к выходу.

— Так мы договорились, мадам?

— Я еще подумаю, мсье.

Яркий свет летнего дня, привычный шум улицы подействовали отрезвляюще. Софья села в машину, задумалась, положив руки на ребристую поверхность руля. Что это было? Наваждение какое-то… Этот Витторио совсем не ее герой. Встряхнула головой, расправила плечи и, повернув ключ зажигания, плавно нажала на педаль газа.

Глава 24. Витторио

Дождь… Шумный, бесцеремонный весенний дождь барабанил по подоконнику, не давая заснуть. А может, это вовсе не дождь мешал, а собственные беспокойные мысли? Из-за них подушка казалась жесткой, простыни сбивались в складки, и одеяло мешало…

Софья давно мечтала об открытии собственного шляпного салона, ради этого приехала в Париж. И вот теперь мечта могла стать реальностью, обретала конкретный вид и адрес. Какой уж тут сон? Соня откинула одеяло, села за свой рабочий стол, включила настольную лампу.

За китайской ширмой крепко спал Петя, ему не мешали ни дождь, ни свет. Софья стала прикидывать предстоящие расходы: аренда, ремонт, мебель, оборудование, ткани, фурнитура, вывеска — сумма получалась внушительная, гораздо больше той, что удалось скопить. Если продолжать копить, то открытие салона отодвигалось на несколько лет. А ведь ей уже тридцать пять! Что же делать? Рискнуть и взять ссуду в банке? Страшно, но, похоже, иного выхода нет.

Спустя пару недель в помещении кипела работа, пахло краской, свежими сосновыми стружками. Постепенно будущее ателье приобретало уютный вид. С улицы, вместо старой неприметной двери, привлекала внимание новая, со стеклянным витражом и начищенной медной ручкой. Около нее, в качестве талисмана, поселился кустик самшита в глиняном горшке. Внутри новенькая полукруглая деревянная стойка отгораживала рабочее место от торгового зала. Софья не стала прятать мастерскую от глаз заказчиц, ведь это так интересно — наблюдать за процессом создания шляпок. Почти все было готово к открытию, оставались мелочи.

Взобравшись на стремянку, Софья крепила к карнизу легкую тюлевую штору. Мсье Эспозито вызвался ей помогать. Он частенько заходил, проведывал, как идет ремонт. Внезапно карниз выскользнул из крепления и ударил бы Соню по голове, если бы Витторио не подхватил его. Она оказалась прижатой к стеклу, ощутила шеей его дыхание, мужской запах, совсем близко увидела сильную руку с длинными нервными пальцами. Кровь застучала в висках, закружилась голова. Софья выскользнула из-под его руки, опустилась в кресло. Ее спаситель тут же оказался рядом.

— Что с вами? Испугались?

Она прижала ладони к порозовевшим щекам.

— Да.

— Не бойтесь, когда я рядом, с вами ничего плохого случиться не может, — он широко улыбнулся и подмигнул ей. — Надо же, я только что спас жизнь прелестной даме!

— Вы спасли жизнь своему арендатору. Благодарю, — шутливо, в тон ему, ответила Софья. Она уже справилась с волнением и, чтобы прекратить скользкий разговор, вновь взялась за работу.

На следующее утро она обнаружила на стойке пурпурную розу. В задумчивости крутила ее в руках. Как поступить? Принять, значит поощрить ухаживания. Зачем ей это? Хватит с нее боли от неудачных романов. Бог дал ей ребенка, одарил умением видеть и творить красоту, в этом ее судьба. Но и ссориться с тем, у кого арендуешь помещение, неумно. Надо как-то пресечь ухаживания, и при этом остаться в рамках дружеских отношений. Прихватив цветок, Софья отправилась в парикмахерскую.

Витторио сидел за конторкой, разбирая счета.

— Спасибо, роза великолепна, но у меня нет для нее достойной вазы. Я думаю, что ей будет лучше здесь!

Легким движением Соня опустила розу в кувшин с водой, стоявший на столе, и тут же ретировалась, не дожидаясь ответа.

Весь день Витторио не заглядывал в мастерскую. А на следующее утро Софья обнаружила на своем прилавке изящную коробочку, внутри которой лежало пирожное, украшенное розовым кремом и вишенкой. Она вдохнула аромат ванили и задумалась, как вернуть подарок, а когда придумала подходящую фразу, в коробочке осталось лишь несколько крошек… Так и повелось, периодически сластена находила в мастерской нарядные коробочки с разными вкусностями, устоять перед которыми не могла. Однажды обнаружила на своем рабочем столе розу в хрустальной вазе. Возвращать этот подарок после десятка съеденных пирожных было нелепо, она вынуждена была смириться и принять цветок. Вместе с подарками пришлось принимать и все более настойчивые ухаживания. Соне с трудом удавалось придавать отношениям характер дружеских, переводя опасные комплименты в шутку. Она давно дала бы отпор нежданному кавалеру, но на карту было поставлено слишком многое, она не могла допустить закрытия своего новорожденного ателье.

Осенний Париж пахнет жареными каштанами. Софья бросила пакетик с купленным у уличного торговца лакомством на сидение автомобиля. День выдался хлопотным, как, впрочем, многие ее дни, и она медлила, наслаждаясь спокойной минуткой и любуясь солнечными бликами на капоте автомобиля. Вдруг услышала совсем рядом на чистом русском языке: «Ах ты, черт побери!». Мужчина, вышедший из магазинчика в нескольких метрах от ее машины, то ли поскользнулся, то ли споткнулся на ступеньке и упал. Этот голос, эту легкую картавинку она узнала бы из тысячи других голосов! Не веря своим ушам, Соня во все глаза смотрела на упавшего мужчину. Он пытался дотянуться до отлетевшей в сторону трости, задравшаяся брючина обнажила протез вместо левой ноги. Это был Серж. Изменившийся, слегка располневший и полысевший, с сединой на висках, со шрамом на щеке, но это, несомненно, был он! Опомнившись от первого шока, Софья распахнула дверцу машины, намереваясь кинуться на помощь, но в этот момент из магазинчика выбежала девочка лет двенадцати-тринадцати. За ней появилась женщина. Вместе, ахая и что-то восклицая, они помогли Сержу подняться. Девочка подала ему трость и шляпу, женщина отряхнула брюки, поправила пиджак, галстук. Софья наблюдала за ними из машины. Все, включая Сержа, говорили на непонятном Софье, кажется, польском языке. Она разобрала только два слова: девочка называла мужчину «тато» — папа, а женщина «драго» — понятно, что дорогой. Спутница взяла Сержа под руку, и вся компания неспешно пошла вдоль по улице.

Ошеломленная Софья смотрела им вслед из машины, не зная, что предпринять. Догнать? Окликнуть? А к чему это приведет? К чему врываться в чужую жизнь? Эта девочка с косичками так похожа на Сержа, и так беззаботна… И он выглядит вполне благополучным, довольным своей жизнью. Софья молча смотрела сквозь лобовое стекло вслед уходящей навсегда бывшей любви, единственному мужчине, о котором все эти годы плакала и молилась ее душа.

Вспомнился букетик земляники, алая ягодка с дрожащей росинкой, слова: «Сонечка, Вы согласны стать моей женой?». И еще, на прощание: «Ты в моем сердце навсегда. Верь, что бы ни случилось, я обязательно вернусь. Идти не смогу — приползу»… «Не дополз, значит» — горько усмехнулась она. И тут же устыдилась этой мысли. Чтобы судить человека, надо пережить то, что пережил он, пройти его путь. Она вспомнила госпиталь, кровь, боль и страх в глазах раненых солдат, окровавленные бинты на культях, свое бегство из этого кошмара. Струсила, не смогла… Возможно, эта женщина смогла, не испугалась, выходила тяжелораненого, поэтому идет сейчас с ним рядом, а она, Софья, так и осталась одна. Вспомнила Богдана, свое скоропалительное замужество, Иржи… ей ли осуждать Сержа! Ах, все могло бы быть совсем иначе, если бы не эта проклятая война! Разлучница… Они могли бы сейчас жить спокойно и счастливо, растить своих деток…

Перед глазами встал Петя, ее любимый сынок, солнышко родненькое. Грех жаловаться на судьбу. Все сложилось, как сложилось, у каждого своя дорога, и надо идти по ней дальше. Софья глубоко вздохнула… и поехала закупать фурнитуру и ткани для будущих шляпок.

Она решила пока не связываться с изготовлением фетровых шляп, требующих дорогостоящего громоздкого оборудования, использования ядовитых химикатов, а по примеру Каролины Ребу шить популярные шляпки клош. Для этого достаточно швейной машинки, хороших тканей, разнообразной недорогой фурнитуры, фантазии и умелых рук. Все это у Софьи было. Не было только покупательниц. Ну не замечали дамы новый шляпный салон! Проходили мимо скромно оформленной витрины. И хозяйка ателье не знала, что предпринять, как привлечь заказчиц. Близился очередной срок уплаты процентов банку, арендной платы хозяину парикмахерской, а денег не было. Софья потеряла покой и сон, ей стало не до сердечных переживаний.

В обычный, ничем не примечательный сентябрьский день она разбирала коробку с фурнитурой, печально поглядывая через витрину на спешащих мимо прохожих. Дамы прятались от дождя и ветра под зонтами. В руках у Софьи порвался пакет с искусственным жемчугом. Бусины горохом посыпались на стол, раскатились по полу. Часть жемчужин упали на лежащий тут же на столе парик, приготовленный для нового манекена. Софья замерла, глядя на россыпь жемчуга в каштановых локонах. Это было так красиво! Вот бы придумать такую шляпку, чтобы создавалась иллюзия усыпанной жемчугом головки! Захваченная идеей, Соня забыла о своих печалях, прикидывала один вариант основы будущего головного убора за другим. Ничего не получалось, с любой основой пропадал эффект естественности, воздушности. И вдруг ее осенило! Нашла в своих запасах шелковую нить, крючок. Несколько часов работы и вот первый результат — бусины надежно закреплены на почти невидимой, похожей на паутину, основе. Шляпка, точнее даже не шляпка, а оголовник, украшение дамской прически, напоминал по форме лепесток, закрепляемый на голове шпильками. А если подобрать нить точно в тон волос и использовать бусины разного размера, то вид получается просто замечательный! Такого еще никто не делал.

Соня закрепила свое творение на лучшем манекене и выставила его в витрину. Не прошло и десяти минут, как звякнул колокольчик над входной дверью. В ателье зашла мадмуазель и попросила показать ей необычную шляпку. Через полчаса она покинула салон, купив, кроме жемчужного оголовника, шляпку клош. Довольная мастерица вновь засела за работу. И дело пошло! Фортуна наконец-то повернулась к ней лицом. Ее ловкие ручки без устали плели все новые шляпки-лепестки, меняя цвет бусин, вплетая в оголовник мелкие цветочки из шелка, прикрепляя к ним бабочек, пчелок, вуалетки. Заказы следовали один за другим. Попутно раскупали и другие, более привычные модели шляпок. Соня, забрав из гимназии сына, вновь возвращалась в ателье и засиживалась за работой дотемна. Петя рядышком старательно выводил в тетрадке палочки и крючочки — в сентябре он стал первоклассником. Случалось, что, закончив очередной заказ, она обнаруживала сынишку спящим. Его светлая головка покоилась на раскрытой тетрадке.

Между тем, мсье Эспозито проводил в ее ателье каждую свободную минуту. Петя подружился с Витторио и с его сестрой Анной, работавшей в той же парикмахерской. Ему больше не приходилось весь вечер скучать в ателье, а разрешалось сидеть и наблюдать за работой парикмахеров или подниматься этажом выше в квартиру семьи Эспозито, играть с дочками мадам Анны.

Как-то в воскресенье Витторио пригласил Софью с Петей на прогулку в парк. Стоял по-осеннему прохладный, но погожий день. К восторгу Пети, они поиграли в мяч на лужайке, неспешно прошлись по аллеям. Мальчик гордо шагал рядом с мсье Эспозито, крепко держась за его руку и поглядывая на прохожих. Потом подергал взрослого друга за фалду пиджака и громко зашептал ему на ухо:

— Дядя, можно я буду называть тебя папой?

Витторио оглянулся на растерявшуюся Софью. В глазах мальчика было столько мольбы и надежды, что у Софьи от жалости сжалось сердце.

— Конечно, можно, — ответил мсье Эспозито, — но только когда мы гуляем.

— Понарошку?

— Пусть это будет ваша игра, секретик такой, — вмешалась Софья.

Петя удовлетворенно кивнул. Игра, секретик — это было понятно и интересно ребенку. Он отбежал вперед и звонко, чтобы все вокруг слышали, крикнул:

— Папа, папа, догони меня!

К вечеру дождик и усталость привели их в кафе. Петя болтал ногами, сидя на высоком для него стуле и уплетал мороженое. А потом уснул под разговоры взрослых, и Витторио на руках отнес его в машину. Софья видела, что ее кавалер медлит у дверей дома, ждет приглашения, но… поблагодарив за «чудесный день», попрощалась. Уложив сына в кроватку, она подошла к окну. Перед домом, стоял Витторио. Дождь ручейками стекал с его зонта.

В эту ночь Софья долго не могла заснуть. Перед глазами вновь и вновь возникала сцена: Серж уходит от нее все дальше под руку с женой, рядом с дочкой… А в ушах звучал громкий шепот: «Дядя, можно я буду называть тебя папой?». Ее любовь умерла. В сердце пусто, как в заброшенном доме… Не пора ли распахнуть окна, вымести из углов остатки неудач и впустить свет, пусть не своей, чужой любви? Может быть, ее сыну станет уютнее в этом мире? Так ли уж необходимо любить самой?

На следующий день вместе с арендной платой за месяц, Софья положила на стол мсье Эспозито два билета в кино.

— Мсье Витторио, я хочу пригласить вас на новый фильм… «Под крышами Парижа»… Звуковой, с песнями, музыкой. Говорят, хороший. Пойдете? Сегодня вечером.

Он поднял на нее удивленный взгляд.

— Конечно, пойду. Даже если это будет старая немая лента.

Они вошли в темный зал, когда фильм уже начался. Народу было немного. Сели с краю, недалеко от входа. Фильм, действительно, был интересный, нежный, романтичный. Увлекшись происходящим на экране, Соня не сразу заметила, как рука Витторио легла на ее колено, почувствовала только, когда она заскользила вверх по бедру, сдвигая юбку. Софья резко обернулась. Взгляды встретились, губы столкнулись с губами. Забытые ощущения пружиной выгнули тело, рождая тихий стон. Не сговариваясь, они встали и, держась за руки, устремились к выходу.

Они быстро шли, почти бежали, по скользкой от воды мостовой, подгоняемые ледяным ветром, держась друг за друга. В лужах отражались огни, и они шагали по ним, разбивая вдребезги ботинками эти дрожащие блики. Какой-то маленький отель, свет от лампы над стойкой… Софья прятала лицо за полями шляпки, пока Витторио договаривался с портье. Поднималась по лестнице, чувствуя спиной любопытный, насмешливый взгляд… стыдно-то как!.. Темный тесный номер, скользкие от крахмала простыни, скрип кровати, жаркий шепот, чужие руки… прерывистое дыхание… стон… и бьющаяся в висках мысль: «О, Господи, что я делаю?! Зачем?…».

Глава 25. Терзания

Машина мчалась по замерзшему шоссе. Софья напряженно вглядывалась в пляшущее перед капотом желтое пятно света. Поземка скрадывала очертания дороги. Слева на едва светлеющем небе еще сияли звезды и белело пятно луны, а справа горизонт уже розовел, замерзшее солнце нехотя выглянуло из подушек облаков.

На заднем сидении крепко спал Петя, убаюканный монотонным гудением мотора. А сидящий рядом с Соней Витторио рассказывал любопытные случаи из своей жизни, чтобы победить дремоту.

Короткий декабрьский день уже догорал, когда Peuqeot въехал во двор фермы ван Аллеров. Петя первым выскочил из машины и бросился к раскрывшей свои объятия крестной. От сарая, слегка прихрамывая, спешил к ним Патрик.

— А мы вас вчера ждали, к рождественскому ужину, — сказала Маргарита, — беспокоились уже, дорога-то дальняя, скользкая.

— Да ты в дом гостей приглашай, там обниматься будете, замерзли ведь в пути, — проворчал хозяин, целуя Сонечку и пожимая руку ее спутнику.

— Ой, и правда, что же это я, на пороге вас держу! Такие гости долгожданные! Проходите, за столом поговорим и налюбуемся друг на друга.

— Я и планировала приехать к Рождеству, как всегда, но у Витторио свои традиции, мы отметили рождество с его семьей. А утром, еще до рассвета отправились в путь, чтобы с вами повидаться. Вот, знакомьтесь, это мсье Эспозито, мой… друг. А это мои любимые друзья, Патрик и Маргарита. Я рассказывала тебе, как много они для меня сделали в трудные времена.

Гость несколько удивленно оглядывал простое убранство кухни, служившей и прихожей, и столовой, а хозяева, между тем, внимательно присматривались к нему, обмениваясь выразительными взглядами. Однако после хорошей порции еневера — хозяин сам настаивал самогон на можжевеловых ягодах — и горячего рыбного супа общее чувство неловкости прошло, разговоры оживились. Патрик пригласил гостя осмотреть его теплицы, ферму, Петя увязался за ними, а женщины принялись готовить праздничный ужин.

— Вот это сюрприз, дорогая! Шо ж ты мне ничего не написала о появлении друга? — Маргарита уперлась кулаками в крутые бока.

— Как не писала? Я же рассказывала, что арендую помещение в парикмахерской мсье Эспозито, и что он ко мне очень добр, — ответила Соня, пряча глаза.

— Но ты же не написала, шо отношения у вас такие интересные.

— Да я даже не знаю, что рассказывать… Так как-то случилось…

— И шо? Надеюсь, этот не женат?

— Нет.

— Ну, таки замечательно! Мужчина симпатичный, холостой, небедный опять-таки… на тебя вон какими глазами смотрит… и с Петей, похоже, ладит. А мальчишке отец нужен. Не проворонь, смотри!

— Да, ты права, я и сама все это много раз передумала… Только ты же знаешь, что я замужем. И развестись не могу, потому что знать не знаю, где мой законный супруг… Но… я, кажется, впервые рада этому обстоятельству…

— ???

— Понимаешь, как-то слишком много стало в моей жизни этого мсье. Куда не повернусь — Витторио. Куда бы я не направлялась — должна предупредить, отчитаться, иначе он будет метаться, волноваться. На модный показ еду — «Зачем? Зря теряешь время». То ему не нравится, как посыльный от поставщика на меня смотрит, то ворчит, что мало с заказчицы взяла… Я привыкла рассчитывать на свои силы, сама принимать решения. Я так не могу! Знаешь, я поняла Иржи, поняла свою ошибку… его раздражение. Наверное, я тоже попыталась занять слишком много места в его жизни. Больше, чем ему бы хотелось.

— Таки Витторио хочет быть нужным, помочь тебе встать на ноги, — неуверенно сказала Маргарита.

— Он хочет взять меня под полный контроль, — возразила Софья, — прибрать к своим рукам управление салоном, загнать меня за швейную машинку, а то и того хуже, на кухню. А ты знаешь, что кухня для меня страшное место.

— Таки да-а, — подруга указала ножом на результат Сониных стараний, — кто ж так сыр режет?… Ты, главное, горячку не пори. Первое время у всех не гладко, пока притрутся… Мужики ж все собственники, а твой еще и итальянец… ревнивый, поди… А ты будь хитрее, почаще соглашайся, а делай по-своему. Узнай, какое блюдо у него самое любимое, попроси его сестру научить тебя готовить.

— Лазанья, равиоли и тирамису, — Софья безнадежно махнула рукой, — мне это ни за что не освоить.

— О! Что я слышу! Вы готовите тирамису?

В дверях, отряхивая с себя снег, стоял мсье Эспозито. Его веселый тон не соответствовал беспокойному взгляду, перебегавшему с лица Сони на лицо Маргариты. Увлекшись разговором, женщины не заметили, в какой момент вошел гость.

— Он по-русски понимает? — тихо спросила Маргарита.

— Ни словечка! — так же тихо ответила Соня, и тут же перешла на французский. — Не в этот раз, дорогой. Мы просто обсуждали, какие блюда ты любишь.

— Вы говорили по-русски? Ведь это был русский язык?

— Да. С кем еще мы можем поговорить на родном языке? Ты ведь тоже с сестрой предпочитаешь говорить на итальянском.

Со двора в кухню вбежал Петя, таща за руку Патрика. Оба явно только что валялись в снегу.

— Эй, мужчины проголодались! Кормите нас скорее, пока мы вас не съели.

— Так, а у нас все готово! Мойте руки и к столу, — засуетилась Маргарита. — А снега-то натащили! Озорники…

Витторио принес из машины свой подарок — бутылку настоящего реймского шампанского. Тут, к его удивлению, выяснилось, что в доме нет хрустальных фужеров, и разливать дорогой напиток пришлось в обычные бокалы.

— Позвольте мне произнести тост, — мсье Эспозито встал с бокалом в руках. — Я рад, что у моей невесты… да-да, невесты, есть такие добрые друзья. Рад знакомству. Надеюсь, что и я стану вашим другом, и хочу пригласить вас в свой…, то есть в наш дом в Париже.

За столом на минуту воцарилась тишина, брови присутствующих поползли вверх. Хозяева переглянулись и принялись поздравлять удивленную Софью.

По спальням разошлись за полночь, и Софья решила отложить серьезный разговор до возвращения домой, чтобы не портить праздник.

На обратном пути, дождавшись, когда Петя уснет, и мысленно перекрестившись, Соня начала разговор.

— Дорогой, что это было? Я имею в виду твой тост.

— Я… я хотел… Ты постоянно в моих мыслях. Я понял, что хочу, чтобы ты всегда была рядом, чтобы именно ты родила мне дочку. Всегда ценил свою свободу, а теперь вдруг захотелось тихих семейных радостей, чтобы я и ты… И дочку, похожую на тебя. В общем, считай это официальным предложением руки и сердца.

— Тебе лучше было бы сначала со мной поговорить, а потом уже объявлять…

— Я так и собирался. Но еневер оказался слишком крепким, — рассмеялся Витторио, — или атмосфера в доме твоих друзей слишком семейная. Не удержался.

— Милый, мне жаль, но я не смогу официально стать твоей женой. Прости, но я замужем.

— Как?! Ты ничего мне не говорила…

— Ты не спрашивал. А я не предполагала, что твои намерения окажутся столь серьезными.

На минуту в машине повисла тишина, нарушаемая лишь урчанием мотора.

— Ну и где же этот твой… муж? — в голосе мсье Эспозито зазвучали совсем другие нотки. — Что-то я его не наблюдал.

— Я не знаю. Я от него сбежала много лет назад. И давно бы развелась, если бы знала, где он.

Софья коротко рассказала историю своего странного замужества.

— Бедная моя девочка… Петя его сын?

— Нет. Его отец один чешский издатель. Я у него работала.

— Вот как? — сочувствие в голосе Витторио сменилось досадой. — И который же я у тебя по счету?

— Зачем ты так? Я же не спрашиваю, которая я у тебя по счету? Нам же не по двадцать лет. У обоих за плечами своя жизнь, и не все в ней так гладко, как хотелось бы.

— То, что естественно для мужчины, непростительно для женщины. Да-а, не ожидал от тебя такого… сюрприза…

Витторио обиженно насупился и замолчал. Софья еще пыталась что-то говорить, но ее слова, как мячики, отскакивали от возникшей между ними невидимой стены. В молчании проехали по празднично-нарядным улицам Парижа. Даже выспавшийся Петя, почувствовав неладное, молча разглядывал рождественские чудеса. Около своего дома мсье Эспозито заявил, что хотел бы побыть один и, едва попрощавшись, вышел из машины. А Осинцевы поехали в свою квартирку, в которой в последнее время проводили совсем немного времени.

Прошло несколько дней. Витторио не появлялся в салоне Софьи. От внезапной пустоты, печальных мыслей она спасалась любимым делом. Работы в это время года было не так-то много, поэтому она вновь начала активно посещать модные показы, возобновлять знакомства в домах мод, экспериментировать и предлагать свои модели шляпок. Творчество — это то, что помогало ей забыть обо всех своих печалях, дарило минуты полета. Чтобы освободиться от необходимости проводить все свое время в салоне, Софья решила взять помощницу. Это было ее давним желанием, но Витторио возражал, убеждал, что плата модистке съест всю ее прибыль. Теперь Соня поступила так, как хотела.

Анетту она встретила на одном из показов и сразу нашла с ней общий язык. Та была такой же увлеченной модой, но более педантичной, усидчивой, чем Софья, к тому же оказалась настоящей мастерицей. Женщины быстро подружились. Теперь дни Сонечки вновь стали ясными, а ночи… она слишком уставала за день, чтобы печалиться.

В один из дней женщины беззаботно болтали, пока их руки были заняты делом. Анетта пересказывала новый фильм с Чаплиным «Огни большого города». Смеясь над очередной шуткой, Соня заметила Витторио, стоящего у стойки.

— Добрый день, — она с улыбкой подошла к нему.

— Добрый… — мсье Эспозито выглядел озадаченным, — я думал, она переживает, слезы по ночам в подушку льет, а она веселится…

— Слезы? С чего бы? У меня все хорошо. Знакомься, это мадмуазель Анетта, моя новая помощница. Слушай, Витторио, давай сходим на «Огни большого города»? Я хочу посмотреть этот фильм.

Софья коснулась его руки, глядя в глаза и улыбаясь так, словно расстались они только вчера, и никакой размолвки не было.

— О, Софи… — только и смог вымолвить он.

После похода в кино, закончившегося ровно так же, как первый, отношения их возобновились, но что-то в них изменилось. Вернее, изменилось многое. Больше не было разговоров о браке, совместные вечера и ночи стали реже, и дела салона интересовали мсье Эспозито гораздо меньше. То есть отношения стали такими, как и хотелось Софье. Но вместе с тем ей очень не хватало прежних задушевных бесед, минут истиной нежности и близости. Все это ушло в прошлое.

И вновь наступила весна! Самое горячее время для всех модных домов, салонов и парикмахерских, когда женщины всех возрастов перетряхивают свои гардеробы, чистят перышки и, не скупясь, тратят свои денежки на обновы.

Сонечка, поглощенная кучей заказов, новыми идеями, почти не замечала, что Витторио стал появляться все реже. Как-то вечером, закрыв магазин позже обычного, она уступила просьбам сына и направила машину не домой, на Монмартр, а в сторону острова Сите, чтобы прогуляться по набережной Сены, послушать уличных музыкантов. На светофоре пришлось затормозить. Вдруг Петя воскликнул:

— Мама, смотри, Витторио! Давай позовем его с нами! И тетю Аннету тоже!

В нескольких метрах от машины, около кассы кинотеатра, действительно, стояли Витторио и Анетта. В ее руках был букетик фиалок, которым она щекотала его улыбающееся лицо. Оба выглядели вполне счастливыми. Софья растерялась. Не дожидаясь ее ответа, Петя крикнул: «Витторио!». Мсье Эспозито оглянулся, увидев Софью, тоже растерялся и… отвернулся, что-то сказав на ушко своей спутнице. Та оглянулась, как ни в чем не бывало, помахала Осинцевым букетиком. Сзади нетерпеливо загудели клаксоны выстроившихся на светофоре машин. Ошеломленная Софья нажала педаль газа.

Ночью ей никак не удавалось заснуть. Оставив попытки «считать овечек», Соня встала с постели и села у окна. Где-то далеко ворчал гром, небо тревожно вспыхивало зарницей. По стеклу сбегали первые капли дождя.

Она пыталась привести в порядок свои мысли, разобраться в чувствах. Что с ней, ревность? Пожалуй, нет. Хотя, наверное, уколы ревности тоже есть, но не это главное… тут что-то другое. Еще совсем недавно Витторио так красиво, так нежно говорил о своей любви. Что это было? Все ложь? Опять ложь? Да есть ли она, любовь эта самая? Существует ли? И тут же вспомнила своих родителей, их заботу друг о друге. Конечно, только они знают все нюансы их семейной жизни, но… каждодневные отношения, их же не сыграешь. А брат Николя, пожертвовавший жизнью ради возможности быть рядом с Зиной Бежанович? До встречи с ней его патриотические порывы не были так сильны. А Аллеры? Никакие препятствия, никакие беды их не разлучили и не разлучат. Они просто проросли друг в друга. Почему же у нее, Сони, ничего не получается? Почему все попытки найти надежного, любящего друга, такого, что не предаст и никогда не оставит, терпят крах? Может быть, причина в ней самой? Что с ней не так? И что ей делать? Оставить все свои надежды, не гоняться больше за эфемерными чувствами и жить только сыном и работой? А что делать завтра? Бог с ним, с Витторио, как встретиться с Аннетой? Как с ней говорить, о чем? Ее предательство — полная неожиданность. А ведь Соня видела в ней не только коллегу, но и подругу. Права была Албертина, нельзя заводить подруг среди своих работниц.

Софья распахнула окно, вдохнула ночную прохладу, подставила лицо струям дождя. Гром грянул над самой головой. Испугавшись, она захлопнула раму. Гроза разбудила Петю, босиком, в одной рубашке, он прибежал к ней, уткнулся лицом в ее живот. Успокоив и уложив сынишку, Соня долго сидела у его кровати и гладила шелковистые волосы. Бог дал ей сына, и это главное. Ей ли жаловаться на судьбу?

Глава 26. Случайность?

Мелодичный звонок прервал сон на самом интересном месте. Софья, не открывая глаз, нащупала кнопку будильника, полежала еще минуточку, пытаясь вспомнить, что же такое приятное ей только что снилось. Чей-то ласковый взгляд… Она решительно откинула одеяло, потянулась за шелковым пеньюаром, сунула ноги в атласные домашние туфельки, распахнув балконную дверь, впустила в спальню свежий утренний воздух и звуки проснувшегося города. Стайка голубей с шумом взмыла с парапета в чистое майское небо и, сделав круг, опустилась на крышу соседнего дома, за которой черной ажурной стрелой устремилась ввысь Эйфелева башня. Облокотившись на кованое кружево ограждения, Сонечка пару минут наблюдала за жизнью улицы Одеон, на которой недавно поселилась, за студентами, спешащими в Сорбонну, за первыми посетителями кофейни напротив, за владельцем цветочного магазинчика, развешивающим вазоны с петуниями над витриной. Потом, мимоходом полив свой кустик самшита, растущий в кадке, прошла в соседнюю дверь, ведущую в кухню. Балкон тянулся вдоль всего фасада здания, и лишь чугунные витые перегородки отделяли одну квартиру от другой. Вскоре Софья вернулась с чашечкой свежесваренного кофе, опустилась в шезлонг. Это были ее ежеутренние десять минут покоя перед суматошным днем.

Звонок застал Софью выходящей из ванной. Придерживая тюрбан из полотенца на голове, она открыла входную дверь. Принесли горячий завтрак из соседнего кафе, это тоже повторялось каждое утро. Расплатившись с посыльным, Соня постучала в дверь, ведущую в комнату сына:

— Петушок, просыпайся, завтрак остывает.

В ответ раздалось недовольное ворчание.

— Вставай, вставай, в гимназию опоздаешь, — привычно поторопила сына.

Через несколько минут Петя появился на кухне.

— Сколько раз я просил не называть меня этим дурацким именем! — недовольно пробурчал он, усаживаясь за стол и подвигая к себе тарелку с запеканкой. — Есть нормальное человеческое имя — Пьер, все друзья так меня называют, только ты меня кличешь, как глупую птицу.

Софья подошла сзади, провела рукой по светлому ежику волос.

— Двенадцать лет назад я родила сына и назвала его Петенькой, так звали моего любимого брата, ты это знаешь. Я тебя родила, а не твои друзья, понимаешь? Поэтому и имя тебе дала тоже я. И как бы они тебя не называли, для меня ты всегда будешь Петенькой-Петушком.

Она приобняла сына, положила руки ему на плечи, а он недовольно дернул плечом. Но Соня почувствовала, как на секунду он прижался щекой к ее руке. Улыбнулась.

Ее мальчик за последние полгода вдруг вытянулся, догнал ее ростом, стал выше и как-то взрослее своих сверстников. Над верхней губой наметился пушок, голос изменился, стал по-взрослому басовитый, но то и дело срывающийся на мальчишеский фальцет. Похоже, его самого эти перемены застали врасплох, и он не знал, как себя вести: вроде бы надо держаться по-мужски, но еще хочется носиться с друзьями за мячом, лазать через заборы, хочется, чтобы мама приласкала. Софья видела, что под напускной солидностью и ершистостью внутри живет все тот же милый ранимый мальчик, так нуждающийся в ее любви. Его «ты меня не понимаешь, и никто не понимает!» вызывали у нее улыбку. Уж кто-кто, а она, мать, угадывала его мысли, желания и чувства раньше, чем он сам их осознавал.

Во время завтрака, настроение сына поменялось, и, забыв о своем недавнем недовольстве, он уже азартно рассказывал Софье о предстоящем после уроков школьном футбольном матче. Наскоро запихнув в себя запеканку («некогда, ма, потом!»), Петя схватил ранец и выскочил за дверь. Ждать лифт терпения не хватило. Как обычно, шумно понесся вниз, перепрыгивая сразу через пару ступенек.

Проводив сына, Софья взглянула на часы. Надо было поторапливаться, чтобы не нарушить плотный график на день. Сегодня ей предстояло подготовить эскизы шляпок для модного дома Мадлен Вионне, отобрать готовые модели для рекламной фотосессии, посмотреть несколько помещений для открытия второго магазина и еще успеть на модный показ Эльзы Скьяпарелли. Такое пропустить было никак нельзя! Необычные модели этой милинери производили фурор. Рабочий день, как обычно, был расписан поминутно.

Вновь раздался звонок в дверь. Пришла мадам Ферель, помощница по хозяйственным делам.

— На улице уже жарко, к вечеру будет гроза, — доложила она по ею же заведенной традиции.

Софья ценила молчаливую деловитость и сообразительность своей прислуги. Давать ей указания, распоряжения не требовалось. Мадам Ферель хорошо знала свои обязанности и сама видела, где требуются ее руки. Пока хозяйка выбирала наряд на день, она успела надеть фартук и принялась греметь тарелками на кухне.

Летнее утро порадовало солнцем, свежим ветерком с Сены, ароматом зацветающих каштанов. Садясь в свой новенький Citroën, Софья подумала, что надо бы нанять мойщика, поскольку на сегодняшний показ соберется особая публика. Да и самой надо успеть сделать прическу, вечерний макияж.

Днем, возвращаясь с осмотра помещения, она оказалась в знакомом районе. Вот перекресток, на котором она встретила Витторио с Анеттой, а чуть дальше и сама парикмахерская. Соня не была здесь четыре года. Казалось бы, не так много времени прошло, а словно целая жизнь, так все у нее переменилось. Захваченная воспоминаниями, она притормозила в тени акации, напротив бывшего салона. Другая вывеска над знакомой дверью. На месте ее ателье теперь вновь массажный салон. Дверь парикмахерской распахнута настежь в ожидании клиентов. На балкон второго этажа, там, где находилась комната Витторио, вышла женщина. Соня с трудом узнала в ней Анетту. Стройная прежде фигурка оплыла, вместо модной стрижки небрежный пучок на макушке, в руках таз с бельем. Что это она развешивает на сушилке? Детские штанишки? Похоже, Витторио своей цели достиг, получил то, что хотел… — Соня улыбнулась и плавно нажала на педаль газа.

После той памятной встречи у кинотеатра Софья действовала быстро, ее подстегивала двусмысленность ситуации. Она не стала выяснять отношения ни с Витторио, ни с Анеттой. Просто взялась за поиски другого помещения для своего ателье. И удача сама пошла в руки. Ей удалось арендовать бывший книжный магазин. И не где-нибудь, а на Рю-де-ля Пе, в самом сердце парижской моды.Правда, арендная плата была очень высокой, зато и витрины, и планировка как нельзя лучше подходили для ее задумки. Был даже свой демонстрационный зал, ее мечта! И Софья решилась на переезд.

С волнением, гадая, что ее ждет: извинения ли, упреки, взрыв эмоций, отправилась к Витторио с расчетом за аренду. Но недавний любовник воспринял новость спокойно, взял деньги, лишь слегка приподняв бровь. Видимо, для себя он уже все решил. Анетте же Софья объявила, что с завтрашнего дня ателье закрыто, на что получила ответ: «Ну, это мы еще посмотрим…».

Так вот, значит, куда она целилась… Получается, что и любовник, и подруга просто решали свои проблемы, а она принимала их игру за чистую монету… Ну что же, пусть теперь играют без нее.

В тот день, выйдя из ателье, Соня оставила позади всю эту неразбериху, словно из паутины вырвалась. Чувство свободы опьяняло, казалось, что стоит взмахнуть руками, оттолкнуться от земли, и можно взлететь.

Занятая своими переживаниями, планами, она как-то не подумала, что есть еще один участник этой истории — Петя. Сын здоров, сыт, хорошо учится, значит с ним все в порядке. Что чувствует малыш, она поняла в день его рождения.

С утра они вместе отправились за покупкой подарка. Настоящий двухколесный велосипед был заветной мечтой Пети. Ему, конечно же, захотелось опробовать новинку в ближайшем сквере. Радость оказалась недолгой и закончилась разбитой коленкой. Соня очистила ссадину, перевязала чистым носовым платком. Они сидели на скамейке, обнявшись. Мимо проехала на велосипеде девочка. Рядом, придерживая раму, бежал мужчина, на ходу давая советы и подбадривая дочь. Провожая их взглядом, Петя вздохнул и сказал:

— Может быть, Витторио рассердился, что я без спросу брал конфеты из вазочки у него в комнате? Давай поедем к нему, я извинюсь и пообещаю никогда больше так не делать.

— Нет, сынок. Конфеты таскать, конечно, нехорошо, но он на меня рассердился, а не на тебя. Ты тут ни при чем.

— Тогда, может быть, он согласится снова дружить со мной, гулять по выходным?

— Он теперь дружит с тетей Анеттой, а она его не отпустит. И вообще, нам и без них, вдвоем, хорошо, правда? Теперь у тебя есть велосипед. Давай попробуем прокатиться еще раз. Я постараюсь держать тебя крепче.

Петя, вздохнув, слез со скамейки и, усаживаясь в седло, сказал:

— Лучше бы ты мне подарила не велосипед, а нового папу. Он мне нужнее.

Эти слова болью отозвались в материнском сердце, она поняла, что переживает сын.

— К сожалению, пап в магазине не продают, надо это понять.

— Я знаю, — как-то обреченно ответил малыш, — а жаль.

Водоворот новых дел закружил Софью так, что переживать и вспоминать было некогда. Чтобы выжить в конкуренции с соседними бутиками, ей приходилось барахтаться день и ночь. Ошибалась, плакала ночами, но наступал новый день, и она опять бросалась в бой за свою мечту. Постепенно пришел успех. Ее заметили в мире моды, салон стал популярным среди парижанок. И теперь у нее есть хорошая квартира в латинском квартале, новенькая машина, целый штат сотрудников, признание коллег — все, о чем она мечтала. Почти все…

Между тем Петя как-то незаметно подрос, обогнав своих ровесников, стал слишком самостоятельным и не очень-то пускал в свой мир. А что ему еще оставалось с такой вечно занятой матерью?

На показ в доме моды Скьяпарелли она едва не опоздала. На ковровую дорожку меж заполненных изысканной публикой кресел уже ступили первые модели. Торопясь занять свободное местечко, Соня споткнулась о треногу фотографа, чуть не уронив камеру. Обменявшись с хозяином сердитыми взглядами и буркнув «пардон», Софья, наконец, села, оказавшись как раз напротив фотокамеры. В промежутке между проходами моделей она заметила нацеленный на нее объектив, а потом поймала внимательный взгляд серых глаз самого фотографа. Это был молодой, не старше тридцати пяти лет, мужчина. Светло-русые волосы коротко пострижены на висках, но надо лбом оставлены в беспорядке длинные пряди. Хороший костюм ладно облегал высокую спортивную фигуру. Он не походил на француза, скорее, на американца. Соня смутилась под этим взглядом, вдруг ощутила все свои годы. До сего дня она не задумывалась о возрасте, по-прежнему ощущая себя молодой, привлекательной. Все мужчины в ее жизни были старше, и относились к ней снисходительно, всячески подчеркивая, что она нуждается в их опеке. А сейчас, глядя на этого наполненного молодой энергией фотографа, почувствовала, что ей уже сорок один, и рубеж между молодостью и зрелостью пройден.

После показа хозяйка пригласила гостей на небольшой фуршет. Это была важная часть мероприятия, пренебрегать которой не стоило. Именно на таких встречах завязывались нужные знакомства, возникали идеи сотрудничества, а порой планировались серьезные контракты. Взяв с подноса бокал шампанского, Софья прислушивалась к разговорам, ища полезных собеседников. И вновь встретилась глазами с фотографом. Что-то знакомое почудилось ей в этом взгляде… Где она могла его видеть?… Вспомнился предутренний сон. Да… точно такой взгляд… что за наваждение?…

Мужчина направился в ее сторону. От его широкой белозубой улыбки Соня слегка запаниковала.

— Здравствуйте, мадам Осинсуа. Позвольте представиться: Марк Даниэль Вильсон, фотограф. Сотрудничаю с несколькими модными журналами. Давно хотел с вами познакомиться.

— Я, кажется, видела ваши фотографии в Vogue…

— Думаю, да. Могу и для вас сделать несколько рекламных снимков.

— Благодарю. У меня есть постоянный фотограф. А ваши услуги, боюсь, мне не по карману.

— Не по… как это?

— Не по карману, — Софья улыбнулась, — у русских есть такое выражение, означающее, что цена высока.

— Это забавно, да. Я слышал, что вы русская. Но мы можем договориться о приемлемой цене. Всегда надо пробовать что-то новое, не так ли? Возьмите мою визитку. Если надумаете, приходите в мое ателье. Буду ждать.

Софья взяла кусочек картона, опустила его в сумочку, и, попрощавшись, направилась к выходу.

Несколько дней Вильсон занимал ее мысли. Она гнала их прочь. Нет-нет, больше она в это болото не сунется. Хватит с нее обманов. Да и вообще, что она себе придумала? Молодой красавец, вращающийся в мире моды, наверняка окружен юными беззаботными нимфами. Она на их фоне перезрелая мадам слишком занятая работой. Молодой человек просто ищет выгодные контракты… Однако Соня внимательно приглядывалась к снимкам Вильсона в журналах и размышляла, что неплохо бы сделать подобные для оформления витрины и ателье. И эти затраты вполне могут окупиться.

Прошел май, за ним промелькнули все летние месяцы. Город вновь наполнился ароматом жареных каштанов и шуршанием листьев под шинами. Опасное время! В холодную дождливую погоду так хочется бокала красного вина и теплых объятий!

Как-то вечером мотор Сониной машины заглох на уютной незнакомой улице недалеко от площади Вогезов. Кажется, в суете она забыла заправить топливный бак. Безуспешно поворачивала она ключ зажигания, мотор, фыркнув, замолкал. Придется добираться на метро, — вздохнула Соня, выходя из машины, — вот только где оно, это самое метро? И где она оставляет машину? Она огляделась, увидела табличку «улица Совиньи». Что-то знакомое… ах, да! — порывшись в сумочке, она достала визитку мсье Вильсона. — Так и есть! А вот и его фотоателье, всего в двух шагах. Софья глянула на часы. Восемь вечера, ателье наверняка закрыто. Она толкнула дверь, оказавшуюся незапертой, вошла в полумрак салона. Со стен на нее вопросительно смотрели десятки портретов. Из-за шторы, похожей на струи дождя, пробивался свет. Неслышно ступая по ковру, Соня прошла сквозь штору и оказалась в помещении без окон, освещенном красным светом лампы.

Над разложенными на столе снимками склонился Марк. В комнате было натоплено, под расстегнутой рубашкой поблескивал обнаженный торс. Влажная прядь волос упала на лоб. Марк поднял голову, увидев Софью, молча шагнул к ней. Соня почувствовала, как тело ее выгибается ему навстречу… Снимки со стола полетели на пол.

— Я знал, что ты придешь. Я ждал.

— Молчи! Не говори ничего! Я и сама знала, что приду…

Потом Соня торопливо одевалась, путаясь в пуговицах, подвязках. Марк что-то спрашивал, она запечатывала его губы дрожащими пальцами.

— Все… не провожай… забудь.

Она выбежала под нудный дождь, не оглядываясь, села в машину. И только проехав пару кварталов, вдруг осознала, что мотор работает, машина завелась с одного поворота ключа. Хотя бензин был почти на нуле, его хватило, чтобы доехать до ближайшей заправки. Что это было? Почему мотор заглох именно перед ателье Марка?! Случайность? Или нет?

Глава 27. Перипетии любви

Привычная работа — лучшее спасение от смятения и ненужных мыслей. Софья перебирала счета, проверяла сметы, через низкое полукруглое окно, выходящее на галерею, опоясывающую торговый зал, наблюдала за всем происходящим внизу. С утра там было немноголюдно, и она сразу заметила посыльного с корзинкой, полной фиалок. Он еще разговаривал с Амели, старшей продавщицей, а Софья уже догадалась, кому и от кого эти цветы. Через пару минут корзинка стояла на ее столе, наполняя кабинет тонким ароматом. Фиалки в октябре?!

Меж цветов белел конверт. В нем оказалась фотография. Это был ее портрет, но какой! Снимок сделан во время показа у Скьяпарелли. Она, Софья, сидит, слегка подавшись вперед, вдохновенный взгляд устремлен вправо, в одной руке блокнот, другая приподнята, карандаш в ней словно дирижерская палочка. Справа и слева, как обрамление, размытые фигуры манекенщиц в струящихся платьях. Весь снимок живой, динамичный, хочется рассматривать его снова и снова. Такого портрета у нее еще не было. Как Марку удалось так удачно поймать момент, что во взгляде, в позе читается ее сущность? Софья решила подобрать достойную раму и повесить фотографию у себя в кабинете.

Да, мсье Вильсон действительно не просто хороший фотограф… Вот кому следует заказать рекламные снимки для витрины. Софья в раздумье ходила по кабинету. Достав визитку из сумочки, несколько раз снимала трубку телефона и клала ее обратно. Наконец решилась, набрала номер. Марк ответил тут же, словно ждал у аппарата. Софья постаралась говорить предельно официально, будто не было между ними вчерашнего вечера.

— Мсье Вильсон, добрый день. Благодарю вас за великолепный портрет и цветы. Я хотела бы встретиться с вами, чтобы обсудить возможное сотрудничество.

Встреча состоялась в тот же день. Софья старалась придать разговору чисто деловой тон. Марк принял его, но от его понимающего взгляда она смущалась как институтка. Договорились о серии снимков для витрин и торговых залов, а также для модных журналов. Софья загорелась подсказанной им идеей издать свой собственный каталог последних моделей шляп. Марк предложил, чтобы часть своих творений демонстрировала она сама.

— Вы же понимаете, мадам, что основная часть ваших заказчиц — дамы именно вашего возраста, следовательно, на фото они должны видеть не только юных, пусть и прелестных, манекенщиц, но и свою ровесницу. А какой это будет рекламой для вас!

Поразмыслив, Софья согласилась с его доводами, и работа началась. Через неделю стол ее был завален фотографиями отличного качества, одна лучше другой. Она перебирала, разглядывала их, удивлялась, как обычное хорошенькое личико вдруг, с помощью камеры мсье Вильсона, превращается в Образ, как он умеет разглядеть, поймать Тайну даже там, где ее, в общем-то, нет! А ее собственные снимки! Сколько глубины, сколько обещаний во взгляде из-под вуалетки… Она и не ожидала, что может быть такой…

Выбор оказался непростым. Они с Марком сортировали фотографии, обсуждали каждую, порой спорили. Их руки, плечи временами сталкивались. Тонкий аромат дорогого одеколона, смешанный с уже знакомым ей запахом его волос, тела… его дыхание скользнуло по ее шее…

Вдруг Марк одним движением сдвинул уже рассортированные фотографии и сел перед ней на угол стола.

— Софи, милая, сколько может продолжаться этот театр? Может быть, поговорим начистоту?

— О чем вы, мсье Вильсон? — растерянно ответила Софья, чувствуя всю беспомощность своей попытки сохранить деловой тон.

— Да о нас с тобой! Нам было так хорошо вместе, а будет еще лучше, только позволь себе быть счастливой.

— Марк, это был просто порыв, минутная слабость. Не стоит продолжать.

— Почему?! Почему ты отрицаешь очевидные вещи? Ведь я же вижу, что тебя ко мне влечет не меньше, чем меня к тебе?

Он склонился над ней, заглядывая в глаза, словно в окна чужого дома. Так путник в холодный вечер заглядывает в освещенное окошко в надежде найти приют.

— Марк, ну зачем?… К чему все это? Ты молод, хорош собой, и наверняка не одинок. К чему тебе еще и я? Я живу своей привычной жизнью, не хочу ничего в ней менять… Я… я старше тебя…

Соня почувствовала, как розовеют щеки.

— Ах, вот ты о чем… вот, что тебя смущает! Милая моя, возраст — это такая условность!

Он выхватил из стопки фотографий одну, протянул ей:

— Посмотри на себя со стороны. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что ты моя женщина. Поверь, все остальное не имеет значения. Просто поверь мне!

— Мы друг друга совсем не знаем… У меня есть основания быть осторожной, жизнь меня этому научила.

— Жизнь никому не дает никаких гарантий. Она дает шанс. Можно оттолкнуть его, закрыться в своей раковине и просидеть там всю жизнь, боясь оцарапаться. Безопасно, но скучно. А можно открыть створки пошире, поймать свой шанс и жить как Иван… как это… русская поговорка?

— Во всю ивановскую, — рассмеялась Софья. У нее вдруг стало легко на душе.

— Ты говоришь, не знаем друг друга, — продолжал Марк. Узнаем. Для этого просто надо быть вместе. Для начала предлагаю съездить на пару дней в одно уютное местечко на нормандском взморье. Побродим по его улочкам, посидим в кафе на берегу, подышим морским воздухом, послушаем чаек… Маленький отельчик с окнами на море… Никто нас там не знает… Только ты и я.

— Звучит заманчиво… Но у меня есть сын. Как я оставлю его одного?

— Сколько ему?

— Тринадцатый год.

— Так большой парень! Поверь, он будет рад получить свободу на пару дней. Уж я-то помню себя в его возрасте. Так хотелось самостоятельности! Дай ему возможность почувствовать себя взрослым. Ну же, решайся!

— Пожалуй… а, поехали!

Марк оказался прав, Петя обрадовался возможности пожить два дня самостоятельно едва ли не больше, чем сама Соня предстоящей поездке.

И ее ожидания более чем оправдались. Даже прохладная и ветреная октябрьская погода ничуть не испортила им настроение. Солоноватая дымка, окутала маленький городок чуть севернее Гавра, а мистраль словно вымел жителей и немногочисленных в это время года приезжих с его улочек, наполнив воздух запахом моря и водорослей. Он гнал и гнал без устали стада белых пенных барашков к берегу. В небольшой бухте меж скалистых берегов покачивались на волнах утки и целая стая лебедей. Жадные чайки спешили навстречу редким гуляющим по берегу парочкам, на лету ловя кусочки брошенного им хлеба.

Софи и Марк пили молодое вино в трактире возле пристани. Кутаясь в мягкие вязаные пледы, они слушали бесконечную музыку прибоя, баюкающего рыбацкие баркасы у причала. И улыбающийся толстяк-трактирщик угощал их домашним сыром со ржаными булочками.

А потом любопытная луна подглядывала за ними в окно небольшого, довольно спартанского номера в полупустом прибрежном отеле. Пальцы Сони легко скользили по гладкой, пахнущей солеными брызгами, коже Марка. Его горячие ладони согревали ее тело. В прохладной комнате им было жарко…

Утром Софья проснулась привычно рано. Пока Марк спал, она купила в соседней книжной лавке альбом и цветные карандаши, поднялась на высокий берег, откуда открывался вид на Ла-Манш, галечную отмель, городок, сложенный из серого камня и красного кирпича, сам отель, спрятавшийся от ветров у подножия скалы немного выше пляжа и укрытый багровым плащом плюща. Ей хотелось навсегда сохранить воспоминание о двух чудесных днях. Работа увлекла. Соня так давно не рисовала пейзажи! Она парила над этим берегом, словно чайка. На землю ее вернул щелчок затвора фотоаппарата. Обернулась: улыбающийся Марк нацелил на нее объектив.

— Вот куда ты сбежала! Ну-ка, что тут у тебя получается? О, да это восхитительно!

— Извини, я решила пока прогуляться, не хотела тебя будить. Правда, хорошо? Или ты мне просто льстишь?

— Правда, хорошо. Настроение есть в рисунке… Однако, здесь очень ветрено, простынешь. И очень хочется уже горячий кофе. Предлагаю спуститься во-о-он в ту кондитерскую.

После завтрака вновь отправились побродить по мощеным булыжником узким извилистым улочкам, сбегающим к морю. Долго шли по отмели вдоль прибоя, болтая о том о сем, а в общем ни о чем.

— Послушай, Марк, ты ведь не француз?

— Не француз, — хитро улыбнулся тот.

— Постой, я угадаю. Американец?

— Почти угадала. Канадец. Провинция Квебек.

— А-а, вот почему ты говоришь по-французски почти без акцента! А как попал во Францию?

— Мой бизнес — фото для модных журналов, где же мне быть, как не в столице моды? А ты, я знаю, русская. Расскажи мне о своем детстве. Хотел бы я посмотреть, какой ты была…

Соня начала рассказывать, воспоминания о детских проказах, о семье увлекли. Марк слушал заинтересованно, задавал все новые вопросы.

В Париж вернулись, когда на улице Одеон зажглись фонари. Их осенне-желтый свет отражался в мокром асфальте. Засыпая, она подумала, что по-прежнему почти ничего не знает о мсье Вильсоне, кроме того, что он канадец. Как ловко он переключил ее внимание со своей персоны на нее саму! Как же она так легко попалась?

С тех пор, почти каждую субботу, они садились в машину Марка и отправлялись из Парижа куда глаза глядят. Останавливались в приглянувшейся гостинице. В город возвращались воскресным вечером и… разъезжались по своим квартирам.

Марк избегал разговоров о прежней своей жизни, сказав однажды, что прошлое пусть там и остается, только настоящее имеет значение. Они вместе, и лишь это важно. И нет смысла загадывать будущее, ибо человек над ним не властен. Надо быть счастливыми сейчас. Поразмыслив, Софья пришла к выводу, что Марк прав, именно такие отношения были для обоих наиболее комфортны. Каждый самостоятельно занимался своим делом, не связывая друг друга путами обязательств, но, в то же время, поддерживал партнера советом и делом во всем. Больше всего Софья нуждалась в мужчине-друге, Марк таковым и оказался. Ее восхищало его умение ко всем проблемам относиться легко, все переводить в шутку. Поэтому и проблемы, казалось, обходили его стороной. И хотя из них двоих именно Софья была старше, богаче, влиятельней, сложилось так, что он опекал ее, а не наоборот. А она с удовольствием признавала его превосходство и принимала заботу.

Софи много рассказывала о своем сыне и, наконец, решилась познакомить двух самых близких ей людей, пригласив Марка на воскресный обед. Она помнила, как Петя тянулся к Витторио, как хотел иметь хотя бы видимость отца, и надеялась, что ее нынешний друг сможет занять его место. Однако сын неохотно вышел к столу, молчал, уткнувшись в свою тарелку. Разговор не клеился. Наскоро поев, Петя буркнул «мерси» и встал из-за стола.

— Куда ты, сынок? Посидел бы с нами, — огорчилась Софья.

— Да вам и без меня неплохо. А мне надо аэроплан доделывать, некогда.

— Так ты увлекаешься авиамоделированием? Интересное дело. Можно посмотреть, что получается? — Марк отодвинул свою тарелку и тоже встал из-за стола.

Петя неопределенно пожал плечами, и они оба скрылись в его комнате. Закончив неудавшийся обед в одиночестве, Софья немного поскучала, потом осторожно заглянула к сыну. Две светловолосые головы склонились над моделью аэроплана, четыре руки вместе прилаживали какую-то деталь, ее мальчишки, большой и маленький, увлеченно что-то обсуждали. Она не стала им мешать, в который раз восхитившись умом и тактом своего друга, и отправилась за свой рабочий стол, чтобы заняться любимым делом, раз уж нежданно выпал свободный час.

В следующую поездку за город они отправились втроем. И Соня долго мерзла на каком-то поле, наблюдая, как Марк с Петей носятся туда-сюда с моделью аэроплана. Наградой за терпение ей были горящие глаза и довольные улыбки обоих.

А затем была злосчастная поездка в Альпы.

Сначала все складывалось прекрасно. Они сняли уютное бревенчатое шале, спрятавшееся от посторонних глаз за разлапистыми елями. Был по-семейному милый вечер. Петя забавлялся с пушистым котом, флегматичным обитателем дома, Соня с Марком играли в вист, прислушиваясь к потрескиванию дров в камине и потягивая грог из глиняных кружек. Потом, дождавшись, пока набегавшийся за день по склонам гор, переполненный дорожными впечатлениями парнишка уснет в своей комнате, перебрались в спальню Сони. Комната Марка так и осталась пустовать до утра.

Утром Софью разбудил сдавленный вскрик: «Мама?!». Оторвав голову от подушки, увидела перекошенное лицо сына. Он, словно на приведение, смотрел на спящего в ее постели Марка. Сон вмиг слетел с ее век. Кто из них забыл ночью запереть дверь на щеколду? Впрочем, это уже не важно. «Сынок, послушай…», — она вскочила, попыталась одеться, путаясь в рукавах пеньюара. Петя развернулся и бросился вон из спальни. Проклятые тапки куда-то задевались… Соня услышала, как хлопнула входная дверь, побежала следом босиком: «Петя, сынок, постой!». Марк приподнял над подушкой заспанное лицо: «Что?…Что такое?…».

Все утро искали они подростка, охрипли от криков, но им отвечало только эхо, да шорох падающих с ветвей елей снежных шапок, потревоженных испуганными птицами. Наконец заметили одинокую фигурку, сидящую на краю утеса. Обламывая ногти вскарабкались на кручу. Соня подошла к сыну, присела рядом, попыталась обнять его за плечи, но тот вывернулся из-под ее руки, чуть не сорвавшись, вскочил на ноги, попытался вновь убежать. Марк перехватил его, потащил продрогшего упирающегося упрямца в дом, закрылся с ним в его комнате.

Соня понуро сидела на полке для обуви в маленькой прихожей, вслушиваясь в звуки, доносившиеся из-за двери. Голоса звучали глухо, она разбирала только отдельные выкрики: «Это моя мать! …Ты все разрушил!… Уходи!… Ненавижу тебя!…». Она никак не ожидала, что подросший сын так бурно отреагирует на появление в ее жизни мужчины. Ведь раньше он спокойно относился к тому, что они с Витторио ночевали в одной спальне. Видимо, причина крылась как раз в том, что он повзрослел. Что это? Ревность? Нежелание признать, что мама не ангел, а просто женщина, такая же как другие? И что теперь делать? Отказаться от отношений с любимым мужчиной? Или не обращать внимания на боль и слезы сына, в надежде, что все само уляжется на свои места? Петя вырастет, у него сложится своя судьба, а что ждет ее? Одиночество? Холодная постель? Как быть?!

Постепенно выкрики, срывающиеся на фальцет, стихли, звучал только мужской голос. Потом смолк и он. Марк вышел бледный, усталый. Бросил на ходу: «Все, отдохнули. Собираемся домой».

Назад в Париж ехали в молчании. Петя угрюмо смотрел в окно. Марк уверенно вел машину, впервые со дня их знакомства он выглядел расстроенным. Софья думала о своем, временами пытаясь поймать взгляд сына в зеркальце, но тот ни разу не повернул головы в ее сторону.

После этой поездки Петю словно подменили. Он старался проводить дома как можно меньше времени, молча уходил, молча приходил и сразу запирался в своей комнате. Соня терпеливо ждала, когда сын успокоится, соскучится, наконец, по ней, когда сам сделает шаг навстречу. Марк в эти трудные для нее дни тоже почти не появлялся, ссылаясь на большое количество заказов.

Париж готовился к Рождеству. А Софья не знала, как, с кем и где будет встречать любимый с детства праздник, все разладилось в ее жизни.

Перед самым Рождеством Марк вдруг пропал. Телефон молчал, двери фотосалона были заперты.

Глава 28. Ссоры и примирения

Тоска… Боже, какая тоска! Софья бесцельно ходила по своей спальне из угла в угол. Всего несколько дней назад она чувствовала себя радостной, любимой, почти счастливой. Она надеялась, что жизнь наконец-то сложилась, Петя и Марк нашли общий язык, им всем троим хорошо вместе. Но все оказалось таким хрупким, рухнуло в одночасье. А может, и не было ничего такого?… Приняла желаемое за действительное, а на самом деле просто иллюзия, самообман?

Холодно… одиноко, как в степи зимой. Соню знобило. Она куталась в шаль, но все не могла согреться.

Сын. Еще недавно она могла его отругать за плохой поступок, наказать за непослушание. Как неожиданно все переменилось…, уже он наказывает ее своим упорным молчанием. Больно, жестоко… как когда-то его отец… Неужели ее Петя-петушок вырастет таким же бессердечным, как Иржи?! Как быть? Как не допустить этого? Ведь в нем вся ее жизнь, все надежды! Как вести себя со взрослеющим сыном? Как сохранить тепло, доверие в их небольшой семье?

Марк. Исчез… Теперь, когда ей так плохо, когда так необходимы его легкое отношение к проблемам, ироничная улыбка, ласковый взгляд, касание руки. А ведь она поверила в его искренность, поверила, что любима. Ей так хотелось в это верить… Нельзя, нельзя, нельзя пускать чужого человека в душу! Ведь знала! И поверила… И вот расплата за несколько недель беззаботности, радости, нежности. Как больно… Жестокий урок! Больше никогда никого не пустит она в свое сердце, закроет его на десять замков.

Как же ей пережить этот холод? Софья плеснула в бокал немного коньяка, выжала несколько капель лимонного сока. Озноб прошел, но разболелась голова.

Самое верное средство от душевной боли — это привычная работа. Соня попыталась погрузиться в нее, взялась за неоконченный макет новой модели шляпки-таблетки, но ничего не вышло, все валилось из рук. Да и какая работа, когда все вокруг готовятся к предстоящему празднику?!

Петя стоял, засунув озябшие руки в карманы пальто, перед изученной вдоль и поперек витриной с Пэр Ноэлем и россыпью подарков из его мешка. Город наряжался в рождественские огни, в окнах мерцали отсветы от елочных огней. Радостные, озабоченные, веселые лица рекой текли мимо Пети: шумные компании, влюбленные парочки, дети с родителями, нагруженные пакетами… Он один не принимал участия в предпраздничной суматохе. Надоело бродить по городу в одиночестве. Хотелось в домашнее тепло, увидеть прежнюю мамину улыбку, обнять ее. Хотелось, чтобы все было как раньше, до Марка. И откуда только он взялся?! Так было хорошо без него… Впрочем, с ним тоже было весело: вместе мастерили аэроплан, запускали его. И вообще, он… ну, нормальный, дружить с ним можно… Можно было бы, если бы не это утро, не его голова на маминой подушке. И зачем взрослые так делают? И им не стыдно?

Ноги сами привели его к дому. Петя еще немного потоптался у подъезда, достал ключ и нырнул в тепло.

Мать сидела на кухне над остывшей чашкой кофе, устремив невидящий взгляд куда-то в угол. Она даже не заметила, что он пришел, стоит и смотрит на нее. Вся такая маленькая, потухшая, совсем непохожая на ту, которую он знал до Марка — веселую, энергичную, сильную. Ему вдруг стало остро жаль маму. Петя подошел и обнял ее за плечи, как всегда обнимала его она. Соня прижалась лбом к груди сына.

— Ма, ну чего ты? — у Пети защипало в носу. — Мы Рождество-то будем отмечать? Давай, как всегда, поедем к ван Аллерам?

— Давай поедем, сынок.

— Вдвоем?

— Вдвоем.

— А когда? Рождество послезавтра…

— А вот завтра утречком встанем и поедем. Давай вещи собирать.

Вечером следующего дня Citroеn Осинцевых въехал во двор фермы Аллеров. На лай Арди, перешедший в радостный визг при виде выпрыгнувшего из машины Пети, из сарая, служившего и гаражом, и мастерской, выглянул Патрик и поспешил навстречу гостям. У Софьи тревожно сжалось сердце при виде того, как сильно он стал хромать. На крыльцо вышла Маргарита, вытирая о фартук перепачканные мукой руки.

— Как чуяла, что гости дорогие прибудут, пироги затеяла, — говорила она, поочередно целуя и обнимая локтями подругу и крестника и держа ладони вверх, как хирург перед операцией.

Софья не виделась с друзьями целый год, поэтому первое, что она заметила, это произошедшие в них перемены. Патрик заметно сдал. Его словно стало меньше, особенно на фоне все более пышных форм Маргариты. Вместе эта парочка смотрелась весьма забавно: крупная, белотелая жена и невысокий, щуплый, словно подсушенный муж. Однако Соне было не до смеха, грустно осознавать, что твои друзья потихоньку начинают стареть, и что тебя эта участь тоже не минует.

Когда первая волна суматохи улеглась, Петя с Патриком отправились в сарай чинить трактор, а женщины продолжили стряпню. Маргарита вручила Софье деревянное корытце, нож-сечку и вилок капусты, а сама продолжила месить тесто.

— Давай, подруга, рассказывай, как живешь, шо у вас стряслось? — спросила она гостью напрямую.

— Да все нормально… Как обычно, живем, работаем, учимся — пожала та плечами, отводя взгляд и сосредоточено орудуя ножом.

— Та ты мне сказки-то не рассказывай! А то я тебя не знаю. Вы с Петей оба как в воду опущенные, в разные стороны смотрите… Ты помельче, помельче руби капустку-то, куда такие лапти!

Слово за слово, Софья рассказала подруге о том, что произошло в ее жизни в последнее время. Маргарита слушала молча, продолжая сосредоточенно месить тесто. Потом в сердцах швырнула его в квашню.

— Где этот паршивец?! Щас я ему мозги-то вправлю! Будет знать, как надо мать уважать!

— Ой, Риточка, не надо! Мы только что помирились.

— Та не волнуйся ты так, я ж дипломатично. Я ж всю их мужскую натуру, как свои пять пальцев… все подходы знаю. А ты пока на, мясо поруби.

И, выйдя на крыльцо, зычно крикнула в сторону сарая:

— Эй, крестник, подь сюда!

В стылом воздухе ее голос прозвучал звонко. Петя выглянул из сарая:

— Чего, крестная? Кушать?

— Ишь ты, кушать… не заработал еще. Дело, говорю, есть. В дом ступай. Мать говорит, ты в механизмах всяких разбираешься, а у меня машинка швейная барахлит. Глянь-ка, может, наладишь? Патрику все недосуг.

Маргарита, подмигнув Соне, увела парнишку в свою комнату. Не разбирая слов, Софья вслушивалась в ее спокойный певучий говор, в редкие реплики сына. Она успела справиться с фаршем, когда Рита с Петей вернулись в кухню.

— Ай да Софьюшка! Какого парня вырастила! Руки золотые, смазал, почистил механизм, машинка шьет как новая! На тебе, крестничек, за работу пряник, шоб до ужина дотерпел. Ступай к Патрику. Да про разговор наш не забывай!

Выпроводив Петю, Маргарита вновь засучила рукава и принялась за начинку для пирогов. Улыбнулась подруге:

— Хороший он у тебя парень, понятливый, не злопамятный… А этот твой Марк откуда, ты говоришь? Из Канады? Таки он туда, скорей всего, и улетел, встречать Рождество со своей семьей. Ты не паникуй раньше времени, вернется. Коли твой, так никуда не денется. Свинство, конечно, что не предупредил… Однако, сдается мне, что там у него не только родственники. Вполне может оказаться, что там и жена, и дети имеются… А то чего бы ему, молодому, красивому, в Париже одному на воле гулять? Ты бы разузнала, прежде чем сердце-то доверять… Ладно, ладно, ты мне слезами начинку не соли, вон солонка-то. А лучше дай-ка, я сама посолю.

Осинцевы прогостили на ферме почти неделю. Здесь и новый, тысяча девятьсот тридцать восьмой год встретили.

Провожая гостей, Патрик сказал:

— Приезжали бы вы почаще, пока возможность есть.

— Ты это о чем, муженек?

— Уж больно обстановка в мире неспокойная. Не ровен час, война начнется. Можем и не свидеться боле. Мы ж тут словно между молотом и наковальней, меж Германией и Францией.

— Та типун тебе на язык! Накаркаешь щас, — Маргарита махнула на мужа рукой. — В одном прав, приезжали бы вы почаще.

В Париж Софья вернулась в гораздо более спокойном состоянии, чем уезжала. Легкая тревога, вызванная словами Патрика, быстро прошла, вытесненная мыслями о собственных делах, разговорами с сыном. Политика, все эти пакты, митинги, партии, смены правительств — все это было так далеко от ее жизни. Повлиять на то, что происходит в мире, она не может, а значит и думать об этом не стоит. Это дело политиков, а у нее своих забот хватает. Вот фабрика в предместье Парижа открывается. Оборудование на первое время закуплено, надо проверить, как устанавливают. Как там новая управляющая? Хороших ли мастериц наняла? Пора ассортимент утверждать, материалы закупать… Работы невпроворот. Все, хватит переживать, надо делом заняться.

Софья опаздывала на назначенную ею встречу. Припарковать машину у входа в свой салон не смогла. Это одновременно и вызвало досаду, и порадовало ее. Ведь раз так много машин стоит перед салоном, значит, он пользуется популярностью у состоятельных клиентов. Найдя место на соседней улице, она поспешила, держа в охапке папки с эскизами, пакет с образцами тканей, при этом старалась смотреть под ноги, чтобы не упасть на скользкой мостовой. Не сразу заметила, что рядом мелькают ноги в добротных ботинках и модных широких брюках с манжетами. Подняла взгляд на владельца этой красоты — рядом вышагивал улыбающийся, как ни в чем не бывало, Марк.

— Ну, здравствуй, дорогая!

— И тебе не хворать, — ответила Соня на родном языке, не сбавляя шаг.

— Что? Я не понял.

— Вижу, что не понял. Здравствуй, говорю, — перешла она на французский.

Он галантно распахнул перед ней дверь, она прошла, бросив на ходу «мерси».

— А-а… я хотел бы поговорить, — не ожидавший такого приема Марк попытался ее остановить.

— Не сегодня. Я занята.

— Может быть, вечером?

— Позвони завтра… или, лучше, послезавтра.

Софья уже торопливо поднималась по лестнице, а Марк так и стоял в дверях, растеряно глядя ей вслед.

На следующий день он явился в ее кабинет с коробкой любимых ею конфет. «Ишь ты, змей-искуситель! Знает мою слабость… — внутренне усмехнулась женщина. — Конфеты-то я, конечно, съем, только тебе это не поможет».

— Вот, пришел поздравить тебя с прошедшим Рождеством… и с Новым годом.

— Спасибо. Взаимно. — Софья кивнула, не отрывая взгляд от разложенных на столе бумаг.

Марк, как и в прошлый раз, уселся на край ее стола, сдвинув бумаги в сторону.

— Ты сердишься на меня? Чем я так уж провинился? Да, я улетел на Рождество к своей семье, к своим родителям. Что тут особенного? Мы же договаривались, что каждый волен сам принимать решения. Или ты считаешь, что я обязан отпрашиваться у тебя?

В его голосе звучал вызов. Она подняла на него спокойный взгляд.

— Ого! Нападение — лучший вид обороны? Но зачем передергивать? При чем здесь «отпрашиваться»? Мог бы просто предупредить. Ты исчез в сложный момент без объяснения. Как я должна была это расценить?

— Я просто не хотел усугублять ваш с Пьером конфликт своим присутствием. Решил, что лучше дать вам возможность разобраться в своих отношениях без меня, поэтому исчез на время. Кстати, как там Пьер? Все еще дуется на меня?

— У нас все хорошо. Какие могут быть разборки между матерью и сыном? Конфликты между родными людьми случаются, но ненадолго.

— Прекрасно! Ну что, мир? — Марк протянул руку для рукопожатия. — Давай обсудим это вечером в «Мулен Руж»?

— Нет.

Софья словно не заметила его руки.

— Почему?

— Совместных вечеров больше не будет.

Марк слез со стола, прошелся в задумчивости по кабинету. Софья вновь принялась разбирать бумаги на столе.

— А как же наше сотрудничество, наш контракт?

— Контракт в силе. Деловое сотрудничество и ничего более, мсье фотограф.

Вильсон в задумчивости кивнул и направился к двери.

Соня невидящим взглядом смотрела на одну из бумаг, вновь и вновь перечитывая, но так и не понимая, одну и ту же строку. Она слышала удаляющиеся шаги, сердце ее рвалось следом. Не выдержав, она встала, подошла к окну, выходящему в торговый зал, увидела, как легко сбежал Марк по ступенькам лестницы с галереи, опоясывающей высокое помещение, остановился и глянул на ее окно. Софья отпрянула в сторону, но поздно, он успел поймать ее взгляд, усмехнулся и спокойно направился к выходу.

С этого дня их частое общение возобновилось, но поначалу говорили они только о деле. Марк дарил то цветы, то коробку с пирожными, то корзину с экзотическими фруктами, постепенно отвоевывая утерянные позиции. Отношения становились все более дружескими. Соня стала замечать за собой, что дольше задерживается у зеркала, что невольно кокетничает, ну просто чисто по-женски. А мсье Вильсон все подмечал! И ухаживал все откровеннее. Эта игра постепенно захватила обоих. Зря Соня пыталась себя обмануть, и душа ее, и тело рвались к Марку тем сильнее, чем строже она себе это запрещала. А обида? Ну что ж, искусав ее душу, она поворчала, поворочалась и, шипя, медленно уползла куда-то в глубины сознания.

Шли дни, январская промозглость сменилась первыми ясными днями, предвестниками скорой весны и тепла. Уже веселей чирикали воробьи по утрам, да и само утро начиналось с каждым днем все раньше. Выспавшееся за зиму солнышко спешило согреть замерзший город.

Марк сидел на подоконнике в кабинете Софи, грел спину в солнечных лучах и прислушивался к разговору между хозяйкой дома моды, нотариусом господином Грушевским и недавно принятым бухгалтером господином Мотиным. Оба были из среды русских эмигрантов. Помня, как тяжело пришлось ей самой в чужих странах, Соня старалась, по возможности, поддерживать соотечественников.

Нотариус, Филипп Архипович, был уверенным в себе сравнительно пожилым господином. Бухгалтер, Андрей Кириллович, напротив, был молод и старался хотя бы выглядеть солидно. Марк с интересом наблюдал за его усилиями произвести на мадам Осинсуа благоприятное впечатление.

— Мадам, я проанализировал наши расходы за прошлый год и обнаружил несколько статей, по которым мы можем сэкономить. Вот мои расчеты.

— Вот как? Это интересно. Что вы обнаружили?

— Вот смотрите сами. Мы неоправданно много тратим на цветы для оформления зала, витрин, демонстраций моделей. Причем закупаем их почему-то в Голландии, у некоего ван Аллера. К расходам на цветы прибавляются затраты на их доставку. Мы можем закупать их гораздо выгодней здесь, в предместье Парижа, тогда доставка будет почти бесплатной.

Софья прервала его речь, накрыв его руку своею.

— Дорогой Андрей Кириллович, я ценю ваше рвение и наблюдательность, но цветы мы будем закупать в том же месте и в тех же объемах. Этот вопрос не обсуждается. Давайте посмотрим другие статьи расходов.

В кабинет заглянула Амели, старшая продавщица:

— Мадам, вас в торговом зале ожидает посетитель. Извините, но он очень настойчив и не желает ждать.

— Я занята… Что за посетитель?

— Ваш муж.

— Кто-о-о?!

— Ваш муж. Во всяком случае, он так утверждает.

В кабинете воцарилась тишина, и в этой тишине Софья услышала, как удивленно присвистнул Марк. Она почувствовала внезапную головную боль, потерла виски, потом встала и подошла к окну, выходящему в торговый зал. В разгар дня внизу было довольно многолюдно. Амели встала рядом и указала на господина, сидящего в небрежной позе на обитом бархатом диване. Мужчина своим видом и манерами больше походил на клошара[31], чем на добропорядочного мсье. Узнать в нем Богдана было непросто, но все же, это, несомненно, был он.

Глава 29. Призраки прошлого

Несколько секунд Софья разглядывала это явление, собираясь с мыслями. Потом оглянулась. Четыре пары удивленных глаз выжидательно смотрели на нее.

— Амели, проводите этого мсье сюда, — спокойно сказала она.

Нотариус и бухгалтер, переглянувшись, стали собирать свои бумаги, собираясь покинуть кабинет. Марк, напротив, поудобнее угнездился на своем подоконнике, явно не намереваясь уходить.

— Господа, я попрошу вас задержаться, мне как раз могут понадобиться ваши профессиональные знания. Только прошу вас, до времени не подавайте вида, что знаете русский язык. Филипп Архипович, вы, надеюсь, поймете, когда вам следует вступить в разговор на родном языке. Она улыбнулась, окинув взглядом свою маленькую армию перед предстоящим сражением. А на пороге уже возник Богдан. За его спиной маячило любопытное личико Амели.

В первые секунды нежданный гость смешался, увидев посторонних свидетелей встречи, но потом, видимо, решил действовать по намеченному им плану, театральным жестом раскинул руки и, лучезарно улыбаясь, двинулся в сторону Софьи.

— Дорогая моя женушка, наконец-то я тебя нашел! Сколько лет не виделись! Дай-ка я тебя обниму.

Соня отстранилась, выставив перед собой ладони, указала гостю на стул, сама заняла кресло за своим столом. Богдан пожал плечами, сел, небрежно развалился на стуле, закинув ногу на ногу и, опершись ладонью на стол, принялся барабанить пальцами по его полированной поверхности. Несколько мгновений они разглядывали друг друга. Вблизи перемены в его внешности были еще более разительными. Черты лица утратили былую скульптурную четкость, оплыли. Нос и щеки покрылись сеточкой багровых прожилок. Зубы поредели и пожелтели. Тусклые пряди когда-то шелковистых и волнистых волос уныло свисали, открывая крупные уши. Драповое пальто было хорошего качества, но имело весьма потрепанный вид, из обшлагов выглядывали несвежие манжеты клетчатой рубашки. Неужели это тот самый мужчина, который при первой встрече на корабле показался ей умным, заботливым другом, эдаким своевременным подарком судьбы? И тот, которого она позже столько лет боялась, от которого бежала, куда глаза глядят, спасая свою жизнь? Тот, который снился ей в ночных кошмарах? Это же просто жалкий и наглый тип! Как же он смог тогда так ее запугать, подчинить своей воле? Софья почувствовала неловкость за него перед присутствующими.

— Вот мы и свиделись, моя беглая жена! — прокашлявшись, начал гость, словно не замечая присутствующих. — А ты прекрасно выглядишь, поправилась, похорошела. Не зря я все эти годы скучал по тебе. Искал, и вот, наконец, нашел!

— Ну, это было нетрудно, — Соня указала глазами на торчащий из кармана его пальто свернутый в трубочку журнал, на развороте которого красовалась ее фотография. — Скажи, зачем ты пришел, чего ты хочешь?

— Как чего хочу?! Чего может хотеть законный муж от своей жены? Но… давай обсудим это дома, без посторонних. Наедине, так сказать.

— Какой дом ты имеешь в виду?

— Наш… то есть твой, у меня в Париже жилье слишком… скромное для тебя. Не то что твоя квартира на улице Одеон, — и он самодовольно хохотнул, любуясь произведенным эффектом. — Но ведь у законных супругов все имущество, нажитое в браке, является общим. К тому же мне не терпится познакомиться с сыном. Как и ему, наверняка, хочется познакомиться с отцом.

У Софьи от удивления брови взметнулись вверх.

— Это не твой сын! Ты к нему не имеешь никакого отношения.

— Знаю. Знаю, что ты его нагуляла, но готов простить измену, поскольку несу за тебя ответственность перед Богом. А насчет того, что я не имею отношения к Петру, ошибаешься. Ребенок рожден в браке, следовательно, по закону, он мой сын. Он носит мою фамилию. И незачем мальчику знать о похождениях его матери.

Соня побледнела, вся напряглась, как тигрица перед прыжком.

— Это ты носишь мою фамилию, гражданин Пидпузько. Ты мошенник, обманом женившийся на мне. И не смей соваться к моему сыну! У меня хватит денег, чтобы раскопать твое прошлое, найти причину, почему тебе так необходимо было сменить имя. Сколько ты хочешь за развод?

— Э-э нет! — Богдан покачал перед своим носом пальцем и перешел с французского на русский. — Не для того я спас тебя от голодной смерти на корабле и потом в Стамбуле, не для того столько лет тебя искал. Золотые яблочки созрели на моей яблоньке, а ты — развод. Я на развод согласия не дам. А попытаешься под меня копать, заявлю в полицию, расскажу журналистам, что ты воровка, обокравшая меня. У меня есть документ из Загребской полиции, там на тебя было заведено уголовное дело.

— Я ничего не крала, забрала свои же деньги, мною заработанные, которые ты много месяцев у меня отбирал! — Софья тоже перешла на родной язык.

— Ну-ну, давай, доказывай это всему Парижу. Я от твоей репутации камня на камне не оставлю. Со мной лучше ладить.

Она подавила вспышку гнева, постаралась взять себя в руки, сказала спокойным тоном:

— Ну что же, видит Бог, что я хотела решить наш спор миром, — и обернулась к Марку, сказав по-французски, — мсье Вильсон, пригласите, пожалуйста, дежурного полицейского, я хочу заявить о шантаже.

Марк с готовностью спрыгнул с подоконника и направился к двери. Глаза Богдана зло сузились, Софья увидела снившийся ей много раз волчий оскал. Гость прошипел по-русски:

— Жаль, мало той ночью тебе навешал, надо было больше, чтобы не выпендривалась…

Софья победно улыбнулась и обратилась к нотариусу на русском языке:

— Господин Грушевский, можно ли считать эту фразу, сказанную в присутствии свидетелей, доказательством насильственных действий моего супруга в отношении меня?

— Несомненно, — с готовностью отозвался тот на чистом русском языке. — И господин Мотин, и мсье Вильсон, я думаю, все прекрасно слышали, смогут подтвердить в суде.

— Достаточное ли это основание для расторжения брака без согласия супруга?

— Думаю, да, — кивнул Грушевский.

— Филипп Архипович, я поручаю вам, как своему юристу, этот бракоразводный процесс и готова заплатить ту сумму, которую планировала в качестве отступного господину Осинцеву.

Софья написала на листе бумаги цифры и протянула его нотариусу. Тот глянул на листок, сложил его, положил в нагрудный карман и довольно кивнул.

Богдан растерянно переводил взгляд с одного участника разговора на другого, уже понимая, что сболтнул лишнего и оттого проиграл.

— А вам, господин Пидпузько, я согласна выплачивать небольшую ренту в благодарность за то, что вы, действительно, спасали меня на корабле и в Стамбуле, но при условии, что вы вернете себе прежнюю фамилию и навсегда исчезнете из моей и Петиной жизни. Сумму мы обговорим с моим бухгалтером после развода.

В кабинет заглянул Марк:

— Полиция прибудет с минуты на минуту.

— Я думаю, мы уже обо всем договорились, — Софья вопросительно посмотрела на Богдана, тот хмуро молчал. — Либо ты, дражайший супруг, выслушиваешь предложения моего нотариуса, либо объясняешься с полицией.

— Вот только давай без ажанов… — пробормотал гость.

— Вот и славно. Марк, дорогой, извинись, пожалуйста, перед полицейским и поедем ужинать.

Богдан вскинул удивленный взгляд на жену, на мсье Вильсона, переменился в лице, сказал зло:

— Эх, надо было в Стамбуле отправить тебя на панель, как вначале планировал. Или продать в гарем. Зря пожалел. Шалава.

Он встал и, не прощаясь, вышел вслед за Грушевским.

Вернувшийся в кабинет через несколько минут Марк, обнаружил Софью стоящей перед окном. Обхватив себя руками, она смотрела на прощальные отблески закатного солнца над крышей дома напротив, на спешащих по своим делам прохожих, на вереницу машин. Несмотря на все ее самообладание, внешнее спокойствие, минувшая встреча и сам разговор дались ей нелегко, она выглядела совершенно опустошенной. Жалость кольнула его в сердце и растопила весь сарказм приготовленной фразы. Он подошел сзади и молча обнял женщину за плечи. Она доверчиво откинула голову назад, на его плечо. Так и стояла в кольце его рук, словно найдя в нем опору.

— Что же ты мне ничего не рассказала о своем замужестве? Ни словом не обмолвилась. Я бы помог найти этого типа и развестись с ним, — укоризненно сказал Марк, нарушив затянувшееся молчание.

— Ты же тоже ни словом не обмолвился, что женат, — устало усмехнулась Софья.

Марк развернул ее к себе лицом.

— Откуда ты узнала? То есть… я хотел сказать… О боже!…

— Да не узнала, а поняла. Это же очевидно, — ответила Соня, а про себя подумала: «Ай да Маргарита! Как в воду смотрела…».

— Погоди, погоди, дай собраться с мыслями… Похоже, нам пора поговорить откровенно, выложить карты на стол. Давай пойдем, где-нибудь посидим. Работать ни мне, ни тебе сегодня уже не удастся. Закрывай свой кабинет, и пошли. Есть тут неподалеку уютный ресторанчик. Кстати, ты и сама предложила мне пойти поужинать.

Через полчаса они уже сидели за столиком, отгороженном от посторонних глаз широкими листьями растущей в кадке пальмы. Оба не знали, как приступить к нелегкому разговору, поглядывали друг на друга, на синеющие за окном сумерки, на первые капли дождя, сбегающие по стеклу.

На небольшую эстраду взошел саксофонист. Помещение наполнилось тягучими, сладко-тревожными звуками. Следом поднялась певица, открытое платье винного цвета плотно облегало полную фигуру женщины цветущего возраста. Ее низкий, чуть хрипловатый голос влился в мелодию саксофона, обволакивая сознание, унося души слушателей из обыденности в мир грез.

Официант принес бутылочку кавальдоса, и после пары рюмок завязался, наконец, откровенный разговор, словно открылись запертые до сего дня двери в прошлое.

Марк рассказал, что в самом начале своей карьеры вел весьма свободный образ жизни. Подружки, они же натурщицы, сменяли друг друга, пока одна из них не объявила ему о своей беременности. Девушка была из семьи норвежских эмигрантов, беспечна, хороша, имела безупречную фигуру, он был в очередной раз влюблен и поэтому легко согласился на брак. Тем более, ее родители давали за ней кое-какое приданое. Довольно скоро Марк понял свою ошибку. Бригита оказалась вздорной, капризной дамочкой, обожающей бесконечные выяснения отношений. Домашние сцены наполняли ее жизнь смыслом. Вопрос «ты меня, правда, любишь?» вызывал у него зубовный скрежет. И он бы давно сбежал от такого «семейного счастья», если бы не рождение дочки.

Эмили, так они назвали девочку, завоевала его сердце сразу и навсегда, стоило только ему взять ее теплое тельце на руки, ощутить биение маленького сердечка, заглянуть в голубые глазки. Дочка примирила его с супругой, поскольку малышке необходима была мать. Чтобы не разрушить беззаботный счастливый мир девочки, Марк терпел театр, в который превратилась их семейная жизнь. До поры до времени. Когда стало совсем невмоготу, уехал на заработки во Францию. Он надеялся, что когда Эмили подрастет, станет самостоятельной, она согласится переехать к нему, поскольку Париж — самое притягательное место в глазах всех юных леди.

Бригита на удивление спокойно восприняла его отъезд. Похоже, что втайне нашла ему замену. Тем не менее, она требовала соблюдения внешних приличий, грозя ему лишением возможности видеться с дочерью. Развод она категорически отвергала. В его жизнь во Франции она совершенно не вмешивалась, как и он в ее существование в Канаде. Такая взаимная свобода была комфортна для обоих, примирила супругов настолько, что они стали почти друзьями. Два раза в год, на Рождество и день рождения Эмили, Марк летал домой, добираясь сначала до Лондона, потом до Дублина, оттуда через Атлантику в Нью-Йорк, а там уже рукой подать до Монреаля. Это было довольно рискованное и дорогое путешествие, но Марка это не останавливало — его ждала дочка.

Выслушав историю эмиграции и замужества Сони, Марк удивился:

— Но, послушай, ты же не являлась подданной Турции, ты не мусульманка, и вполне могла покинуть страну самостоятельно, по своим документам! Для этого тебе надо было просто самой купить билет на пароход, в крайнем случае обратиться к властям, хоть в ту же мэрию. Богдан воспользовался твоей неопытностью. Как этот подлец сумел сделать тебя столь зависимой?! А проезд был оплачен деньгами, вырученными от продажи твоих драгоценностей? И проживание в гостинице тоже? Ничего себе!… Так это получается, что ты вывезла его в Европу, а не наоборот!… Вот мошенник!

— Ведь я поверила в искренность его стремления помочь мне, в то, что нуждаюсь в его защите и покровительстве. Нас так воспитывали, что женщина в безопасности только рядом с мужем. А оказывается, что он поначалу там, на корабле, планировал использовать меня в качестве проститутки, продать в стамбульский гарем или бордель. Хорошо хоть эти планы не осуществил…

Марк вновь и вновь наполнял рюмки, бутылка кавальдоса постепенно пустела. Томные мелодии дуэта певицы и саксофона смывали остатки обид, осторожности, внутренних запретов. Соня осознавала, что вновь вступает на зыбкую почву, но ей уже было все равно. Его ласковый взгляд, сильные теплые руки манили, словно бабочку свет лампы в сумерках…

Проснувшись от солнечных лучей, она увидела ничем не занавешенное окно, большое, во всю стену, почти до пола. Незнакомая комната с оштукатуренными стенами. По стенам развешены многочисленные фотографии. Прямо напротив кровати висит большой ее фотопортрет, копия той самой, памятной, фотографии с показа у Скьяпарелли. Софья села, пытаясь оглядеться, но комната поплыла перед глазами, ее замутило, виски стиснула боль. Она со стоном опустилась обратно на постель. Над соседней подушкой поднялась всклокоченная голова Марка.

— Что? Тебе нехорошо? Ничего, сейчас исправим это дело. Многовато кавальдоса оказалось… с непривычки, — он взял со стремянки, стоявшей возле кровати вместо столика, пустую бутылку, — да еще шампанского добавили…

Марк вынырнул из-под одеяла, потянулся и, небрежно обернув бедра полотенцем, принялся варить кофе. Софья молча смотрела на его стройное мускулистое тело, слушала бодрый, такой знакомый голос, и тот факт, что он чужой муж, а она все еще чужая жена, уже не имел для нее никакого значения.

Комната-студия оказалась жилищем Марка. До этого дня Софья здесь не бывала, они встречались в отелях, в ее квартире. Теперь она поняла почему. На стенах были развешаны многочисленные фотографии девочки лет семи-восьми, явно озорницы с ангельской внешностью. На некоторых фото она была запечатлена рядом с красивой женщиной, высокой, стройной, с безупречными ногами. Эмили унаследовала черты лица как от отца, так и от матери. Девочка нежно обнимала мать за шею. На одной из фотографий Эмили держала за руки обоих родителей, и счастливая улыбка светилась на лукавой мордочке. Соня поняла, эта маленькая девочка — самая прочная связь между Марком и Бригитой. Да она и не собиралась покушаться на целостность их семьи. Просто приняла ее существование как факт. Ее отношения с Марком — это одно, а отношения в семье Вильсонов — это другое. В разных плоскостях. Что же поделаешь, если они все не могут друг без друга?

Глава 30. Любит? Не любит?

Прошло около года. Зимним утром Софья не спеша ехала вдоль набережной Сены, любуясь покрытыми инеем деревьями. Еще вчера их обнаженные ветви жалобно метались под порывами ледяного ветра, а сегодня они оделись в пышный серебристый наряд и словно светились на фоне низкого серого неба. Выпавший за ночь снег преобразил улицы. Казалось, что свет исходит не с небес, а от этого белого покрывала. Заснеженный Париж так напомнил Соне родной Петербург! Словно на минутку вернулась ее беззаботная юность… Захотелось поделиться этим настроением. С кем? Ну конечно с Марком! Благо улица Совиньи совсем рядом, небольшой крюк. Заодно проведает любимого, он уже неделю не звонит и не приезжает. В последнее время у него много заказов. Это, конечно, радует, но… ей так не хватает его тепла.

За прошедший год их отношения устоялись, стали привычными, былые страсти улеглись, сменившись приятным ощущением стабильности, душевной близости. Софья не ревновала Марка к жене и дочке, это была другая сторона его жизни, которая ее не касалась. Марк помог ей пережить нервный, неприятный развод с Богданом. Слава Богу, это все позади. Софья решила отступные, обещанные ею бывшему мужу, не отдавать наличными, а перечислить на специальный счет в банке, с которого ежемесячно оплачивалось его проживание в сельской гостинице в живописном уголке Бретани, подальше от Парижа. Для художника это местечко просто клад! А картины вполне можно продавать туристам, посещающим соседний Нант. Марк помог ей договориться с Богданом, вынудив его подписать контракт, по которому тот обязался больше в жизни Софьи не появляться.

Петя смирился с присутствием мсье Вильсона, хотя сколько-нибудь дружеских отношений между этими двумя дорогими Софье мужчинами так и не сложилось. У сына на первом месте теперь были друзья, подружки. Их компания для него стала куда более притягательной, чем семейные поездки за город по выходным. А Марк больше не делал попыток сблизиться с Петей. Мистер, как его прозвал Петя, по-прежнему жил на своей территории, встречаясь с Софьей по воскресеньям, проводя вместе свободные вечера или обсуждая рабочие моменты в ее доме моды. Обоих устраивали такие свободные отношения, в их кругах это было нормой.

Итак, Софья припарковалась перед фотоателье друга и в самом прекрасном настроении вошла внутрь. Марк был занят, проводил фотосессию. Увидев подругу, улыбнулся.

— Привет! Рад тебя видеть. Проходи. Я скоро заканчиваю, ты пока кофе свари, ладно?

Сонечка кивнула, прошла вглубь помещения, на ходу снимая перчатки, шубку, шляпку, поставила чайник на газовую горелку, огляделась в поисках турки. По всей мастерской на натянутых веревках сушились снимки, пленки. На столе были разложены фотографии. Одна из них привлекла Сонино внимание: девушка экзотической внешности, видимо, креолка с томным призывным взглядом. Изящная свободная поза, легкая туника обнажает смуглое плечо. Вот еще фотография этой натурщицы, и еще… и еще… А вот и не студийные фото. Эта же девушка рядом с машиной Марка где-то за городом. Дорога, заснеженный перелесок, мельница вдалеке. Соня узнала это место. Там неподалеку мотель, в котором они с Марком не раз останавливались. А вот карусель на Монмартре, она хохочет, держась за столбик. А вот за столиком кафе кокетливо выставила стройную ножку… Да тут полная папка снимков этой креолки! Сердце Сони тревожно заныло. Она не заметила, в какой момент вошел Марк. Он забрал у нее из рук фотографии, сунул в папку, а папку бросил в ящик стола. На миг на его лице промелькнула досада, тут же сменившаяся обычной обезоруживающей улыбкой. Но Софья все увидела и поняла.

— Красивая девушка. Натурщица? — спросила она как можно спокойнее.

— Да. Обычные красотки уже всем надоели, а у этой запоминающаяся внешность, заказчики рекламы падки на такое.

— Где ты ее нашел?

— Не помню. Где-то на показе встретил. Да хватит уже о ней, давай лучше кофе выпьем. Устал… Ты, конечно, его так и не сварила. Ладно, я сам. Посиди и ничего не трогай.

Наигранная беспечность его тона лишь подтвердила ее догадку.

— Что-то мне кофе расхотелось… Да и пора мне. Вижу, у тебя все в порядке, здоров, делом занят… Поеду, пожалуй.

— Ну, как хочешь. Пока. Увидимся.

Проехав несколько кварталов, Соня была вынуждена остановиться. Слезы застилали глаза, руки дрожали. Она сидела в машине и наблюдала, как дворник сгребает широкой лопатой мокрое грязное месиво, в которое превратился недавний чистый снег. В голове всплыла небрежно брошенная фраза Марка: «…не помню, где-то на показе встретил…». Так же, наверное, он и о ней, Софье, говорит. Сказка кончилась, как рано или поздно кончаются все сказки. Мир вокруг изменился, и как ей теперь в нем жить? И ведь даже посоветоваться не с кем! Была бы Маргарита рядом… Точно! Маргарита, вот чей совет ей сейчас необходим. Ее трезвый практичный ум поможет обрести ориентиры в этом новом мире. Софья промокнула слезы и повернула в сторону дома.

Поднимаясь по лестнице, она услышала громкую музыку, доносившуюся из… ее квартиры. В прихожей обнаружила брошенную как попало обувь, на вешалке груду чьих-то пальто вперемешку с шарфами. Музыка, голоса, смех раздавались из комнаты сына, который в это время должен был находиться в гимназии. Софья заглянула к Пете. Две девчушки и двое парнишек сидели на диванных подушках, брошенных на ковер, и, громко споря, листали какой-то журнал, еще один юноша, пританцовывая и подпевая, крутил ручку патефона, Петя рылся в сваленных в кучу на столе патефонных пластинках.

— Что здесь происходит? — ей пришлось повысить голос, чтобы быть услышанной. — Почему ты не на уроках?

Все головы повернулись в ее сторону, несколько пар глаз воззрились на нее так, словно она была привидением.

— А ты почему не в своем салоне? — после секундного замешательства нашелся сын.

— А у меня сегодня день открытий, — пожала плечом Софья и поманила Петю пальцем, — можно тебя на минуточку?

Тот, помедлив, отложил пластинку и нехотя последовал за ней в гостиную.

— Итак, я жду объяснений! — как можно строже спросила Софья.

— Да ничего особенного. Учитель заболел, последние уроки отменили. На улице холодно, я и пригласил друзей послушать новые пластинки… А что, нельзя? Я же тебе не запрещаю приглашать твоего Мистера.

Волна гнева, досады вскипела в ее душе и выплеснулась совсем не на того, кому предназначалась.

— А я тебе запрещаю! Запрещаю без моего ведома приводить в мой дом посторонних! Устроили здесь сборище!

В раздражении Софья повысила голос. В прихожей послышалась возня, затем хлопнула входная дверь. Удивление на лице сына сменилось обидой.

— Пришла, наорала, всех моих друзей разогнала… За что?! Что плохого я сделал? Это же и мой дом тоже. Что же мне, в подворотнях с друзьями время проводить? Да ну тебя! Что ты понимаешь… Для тебя шляпки важнее человека…

Петя ушел в свою комнату, зло хлопнув дверью. Соня без сил опустилась в кресло. Ей стало стыдно. Обиду на любовника сорвала на сыне! А ведь Петя прав, ничего плохого он не сделал. Не хватало еще поссориться с сыном. Нет, ей определенно надо привести свои чувства и мысли в порядок. «Еду к Маргарите, прямо сейчас, не откладывая на завтра, пока еще что-нибудь не натворила», — решила она и пошла собираться.

Перед уходом, уже остыв, постучалась к сыну.

— Сынок, извини меня, я была неправа, просто у меня неудачный день сегодня. Я собираюсь съездить к ван Аллерам, составишь мне компанию?

Послышался звук отодвигаемого стула, на пороге возник Петя.

— Ма, ты что? Дело к вечеру, ты же засветло не доедешь! Завтра с утра отправишься. Я не могу, мне утром в школу.

— Ничего, я дорогу хорошо знаю, доберусь и в темноте. Не могу откладывать, мне завтра к ночи надо вернуться.

— Да что у тебя случилось-то? Сама не своя какая-то…

— Ничего особенного, просто с крестной твоей поговорить надо.

— Угу, понятно… с Мистером своим поссорилась. И все-таки, отложила бы до утра.

Но Соня не могла оставаться дома, ее душевное состояние требовало активных действий, какой-то цели. Такой целью стал разговор с подругой. Да и сама езда за рулем помогала успокоиться, привести мысли в порядок. И это хорошо, что Петя с ней не поехал, думала она дорогой, ей нужно побыть одной. А все-таки, какой у нее славный сын! Не держит зла, не копит обиды, прощает ей все ее педагогические промахи. И Марка ей прощает, и ее вечную занятость. Непросто ему с такой матерью.

Негромко звучало радио, мирно урчал мотор, Соня гнала машину по замерзшей дороге, чувствуя, как постепенно успокаивается буря в душе, упорядочиваются мысли. А вот за пределами машины, наоборот, погода портилась. Поднявшийся ветер гнал поземку перед капотом, легкий снежок усиливался с каждой минутой, превращаясь в метель. Смеркалось. Дворники на стекле не справлялись с таким количеством снега, видимость становилась все хуже. Соня почувствовала беспокойство. Пожалуй, сын был прав, не стоило выезжать в дорогу так поздно, надо было подождать до утра. Снег залепил дорожные указатели, ориентироваться в сгущающейся темноте становилось все сложнее. Софья тревожилась, не хватало еще заблудиться или съехать в кювет и застрять! Свет фар встречных машин помогал ей находить дорогу, но они попадались так редко. Остановиться, переждать непогоду? Но тогда она явится к Аллерам за полночь. Переночевать в машине? С выключенным двигателем замерзнешь, а с включенным сожжешь весь бензин, как потом дальше ехать? Софья гнала машину, напряженно вглядываясь в пятно света от фар, боясь пропустить нужный поворот в этой снежной круговерти. Во двор Аллеров въехала уже совсем обессиленная и буквально выпала в объятия изумленной Маргариты. Та без лишних слов провела ее в дом, захлопотала вокруг, раздевая, растирая озябшие руки и ноги, собирая поздний ужин. Накормив, усадила в продавленное кресло перед камином, принесла кружку с грогом, плед и только после этого приступила к расспросам.

— Как там мой крестник? — начала она осторожно.

— С Петушком все в порядке. Бог дал мне сына, которого я не заслуживаю, — вздохнула Соня.

— Таки уж и не заслуживаешь… Как дела в твоем салоне?

— Неважно, как у всех домов моды сейчас. Обстановка сама знаешь, какая неспокойная. Там война, здесь не пойми что. Состоятельные клиенты уезжают кто в Англию, кто за океан, подальше от этого котла. Фабрика выручает, если бы не доход от продажи недорогих шляп, пришлось бы закрывать салон. Как хорошо, что я догадалась и успела ее открыть!

Маргарита удовлетворенно кивнула и продолжила:

— Что нового у твоего канадца?

— У Марка? Новая любовница…

Подруга, казалось, ничуть не удивилась.

— Угу, понятно. Ну, давай, рассказывай, не делай мне нервы. Что у вас стряслось?

Софья рассказала о своем сегодняшнем открытии. Маргарита слушала внимательно, не перебивая вопросами. Да, собственно, и рассказ оказался совсем коротким, весь ворох переживаний уместился в несколько фраз.

— Понятно, — кивнула хозяйка дома, когда гостья замолчала. Она встала, разворошила угли в камине, подлила грог в кружки и вновь уселась рядышком с подругой.

— И шо тут удивительного? Вполне мужской поступок. Пора бы уж снять розовые очки, не институтка, я чай. Они же все такие, от природы. Или ты думала, он жене с тобой изменяет, а тебе, такой расчудесной, изменять не будет? Они же с возрастом не меняются, до старости в поиске, на каждую юбку стойку делают.

— Что ты говоришь? Все… а твой Патрик? Кстати, где он? Спит уже?

— А что мой Патрик? Слава Богу, нормальный здоровый мужик. В город вон уехал, сказал, что в лавку, а там кто его знает, зачем… А то ты не замечала, как он порой на тебя глядит? Как кот на сметану.

— ???

— Шо ты на меня так смотришь? Правда, что ли, не замечала? Просто он же не дурак, понимает, шо здесь у него ничего не выгорит, да и я начеку, вот и ведет себя порядочно.

Маргарита помолчала, подлила грог в кружки.

— У нас тут на соседней ферме фрау одна овдовела. Смотрю, мой зачастил, то забор ей поправит, то досочку прибьет. Помощничек жалостливый…

— И что ты сделала?

— Я? Наварила борща с пампушками, как он обожает. Женевер, который сама на можжевеловых ягодах настаиваю, поднесла. Мазь на травках приготовила, растерла его больные ноги. Потом вспомнила свою профессию, ублажила, как самого денежного клиента, а когда он совсем разомлел, села рядышком и сказала: «Любимый мой муж, еще раз увижу тебя на соседском подворье, и не будет тебе больше ни борща с пампушками, ни мази, ни ласки моей. Пусть тебя эта доска ублажает и кормит гороховым супом. Один раз предупреждаю. А ты меня знаешь!». И как бабушка отговорила! Таки я его там больше не наблюдала.

Софья расхохоталась, на душе у нее посветлело.

— Ну а мне что делать? Я борщ с пампушками не осилю. И в любви твоего опыта у меня нет.

— Это ничего, научу, если хочешь. Только ты главное пойми, стоит ли твой Марк таких стараний. То, шо на красивых девушек падок, это нормально, это не страшно. Главное, разберись, как он к тебе относится. Если дорожит вашими отношениями, если заботлив, спешит на помощь в трудную минуту, то на все остальное таки можно закрыть глаза… Ну не совсем, конечно, контролировать надо… Но сцены устраивать точно не стоит. Похитрее быть надо, тоньше действовать. Пойми, шо его в тебе привлекает, на этом и играй. А если ему твои переживания, проблемы безразличны, если думает только об удовлетворении своих желаний, то не стоит тратить силы и время, бросай без сожалений… Э, да ты совсем засыпаешь! Еще бы, столько часов за рулем. Пойдем-ка, постель тебе постелю. Завтра поговорим.

Утро выдалось солнечное, тихое. Погода вела себя, словно капризный ребенок, который с вечера не давал уснуть семье, а спозаранок невинно хлопает заспанными глазками и улыбается. Подруги прогулялись вдоль берега моря, продолжили вчерашний разговор. Софья слушала и думала, что не она, хорошо образованная, успешная женщина чему-то учит Маргариту, а эта простая, не очень-то и грамотная фермерша, преподает ей такие важные уроки жизни, удивлялась ее житейской мудрости, наблюдательности, умению понимать людей. А если бы у Маргариты была возможность получить настоящее образование, кем бы она могла стать? Или без жестоких тычков судьбы лицом в грязь ничего особенного из нее бы не вышло?

Уезжала Соня от подруги уже в другом настроении, ситуация больше не казалась ей катастрофой. Выруливая с подворья, в зеркальце глянула на вышедшую ее проводить Маргариту. Та, стоя на обочине, мелко крестила машину вслед. Такой она ей и запала в память навсегда: статная женская фигура в наброшенной на голову клетчатой шали, озаренная неяркими лучами зимнего солнца, с поднятой в крестном знамении рукой. Неясная тревога кольнула иголочкой, но другие мысли быстро вытеснили ее. Если бы она знала, что видит любимую подругу в последний раз!

Под мерное урчание мотора и обрывки музыки, прорывающиеся сквозь треск и шипение радио, думалось хорошо. Пока доехала до Парижа, все в ее голове и душе разложилось по полочкам. Больше никакого хаоса, весь хлам, все лишние эмоции выброшены, во всем полный порядок, как она любит.

Петя был дома, сидел за своим письменным столом над книгой и что-то чертил на листах бумаги. Переодевшись в удобную домашнюю одежду и наскоро поужинав, Софья подошла к сыну, положила руки на его плечи, поцеловала в светлую макушку.

— Ты чем занят? Что читаешь?

Тот показал обложку книги. «Основы аэродинамики», — прочитала Софья.

— Ма, тебе это неинтересно. Не отвлекай.

— А тебе интересно?

— Да, очень, — буркнул Петя, не поднимая головы.

— И ты что-то тут понимаешь?

— Честно говоря, не все. Но тем интереснее. Хочется понять. Не отвлекай, ладно?

— Ладно, ладно. Я просто молча посижу рядом. Соскучилась по тебе.

Она взяла яблоко из вазы, забралась с ногами на софу и принялась разглядывать сына. Как он вырос! Через пару недель ему исполнится четырнадцать, а выглядит как шестнадцатилетний парень: крупный, высокий. Усы пробиваются, голос уверенно басит. Волосы стали жесткие, стоят ежиком надо лбом, точь-в-точь как у отца. Вот постоянное напоминание об Иржи! А в голове и в поведении такой же пацан, как его сверстники, то и дело в какие-то авантюры ввязывается. Это несоответствие внешнего облика и внутренней детскости удивляет малознакомых людей. Да что говорить о посторонних, она и сама порой теряется от его мальчишеских шалостей. А то вдруг сын удивит вполне взрослым суждением. И этот его интерес к серьезной книге…

Соня взяла в руки валяющийся на полу возле софы журнал, раскрыла наугад — опять самолеты, двигатели какие-то. Взглянула на Петю. Круг света от настольной лампы, склоненная над листками бумаги голова, быстрый взгляд в ее сторону, промелькнувшая улыбка… Как все это знакомо, словно она это уже проживала… Ну да, вот так же она приходила в кабинет Иржи в начале их жизни в особняке. Он был занят своими бумагами и лишь изредка взглядывал на нее, дарил улыбку и снова погружался в свой мир. А она сидела с книгой в кресле и смотрела на него… Ощущение было столь реальным, что ей почудилось, что за окном Прага, а не Париж.

— Да, ма! Тут твой Мистер телефон оборвал, раз пять звонил вчера и сегодня. Ты что, не сказала ему, куда поехала? — спросил сын, не отрывая взгляд от чертежей.

— Не сказала. А ты сказал, где я?

— Не-ет. Сказал, что не знаю. Что меня дома не было, когда ты уезжала. Раз ты сама ему не доложилась, значит и мне не следует. Сами разберетесь…

— Молодец! Правильно рассудил. Давай-ка спать ложиться, утро вечера мудренее.

Глава 31. Крах

Амели, с красными от слез глазами, упаковывала нераспроданные шляпки в картонки. Софья составляла картонки в большие коробки, маркировала их. Еще одна помощница сортировала коробки согласно маркировке. Остатки коллекции в спешке были проданы за бесценок в другие дома моды, модные магазины. Большую часть шляпок скупил Люсьен Лелонг, несколько шляпок отправлялись к мадам Шанель и к мадам ле Монье. То, что продать не удалось, Софья распорядилась вывезти в свою квартиру. В мастерской демонтировали оборудование, также наспех проданное по бросовым ценам, из торгового зала выносили и грузили в фургон обитую красным бархатом мебель, портьеры, люстру, бра, зеркала. Когда эта работа была окончена, бывшая хозяйка в последний раз обошла помещение. Пустые стеллажи, голые витрины с остатками конструкций, обрывки упаковочной бумаги на затоптанном полу, на обоях выделяются пятна на месте снятых зеркал — жалкие следы былого блеска. Модный салон мадам Софи Осинсуа прекратил свое существование.

Софья вышла на затемненную улицу, всей кожей ощутила вечернюю прохладу, такую приятную после жаркого дня, вдохнула аромат роз, принесенный ветерком. Завтра она, по настоятельному совету мсье Вильсона, подпишет контракт о продаже своей шляпной фабрики, переведет вырученные средства в американский Chase bank, и больше ее во Франции ничего удерживать не будет. Кроме любви к Парижу. А что ждет их с сыном впереди? Вновь чужая страна, чужая культура, чужой язык, чужие люди вокруг? Снова начинать все с нуля? Только ей ведь уже не двадцать пять и даже не тридцать лет, а сорок четыре. Хватит ли сил?

Полгода тому назад ей и в голову не могло прийти, что события примут такой оборот. Тогда ее мысли были заняты изменой Марка, казалось, что ничего хуже этого произойти с ней не может. После разговора с Маргаритой Соня решила не предпринимать резких шагов, дать возможность событиям развиваться своим чередом. Но какие бы решения она не принимала, ее отношение к любовнику изменилось. Теперь она смотрела на него без розовых очков, уже ясно понимая, что он за человек. Она чувствовала себя птицей, лишившейся способности летать.

Марк ждал выяснения отношений, упреков, может быть, слез, но ничего подобного не последовало, Софья была такая, как обычно. Разве что более сдержанная, менее открытая и непосредственная, чем раньше. Он, конечно, чувствовал себя виноватым, но лишь в том, что был неосторожен с фотографиями Наоми. Не следовало держать их на своем столе. В самой же интрижке с красивой креолкой, равно как и в других своих приключениях, ничуть не раскаивался. Это его развлекало, будоражило, позволяло чувствовать всю полноту жизни. Он полагал, что имеет право жить, как ему хочется.

Софья, конечно, занимала особое место в его мыслях. Связь с ней повышала его статус в тех кругах, куда он стремился. Она была его удачей, билетом, открывающим нужные двери, позволяющим получить выгодные заказы. Кроме того, Марк искренне к ней привязался, ни с одной другой женщиной ему не было так легко и комфортно. Она стала его берегом, к которому он неизменно и охотно причаливал после своих вольных заплывов. Он никогда не задавался вопросом, любит ли ее, хотя много раз произносил это слово. Да и что такое любовь? Кто его знает… Но ее дела, здоровье, будущее определенно не были ему безразличны. В общем, и Софья, и Марк не намерены были терять друг друга, поэтому внешне в их отношениях все осталось по-прежнему.

Когда мсье Вильсон понял, что большой войны в Европе не избежать, что вот-вот она захлестнет и Францию, он принял решение сворачивать свой бизнес и возвращаться, пока это возможно, в Канаду. Просто уехать и бросить Софью на произвол судьбы он не смог, предложил ей последовать его примеру.

— Ты предлагаешь нам с Петей лететь с тобой в Канаду? — уточнила Софья.

— Я не думаю, что Канада — это то, что тебе нужно. Тебе больше подойдет Америка. Именно там ты сможешь развернуть свой бизнес. Я помогу тебе перебраться и зацепиться на первых порах.

— Ты собираешься лететь с нами в Америку?

— Я же сказал, помогу на первых порах. А так у меня в планах вернуться к родным, взять в свои руки семейный бизнес… Отец состарился, просит помочь… Дочка подрастает, скучает.

— Я поняла. Лети один. Я здесь пустила корни, здесь мое дело, мне незачем лететь за океан.

Марк медлил с отъездом, надеясь убедить Соню. Она и сама видела, что обстановка нагнетается с каждым днем. Прежде немецкие национал-социалисты, поддерживая семейные ценности, вызывали даже некоторую симпатию у многих в Европе, в том числе и у Сони. Однако, после оккупации Польши, Норвегии, Дании стало ясно, что решать свои проблемы фашисты намерены за счет соседей. То, что видели в кинохронике, о чем писали газеты, внушало страх. Париж напоминал растревоженный муравейник. Полки магазинов пустели, на запертых дверях белели бумажки «закрыто», следом за магазинами часть предприятий тоже сворачивали работу, состоятельные люди выводили свои капиталы в Америку, Швейцарию, а следом уезжали сами. Жители северных провинций перебирались в Париж, и дальше, к Пиренеям. Десятого мая французов ошеломило известие о вступлении немецких войск в Бельгию, следом в Голландию и Люксембург. Через четыре дня Голландия капитулировала, фашистские войска вышли на границу с Францией. Пожар был уже на пороге.

Марк объявил Софье, что больше откладывать свой отъезд не может, и в последний раз предложил свою помощь.

— Ты понимаешь, что война неизбежна? Ты понимаешь, что скоро здесь будут гитлеровские войска? Подумай о сыне!

— Ему всего четырнадцать…

— Ему УЖЕ четырнадцать! Оглянуться не успеешь, как его поставят под ружье и отправят воевать куда-нибудь… в твою Россию.

— С Россией они не рискнут воевать…

— Это пока. Сейчас они всю Европу подомнут, заставят на себя работать, а потом вооружат всех, кто способен держать оружие, и двинут на Россию. Именно там их интересы: земли, природные богатства… Заваруха только начинается, попомнишь мои слова, да поздно будет.

И Софья решилась. Страх за судьбу сына заставил ее спешно продать за бесценок свое детище, ее гордость, результат стольких трудов — ее модный салон, а следом и шляпную фабрику, решиться на перелет за океан, в полную неизвестность. Марк, давно продав свое фотоателье, целиком занялся ее делами. Лететь решили через Лиссабон, так как путь через Лондон был уже слишком опасен. Билеты были куплены на одиннадцатое июня, а десятого немецкие войска перешли границу с Францией.

Утро Софья провела в банке, переводя деньги в Америку на свой счет в Chase bank, домой вернулась к обеду. Вот-вот должен был приехать за ними Марк. Чемоданы стояли наготове в прихожей. Она наскоро приготовила бутерброды, чай, позвала сына. Ответа не последовало. Соня заглянула в его комнату — пусто. Взгляд упал на белый конверт, прислоненный к настольной лампе. От предчувствия беды перехватило дыхание. Осторожно, словно змею, взяла в руки послание, опустилась на стул.

«Мамочка, прости меня! Не могу я в такое время бежать из своей страны, словно трусливая крыса. Я ухожу добровольцем сражаться с оккупантами. Ты сама говорила, что выгляжу я на все восемнадцать, поэтому подправил метрику. Надеюсь, возьмут. Ты учила меня быть сильным и смелым, так что пойми и не ругай меня. Я обещаю тебе, что буду осторожным и обязательно вернусь с победой. Фашисты не пройдут!

До свидания.

Я тебя очень люблю».

Соня в оцепенении несколько раз перечитала письмо, потом вскочила, выбежала из дома, заметалась по мостовой, пытаясь сообразить, куда бежать. Кто-то из прохожих подсказал, где находится ближайший мобилизационный пункт. Однако там она застала только несколько плачущих женщин на опустевшем дворе, машины с новобранцами уже ушли. Оглушенная свалившейся на нее бедой, Софья вернулась домой. Зашла в комнату сына, села на его кровать, погладила его подушку. Всего несколько часов назад на ней лежала его голова… Ах, если бы можно было вернуться в сегодняшнее утро! Удержать, отговорить! Если бы она была внимательней, догадалась бы, что Петя задумал! Знать бы, где он сейчас, ее Петушок! Помчаться бы следом, догнать, убедить!… Но нет, ничего не вернешь…

В тишине квартиры оглушительно зазвенел дверной звонок. Соня бросилась к входной двери. Ну конечно, Петю не взяли, ведь он совсем еще ребенок! Это он вернулся! За дверью стоял улыбающийся Марк.

— Вы готовы? Машина у парадного, — и крикнул вглубь квартиры, — Пьер, поторапливайся! До вылета два часа!

— Пети нет, — глухо сказала Софья и протянула Марку конверт.

Он пробежал письмо глазами.

— Черт! Глупый мальчишка! Черт! Черт! Патриот выискался! У нас даже нет времени его искать, самолет через два часа! Да и где его теперь найдешь… И отложить вылет невозможно, последним рейсом, надо полагать, улетаем. Делать нечего, летим без него. Где твои чемоданы?

— Я никуда не лечу. Лети один.

Соня взяла из рук Марка письмо сына, отошла к окну.

— Софи, но… это невозможно! Как и, главное, зачем ты останешься здесь одна? Как ты будешь жить без меня, без денег, в воюющей стране?! Все твои деньги уже в Америке, ты их не вернешь сюда!

Соня пожала плечами.

— Не знаю. Однажды я уже бежала из своей страны. Спасая себя, потеряла всю свою семью. Навсегда. Если улечу сейчас, никогда больше не увижу сына. Я буду здесь ждать его.

— Извини за прямоту, мало шансов, что дождешься. Зато много шансов, что погибнешь сама.

— Ты представь на месте моего сына свою дочь.

Марк осекся. Минуту помолчал в раздумье, потом глянул на часы и заторопился.

— Больше не могу задерживаться. Прости, я лечу один. Иначе может случиться, что и я свою дочь никогда не увижу. Видит Бог, я сделал все, что мог. Прощай.

Софья глянула на него сухими растерянными глазами. У Марка от этого взгляда екнуло что-то внутри. Она отвернулась к окну, чтобы не видеть, как он уходит:

— Прощай. Прости.

Хлопнула дверь. Дробью защелкали каблуки по ступеням. Вот Марк выбежал из парадного, наклонился, завязывая шнурок на ботинке, не оглядываясь, поспешно сел в такси. Машина почти сразу тронулась и через несколько метров скрылась за поворотом. Софья все стояла у окна, глядя на угол дома, понимая, что это не только любимый мужчина покинул ее навсегда, с ним вместе ее покинули надежда на обычное женское счастье, ее молодость, вся ее прежняя жизнь.

Она вышла в прихожую, сняла с вешалки макинтош сына, прижала к лицу, вдыхая родной запах, вернулась в комнату Пети, легла на его кровать, укрывшись макинтошем с головой, свернулась калачиком и затихла, вслушиваясь в тиканье часов в гостиной. Старалась не думать о Марке, о том, что вот сейчас он садится в самолет, а завтра их будет разделять океан. Он вернется к Бригите, к Эмели, и больше она его никогда не увидит.

Но это не главное. А важно лишь то, что Петя непременно вернется, не сегодня, так завтра. Ну должны же командиры увидеть, что перед ними ребенок, что дата рождения в метрике исправлена. Заметят, непременно заметят и вернут мальчишку домой. Надо только подождать.

Шли часы… Сутки, вторые… Соня почти не вставала и почти ничего не ела, лежала и ждала.

Тринадцатого июня перестало работать радио. Город затих, затаился. Четырнадцатого утром парижан разбудил топот тысяч сапог — по опустевшим улицам Парижа маршировали части вермахта. Сотни глаз осторожно наблюдали сквозь щели жалюзи, из-за занавесок за этим парадом победителей. Париж был сдан без единого выстрела.

Глава 32. Оккупация

Из забытья Софью вывел настойчивый звонок в дверь. Первая мысль: «Петя!» заставила ее вскочить с постели. И тут же она почувствовала, что пол уходит из-под ног. Преодолевая головокружение и тошноту, держась за стенку, дошла до входной двери, открыла — на пороге, вместо сына, стоял немецкий офицер, за его спиной маячили автоматчик и человек в штатском. Военный небрежно отодвинул хозяйку с дороги и прошел в квартиру.

— Пардон, мадам, — вежливо приподнял шляпу штатский, — мы подбираем жилье для господ офицеров.

Между тем, офицер осматривал помещение, бесцеремонно открывая все двери. Зашел в кухню и брезгливо сморщился, вытащил из кармана носовой платок, прижал к носу. Софья вспомнила, что, готовясь к отъезду, плотно закрыла все окна и ни разу за прошедшее время не проветривала квартиру, не выносила мусор, что оставшееся на плите в кастрюльке рагу наверняка испортилось.

В гостиной были беспорядочно свалены коробки со шляпками, вывезенными из салона. Офицер слегка пнул сапогом одну из них:

— Was ist das?[32]

Софья объяснила.

— Nachgucken,[33]— немец отдал приказ солдату. Тот разорвал одну коробку, вторую, шляпки выпали на пол. Наступая на них, визитеры прошли дальше, в комнату Пети. Там тоже царил беспорядок. Петя, как многие подростки, не отличался аккуратностью, а уж после его торопливых сборов в комнате вообще все было раскидано. Офицер брезгливо оглядел помещение, все еще прижимая платок к носу. Указал на модели самолетов, заполнившие полки стеллажа:

— Откуда это? Кто сделал? — перевел штатский. Соня объяснила, что это работы сына.

— Где сын? — последовал вопрос.

— Проводит школьные каникулы у родственников, — нашлась Соня.

Офицер окинул ее пренебрежительным взглядом.

— Weinestall passt mir nicht[34] — бросил он переводчику, направляясь к выходу.

— Пардон, мадам, ваша квартира нам не подходит, — перевел тот Софье, и непрошеные гости покинули ее дом.

Заперев за ними дверь, она хотела было вернуться в комнату Пети, но в испуге остановилась, увидев перед собой в полумраке прихожей странное существо с белым лицом в обрамлении всклокоченных волос. Дрожащей рукой нащупала выключатель. Оказалось, что это ее собственное отражение в большом, в полный рост, зеркале. Но как же она изменилась за это короткое время! Отекшее лицо с ввалившимися глазами, седые прядки на висках, растерянный потухший взгляд… Петя, вернувшись, не узнает ее! А что бы сказал Марк, увидев ее такой? Нет, так распускаться нельзя, надо взять себя в руки. И она громко сказала своему отражению: «Мой сын жив! Я буду его ждать. Петя обязательно вернется!».

Софья распахнула все окна, свежий воздух ворвался в дом, шторы затрепетали на сквозняке. Она собрала все испорченные продукты и вынесла мусор на черную лестницу, приняла душ, уложила волосы. Теперь из зеркала на нее смотрела почти прежняя Соня, разве что постарше и бледная, словно после болезни. «Это ничего, это пройдет», — сказала она сама себе. Хотела было приняться за уборку, но вновь почувствовала головокружение. Вспомнила, что все это время ничего не ела, неудивительно, что сил совсем нет. Хочешь — не хочешь, а придется идти на улицу, чтобы где-то перекусить или купить продукты.

Выйдя из дома, она с удивлением обнаружила, что в городе почти ничего не изменилось, разве что машин стало гораздо меньше. Мимо нее проехала велосипедистка, мелькая круглыми коленками. Прошел мужчина с таксой на поводке. Две женщины разговаривают у входа в булочную. Все, как обычно, словно нет никакой войны. И соседняя кондитерская работает, как всегда. От аромата свежей выпечки чувство голода стало нестерпимым. Софья толкнула дверь и вошла внутрь.

Народу было немного, но ее любимый столик у окна занимали два молодых немца, скорей всего, принадлежащих к младшему офицерскому составу. Едва она заняла свободный столик, к ней, приветливо улыбаясь, подошел хозяин кондитерской, мсье Буке.

— О! Мадам Осинсуа! Давненько вы к нам не захаживали. Рад вас видеть. Как обычно, кофе, овсянка и круассан? Есть ваш любимый, с сыром, только что из печи, — и, наклонившись к ней, заговорщицки подмигнул, — а сыр великолепный, из Оверни!

Едва Соня приступила к завтраку, как в кондитерскую вошли новые посетители: два немецких офицера и девушка-француженка. Военные, сидевшие за столиком у окна, вскочили, едва не опрокинув столик, вскинули руки в приветствии: «Хайль Гитлер!». Один из вошедших, в котором Софья узнала утреннего визитера, небрежно ответил на приветствие, второй был занят разговором со спутницей и лишь кивнул в ответ. Девушку Соня тоже встречала раньше. Кажется, она жила в одном доме с ней.

А мсье Буке уже тут как тут, рассыпался в любезностях, усадил посетителей за лучший столик, его жена мигом сменила скатерть, принесла вазочку со свежими цветами. Софья с удивлением наблюдала за этой сценой. Так встречают дорогих гостей, а никак не оккупантов. И девушка, усаживаясь за столик, вовсе не выглядела ни смущенной, ни растерянной. Она смеялась комплиментам своих спутников, кокетливо пожимая плечиками. Что происходит? Эта угодливость необходима для сохранения своего комфортного существования? А что бы делала она, Софья, если бы не закрыла свой шляпный салон? Ей бы тоже пришлось угодничать перед оккупантами и их подружками? И Софья впервые порадовалась, что бизнеса у нее больше нет.

А что было бы, если бы этот офицер решил поселиться в ее квартире? Она представила, что фашист занял бы комнату ее сына. Как бы она посмотрела в глаза Пете? Софья содрогнулась от этой мысли и украдкой перекрестилась. Господь миловал. Пока.

Счет за обед оказался почти вдвое больше обычного. Мсье Буке развел руками:

— А что вы хотите, мадам, времена-то какие! Сейчас найти и доставить продукты куда дороже прежнего.

Вернувшись домой, Соня пересчитала оставшиеся деньги, те, которые приготовила в дорогу. Их было немного. При таких ценах надолго не хватит. Попыталась взяться за уборку, эта привычная неторопливая работа всегда помогала ей сосредоточиться и обдумать ситуацию. Но на этот раз дело не клеилось, сил не было, все казалось бессмысленным: и патриотический порыв сына, и ее собственное существование в полном одиночестве, в оккупированном городе, без дела, без денег, без перспектив. За что бы она ни бралась, все валилось из рук. Попыталась собрать раскиданные шляпные картонки, коробки, подняла с пола растоптанную немецким сапогом шляпку и присела в кресло, мысль заработала четче. У нее нет денег, но есть шляпки, значит надо их продавать! Но где, как? Не на углу же с ними стоять. Решение пришло быстро. Захватив несколько шляпных картонок, она отправилась на блошиный рынок. И не ошиблась. Народу там было много. Поискав местечко, Соня пристроилась рядом со старичком в берете, напомнившем ей амстердамского друга-художника. Торговец покосился на нее недовольно, но возражать не стал. До закрытия рынка ей удалось продать только одну шляпку, вырученная сумма была невелика, больше одного дня на нее не протянешь, но главное — начало было положено, хоть какой-то выход найден.

Теперь в дни работы ближайшего блошиного рынка Софья с утра спешила с коробкой шляпок «на работу». Недовольный старичок-сосед, представившийся мсье Оноре Морелем, вскоре привык к ее присутствию. Между ними даже завязалось нечто вроде взаимовыручки, так необходимой в торговле. Он продавал сувениры из фарфора, глины, изготовленные своими руками, подторговывал недорогим антиквариатом — товар не самый ходовой в трудные времена. В минуты затишья, когда предлагать товар было некому, они обменивались новостями, шутили. Мсье Морель развлекал свою соседку тем, что выбрав кого-то из зевак, начинал рассказывать о нем: чем занимается, где живет, какой у него характер, какая семья. Софья даже не сразу поняла, что все это чистейшая выдумка, плод богатой фантазии старичка, а поняв, развеселилась. У мсье оказался зоркий глаз, редкая наблюдательность и острый язычок. Соня тоже пыталась включиться в эту игру, однако у нее не получалось так остроумно, как у нового знакомого. Мсье Морель подсказал ей, что стоит наведываться на рынок Ле-Аль ко времени его закрытия, там можно купить остатки непроданного товара очень дешево, а то и вовсе взять бесплатно, если успеешь. И Софья, еще недавно обедавшая только в хороших ресторанах, теперь, наперегонки с другими, хватала с тележек усталых торговцев пучки зелени, рыбу, что подвернется. Постепенно она привыкала к новой своей жизни.

Не прошло и двух недель с начала военных действий, как правительство Франции запросило перемирия и подписало договор о капитуляции. В газетах, вновь появившихся в продаже и всего несколько дней назад пестревших патриотическими лозунгами, это подавалось как подписание мирного договора и заключение союзнических отношений с Германией. Софья не знала, как ей относиться к этим событиям. Если военные действия прекращены, то солдаты вернутся по домам? Но вестей от Пети по-прежнему не было.

Однажды, придя домой, она обнаружила в почтовом ящике счет за квартиру. Сумма вызвала недоумение. Домовладелец, к которому Софья поспешила, надеясь, что это всего лишь недоразумение, развел руками:

— А что вы хотите, мадам? Такие нынче времена. Должен же я как-то покрывать свои убытки. Ведь господа офицеры, заняв несколько квартир, ничего мне не платят.

— Так Вы считаете, что это парижане должны оплачивать проживание оккупантов?! — возмутилась Софья.

— Тише, тише, мадам, — испуганно замахал на нее руками хозяин дома, — ну

зачем навлекать неприятности на меня и на себя? Если Вы не в состоянии платить за эту квартиру, я могу предложить вам переселиться в другую, подешевле, в мансарду.

Софья поднялась за ним на шестой этаж. Квартирка была тесной и очень похожей на те, в которых ей уже доводилось жить. Фактически, это была одна комнатка, дверь из которой выходила прямо на лестницу. Как здесь разместить книги и модели Пети, ее коробки со шляпками, все дорогие и нужные вещи? А главное, как Петя найдет ее здесь, когда вернется? Если вернется… Нет, надо искать другой выход. С трудом удалось договориться с домовладельцем о месячной отсрочке. Но что предпринять, Соня не знала.

Наутро, после бессонной ночи, Софья отправилась на поиски бывшего своего нотариуса, господина Грушевского. Около здания, в котором раньше размещался ее салон, стояло несколько немецких машин. Над входом висела вывеска офицерского клуба и ресторана, а в дверях она увидела своего бывшего охранника, наряженного в подобие немецкого мундира, только без знаков отличия. Он преградил ей путь.

— Пардон, мадам, вход для женщин только в сопровождении господ офицеров.

— Жан, ты что, не узнаешь меня? — изумилась Софья.

Лицо охранника стало испуганно-жалобным.

— Конечно узнаю, мадам Осинсуа! Но я человек подневольный, маленький. Эта работа… я боюсь ее потерять. Я не могу нарушить правила! Лучше уходите.

— Помоги мне найти мсье Грушевского, и я уйду.

— Да откуда ж я знаю? Впрочем… видел его пару раз в баре на Рю де Капюсин. Попробуйте, там поищите, это недалеко.

В этот момент к дому подъехала машина, из которой вышел офицер. Лицо Жана побледнело, он вытянулся в струнку, распахнул дверь перед немцем. Тот, окинув Софью быстрым цепким взглядом, не останавливаясь, зашел внутрь. А Соня отправилась искать нужный бар.

На третий день сидения над чашкой остывшего чая, она, наконец, увидела мсье Грушевского. Тот был слегка навеселе, но встрече обрадовался. Они поговорили как соотечественники и старые знакомые. Софья объяснила, почему она не в Америке и в какое сложное положение попала.

— Господин Грушевский, Филипп Архипович, я хочу Вас нанять, чтобы Вы помогли мне вернуть хотя бы часть моих денег. Но должна предупредить, что оплатить Ваши услуги смогу только в случае успеха.

Тот задумался, катая хлебную крошку по столу.

— Что ж… можно попробовать. Из Америки пока вряд ли удастся, а вот из Швейцарского банка, я думаю, может получиться. Надо разыскать Андрея Кирилловича, вашего бухгалтера, мадам Осинсуа.

Софья накрыла его ладонь своею рукой.

— Филипп Архипович, называйте меня по-русски, Софьей Павловной. Что-то надоело мне быть мадам.

— Понимаю. Но не стоит привлекать внимание филеров. А филером может оказаться кто угодно. Например, вот тот парень за соседним столиком. Что-то он нас слишком внимательно разглядывает. Давайте покинем это заведение. Встретимся через три дня в обед в Люксембургском саду у фонтана Медичи.

В назначенное время Софья прогуливалась по аллеям Люксембургского сада. В такой жаркий летний день многие горожане предпочитали парк и прохладу фонтана духоте улиц. Ничего вокруг не напоминало о поражении Франции в этой скоротечной войне. Как всегда, старики играли в шахматы на скамейках; пожилые парижанки, установив в тенечке складные стульчики, вязали, читали, беседовали; мамаши прогуливались с колясками; бегали дети; спрятавшись за стволом старой липы, целовалась влюбленная парочка; а немецкие солдаты, прохаживающиеся под ручку с девушками, больше походили на туристов, чем на оккупантов. Глядя на эти мирные картины, Соня с болью думала, что ее мальчик, родившийся в Голландии, будучи наполовину чехом, наполовину русским, пошел в окопы, чтобы защитить эту страну, а оказывается, французам вовсе не нужны жертвы кучки патриотов, им вполне неплохо живется в оккупации… Союзники! Получается, что тысячи молодых жизней на «неприступной» линии Мажино отданы зря? Мимо нее, весело переговариваясь, промчались двое пацанов-велосипедистов, ровесников Пети. У Сони навернулись слезы на глаза, она не могла больше видеть эту беззаботность. К счастью, на аллее показались Грушевский с Мотиным. Соня поспешила к ним навстречу. Андрей Кириллович подтвердил, что деньги, отправленные в Швейцарский банк, получить можно, если постараться, но лучше возвращать их траншами, через несколько французских банков, и они с Филиппом Архиповичем согласны помочь ей в этом.

— Конечно, проще всего было бы вам самой съездить в Берн, и перевести деньги обратно, — сказал он, — но, где взять средства на поездку и как получить разрешение на выезд?

Обговорив условия, место и время следующей встречи, мужчины отправились по своим делам.

Направляясь к выходу из сада, Софья заметила забытый кем-то на скамейке букет, даже не букет, а несколько срезанных и приувядших маков. И такая обреченность была в их безжизненно свесившихся головках, что ей вдруг стало жалко эти цветы, она забрала их с собой. Дома налила в первую попавшуюся стеклянную банку воды и опустила в нее стебли, не особо надеясь, что маки оживут. Утром, собираясь, как обычно, на блошиный рынок, вышла на кухню, да так и замерла в дверях. Утренние солнечные лучи, преломляясь в воде, рассыпались дрожащими, словно живыми, радужными зайчиками по стенам, потолку, а маки, упругие и свежие, полные сил, раскрыли свои огненные лепестки навстречу солнцу. И это было так красиво, что в ее душе вдруг проснулся художник. Забыв обо всем на свете, Соня кинулась за альбомом, акварельными красками, торопясь запечатлеть эту жизнеутверждающую красоту, пока солнце не ушло. Она рисовала и чувствовала, как тают в сердце печаль, уныние, неуверенность, а на смену им приходит надежда. И вот оно, то дело, которое поможет ей пережить трудные времена — живопись. Вечно занятая своим салоном, проблемами бизнеса, сердечными делами, она совсем забыла, какое это удовольствие — рисовать жизнь. Шляпки кончаются, шить новые не на чем и не из чего, но она будет продавать свои картины. А там, глядишь, придут деньги из швейцарского банка, и ей не придется съезжать с этой квартиры. Будет здесь ждать сына.

Глава 33. Сопротивление

Как бы мы порой не торопили время, как бы, с годами, не стремились удержать его бег, оно бесстрастно и безжалостно отсчитывает дни, недели, месяцы нашей жизни. Прошел год. О Пете по-прежнему не было никаких известий. О Марке и ван Аллерах тоже. Софья не получала ответов на свои письма в Голландию, как много лет не получала ответов на письма в Россию. Хотела было съездить к Маргарите и Патрику, но выяснилось, что без аусвайса и специального разрешения, выданных немецкой комендатурой, проезд невозможен, а для получения такого разрешения нужен более убедительный повод, чем желание навестить друзей.

Однажды Соня встретила на улице колонну людей с нашитыми на одежду шестиконечными звездами. В руках у них были чемоданы, узелки с вещами. Люди брели по проезжей части улицы, направляемые конвойными в сторону вокзала. Среди конвойных были не только немецкие солдаты, но и французские полицейские. Немногочисленные прохожие не обращали на происходящее никакого внимания. Софья остановилась, встретилась взглядами с черноволосой девушкой, несущей годовалого малыша на руках, и столько обреченности было в ее глазах, что у Сони холодок пробежал по спине. Колонна прошла, а она все стояла и смотрела вслед людям. Куда их отправляют? Что их ждет? Вдруг вспомнилось, что Маргарита, кажется, тоже еврейка, как-то она сказала об этом вскользь, но больше этот вопрос между ними не обсуждался, для дружбы национальность значения не имеет. Тревожные мысли не давали Софье покоя. Если бы она знала, как близки ее опасения к истине, и насколько эта истина страшнее того, что она могла себе вообразить!

В те самые дни во двор фермы Ван Аллеров въехали грузовик с закрытым кузовом и легковой автомобиль. Из автомобиля вышли два офицера в черной, ладно сидящей форме. Из кузова грузовика выпрыгнули несколько солдат. Офицеры, разминая ноги, прошлись по двору, отдали приказание, и солдаты направились к мастерской, сараю. Навстречу им с лаем кинулся Арди. Короткая автоматная очередь, собачий визг, пес дернулся и затих. Патрик, наблюдавший за происходящим из-за ставней, толкнул Маргариту:

— Быстро на чердак! И не высовывайся, что бы ни происходило.

Маргарита опрометью бросилась к лестнице. На чердаке за печной трубой стоял старый сундук. Большой висячий замок Патрик приспособил так, что при опущенной крышке сундук казался запертым. В него женщина и забралась.

Тем временем Патрик вышел на крыльцо своего дома.

— Доброе утро, господа. Чем могу быть полезен? Может быть, желаете перекусить или выпить?

Офицеры, отстранив хозяина, прошли в дом.

— Обед подождет. Проверка документов. Желаем видеть фрау Аллер.

— А ее здесь нет. У нас в Амстердаме овощная лавка, жена по большей части там проживает, за торговлей присматривает. Я сейчас принесу свои документы.

Офицер по-хозяйски шел по дому, распахивая двери, сделал знак одному из солдат, показав на чердачную лестницу. Тот полез наверх. Патрик, стараясь скрыть волнение и мысленно повторяя одну и ту же фразу молитвы, прислушивался к звукам, доносившимся с чердака. Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, оттуда, подгоняемая прикладом автомата, спустилась Маргарита. Она была бледна и растрепана. Один из офицеров подошел к ней, усмехнулся, покачиваясь на носках хромовых сапог.

— Так говорите, хозяйка в Амстердаме? А это кто?

И неожиданно рявкнул:

— Документы! Почему не прошли регистрацию в комендатуре?

Просматривая бумаги, сказал:

— Собирайтесь, поедете с нами. Оба. Десять минут на сборы. Документы, деньги, теплые вещи… шнель, шнель!

— Мужа-то за что? У нас тут скотина на подворье, хозяйство пригляду требует… оставьте его-то хоть, — Маргарита смотрела на немцев умоляющим взором.

— Ответит за невыполнение приказа Фюрера, за укрывательство лица еврейской национальности. Я сказал — десять минут на сборы!

Патрик стоял безучастно. Маргарита кинулась собирать баулы. Через несколько минут их втолкнули в кузов грузовика, где уже сидело несколько человек. Улучив момент, Маргарита стиснула руку мужа.

— Ничего, это не может продолжаться долго, ну, от силы, полгода. Главное, продержаться как-нибудь. Я там тебе теплые кальсоны положила и две пары шерстяных носков, а в правом карманчике баула баночка с мазью. Ты ноги береги, в тепле их держи… А мазь, наоборот, куда-нибудь в прохладное место поставь, а то испортится быстро…

— Ты, главное, выживи! Заклинаю тебя, только выживи! — шептал в ответ Патрик.

— Молчать! — прикрикнул конвойный, пригрозив автоматом.

Машины, развернувшись, выехали со двора. Над остывающим трупиком Арди уже кружило воронье. Из сарая вслед машинам донеслось мычание коровы.

Ехали часа два. Наконец, остановились. Дверь распахнулась.

— Женщины на выход, мужчины остаются.

В глаза, привыкшие к полумраку, ударило солнце, яркая зелень травы. Маргарита огляделась: забор из колючей проволоки, ряды длинных бараков, белое здание синагоги, конвойные с овчарками на поводках, злобный собачий лай, немецкая речь, в последний раз мелькнувшее в кузове грузовика лицо Патрика… На прибитой к столбу вывеске прочитала: «Вестерборк».

А природе не было никакого дела до людских горестей. Так же сияло солнце, беззаботно перекликались птицы и благоухали цветы на клумбах в парках и скверах. Ясным летним утром сорок первого года Софья спешила на набережную Монтбело. В те дни, когда рынок был закрыт, она и мсье Морель располагались со своими картинами, сувенирами поближе к гуляющей публике, а эта набережная под стенами собора Нотр Дам была излюбленным местом прогулок парижан. За год между Соней и пожилым торговцем сувенирами сложились товарищеские отношения. Он был, пожалуй, единственным человеком, с кем она общалась в прошедший год. Это не было дружбой, они никогда не откровенничали и почти ничего не знали друг о друге. Когда целый день торгуешь на улице, нужен партнер, которому можно на время доверить свой товар, вот они и стали такими партнерами.

Проходя через сквер Рене Вивиани, Софья присела передохнуть. Все-таки тащить приходилось немало: холщовая сумка с картинами, ящик с красками, складной стульчик, зонт. День обещал быть жарким. Заметила забытую кем-то на скамье газету «Action Francaise ». В глаза бросился заголовок: «Доблестная немецкая армия вступила в борьбу с коммунистическим режимом Сталина». А под ним фотография, сделанная, видимо, с самолета: знакомый изгиб Невы, лучи улиц, шпили Адмиралтейства, Петропавловского собора, над ними черные силуэты самолетов, падающие на город бомбы… Софье стало нехорошо, закружилась голова, подкатила тошнота. Рядом по-прежнему беззаботно чирикали воробьи, купаясь в пыли, все так же мирно беседовали две старушки на соседней скамейке. А там, в родном Петербурге, гибли под бомбами люди. Может быть, среди них ее семья? Может быть, от родительского дома остались одни руины?

Как же прав был Марк, говоря, что истинной целью Гитлера была Россия, ее бескрайние плодородные земли, недра. Европа послужила лишь плацдармом! Прав во всем! Ах, какую ошибку совершила она, не прислушавшись вовремя к его словам! Будь она решительнее, не тяни с отъездом до последнего, жила бы сейчас в безопасной Америке, и сыночек был бы рядом, живой и здоровый. Он бы учился, занимался моделями самолетов, она продолжала бы свой бизнес, издалека наблюдая за происходящим. И не приходилось бы ей торговать на улице картинами, изо дня в день рисовать одно и то же, то, что лучше всего покупают: цветы на фоне достопримечательностей Парижа. Не приходилось бы ночами плакать, прислушиваясь к шорохам в пустой квартире. Иногда, среди ночи, ей мерещился голос Пети, зовущий: «Мама! Мамочка!». Она вскакивала, бежала в его комнату, но видела там лишь пустую постель.

Софье с помощью Грушевского и Мотина удалось вернуть деньги из швейцарского банка, но их было не так много, она тратила их осторожно, исключительно на оплату квартиры. За отдельную ежемесячную сумму хозяин обещал, по возможности, не вселять к ней немецких офицеров. На повседневные расходы она по-прежнему зарабатывала продажей своих картин, жила более чем скромно. Впрочем, для нее это было неважно, не хотелось ни нарядов, ни удовольствий, интерес к жизни пропал.

Мсье Морель был уже на месте, разложил свой товар на складном столике.

— Здравствуйте, красавица! Что-то вы сегодня припозднились… А почему такая бледная? Что-то случилось?

Соня достала газету, ткнула пальцем в фотографию:

— Это мой родной город. Там мой дом и, возможно, моя семья: родители, брат… Я о них много лет ничего не знаю.

Мсье Морель посмотрел на нее внимательно, сочувственно кивнул:

— Понимаю. Сейчас много горя вокруг. Держитесь. Приходится терпеть.

Торговля не шла, покупателей почти не было. Софья уже собралась убирать свой товар, когда на набережной появились два немецких офицера. Один из них был сильно пьян, громко говорил, размахивая свободной рукой. Другой рукой он цепко держался за более трезвого товарища. О чем шел разговор, Софья не вслушивалась, но слова «ан дер остфронт» заставили насторожиться. Между тем парочка остановилась перед ее картинами. Пьяный что-то сказал спутнику, Софья разобрала лишь «фюр майн Гретхен», ткнул пальцем в одну из картин:

— Сколько хочешь?

Это была копия тех самых, дорогих ее сердцу маков, символа надежды.

— Эта картина не продается. И вообще, я на сегодня закончила торговлю. Все, ничего не продается! — неприязненно ответила Софья и начала собирать свой товар.

Продать маки фашисту, одному из тех, кто, возможно, стрелял в ее сына, Да еще уезжающему на восточный фронт, показалось ей кощунственным поступком. И вообще, после семейной жизни с Богданом, она не выносила пьяных, опасалась их.

Немец рассвирепел. Брызгая слюной, он кричал на Соню, вырвав из ее рук картину, швырнул на мостовую, наступил сапогом. Хрустнуло стекло, бумага порвалась под каблуком. Потом фашист принялся пинать прислоненные к парапету картины, с жалобным звоном посыпались осколки, он схватился за кобуру, второй офицер повис на руке первого, успокаивая, потащил его прочь. Тот упирался, выкрикивал угрозы, Софья разобрала лишь «гестапо». Она стояла неподвижно, словно окаменев, бледная, с горящими ненавистью глазами.

Мсье Морель кинулся собирать то, что осталось от картин, складывая обломки в Сонину сумку. Потом торопливо сложил свой товар.

— Пойдемте отсюда, мадам, я провожу вас до дома.

Шли почти молча, благо, идти было недалеко. Мсье Морель, занес вещи в квартиру, огляделся.

— Софи, угостите-ка старика чаем, заодно и поговорим. И называйте меня просто Оноре. Поверьте, я вам друг.

Разговор получился откровенным. Впервые за прошедший год Соня рассказывала о своем горе, о том, что пережила за это время. Собеседник слушал внимательно, лишь изредка что-то уточняя. Потом накрыл ее руку своей, словно защищая.

— Мы постараемся вам помочь. Обещать ничего не могу, но сделаем все возможное, чтобы узнать о судьбе вашего сына. Если он жив, мы его найдем.

— Кто это «мы»?

— Мы — это маки’, партизаны. Французское Сопротивление, слышали о таком?

Софья покачала головой.

— Ну, еще услышите. Вполне возможно, что ваш сын находится в одном из наших отрядов. И вы тоже можете помочь нам. Если, конечно, не боитесь.

— Я боюсь только одного: узнать о гибели Пети. Больше мне бояться нечего. Я готова вам помогать. Только объясните, что надо делать.

— Вы знаете, что фашисты вывозят евреев целыми семьями в лагеря смерти. Вывозят и французскую молодежь на принудительные работы в свой фатерланд. Мы помогаем им бежать на юг. Часто их нужно срочно спрятать на несколько дней, пока за ними придет проводник. Ваша квартира отлично подходит для этих целей. Но вы должны отдавать себе отчет, чем грозит провал вам и этим людям. В лучшем случае это концлагерь. Если боитесь, откажитесь сейчас и забудьте наш разговор. Если нет, я объясню, что вы должны делать.

Софья задумалась. Конечно, ей стало страшно. Но вспомнился взгляд еврейской девушки с ребенком на руках. Подумала о сыне, который может быть сейчас там, среди этих людей, о Маргарите. Она встала, подошла к окну. Оноре не торопил ее, ждал. Наконец она повернулась:

— Я согласна, сделаю все, что смогу, и постараюсь не попасться.

— Тогда можно осмотреть вашу квартиру?

Оноре прошелся по комнатам, особое внимание обратил на дверь, выходящую на черную лестницу, попросил отпереть ее, вышел. Вернулся минут через пятнадцать, довольно потирая руки и приговаривая:

— Отлично… то, что надо… лучше не придумать! И прямо под носом у немцев. Вряд ли они станут искать здесь, в доме, где сами живут…

Да, Софи, с завтрашнего дня меняем место торговли, пока не стоит больше появляться на набережной Монтбело. Перебазируемся в Люксембургский сад.

На прощание мсье Морель взял одну из последних фотографий Пети, спрятал ее в потайном кармане в днище своей сумки.

Закрыв за гостем дверь, Софья возбужденно ходила по комнатам. Ну, вот и закончилось ее бесцельное существование, ее одиночество. Теперь и она может сделать что-то полезное, хоть как-то участвовать в противостоянии этой силе, растоптавшей ее жизнь. А главное, появилась реальная надежда узнать о судьбе сына.

— Петя жив! — шептала она себе.

— Мой сын найдется, — громко сказала своему отражению в зеркале.

Спустя несколько дней Софья поднималась по лестнице к себе на третий этаж в весьма встревоженном состоянии. А тревогу ее вызвало незначительное на первый взгляд происшествие. Выходя из соседней булочной, она в дверях столкнулась с девушкой в клетчатой юбочке и бежевой трикотажной кофточке. Та вежливо посторонилась, затем быстро юркнула внутрь. Обеспокоенность Софьи была вызвана тремя обстоятельствами: во-первых, эту самую девушку она за последние дни встречала уже третий раз, видела то в парке на соседней скамейке с книгой в руках, то идущей по другой стороне улицы довольно далеко отсюда; во-вторых, она обратила на эту девушку внимание, потому что ее внешность показалось Софье смутно знакомой, где-то она встречала ее раньше,.. но где? А в-третьих, при внезапном столкновении в дверях булочной, на лице девушки промелькнуло выражение растерянности, она явно тоже знала Софью. И теперь Софья пыталась понять, что все это значит, и где она могла видеть эту мадмуазель раньше.

Вскоре, однако, ее мысли переключились на другое. Мсье Морель предупредил, чтобы сегодня ночью она ждала гостей. Надо было подготовить место для четырех человек и хоть немного поспать, чтобы бодрствовать в ответственный момент. Зайдя за подушками и одеялом в комнату сына, Соня вдруг вспомнила, что видела сегодняшнюю незнакомку именно здесь, в этой комнате! В тот день, когда она узнала о неверности Марка и вернулась домой во внеурочный час, в гостях у сына были его друзья, и среди них была эта девушка. Она видела ее лишь мельком, сидящей на ковре, на этой самой диванной подушке. Тогда у нее были косички, а теперь каштановые волосы закручены в две улитки надо лбом и спускаются локонами на худенькие плечи. Новая прическа так изменила внешность девушки, что Соня ее сразу не узнала. Так значит, она знакома с Петей! И может быть, что-нибудь о нем знает? Но почему она ходит за ней, Софьей? Почему прячет глаза? Странно все это…

Глава 34. Эмма, Пауль, Марго и другие

Глухая ночь. В тишине слышно, как тикают часы в гостиной. Отсвета уличного фонаря достаточно, чтобы привыкшие к темноте глаза различали очертания предметов в квартире. Софья сидела на стуле, прижавшись виском к двери, ведущей на черную лестницу, и старалась справиться с дремотой. Ей так и не удалось поспать вечером, тревожные мысли не дали заснуть. Зато теперь, когда нужно быть собранной, внимательной, веки ее слипались, сознание уплывало. Больше всего на свете хотелось оказаться в своей мягкой постели под уютным одеялом, обнять подушку и провалиться в сон. Где-то на задворках сознания стучалась малодушная мыслишка: «Может быть, я зря здесь сижу? Может быть, сегодня никто не придет, и можно уже отправиться в кровать?». Софья гнала ее прочь, протирала лицо и руки влажным полотенцем, подходила к окну. Двор был пуст, и она вновь возвращалась на свой пост у двери.

Наконец сквозь навязчивую дремоту то ли услышала, то ли почувствовала, как чья-то рука шарит по двери со стороны лестницы. Сон слетел моментально. Она вскочила, бесшумно отодвинула стул и открыла дверь. Мысленно похвалила себя за предусмотрительно смазанные машинным маслом дверные петли. Мимо Сони в квартиру проскользнули четыре фигуры. Первым вошел невысокий молодой мужчина. У него на руках спала маленькая девочка. Следом появилась худенькая женщина, ведущая за руку мальчика лет восьми-девяти. Его черные блестящие глаза с любопытством глянули на Софью. Замыкал группу человек лет сорока совершенно невыразительного вида, словно природа хотела что-то исправить в его внешности, поработала ластиком, но так и не закончила переделку. Он оказался проводником.

— Вот, принимайте наших подопечных. Доставил в целости и сохранности. Они поживут у вас два-три дня, затем за ними придут, так же, ночью. Накануне Оноре вас предупредит. Будьте осторожны с консьержкой, она может быть связана с гестапо. Не таскайте мимо нее сумки с продуктами больше, чем обычно. И вообще, ведите себя, как всегда, уходите и приходите в привычное время. Помните, консьержки очень наблюдательны! Все, я пошел.

И он так же бесшумно выскользнул за дверь.

Проснулась Софья в комнате сына от настойчивой трели будильника. Ей показалось, что звонок раздался сразу, как только она сомкнула глаза, однако в окно уже светило солнце, с улицы доносился привычный городской шум. В квартире было тихо. Соня заглянула в свою комнату. Гости спали, только женщина сразу подняла голову, вопросительно посмотрела на хозяйку. Та улыбнулась, жестом показала, что можно спокойно отдыхать, а сама отправилась на кухню. Со вздохом оглядела свои запасы провизии. Их явно было недостаточно, чтобы накормить столько гостей. Как же пронести продукты в дом мимо бдительной консьержки? Решение придумалось быстро. Уходя на блошиный рынок, Софья, вместо ящика с красками, захватила пару пустых шляпных картонок.

— Что, мадам Осинсуа, шляпками сегодня решили торговать? — высунула голову из своей каморки под лестницей любопытная консьержка.

— Да, попробую продать. Картины что-то совсем плохо покупают, — вздохнула Софья.

Ближе к вечеру она набрала продукты в том районе, где ее никто не знал, упаковала их в шляпные картонки. Затем в магазине рядом с домом взяла привычный набор: багет, молоко, сыр. Консьержка была на своем посту.

— Что, не удалось продать ваши шляпки сегодня?

— Нет, неудачный день, — пожала плечами Соня.

В квартире по-прежнему было тихо. Дети рисовали, шебуршились, словно мышата в норке. Женщина глянула на хозяйку виновато:

— Мадам, мы взяли с вашего стола бумагу и карандаши, чтобы занять детей.

В ее речи явно слышался немецкий акцент. Софья слегка насторожилась.

— Не страшно, пусть рисуют. Зовите меня Софи.

— А меня зовут Эмма.

— А-а… Эмма, вы умеете готовить?

— Да, конечно… Я хорошо готовлю.

— Тогда пойдемте варить обед. Из меня плохой кулинар.

Софья чистила овощи, краем глаза наблюдая, как ловко управляется ее гостья с куриными потрошками.

— Простите, Эмма, сколько вам лет? Вы так молодо выглядите для мамы довольно большого мальчика, — не удержалась от вопроса Соня.

— Мне двадцать три, — немного помолчав, ответила девушка, — Пауль мне не сын. Он племянник моего брата Эриха. Родителей Пауля вместе с женой Эриха арестовали в тридцать восьмом.

— Эрих — это мужчина, с которым вы пришли? Так он вам не муж?

— Брат.

— А девочка? Она ваша дочка?

— Нет. Это дочка брата. Мой жених,… он немец,… отказался от меня, когда начались еврейские погромы. Испугался за себя и свою семью. Я его понимаю. Мы дружили с детства, но в Германии теперь связать себя с еврейкой — самоубийство. Да я и сама прекратила общение со всеми друзьями-немцами, чтобы не навлечь на них беду. Мы ведь там словно прокаженные…

Мы жили в Мюнхене… — помолчав, продолжила гостья. — Через несколько дней после ареста всех троих расстреляли… Нам чудом удалось спрятать детей и самим избежать той же участи. Марго тогда едва годик исполнился…

— Марго? Девочку зовут Марго? — воскликнула Софья.

— Ну… да, Маргарет. А что?

— Ничего… Так же зовут мою подругу, оставшуюся в Голландии, в оккупации. Я ничего не знаю о ее судьбе, переживаю. Она тоже еврейка.

— Может быть, ей, как и нам, удалось бежать. Если нет, то вряд ли вы ее когда-нибудь увидите… Остается только надеяться, что ее спрятали добрые люди… У нас в Мюнхене остались родители. Папа инвалид, не мог уйти с нами, а мама не смогла уйти без него. Сказала только: «Детей спасайте. И себя». И никаких вестей!.. Что с ними стало? Ничего не знаем.

Нам вот помогли перебраться во Францию. Думали, здесь мы будем в безопасности, но нет, война догнала… Теперь вот снова бежим. Есть ли на свете место, безопасное для нас? — тяжело вздохнула Эмма.

На запах супа, готовящегося из куриных потрошков, пришли дети. Они тихонько примостились за столом, глядя на взрослых голодными глазами. Софья приобняла худенькие плечи мальчика, провела рукой по рыжеватым кудряшкам девочки. Что такое ее переживания и потери по сравнению с бедой этих малышей? У нее есть дом, есть кусок хлеба и надежда. А как выживают эти дети, не имея ни того, ни другого, ни третьего?! Какая судьба их ждет?

Под утро Софья проснулась от страха, словно вынырнула из глубокого омута. Она села в кровати, хватая ртом воздух. Что это было? Что за странный сон? В отличие от обычных туманных, путаных сновидений, этот был четким, ярким. Она помнила звуки и даже запахи, словно все было наяву. Темное пространство, прорезанное лучами прожекторов, молчаливые тени людей … Много женщин, целая шеренга. Собачий лай, злобный, отрывистый. Чей-то голос выкрикивает слова на немецком, кажется, какие-то цифры. А главное — чувство тоски, обреченности. И страха.

— Фу, это всего лишь ночной кошмар! — успокаивала себя Соня. Она вспомнила, как в детстве учила ее поступать в таких случаях горничная Агаша. Вышла на кухню, налила в стакан воды, бросила в нее щепотку соли и шепнула: «Как эта соль растаяла, так и сон мой пусть растает, вреда не нанесет. Куда ночь, туда и сон», — и выплеснула воду за окно. Прохладный ночной воздух освежил, страх отступил.

Был тот предрассветный час, когда даже такой огромный, суетный город, как Париж, затихал. Уже закрыты ночные заведения, все гуляки разбрелись по домам. Еще немного, и потянутся первые зевающие прохожие. Но пока на улицах нет ни машин, ни людей.

Софья вернулась в свою постель, попыталась заснуть. Сна не было. Росла тревога, а вместе с ней уверенность, что кто-то из близких попал в большую беду. Но кто? Сын? Подруга? Родственники в далекой России? Или это предупреждение ей самой? Она встала с постели, опустилась на колени перед маленькой иконой в изголовье и стала молиться.

Ежась от ночной прохлады, Маргарита стояла на освещенном прожекторами плацу Вестерборка в шеренге таких же, как она, пленных. Женщины толкались, стараясь занять место подальше от первого ряда, не попадаться лишний раз на глаза охранникам. Наконец, после окрика коменданта, все смолкли, замерли. Началась перекличка.

Раз в неделю, перед рассветом, заключенных Вестерборка сгоняли на плац. После переклички комендант зачитывал номера. Все напряженно вслушивались. Попав в лагерь, люди теряли имена, фамилии, теперь у них был только номер. Те, кого называл офицер, выходили из шеренги и строились в отдельную колонну. У ворот лагеря их ждал грузовик с закрытым кузовом. Женщины знали, что те, кто попал в эту колонну, обречены, их увозят в Германию в лагеря смерти, знали также, что рано или поздно каждая попадет в эту колонну, и молились про себя: «Господи, только не сегодня! Только бы не назвали!». После окончания переклички оставшиеся в шеренге облегченно вздыхали, можно было вернуться в свой барак, еще неделю жить ставшей привычной жизнью.

Вестерборк был пересыльным лагерем, и порядки в нем были менее строгие, чем в концентрационных лагерях в Германии, Польше. Отсюда даже можно было выскользнуть, если на воле находился кто-то, способный заплатить выкуп коменданту. За Маргариту платить деньги было некому.

В лагере она почти ни с кем не общалась, замкнулась в себе, снова и снова перебирала в памяти всю свою жизнь, думала о том, кто теперь хозяйничает в ее доме, что стало с фермой. Может быть, Патрика все же отпустили? Ведь он ни в чем не виноват, ничего не сделал против новых властей! А она сама в чем виновата? В том, что родилась еврейкой? Но разве кто-нибудь может выбрать себе национальность? Вспомнилось, как в детстве перед пасхой бежали с матушкой из Николаева, спасаясь от еврейских погромов, как страшно ей было от криков пьяных рабочих: «Бей жидов!». Почему? За что? Чем они не такие, как все остальные?

Ухо уловило знакомый набор цифр, и тут же Маргарита ощутила легкий толчок в спину, сделала шаг вперед. Еще не веря, в растерянности оглянулась. «Schnell, schnell!»[35] — прикрикнул один из охранников, указав дулом автомата на кучку женщин на другой стороне плаца. В голове вспыхнула мысль, что ее единственная ценность — фотография, на которой запечатлены они с Патриком, Соней и крестником, — осталась в бараке, под тюфяком. Как она могла ее оставить? Надеялась, что вернется на свои нары…

Потом их погрузили в закрытый кузов грузовика. Везли недолго. Машина остановилась возле железной дороги, перед открытыми дверями вагона для перевозки скота. Женщин, как овец, перегнали из машины в вагон. Маргарита заняла место у дощатой стенки, поближе к дверям, постаралась сгрести под себя побольше соломы. Дверь с лязгом захлопнулась, вагон дернулся, под полом застучали колеса, все быстрее, все громче. Звуки вокзала, голоса конвойных остались позади. Маргарита ощутила голодный спазм в желудке, в Вестерборке наступило время завтрака, а здесь их никто кормить не собирался. Она почувствовала, что ее укачивает. Нашла щелочку между досками, прильнула к ней. Мимо проплывали освещенные рассветным солнцем поля, аккуратные домики, перелески. Вот промелькнули машины на переезде, мельница на пригорке, идущий вдоль насыпи мальчик с собакой. Ей в этот мир уже не вернуться. Ее оттуда вычеркнули.

Мальчик напомнил ей Петю, крестника. Где-то он сейчас? Наверное, где-то в Америке… или в Канаде. Соня написала в последнем письме, что Марк настаивает на продаже шляпного салона и фабрики, переезде в Америку, и она собирается последовать его советам. Ну и правильно. Сейчас они, наверное, далеко от этого ужаса, в безопасности, и не знают о том, в какую беду попали друзья. Вот только почему за прошедший год Маргарита так и не получила ни одного письма? Подруга их забыла? Или просто письма не доходят? Или она тоже в беде?

На следующий день измученных голодом пленных привезли в лагерь, на кованых воротах которого красовалась чугунная надпись: «Albeit macht frei»[36]. Они оказались в Дахау.

Поутру, прежде чем уйти с картинами на набережную, Софья позвала Пауля в комнату Пети, с его помощью достала коробку с детскими игрушками и книжками. Когда сынок подрос, она не смогла их выкинуть, сохранила как память, и вот, надо же, пригодились! Будет чем заняться малышам. Но больше, чем все эти сокровища, Пауля заинтересовали модели самолетов, собранные Петей. Заметив, что мальчик смотрит на них во все глаза, Софья затеяла уборку на полках, снимая по одной модели, передавала их Паулю. Тот осторожно обмахивал самолеты метелочкой, рассматривал со всех сторон, а она тем временем не спеша протирала полки. Но любое увлекательное занятие рано или поздно заканчивается. С сожалением Пауль отдал ей последний самолетик, небольшой, со съемным винтом.

— Понравился? Знаешь, возьми его себе. Если бы Петя был здесь, он бы сам тебе его подарил. А пока сыночка моего нет… Пока он в отъезде, я хотела сказать, я дарю тебе от его имени.

Мальчик ничего не ответил, только прижал подарок к груди и убежал, пока эта тетя не передумала.

На четвертую ночь пришел проводник. Прощались наскоро, без лишних слов. Молчаливый Эрих, сняв кепку, поцеловал Софье руку. Пауль, одной рукой прижимая к груди самолетик, другой обнял ее, прильнул щекой к животу, как еще совсем недавно делал это Петя. Эмма порывисто поцеловала Соню в щеку. Софья перекрестила каждого и, закрыв за гостями дверь, поспешила к окну. Но, сколько ни вглядывалась в темный двор, так и не увидела их больше, люди словно растворились в ночи. Она вновь осталась одна в пустой квартире.

Впрочем, одной ей пришлось быть недолго, вскоре в ее жилище появились новые постояльцы, за ними еще. Кто-то прятался всего лишь сутки, кто-то жил целую неделю. Софья скоро к этому привыкла, перестала бояться и вздрагивать от каждого непонятного шороха, но старалась не терять осторожности, продумывать каждую мелочь конспирации.

Так прошло полгода. Новогоднюю ночь Софья встретила в одиночестве. Она стояла у окна, слушая бой часов в гостиной и повторяя, как молитву, два желания: чтобы сын вернулся и чтобы война эта проклятая закончилась. За стеклом полетели первые в эту зиму снежинки, сначала редкие, легкие, потом все гуще, слипаясь в хлопья. Ветер, словно забавляясь, вдруг подхватывал их и нес резко вправо, потом менял направление, швыряя их влево, а то подбрасывал вопреки законам тяготения вверх. Настоящий новогодний снегопад! Как в детстве… Где-то в соседних квартирах звучала музыка, раздавался топот и женский смех. Соня собралась ложиться в свою постель, как вдруг заметила на фоне снега мужские фигуры. Двое вели третьего, видно, сильно пьяного, он мешком висел между провожатыми. А те тоже ступали нетвердо, пошатываясь и останавливаясь.

— О, напраздновались! Был бы повод, — неприязненно подумала Соня. Компания свернула к двери черного хода. Соня насторожилась, подошла к выходу, прислушалась. На лестнице было тихо. Подождав несколько минут, она уже отошла от двери, как вдруг раздался негромкий стук. Софья метнулась обратно. Она не знала, как поступить, Оноре не предупреждал ее о сегодняшних гостях. Стук повторился. Она осторожно приоткрыла дверь, выглянула на лестницу. На тесной площадке стояла та самая пьяная компания. Однако она ошиблась, нежданные гости были трезвы, но один из них находился в полубессознательном состоянии. В другом Софья узнала уже знакомого ей проводника. Молча она распахнула дверь и отступила с дороги. Мужчины внесли своего спутника и усадили прямо на пол, привалив к стене. Софья зажгла свечу. В ее свете увидела, что правый бок гостя испачкан кровью, а штанина просто пропиталась ею!

— Кипяченую воду, бинты, шнапс, простыню! Быстро! — скомандовал один из сопровождающих и наклонился над раненым, разрезая на нем одежду.

Соня побежала за аптечкой, вместо шнапса схватила бутылку с остатками коньяка, на ходу выхватила из комода первую попавшуюся простыню.

— Таз, воду… да не холодную! Подогрей. Так… Принеси что-нибудь под голову! Живее, живее давай… Это завяжи в узел, унесем с собой, — бросил к ногам хозяйки окровавленную одежду.

— Главное сейчас — кровотечение остановить, потом доктора приведем, пули вытащит… если получится.

— Там на лестнице кровь, надо замыть, а то следы прямо к вашей двери — подал голос знакомый проводник.

Софья ахнула. И как она об этом не подумала! Глянула, который час. Было около трех, дворник приходит в пять. Схватила ведро, тряпку. Проводник, взяв фонарик, вышел с ней на лестницу. У стены темнела лужица крови. Капли дорожкой тянулись по ступеням вниз. Засучив рукава и подоткнув юбку, как простая баба, русская графиня быстро замывала грязные ступеньки, полоща тряпку замерзшими руками и молясь про себя, чтобы никому из соседей не довелось в этот час выйти или войти через черный ход.

Вот и последняя ступенька. Соня выглянула во двор. Все еще шел снег, надежно укрывая следы ночных гостей.

Вскоре проводник привел мужчину с докторским саквояжем. Софье пришлось крепко держать раненого, пока врач обследовал раны и извлекал пулю. От запаха и вида крови ее мутило. Пострадавший, хлебнув порцию коньяка, стискивал зубы до скрежета и шепотом ругался на английском. Наконец пуля была извлечена, раны перебинтованы, сделан укол.

— Ну, что же… рана на плече неопасная, сквозное ранение, заживет — это вопрос времени. А вот нога… серьезно задета кость. Рана глубокая, как бы не загноилась. Лекарства оставлю, будете делать перевязки ежедневно. И полный покой, никаких попыток встать! Уколы делать умеете?

Софья отрицательно покачала головой.

— Придется найти вам помощницу на первое время. Потом сами справитесь.

Доктор собрал инструменты. За окном светало. Дворник, закончив уборку на черной лестнице, взялся чистить снег. Соня с тревогой наблюдала за ним в окно, не обнаружит ли он кровь в снегу. Наконец дворник ушел, следом покинули квартиру проводник с доктором. Соня осталась один на один с незнакомцем. После всех мучений тот уснул.

Она опустилась в кресло напротив дивана и принялась его рассматривать. Это был парень лет двадцати пяти — тридцати, среднего роста, светловолосый, крупный нос картошечкой, пухлые, как у ребенка, губы. Соня подумала, что где-то в Англии сейчас мать ее неожиданного подопечного тревожится о нем, молит бога, чтобы с ним ничего не случилось. С этими мыслями Софья заснула, сидя в кресле. Как-никак этой ночью ей совсем не пришлось поспать.

Разбудил ее настойчивый звонок в дверь.

Глава 35. Весна сорок второго

С трудом выпутываясь из сна, Софья какое-то мгновение еще надеялась, что звонок в дверь ей приснился. Новая трель окончательно вернула ее в реальность. Раненый тоже очнулся и смотрел на нее настороженным взглядом. Соня сбросила домашние туфли, на цыпочках подкралась к двери, прислушалась. В дверь забарабанили.

— Тетушка Софи, откройте, это я, Мария. Меня дядя Оноре прислал, — раздался девичий голос. Снизу послышался возглас консьержки:

— Стучи громче, мадам должна быть дома, сегодня она не выходила. Спит, наверное, после новогодней ночи.

Услышав имя Оноре, Софья открыла дверь. На пороге стояла та самая девушка, которую она перед войной видела в комнате сына.

— Здравствуйте, тетушка! Дядя Оноре затеял ремонт моей комнаты. Можно я у вас поживу несколько дней?

Софья вспомнила, что врач пообещал прислать ей помощницу, но никак не ожидала, что ею окажется эта юная мадмуазель. То, что она пришла так открыто, среди бела дня, по парадной лестнице тоже было неожиданностью. Внизу маячила консьержка, наблюдая за происходящим. Соня подхватила роль, благо вид у нее был самый подходящий: заспанная, растрепанная. Она радостно раскинула руки:

— Милая Мари, конечно можно! Я буду только рада. А то я все одна скучаю. Ночью было шумно, я лишь под утро уснула, вот и не сразу услышала твой звонок.

Пропустив девушку в квартиру, Софья закрыла дверь. Спектакль для одной зрительницы закончился. Она едва перевела дух, унимая сердцебиение. Потом взяла гостью за руку и провела в комнату, где лежал раненый.

— Вот, знакомьтесь, это Мария, ее прислали нам в помощь, — успокоила она его.

— Кстати, я Софья, а как вас называть?

Во взгляде раненого все еще застыла настороженность.

— Я… Алекс. Так и зовите.

И он устало закрыл глаза. Софья подумала, что это имя он придумал только что. Впрочем, какое ей дело? Ее задача выходить и поставить на ноги этого попавшего в беду человека, как бы его ни звали.

— Вы извините, что я вас переполошила, не было возможности предупредить, — смущенно улыбнулась девушка. — Мы решили, что лучше, если я приду в открытую, это даст возможность и в будущем приходить и уходить свободно, и звуки голосов в квартире, какой-то шум в отсутствие хозяйки не вызовут подозрений.

— Да, конечно. Все правильно решили… Просто неожиданно… Ну что ж, располагайтесь, а я пойду, позабочусь о завтраке.

Софья вышла на кухню. Через несколько минут девушка прошла в ванную, Софья услышала шум льющейся воды. Затем Мария вошла в кухню, поставила на плиту стерилизатор со шприцем. Хозяйка отметила про себя, что гостья неплохо ориентируется в ее квартире, похоже, она бывала в гостях у сына не один раз.

— Через пять минут каша будет готова, — сказала Соня, — накормим нашего подопечного, и можно будет самим позавтракать и поговорить.

— Да, сейчас, я только сделаю ему укол и перевязку, — ответила девушка.

— А вы умеете все это делать?

— Умею. Хотите, и вас научу, это несложно… Я учусь в медицинском колледже. Правда, пока на первом курсе, но мой папа врач, он меня многому научил. Я с детства мечтала стать медсестрой.

— Вы, действительно, племянница мсье Мореля? Или это ваша легенда?

— Двоюродная племянница… Все, шприц простерилизовался, пошла делать укол.

Через полчаса разговор продолжился за чашкой кофе.

— Мария, вы ведь знакомы с Петей?

— Да, мы дружим со школы.

И это «дружим» вместо ожидаемого «дружили» вызвало волну благодарности в душе матери.

— Вы что-нибудь знаете о его судьбе? Может быть, он вам написал? Или кто-то из общих знакомых что-то рассказывал?

— Нет, мадам. Если бы я что-то знала, давно бы рассказала дядюшке Оноре, он столько усилий прикладывает, чтобы разыскать Пьера… Вы же понимаете, никакого доступа к архивам, спискам убитых и раненых у нас нет. Да и были ли эти списки в той неразберихе?… Но все-таки кое-что выяснить удалось!

Соня слушала, боясь пропустить хоть слово. Она автоматически помешивала ложечкой остывший кофе.

— Та колонна грузовиков с новобранцами, отправившаяся с нашего призывного пункта одиннадцатого июня в сторону Лилля, до места назначения не доехала, — продолжила Мария, — она попала то ли под бомбежку, то ли под артобстрел. Короче, там было много убитых и раненых. Раненых отвозили в госпиталь в Аррас. Естественно, списки никто не составлял, не до того было. Неразбериха полная. Немцы наступали так стремительно! Раненым оказывали только первую помощь, и тут же увозили их дальше, кого в Амьен, кого в Реймс, кого в Руан. Но и оттуда их в спешном порядке везли дальше, на юг. Там уже раненых в госпиталях регистрировали, списки есть, только получить к ним доступ сложно. Но все-таки наши люди нашли Пьера Осинсуа в списках госпиталя Святого Иакова в Тулузе! Фамилия необычная, поэтому я уверена, что это наш Пьер, а значит, он жив! Понимаете, жив!!!

Софья слушала, не сводя взгляда с лица девушки.

— Я знала, что он жив! Я чувствовала! … Но где он сейчас? Что за ранение? Его нашли?

— В том то и дело, что пока нет. Он находился на лечении в тулузском госпитале до сентября сорокового года, а после выписки следы его потерялись. Мы предположили, что он вступил в один из наших отрядов. Но и здесь поиски пока безрезультатны. Правда, нашелся один человек, который узнал его по вашей фотографии, уверяет, что лежал с ним в одной палате. Он говорит, что Пьер в госпитале подружился с каким-то итальянцем, и выписались они вместе. Возможно, он сейчас в Италии, в одном из партизанских отрядов. Пока ищем. И обязательно найдем.

— То есть он продолжает воевать… — Софья опустила взгляд на стол.

— Ну… да… наверное. Война же… Он там воюет, мы здесь, как можем… Главное, мы точно знаем, что он не остался лежать в земле под Лиллем. Будем надеяться и ждать нашего Петью. Так вы его называете? — улыбнулась девушка.

— Спасибо тебе, Машенька, за добрые вести, — Соня накрыла руками ладошку Марии.

— Как вы сказали? Ма́-шен-ка?

— Да, так в России называют ласково девушек с именем Мария. Можно я буду тебя так называть? А ты зови меня тетушка Софи, без всяких «мадам».

— Хорошо, — легко согласилась гостья, — Ма́-шен-ка, мне нравится.

Солнце — такая редкость в январский день в Париже — заглянуло в окно кухни. И сразу все вокруг преобразилось! Веселые блики от графина с водой засияли на стенах и потолке.

— Машенька, я тебя еще вот о чем хотела спросить. Летом я несколько раз встречала тебя на своем пути, куда бы ни пошла, а потом, после столкновения в дверях булочной, ты пропала. Что это было?

Девушка замялась, щеки ее порозовели.

— Мне было поручено понаблюдать за вами, прежде чем вовлечь вас в нашу группу. Вы не обижайтесь! Понимаете ведь, насколько опасным делом мы занимаемся. Я же знаю вас в лицо, но не думала, что вы меня узнаете. А тогда, в булочной, поняла, что вы меня заметили и узнали, значит, провалила это задание, и наблюдение передали другому человеку.

— Так за мной следили?!

— Первое время да, потом сняли наблюдение. Поймите, от нашей осторожности зависят не только наши жизни, но и тех, кому мы помогаем!

Из комнаты донеслось позвякивание чайной ложечки о стакан.

— Кажется, Алекс зовет нас, — прервала неловкую паузу Мария, вставая из-за стола.

Девушка, несмотря на юный возраст, оказалась хорошей сиделкой, ее стараниями раненый быстро шел на поправку. Через неделю он уже пытался вставать, а еще спустя пару-тройку дней начал ходить, опираясь на спинку стула. Мария вернулась в свою квартирку, и Софья была этому рада. Не потому, что девушка ей мешала, наоборот, она к ней привязалась, а дело было в том, что нравилась Машенька не только ей, но и Алексу. Опытным взглядом Софья замечала все признаки зарождающейся мужской симпатии. А что Мария? Кокетничала, как все девчонки в шестнадцать лет, неосознанно, просто в силу своей женской природы. Софья Марию не винила, но для нее та была подружкой сына, поэтому женщина и постаралась побыстрее отправить девушку домой, взяв заботы об Алексе на себя. Ей теперь все было по плечу, главное — жива надежда на возвращение сына!

Через месяц Алекс чувствовал себя уже достаточно окрепшим, чтобы покинуть свое убежище. Знакомый проводник, пока его подопечный переодевался в принесенную им одежду, достал портсигар, вытащил из него одну папиросу и протянул Софье:

— Держите, это вам.

— Мне? Я не курю папиросы.

— В мундштуке письмо. Прочитаете — сожгите.

Едва дождавшись, пока гости покинут дом, наскоро перекрестив их, по своему обыкновению, «на дорожку», Соня села за стол, при свете свечи аккуратно распотрошила папиросу, высвободив листок из тонкой папиросной бумаги. Сразу узнала знакомый почерк.

Сколько раз она ругала сына за небрежность и корявость букв, а теперь не было для нее ничего прекраснее этих пляшущих по бумаге каракулей. От волнения она никак не могла сложить их в слова. Выпила стакан холодной воды, походила по кухне и вновь взяла листочек.

«Здравствуй, мамочка! Даже не верится, что скоро это письмо окажется у тебя в руках! Со мной все в порядке, за меня не беспокойся. Я здоров, в безопасности, ем оливки, виноград, любуюсь горами, дышу морским воздухом. Горжусь тобой. Прости меня, что доставил столько тревог, что оставил тебя в трудное время. Я же думал, что ты улетишь с Марком. Береги себя, будь очень осторожна! До встречи. Твой Петя-петушок». И сбоку приписка: «Очень тебя люблю!».

Соня вновь и вновь перечитывала коротенькое письмо, гладила его, словно это была рука сына. Разве хватит у нее духу сжечь эту драгоценность?! Нет. Не сейчас. Не сегодня. Оливки, виноград, море, горы…, ну конечно, Петя в Италии!

К своему счастью Софья мало что знала о размахе партизанской войны в этой стране, хоть и читала в газетах, что Италия — союзник Германии, что у власти дуче. Но ведь там нет немцев, нет гестапо, думала Соня. Если бы она только знала, в каких ожесточенных боях приходится участвовать ее сыну, на душе у нее не было бы так легко. В ее представлении Италия — это благословенный край моря, солнца и оливковых рощ. Она поверила, что сыночек ее в относительной безопасности и только оккупация северной части Франции мешает ему вернуться домой, присылать ей письма.

Так где же спрятать драгоценный листок? Ну, конечно, среди других листочков, исписанных рукой сына, в его столе.

Ох, и беспорядок у него там! Сколько усилий она прикладывала, чтобы приучить сына к аккуратности, и все без толку! Софья принялась разбирать бумаги сына, раскладывать чертежи, расчеты, рисунки самолетов по папкам. Это занятие родило в душе ощущение присутствия Пети. Словно он вышел из дома, но вот-вот вернется. Давно Соня не ощущала такого прилива сил, кажется, горы бы свернула. Небольшая уборка в столе переросла в генеральную уборку во всей квартире. Она мыла, терла, переставляла вещи. Эта работа всегда помогала ей навести порядок и в мыслях, и в чувствах. Вместе с физической усталостью приходило ощущение душевного равновесия, порядка в своей жизни.

Перейдя с уборкой в свою комнату, Софья вытащила на свет божий чемодан с остатками тканей, фурнитуры. Села на пол перед открытым чемоданом, взялась перебирать его содержимое. Это занятие будоражило ее, будило фантазию. Вот кусок добротного серого твида, а вот обрезки пушистого лисьего меха. Красивое сочетание! И вдруг в ней проснулось забытое желание творить. Отложив уборку, она схватила блокнот, карандаш и начала набрасывать эскиз будущей шляпки. Вытащила швейную машинку, трудилась до утра, забыв про время, про сон. За основу взяла кепи ажана, отделав тулью мехом. Такое сочетание строгой мужской формы и нежности меха выглядело необычайно женственно. Шляпку купили в первый же день, стоило только вытащить ее из коробки и водрузить на чурбачок, заменивший манекен. И Соня уже не могла дождаться вечера, чтобы вернуться к заветному чемоданчику, вновь сесть за швейную машинку.

Так и пошло. У нее не было салона, магазина, мастерской, хорошего оборудования, не было денег на роскошные ткани и фурнитуру, но была чистая радость свободного творчества. Она шила шляпки для простых парижанок, и ее изделия быстро находили своих владелиц. Уставшие от войны и пустых прилавков женщины по-прежнему хотели быть красивыми.

И вновь в Париж пришла весна. Весна сорок второго. Вновь вспыхнули солнечными соцветиями кусты форзиции, а ветви магнолий разжали лиловые кулачки бутонов. Вновь открылись уличные кафе на бульварах, на набережных Сены появились музыканты, на скамеечках в парках, словно птицы на ветках, расселись старушки с бесконечным вязанием, а парижанки радовали взор своей элегантностью. Женщины в опустошенном войной городе проявляли чудеса изобретательности: в ход шли самодельные туфли из фибрена с деревянными каблуками, пуговицы из распиленных веток, сумки из настенных ковриков. Все, чтобы радовать взоры.

В Дахау весна выглядела иначе. Замерзшая корка вытоптанной земли оттаяла и превратилась в грязь. Цвести тут было нечему, даже трава не росла, любую травинку съедали измученные голодом люди. И только весеннее небо было таким же, как над Парижем, те же облачка равнодушно плыли в вышине.

Маргарита шла в колонне заключенных, стараясь не потерять в грязи деревянные колодки, заменяющие обувь. Узнать прежнюю женщину в этой изможденной бесполой фигуре было невозможно, она сама бы себя не узнала, доведись ей увидеть свое отражение. Куда девались роскошные рыжие кудри? Вместо них на голове короткий ежик волос. И следа не осталось от милой ямочки на щеке, от аппетитных округлостей тела, от лукавинки в глазах. За несколько месяцев Маргарита превратилась в покрытый обвисшей кожей скелет.

Колонну привели к газовой камере. Конвойный скомандовал: «Раздевайтесь. Одежду сюда, обувь туда», пухлым оттопыренным пальцем указал на два столба перед распахнутой железной дверью, из которой команда рабочих выносила последние трупы предыдущей партии заключенных и грузила их в наполненную до краев повозку. Жалкие в своей наготе, женщины сбились в кучку и, ежась от утреннего холода, ждали своей очереди. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то безучастно смотрел под ноги.

На востоке разгоралась заря, начинался день, в котором их уже не будет. Эта жуткая повозка вернется за их телами, а к середине дня они станут черным вонючим дымом, стелющимся над лагерем из труб крематория.

В светлеющем небе кружила стая птиц, ветерок донес запахи весеннего леса. «Пошли! Вперед. Шевелись!», — конвойные подгоняли женщин хлыстами, словно скот. Маргарита в последний раз глубоко вдохнула чистый воздух и шагнула через порог на бетонные плиты.

Патрик шел вдоль крутого берега по ковру из цветущего вереска. Слева устремились в небо рыжие стволы сосен. Справа сияло искорками бескрайнее море. Синее, на отмелях бирюзовое, ближе к горизонту оно меняло цвет на дымчато-серый. Патрик полной грудью вдыхал любимый аромат — запахи моря, прибитых к берегу водорослей, смешанные с запахами нагретых на солнце смолы, хвои и едва уловимой ноткой лаванды. Берег пошел под уклон. В ложбине между холмами открылся взору белостенный дом под коричневой черепицей. Плющ карабкался по стене, по крыше, до самой трубы. Ветер играл занавесками в распахнутых окнах. В дверном проеме стояла Маргарита. Она улыбалась и манила его перепачканными мукой руками. Патрик прибавил шагу, легко, свободно устремился вниз, к дому, почти добежал, уже ясно видел знакомое колечко на пальце жены, ямочку на локте, рыжий локон, выбившийся из-под чепца… Вдруг мир взорвался резким скрежещущим звуком ударов железки по рельсу — и все исчезло.

Вокруг Патрика двигались серо-полосатые тени, они спрыгивали с верхних нар, возникали из куч тряпья, переругиваясь и толкаясь строились в проходе барака. Жалкое, страшное в своей одинаковости подобие еще недавно таких разных, вполне благополучных людей. Патрик с трудом поднялся с нар, все тело ныло, каждый шаг отдавался болью в правом колене и бедре. Все свои силы, все внимание он сосредотачивал на том, чтобы идти, не упасть, старался держаться в середине колонны, подальше от глаз конвойных.

Ясное утро обещало жаркий летний день. Вереница заключенных свернула в карьер. На каменистом склоне нога Патрика подвернулась, вскрикнув, он упал, попытался подняться, от нестерпимой боли потемнело в глазах. Кто-то старался ему помочь, но резкий окрик заставил людей двигаться дальше. Прямо перед лицом несчастного появились упитанные ляжки, туго обтянутые добротным сукном солдатской формы, а где-то вверху, над ними скучающий взгляд водянисто-голубых, словно вода в горном озере, глаз.

— Steh schnell auf[37]! — конвойный ткнул в грудь Патрика стволом автомата.

Патрик еще раз, превозмогая боль, попытался подняться и вновь упал. Он беспомощно шарил руками вокруг себя в поисках опоры, с ужасом глядя в лицо своего палача. Тот широко зевнул, сплюнул сквозь зубы и нажал на гашетку. Брезгливо перевернув носком начищенного сапога легкое, словно детское, тело, конвойный побежал догонять колонну. Хруст гравия под его сапогами был последним звуком, который уловило гаснущее сознание Патрика ван Аллера.

Глава 36. Освобождение

Тревожное лето сорок четвертого. Казалось, сам воздух пропитан ожиданием. Так бывает в природе перед грозой, все замирает, даже птицы не поют.

Софья от мсье Мореля узнала о высадке американцев и англичан в Нормандию. Нормандия! Это было так близко от Парижа! Софья помнила, как они с Марком ездили туда отдыхать по воскресеньям. Песчаные пляжи, белые прибрежные скалы, сияющий морской простор, крики чаек, бесконечная череда волн в белом кружеве пены, купания в прохладной воде. А затем обеды в трактирчике или на одной из ферм, на свежем воздухе, за дощатым, начисто выскобленным столом, в компании приветливых хозяев… Все так живо воскресло в памяти и совсем не вязалось с войной, разрывами снарядов, кровью, смертью.

Парижане ждали конца оккупации со дня на день, но, вместо освобождения, город, словно полчища серых крыс, наводнили войска вермахта, участились облавы, аресты. Соня, по совету Оноре, затаилась, старалась не выходить из дома дальше соседней булочной.

Оноре… Он играл такую важную роль в ее нынешней жизни. Их отношения нельзя было назвать дружбой, поскольку дружба предполагает открытость, сердечность, а ничего этого не было, Соня даже не знала, где и с кем он живет. И уж тем более это не было какими-то любовными взаимоотношениями. Соратники — вот правильное слово. Как важно в бою чувствовать рядом плечо товарища, важно быть уверенной, что твою спину прикроют! В отношении Оноре и Марии у Софьи такая уверенность была.

Теперь они вместе с мсье Морелем арендовали небольшую лавочку возле блошиного рынка. Всего-то там помещались самодельный стеллаж, столик, да две табуретки. Витриной служили распахнутые двери с прикрученными к ним крючками, на которых они развешивали свой товар. Однако, эта лавочка позволяла укрыться от непогоды, а главное удобство — больше не приходилось ежедневно таскать с собой зонт, складной стул и тяжелые сумки с нераспроданными вещами.

Шли дни, лето подходило к концу, уж середина августа, а в городе все оставалось по-прежнему. Необходимость заработать выгнала Софью из дома. Пока дошла до своей лавочки, ее дважды остановил патруль, проверяли документы, обыскивали сумку с картинами и шляпками. Мимо проехала колонна машин с солдатами. Издалека Соня увидела, что двери лавки закрыты. Это было странно. Обычно мсье Морель с утра уже был на месте. Она открыла двери, стала развешивать товар и не сразу заметила, как подошла Мария. Делая вид, что заинтересовалась шляпкой, девушка произнесла едва слышной скороговоркой:

— Уходите домой. Будет штурм города. Наши готовят восстание. Ждите сигнала, возможно, и ваша помощь понадобится.

Вернув шляпку на место, сказала громко, с сожалением:

— Я бы купила, но дороговато просите, мадам.

Выждав полчаса, Соня закрыла лавочку и поспешила домой. На хлеб она себе все-таки успела заработать, благо, карточки еще были.

Ночью ее разбудила гроза. Громыхнуло довольно сильно. Прислушалась, однако шума дождя не услышала, вместо него раздались ружейные выстрелы, затем автоматная очередь. И снова грохот. На этот раз Софья поняла, что это не гром, а орудийный залп. Началось. В волнении опустилась на колени перед иконой Казанской Божьей Матери. Вспомнив слова Марии, перенесла свою постель на диванчик в кухню, поближе к черному ходу. И не зря! Вскоре услышала знакомое царапанье по двери. На пороге стоял парнишка лет пятнадцати.

— Мадам, я за вами. Собирайтесь. Захватите аптечку. И простыни, какие не жалко.

Сколько раз за эти годы Софья провожала беглецов в ночь, но впервые шла этим маршрутом сама. Парнишка вел ее быстро, дворами, прячась от луны в тени стен и подворотен. Один двор, другой, третий… Скоро Соня уже совершенно не ориентировалась, где они находятся. Шли довольно долго. Стрельба раздавалась то справа, то слева. Наконец спустились в какой-то подвал. Соня огляделась. Похоже на склад. Вдоль стен на поддонах для товара лежали раненые. Некоторые сидели прямо на полу, прислонившись к стене. В центре, у стола, в свете автомобильной фары склонились двое: уже знакомый Софье врач и… Мария. На ней забрызганный кровью фартук, волосы тщательно убраны под косынку.

Провожатый Софьи тем временем исчез, видимо, счел свою миссию выполненной. Соня в растерянности огляделась. В этот момент двое мужчин внесли раненого.

— Принимай, голубушка, колено прострелили.

Толкаясь, пристроили пострадавшего на свободное местечко. Софья присела рядом. Вспомнив, как это делал врач с Алексом, она разрезала штанину. Развороченное колено представляло собой ужасное зрелище. К горлу подкатила тошнота.

— Сейчас, сейчас, миленький. Потерпи, ничего страшного. Сейчас обработаю и перевяжу, — успокаивала Софья то ли раненого, то ли себя.

Огляделась, нашла таз, мужчина, доставивший раненого, принес чайник с кипятком. Подавив в себе панику, Соня принялась промывать рану.

— Жгут наложи, — подсказал кто-то рядом.

— Да. Сейчас.

Раненые продолжали поступать. Надеяться было не на кого, и Софья действовала, как умела, интуитивно, как действует мать, когда поранился ребенок. Промывала раны, перевязывала, накладывала жгуты, успокаивала. Страх перед кровью забылся, слишком много ее было перед глазами.

Сколько прошло времени, она не знала, казалось, что вечность, и что этому не будет конца. В какой-то момент поток раненых почти прекратился. Подошла Мария, бледная, осунувшаяся. В руках у нее была кружка чая и кусок хлеба для Софьи.

— Тетушка Софи, нам обеим надо поесть и хоть немного поспать. С рассветом опять будут раненые.

Поев, Соня почувствовала такую усталость, что не было сил держать глаза открытыми. Уснула прямо на досках паллеты, подложив под голову свою сумку. Поспать удалось часа три. И вновь стоны, раны, тазы с кровавыми помоями. Автоматные очереди теперь раздавались совсем близко, они стали привычным фоном, и Соня перестала их замечать. Вдруг громыхнуло так, что со стен посыпалась штукатурка.

— Дальнобойными бьют, союзники, — сказал кто-то.

— Да… Как бы нам не попасть под раздачу… — отозвался другой.

Затем выстрелы стали удаляться. В подвал вбежали трое повстанцев.

— Немцы перешли в контрнаступление! Кто может, уходите.

— Я не могу прервать операцию, — отозвался врач, — бросить раненых мы тоже не можем. Приказываю забаррикадироваться и держать оборону. Кто в состоянии, беритесь за оружие.

Несколько человек ушли из подвала, другие, кто мог хоть как-то двигаться, принялись стаскивать мешки, паллеты, обломки мебели к выходу. Чтобы подавить страх, Софья занялась обходом раненых. Вдруг пол под ногами мелко задрожал, снаружи раздался лязг гусениц.

— Танки пошли… Знать бы чьи. Наши или немецкие…

— А кто ж его знает…

Софья оглянулась на Марию. Та продолжала заниматься своим делом у операционного стола. Соня вдруг поразилась ее сходству с Оленькой Чекмаревой, своей институтской подружкой. Не во внешности, черты лица, осанка были совсем другими, но в выражении, во внутренней силе, собранности перед опасностью, каком-то невероятном чувстве долга. Откуда эта сила в такой хрупкой девушке и в столь юные годы?

Между тем снаружи все стихло. Потом в двери забарабанили:

— Эй, вы там, живы? Открывайте, раненых принесли!

Все, кто мог, принялись разбирать завал.

— Что? Что там происходит? — набросились с вопросами на пришедших.

— Бронетанковые дивизии генерала Де Голя прорвались с юга! А с севера, говорят, прорываются американцы. Капут немцам! И наши дают им жару!

Женщины покинули подвал спустя сутки, когда бои в городе почти стихли, и всех раненых перевезли в бывший немецкий госпиталь.

Софья шла на рассвете по улицам любимого города и не узнавала его. Мостовые перегорожены баррикадами, выворочены столбы и деревья, под ногами хрустит битое стекло, кое-где в стенах зияют пробоины от снарядов, чернеют провалы бывших витрин. На тротуаре валяются обрывки флага со свастикой. Она с удовольствием вытерла об них ноги. А на месте кровавого полотнища с черным пауком наскоро привязан к чугунному парапету балкона французский триколор!

Неужели все? Неужели конец страхам, казням, расстрелам, унижениям, ночным гостям? В это трудно было поверить.

Толпы парижан встречали парад победителей на Елисейских полях. Невозмутимый генерал Де Голь выступил со своей знаменитой речью. Американские операторы наперебой снимали кинохронику, которая уже завтра разойдется по всем кинотеатрам мира. А Софья спала… впервые за прошедшую неделю, показавшуюся ей вечностью, крепко спала в своей постели.

Сутки прошли как в тумане. Она просыпалась, что-то ела и вновь ложилась, чувствуя себя совершенно выжатой. Утро следующего дня разбудило ее громким чириканьем воробьев, затеявших ссору на балконе. Не открывая глаз, прислушалась к тишине в квартире, к привычному тиканью часов в гостиной. Под окном прошуршала шинами машина. Чьи-то каблучки процокали по лестнице мимо ее двери. Может, это был сон? Подвал, раненые, танки на улицах… Неподалеку проехал фургон с громкоговорителем, из которого лилась уже знакомая Софье песня партизан: «… никто, никакая сила нас не покорит, не отгонит…». То, что раньше пели шепотом, теперь звучало открыто, свободно. Значит, это был не сон! Свершилось! Соне стало весело. Скорей туда, на улицы, к тем, кто празднует освобождение, к Оноре, к Марии! Она вскочила с постели, с особым старанием привела себя в порядок: душ, прическа, макияж, лучшее платье, шляпка! Из зеркала на нее смотрела почти прежняя Софья. Правда, серебристые нити в прическе, морщинки под глазами и около рта, и талия уже не так стройна… на макаронах и на хлебе… Но глаза сияют, как прежде, и шелк платья вьется вокруг ладных ножек. И шляпка смотрится по-прежнему кокетливо. Так, ключи в сумочку, дверь — щелк, каблучки цок-цок-цок по ступенькам, и вот он, милый, любимый Париж перед ней, свободный, как прежде.

Она шла без цели, просто любуясь городом, улыбаясь прохожим, ловя ответные улыбки. Последние дни лета! Кроны деревьев уже чуть прихватило золотой патиной. Из окон там и тут свешивались флаги, американские, английские и, конечно, французские. Софья свернула на соседнюю улицу. Навстречу двигалась толпа, в основном состоящая из мужчин. Впереди, осыпаемые бранью, плевками, ударами шли две женщины. Одна, совсем молоденькая, все пыталась прикрыть грудь разорванным платьем. На второй, постарше, были только обрывки блузки, перепачканные панталоны и один черный чулок с кружевной подвязкой. Кожа их в толпе мужчин белела так беззащитно… Всклокоченные волосы, распухшие от побоев лица, затравленный взгляд…

— Шлюхи! Немецкие подстилки! — ревела толпа.

Соня в ужасе прижалась к стене дома. В одном из мужчин она узнала мсье Буке, хозяина соседней кондитерской, где она обедала в первые дни оккупации. Того самого, который так угодничал перед немецкими офицерами, зашедшими перекусить в его заведение. Кондитерская процветала все годы оккупации. Может быть, поэтому он так громко кричал, так старался дотянуться кулаком до несчастных женщин? Софья подумала, что достаточно кому-то из этой разгоряченной толпы указать пальцем на любую девушку, женщину и объявить ее «немецкой шлюхой», и ее растерзают тоже. В страхе она повернула к дому. Желание гулять одной по городу пропало, радужное настроение растаяло без следа.

Между тем дни катились один за другим. После волны погромов и арестов коллаборационистов жизнь в Париже успокоилась, вошла в привычные берега. Словно вся грязь всплыла после бури, да и схлынула вместе с пеной.

Софья вдруг оказалась в одиночестве. Каждое утро она спешила в свою лавочку, надеясь увидеть улыбающегося мсье Оноре, услышать его голос, почувствовать поддержку. Он поможет ей обрести ориентиры в меняющейся жизни. Но… на дверях ее неизменно ждал замок. Не появлялась и Мария. И никто больше не скребся в дверь ночами, никто не нуждался в ее помощи. А может в этом все дело? Она теперь лишняя в жизни Морелей? И ведь она даже не знает, где их искать… Вот тебе и конспирация…

Тревога постепенно переросла в обиду. Софья подолгу стояла в задумчивости у окна в пустой квартире, глядя, как бегут мимо люди, проезжают редкие машины, желтеют и опадают листья с соседнего каштана. Течет мимо чужая жизнь.

Так, у окна, и застал ее звонок в дверь.

Глава 37. Потери и обретения

Мария пришла в тот момент, когда Софья была во власти своей обиды, поэтому встретила она ее холодно, без обычных объятий, улыбки, просто жестом предложила пройти, и не на кухню, а в гостиную, как чужого человека. Девушка молча вошла, села на диван, сложив руки на коленях. Софья остановилась в дверях, прислонившись спиной к косяку.

За окном еще шумел сентябрьский день голосами играющих на мостовой мальчишек, треньканьем велосипедных звонков, звуками радио, а в комнате уже сгущались сумерки. Мария была непривычно бледна. Или это темное платье так оттеняло лицо? И волосы не были уложены в обычную прическу, вместо приподнятых надо лбом прядей и локонов, рассыпанных по плечам, две небрежно заплетенных косички. Сидит молча, глядя в пол. Соня вынырнула из своей обиды, забеспокоилась, села в кресло напротив дивана. Теперь их с Марией разделял только столик с телефоном.

— Что-то случилось? Почему мсье Морель не приходит?

— Он больше не придет… никогда. Он погиб… на баррикадах, во время восстания.

По щекам девушки покатились слезинки, она рылась в сумочке в поисках платка и не видела его. Соня тихо ахнула, все ее обиды мигом вылетели из головы. Она села рядышком, обняла Марию. Девушка уткнулась мокрым лицом в ее плечо, а Соня гладила легкими движениями растрепанную голову, вздрагивающие плечи и не знала, что сказать. Все слова казались мелкими, пустыми по сравнению с их горем. Так и сидели, обнявшись, плакали, не вытирая слез, пока в комнате совсем не стемнело.

— Мы с папой еле нашли Оноре. Его чуть не опустили в братскую могилу. Успели. Мы похоронили его отдельно, на кладбище Монмартр, рядом с его женой.

— Я с ним не простилась… Как же так?…

— Простите… Нам было не до церемоний. Дни стояли теплые… пришлось поторопиться с захоронением.

— Я хочу хотя бы на могилу сходить.

— Да.

Помолчали. Софья нашла и дала Марии в руки носовой платок.

— Это так несправедливо, — сказала девушка, — дядя столько сделал для освобождения, а порадоваться победе не довелось… Празднуют совсем другие люди, не те, что сражались на баррикадах.

— Давай мы с тобой помянем Оноре. Как положено. И ты мне о нем расскажешь. Столько времени знакомы… были знакомы…, а я о нем мало что знаю.

Софья включила свет. Тени отступили. Ветерок ласкал штору у приоткрытой балконной двери. Из окна дома напротив лился голос Эдит Пиаф.

Хозяйка прошла на кухню, поставила чайник на плиту, выставила на стол все, что нашлось в буфете. Небогато: галеты, помидоры, остатки сыра и зелени. Поставила три рюмки и полбутылки шнапса. Гостья пришла следом, села на свое обычное место за этим столом. Она уже взяла себя в руки, лишь заплаканное лицо напоминало о недавних слезах. Несколько глотков алкоголя открыли сердца и уста.

— Дядя Оноре — двоюродный брат моего отца, они дружны с детства. А я его знаю всю свою жизнь. Помню, как он сажал меня, малышку, на большую подушку, я вцеплялась в его запястья, и он кружил меня вместе с подушкой, то вверх, под потолок, то вниз, я визжала от восторга и страха… Своих детей у них с тетей Сарой не было, вся его любовь досталась мне. А когда началась война, пришли немцы, тетушка попала в облаву. Ее должны были отправить в Германию, но она попыталась бежать и была застрелена конвойным. Они с дядей жили дружно, и он очень переживал ее гибель, себя винил, что не уберег. Тогда и занялся организацией побегов тех, кому грозил арест или угон. Сколько раз ходил по самому краешку! Четыре года спасал чужих людей, а свою жену спасти не успел… и сам одного дня не дожил до освобождения…

Глаза у Марии вновь покраснели. Она судорожно вздохнула, допила шнапс и продолжила:

— А вы знаете, что он вас любил?

— Что? Ты заблуждаешься. Мы были просто соратниками, может быть, друзьями… Но это все не то… Он никогда…

— Думаю, дядя и сам себе в этом не признавался. Все-таки возраст, почти двадцать лет разницы, память о погибшей жене. Но я-то видела! Он к вам относился так же, как раньше к тете Саре, заботливо. Нежничать, цветочки дарить, комплиментики там всякие — это не в его характере.

Две белые астры, такие свежие, полные жизни, выглядели сиротливо на свежем холмике земли около деревянного креста с надписью чернилами «Оноре Морель 20.11.1879 — 23.08.1944». Софья прошлась по аллее кладбища Монмартр, нашла клен, сломила ветку с багряными листьями и положила цветы на эту ветку.

— Умеете вы, тетушка Софи, создавать вокруг себя красоту из ничего, — помолчав, сказала Мария.

— Через год поставим мсье Морелю достойный памятник. Вместе, ладно? А пока надо табличку заказать.

— Уже заказали.

Женщины постояли еще немного молча, думая каждая о своем. Одна вспоминала Оноре молодым, веселым, а другая грустила о том, что ушел из жизни единственный мужчина, любивший ее искренне, ничего не требуя взамен. А она этого и не поняла.

Дни скользили торопливо, сливаясь в один поток, словно капли дождя по оконному стеклу. Миновала осень, слякотная, туманная парижская зима, и вновь весна напомнила о себе осколками солнца в лужах, предрассветным птичьим щебетом, стуком деревянных каблучков по мостовым. Воздух наполнился едва уловимыми запахами, которые описать невозможно, но узнаешь сразу и безошибочно: весной повеяло! Каждый день добавляет в этот воздушный коктейль новые ароматы, на смену запахам влажной земли, молодой травы приходят цветочные нотки сирени, жасмина.

В один из таких дней Софья сидела в своей лавочке, поставив ноги на остывающую жаровню и дошивала берет. На днях ей повезло купить на блошином рынке трофейную бархатную юбку на шелковой подкладке. Аккуратно распоров ее, она выкроила четыре берета — выгодное дело. Сделав последние стежки, примерила результат своих трудов перед узким зеркалом без рамы. Вздохнув, подумала, что ее нынешние изделия не идут ни в какое сравнение с изящными довоенными творениями, но зато они куда практичнее. Боковым зрением заметила, что к ее витрине подошли двое — высокий парень и девушка. Мария, а это была она, заглянула в дверь.

— Тетушка Софи, как хорошо, что вы еще здесь!

— Да, милая, задержалась немного, но как раз собираюсь уходить. Рада видеть тебя. Да ты сияешь, как весеннее солнышко!

Мария и впрямь выглядела необычно нарядной и веселой. Софья бросила быстрый взгляд на ее спутника, плечистого парня в низко надвинутой кепке, обладателя светлой бородки. Он стоял вполоборота к ней и, засунув руки в карманы парусиновой куртки, разглядывал вывешенные на створке распахнутой двери акварельные пейзажи — масляные краски нынче были слишком дороги. На спине парня висел полупустой вещмешок.

— Ты, я вижу, не одна сегодня, с кавалером? — слегка ревниво заметила Софья.

— Ма, ты что, впрямь меня не узнаешь?! — парень обернулся, сдернул кепку. Такой родной открытый взгляд темно-карих глаз, такая знакомая улыбка! Пол поплыл под ногами Софьи и она, охнув, опустилась прямо на жаровню.

Софья не помнила, как закрыла свою лавочку, как шли они втроем домой, она не могла насмотреться на сына, узнавая и не узнавая его. В ее памяти он оставался высоким, худощавым подростком с пробивающимся пушком на верхней губе и ершистым нравом, а теперь рядом с ней шагал плечистый бородатый мужчина с крепкими руками и уверенным взглядом.

— А я приехал в Париж, пришел домой, никого нет, ключей нет, — рассказывал Петя дорогой, — ну, я к Марии направился, благо недалеко.

— А я как раз только с ночного дежурства, из госпиталя, вернулась. Слышу, стучат. Открыла — какой-то бородач на пороге. Я ведь тоже не сразу его узнала!

— Повезло. Без Марии я бы тебя, ма, и не нашел.

Дома, пока Петр осматривался, Софья попыталась собрать что-нибудь на стол, но никак не могла сообразить, как можно приготовить обед из того скудного набора продуктов, что у нее был: хлеб, вялый пучок зелени, редиска, арахисовое масло, остатки чая. Поминутно отвлекаясь на разговор с сыном, она хваталась то за чайник, забыв наполнить его водой, то за чашки, открывала и вновь закрывала дверцы буфета. Мария мягко забрала чайник из рук растерянной женщины:

— Софи, давайте я накрою на стол, а вы поговорите лучше с сыном.

Она достала из вещмешка Пьера американскую тушенку, пару брикетов рисовой каши, галеты, надела фартук хозяйки и принялась колдовать над плитой. Софья с облегчением покинула кухню. Сына она застала в его комнате.

— Надо же, в моей памяти детская такая просторная, светлая, а в действительности она совсем небольшая… — задумчиво произнес он.

Комната, действительно, словно съежилась вокруг его крупной фигуры. Он снял с полки модель аэроплана, ласково погладил ее, будто живое существо.

— Ты сберегла их, спасибо.

— Да, все, кроме одной. Я подарила разборную модель еврейскому мальчику-беженцу. Она ему очень понравилась…

— Да, вижу которую… Правильно сделала.

Он провел кончиками пальцев по корешкам своих книг.

— Хочу пойти учиться. Мария уже получила диплом медсестры, надо и мне подумать о профессии.

— Хочешь стать военным летчиком? — с ноткой тревоги спросила Софья.

— Нет, авиаконструктором. Хочу создавать самолеты. Навоевался.

— Хорошая профессия, — с облегчением вздохнула мать.

Они обходили квартиру не спеша. Петр словно здоровался с каждым предметом, хранившемся в его памяти, а Софья жадно вглядывалась в сына, вслушивалась в его голос, заново привыкая к его облику, веря и не веря в долгожданное счастье.

Вскоре Мария позвала их обедать. На столе стояло блюдо с горячими тостами, в супнике источал аромат рис, щедро сдобренный тушенкой и зеленью, маслянисто поблескивали кружочки редиски на десертной тарелке. Фарфоровая посуда, хрустальные бокалы, красиво сложенные салфетки и бутылка вина довершали вид праздничного стола.

— Ого! — только и смог сказать Петя, выйдя из ванной с полотенцем в руках.

— Ого! — одновременно выдохнули женщины, увидев гладко выбритые щеки враз помолодевшего парня.

— Ты смешной, лицо загорелое, а щеки белые, — ладонь Марии ласково скользнула по лицу Пьера.

— Ничего, погуляем на солнышке, сравняется. Я дал зарок побриться, когда вернусь домой. И вот, вернулся… — Пьер прижался на миг к ладони девушки, как когда-то прижимался к руке матери.

Софья молча переводила взгляд с одного на другого.

За столом речь зашла о ней, Софье.

— Ма, пора тебе закрывать свою лавочку, не твое это. Почему бы тебе вновь не открыть свое ателье шляпок? Ведь ты однажды смогла пройти этот путь.

— Смогла… Мне тогда было тридцать лет, а сейчас почти пятьдесят. Да и забыли меня в мире моды.

— Тогда ты была одна, с маленьким ребенком на руках, и справилась, а сейчас с тобой рядом взрослый сын. Все получится! Пришла пора напомнить о себе.

— Времена изменились. Сейчас не достать ни тканей, ни хорошей фурнитуры, Нет оборудования, денег, наконец. Все, что удалось выручить от распродажи дома моды лежит в американском банке.

— Значит, надо нам лететь в Америку. Там и оборудование закупим, и ткани, и все, что нужно.

— Легко сказать, да где взять денег на дорогу?! Я думаю, перелет недешевый.

Петр задумался, вертя в руках чайную ложечку. Между тем Мария разлила по чашкам из китайского фарфора желудевый кофе. Сын одним глотком допил вино из своего бокала и подмигнул матери:

— Перелет я беру на себя. Полетим военным самолетом.

— Ну что ж… наверное, ты прав, надо попытаться. Только сначала съездим к ван Аллерам. Всю войну от них ни строчки.

— Договорились.

Софья мыла посуду, аккуратно раскладывая хрупкие тарелки и чашки на расстеленном на столе полотенце, и с удовольствием прислушивалась к голосам, смеху, звукам патефона, доносившимся из комнаты сына. Потом взяла папку с эскизами шляпок и уютно устроилась в шезлонге на балконе. Вновь, до зуда, проснулось желание творить. Планы, один грандиознее другого, теснились в ее изрядно поседевшей голове.

Вечерело, остывающий солнечный диск цеплялся за крышу соседнего дома. На балкон вышел Петя, заглянул в бумаги через ее плечо, нежно провел рукой по волосам матери, закурил, облокотившись на перила.

— Ма, ты не возражаешь, если Мария останется сегодня у нас?

Спросил, слегка смущаясь, провожая взглядом уходящее солнце. Софья помолчала, любуясь силуэтом сына.

— Не возражаю. Хочу только, чтобы ты понимал, что Машенька не та девушка, с которой можно просто развлечься. Если она соглашается остаться с тобой, то тебе крупно повезло. Она настоящая.

— Я знаю.

Петр погасил сигарету, поцеловал ее в затылок, ушел, но скоро вернулся с пледом в руках. Набросил его ей на ноги:

— Укройся, вечер прохладный.

Софья отложила папку с эскизами, долго сидела, вслушиваясь в тягучую мелодию блюза, доносящуюся из комнаты сына, и наблюдая, как гаснет счастливый день, зажигаются звезды и свет в окнах домов. Пришло его время любить.

Глава 38. Шаг за шагом

Осинцевы в растерянности стояли перед опустевшим домом ван Аллеров. Еще издали, с дороги, они поняли, что подтверждаются их худшие опасения, но здесь, вблизи, перед ними открылась ужасающая, безнадежная картина. Вместо жившего в их памяти уютного фермерского гнездышка под коричневой черепичной крышей, посреди заросшего крапивой и чертополохом двора стоял и смотрел пустыми глазницами оконных проемов мертвый дом. Двери не было, и ветер свободно гулял меж пустых стен. Сарай, в котором раньше кипела жизнь, зиял распахнутыми воротами, оттуда тянуло гнилью. Крыша сарая почернела и просела.

Петр, а следом за ним Софья, вошли внутрь дома. Не было ни стола, за которым они провели столько уютных вечеров, ни кухонной утвари, до блеска начищенной руками хозяйки, ни одной из милых сердцу домашних вещиц, в которых живет дух семьи. Только старый громоздкий буфет с распахнутыми рассохшимися дверцами стоял на прежнем месте. Видимо, он оказался слишком тяжелым для мародеров. А может просто никому не приглянулся.

На полу около печки валялась куча тряпья и соломы. Софья заметила знакомую ткань, потянула за тесемку и вытащила фартук Маргариты. Именно в нем она обычно встречала их на пороге своего дома, об него вытирала испачканные мукой руки, прежде чем обнять дорогих гостей. Слезы сами полились из глаз Софьи. Как ни странно, ей стало легче, первый шок прошел. Она свернула фартук и убрала в свою сумку, сказав в пустоту дома: «Пусть будет память о тебе, подруга…».

Между тем Петя обратил внимание, что зола в печке и около нее свежая, молча показал Софье. Оба насторожились, прислушались. На втором этаже едва слышно скрипнула половица. Петр схватил мать за руку и увлек за собой вон из здания.

— Там кто-то есть, но это явно не хозяева, — объяснил на ходу, — кто знает, что за человек… или люди. Может просто бродяги, а может недобитки фашистские. Мы безоружные, лучше не лезть на рожон.

— И куда мы теперь? Уже вечереет, до города в этот час нам не добраться. Как плохо без своей машины…

— Тут, помнится, неподалеку трактир был. Пойдем, попросимся на ночлег. Заодно и об Аллерах что-то узнаем. Может быть, они просто уехали из этих мест в начале войны.

Трактирщик, толстый кривоногий фламандец, подавая ужин постояльцам, лишил их последних надежд. Сначала неохотно, а потом, после кружки эля, подробно рассказал все, что произошло летом сорок первого в доме ван Аллеров.

— Я так думаю, кто-то донес в комендатуру на хозяйку, — рассуждал трактирщик, — и даже догадываюсь кто. Жила тут до войны одна вдова. Фермерше без хозяина ну никак, а Патрик хозяином был справным, вот она на него глаз и положила, все хвостом перед ним вертела. А Маргарита женщина умная была, ловкая, быстро это дело просекла и пресекла. Вот вдова и затаила обиду. Я так смекаю, что Патрик мог с ней пооткровенничать на свою беду, от него она могла узнать, что жена его еврейка. Мы то и не знали. А тут, как случай представился, она и решила от нее избавиться, а Патрика к рукам прибрать. Донесла, а вышло вон как, не по ее. Обоих забрали, оба и сгинули.

Взгляд Петра стал тяжелым, кулаки сжались.

— А где она сейчас, эта …

— Да на нее тут многие стали косо смотреть. Вслед плевали. Она и убралась из этих мест, пока дом не подожгли. Оно хоть и не доказано, но с грязью играть — руки марать.

В отведенной им с сыном комнате Софья увидела знакомый комод. Именно он стоял в гостевой комнате ван Аллеров. Она не удержалась и сказала об этом хозяину. Он, ничуть не смутившись, согласно кивнул:

— Так а чего добру пропадать? Тут у всех чего-нибудь да осело из брошенного дома. Вон, даже оконные рамы кто-то выворотил. Хозяева то уж не объявятся…

Неделей позже Осинцевы летели в салоне американского транспортника Дуглас над бескрайней водной гладью. Это был первый полет в жизни Сони, и каждый раз, когда самолет попадал в воздушную яму, сердце ее проваливалось в пропасть. Однако она старалась не показывать своего страха и, вцепившись в край сидения побелевшими от напряжения пальцами, улыбалась в ответ на вопросительный взгляд сына. Для Петра это был не первый полет, но сих пор ему приходилось подниматься в небо только на легкомоторных самолетах и на небольшие расстояния. На Дугласе над океаном он летел впервые. Все вызывало в нем восхищение: и мощный современный самолет, и сияющий вид океана, и само состояние полета. Он не отходил от кабины пилота, переговариваясь со знакомым штурманом.

Нью-Йорк поразил Осинцевых потоком машин, зажатым в ущельях улиц, обилием рекламы, звуками клаксонов, огромным количеством спешащих, хорошо одетых людей. Жизнь неслась как горная река, обтекая слегка растерянных путешественников со всех сторон. Но больше всего поразило их изобилие товаров в многочисленных магазинах. За годы войны они привыкли к пустым полкам, к карточной системе, а тут — глаза разбегаются! Софья наблюдала, как женщина, поджав губы, выбирает кусок телятины в магазине:

— Нет, не этот кусок, там пленки… и не этот, у него край заветренный… этот жирноват, а тот слишком большой… Ну, давайте тот, что ли…

Соня почувствовала, как комок в горле мешает ей дышать. Сын слегка толкнул ее локтем в бок.

— Ма, ты чего? У тебя слезы на глазах…

За неделю, проведенную в Нью-Йорке, они успели продать облигации американского Ситибанка, принадлежащие Софье и приобрести облигации французского Сосьете Женераль. Затем купили запас отличных тканей, фетровых заготовок для шляпок, болванки, хорошую фурнитуру, кое-что из оборудования, кипу модных журналов, а главное, нашли поставщиков и смогли заключить контракты на поставку всего необходимого во Францию на будущее! Это было большим шагом к цели. Перед отъездом Софья смогла попасть в отель «Пьер Плаза» на модный показ Нормана Норелла, самого известного модельера Нью-Йорка. Фешн-шоу поразило ее своим размахом, новизной идей. Ее собственная фантазия заработала как никогда. Руки чесались от желания творить свое, неповторимое в новом для нее стиле. Деньги открывали перед ней такую возможность.

Листая журналы, Софья увидела фотографии, сделанные Марком Вильсоном, она сразу узнала его почерк. Журнал был нью-йоркский, значит, он находится где-то здесь, в этом городе… Сердце у Софьи забилось. Она глянула на адрес редакции, взялась за телефонную трубку, чтобы вызвать такси… В памяти всплыла спина Марка, торопливо садящегося в машину… Она медленно опустила трубку на рычаг.

На следующий день они с сыном покинули Америку.

По возвращении в Париж Софью ждал очередной сюрприз. Озабоченная многочисленным багажом, она не обратила внимания на скромно одетую девушку, сидящую на чемодане около каморки консьержки. Консьержка в доме сменилась, прежняя исчезла сразу после освобождения Парижа. Новенькая, выглянув из своего закутка, что-то сказала девушке.

Софья была на середине лестничного пролета, когда ее окликнула незнакомка.

— Пани София! Ви меня, конечна, не узнать… Многа лет назад…

Услышав, пусть неправильную, но русскую речь, Софья развернулась так резко, что чуть не упала. Петр с удивлением смотрел то на мать, то на девушку. Та в волнении теребила лацкан серенького мятого жакета. На голове незнакомки была надета парусиновая панама, волосы заплетены в тугую косу, на смуглых щеках алел румянец. Было в ее облике что-то очень знакомое, но в то же время, Соня была уверена, что не встречала ее раньше.

Девушка перешла на чешский:

— Я Кристина Новотнова, дочь Глафиры. Помните… Прага, рождество?

— Боже мой! Ну, конечно, помню! Кристина, ты? Какая ты взрослая! Откуда ты здесь? Глаша тоже в Париже? Господи, что же мы на лестнице разговариваем? Пойдемте в квартиру. Вот это неожиданность!

Дома их поджидала Мария, взявшая на этот день выходной в госпитале. После неизбежной суеты, связанной с возвращением из путешествия, все собрались за накрытым столом. Кристина сменила мешковатый дорожный костюм на легкое крепдешиновое платье кофейного цвета. Молочно-белый воротничок подчеркивал природный румянец девушки. Софья отметила про себя, что у нее хорошая фигура, приятные черты лица, прикинула, что ей сейчас должно быть лет двадцать пять — двадцать шесть, тот самый возраст, в котором она сама оказалась в Праге и попала в дом Новотных.

Кристина рассказала о своих злоключениях:

— В нашей жизни все изменилось в тридцать девятом, после плавного перехода Чехии под германский протекторат. Мы даже не сразу поняли, что от нашей страны мало что осталось, всю ее растащили Германия, Венгрия и Польша. А поняв, люди, простые чехи, попытались протестовать. Вышли на митинг, безоружные против вооруженных солдат… Мой отец говорил, что по безоружным они стрелять не будут, пошел на протестный митинг. Мы тогда еще не знали, что такое фашисты. Демонстрантов расстреляли, было много убитых, в том числе и папа…

Девушка на минуту замолчала, глядя поверх головы Софьи в стену, потом, глубоко вздохнув, продолжила:

— Мы с мамой остались одни. Работы нет, жить не на что. Найти постоянный заработок не удавалось. Мы голодали. Высшую школу прикладного искусства, в которой я училась, закрыли. Студентов, и вообще, молодежь начали угонять в Германию, на работу. Кто-то попал на шахты в Силезию, кто-то на военные заводы. Сулили хорошие заработки, но те, кто уехал, писали, что условия ужасные, работают, как рабы. Работа самая тяжелая, долго не протянешь, отношение, как к людям второго сорта… И тогда мы с мамой придумали, как мне избежать этой участи. Я решила сама поехать в Германию на заработки, самостоятельно найти себе работу. Все получилось. Устроилась горничной в приличную мюнхенскую семью. Хозяева ко мне относились хорошо, не обижали, платили вовремя, кормили. Так что у меня получалось отправлять большую часть денег маме, в Прагу.

У моих работодателей было два сына и дочь. Старший сын попал на восточный фронт, второму повезло больше, он служил во Франции…По-моему, даже в самом Париже… Но недолго. В сорок третьем его тоже отправили на восток. Ох, родители переживали! Он заехал навестить их на денек. И в числе других подарков, привез для сестры несколько довоенных журналов мод. Я как глянула!… Минуточку…

Кристина вышла и через несколько секунд вернулась с потрепанным журналом, на развороте которого красовалась фотография Софьи в одной из ее шляпок. Фото, очень удачное, было сделано Марком незадолго до войны. Там же была небольшая рекламная статья о модном салоне мадам Осинсуа.

— Вот! Я вас узнала. Вы мало изменились за прошедшие годы. И имя, фамилия… Я маме написала. Мы обе были так рады, что вы нашлись, что у вас все хорошо! Мы часто вас вспоминали. Мама очень переживала, что обидела вас. Хотела прощения попросить… Ей так не хватало вашей дружбы…

— Мне тоже…

Софья рассказала, как стояла перед их домом в надежде хоть издали увидеть Глашу с Кристиной или хотя бы их силуэты в освещенном окне.

— Я не держу обиды в душе ни на твою маму, ни тем более на тебя. Все это было больно, несправедливо, но… понимаю, что у нее не было другого выбора. Может быть, в ее положении я бы поступила так же… И Марека понимаю, он оберегал тебя, свою семью от моего дурного, как ему казалось, влияния. Все это давно пережито, нет смысла ворошить…

Скажи… ты что-нибудь знаешь об Иржи Гораке? — Софья постаралась сказать это как можно спокойнее, словно речь шла об обычном общем знакомом.

— Мама писала, что его издательство процветало при немцах. Он примкнул к коллаборационистам, в его газете писали, что немцы несут чехам прогресс и культуру. А когда фашистов погнали, газета пропала с прилавков, издательство закрылось, а сам пан Горак исчез из Праги.

Осинцевы переглянулись. Кристина растеряно примолкла, щеки ее стали еще алей. Мария непонимающе переводила взгляд с одного на другого. Софья поторопилась сменить тему:

— Так как же ты оказалась в Париже, как нас нашла?

— Да… ну, так вот… Потом моим хозяевам одна за другой пришли похоронки на сыновей. Хозяин ничего, держался. Переживал, конечно, но держался. А вот хозяйка… ей все казалось, что мальчики ее дома, требовала, чтобы я на стол ставила для них приборы, готовила их любимые блюда, спрашивала, поели ли они… жаловалась, что они ночами шумят, мешают ей спать… Это было тяжело видеть… Все хлебнули горя в этой проклятой войне.

Потом начались бомбежки, воздушные тревоги все чаще… Мы прятались в подвале. А затем хозяева уехали на север, к родственникам. Небольшие фермы не бомбили. Я осталась без работы и не знала, как мне быть. Вернуться домой не могла, там шли бои. Везде война, где, кто, ничего не знаешь… Когда в апреле пришли американцы и англичане, путь на юг, во Францию оказался открыт, я решила пробираться в Париж, в надежде вас разыскать. Мюнхен уже весь в руинах лежал. Расстояние от него до Парижа не такое большое. Где шла пешком, где попутный транспорт подворачивался, так и добралась.

В журнале есть адрес салона, нашла его, но там теперь что-то вроде ресторана, и тот закрыт. Никого, кроме сторожа. А он, оказывается, еще у вас швейцаром работал. Он и подсказал, где вас искать. Пришла сюда, а вы уехали. Ладно, консьержка позволила в ее комнатке ночевать, вас дожидаться. Денег, чтобы что-то снять, совсем не осталось. Но вы не думайте… я найду работу, смогу снять какое-то жилье, вы мне только помогите зацепиться… Я не буду вам обузой. Может быть вам домработница нужна? Я все умею делать, хорошо готовлю.

— Ну конечно мы тебя не бросим в такой ситуации, ты не переживай, — улыбнулась Софья. — Я же пережила то же самое двадцать лет назад. Тогда твоя мама спасла меня, теперь наша очередь. И, кажется, я придумала, что нам делать. Ну-ка, пойдем со мной.

Она увела девушку за собой. Через десять минут они вернулись. Мария, убиравшая со стола, замерла с чашками в руках. В дверном проеме, как в раме, стояла та же Кристина, но какая! Копна густых каштановых с медным отливом волос волной перекинута на одно плечо, подчеркивая нежный изгиб шеи, черная атласная шляпка кокетливо сдвинута на лоб и немного на бок, накрашенные алой помадой губы придают облику вид роковой красотки. Из-за ее плеча Софья с лукавой улыбкой наблюдала за произведенным эффектом.

— Ну как? Чем не модель? Лицо нашей будущей фирмы! Петя, закрой рот.

А Петр и впрямь, смотрел на девушку во все глаза, приоткрыв рот. Мария, поставив чашки, подошла к нему сзади, положила руку на плечо. Он накрыл ее ладонь своей рукой, оглянулся, улыбнулся. Кристина смутилась, сняла шляпку, привычными движениями заплела косу.

— Ты не смущайся, — ободрила ее Софья, — привыкай быть в центре внимания. Привлекать взгляды будет твоей работой. Найти бы только хорошего фотографа, такого, как Марк. Уж он бы сделал из тебя звезду…

— А с жильем вопрос решается просто, — вмешалась в разговор Мария, — Ты можешь пожить пока в моей комнате. Я все равно там почти не бываю, то в госпитале дежурю, то здесь, у Пьера.

— Спасибо. Я постараюсь не причинять вам неудобств, — ответила гостья.

Девушки обменялись быстрыми взглядами, поняв друг друга без лишних слов.

— Ты говорила, что до войны училась в Высшей школе прикладного искусства. По какой специальности? — задала вопрос Софья.

— Да, училась по специальности «работа с текстилем», на третьем курсе была, когда пришли немцы.

Софья всплеснула руками:

— А я-то раздумывала, где помощницу искать! А она вот она! На ловца и зверь бежит. Пойдешь ко мне помощницей?

— Конечно!

— Ну, все, решено! Новому салону модных шляпок быть! Война закончится, и маму твою, Глашеньку, сюда перевезем. Вместе-то мы о-го-го! Сила!

— Доставайте-ка, милые мои барышни, бутылочку винца по такому случаю! — подал голос Петр.

Глава 39. Ленинград

За стеклом иллюминатора проносились серые рваные клочья тумана. Самолет шел на посадку сквозь слой облаков. Наконец под крылом показались знакомый по картам изгиб Невы, прямые стрелы проспектов, частая сеть улиц меж крыш домов, мелькнули и уплыли вбок — самолет разворачивался перед посадкой. Софья сжала пальцами подлокотники, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Ей довольно часто приходилось ездить и летать, но каждый раз во время взлета и посадки она волновалась. Тем более в этот раз поводов для волнений было больше: после сорокалетнего перерыва она впервые летела в город, где прошли ее детство и юность.

После Всемирного фестиваля молодежи и студентов, прошедшего в пятьдесят седьмом в Москве, приоткрылась щелочка в железном занавесе, у Софьи вновь появилась надежда найти свою семью. Она пыталась попасть в делегацию модного дома Кристиан Диор, приглашенную для показа французской моды в Москву в пятьдесят девятом, но безуспешно. И вот, два года спустя, она летит в составе группы модельеров на закрытый показ, да не куда-нибудь, а в Ленинградский Дом Моделей! И пусть у нее всего четыре дня, она успеет погулять по улицам, которые ей снятся все эти годы, увидеть родной дом, найти ответы на свои вопросы. У нее целых четыре дня!

Резкий толчок, еще один, словно чья-то рука вдавила Софью в кресло, и вот уже рев двигателей стал стихать, самолет замедлил движение, выруливая на место стоянки. Встала и начала собираться сидевшая по соседству пожилая пара. Софья обратила на них внимание еще при посадке в аэропорту Орли. Женщина, видимо, страдала заболеванием ног или позвоночника, передвигалась с трудом, мужчина заботливо помогал ей. Но не это привлекло внимание Софьи, а то, как они смотрели друг на друга, как разговаривали. Они были словно одно целое, и болезнь не была в этом помехой.

Софья сняла тапочки, в которые переобулась на время полета, нашарила ногами туфли. Ноги отекли, и втиснуть их в обувь удалось с трудом. Поясница ныла от долгого сидения, первые шаги отдались болью в ноге. Как ни старайся хорошо выглядеть, а годы свое берут, все-таки ей уже шестьдесят пять, и никуда от этого факта не деться. Как и от того, что рядом с ней так и нет заботливого любящего мужа. Надеяться не на кого, самой справляться надо со всеми своими большими и маленькими трудностями. Занятая этими невеселыми мыслями, она спустилась по трапу под накрапывающим дождиком и потащила свой чемодан ко входу в здание аэропорта. И только пройдя таможню, вспомнила, что пропустила тот долгожданный момент, когда ноги ее впервые ступили на родную землю.

В аэропорту их делегацию встретили молодой человек в сером костюме, представившийся Валерием, их гидом и руководителем группы, и женщина-переводчица. Довольно скоро автобус с надписью «Интурист» уже мчал Софью по прямому широкому шоссе. Отвлекшись на несколько минут, она вдруг обнаружила, что едет по проспекту, по обе стороны которого строятся одинаковые огромные дома из стекла и бетона. Их сменили монументальные здания в стиле нео-классицизма. Софья с удивлением вертела головой направо и налево, совершенно не узнавая родной город. Вот они обогнули величественные Московские триумфальные ворота. Софья узнала их. Раньше это была окраина, конечная станция конки, дальше простирались болота, начинался московский тракт, а теперь это место оказалось в центре проспекта, вокруг кипела жизнь.

Машина выехала к Николаевскому вокзалу, тому самому, с перрона которого их семья покинула Петроград сорок лет назад. Софья узнала здание, хотя его перекрасили в другой цвет, но Знаменскую площадь узнать не смогла. Все вокруг изменилось. На месте Знаменской церкви теперь был павильон метро, а сама площадь, по словам гида, называлась Площадь Восстания. И вокзал переименовали в Московский. Софья испытывала чувства растерянности и разочарования. Где же милые сердцу улицы, дома? Незнакомый, чужой город…

Автобус влился в поток машин на Невском, и у нее отлегло от сердца: вот они, бережно хранимые в памяти дворцы. Она мысленно здоровалась с каждым из них, лаская взглядом. Вот Литейный… вот вздыбленные кони Аничкова моста, темные воды Фонтанки, а за ней Екатерининский сад с памятником Екатерине… Канал Грибоедова и громада Казанского собора. Напротив него тот самый Дом Моделей Одежды, в котором ей предстояло участвовать в закрытом показе. Вот и Мойка! Софья прильнула к окну: здесь, совсем рядом, скрытый изгибом набережной, ее родной дом! А впереди сиял под лучами выглянувшего из-за тучек солнца шпиль Адмиралтейства!

Они свернули на Малую Морскую, выехали на Исаакиевскую площадь и остановились у подъезда гостиницы «Астория». В холле пришлось ждать, пока руководитель группы обсуждал с администратором детали расселения гостей. Устав от долгого сидения, Софья прогуливалась среди публики. Она, как музыку, слушала русскую речь, с удивлением замечая, что не все понимает, забылись некоторые слова. Услышанные фразы приходилось переводить в своей голове на более привычный французский. Какое-то шестое чувство подсказало ей, что не следует демонстрировать свое знание русского языка, не стоит привлекать внимание руководителя группы и переводчицы к своей персоне.

Ей достался небольшой, но довольно уютный номер с видом на Исаакиевскую площадь. Несмотря на усталость, Софья решила не терять драгоценное время, быстро переоделась, привела себя в порядок и поспешила вниз. В голове у нее уже сложился маршрут к родительскому дому. Ходу минут пятнадцать-двадцать, не больше.

Внизу, в холле, в одном из кресел сидел с газеткой руководитель группы. Увидев идущую к выходу Софью, он отложил газету и поднялся ей навстречу.

— Пардон, мадам, экскурсионный автобус подадут через сорок минут.

— Я… хочу просто прогуляться в ожидании автобуса, посмотреть памятник, площадь, собор.

— Сожалею, но гостям не рекомендуется покидать отель отдельно от группы. Вы можете пока перекусить в ресторане, здесь отличная кухня, или выпить чашечку кофе в баре гостиницы.

— А если я все-таки предпочитаю прогуляться? Не будете же вы со мной драться?

— Разумеется, нет. Но за нарушение условий пребывания в нашей стране Вы будете лишены визы и высланы первым же самолетом. Я же раздавал всем памятки. Вы обязаны были ее прочитать.

Софья вспомнила, что в автобусе ей, действительно, вручили листовку, но, поглощенная своими эмоциями, она забыла ее на сидении. Интуиция, натренированная за годы жизни в оккупации, подсказала ей, что не стоит проявлять настойчивость, а тем более пытаться договориться с сотрудником секретной службы (в этом она уже не сомневалась). Наоборот, следовало максимально усыпить его бдительность. Поэтому она, недовольно пожав плечиком, развернулась и направилась в бар. Взяв чашечку кофе, она уселась у окна и принялась обдумывать планы дальнейших действий.

Самым реальным казалось попытаться отстать во время предстоящей экскурсии. Однако, экскурсия оказалась «обзорной». Три часа гостей возили по городу, практически не выпуская из автобуса. Только пару-тройку раз позволили выйти, чтобы сфотографироваться на фоне достопримечательностей, и то, не спуская с каждого глаз. Фотографируясь в центре Дворцовой площади, на фоне Зимнего, Софья внутренне негодовала. Достаточно пройти несколько десятков метров, чтобы увидеть родительский дом, осуществить то, о чем мечтала долгих сорок лет, а ей не позволяют этого сделать. Она едва сдерживала досаду.

Поколесив по городу, автобус подъехал к Смольному. Пока гид рассказывал о роли Смольного в Русской революции, вскользь упомянув, что до знаменитых событий в этом здании находился институт благородных девиц, Софья с волнением вглядывалась в окна третьего этажа, где располагался дортуар воспитанниц. Четвертое окно от угла… оттуда она наблюдала приезд гостей, Государя императора, императорской семьи на выпускной экзамен воспитанниц. Вспомнилось, с каким трепетом девушки следили за щеголеватым графом Александром Леманном, приехавшем на роскошном авто, как мечтали обратить на себя его внимание.

Лет шесть-семь назад она узнала в подвозившем ее парижском таксисте того самого Александра Леманна, уже изрядно потрепанного, потерявшего всю позолоту молодости и богатства. Чтобы проверить свою догадку, Софья тихонько окликнула:

— Александр…

Таксист оглянулся:

— Что? Вы что-то сказали?

— Нет-нет, вам показалось, это я сама с собой, — поспешила ответить Соня. Он ее не узнал, да, скорей всего, и не помнил, а смущать его своим узнаванием она посчитала неудобным.

Второй день пребывания в Ленинграде был полностью посвящен подготовке к показу. Софья все время была на виду, постоянно требовались ее решения, консультация, внимание. Улизнуть незамеченной не было никакой возможности. Она нервничала, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы.

Отлучиться в третий день нечего было и мечтать: сразу два закрытых показа, для городской элиты и для приглашенных советских модельеров, затем конференция, на которой ей пришлось выступать, и, наконец, завершающий фуршет. Софья очень устала. Она стояла с бокалом шампанского у высокого окна, смотрела на затихающий в призрачном свете белой ночи Невский, на Казанский собор, похожий на уснувшего богатыря из русских былин. Вдруг кто-то коснулся ее локтя.

— Ну, здравствуй, Софи, — услышала негромкий, подзабытый, когда-то такой родной голос.

Рядом стоял и улыбался Марк Даниэль Вильсон. В этом удивительном городе, в этот волшебный час было возможно все. Она улыбнулась в ответ:

— Здравствуй, Марк.

Он располнел, полысел, стал весьма респектабельным. Дорогой костюм, лаковые туфли, неизменный фотоаппарат на животе.

— Я надеялся встретить тебя здесь, и не ошибся… Почему ты не спросишь, как я здесь оказался?

— Ты известный модный фотограф, почему бы тебе здесь не быть?

— Ну, Ленинград это не Париж, и не Милан, попасть сюда даже для меня непросто. Мне это удалось только в качестве сопровождающего своей дочери. Знаешь, она стала довольно таки известной в Нью-Йорке моделью! Да я вас сейчас познакомлю, — и, не слушая возражения Софьи, окликнул:

— Эмели! Подойди сюда, пожалуйста!

Одна из холеных молодых дам оглянулась и, улыбаясь дежурной улыбкой, подошла к ним.

— Позволь представить тебе саму мадам Софи Осинсуа, мою парижскую знакомую. Ту самую, чьими шляпками и портретами ты не раз восхищалась. Когда-то мы сотрудничали.

Эмели, высокая и худощавая, как ее мать, лицом, прищуром глаз, смелой, слегка насмешливой улыбкой напомнила Софи молодого Марка. С высоты своего роста она отвесила Софье несколько банальных комплиментов и вернулась к своему кругу. Марк проводил ее восхищенным, полным отцовской гордости взглядом и повернулся к Софье, ожидая ее реакции. Но женщина молчала, сохраняя вежливую невозмутимость. Мистер Вильсон несколько смешался.

— Давай присядем, поговорим… Столько лет не виделись, — наконец выговорил он. — Расскажи, как живешь? Вижу, война обошла стороной и тебя, и твой бизнес. Как Пьер? Вернулся домой?

— Пьер? О, да, с ним все хорошо. Он был ранен, потом воевал в Италии, вернулся в конце войны. Стал инженером-авиаконструктором. Я пережила оккупацию. После войны, с помощью сына, вновь начала свое дело. У меня все хорошо.

— Надеюсь, ты не одна? Ты встретила мужчину, достойного тебя?

Софья взглянула в лицо Марка, но его взгляд был устремлен на дочь.

— Да, конечно… не одна. У меня прекрасный муж!

— Да… У нас с Бригитой тоже наладились отношения. Видишь, что ни делается, все к лучшему. Так, кажется, ты говорила?

Оба замолчали, не зная, что еще сказать.

Подошла Эмили:

— Папа, нам пора.

И, обернувшись к известной милинери, вежливо, но несколько небрежно бросила:

— Рада знакомству. Всего доброго.

Марк поцеловал Софье руку, сказал на прощанье, заглянув в ее глаза:

— Я планирую в январе прилететь на парижскую неделю моды. Надеюсь, мы сможем увидеться, вспомнить былую дружбу?

— А ты после войны ни разу не был в Париже?

— Бывал, но как-то все бегом… Прилетал вместе с семьей.

Софья ничего не ответила. Марк ушел, взяв дочку под локоток. Как и в прошлый раз, он скрылся за дверью не оглянувшись.

Несмотря на усталость, уснуть ей в эту ночь долго не удавалось. Она ходила по номеру от окна к двери, смотрела на опустевший, словно заколдованный, город. Светло, как днем, но нет ни машин, ни людей, ни огней, ни звуков. Забытое волшебство белых ночей… Сколько раз за прошедшие годы она вспоминала Марка! Как ей не хватало его лукавого взгляда, тепла его рук, того, пусть обманчивого, чувства защищенности, которое всегда испытывала рядом с ним! В глубине души винила себя, судьбу, даже сына в том, что не сберегла чувства. А оказывается, и беречь было нечего… Ничего настоящего. Так, приятельские отношения. Проходящие фигуры в жизни друг друга. Встретились, а сказать-то нечего. Все призрачно, как эта ночь, все ею же самой придумано…

Разболелась голова. Да что там голова! Душа плакала! Софья легла в постель, попыталась уснуть. Жесткая холодная простыня скользила под боком, подушка была непривычно мала, одеяло сбивалось в пододеяльнике комом. Сердито отбросив подушку, Соня завернулась в покрывало и уселась на подоконник. Бог с ним, с Марком! Все! Она кремировала его в своем сердце. Завтра последний день в Ленинграде, а она так и не смогла разыскать хоть какие-нибудь сведения о своей семье! Надо срочно что-то придумать! С утра все будут заняты упаковкой и отправкой привезенных моделей. После обеда по плану экскурсия в Эрмитаж. Вечером сборы и ночным рейсом группа вылетает в Париж.

На следующий день, укладывая в картонки свои изделия, Соня переложила маленькую красную шляпку в свою сумку. Прихватила также узкий лаковый пояс в тон. Собираясь в Эрмитаж, надела светло-кофейный летний костюм, к нему красную шляпку, красные туфли на высоком каблуке и красный поясок. Беспокоилась, не окажется ли поясок, рассчитанный на талию модели, мал. Как ни старалась Сонечка беречь фигуру, та с каждым годом медленно, но неотвратимо оплывала. Но, видимо, переживания последних дней убрали лишнее, пояс, хоть и с трудом, но застегнулся. Образ получился броским. В объемистую сумку поместились и теннисные туфли.

В Эрмитаж она вошла со всей группой. Улучив момент, задержалась около одной из картин. Но их «опекун» остановился в дверях, дожидаясь отстающих. Тогда Софья подошла к дежурной по залу и довольно громко спросила, как пройти в «дамскую комнату». Та объяснила, и Соня не спеша проследовала в указанном направлении. В кабинке она быстро сняла шляпку, пояс, красные шпильки, затолкала все это в сумку, обула теннисные туфли, распустила волосы, подвязала их капроновой косынкой нежно-голубого цвета, стерла яркую помаду с губ. Покинула туалет вместе с шумной компанией девушек, стараясь затеряться между ними. Ее сопровождающий прохаживался по коридору, заложив руки за спину. Мельком глянув на стайку девушек, он отвернулся. Хитрость удалась. Стараясь не спешить, женщина направилась к выходу. Тяжелая дверь захлопнулась за ее спиной. Радуясь свободе, словно выпорхнувшая из клетки птица, торжествуя победу, Софья устремилась к своей цели. Экскурсия должна продлиться около трех часов, следовательно, в ее распоряжении чуть больше двух с половиной. Быстрым шагом пересекла Дворцовую площадь, вышла на набережную Мойки. Еще немного и вот он, родительский дом.

Софья остановилась, разглядывая то, во что превратилось ее родовое гнездо. Здание оштукатурили и перекрасили в грязновато-розовый цвет. Белые пилястры местами потрескались. Над козырьком парадного подъезда вывеска «Кондитерская». В окнах второго и третьего этажей разномастные занавески, кое-где герань или фикус в горшках, стопки книг, кастрюля. Софья толкнула дверь и вошла в кондитерскую. Прямо перед ней знакомая лестница с чугунным затейливым ограждением и дубовыми перилами ведет… в никуда. Лестничная площадка замурована и превращена в подобие грота, в котором расположилась пара столиков.. А вот стены между прихожей и гостиной больше нет, остались только две колонны, все пространство занято витринами, столами, мягкими диванчиками. Пахнет дешевым кофе и выпечкой. В том месте, где прежде стоял рояль Софьи, три девчушки болтают, хихикают и едят пирожные. А там, где находился матушкин столик для рукоделия, украдкой целуется парочка. На Софью никто не обратил внимания. Оглядевшись, она вышла на улицу и остановилась в раздумье. Вот он, ее дом, она вернулась. А дальше что делать? У кого можно узнать хоть что-то о судьбе своей семьи? Неужели она так и улетит, никого не найдя?

Глава 40. Даниловна

Софья еще раз окинула взглядом окна отчего дома. По парадной лестнице попасть внутрь не получилось, но существовала еще внутренняя лестница, выходившая к конюшне и каретному сараю. Каменная конюшня уцелела, над приоткрытой дверью висела выгоревшая на солнце вывеска «Прием стеклотары», а рядом громоздились пустые ящики. Около разросшегося куста сирени, который она помнила с детства, трое мужчин азартно стучали костяшками домино по дощатой столешнице врытого в землю стола. Две девочки расстелили детское одеяльце на чахлой травке с другой стороны куста и увлеченно готовили «обед» для кукол из лопухов и одуванчиков.

Софья подошла к доминошникам, поздоровалась. Все головы повернулись к ней. Она представилась журналисткой, изучающей архитектурные памятники, спросила, не могут ли жильцы рассказать ей об истории этого дома.

— Дык… дом-то старый, еще в прошлом веке построен, каким-то графьям принадлежал, — сказал мужчина в растянутой майке и тюбетейке, залихватски сдвинутой на затылок.

— Эт вам надо к Данилне зайти. Она тут с давних времен живет. Че-то рассказывала. Вторая квартира, — подсказал доминошник в футболке-сеточке, самый пожилой из компании.

В парадном пахло жареной картошкой, кошками и чем-то еще, крайне неприятным. Нужная квартира находилась на втором этаже. Соня в растерянности остановилась перед дверью, вокруг которой было сразу несколько звонков. Нажала первую попавшуюся кнопку. После длительного ожидания дверь распахнул зевающий мужчина в полосатой пижаме. Тонкие усики делали его похожим на сонного таракана. С изумлением уставился на гостью:

— Вы ко мне?

— Я ищу Даниловну.

— Зеленый звонок, — буркнул «таракан» и попытался закрыть дверь, но Софья успела ее придержать.

— Позвольте мне войти, раз уж вы открыли.

«Таракан» подумал, пожал плечами, но дверь отпустил. Софья оказалась в заставленном шкафами и сундуками коридоре. Направо сквозь приоткрытую дверь, виднелась кухня. Она находилась там же, где и раньше, но все в ней изменилось до неузнаваемости. Соня помнила просторное помещение с печкой в центре и рядами начищенных кастрюль и ковшиков на полках. А теперь оно было тесно заставлено столами, на натянутых из угла в угол веревках сушились майки, полотенца, чулки. Мутно-зеленая краска на стенах давно облупилась, углы почернели. Женщина в ситцевом халатике помешивала что-то в кастрюльке, стоящей на газовой плите. На ее голове, словно иголки у ежа, торчали бигуди, а зубами она сжимала чадящую папиросу. Рядом с кастрюлькой в эмалированном баке кипятилось белье, распространяя специфический запах..

Между тем «таракан», шаркая шлепанцами, удалялся по коридору.

— Простите, а как найти Даниловну? — крикнула ему вслед Соня.

— Третья дверь налево… — донеслось из глубины квартиры.

Софья постучала в нужную дверь, услышала «войдите, не заперто», и оказалась в небольшой, но светлой комнате. На подоконнике цвела герань, а рядом с окном сидела в кресле старушка в круглых очках и что-то штопала. После полумрака коридора Софья щурилась от солнечного света и не могла разглядеть ее лица. А та, взглянув на гостью, тихо ойкнула и перекрестилась.

— Софьюшка?… Неужто вы? Живая? Али мне привиделось?

Теперь и Соня ахнула, еще не узнавая лица, но узнав голос:

— Агаша? Милая Агаша! Я тебя разыскала! Какая удача! Какая радость!

— Откуда? Какими судьбами? Где вы пропадали столько лет? Ведь мы уж не ждали… Ой, да что же это я? Такую гостью в дверях держу… Идите же сюда, я вас разгляжу да обниму… Софьюшка!… Садитесь к столу, я щас мигом соберу чего-нить к чаю…

— Агаша, не надо чая! Я всего лишь на часок. Ты сядь рядышком, дай на тебя насмотреться. Расскажи, как жила все эти сорок лет. Что знаешь о моей семье?

— Как на часок? Никуда не отпущу больше! Мы ведь думали, вы погибли в этой загранице. А чаек у меня вот, здесь. Самовар электрический! Дочкин подарок! Какой разговор без чая? И наливочка домашняя найдется. По рецепту вашей матушки готовлю.

— Угомонись, Агаша! Сядь. Расскажи по порядку, что ты знаешь о моих?

— Дак что знаю? Все знаю… — Агафья присела к столу, разгладила юбку на коленях, Соня узнала этот знакомый с детства жест.

— Как вы на корабле одна уплыли, батюшке, Павлу Николаевичу, с сердцем плохо стало. Он еще от гибели Николаши не оправился, а тут новый удар. Вернулись оне на постоялый двор на окраине Ялты, а оттуда их на подводе хозяйка отправила в станицу… то ли Рыбачью, то ли Рабочую… запамятовала. А то бы угодили под репрессии… Говорят, там страсть сколько народу погубили.

Последние слова Агафья произнесла шепотом, опасливо оглянувшись на дверь.

— Только Павел Николаевич дорогу не перенес, — продолжила она, перекрестившись, — скончался, сердешный. Там, в станице, и похоронили. А матушка, Мария Феоктистовна, и братец ваш, Петя, прижились в тех местах, детишек учить стали, зауважали их, жилье при школе дали. Потом уж, в конце двадцатых годов, Петя в Петроград вернулся, учиться решил. А Мария Феоктистовна так в станице и осталась, не захотела могилку мужа без присмотру оставлять.

Не переставая рассказывать, Агафья накрыла свежей кружевной скатертью столик, тот самый, с детства знакомый мамин столик для рукоделия, уставила его вазочками с вареньем, сушками, конфетками-подушечками, парадными чашками из родительского сервиза. Софья узнавала знакомые с детства предметы, в комнате их было немало, время здесь словно остановилось.

— Я к тому времени замуж вышла. За соседа, Гришеньку моего. Я вот тут, в вашей девичьей обосновалась, а он, Гриша, значит, аккурат в Петиной комнате поселился. Ну, где что починить, передвинуть, всем мне помогал. И я ему, что поштопать, что сварить… так и стали вместе жить. К Петиному возвращению у нас дочка родилась, Софьюшкой назвали, в память о вас… Ой, что я говорю?! В вашу честь!

Уютно шумел самовар. И Соне совсем не хотелось покидать этот островок своей юности. Часть комнаты была отгорожена шкафом и занавеской. Оттуда временами доносился негромкий храп. Заметив вопросительный взгляд гостьи, Агаша пояснила:

— Сам спит. Он после ночной смены. На заводе работает. Ну и выпил маленько, любит это дело… Но он у меня смирный, добрый. А вы-то как? Муж-то, детки, я чай, есть?

— Сынок есть. Петей назвала.

— Вот как? Славно… А муж? Вы уж простите мое любопытство…

— Муж? Был, да я от него сбежала.

— Ой, батюшки! Обижал, что ли? — Агаша жалостно покачала головой,

— Да ну его… не стоит о нем говорить. Ты продолжай. Где мой братишка сейчас? Здесь живет?

— Петя-то?… — старушка вздохнула, присела на стул.

— Петр Павлович женился. На сокурснице своей, Светлане. Сюда ее привел. Мы с Гришей и дочкой в этой комнате, а оне в его. Тут и двое детишек у них народилось, племяшек ваших. Танюша и Галочка. А перед самой войной отправил их Петя отдохнуть на море, к матушке вашей, чтоб, значит, поправились, загорели, сил набрались… Кто ж знал, что война начнется? А дальше связь прервалась. Мы тут в блокаде оказались, а они там, в оккупации. Петю в ополчение забрали, а моего Гришу с первых же дней на фронт. А мы с дочкой голодали… ох, как голодали! Если бы не Петр Павлович, не выжили бы. Он в увольнение всегда к нам наведывался, продукты приносил. Хлеба буханку оставит, брикеты рисовой каши, а то тушенку «второй фронт». Так и продержались. А в конце блокады перестал приходить. Мы ждали, ждали и дождались… похоронку. Погиб смертью героя при прорыве блокады… Да вот у меня и похоронка сохранилась.

Агафья сорвалась с места, вытащила из шкафа потертый портфель, извлекла из него перевязанную цветной тесемкой пачку писем, протянула Софье.

— Вот, возьмите. Это письма Марии Феоктистовны. Дождались своего часу. Там и адрес есть… Светлана-то мне не пишет, и возвращаться сюда не захотела. Прижилась там с девочками, нравится у моря да в тепле жить.

— А матушка… жива?

— Года три, как схоронили. Немного вас не дождалась… Давай-ко помянем ваших. Одна вы, сиротинушка, остались. Еще и без мужа…

Агаша горестно покачала головой, плеснула в рюмки наливку из пузатого зеленобокого графинчика. Выпили не чокаясь. Храп за занавеской стих, раздалось покашливание, скрип пружин. Хозяйка мигом спрятала графинчик в буфет и метнулась за шторку.

— Гришенька, ирод мой окаянный, сиди здесь, не высовывайся! У нас такая гостья! А ты в исподнем… поспи пока еще, не до тебя сейчас, — услышала Соня громкий шепот и невольно улыбнулась сквозь слезы. Она огляделась, заметила около подоконника оторванный кусочек обоев. Из-под нескольких слоев бумаги выглядывал краешек потускневших шелковистых шпалер с гирляндой из мелких розочек. Когда-то в далекой юности она эти обои сама выбирала, сколько раз, засыпая и просыпаясь, видела их перед глазами! Соня коснулась кончиками пальцев этого островка ушедшего в небытие мира. Взглянула на часы и заторопилась. Экскурсия уже заканчивалась, надо было бежать.

Она торопливо сунула бесценный сверток с письмами в сумку, написала на клочке бумаги свой парижский адрес, выгребла из кошелька все деньги, сколько было, оставила на столе.

— Что это? — Агафья с удивлением разглядывала бумажки.

— Это мой адрес, перешли его Светлане и девочкам. Пусть мне напишут. А может быть приедут. И ты пиши. А на эти деньги купите себе подарки. От меня.

— Нет-нет-нет, заберите. У нас за валюту сажают. Нельзя… А адрес… я тут ничего не разберу, не по-нашему написано.

— А ты и не разбирай, просто перерисуй аккуратно. Может, я заберу тебя к себе, во Францию? Будешь жить, как королева.

— Да какая из меня королева, скажете тоже… У меня тут Гриша, Софьюшка, два внука. Куда я от них? Корни мои здесь. И вы бы оставались… Куда вас опять несет?

— Домой, к своим корням. Отрастила на чужбине. Меня там сынок ждет. Он авиаконструктором стал. Невестка есть Машенька, врач, и внучка Эстель. А еще есть свой бизнес, шляпный салон. Все у меня хорошо, не печалься обо мне Агаша. И чтобы все это не потерять, мне нужно срочно бежать. Рано утром улетаю назад, в Париж. Не поминай лихом! Это большое счастье, что удалось повидаться.

— Да как же так? Неужто больше не свидимся?

— А это уж как Бог даст. Главное нашлись!

Софья расцеловала растерянную Агашу и заторопилась к выходу. Последнее, что увидела — заспанное лицо Григория, с любопытством выглядывающее из-за занавески.

Выбежав на набережную, оглянулась. В окне второго этажа Агафья, утирая слезинку, провожала ее взглядом, перекрестив вслед. Через пять минут Софья была уже на Дворцовой площади. Издалека увидела, как ее коллеги садятся в автобус. Руководитель группы разговаривал с переводчицей, водителем и милиционером. Вид у всех был крайне встревоженный. Площадь была заполнена туристическими автобусами и людьми. Перестраиваясь от одной группы к другой, Соня постаралась незаметно пересечь открытое пространство, затем, спрятавшись за одним из автобусов, быстро переобулась в красные туфли, наскоро закрутила волосы в улитку, мазнула яркой помадой по губам, нахлобучила шляпку, нацепила красный поясок и вышла из укрытия. Французская группа уже сидела в автобусе. Пока сопровождающие товарищи что-то горячо обсуждали, Софья, обойдя автобус сзади, за их спинами спокойно поднялась в салон и, как ни в чем не бывало, села на свое место. При ее появлении все смолкли, потом взволновано загудели.

— Мадам, где вы были?! — спросила соседка. — Тут из-за вас такой переполох!

— А, где была, там уж нет, — беззаботно ответила возмутительница спокойствия.

Тем временем водитель занял свое место, в автобус поднялись руководитель группы и переводчица.

— Поймите, я не могу больше задерживать гру… — произнес Валерий и осекся на полуслове, увидев Софью.

— Мадам?! Мы с ног сбились, разыскивая вас! Как вы попали в автобус? — его удивлению не было предела.

— Я была в Эрмитаже. В автобус села вместе со всеми. Ну… чуточку опоздала.

— Но вас не было на экскурсии!

— Да, не было. Я купила входной билет за свои деньги, так? Значит, вправе смотреть те экспозиции, которые мне интересны. Я смотрела коллекцию картин импрессионистов, только и всего.

— Но… вы вошли в туалет и пропали. Больше я вас не видел!

— Не думаете же вы, что я три часа просидела в дамской комнате? Или, что покинула ее через зарешеченное окно? Просто, когда я вышла, вы засмотрелись на симпатичных девушек, а я не стала вас отвлекать.

Она говорила с такой уверенностью в собственной правоте, что уставший от всей этой суеты руководитель группы махнул рукой.

— Ладно, мы с вами побеседуем в гостинице.

— О, с удовольствием обсужу с вами увиденные картины, товарищ! Здесь потрясающий Ренуар! — Софья манерно закатила глаза.

— А все-таки, где вы были? — шепнула изумленная соседка, как только он отошел.

— Я же сказала, смотрела картины импрессионистов. В Эрмитаже уникальная коллекция! Я давно мечтала ее увидеть, — и озорница едва заметно подмигнула собеседнице.

На рассвете Софья покидала Ленинград. Кроме воспоминаний детства и юности, ничто больше не связывало ее с этим городом. Расставаясь около таможни с провожающим группу Валерием, она с чувством пожала ему руку и сказала на чистом русском языке:

— Прощайте, товарищ! Благодарю за незабываемые впечатления от поездки и желаю успеха в службе!

И покинув изумленного руководителя группы, с высоко поднятой головой прошла через турникет.

Эпилог

Войдя в салон самолета французской авиакомпании, Софья сама удивилась тому чувству облегчения, свободы, которое испытала. Все здесь было знакомо и понятно. А она-то думала, что ей будет тяжело улетать. Соня безмятежно проспала весь перелет и проснулась только от толчка шасси о бетон взлетной полосы. Еще проходя таможню, услышала звонкий голосок Эстель:

— Ля мами!

Внучка махала ей обеими руками, подпрыгивая от нетерпения. А за ее спиной Софья увидела всю свою семью и удивилась, как их, оказывается, много. Несмотря на ранний час, в Орли приехали все. Сын сжимал в руке букетик ее любимых фиалок. Мария улыбалась, сложив руки на уже заметно округлившемся животе. Невозможно элегантная Кристина что-то выговаривала своему мужу Жаку, за руку которого держался их сынишка Марек. Рядом с ними близоруко щурилась Глафира, ее давняя подруга и нынешняя компаньонка. С тех пор как дети обзавелись своими семьями, а Глаша перебралась из Праги в Париж, подруги жили в уютной квартире на улице Одеон вдвоем.

Софью встречали так, словно она возвращалась из долгого путешествия, а не из четырехдневной поездки. И она смотрела на свою семью другими глазами, будто давным-давно их не видела. Какие же они все славные и любимые!

После объятий, поцелуев, первых расспросов, суеты по поводу отправки груза в шляпный салон все расселись по машинам и поехали в Париж. Соня сидела рядом с Петей, подставив лицо утреннему солнышку, улыбаясь молодой зелени деревьев, любуясь сильными руками сына, уверенно и спокойно лежащими на руле. На заднем сидении непоседливая, как котенок, Эстель донимала вопросами Марию, и тут же, не дослушав ответ, рассказывала что-то свое.

— Ма, ты удивишься, когда я скажу, кто тебе передает привет, — прервал молчание Пьер, не отводя взгляд от дороги.

— Ну, удиви.

— Помнишь еврейского мальчика Пауля? Ты укрывала его семью во время оккупации.

— Конечно, помню! Неужели объявился?

— Представляешь, приезжаю на испытательный полигон и вижу на столе у одного техника свой самолетик. Помнишь, разборная модель, которую ты подарила? Я его сразу узнал. Да и как ошибиться, если своими руками сделал? Спрашиваю: «Откуда?», он и рассказал, что этот самолет ему подарила одна очень добрая женщина, спасшая его семью от фашистов.

— Неужели? Я хочу его увидеть!

— Увидишь… обещал приехать в Париж, привезти тебе привет от семьи. Они теперь в Марселе живут.

— Как я рада, что они живы! Значит, все не зря…

— Тебе не дует? Окно прикрыть? — озабочено спросил Петя у матери и опустил солнцезащитный козырек на ее стекле.

— Там в бардачке пакет с фотографиями, достань, ма. Посмотрите вместе, девочки мои.

Peugeot въехал в пригород. По сторонам дороги замелькали знакомые постройки. На перекрестке, приветственно мигнув фарами, их обогнал Renault Жака.

Софья вынула из пакета стопку фотографий. На них был снят с разных ракурсов один и тот же дом на морском берегу.

— Что это?

— Если понравится, то это наше будущее семейное гнездо. Это будет мой подарок всем вам, мои девочки. Твоя любимая Нормандия, ма. Три часа езды от Парижа — и совсем другой мир.

— Я видела этот дом! Он стоит в ложбинке меж двух холмов. Там еще увитая плющом лесенка прямо на пляж. Чудесное, уединенное местечко, защищенное от ветров… А какая уютная терраса! Ажурные арки… Вот где рисовать пейзажи…

— Ты сможешь проводить там все время с весны до осени, а зимой возвращаться в Париж. Кристина уже вполне в состоянии справиться с должностью управляющей ателье, а тебе надо больше отдыхать, гулять, дышать морским воздухом. Съездим туда на ближайшие выходные, и если всем там будет удобно, оформляем покупку дома. Уже этим летом сможете жить у моря. Наша давняя мечта… Ты о чем задумалась, мама?

— Знаешь, сынок, несколько часов назад один дорогой мне человек, моя подруга детства, очень сокрушалась, что я одинокая, что нет рядом со мной надежного мужнина плеча. Так сокрушалась, что и я себя пожалела. Всю жизнь искала, ждала, надеялась… А вот смотрю на тебя, слушаю и понимаю, что зря печалилась! Есть у меня такое плечо!

И они замолчали, улыбаясь расцветающему дню.

Примечания

1

Дортуар — общая спальня для учащихся в закрытом учебном заведении.

2

Медам — общепринятое обращение к девушкам в учебных заведениях дореволюционной России.

3

Автор «Весеннего романса» Иннокентий Анненский.

4

Скинути та лаги — раздевайся и ложись (хорв.)

5

Брже — быстрее (хорв.)

6

Пиче — выпей (хорв.)

7

Ире документе, фрау (нем.) — Ваши документы, госпожа.

8

Джя (хорв.) — госпожа.

9

Барборки (чеш.) — срезанные ветки черешни. Считается, что если они зацветут к Рождеству, то весь год в доме будет достаток.

10

Бетлемы (чеш.) — это сценки, на которых наглядно рассказывается и показывается история рождения Христа. То же, что вертепы.

11

Кнедлики — чешское национальное блюдо

12

Трделники, хоркии, вонявии трделники (чеш.) — печенье, горячее, ароматное печенье.

13

Сладкости Миколэш принэслы (чеш.) — Св. Николай (аналог русского Деда Мороза) принес конфеты.

14

Декуе, пани (чеш.) — Спасибо, госпожа.

15

Братанец — двоюродный брат

16

Qu`avez-vous dit? — Что вы сказали?

17

Добре рано — доброе утро (чеш.)

18

— Добре одполедне, мадмуазель. Доволте ми представитсе — Ян Алеш, малирш. — Добрый день, мадмуазель. Позвольте представиться — Ян Алеш, художник. (чеш.)

19

— Мефрау — вежливое обращение к женщине, принятое в Голландии

20

— Манеер — вежливое обращение к мужчине.

21

— Хин — нет (гол.)

22

Хин — нет (голланд.)

23

Хиэ — здесь (голланд.)

24

Крамзорг — патронажная медсестра, наблюдающая за новорожденным и роженицей, а также помогающая ей по хозяйству в первые дни после родов.

25

Булька — инструмент для изготовления лепестков из ткани, представляющий собой металлический шарик на деревянной ручке.

26

Сальвитоза — текстильный клей, придающий ткани жесткость

27

Киндерюфрау — няня (гол.)

28

«Ловить рыбку за сачком» — упускать свою выгоду (гол. поговорка)

29

Быть венчанной под метлой — жить с мужчиной без церковного благословения (голландская поговорка).

30

Миллинери — изготовление и торговля дизайнерскими дамскими шляпками.

31

Клошар — бездомный бродяга во Франции

32

Was ist das? — что это?

33

Nachgucken — посмотри, проверь

34

Weinestall passt mir nicht — этот свинарник мне не подходит

35

«Schnell, schnell!» — быстро, быстро (нем.)

36

«Albeit macht frei» — Работа делает свободным

37

Steh schnell auf! — вставай быстро! (нем.)

Content

Елена Чумакова
Милинери

Глава 1. Смолянка

Глава 2. Лето в имении

Глава 3. Госпиталь

Глава 4. Петроград

Глава 5. Бегство

Глава 6. Ялта

Глава 7. Константинополь

Глава 8. Двуликий Янус

Глава 9. «Прелести» семейной жизни

Глава 10. Путь к свободе

Глава 11. Глаша

Глава 12. Пан Горак

Глава 13. Мадмуазель

Глава 14. Иржи

Глава 15. Содержанка

Глава 16. Что значит «быть умницей»

Глава 17. На волоске

Глава 18. Амстердам

Глава 19. Странная компания

Глава 20. Распутье

Глава 21.Своя дорога

Глава 22. Терпенье и труд

Глава 23. О, Париж!

Глава 24. Витторио

Глава 25. Терзания

Глава 26. Случайность?

Глава 27. Перипетии любви

Глава 28. Ссоры и примирения

Глава 29. Призраки прошлого

Глава 30. Любит? Не любит?

Глава 31. Крах

Глава 32. Оккупация

Глава 33. Сопротивление

Глава 34. Эмма, Пауль, Марго и другие

Глава 35. Весна сорок второго

Глава 36. Освобождение

Глава 37. Потери и обретения

Глава 38. Шаг за шагом

Глава 39. Ленинград

Глава 40. Даниловна

Эпилог

Примечания