Есенин и Дункан. Люблю тебя, но жить с тобой не буду

Составитель Татьяна Маршкова

© Т. И. Маршкова, составление, 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Встречи с Есениным[1]

Илья Шнейдер

«Горький роман»

…Летом 1921 года знаменитая американская танцовщица Айседора Дункан по приглашению советского правительства приехала в Москву, чтобы отдать свой труд, опыт и навыки русским детям.

«Дункан назвали «царицей жестов», – писал о ней Луначарский, – но из всех ее жестов этот последний – поездка в революционную Россию, вопреки навеянным на нее страхам, – самый красивый и заслуживает наиболее громких аплодисментов».

Сразу же после приезда Дункан нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский поручил мне как журналисту, близкому к хореографическому искусству, позаботиться о Дункан и ее спутницах, а потом в течение очень долгих лет, не бросая, правда, никогда пера, журналистики, литературы, я руководил сначала школой, затем студией и, наконец, Московским театром-студией имени Айседоры Дункан.

Первые месяцы работы с Дункан и свели меня с одним из замечательных русских поэтов-лириков Сергеем Александровичем Есениным.

Я прожил с Айседорой Дункан и Сергеем Есениным в Москве под одной кровлей почти три года, немного путешествовал с ними, был свидетелем первой их встречи, в моей памяти жива история их большой любви, которую Луначарский назвал потом «горьким романом»…

Имя Айседоры Дункан, ирландки по национальности, родившейся в Америке, стало известно в начале 1900-х годов. Она призывала к реформе искусства, быта, школы и являлась носительницей идеи о всеобщем художественно-физическом воспитании детей, проповедовала раскрепощение женщины в самом широком смысле этого слова. В своем искусстве Дункан стремилась к органической связи танца с музыкой и к естественной выразительности движений.

После Октябрьской революции ее неудержимо потянуло в новую Россию. Она приезжает в Москву для того, чтобы создать школу художественно-физического воспитания детей. «Я хочу, – говорила она, – чтобы рабочий класс за все свои лишения и страдания, которые он нес годами, получил бы высшую награду, видя своих детей бодрыми и прекрасными».

В книге «Моя жизнь» Дункан писала, что она «старалась найти и наконец нашла первоначало всякого движения…» и что она «стремилась постигнуть единый ритм движения в природе».

Писатель Николай Никитин, близко знавший Есенина, так характеризует Айседору Дункан: «Это была великая артистка и, очевидно, это был большой человек. Об этом говорят последние страницы ее жизни.

Приехать совершенно бескорыстно в советскую Россию, едва оправившуюся от исторических пожаров, нужды и голода… Поверить в эту Россию мог человек лишь незаурядный. Вспомните годы… Презреть богатство, свою мировую славу, которая, правда, была уже на закате, все-таки не просто…, но и не в этом дело. Она могла жить в полном довольстве, спокойно. Но она говорила в те годы, что не может так жить, что только Россия может быть родиной не купленного золотом искусства».

О том, что ощущала Дункан, когда ехала с женой Литвинова из Лондона через Ревель и Петроград в Москву, она писала в своей книге: «…По пути в Россию я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир, я думала, что навсегда расстаюсь с европейским укладом жизни. Я видела, что идеальное государство, каким оно представилось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле. Со всем жаром существа, разочаровавшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась вступить в идеальное государство коммунизма…».

Из старого мира она шла в новый, не зная, что в обетованной земле найдет и большую, последнюю в жизни любовь…

Глава 1

Приезд Айседоры Дункан. – «Золотой король» и Дункан. – Первые впечатления

Кто может предугадать минуту, когда благодаря какому-нибудь незначительному обстоятельству жизнь внезапно делает крутой поворот?..

Если бы я вошел минутой позже в свою комнату, где призывно звенел настольный телефон, он бы еще раза два налился звоном и умолк. Я поднял трубку: Флаксерман, секретарь Луначарского, сообщил, что со мной хочет переговорить нарком.

Луначарский сказал, что неожиданно, на три дня раньше, чем ее ждали, приехала Дункан. Анатолий Васильевич попросил меня поселить ее на какое-то время в квартире Гельцер, уехавшей на гастроли. С Гельцер я был связан работой и поэтому не удивился такой просьбе.

В отеле «Савой», где Дункан остановилась, неблагоустроенном и частично даже разрушенном, оказались к тому же клопы и крысы. Дункан и ее спутницы «сбежали» ночью из отеля и прогуляли до утра по улицам, осматривая Москву.

Я позвонил старшей сестре Гельцер Любови Васильевне (жене Ивана Михайловича Москвина) и заручился также ее согласием принять гостей в квартире Екатерины Васильевны.

Чтобы стало более понятным, почему Луначарский в день приезда Дункан позвонил мне, – несколько слов о себе.

В то время я часто выступал в печати с рецензиями на балетные спектакли, и Луначарский, внимательно следивший за художественной критикой, не мог не знать моего имени. Но было еще одно обстоятельство, позволившее нам ближе познакомиться друг с другом.

Стремясь как-то оживить архаические формы балета, организованный в Москве «Вольный театр» объявил конкурс на либретто для одноактного балетного спектакля. Я написал и сдал в комиссию конкурса либретто «Золотой король». Неожиданно для меня оно получило первую премию.

Но постановка не состоялась. Как раз в это время в здании Московского комитета партии в Леонтьевском переулке был совершен террористический акт – здание было разрушено взрывом. Комитет переехал на Большую Дмитровку, в помещение, предназначавшееся для «Вольного театра».

Немного позже в органе Наркомпроса «Вестник театров» появилась статья Луначарского о «Золотом короле».

Луначарский писал: «Не знаю, правильно ли рассчитывает тов. Шнейдер, что либретто полностью подходит под «Поэму экстаза» Скрябина, но само по себе оно превосходно. Тема его как нельзя более проста: это борьба трудящихся масс с золотым кумиром и победа над ним. Оно разработано ярко, живописно, в лучшем смысле этого слова, балетно и феерически… Зрелище, поставленное с настоящим режиссерским искусством, превратило бы этот балет в один из любимейших спектаклей нашего пролетариата, который как в Москве, так и в Петрограде сильно чувствует прелесть балета с его бросающимся в глаза мастерством, с его подкупающей грацией, с его ласкающей красотой».

Но обстоятельства сложились так, что постановка «Золотого короля» все затягивалась. Как-то зайдя в дирекцию к всесильному «комиссару театров» Е. К. Малиновской, я попросил вернуть мне либретто.

– У нас есть приказ наркома о постановке этого балета в Большом театре, – ответила Малиновская.

– Мне думается, что эту постановку трудно будет осуществить силами балетной труппы, хотя я и ценю труппу очень высоко, – сказал я.

– Вы должны будете дать расписку в том, что берете либретто по собственному желанию.

Я согласился. Она позвонила и попросила принести рукопись.

Чтобы нарушить неловкое молчание, я попытался продолжить свою мысль:

– Эту постановку надо осуществлять несколько иными силами, да и постановщика я сейчас не вижу. Существует, мне кажется, человек, которому была бы по силам эта тема, но его нет здесь.

– Кто же это такой? – спросила Малиновская.

– Это не «такой», а «такая»: Айседора Дункан.

Малиновская передала разговор Луначарскому. Вот почему именно я должен был, по мнению Анатолия Васильевича, встретить Айседору Дункан и позаботиться о ней.

Позвонив на квартиру Гельцер, я предупредил экономку о прибытии неожиданных гостей и попросил, чтобы приготовили что-нибудь закусить. Пообещали только яичницу. По тем временам и это было роскошно. Я уехал на вокзал, где в это время Дункан получала свой багаж. Флаксерман отправился туда на машине Луначарского.

На площади перед Николаевским (ныне Ленинградским) вокзалом машины Луначарского не было: Флаксерман успел увезти Дункан. Вдруг из ворот вокзала выехал воз, а я невольно обратил на него внимание: множество ковров, корзин и чемоданов – метра в два высотою. Я сразу же подумал, что, вероятно, это и есть багаж Дункан. Я проехал к дому Гельцер на Рождественский бульвар. Гости уже были на месте.

Я видел Дункан на сцене давно, еще в 1908 году. Воздушная фигурка в легкой тунике; сцена, декорированная гладкими сукнами и однотонным ковром…

Два слова – «Айседора Дункан» – были для меня синонимами какой-то необычайной женственности, грации, поэзии… А сейчас впечатление было неожиданным: Дункан показалась мне крупной и монументальной, с гордо посаженной царственной головой, облитой красноватой медью густых гладких стриженых волос. Одета она была в нечто вроде блестящей кожаной куртки с белым атласным жилетом, отороченным красным кантом. (После того как Дункан, готовившаяся к отъезду в Советскую Россию, заказала себе костюм по этой модели, законодатель парижских мод Поль Пуаре пустил модель в оборот под названием «а-ля большевик».)

Я спросил, удовлетворены ли гости квартирой, и объяснил, что Луначарский поручил мне позаботиться на первых порах «о мисс Дункан и ее спутницах».

Дункан поморщилась. Я решил, что ее раздражает мой немецкий «диалект», но через несколько дней узнал, что причина недовольства – мое обращение: «мисс Дункан».

Теперь, когда Айседора пересекла границу социалистического государства, ей претили всякие, даже словесные, атрибуты оставленного «старого мира», ее манило новое созвучие: соединение ее имени со словом «товарищ».

Дункан приехала из Лондона через Ревель (ныне Таллинн) в Петроград.

За границей в те годы мало писали о нашей жизни. Истину заменяли подчас невероятные, фантастические слухи. Приняв за истину россказни об уничтожении денежной системы в Советской России, Дункан решила, что слова «товарищ» будет достаточно, чтобы извозчик отвез ее без всякой оплаты по нужному ей адресу, и так как у нее не было с собой никаких денег, ей пришлось совершить первый «рейс» в Петрограде пешком. Это ее не обескуражило. Она шла по улицам и с интересом вглядывалась в лица встречных. Был июль 1921 года. Люди были плохо одеты, озабочены. Нет ничего удивительного в том, что Дункан увидела тогда «облик нового мира» только в выражении лиц и глаз красноармейцев, беспрерывно встречавшихся ей на улицах.

В комнату вошла тоненькая девушка в шелковом кремовом пеньюаре.

– Это Ирма – единственная из моих учениц, решившаяся ехать со мной в Москву, – представила Айседора.

Она придвинула мне папиросную коробку. На коробке была обозначена ничего не говорившая мне тогда фирма: «Фабрика Мэри Дести».

Мы закурили.

– Да, нас сильно пугали… – улыбнулась Айседора, как-то неумело затягиваясь сигаретой (курила она немного). – В Париже ко мне пришли бывший русский посол Маклаков и еще Чайковский, однофамилец вашего гениального композитора. Он кто был? – спросила она.

– Глава белого правительства на Севере, организованного англичанами после оккупации ими Архангельска.

– Так вот, оба они, – а этот Чайковский даже встал передо мной на колени, – оба умоляли меня не ехать в Россию, так как, по его уверениям, на границе я и Ирма будем изнасилованы, а если нам и удастся доехать до Петрограда, то там придется есть суп, в котором будут плавать отрубленные человеческие пальцы…

Редакция «Известий ВЦИК» поручила мне написать небольшую статью о приезде к нам Айседоры Дункан, и я хотел услышать от нее если не «декларацию», то какие-то новые и свежие слова, объясняющие социальные причины ее приезда в Советскую Россию. Все дореволюционные писания об Айседоре Дункан, как о «легкокрылой танцовщице-босоножке, задумавшей возродить древнегреческий танец», явно устарели и не годились. Кроме того, хотя со времени войны и революции мы находились в фактической блокаде, понаслышке мы знали, что Дункан давным-давно эволюционировала от «ангела со скрипкой» к «пластической философии жизни» в 6-й («Патетической») симфонии и «Славянском марше» Чайковского… Она танцевала целиком 5-ю симфонию Бетховена, 7-ю и «Неоконченную» Шуберта, огромные циклы из произведений Шопена и Листа.

– Я бежала из Европы от искусства, тесно связанного с коммерцией. Кокетливому, грациозному, но аффектированному жесту красивой женщины я предпочитаю движение существа горбатого, но одухотворенного внутренней идеей. Нет такой позы, такого движения или жеста, которые были бы прекрасны сами по себе. Всякое движение будет только тогда прекрасным, когда оно правдиво и искренне выражает чувства и мысли. Фраза «красота линий» сама по себе – абсурд. Линия только тогда красива, когда она направлена к прекрасной цели.

Она с увлечением говорила о своих планах: создать в Москве школу, где танец был бы средством воспитания детей – новых людей нового мира, гармонически развитых физически и духовно.

Сообщение о приезде Айседоры Дункан и эта маленькая ее «декларация» были напечатаны через несколько дней в «Известиях».

Ирма присела за наш стол. Она была среднего роста, хорошо сложена, с прекрасными каштановыми волосами, подстриженными «по-дункановски», с красивыми темными глазами. Жанна, камеристка Дункан, без которой Айседора никуда не выезжала, суетилась, выгружая на стол банки с вареньем и мармеладом, плитки шоколада, бисквиты и какие-то маленькие пакетики в пергаментной бумаге. Жанна разрывала их с треском, вынимая белые хлебцы. Я заглянул в огромную корзину, из которой Жанна вытаскивала всю эту снедь…

– Для чего вы везли с собой из-за границы столько хлеба? – обратился я к Дункан.

Она не успела ответить, а Ирма смешком выпалила:

– У нас еще две такие корзины!

Айседора смущенно объяснила, что хлебцы – диетические, нельзя же ей полнеть… Но, заметив недоверчивое выражение моего лица, призналась на своем особом немецком диалекте (она владела тремя языками, и иногда в ее речи к немецким словам примешивались французские и английские):

– Они все настаивали, чтобы мы взяли с собой побольше хлеба, так как в России его нет.

И вытащив из сумки широкую палочку губной помады, размашисто провела по губам, не вынимая зеркальца. Потом, вкусно облизнувшись, добавила:

– Ну, а помимо всего, это действительно диетический хлеб.

Айседора завешивала тонкими шелковыми шалями розовато-желтой окраски лампы и бра, и без того снабженные абажурами:

– Я не выношу белого света, – объяснила она, осторожно, чтобы не зацепить какую-нибудь статуэтку или вазу из хрупкого фарфора, накидывая шали на абажуры. – Я не способна коллекционировать эти вещи и поклоняться им, – говорила Дункан. – Разница между красивым и прекрасным слишком велика. – И вдруг остановилась – перед картиной Тропинина: – А вот это прекрасно… Haben Sie… allumets?[2] – спросила она, опять примешивая к немецкой речи французские слова, и, вынув сигарету, протянула мне коробку. – Строя новый мир, создавая новых людей, надо бороться с ложным пониманием красоты. Каждая мелочь в быту, в одежде, каждая этикетка на коробке должны воспитывать вкус. Я верю, что здесь, в России, все так и будет. Я приехала сюда для большой работы, и я хочу, чтобы меня здесь поняли. Ведь столько лет во всем мире мне приписывают желание возродить античный танец! Это так неверно! Я работала, изучая античную скульптуру, вазовую живопись и отдельные, зафиксированные в живописи и скульптуре моменты античного танца, но я видела в них лишь непревзойденные образцы естественных и прекрасных движений человека. Мой танец не танец прошлого, это – танец будущего. А каков был танец древних греков в целом – мы ведь не знаем. Музыка их, по-видимому, была примитивной.

Раздался звонок. Приехал Луначарский, с которым Дункан уже виделась днем в Наркомпросе. Мы не стали мешать их беседе и вышли на воздух.

Ирма предложила:

– Пойдемте в «синема».

Был понедельник – все синематографы были закрыты. (В Москве в то время было всего несколько кинотеатров.)

К счастью, я вспомнил, что именно по понедельникам в просмотровом зале частной прокатной конторы «Тиман и Рейнгардт» демонстрируют киноленты для артистов балета Большого театра.

Мы отправились в Гнездниковский. «Балет» – преимущественно балетная молодежь и не менее молодая балетная критика – был уже там. Все мы хорошо знали друг друга. Я объявил о приезде Дункан и представил Ирму.

«Классический балет» принял представительницу «дункановской школы» вполне гостеприимно.

Глава 2

Станиславский и Дункан. – «I am red, red!»[3] – Спич во дворце «сахарного короля». – Статья Луначарского

Когда мы возвратились на Рождественский, Луначарского там уже не было. Дункан о чем-то горячо спорила со Станиславским. С ним ее связывала дружба и воспоминания о давнем увлечении…

Дружба между Дункан и Станиславским возникла еще в годы приезда Айседоры Дункан в дореволюционную Россию.

В конце января 1908 года Станиславский пишет ей в Гельсингфорс, где также проходили ее гастроли:

«Вы потрясли мои принципы. После Вашего отъезда я ищу в своем искусстве то, что Вы создали в Вашем. Это красота, простая, как природа. Сегодня прекрасная Дузе[4] повторила передо мною то, что я знаю, то, что я видел сотни раз. Дузе не заставит меня забыть Дункан!»

Вскоре после приезда, кажется, дня через три, Дункан получила приглашение на небольшой раут в особняк Наркоминдел. Для этого приема она выбрала туалет, который, вплоть до тюрбана и туфель, был красного цвета.

Когда я спросил, следует ли, отправляясь на первый официальный вечер, так подчеркивать свои революционные убеждения, она, ударяя себя в грудь, воскликнула:

– I am red, red!

Несколько лет спустя Айседора во время путешествия вместе с Сергеем Есениным по США в присутствии 10 тысяч человек, собравшихся на ее концерт в симфоническом павильоне в Бостоне, крикнула со сцены: «I am red, red!»

Публика с галерки, прослышавшая о том, что на предыдущих концертах Дункан танцевала под музыку Интернационала, хлынула в партер, требуя исполнения этого номера. Тут произошел единственный в истории театра случай: распахнулись двери огромного павильона, в партер… въехала конная полиция и начала разгонять публику.

На другой день одна из бостонских газет в сенсационном подробном сообщении о происшедшем «скандале» поместила карикатуру на Дункан в красном плаще и с подписью: «I am red, red!»

…В особняке Наркоминдел, до революции принадлежавшем сахарозаводчику Харитоненко, мебель золоченая, на тонких ножках. Гобелены. Расписные потолки: маркизы и пастушки.

В одной из гостиных молоденькая актриса, аккомпанируя себе на рояле, пела какую-то французскую песенку.

Ей аплодировали и кричали «браво».

Все были хорошо одеты и говорили с Дункан на прекрасном французском языке. Кто-то назвал ее «мадемуазель Дункан».

Она поправила: «Товарищ Дункан» – и поднялась с бокалом в руке:

– Товарищи, спич! Товарищи! Вы совершили революцию. Вы строите новый прекрасный мир, а следовательно, ломаете все старое, ненужное и обветшалое. Ломка должна быть во всем – в образовании, в искусстве, в морали, в быту. Вы сумели выкинуть сахарных королей из их дворцов. Но почему же вы сохранили дурной вкус их жилищ? Выбросьте за окно эти пузатые тонконогие и хрупкие золотые стульчики. На всех потолках и картинах у вас живут пастушки и пастушки´ Ватто. Эта девушка очень мило пела, но во время Французской революции ей отрубили бы голову. Она поет песенки Людовика XVI! Я думала сегодня увидать здесь новое, а вам не хватает только фраков и цилиндров, как всем дипломатам.

Она села. Кто-то пытался объяснить ей действительное положение дел, не совпадающее с ее романтическими представлениями о переустройстве общества и с ее революционной экзальтацией, не считающейся ни с трудностью этих реформ и процессов, ни со временем, которого они потребуют.

Айседора вернулась домой расстроенная.

Годы спустя, после гибели Айседоры Дункан, Луначарский писал в своих «Воспоминаниях»: «В центре миросозерцания Айседоры стояла великая ненависть к нынешнему буржуазному быту. Ей казалось, что и нынешняя биржа, и государственная чиновничья служба, и современная фабрично-заводская работа, весь уклад обывательской жизни – все, за исключением некоторых, по ее мнению, оставшихся здоровыми частей деревни, представляет из себя грубый и глупый отход от природы…»

Айседоре казалось, что если тело будет сделано легким, грациозным, свободно двигающимся, то это в значительной степени повлияет и на сознание людей и даже на их общественную жизнь. Она утверждала: «Если вы научите человека вполне владеть своим телом, если вы при этом будете упражнять его в выражении высоких чувств, сделаете так, что движения его глаз, головы, рук, туловища, ног будут выражать спокойствие, глубокую мысль, любовь, ласку, дружбу или гордый жест величавого отказа от чего-нибудь презренного, враждебного и т. д., то это отразится воспитывающе на самом его сознании, на его душе».

Она говорила, что человек, привыкший благородно двигаться, не только научается благородно чувствовать, но начинает с величайшим нетерпением сносить окружающее безобразие, устремляется к тому, чтобы соответственно этим движениям одеться, соответственно им устроить свое жилище, у него изменяется отношение ко всем окружающим людям.

Вести о революции, происшедшей в царской России, об огромных перспективах культурной революции, которую политический переворот провозгласил, заставили Айседору резко порвать свои буржуазные связи и, несмотря на всякие предупреждения об опасности такого шага и самого пребывания в революционной России, несмотря на угрозы репрессиями со стороны капиталистических антрепренеров, она приехала в Москву, в голодную, холодную Москву самых тяжелых годов нашей революции и приступила здесь к работе. Она очень хорошо мирилась с запущенностью и бедностью нашей тогдашней жизни.

…Айседора внесла максимум своего пламенного идеализма в основанное ею дело, и сама, наоборот, часто доказывала мне, что, конечно, пройдет несколько очень трудных лет, но что она все-таки сможет вывести свое дело на широкий простор.

Она уехала из Москвы, оставив школу на попечение своей приемной дочери Ирмы Дункан, но не переставала с болезненной чуткостью следить за этой школой. Незадолго до своей смерти она посетила меня в Париже, расспрашивала о школе, рассказывала об издании своего дневника на русском языке, о великих перспективах найти средств, чтобы подвести под школу серьезную материальную базу и т. д.».

Глава 3

Воробьевы горы. – Н. И. Подвойский. – Символическое восхождение

На квартире Гельцер вместо трех дней гости прожили более двух недель.

Днем Дункан терпеливо ожидала моего прихода, чтобы тотчас потащить нас всех на Воробьевы горы – она была непоседой. Ехали обычно на извозчике до Новодевичьего монастыря, потом пешком по каким-то огородам, тянувшимся до Москвы-реки. У перевоза садились в лодку, если она была тут, или кричали лодочнику, вызывая его с другого берега. Перебравшись через реку, бродили по заросшим аллеям и лужайкам Нескучного сада, купались, отдыхали. Потом снова ходили и все говорили, говорили.

– Я всегда говорю детям, когда учу их, – рассказывала Айседора, – смотрите, как взлетает птица, как порхает бабочка, как ветер колышет ветви деревьев, как он рябит воду. Учитесь движениям у природы. Все, что природно, – естественно.

Вечерело. Мы стояли с Айседорой около старой, с колоннами беседки Нескучного сада, у самой реки, которая огибает здесь блестящей подковой темно-зеленый берег. Розовел и золотился Новодевичий монастырь. Айседора медленно переводила взор с него на реку, на наш берег, долго глядела на спускающийся амфитеатром огромный зеленый склон, на самой верхушке которого одиноко высилось большое каменное здание.

– Вот здесь, – сказала Айседора, – среди зелени, должен быть грандиозный массовый театр без стен и без крыши… Вот тут, – показала она, – природная орхестра, площадка древнегреческого театра, на которой будет происходить действие. Вот там, – провела она рукой в сторону зеленого склона, – места для тысяч зрителей.

Она выбрала то самое место, где приблизительно через десять лет построили Зеленый театр…

– А вот там, – показала она в сторону каменного здания наверху склона, – хороший дом для моей школы…

– Товарищ, – позвал меня кто-то, – можно вас на одну минуту?

Я увидел человека в хорошо сшитой кавалерийской шинели с ярко-красными нашивками. Военная фуражка. Бледное узкое лицо. Небольшая рыжеватая бородка.

Я подошел к нему.

– Скажите – это Дункан? – спросил он и представился: – Я Подвойский. Переведите, пожалуйста… я бы хотел с ней поговорить.

Подвойский… Это он был в Октябре председателем Петроградского военно-революционного комитета, возглавляя взятие Зимнего дворца!

Я едва успевал переводить. Айседора и Подвойский задавали друг другу множество вопросов, почувствовав единомыслие: Подвойского тоже волновали проблемы массового физического воспитания.

– Все последние годы, – говорила Айседора, – мои мысли были в России, и душа моя была здесь. Приехав сюда, я чувствую, что иду по тем путям, которые ведут в царство всеобщей любви, гармонии, товарищества, братства… Я презираю богатство, лицемерие и те глупые правила и условности, в которых мне приходилось жить. Я хочу учить ваших детей и создавать прекрасные тела с гармонически развитыми душами, которые сумеют проявить себя во всем том, что они будут делать, став взрослыми, в любой своей профессии. Грешно предопределять будущую профессию ребенка, который не может еще ни обсудить ее, ни сделать выбора. Всех детей хочу я учить, но не для того, чтобы делать из них танцовщиц и танцовщиков! Свободный дух может быть только в освобожденном теле, и я хочу раскрепостить эти детские тела. Мои ученики будут обучать других детей, а те, в свою очередь, новых, пока дети всего мира не станут жизнерадостной и прекрасной, гармоничной и танцующей массой. Мы создадим детский интернационал – залог будущего братства всех народов! Я знаю, что я еще слишком невежественна в политике, но я хорошо понимаю, что здесь, у вас, заложено начало тому чуду, которое обновит мир…

Темнело. Подвойский вел нас какими-то одному ему ведомыми тропинками.

– Я считаю, – продолжала Айседора, – что с тех пор как на земле началось христианство, большевизм является величайшим событием, которое спасет человечество. Но…

И Айседора стала сетовать на то, что, по ее мнению, не во всех еще областях жизни началась перестройка…

– Айседора, Айседора, – пытался убедить ее Подвойский, – вы родились на сто лет раньше, чем следовало. Вы слишком рано пришли в этот мир.

– Вы должны, – перебивала его Айседора, – уже сейчас давать своему народу многие радости за все то мученичество, которое переживала Россия.

– Мы еще только рубим глыбы мрамора, – объяснял Подвойский, – а вы уже хотите обтачивать их тонким вашим резцом. Послушайте меня: идите к рабочим, в рабочие районы, в рабочие клубы. Начните заниматься с небольшими группами детей, покажите их родителям-рабочим результаты этих занятий. А после этого открывайте большую школу, и тогда рабочие поведут к вам своих детей. Добейтесь у рабочих признания важности вашего дела, тропинками, через рабочие районы выходите на большую дорогу. А потом, когда вы покажете большой, законченный результат вашей работы, пусть, пусть… тогда Луначарский встанет в очередь за билетом, чтобы посмотреть на это… – засмеялся Подвойский.

Стало совсем темно. Мы взбирались на гору, тропинок уже не было видно, какие-то каменные глыбы и развалины преграждали нам путь.

– Вот, – шутил Подвойский, – такой трудной дорогой вам надо идти к признанию и успеху. Я нарочно повел вас сюда. Это – развалины старого мира: бывший ресторан Крынкина – разгульное заведение старой Москвы, взорванное рабочими. Тропинками, Айседора, через пролетарские районы на большую дорогу!

– Мичательно! – на свой лад, по-русски произнесла Айседора усвоенное ею за эти дни слово. – Но как мы спустимся отсюда?

Подвойский рассмеялся:

– Это называется – завел… Но найдем средства и спуститься.

Спускаться было нелегко…

Вдруг далеко внизу замелькали какие-то огни, послышались голоса. Они все приближались, и наконец мы услышали совсем ясно:

– Товарищ Подвойский!.. Товарищ Подвойский!..

– Это Мехоношин, – узнал наш «вожак» и подал голос: – Здесь мы!

(Подвойский в то время был начальником Всевобуча, а Мехоношин – его заместителем).

Обеспокоенный долгим отсутствием Подвойского, который, оказывается, сегодня впервые поднялся после тяжелой болезни, Мехоношин обыскал все. Воробьевы горы и, узнав от прохожих, что мы поднимались к развалинам ресторана Крынкина, вышел искать нас с несколькими красноармейцами, захватив фонари и веревки.

Начался спуск – фонари и веревки действительно оказались необходимыми. Но Айседора была в восхищении и от знакомства с Подвойским, и от путешествия. Да и сам Подвойский ничуть не был обескуражен и все просил меня:

– Скажите ей, скажите, что препятствия не останавливают, а лишь подхлестывают, и нет препятствий непреодолимых. А ей придется еще столкнуться со многими трудностями, не такими пустячными, как эти. Пусть она не падает духом, пусть не сетует и не удивляется. Ей помогут.

Мы по-прежнему каждый день бывали на Воробьевых горах и всегда встречали Подвойского, временно поселившегося там после болезни. Он был поглощен проектом строительства на Воробьевых горах Красного стадиона.

Однажды Айседора сказала ему, что ей хотелось бы, вместо того чтобы совершать дважды в день длинный путь, пожить здесь некоторое время, пока еще не наступила осень.

Подвойский распорядился предоставить Дункан небольшую пустовавшую дачку, где жила лишь какая-то старушка.

На другой день я перевез обеих Дункан с их Жанной на Воробьевы горы.

Я знал, что Луначарский, которого я информировал о переезде, делает все, что только в его силах, чтобы подыскать помещение для школы и решить другие насущные вопросы.

Позднее, когда Дункан уже переехала в город и томилась в бездействии, Подвойский, встретив нас опять на Воробьевых горах, еще раз предложил Дункан начать работу вместе с ним и, указав рукой на тот самый дом[5] на верхушке зеленого склона, который когда-то так ей понравился, сказал:

– Здесь будет ваша школа.

Айседора сразу согласилась.

– Вы, – обратился ко мне Подвойский, – в курсе всех дел, всех ее планов, проектов и нужд. Я думаю, что вы не откажетесь помочь Дункан и мне в нашей работе.

Я, конечно, обещал. Наутро к Дункан явился Мехоношин и по-военному четко отрапортовал ей, что в здании ее школы на Воробьевых горах «приступлено к утеплению». Он передал мне мандат на бланке Всевобуча, за подписью Подвойского, назначавшего меня главным уполномоченным по организации школы. Луначарский на предложение Подвойского ответил официальным отношением, где говорилось, что Дункан является гостем Наркомпроса, который и будет ведать организацией всей ее работы в Советской России.

Еще долгие, долгие годы Николай Ильич Подвойский был постоянно связан и с Московской школой имени Айседоры Дункан и с выросшим из нее театром-студией имени Дункан. Он звонил мне, расспрашивал, инструктировал, вызывал меня к себе (жил он очень скромно, с большой семьей в двухкомнатном номере гостиницы «Националь»). Усадив меня на стул, он шагал по комнате и говорил:

– Запишите. Передайте им (Айседоре и Ирме): нам необходимо героическое искусство, показ борьбы, трудностей и достижений. Пусть будет и радостное, но скажите им: «Наше счастье суровое, счастье на костре…»

Я запомнил его слова.

Но мы не знали тогда главного, о чем лишь почти 25 лет спустя, в декабре 1945 года, рассказал Подвойский в своем докладе на Первой всесоюзной конференции по художественной гимнастике для женщин. Когда в 1921 году по докладу Л. Б. Красина обсуждался вопрос, приглашать ли к нам Дункан в такие тяжелые для страны годы, В.И. Ленин настоял на том, чтобы вопрос был решен положительно. Подвойский рассказал, что Владимир Ильич очень интересовался работой Дункан, следил за ней. Ленина интересовали массовые занятия, которые Дункан вела на арене Красного стадиона.

Глава 4

Особняк на Пречистенке. – Чай для русских и иностранцев. – Золотая чашка. – Л. Б. Красин и «Ave Maria». – Первые «дунканята»

Наступили дикие холода, я штурмовал Луначарского, пытаясь отвоевать для Дункан комнаты балерины Балашовой в ее особняке на Пречистенке, которые были опечатаны ВЧК после бегства Балашовой за границу. Все остальные помещения в особняке были заняты вначале различными учреждениями – Центропленбежем, МУЗО Наркомпроса и т. д.

…«Пречистенка была улица конюшея, касаясь почти самому Боровицкому мосту, а следовательно, конюшему и колымажному дворам. На Девичьем поле книли сено на Государевы конюшни, а на Остоженке ставили стоги…» – писал знаменитый, времен Екатерины, русский архитектор В. И. Баженов.

Две улицы, Остоженка и Пречистенка, взяв начало одна у Крымской площади, а другая у Зубовской, бежали рядышком, все сближаясь и сближаясь. Сбежав под горку, они вливались в площадь у Пречистенских ворот, где в зеленом сквере белел громадный храм Христа спасителя, блиставший своими главами, которые дали материал для арифметических задачников, требовавших решать, сколько золота пошло на покрытие его куполов.

Обе древние московские улицы у самых своих устьев натыкались на неуклюжий дом, не дававший им окончательно соединиться и выходивший прямо на площадь. Дом этот горел еще при Наполеоне, потом, простояв десятки лет памятником московского пожара, был кое-как восстановлен и стоит до нашего времени[6], поглядывая узкими окошками на то, как храм будто провалился сквозь землю, оставив открытым огромный котлован, как мгновенно исчезла розовая церквушка, выстроенная «во искупление грехов» Малютой Скуратовым, как слева вдруг выскочила из-под земли полукруглая арка с пылающей над ней буквой «М», как до этого вздыбилась старая Остоженка, которая, скинув трамвайные рельсы и вывернув свое чрево, приняла в него тоннели метро. А до этого дом испытал дни, когда старую штукатурку на его стенах разбивали октябрьские пули, видал, как на его узеньких глазах по обеим дряхлым улицам понесся широкий размах новой молодой жизни, как приняли они новый облик и новые имена, как принаряжались и хорошели они, румянясь алыми стягами, в дни светлых праздников, когда по руслам их текли шумные, поющие толпы людей, плясавших при остановках прямо на булыжной мостовой, которая расстелила потом для них и асфальтовые полотнища.

На Пречистенке, почти на углу Мертвого переулка, окрещенного этим зловещим названием со времен московской чумы, стоит солидный двухэтажный особняк с рядами высоких зеркальных окон в верхнем этаже и более низких – в нижнем; с балконом в середине фасада, с оцинкованной крышей, выпершей в центре большой купол, увенчанный вазой, и с двумя такими же вазами на углах. Рядом с особняком – старое здание бывшей Хамовнической полицейской части, с нелепой пожарной каланчой[7], под которой можете увидеть окошко, откуда тоскливо смотрел в утро своего первого ареста юный Герцен, заплакавший при виде въехавшей во двор пролетки с их кучером, привезшим ему вещи и провизию.

К этим воротам подкатила и коляска, с которой легко соскочил Грибоедов и прошел во двор, волнуясь, что сейчас он увидит живущего здесь «покорителя Кавказа» – генерала Ермолова. Говорят, что особняк построен на том самом месте, где когда-то стоял дом с садиком доктора Лодера. Иностранный врач лечил московскую аристократию минеральными водами, которые его пациенты пили тут же, после чего им предписывался «моцион» – длительная прогулка по дорожкам садика. Проходивший мимо народ наблюдал пышущих здоровьем «больных», бегавших по садовым дорожкам доктора Лодера, и окрестил эту лечебную процедуру своими словами, оставшимися в русском языке: «Лодыря гоняют»…

Новый особняк на этом месте построил водочник Смирнов, продавший его потом миллионеру Ушкову (чайная фирма «Губкин и Кузнецов»), которому дом так понравился, что он построил точную копию его еще и в Казани. Вход в особняк вчерчен двумя приземистыми колонками с левого бока фасада, где в маленькой нише темнеет тяжелая дубовая дверь. За нею вестибюль с колоннами и росписью на потолке в стиле портиков Геркуланума и Помпеи, извлеченных из-под лавы. У стен две большие и холодные мраморные скамьи со спинками и с усевшимися на локотниках фавнами. Ни летом ни зимой присесть на ледяные скамьи нельзя и сдвинуть их с места невозможно. Широкая лестница белого мрамора ведет в огражденный мраморной балюстрадой вестибюль с колоннами розового дерева, испещренными золотой лепкой. Задрав голову, вы встречаете взгляды десятка римских и греческих красавиц, взирающих на вас с потолка, в котором каждой из них отведена клетка в скульптурной раме.

Все двери в особняке высокие, двустворчатые, с украшениями из бронзы и с барельефом голов Жозефины и Наполеона. Одноглавые бронзовые орлы, будто спугнутые с древков наполеоновских штандартов, настороженно сидят на высоких карнизах… Прямо из вестибюля – два «наполеоновских» зала. В обоих огромные, в широченных тяжелых рамах картины батального характера с Наполеоном во весь рост на первом плане. Дальше – гостиная «севр», со стенами, обитыми розовым в цветах атласом, где из всего фарфора уцелела одна великолепная люстра. За гостиной – «восточная комната» в мавританском стиле, с вызолоченным жерлом камина, со стенами и потолком, покрытыми сплошными лепными узорами из золота и ярких красок. Еще дальше – двусветный заброшенный «зимний сад» со стоячим, нагретым воздухом, с каменной, вьющейся книзу лестницей, с какими-то сохранившимися зачахшими растениями в подвесных горшочках, с парой запыленных пальм и маленьким бассейном молчаливого, высохшего и потому кажущегося грустным фонтана…

Этот дом был предоставлен Московской школе Айседоры Дункан. Там же мы и жили. Вспоминаю, как потом я увидел однажды Айседору молча стоящей на белой мраморной лестнице особняка. Она исподлобья оглядывала балашовских потолочных красавиц, мраморную балюстраду, испещренные золотой лепкой колонны розового дерева… Потом сказала:

– Я давно говорю, что нужно содрать всю эту позолоту вместе с римлянками и гречанками и выбелить все!

Помню, после Февральской революции, когда в Большом театре был устроен какой-то благотворительный бал, мне пришлось заехать к Балашовой. Она провела меня по всему особняку, показала даже свою спальню, похожую на небольшой зал и отделенную от будуара маленькой гардеробной.

Этот зал-спальня стал потом комнатой Айседоры Дункан.

Войдя впервые в особняк, Дункан скривила губы при виде потолочных красавиц, облепленных золотом колонн и бронзовых барельефов.

В своей комнате Айседора опустилась в кресло и залилась неудержимым смехом:

– Кадриль! – кричала она, заразительно смеясь. – Chanqez vos places?![8]

Оказалось, что балерина Балашова, бежав из Советской России, приехала в Париж и в поисках особнячка попала на Rue de La Pampe, 103 – в дом, принадлежащий Дункан.

Дом представлял собой обширную, затянутую строгими, в складках, сукнами студию с несколькими комнатами, ванной и холлом. Никаких украшений и аляповатостей, гладкие ковры и портьеры, немного хорошей стильной мебели и мраморная ванна – все это никак не удовлетворило бывшую владелицу особняка на Пречистенке, куда теперь, по игре случая, вошла Дункан, также не оценившая «купеческого ампира», который прельщал Балашову.

Айседора завесила шалями лампы и бра в своей комнате, в комнате Ирмы, и «жизнь на Пречистенке» началась.

Появились гости, но на первых порах почти не было посуды – ни стаканов, ни чашек, ни блюдец. Зато стояла целая шеренга больших стеклянных бокалов, и пить чай приходилось из них. Навещавшие Дункан иностранцы полагали, что русские, любящие чаепитие, предпочитают пить этот душистый напиток из винных и пивных бокалов. А русские, в свою очередь, удивлялись неудобным «заграничным обычаям»…

Я принес из дома кое-какую посуду. Но это были «кузнецовские», «гарднеровские» и «поповские» коллекционные чашки с блюдцами и еще несколько узких хрустальных бокалов для шампанского.

Среди принесенных мною чашек была одна особенная – золотая, «кузнецовская», тончайшего фарфора. Когда потом Есенин появился на Пречистенке, эта чашка очень понравилась ему, и он всегда пил чай только из нее. Внутри она была ослепительно белой, а внешние стороны ее, рифленые, сверкали чистым золотом. Есенин восторгался ее необычайной легкостью и тонкостью фарфора.

– Вот все говорят: китайский фарфор, французский! – восклицал он. – А посмотрите каков наш, русский!

Эту хрупкую чашку я потом сохранял долгие годы, но однажды неловкий гость, приподняв ее с блюдца, вертя в руках и приговаривая: «Подумать только, что из нее пил Есенин!» – уронил чашку на стол, она треснула, один золотой кусочек отвалился.

Чашку склеили, и никто из нее никогда уже больше не пил…

Айседора скучала. Официальные визитеры постепенно схлынули. Школа уже имела большой обслуживающий персонал в шестьдесят человек и целый «организационный комитет», заседавший то в том, то в другом зале.

Вечером приходили знакомые.

Был среди них австрийский посланник – доктор Поль; впоследствии он покинул свой дипломатический пост и, оставшись в Советской России, возглавил большое издательство на немецком языке, имевшее общеевропейское значение.

Заезжал Луначарский. Однажды, предупредив заранее, приехал Леонид Борисович Красин. Он был большим любителем музыки, ценил искусство Дункан и был одним из горячих сторонников ее приезда из Лондона в Москву. Дункан решила доставить ему удовольствие – станцевать «Ave Maria» Шуберта – его любимую вещь.

Комитет ежедневно обещал объявить прием детей, но почему-то бесконечно откладывал этот самый важный для Дункан момент, означавший для нее начало работы, к которой она так стремилась.

С тех пор как Луначарский не разрешил Дункан работать в системе Всевобуча, я отстранился от всякого непосредственного участия в организационной работе и лишь по-прежнему поддерживал контакт с самим Луначарским.

Айседора раздражалась:

– Я хочу только «черни хлеб, черни каша», но тысячу детей и большой зал…

Тысяча детей и большой зал были, конечно, утопией.

В Москве было плохо с топливом. Луначарский мог обещать только небольшую школу с интернатом на 40 детей.

Айседора мрачнела. Я тут же стал убеждать ее, что эта группа станет «фалангой энтузиастов», будущими инструкторами. Айседора согласилась, но от своей мечты не отступилась…

Вечером я пошел в редакцию «Рабочей Москвы», написал там короткую заметку об открытии в Москве школы Айседоры Дункан для детей обоего пола в возрасте от 4 до 10 лет и примечание: предпочтение при приеме отдается детям рабочих.

В тот же вечер Айседора, Ирма и я, вооружившись молотками, гвоздями и лестницей-стремянкой, повесили небесно-голубые сукна Айседоры в «наполеоновском зале», завесив и Наполеона, и солнце Аустерлица, и затянули паркетный пол гладким голубым ковром.

– Теперь свет, свет! – кричала Айседора. – Эту люстру убрать невозможно! Сколько в ней тонн? Но мы ее преобразуем! Революция так революция! A bas Napoleon![9] Солнца, солнца! Пусть здесь будет теплый солнечный свет, а не этот мертвящий белый! – не успокаивалась она.

Я понимал требовательность Дункан. Ее искусство органически требовало полнейшей гармонии музыки и света. Она, конечно, была далека от технологии светооформления, так же как и от законов физики, она говорила просто о вещах, казавшихся ей само собой разумеющимися.

– Вы ведь не представляете себе, чтобы кто-нибудь танцевал «Ноктюрн» Шопена в красном свете, а «Военный марш» Шуберта – в синем? Вспомните знаменитого слепого у Джона Локка в «Опытах о человеческом разуме». Он представляет себе пурпурный цвет как звук трубы…

Нелюбовь Дункан в мертвому белому свету зиждилась на тяготении ко всему природному, естественному, в том числе и к теплому солнечному свету. Она категорически запрещала, чтобы прожектор «следил» за ее движениями на сцене.

– Солнечные лучи не бегают за человеком, – говорила она.

Я спустил с недействующей люстры одиноко горевшую вместо лампионов и свеч большую лампу, и Айседора затянула ее оранжево-розовой шалью. Зал сразу потеплел. Возле стены поставили маленький электрокамин. Я заслонил его листом синего целлофана, и в волшебном розовом свете засверкал кусок не то синего моря, не то южного неба…

Айседора предупредила комитет, чтобы к утру все было готово для записи и осмотра детей. Утром же, едва газета с заметкой попала в руки родителей, дети появились: множество девочек и несколько мальчиков. Комитет недаром так долго корпел над своим «положением о школе»: родители привели детей в «школу танца».

Врач осматривал детей, а мы помогали записывать и давали объяснения родителям. Я смотрел, как Тамары, Люси, Мани, Нины, Юли, Лиды то стояли дичком, то шушукались, то вырывались из рук матерей, чтобы взбежать по широкой лестнице белого мрамора, и не думал, что отныне на долгие, долгие годы буду свидетелем их жизни, творчества, их счастья и горечи утрат, побед и поражений в искусстве.

Итак, школа была создана.

Глава 5

Встреча с Есениным. – «Энергичные слова». – Поэты. – Есенин читает свои стихи. – Три дарственные надписи. – Игра в корни. – «Волчья гибель». – Белые бумажки. – Николай Клюев. – С. Т. Коненков

Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов. Он был популярен, оформлял в те годы премьеры крупных московских театров.

(Якулов – автор проекта памятника 26 бакинским комиссарам. Он работал над этим проектом в то время, когда Есенин был в Баку. «Баллада о двадцати шести» посвящена Якулову.)

Кто мог предугадать, что благодаря этой нашей встрече на московской улице в тот же вечер произойдет встреча двух знаменитых людей, о которых вот уже десятки лет пишут и, может, еще долго будут писать газеты и журналы всего мира, создаются поэмы, романы, пьесы, кинофильмы, музыка, картины, скульптуры…

– У меня в студии сегодня небольшой вечер, – сказал Якулов, – приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу.

Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около «Аквариума», на Садовой.

Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом – начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: «Дункан»!

Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.

Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: «Где Дункан? Где Дункан?»

– Кто это? – спросил я Якулова.

– Есенин… – засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут я не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам: скандируя по-русски:

– За-ла-тая га-ла-ва…

(Это единственный верно описанный Анатолием Мариенгофом эпизод из эпопеи Дункан – Есенин в его нашумевшем «Романе без вранья».) Трудно было поверить, что это первая их встреча, казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер.

Якулов познакомил нас. Я внимательно смотрел на Есенина. Вопреки пословице: «Дурная слава бежит, а хорошая лежит», – за ним вперегонки бежали обе славы: слава его стихов, в которых была настоящая большая поэзия, и «слава» о его эксцентрических выходках.

Роста он был небольшого, при всем изяществе – фигура плотная. Запоминались глаза – синие и как будто смущающиеся. Ничего резкого – ни в чертах лица, ни в выражении глаз.

…Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: «Мне сказали: Дункан в «Эрмитаже». Я полетел туда…»

Айседора вновь погрузила руку в «золото его волос»… Так они «проговорили» весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга.

– Он читал мне свои стихи, – говорила мне в тот вечер Айседора, – я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал genie?![10]

Было за полночь. Я спросил Айседору, собирается ли она домой. Гости расходились. Айседора нехотя поднялась с кушетки. Есенин неотступно следовал за ней. Когда мы вышли на Садовую, было уже совсем светло. Такси в Москве тогда не было. Я оглянулся: ни одного извозчика. Вдруг вдали задребезжала пролетка, к счастью, свободная. Айседора опустилась на сиденье будто в экипаж, запряженный цугом. Есенин сел с нею рядом.

– Очень мило, – сказал я. – А где же я сяду?

Айседора смущенно и виновато взглянула на меня и, улыбаясь, похлопала ладошками по коленям. Я отрицательно покачал головой. Есенин заерзал. Потом похлопал по своим коленкам. Он не знал ни меня, ни того, почему Айседора приехала на вечер со мной, ни того, почему мы уезжаем вместе. Может, в своем неведении даже… приревновал Айседору.

Я пристроился на облучке, почти спиной к извозчику. Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом, за Смоленским, свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то…

Мне вспоминается сейчас, как много позднее мы ехали с Айседорой в пролетке. Дункан, не выносившая медленной езды, просила меня сказать извозчику, чтобы ехал побыстрее, что я и сделал. Но возница, дернув вожжами, причмокнув и протянув знаменитое «но-о-о», успокоился. Айседора снова попросила поторопить его. Вся «процедура» повторилась с прежним результатом.

– Вы не то говорите ему, – рассердилась Айседора. – Вот Езенин (она так произносила его фамилию) говорит им всегда что-то такое, после чего они сразу едут быстро…

Я попробовал применить все традиционные старые средства понукания извозчиков, он-де – «не кислое молоко везет», и даже поинтересовался, «не крысу ли он удавил на вожжах», но и это не помогло.

– Нет, нет, – сказала Айседора, – это не те слова. Езенин говорит что-то очень короткое, энергичное… Я не могу вспомнить… Ну, вот как при игре в шахматы… После этого они сразу гонят лошадей…

Помнится, я все же не рискнул применить этот «лексикон» в присутствии Айседоры.

Но в то первое утро ни Айседора, ни Есенин не обращали никакого внимания на то, что мы уже в который раз объезжаем церковь. Дремлющий извозчик тоже не замечал этого.

– Эй, отец! – тронул я его за плечо. – Ты, что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, третий раз едешь.

Есенин встрепенулся и, узнав в чем дело, радостно рассмеялся.

– Повенчал! – раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она захотела узнать, что произошло, и, когда я объяснил, со счастливой улыбкой протянула:

– Mariage…[11]

Наконец, извозчик выехал Чистым переулком на Пречистенку и остановился у подъезда нашего особняка.

Айседора и Есенин стояли на тротуаре, но не прощались.

Айседора глянула на меня виноватыми глазами и просительно произнесла, кивнув на дверь:

– Иля Илич… ча-ай?

– Чай, конечно, можно организовать, – сказал я, и мы все вошли в дом.

С появлением Есенина в доме на Пречистенке здесь стали бывать поэты-имажинисты. Чаще других – Анатолий Мариенгоф, молодой, высокий и очень красивый мужчина; Вадим Шершеневич, Рюрик Ивнев, Кусиков, Ваня Старцев. Ваня Старцев был совсем молодой, жизнерадостный парень, но отъявленный неряха. Поэты сложили по этому случаю про него и про Есенина частушку:

Ваня ходит неумыт,

А Сережа чистенький,

Потому – Сережа спит

Часто на Пречистенке.

Как-то Есенин сказал ему:

– Вот, Ваня, я знаю наизусть стихи многих поэтов, а вот твои… Знаю наизусть полное собрание твоих сочинений! (Этот Ваня за всю свою жизнь написал… одно стихотворение.)

Их было много, этих имажинистов, они вились вокруг Есенина, подобно мошкаре в солнечном луче… Впрочем, не только имажинисты… Бывал, например, некто Гриша Колобов, которого поэты прозвали «Почем-соль»: он служил инспектором Всероссийской эвакуационной комиссии, имел свой салон-вагон. Прибыв на место, первым долгом осведомлялся: «Почем соль?» – и, закупив не один мешок, доставлял в своем салон-вагоне в Москву, меняя соль на водку и прочее, и поил и угощал своих друзей-поэтов.

Есенин вошел в группу имажинистов в 1919 году. Тогда ему казалось, что их роднит близость литературных позиций. А этой пустой и довольно реакционной, группке, питавшейся остатками российского декадентства, Есенин был необходим: его имя было хорошей рекламой.

На первых порах имажинисты оказали на Есенина вредное влияние. Но Есенин остался Есениным. «Слово о полку Игореве» – вот откуда, может быть, начало моего имажинизма», – говорил Есенин литературоведу Ивану Никаноровичу Розанову.

Впрочем, имажинисты были еще и предприимчивыми «хозяйчиками»: книжная лавка на Никитской, издательства, гастрольные поездки и кафе «Стойло Пегаса» на Тверской – все эти «доходные предприятия» также входили в программу имажинизма.

«Близость Есенина с имажинистами в значительной степени носила бытовой характер и объяснялась самим характером литературной жизни того времени, когда множились многочисленные литературные группы и группки…»

«…Главное в Есенине – народное зерно, которое само прорастало навстречу солнцу Октября, вопреки всем крутым изломам, всем настроениям, всем перипетиям и передрягам в его жизни. И именно в первые пооктябрьские годы в творческом развитии Есенина происходил процесс очищения от народности сусальной, клюевской и рождалось новое реалистическое восприятие действительности в духе задач новой советской литературы» (К. Зелинский. На рубеже двух эпох. М, «Советский писатель», 1959. С. 215 и 225).

Помню, как много позднее на Пречистенке собрались под вечер гости. Среди них – и поэт Рукавишников, носивший очень длинную козлиную бородку. Ждали Луначарского. Я был занят внизу, в школе, и не поднимался наверх, хотя Айседора уже два раза присылала за мной. Наконец, кто-то прибежал в третий: Айседора срочно звала меня.

Войдя в комнату Айседоры, я увидел такую картину: на диване с золотыми лебедями сидел в напряженной воинственной позе Есенин, со злым и решительным выражением лица. Рядом тихо ссутулился Рукавишников. Есенин крепко держал его за козлиную бородку, целиком зажав ее в кулаке.

– Что же вы не шли? – зашептала Айседора. – Он уже двадцать минут держит его так.

Когда я подошел к дивану, Есенин заулыбался, отпустил Рукавишникова, встал и поздоровался со мной. Вообще он при мне почему-то всегда сдерживался. Никогда я не слышал от него ни одного резкого слова. Айседора этим пользовалась. Сердиться на него было невозможно: его лицо расцветало такой детской, ангельской улыбкой, синевой смущенных глаз…

– Сергей Александрович! Что вы себе позволяете? – тихо сказал я ему.

А он громко ответил мне:

– Илья Ильич! А зачем он стихи пишет? Пусть не пишет.

Но думаю, что дело было не только в плохих стихах, которые писал Рукавишников: «прилипалы» мешали Есенину работать.

Через несколько месяцев, в марте 1922 года, в письме к поэту Р. В. Иванову-Разумнику Есенин писал: «…Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко…»

Дружил он, кажется, только с одним Мариенгофом. Жили они вместе в одной комнате, рядом с театром Корша, в Богословском переулке. Вместе щеголяли в новеньких блестящих цилиндрах. Впрочем, эксцентричность эта объяснялась весьма прозаически. Очутившись, уже не помню почему, в Петрограде без шляп, Есенин и Мариенгоф безуспешно обегали магазины. И вдруг обнаружили сиротливо стоящие на пустой полке цилиндры. Один из них Есенин немедленно водрузил себе на голову, а Мариенгофу с его аристократическим профилем и «сам бог велел» носить цилиндр.

Вечерами, когда собирались гости, Есенина обычно просили читать стихи. Читал он охотно и чаще всего «Исповедь хулигана» и монолог Хлопуши из поэмы «Пугачев», над которой в то время работал. В интимном кругу читал он негромко, хрипловатым голосом, иногда переходившим в шепот, очень внятный; иногда в его голосе звучала медь. Букву «г» Есенин выговаривал мягко, как «х». Как бы задумавшись и вглядываясь в какие-то одному ему видные рязанские дали, он почти шептал строфу из «Исповеди»:

Бедные, бедные крестьяне!

Вы, наверное, стали некрасивыми,

Так же боитесь Бога…

«И болотных недр…» – заканчивал он таинственным шепотом, произнося «о» с какой-то особенной напевностью.

Со сцены он, наоборот, читал громко, чуть-чуть «окая». В монологе Хлопуши поднимался до трагического пафоса, а заключительные слова поэмы читал на совсем замирающих тонах, голосом, сжатым горловыми спазмами:

Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Он так часто читал монолог Хлопуши, что и сейчас я явственно вижу его и слышу его голос:

Сумасшедшая, бешеная, кровавая муть!

Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?

…Брови сошлись, лицо стало серо-белым, мрачно засветились и ушли вглубь глаза. С какой-то поражающей силой и настойчивостью повторялось:

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Существующая запись голоса Есенина (монолог Хлопуши из «Пугачева») не дает полного представления о потрясающем таланте Есенина-чтеца. Слишком несовершенна тогда была техника записи, и Есенина, очевидно, заставили сильно повысить голос. Ведь не Есенина вина в том, что он после переезда из Петрограда в Москву сразу попал в какое-то дурное богемное окружение, но тот, кто любит Есенина, легко разберется, что в его так называемом «хулиганстве» было гораздо больше измученности, растерянности, бравады, показного, что ли, хулиганства.

Много написали и наговорили о Есенине – и творил-то он пьяным, и стихи лились будто бы из-под его пера без помарок, без труда и раздумий…

Все это неверно. Никогда, ни одного стихотворения в нетрезвом виде Есенин не написал.

Он трудился над стихом много, но это не значит, что мучительно долго писал, черкал и перечеркивал строки. Бывало и так, но чаще он долго вынашивал стихотворение, вернее, не стихи, а самую мысль. И в голове же стихи складывались в почти законченную форму. Поэтому, наверно, так легко и ложились они потом на бумагу.

Я не помню точно его слов, сказанных по этому поводу, но смысл их был таким: «Пишу, говорят, без помарок… Бывают и помарки. А пишу не пером. Пером только отделываю потом…»

Я не раз видел у Есенина его рукописи, особенно запомнились они мне, когда он собирал и сортировал их перед отъездом в Берлин. Они все были с «помарками» (он вез в Берлин и беловые автографы, и гранки, и вырезки – «для сборников»).

Разбирая как-то тонкую пачку, в которой был и листок со стихотворением «Не жалею, не зову, не плачу…», тогда уже опубликованным, Есенин, зажав листок между пальцами и потряхивая им, сказал: «О, моя утраченная свежесть!..» – и вдруг дважды произнес: «Это Гоголь, Гоголь!» Потом улыбнулся и больше не сказал ни слова, погрузившись в разборку рукописей. На мою попытку расшифровать его слова ответил: «Перечитайте «Мертвые души».

Я вспомнил об этом разговоре много лет спустя, наткнувшись во вступлении к 6-й главе «Мертвых душ» на следующие строчки: «…то, что пробудило бы в прежние годы живое движение в лице, смех и неумолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание храпят мои недвижные уста. О, моя юность! О, моя свежесть!»

Над «Пугачевым» Есенин работал много, долго и очень серьезно. Есенин очень любил своего «Пугачева» и был им поглощен. Еще не кончив работу над поэмой, хлопотал об издании ее отдельной книжкой, бегал и звонил в издательство и типографию и однажды ворвался на Пречистенку торжествующий, с пачкой только что сброшюрованных тонких книжечек темно-кирпичного цвета, на которых прямыми и толстыми буквами было оттиснуто: «Пугачов».

Он тут же сделал на одной из них коротенькую надпись и подарил книжку мне. Но у меня ее очень быстро стащил кто-то из есенинской «поэтической свиты». Я заметил эту пропажу лишь тогда, когда Есенин и Дункан уже колесили по Европе. Было очень досадно, тем более что я не запомнил текста дарственной надписи. Такая же участь постигла и книжку, подаренную Есениным Ирме Дункан.

Айседоре на экземпляре «Пугачева» Есенин сделал такую дарственную надпись: «За все, за все, за все тебя благодарю я…» (Есенин любил Лермонтова, прекрасно знал его стихи, и такая интерпретация лермонтовской строки не шла от незнания текста.)

В этом экземпляре Есенин подчеркнул заключительные строки:

…Дорогие мои… дорогие… хор-рошие…

Я только один раз видел Есенина пишущим стихи. Это было днем: он сидел за большим красного дерева письменным столом Айседоры, тихий, серьезный, сосредоточенный.

Писал он в тот день «Волчью гибель». Когда я через некоторое время еще раз зашел в комнату, он, без присущих ему порывистых движений, как будто тяжело чем-то нагруженный, поднялся с кресла и, держа листок в руках, предложил послушать…

Между прочим, на одном из заседаний «есенинской группы» Института мировой литературы имени Горького, подготавливавшей к изданию полное собрание сочинений С. Есенина в 5-ти томах, возник спор: как читать 17-ю и 18-ю строки этого стихотворения:

Пусть для сердца тягуче колка

Эта песня звериных прав…

или:

Пусть для сердца тягуче колко.

Это песня звериных прав!..

Остановились на втором варианте. Но я был первым слушателем этого стихотворения в исполнении самого Есенина. Есенин читал: «Пусть для сердца тягуче колка эта песня звериных прав». Однако противопоставить восприятие на слух мнению «есенинской группы», в работе которой я тоже принимал участие, я не мог: текстологических доказательств у меня не было.

Под заглавием «Волчья гибель» стихотворение это было несколько раз опубликовано, но в беловом автографе Есенин вычеркнул название, теперь оно озаглавлено первой строкой: «Мир таинственный, мир мой древний…»

Между прочим, тот самый Ваня Старцев, который стал потом руководителем «Стойла Пегаса», а в будущем – уважаемым редактором Иваном Ивановичем Старцевым, доброжелательным, хорошим человеком, упоминая в своих воспоминаниях о есенинской «своеобразной манере в работе» – заранее вынашивать в голове материал, а потом «быстро и легко облекать его в стихотворный наряд», – пишет, что ему «показалось однажды до поразительности странной та быстрота, с какой было написано (по существу, оформлено на бумаге) стихотворение «Волчья гибель».

Есенин прочитал Старцеву написанную им с маху «Волчью гибель». А далее Иван Иванович пишет: «Стилистическая отделка записанного стихотворения производилась им уже спустя некоторое время по мере того, как он прислушивался к собственному голосу и чтению». Вот в этом и разгадка: Есенин прочитал Старцеву «стилистически отделанную» и написанную им ранее на Пречистенке «Волчью гибель». И читал он это стихотворение на Пречистенке не только мне. А в «Стойле Пегаса», по словам Старцева, прочитал его впервые в тот же день, когда прочитал ему.

Русский язык Есенин любил страстно, знал многие говоры и наречия, знал и древнеславянский.

– Бях, бяше, бяшеть… Бых, бы, бысть, – смеясь, тарабанил он и тут же добавлял что-то и о канувшем в вечность «двойственном» числе, и об утраченных «счетном» и «местном» падежах, которые хотя и исчезли из грамматики, но остались жить и в литературном языке, и в разговорном.

Есенина возмущали печатные и устные языковые небрежности.

Не случайностью является и то, что Есенин не изучал ни одного иностранного языка.

Как-то в разговоре он сказал мне, что ему «это мешало бы». В одном письме из Америки Есенин писал: «…Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски».

Он часто затевал игру в «отыскивание» корней. Усаживал поэтов из своей «свиты» и меня в кружок и предлагал называть любые слова. Не успевал кто-нибудь назвать слово, как Есенин буквально «выстреливал» цепочкой слов, «корчуя» корень.

– Стакан! – кричал кто-нибудь из нас…

– Сток – стекать – стакан! – «стрелял» Есенин.

– Есенин! – подзадоривал кто-то.

– Осень – ясень – весень – Есенин! – отвечал он.

Обладая несметными россыпями слов, он в тот период, когда мне привелось общаться с ним, может быть, под влиянием своего имажинистского окружения, бросался иногда на какие-то совсем не нужные ему эксперименты.

Однажды, когда он до окончательного переезда на Пречистенку жил еще в Богословском переулке, я заехал к нему днем и застал его сидящим на полу, окруженным разбросанными повсюду маленькими, аккуратно нарезанными белыми бумажными квадратиками.

Не поднимаясь, он радостно объявил мне:

– Смотрите! Замечательно получается! Такие неожиданные сочетания!

На обратной стороне бумажек были написаны самые разнообразные, не имеющие никакого отношения друг к другу слова. Есенин брал по одной бумажке справа и слева, читал их, отбрасывал, брал другие и вдруг вспыхивал, оживлялся, когда какое-нибудь случайное и невероятное сочетание будоражило его мысль, вызывая метафоры, которые, как он выразился, «никогда не пришли бы сами в голову!»

– Зачем вам это нужно? – удивился я. – Ведь это чистая механика!

Есенин рассмеялся, смешал бумажки и вскочил с пола:

– Я поеду с вами! Вы на извозчике? На Пречистенку? – И быстрыми мелкими шагами устремился по коридору к выходу.

Мне довелось еще раз увидеть эти «квадратики», на которых характерным почерком Есенина (буквы не соединяются и рассыпаны, как зерна) написано: «снег», «огонь», «лист», «осень», «дерево», «горит», «плачет», «жует», «падает», «синий», «розовый», «красный».

На одной из выставок, организованных Литературным музеем, они фигурировали в качестве экспоната, демонстрирующего «метод» поэта. Табличка гласила: «Слова на отдельных листочках бумаги, которые Есенин раскладывал, составляя различные комбинации стихотворных строк».

Это меня огорчило. Ведь он стремился к пушкинской ясности, а не к сочетанию слов, взятых слева и справа. Игра в «слова» была всего лишь чудачеством, забавой…

Вот что нашел К. Зелинский в записях А. Серафимовича о Есенине:

«С огромной интуицией, с огромным творчеством, единственный в наше время поэт. Такой чудовищной способности изображения тончайших переживаний, самых нежнейших, самых интимнейших – ни у кого из современников. И огромная, все ломающая смелость эпитетов, сравнений, выражений, поэтических построений. Сам. ни у кого не спрашивая, никому не подражая… Чудесное наследство». Серьезнее было ранее увлечение «триптихами богородицы», культом «рогожной», «сермяжной» Руси, след детских лет и влияния на Есенина поэзии Николая Клюева, его «духовного отца» и «наставника» в годы юности.

…В 1915–1916 годах в концертах знаменитой исполнительницы русских народных песен Плевицкой появился новый участник. В аккуратной синей поддевке, в смазных сапогах и с подстриженными под скобку волосами, приглаженными растительным маслом, он выходил «первым номером» на эстраду, низко, в пояс кланялся публике, разгибался и, помолчав, говорил, резко «окая»:

– Я не поэт, а мужик.

Это был Николай Клюев. Одна из его книг – «Сосен перезвон» – имела успех. Клюева заметил Блок.

Соблазнившись путешествиями, я, не бросая журналистики, несколько лет работал в крупнейшей российской гастрольной организации, возглавляемой очень интересным человеком – В. Н. Афанасьевым. (В свое время он был приговорен царским судом к смертной казни через повешение за революционную деятельность, но бежал из тюрьмы и жил под чужой фамилией.) Здесь я и столкнулся с Клюевым.

Трудно было разгадать этого «мужика». Он был умен, а «работал под дурачка». Был хитер, а старался казаться простодушным. Был невероятно скуп, а прикидывался добрым. В одной из поездок, когда он на ходу пробирался из вагона в вагон, ветром унесло его шапку. Несмотря на предзимнее время, Клюев до конца поездки так и не купил новой, потому что в Москве у него была вторая шапка.

Вокруг шеи он наматывал шарф необычайной длины. Причем невероятно медленно и методически, и этим почему-то приводил всех нас в бешенство.

Помню, как мы, направляясь из Москвы на концерт Плевицкой во Владимир, сели в новенький вагон III класса – «зеленый», – в поезде местного сообщения не было ни «желтых», ни «синих».

В купе Клюев начал разматывать свой шарф, предварительно заняв себе «верхнюю полочку» (его выражение) каким-то аккуратненьким деревянным чемоданчиком. Мы нетерпеливо ждали конца этой процедуры, так как собирались играть в карты. На этот раз Клюев разоблачался дольше, чем обычно. Мы готовы были растерзать его. Когда он наконец тщательно сложил шарф наподобие подушки и, осторожно взобравшись на полку, замер, мы заговорщицки переглянулись и, убедившись, что Клюев мгновенно заснул, стали тут же надевать свои пальто и шляпы, схватили чемоданы и разбудили Клюева:

– Подъезжаем к Владимиру!

А поезд наш, взяв разгон, мчался еще мимо пустых и посеревших подмосковных дач.

Клюев молча и неторопливо начал наматывать шарф в обратном направлении, прихватывая по-кучерски остриженные волосы на затылке. Увидев, что мы открываем дверь купе, он заторопился и, протиснувшись вперед, быстро прошел по пустому коридору на площадку, чтобы быть первым и при выходе.

Мы задвинули обратно дверь, разделись и сели за карты. Клюев пробыл на площадке часа полтора. Он давно понял, что его разыграли, но упорно продолжал стоять в тамбуре. Это было, конечно, жестоко с нашей стороны, и Плевицкая ругала нас, но мы решились на эту злую шутку внезапно и единодушно.

Промерзнув на площадке, Клюев вернулся в купе и, не глядя на нас, размотал шарф. Затем улегся в прежней позе – «на бочку» – и замер. За всю поездку он не проронил ни слова.

Потом я долго не видел Клюева. Есенин много говорил о нем, читал его стихи и однажды появился на Пречистенке с ним и с Коненковым – высоким, широкоплечим, крепким и моложавым. А Клюев был все тот же: в неизменной поддевке, в русской косоворотке, в сапогах, с теми же промасленными волосами и елейным выражением лица. Только шарф сгинул куда-то, но я уверен: шапка была та, вторая, оставленная в Москве.

Обращался Есенин к этому времени с Клюевым не по-сыновьи, снисходительно и скрытно-враждебно.

Однажды произошел такой случай.

Айседора попросила Клюева почитать стихи. Клюев читал много и охотно. Айседоре, не знавшей русского, стихи понравились своей напевностью.

– Надо, – обратилась она ко мне, – чтобы Клюев преподавал детям русскую литературу.

Я начал ей объяснять, что по наркомпросовским правилам это запрещено.

Вдруг Есенин:

– Ни в коем случае не допускайте этого. Вы не знаете политических взглядов Клюева. Да и вообще – это ерунда!

Да и Клюев, хотя и елейничал с Есениным и даже лебезил перед ним, иногда вдруг огрызался. Помню, как однажды Есенин сказал Клюеву:

– Старо! Об этом уже и собаки не лают! Не съедите нас!

Клюев сначала ощетинился, потом, глянув на Айседору, слащаво улыбнулся и, тыча в сторону Есенина большим пальцем, ядовито пропел:

– В Рязани пироги с глазами, их ядять, а они глядять!

Дункан, конечно, ничего не поняла. (Позднее я встретил эту же фразу, кажется, в одном из писем Клюева к Есенину.)

Есенин рывком поднялся из-за стола. В потемневших глазах его была ненависть. Клюев смиренно остался сидеть. Айседора теребила меня: «О чем они?»

Где-то С. Городецкий, поэт и современник Есенина, писал, что даже у близких Клюеву людей возникали к нему приступы ненависти и что Есенин однажды сказал: «Ей-богу, я пырну ножом Клюева!»

Позднее Есенин писал о своем бывшем учителе:

И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи, как телогрейка,

Но я их вслух вчера прочел,

И в клетке сдохла канарейка…

Клюев своеобразно «отомстил» Есенину, создав легенду, которой ввел в заблуждение такого уважаемого и опытного литератора, как Вс. Рождественский.

По словам Клюева, Дункан налила ему из самовара «чаю стакан крепкого-прекрепкого», Клюев «хлебнул», и у него «глаза на лоб полезли». Оказался коньяк… «Вот, – продолжается повествование со слов Клюева, – думаю, ловко! Это они с утра-то, натощак – и из самовара прямо! Что же за обедом делать будут?»

У Дункан никогда не было никакого самовара, за исключением двухведерного, стоявшего внизу в детской ванной.

Позднее, когда Клюев оказался в Вытегре, Есенин получал от него большие письма, написанные «при огарке» карандашом, на длинных узких листочках бумаги, и раза два отправлял ему посылки с продуктами.

– Он должен был кончить этим… – сказал как-то Есенин.

Есенин дружил с Коненковым. Они были знакомы с 1918 года. Вечерами Есенин иногда тормошил всех:

– Едем на Красную Пресню! Изадора – Коненков! На Красной Пресне помещалась маленькая студия-мастерская Коненкова, насквозь промороженная, несмотря на две установленные там печи.

На Красной Пресне нас встречали выточенные из дерева русские Паны – лесные божки с добренькими и проницательными глазками. Коненков представлял их нам, называя «лесовичками». В мастерской лежали пни и чурбаны и пахло свежим деревом и лесом.

В 1918 году к первой годовщине Октября в кремлевской стене, на Красной площади была установлена в память бойцов, павших в октябрьских боях в Москве, большая мемориальная доска работы Коненкова, скрытая потом за Мавзолеем В.И. Ленина и имеющая надпись:

ПАВШИМ В БОРЬБЕ ЗА МИР И БРАТСТВО НАРОДОВ

Над этой доской Коненков работал во дворе своей мастерской. Доска лежала на земле, и над нею были построены высокие лестницы, по которым неустанно взбирался и опускался Коненков, увлеченный этой захватившей его и столь ответственной работой.

В эти дни Есенин часто бывал в мастерской Коненкова и вместе с поэтами М. П. Герасимовым и С. А. Клычковым написал «Кантату», посвященную бойцам Октября, захороненным у Кремлевской стены:

Спите, любимые братья,

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

Новые в мире зачатья,

Зарево красных зарниц…

Спите, любимые братья,

В свете нетленных гробниц.

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

Коненков приходил и в студию Айседоры, подолгу смотрел на нее танцующую. Расспрашивал о Родене, с которым Дункан была в большой дружбе. Она рассказывала, как Роден впервые приехал к ней в Париж и она танцевала перед ним. После одного танца Роден поднялся и двинулся к ней. Он схватывал пальцами и мял и ломал, как глину, ее руки…

– Я была слишком молода и глупа тогда – я оскорбилась и оттолкнула его!.. Родена! Я так упрекала потом себя за это. Я не должна была отталкивать его.

Коненков выточил из дерева две статуэтки танцующей Айседоры и подарил ей. Она увезла их во Францию. Что случилось с ними после ее гибели, я не знаю. Они были прекрасны.

Глава 6

Надписи на зеркале. – Шестая симфония и «Славянский марш»… – «Имажинизм» Айседоры

На высоком, от пола до потолка, узком зеркале, стоявшем в комнате Айседоры, виднелся нестертый след нашей с Есениным шутки над Айседорой: пучок расходившихся линий, нанесенных кусочком мыла, давал иллюзию разбитого трюмо. Мыло так и осталось лежать на мраморном подоконнике. Однажды Айседора взяла его и неожиданно для нас написала на зеркале по-русски печатными буквами: «Я лублу Есенин».

Взяв у нее этот мыльный карандашик, Есенин провел под надписью черту и быстро написал: «А я нет».

Родители гениального русского поэта: Александр Никитич Есенин и Татьяна Фёдоровна Титова

Сергей Есенин в юную пору, 1912 год

«Автор должен быть в своём произведении подобно Богу во Вселенной: вездесущ и невидим». Сергей Веснин за работой над произведением

«Величие человека заключается в том, что он – единственное из всех творений, способное превратить мгновение в вечность»

«Ах, самородок из Рязани! Ах, новый Кольцов!» окружающие восторженно о Есенине

«Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями». Сергей Есенин и поэт Николай Клюев в годы Первой мировой войны, 1916 год

«Простота присуща истинно великим»

(Айседора Дункан)

«Не жалею, не зову, не плачу, всё пройдёт, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, я не буду больше молодым.»

(Сергей Есенин)

Юные годы Айседоры Дункан, будущей звезды, манера танца которой станет ведущей и модной в столичных городах Европы

«Божественная босоножка» – так прозвали восхищённые поклонники Величайшую танцовщицу мира

Айседора Дункан – мать танцевальной системы и пластики на основе древнегреческого танца

«Радости, за которыми никогда не следует раскаянья – радости детства и материнской любви». Айседора Дункан с детьми

«Самос лучшее наследство, которое можно оставить ребёнку, это – способность на собственных ногах прокладывать себе путь». Айседора Дункан со своими ученицами

«Я никогда не слышала постоянного «нельзя», которое, как мне кажется, делает жизнь детей сплошным несчастьем» Айседора Дункан

«Жить – так жить, любить – так влюбляться. Сергей Есенин и Айседора Дункан, май 1922 год

«Я дошла до того безумного состояния, когда нс могла уже жить нс с ним, ни без него»

(Айседора Дункан)

Сергей Есенин, Айседора Дункан и её дочь Ирма

«Я помню, любимая, помню

сиянье твоих волос,

не радостно и не легко мне

покинуть тебя привелось»

(Сергей Есенин и Айседора Дункан в Берлине)

Айседора отвернулась, печальная. Я взял у Есенина карандашик, который он с затаенной улыбкой продолжал держать в руке, и, подведя новую черту, нарисовал тривиальное сердце, пронзенное стрелой, и подписал: «Это время придет».

Сколько раз потом, когда Есенин был уже во власти какой-то распаленной, поглощавшей его любви к Айседоре, он вспоминал эти оправдавшиеся слова.

Айседора не стирала эти надписи, и они еще долго оставались на зеркале. И лишь накануне отъезда в Берлин Есенин стер все три фразы и написал: «Я люблю Айседору».

Айседора погрузилась в работу. На занятия ежедневно приходили сто пятьдесят детей. Нужно было отобрать из них сорок… Конечно, мы не оставили своей старой мечты о тысяче детей и большом зале. Подвойский время от времени что-то подыскивал и присылал за нами машину. Однако возвращались мы разочарованными: залы были холодными.

Полтораста детей, ежедневно ходивших в школу на предварительные занятия, полюбили Айседору, полюбили танцы.

Айседора страдала оттого, что приближалось время, когда ей придется отобрать «сорок энтузиастов». И она продлила уроки, репетируя с детьми «Интернационал», которым решила закончить свой первый спектакль, назначенный на 7 ноября 1921 года – в день четвертой годовщины Октябрьской революции, в Большом театре.

Кроме «Интернационала», Дункан включила в программу «Славянский марш» и 6-ю симфонию Чайковского.

– Шестая симфония – это жизнь человечества! – не раз восклицала Дункан. – На заре своего существования, когда человек стал духовно пробуждаться, он изумленно познавал окружающий мир, его страшили стихии природы, блеск воды, движение светил. Он постигал этот мир, в котором ему предстоит вечная борьба. Как предвестник грядущих страданий человечества проходит и повторяется в первой части симфонии скорбный лейтмотив… Вторая часть – это весна, любовь, цветение души человечества. Удары сердца ясно слышатся в этой мелодии. Третья часть, скерцо – это борьба, проходящая через всю историю человечества, и, наконец, смерть.

В своем толковании 6-й симфонии Дункан подходила к музыкальному произведению не как музыковед и даже не как публицист; она искала раскрытия образа через свою громадную творческую интуицию, и, может быть, именно поэтому ей часто удавалось воплотить в своем движении такую глубокую сущность композиторского замысла, достигнуть такого слияния с ним, какое трудно дается, даже если идти путем кропотливого исследования отдельных тем, их развития и сплетения.

Одновременно с 6-й симфонией Дункан репетировала «Славянский марш».

Дункан никогда не хотела согласиться с общеизвестной трактовкой «Славянского марша» и не менее известным замыслом Чайковского, написавшего его в память освобождения болгар от турецкого ига Россией.

– Я не верю, – говорила она, – чтобы такой великий человек, как Чайковский, глубоко философски мыслящий, удовлетворился бы в этом грандиозном произведении только одной этой идеей. Такой человек, как Чайковский, не мог не быть революционером в душе! Он посмеялся над всеми и вложил в этот марш неизмеримо большие мысли, упования, надежду и веру в грядущее освобождение самой России от царизма.

…Под глухие удары первых тактов «Славянского марша» Дункан в темно-красной тунике, выглядевшей как русская рубашка, появлялась из кулисы на заднем плане – согбенная, с руками, как бы скованными за спиной. И шла, казалось, целую вечность тяжким шагом, словно поднявшийся из бездонной глуби темных шахт человек, отвыкший от яркого света, придавленный, порабощенный, человек, идущий из тьмы к свету. И вот Дункан в центре сцены. Она все еще скована, но уже распрямилась. Она прислушивается к звукам отдаленного бодрого марша, слышит ритм шагов, гудящих освобождением. Она – большой раб с дрожащим телом, мучительно вслушивается в эти приближающиеся звуки, все еще не веря им. С боязливой радостью начинает неуклюже притопывать одной ногой в ритм все громче звучащего марша. Но вот лицо ее исказилось ужасом – труба звучит призывно для других! Обман! Как меч, вонзается медный голос проклятого царского гимна. Она рухнула на колени, придавленная к земле, ее рассыпавшиеся волосы метут эту землю, все тело ее раскачивается в отчаянии и горе. Но она поднимается, грозная и суровая, в страшном, нечеловеческом напряжении сил, вы вздрагиваете от оглушающего удара, с которым рвутся оковы и гремят цепи.

Человек освободил свои веками скованные руки! Он простирает их перед собой. Они искривлены, изуродованы неволей, пальцы их скрючены и застыли в конвульсиях. И тело Дункан охватывает дрожь отвращения к себе, к этим уродливым, вывороченным рукам. Эта дрожь потрясает всю ее, и вы начинаете содрогаться и дрожать вместе с нею. Опять врывается медный голос царского гимна, и Дункан преображается: ноги ее как бы нашли крепкий упор, сама она выгнулась, готовая к борьбе, к битве за жизнь. Руки взметнулись, лицо, глаза устремлены ввысь, где парит страшная двуглавая птица. Вот она! Труба ревет предсмертным криком. Дункан схватила и душит, душит зловещую птицу. И вдруг падают в изнеможении руки, вырвался вздох радости и великого облегчения. Торжество победы и освобождения на ее лице, по которому льются и льются слезы счастья.

Я чувствую, как слабо мое перо и как трудно словами передать силу искусства Дункан в «Славянском марше».

Изумительна сама история его создания. Он возник экспромтом.

Дункан давала концерт в Нью-Йорке, когда пришла весть о революции в России. «Славянский марш» оркестр должен был исполнять один после 6-й симфонии, в которой выступала Айседора.

В антракте она позвала к себе дирижера и сказала ему, что выйдет сегодня на сцену в «Славянском марше». Тот ужаснулся.

– Как? Без репетиции?

– Мне не нужно его репетировать. Он давно бушует во мне, и сегодня, когда Россия, наконец, освобождена, он разрывает меня…

…В связи с необычайной выразительностью мастерства Дункан мне вспоминается еще один эпизод.

Однажды, узнав, что ее школу собирается посетить Михаил Иванович Калинин, Дункан решила показать ему свою первую работу с русскими детьми, и не только в танцах на музыку классических композиторов. И Дункан «поставила в движении» ряд русских революционных песен. Среди них была и «Варшавянка».

Идея «Варшавянки» в постановке Дункан была в том, что знамя революции подхватывается из рук павших борцов новыми и новыми борцами. Для этой работы Дункан попросила принести небольшой красный флаг.

Я выдернул из никчемных «воротец» балашовской «мавританской» комнаты ореховую палку с круглым набалдашником на конце, делавшим ее похожей на длинный муштабель художников, прикрепил к ней кусок красного шелка и отнес Айседоре в студию, где шел урок с детьми. Палка легкая, но Айседора сказала:

– Не будет ли этот флаг тяжел для детей?

– Что вы говорите! – удивился я. – А как же вы в третьей части Шестой симфонии держите огромное знамя с таким тяжелым древком?..

Айседора молча, долгим взглядом посмотрела на меня и ничего не сказала при детях. Не было никакого древка, не было никакого знамени… Но сила выразительности ее искусства была так велика, что я видел в ее руках тяжелое древко огромного знамени, с силой раздуваемого ветром.

Есенин не пропустил ни одного спектакля Айседоры ни в Москве, ни в Петрограде. И на тот первый спектакль Есенин привел с собой массу друзей. Ему нужны были дополнительные пропуска и места. Он носился в поисках организаторов вечера, и за ним, как хвост кометы, несся поток его друзей и знакомых.

Особенно он любил «Славянский марш», который смотрел иногда не из зрительного зала, а со сцены. Его удивляли речи, которые постоянно произносила Дункан и во время спектакля и по окончании его. Сам Есенин, как известно, ораторским талантом не обладал, хотя стихи свои читал с потрясающей силой. Умение произносить речь без пауз, «эканья» и «меканья», вызывало у него восторг.

– А вы действительно переводите со сцены все, что говорит Изадора, или от себя добавляете? – допытывался у меня как-то после спектакля Есенин, возбужденно улыбаясь и сияя глазами. – Поговорить-то она любит! И как вы запоминаете такие длинные периоды? Язык у вас хорошо подвешен! – удивлялся он, становясь серьезным и тряся меня за плечи своими сильными руками. И вдруг, задумавшись, оставил свои руки на моих плечах, потом медленно снял их и сказал: – Вот «Славянский марш»… Изадора ненавидела русскую царщину. Я тоже, всегда… Даже пострадал когда-то за это и угодил в штрафной батальон…

Мы сели около гримировочной Айседоры в ожидании, пока она разгримируется и переоденется, и Есенин рассказал о своем солдатском прошлом. Тогда очень мало было известно о годе, проведенном Есениным в Царском Селе.

В 1916 году Есенина направили служить в «санитарный поезд императрицы Александры Федоровны», с этим поездом Есенин и побывал на фронте. Летом его положили в госпиталь – на операцию аппендицита, а затем, признав негодным к строевой службе, назначили писарем при «Федоровском государевом соборе» в Царском Селе. Тут и произошло его знакомство с штаб-офицером для поручений при дворцовом коменданте Д. Н. Ломаном. Ломан и организовал чтения перед членами царской фамилии.

Однажды, когда госпиталь в очередной раз должны были посетить дочери царя, Ломан потребовал, чтобы Есенин срочно написал оду в честь этого посещения. Под угрозой отправки в дисциплинарный батальон Есенин написал стихотворение. Но в нем больше говорилось не о посещении госпиталя царевнами, а о страданиях солдата, умирающего в госпитале от ран.

Это стихотворение «В багровом зареве закат шипуч и пенен», напечатано в 5-м томе собрания сочинений С. А. Есенина. (Подлинник, написанный славянской вязью на листе ватманской бумаги, хранится в архиве Екатерининского дворца в г. Пушкине.)

На стихотворении стоит дата: 22 июля 1916 года.

Как-то Есенин сказал Айседоре:

– Ты – имажинист!

Она поняла, но, подняв на него свои «синие брызги», недоумевающе спросила:

– Па-чи-му?

– Потому, что в твоем искусстве главное – образ!

– Was ist «обрасс»? – повернулась Айседора ко мне.

Я перевел.

Есенин засмеялся, потом попытался объяснить на безглагольном диалекте.

– Изадора, – сказал он, делая рукой резкий отрицательный жест, – нет образ Мариенгоф! Образ – Изадора! – вытянул он палец в ее сторону.

Она не поняла. Я тоже не мог достаточно ясно объяснить ей есенинскую мысль, да и многого не знал еще, хотя бы тех слов Есенина об имажинистах из его статьи «Быт и искусство»:

«…Собратья мои увлеклись зрительной фигуральностью словесной формы, им кажется, что слово и образ это уже все…» А тогда Есенин смотрел на Айседору смеющимися глазами.

– Мне-то хоть поясните, Сергей Александрович, – обратился я к Есенину, – а я Айседоре.

Он махнул рукой.

– Надоело до черта! В другой раз… Ну их! – И тут же, остановив на Дункан задумчивый взгляд, еще раз повторил: – Ты – имажинист. Но хороший. Понимаешь?

Она кивнула головой.

– Ты – Revolition![12] Понимаешь?

Этот разговор происходил незадолго до отъезда Есенина и Дункан за границу.

Глава 7

3 декабря 1921 года. – Есенин и Дункан в Петрограде. – Комната № 5 в гостинице «Англетер». – Чернильница. – Выступление перед моряками «Авроры»

В тот день, когда нужно было отобрать 40 детей из всех ходивших на предварительные занятия, Айседора с тяжелой душой пошла в «голубой зал».

Ей дали пачку красных и зеленых билетиков. Красных билетиков было сорок. Урок начался, как обычно, с тихого шага под медленный марш Шуберта.

– Up! Up! – кричала Айседора. – Sтор, Manja! What are you doing with your hands?[13] – обращалась она к хорошенькой светловолосой девочке с темными глазами.

И снова слышалось:

– Up! Up!

Время от времени Айседора подзывала к себе кого-нибудь из детей и давала им красный или зеленый билетик, после чего они убегали в соседнюю комнату, где их соответственно распределяли «руководительницы».

– От этих билетиков мне еще тяжелее, – жаловалась Дункан, – они с такой радостью схватывают и зеленые, и красные!

Наконец, 3 декабря 1921 года отбор был окончен.

3 декабря стало днем школы. Годовщина эта отмечалась нами, где бы мы в это время ни находились, и на гастролях в Минске, и плывя на английском пароходе из Тянь-Цзина в Шанхай, и в зимнем Кисловодске, и в теплом, несмотря на декабрь, Ташкенте, и в Москве, и в Нью-Йорке, и в памятный для всех нас день 25-летия со дня основания школы и 20-летия студии на юбилейных спектаклях в театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, и в зале имени Чайковского, где мы тогда впервые показали всю 6-ю симфонию Чайковского, полностью восстановив массовую постановку Айседоры.

Сорок детей уже жили в школе, но сама школа еще не существовала. Распорядок дня, выработанный Дункан, соблюдался плохо. Общее образование, предусмотренное тогда в объеме семилетки, велось сумбурно. Среди набранных преподавательниц – руководительниц – только две были с педагогическим опытом и знакомы с практикой новой школы. Но и практика эта тоже была сомнительной., так как и в эти годы и в последующие общее образование скакало с «Дальтонплана» на «комплекс», и от всех этих систем было мало пользы. Организационный комитет не мог наладить даже быт, хотя персонала было в полтора раза больше, чем детей.

В школе стоял невообразимый шум и гам.

– Дети приходят на урок танца, – расстраивалась Дункан, – какими-то «расплесканными», несосредоточенными. В таком состоянии они не могут слушать музыку так, как это нужно.

Дней через десять после открытия школы, как-то вечером к Дункан приехал Луначарский. В их разговоре, происходившем в комнате Айседоры, принимали участие Ирма и я. Дункан сказала, что ей очень трудно работать, многого не хватает, до сих пор нет директора. Луначарский заметил, что о кандидатуре придется серьезно подумать, так как нужен человек, который был бы не только организатором, но и близко стоял к искусству и понимал целевую установку такой школы и самую идею Дункан.

– Вот директор! – вдруг сказала Айседора, указав на меня.

Я отказался: школе нужно посвятить все свое время, а я не хотел расстаться ни с театром, ни с журналистикой, и к школьной работе я не имел никакого отношения.

– Разве моя школа не имеет отношения к искусству? – спросила, улыбаясь, Дункан.

– Ну, что же, – сказал Луначарский, – я товарища Шнейдера хорошо знаю, но…

Он наклонился к Айседоре, и я услышал обрывок его фразы: «Mais c’est un jeune homme»[14]. Потом все же сказал:

– Сегодня что? Понедельник? Ну вот, в среду приезжайте ко мне в Наркомпрос, мы все практически решим, я подпишу необходимые распоряжения, а завтра дам приказ о вашем назначении…

Потом было много сред, четвергов и по семи пятниц на неделе, много трудновыполнимых решений, много радостей и огорчений, но школу Дункан я тогда же принял.

Дункан постоянно повторяла, что она «бежала из Европы от искусства, тесно связанного с коммерцией», и категорически отказывалась от платных выступлений. Я, по ее настойчивому желанию, отклонял все поступавшие предложения. Но Луначарский все же убедил ее не лишать зрителей возможности видеть ее спектакли на условиях, принятых во всей стране для театральных мероприятий.

Дункан сдалась, и мы объявили в филиале Большого театра четыре ее выступления с симфоническим оркестром, после которых сейчас же поступило приглашение приехать на несколько спектаклей в Петроград, выступить перед творцами Октябрьской революции – петербургскими рабочими и моряками «Авроры».

В начале февраля, оставив Ирму со школой, Айседора, я и Жанна поехали на Николаевский вокзал. Есенин провожал нас. Точного расписания отправления поездов не было. Билеты не продавались, а бронировались бесплатно по заявкам. У меня была бронь на два двухместных купе в международном вагоне.

Усадив Жанну в зале ожидания, мы втроем заняли столик в буфете. Поговаривали, что поезд отправится лишь в 12 часов ночи, а может, и в два. Айседора была счастлива: еще не сейчас расставаться с Есениным! Они радовались этому, казалось бы, томительному часу в холодном ресторанном зале. Пухленькая Жанна безмятежно спала на вещах и, должно быть, гуляла во сне по Булонскому лесу. Айседора, взяв у меня записную книжку, с увлечением чертила, объясняя Есенину роль хора в древнегреческом театре. Смелой линией, нарисовав полукруг амфитеатра, она замкнула орхестру и, поставив в центре ее черный кружок, написала под ним: «Поэт». Затем быстро провела от точки множество расходящихся лучей, направленных к зрителям.

– Мы будем выступать вместе! – говорила она Есенину. – Ты один заменишь древне-греческий хор. Слово поэта и танец создадут такое гармоническое зрелище, что мы… werden die ganze Welt beherrschen![15] – рассмеялась Айседора. Потом вдруг наклонилась ко мне и умоляющим голосом тихо сказала: – Уговорите Езенин ехать вместе с нами в Петроград…

– Да его и не надо уговаривать. Сергей Александрович, хотите в Петроград?

Он радостно закивал головой, обращаясь к Айседоре:

– Изадора! Ти… я… Изадора – Езенин – Петроград!

Настроение поднялось. Айседора принялась рисовать шаржи на себя и на Есенина. Эта книжка долго хранилась у меня. Двумя-тремя линиями Айседора набрасывала человечков, изображая себя и Есенина. Есенин весело смеялся.

В Петрограде мы остановились в гостинице «Англетер». Я взял для них большой номер. Приехали мы только к вечеру и, утомленные дорогой, легли спать.

В номерах было холодно. Несколько раз в день либо я, либо Есенин взбирались на письменный стол и щупали рукой верхушку трубы отопления (вернее, двух трубок, спускавшихся по стене). Внизу они были совершенно холодными, наверху еле теплились.

Наконец я пригласил директора гостиницы и попросил для Есенина и Дункан теплую комнату.

Дункан и Есенин покинули комнату номер пять – ту самую комнату, где почти четыре года спустя Есенин покончил с жизнью, прикрепив веревку, сдернутую с американского чемодана, к этой самой трубе отопления, которая в феврале 1922 года не давала никакого тепла, а в декабре 25-го, раскаленная паром, даже обожгла его лицо.

В новой комнате, куда перешли Дункан и Есенин, тоже было не особенно тепло.

Однажды днем мы вышли пройтись по Невскому и зашли в комиссионный магазин. Дункан сразу молча указала мне на черную, довольно высокую электропечь, стоявшую на полу среди других вещей. Печь стоила один миллион рублей. (Большая двуспальная кровать, которую мы с Айседорой нашли на Сухаревском рынке, стоила десять миллионов…)

Мы купили эту кустарную печь, и она потом щедро отдавала тепло в комнате Дункан и Есенина и в Петрограде и в Москве. Мы сразу включили ее, как только вошли в номер. Есенин, не снимая пальто, вдруг вышел в коридор, сказав: «Я сейчас вернусь». Он действительно скоро возвратился, держа в руках небольшой сверток и, как всегда, смущенно улыбаясь. Оказывается, он вернулся в комиссионный магазин, где присмотрел какую-то чернильницу, но почему-то не купил ее тут же.

Эта чернильница простояла потом все годы на большом, красного дерева письменном столе в комнате Дункан и Есенина на Пречистенке, 20. За этим столом Есенин написал стихотворение «Волчья гибель» («Мир таинственный, мир мой древний…»), но писал он карандашом или чернилами – не помню. Автограф хранится в ЦГАЛИ.

Когда Есенин и Дункан улетали 10 мая 1922 года через Кенигсберг в Берлин, Айседора перед выходом из дома сказала мне: «Я дарю вам этот «балшой крават…» – «А я – мою чернильницу!» – сказал Есенин. И «крават», и чернильница оставались на своих местах, когда супруги вернулись из-за границы.

В углублении для чернил был маленький стеклянный стаканчик, давно утерянный. Перед чернильницей стояла подставка из толстого черного стекла для карандашей и ручек. Подставка разбилась, но я долго сохранял ее перед чернильницей, складывая все три части, на которые она разбилась. В 1931 году кто-то без меня выбросил эти куски.

Чернильница наполовину нефритовая, бледно-фисташкового цвета, наполовину металлическая.

Она стояла на совсем ненужной ей большой нефритовой подставке, огражденной металлическим барьером. Чернильница перешла от меня к известному есениноведу Ю. Л. Прокушеву. Подставку я хранил у себя.

В 1904 году Айседора Дункан впервые приехала на гастроли в Россию.

Однажды поезд, в котором Айседора возвращалась в Петербург, подходил к столице перед рассветом, сильно опоздав из-за снежных заносов. Ее везли по темным и затихшим петербургским улицам на высоких и узких санках «лихача», прикрытых меховой полостью. Вдруг навстречу из темноты показалась похоронная процессия: суровые люди молча несли на руках и везли на санях несколько гробов.

– Что это? – с ужасом спросила Дункан.

Ей объяснили. Дункан возвратилась в Петербург после «кровавого воскресенья» и расстрела у Зимнего дворца.

– Это страшное шествие оставило во мне след на всю жизнь и направило ее по истинному пути… – не раз повторяла потом Дункан.

Петроград 1922 года ожидал первого выступления Айседоры Дункан с острым интересом. Балетный мир и русские последовательницы школы Дункан, так называемые «пластички», к которым Дункан относилась с нескрываемым раздражением, предпочитая им даже классическую школу танца, проявляли нетерпение.

Но не балетный мир, переполнивший ложи бывшего Мариинского театра на первом спектакле Дункан, волновал ее. Основная масса зрителей этого огромного театра состояла из моряков «Авроры» и петроградских рабочих.

Еще больше, чем Дункан, волновался я: Дункан требовала, чтобы во вступительном слове я рассказал и об идее ее школы, и о глубоких причинах неудач с ее школами в Европе, и о социальных корнях ее тяги к Советской России, и о перспективах ее работы здесь, и об ее творческих устремлениях.

– Но ведь на это надо полчаса! – встревоженно доказывал я Айседоре.

– Даже больше, если нужно, – отвечала она.

– Но меня и слушать не захотят. Они пришли смотреть ваш спектакль, а не слушать мои речи!

– Эти люди, – перебила меня Дункан, – хотят и имеют право знать многое. Когда я приезжала в Петербург в годы царизма, их не пускали в театры. Их боялись, их от страха перед грядущим убивали на улицах! Я приехала в Россию ради этих зрителей. Неужели они не захотят узнать, зачем я здесь? Я сама дрожу сейчас, как дебютантка!

В гримировальную вошел Есенин. Ему нужен был для кого-то пропуск. Айседора прильнула к нему. Он ободряюще похлопал ее по плечу, испачкав руку в пудре, улыбнулся и «благословил» меня на выход. Я выписал пропуск и вышел на просцениум.

Аудитория была очень внимательна, и это поддержало меня. Я представил Дункан.

Зал принимал Дункан громовым рукоплесканием. И восторженно гудел после каждой части 6-й симфонии. Вдруг, уже во второй половине, сцена внезапно погрузилась во мрак. Оркестр, медленно теряя звучание, остановился. В зале зачиркали спичками. Я вынес на сцену «летучую мышь» и, поставив фонарь у рампы, едва осветил Дункан, неподвижно стоявшую в центре огромной сцены. Потом попросил зрителей не зажигать огня и дождаться исправления повреждения электросети.

Наступила полная тишина. Не верилось, что в театре такое множество людей. Пламя в фонаре чуть-чуть потрескивало, бросая слабые отсветы на застывшую фигуру Дункан, в которой, по-видимому, продолжала мучительно звучать оборвавшаяся музыка симфонии.

Свет не зажигался. На сцене было прохладно. Я взял красный плащ Айседоры и набросил ей на плечи. Дункан поправила плащ, приблизилась к фонарю, горевшему красноватым светом, и подняла его высоко над головой. В красном плаще, с призывно поднятой головой и со светочем в руке, она выглядела каким-то революционным символом. Зал ответил грохотом аплодисментов. Дункан выжидала, когда все утихнет. Потом сделала шаг вперед и обернулась. Я понял и подошел.

– Товарищи, – сказала она, – прошу вас спеть ваши народные песни.

И зал, огромный, переполненный зал, запел. Без дирижера, без аккомпанемента, в темноте, поразительно соблюдая темпы, нюансы и стройность, зал пел одну за другой русские народные песни.

Дункан так и стояла с высоко поднятым над головой огнем, и вытянутая рука ни на мгновение не дрогнула, хотя я видел, что это стоит ей огромного напряжения воли и великого физического усилия.

– Если бы я опустила тогда руку, – объясняла она потом, – прервалось бы и пение, и все невыразимое очарование его. Это было так прекрасно, что никакие самые знаменитые капеллы не выдержали бы сравнения с этим вдохновенным пением!

Так продолжалось около часа. Дункан не опускала руки, и зал пел снова и снова. Уже прозвучали «Варшавянка», «Смело, товарищи, в ногу…».

– Есть еще одна ваша песня, которую я один раз слышала, – сказала Дункан во время короткой паузы. – Это печальная песня, но она говорит о заре новой жизни. В финале заря занимается, и песня звучит грозной силой и верой в победу. Прошу вас спеть эту песню,

Едва я перевел эти слова, как, словно по взмаху руки невидимого дирижера, совсем пианиссимо возникли напев и слова:

Замучен тяжелой неволей,

Ты славною смертью почил.

В борьбе за народное дело

Ты голову честно сложил…

Песня нарастала, звучала все громче и громче, наливалась неслыханной мощью. По лицу Дункан катились слезы…

И вдруг, когда необычайный хор гремел заключительными словами:

Но знаем, как знал ты, родимый,

Что скоро из наших костей

Поднимется мститель суровый

И будет он нас посильней! —

в хрустальных бра и люстрах зала, в прожекторах и софитах стал теплеть, разжигаться свет. Красноватый, потом желтый, солнечный и, наконец, ослепительно-белый затопил потоками громадный театр и гигантский хор, который вместе со светом медленно поднимался со своих мест, потрясая зал последним рефреном:

Бу-дет по-силь-ней!

Одновременно взметнулся красный плащ Дункан – и медленно пошел вниз занавес.

Ни один режиссер не мог бы так блестяще театрально поставить эту сцену…

Глава 8

«Неожиданности» Есенина. – Золотые часы. – Есенин «уезжает в Персию». – Дункан и Есенин в загсе. – Отлет в Берлин. – Завещание. – Голубой блокнот

На письменном столе Айседоры лежали «Эмиль» Жана-Жака Руссо в ярко-желтой обложке и крохотный томик «Мыслей» Платона. Томик этот она часто брала в руки и, почитав, надолго задумывалась.

Однажды я видел, как Айседора Дункан, сидя с книжкой на своей кровати, отложила ее и, нагнувшись к полу, чтобы надеть туфлю, подняла руку и погрозила кулаком трем ангелам со скрипками, смотревшим на нее с картины, висевшей на стене.

Впрочем, может быть, этот жест имел свою причину: Айседора утверждала, что один из трех ангелов – вылитый Есенин. Действительно, сходство было большое.

А Есенин, сидя в комнате Айседоры, за ее письменным столом, в странном раздумье, подул несколько раз на огонь настольной лампы и, зло щелкнув пальцем по стеклянной груше, погасил ее.

С Есениным иногда было трудно, тяжело.

Вспоминаю, как той, первой их весной я услышал дробный цокот копыт, замерший у подъезда нашего особняка, и, подойдя к окну, увидел Айседору, подъехавшую на извозчичьей пролетке.

Дункан, увидев меня, приветливо взмахнула рукой, в которой что-то блеснуло. Взлетев по двум маршам мраморной лестницы, остановилась передо мной все такая же сияющая и радостно-взволнованная.

– Смотрите, – вытянула руку. На ладони заблестели золотом большие мужские часы. – Для Езенин! Он будет так рад, что у него есть теперь часы!

Айседора ножницами придала нужную форму своей маленькой фотографии и, открыв заднюю крышку пухлых золотых часов, вставила туда карточку.

Есенин был в восторге (у него не было часов). Беспрестанно открывал их, клал обратно в карман и вынимал снова, по-детски радуясь.

– Посмотрим, – говорил он, вытаскивая часы из карманчика, – который теперь час? – И удовлетворившись, с треском захлопывал крышку, а потом, закусив губу и запустив ноготь под заднюю крышку, приоткрывал ее, шутливо шепча: – А тут кто?

А через несколько дней, возвратившись как-то домой из Наркомпроса, я вошел в комнату Дункан в ту секунду, когда на моих глазах эти часы, вспыхнув золотом, с треском разбились на части.

Айседора, побледневшая и сразу осунувшаяся, печально смотрела на остатки часов и свою фотографию, выскочившую из укатившегося золотого кружка.

Есенин никак не мог успокоиться, озираясь вокруг и крутясь на месте. На этот раз и мой приход не подействовал. Я пронес его в ванную, опустил перед умывальником и, нагнув ему голову, открыл душ. Потом хорошенько вытер ему голову и, отбросив полотенце, увидел улыбающееся лицо и совсем синие, но ничуть не смущенные глаза.

– Вот какая чертовщина… – сказал он, расчесывая пальцами волосы, – как скверно вышло… А где Изадора?

Мы вошли к ней. Она сидела в прежней позе, остановив взгляд на белом циферблате, докатившемся до ее ног. Неподалеку лежала и ее фотография. Есенин рванулся вперед, поднял карточку и приник к Айседоре. Она опустила руку на его голову с еще влажными волосами.

– Холодной водой? – Она подняла на меня испуганные глаза. – Он не простудится?

Ни он, ни она не смогли вспомнить и рассказать мне, с чего началась и чем была вызвана вспышка Есенина.

«Ехать в Персию» Есенин собрался тоже внезапно, без всяких сборов. Айседора слегла. Несколько дней она не поднималась с постели, а последние два дня не хотела ни есть, ни пить.

Поздно вечером я вошел в ее огромную комнату. Было темно. Только на столике у кровати горела настольная лампа с зеленым абажуром.

– Вот здесь, – показала Айседора на низкую никелированную спинку кровати, – здесь сейчас стоял Езенин.

– Конечно, – постарался самым спокойным тоном объяснить я, – если и дальше вы не будете ни есть ни пить, то у вас появятся не только зрительные, но и слуховые галлюцинации…

И вдруг сам совершенно явственно услышал голос Есенина, произнесший мое имя. Голос звучал где-то за «восточной» комнатой. Пробежав ее и розовую атласную, я увидел в амбразуре арки темного «голубого зала» что-то белое, двигавшееся прямо на меня…

Думайте обо мне что хотите, но в это мгновение мною овладел страх.

– Илья Ильич! – заорало это белое, и я уткнулся прямо в живот Есенина. Он был в распахнутом пиджаке и в белой рубашке. – Живой, живой! – кричал он.

Оказалось, Почем-Соль ехал в своем вагоне в Ростов-на-Дону и согласился взять с собой Есенина (может, втайне рассчитывал на его помощь при погрузке мешков с солью). «Ростов – это Северный Кавказ, а следовательно – почти Закавказье, а там и до Персии рукой подать» – так, очевидно, рассуждал Есенин, всегда стремившийся на родину Омара Хайяма и Гафиза.

В Ростове, пока Почем-Соль управлялся с солью и кое-какими поручениями комиссии, Есенин поссорился с ним и методически перебил одно за другим все стекла «салон-вагона»[16]. После этого «Почем-соль» отправил его в Москву, к великому счастью Айседоры.

Один раз кто-то спросил меня, чего было больше в самоубийстве Есенина – страха перед жизнью или храбрости перед смертью? Есенин от природы был человеком, что называется, не робкого десятка.

Однажды произошло следующее.

В бывшем балашовском особняке стали происходить какие-то таинственные истории. Ночью в дом проникали неведомыми путями неизвестные лица с потайными фонарями. При малейшей тревоге таинственные посетители мгновенно исчезали. Мы установили наблюдение, но однажды дело приняло очень серьезный оборот: открыв отмычкой дверь, бандиты через подсобную лестницу проникли в спальню детей.

Одна девочка проснулась.

– Молчи! – зашипел на нее бандит и погрозил издали ножом. Но она от страха громко закричала и, соскочив с кровати, стрелой пронеслась мимо налетчиков к выходу. Поднялся многоголосый крик.

Есенин, все мы и кто-то из гостей бросились обследовать дом. Внизу около большой мраморной лестницы был маленький кабинетик, где я принимал родителей. В одном углу была низкая дверца, через которую, сильно согнувшись, можно было пролезть в темную кладовку под лестницей. Кладовка имела вторую такую же дверцу, выходившую в коридор около детской столовой. Не знаю почему, эту кладовку в школе называли «котомазкой».

Вот около этой «котомазки» и собрались все мы, предводительствуемые Есениным. Открыли дверцу, я чиркнул спичкой, и вдруг в самом темном углу что-то зашевелилось. Я зажег сразу несколько спичек. Есенин так дернулся вперед, что спички погасли, но он бесстрашно пролез в дверцу, крича и размахивая поленом:

– Выходи, выходи! Нечего теперь уж! Попался!

Фигура закопошилась, покорно полезла прямо на Есенина, и тут все увидели нашего швейцара Павла Васильевича. Он жил где-то далеко на окраине и не пошел домой, решив переночевать в «котомазке».

Случай, конечно, комический, но, очутись на месте Павла Васильевича один из бандитов, Есенин мог бы получить удар ножом.

Через некоторое время за деревянной панелью в стене детской спальной мы обнаружили выдолбленную пустую дыру. Там Балашова, очевидно, прятала свои драгоценности. Об этом, по-видимому, знал кто-то из ее «дворни». Мы заявили в милицию, и вскоре выяснилось, что вожаком «искателей кладов» был бывший управляющий балашовским домом, проживавший по соседству. Его арестовали. Ночные визиты прекратились.

Вскоре после этого случая Есенин принес купленный где-то великолепный «нож для харакири», зеркально блестевший немного выгнутым клинком. На больших ножнах были еще маленькие – с острым и тонким стилетом внутри.

– Большим ножом, – объяснял Есенин, – японцы, кончая жизнь самоубийством, вскрывают себе живот, и когда кишки вываливаются, они перерезают маленьким кинжальчиком последнюю кишку… Какое самообладание и изуверство! – добавлял он.

И вскоре охладел к ножу, ему неприятно было видеть его, он все запрятывал куда-то этот нож, а потом подарил его мне. Нож в дальнейшем таинственно исчез. Много лет спустя я случайно обнаружил его следы у родственника школьной медсестры, которую Ирма Дункан, также не любившая «нож для харакири», попросила куда-нибудь унести его. Нож давно утратил и свои прекрасные ножны, и маленький кинжальчик, а клинок, по-прежнему зеркально блестевший, превратился в охотничий нож, с которым владелец его ходит на кабана.

Айседора вошла ко мне, держа листок бумаги с текстом телеграммы. Это была телеграмма известному американскому импресарио Юроку, постоянному организатору гастролей Айседоры Дункан. Телеграмма гласила:

«Можете ли организовать мои спектакли, участием моей ученицы Ирмы, двадцати восхитительных русских детей и моего мужа, знаменитого русского поэта Сергея Есенина. Телеграфируйте немедленно, Айседора Дункан».

Пришел ответ из Нью-Йорка:

«Интересуюсь, телеграфируйте условия и начало турне. Юрок».

Да. Тот самый Юрок, о котором спустя 50 лет писали наши газеты и который явился жертвой бандитов – непрошеных защитников советских евреев. Они совершили в Нью-Йорке налет на офис Юрока, занимавший целый этаж в одном из небоскребов, брошенной бомбой убили молоденькую сотрудницу, ранили Юрока, разрушили помещение.

И все это за то, что Юрок является постоянным организатором гастролей в США знаменитых советских артистов, ансамблей и театров.

Советское правительство дало согласие на выезд школы, и Дункан стала деятельно готовиться и к первому показательному спектаклю ее школы в Москве, и к своему отъезду за границу, намереваясь провести там до приезда школы большую предварительную работу.

Чувство Есенина к Айседоре, которое вначале было еще каким-то неясным и тревожным отсветом ее сильной любви, теперь, пожалуй, пылало с такой же яркостью и силой, как и любовь к нему Айседоры.

Оба они решили закрепить свой брак по советским законам, тем более что им предстояла поездка в Америку, а Айседора хорошо знала повадки тамошней «полиции нравов», да и Есенин знал о том, что произошло в Соединенных Штатах с М. Ф. Андреевой и А. М. Горьким только потому, что они не были повенчаны.

Ранним солнечным утром мы втроем отправились в загс Хамовнического Совета, расположенный по соседству с нами в одном из пречистенских переулков.

Загс был сереньким и канцелярским. Когда их спросили, какую фамилию они выбирают, оба пожелали носить двойную фамилию – «Дункан-Есенин». Так и записали в брачном свидетельстве и в их паспортах. У Дункан не было с собой даже ее американского паспорта – она и в Советскую Россию отправилась, имея на руках какую-то французскую «филькину грамоту». На последней странице этой книжечки была маленькая фотография Айседоры, необыкновенно там красивой, с глазами живыми, полными влажного блеска и какой-то проникновенности. Эту книжечку вместе с письмами Есенина я передал весной 1940 года в Литературный музей.

– Теперь я – Дункан! – кричал Есенин, когда мы вышли из загса на улицу.

Накануне Айседора смущенно подошла ко мне, держа в руках свой французский «паспорт».

– Не можете ли вы немножко тут исправить? – еще более смущаясь, попросила она.

Я не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с годом своего рождения. Я рассмеялся – передо мной стояла Айседора, такая красивая, стройная, похудевшая и помолодевшая, намного лучше той Айседоры Дункан, которую я впервые, около года назад, увидел в квартире Гельцер.

Но она стояла передо мной, смущенно улыбаясь и закрывая пальцем цифру с годом своего рождения, выписанную черной тушью…

– Ну, тушь у меня есть… – сказал я, делая вид, что не замечаю ее смущения. – Но, по-моему, это вам и не нужно.

– Это для Езенин, – ответила она. – Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно… Паспорт же мне вскоре не будет нужен. Я получу другой.

Я исправил цифру.

Насколько быстро были выполнены все паспортные формальности советскими учреждениями, настолько долго тянули с визами посольства тех стран, над которыми Дункан и Есенину предстояло пролететь.

Отлет с московского аэродрома был назначен на ранний утренний час. Все дети хотели проводить Айседору, и я обратился в Коминтерн, владевший единственным тогда в Москве автобусом, с просьбой предоставить его нам. Это был большой красный автобус английской фирмы «Лейланд». Нам потом не раз давали его для прогулок по городу. (Так сказать, «агитпоездки». Дети были одеты в особую форму, на борту автобуса лозунг: «Свободный дух может быть только в освобожденном теле!» Надпись: «Школа Дункан».)

Конечно, тогда в Москве не было наших теперешних аэропортов. Сидели мы прямо на траве неровного Ходынского поля, знаменитого еще со времен коронации Николая II, когда на этом поле погибли в давке тысячи людей. Сидели в ожидании, пока заправят маленький шестиместный самолетик. Они были первыми пассажирами открывавшейся в этот день новой воздушной линии «Дерулуфта» – Москва – Кенигсберг. Третьим пассажиром оказался мой бывший однокашник и сосед по парте Пашуканис, которого я с гимназических времен не встречал и который работал тогда заместителем наркома иностранных дел.

Есенин летел впервые и заметно волновался. Дункан предусмотрительно приготовила корзинку с лимонами:

– Его может укачать, если же он будет сосать лимон, с ним ничего не случится.

В те годы на воздушных пассажиров надевали специальные брезентовые костюмы. Есенин, очень бледный, облачился в мешковатый костюм, Дункан отказалась.

Еще до посадки, когда мы все сидели на траве аэродрома в ожидании старта, Дункан вдруг спохватилась, что не написала никакого завещания. Я вынул из военной сумки маленький голубой блокнот. Дункан быстро заполнила пару узеньких страничек коротким завещанием: в случае ее смерти наследником является ее муж – Сергей Есенин-Дункан.

Она показала мне текст.

– Ведь вы летите вместе, – сказал я, – и, если случится катастрофа, погибнете оба.

– Я об этом не подумала, – засмеялась Айседора и, быстро дописав фразу: «А в случае его смерти, моим наследником является мой брат Августин Дункан», – поставила внизу странички свою размашистую подпись, под которой Ирма Дункан и я подписались в качестве свидетелей.

Наконец, супруги Дункан-Есенины сели в самолет, и он, оглушив нас воем мотора, двинулся по полю. Вдруг в окне (там были большие окна) показалось бледное и встревоженное лицо Есенина, он стучал кулаком по стеклу. Оказалось, забыли корзину с лимонами. Я бросился к машине, но шофер уже бежал мне навстречу. Схватив корзинку, я помчался за самолетом, медленно ковылявшим по неровному полю, догнал его и, вбежав под крыло, передал корзину в окно, опущенное Есениным.

Легонький самолет быстро пробежал по аэродрому, отделился от земли и вскоре превратился в небольшой темный силуэтик на сверкающем голубизной небе.

Дети первый раз видели отлет воздушного корабля и стояли бледные и затихшие, подняв головы с широко раскрытыми глазами.

Шофер возился с мотором, автобус никак не заводился. Все молча опустились на траву. Я присел на лежавшие поблизости телеграфные столбы, вынул голубой блокнот и, раскрыв его, начал писать на последних страницах информацию об отлете в Берлин Дункан и Есенина, заказанную мне театральным журналом «Рабочий зритель».

Небо нахмурилось, стал накрапывать мелкий дождик, и на листках блокнота от капель дождя, попадавших на строчки, написанные чернильным карандашом зарябили лиловые крапинки.

Голубой блокнот я сунул между бумагами в сумку и забыл о нем. Я не знал, что через пять лет об этом блокноте будут писать газеты Европы и Америки…

Сергей Есенин погиб через три года с лишним. Айседора Дункан спустя полтора года после смерти Есенина. О катастрофе в Ницце мы узнали, находясь со студией на гастролях в Донбассе. Мне, как советскому гражданину, нужно было получить заграничный паспорт, в один день выполнить все формальности было невозможно, и Ирма улетела во Францию одна.

Некоторое время спустя я получил от нее телеграмму из Парижа:

«Немедленно вышлите завещание Айседоры». За шесть лет, прошедшие со дня основания школы, накопился значительный архив. Кроме того, в большом письменном столе, стоявшем прежде в комнате Айседоры и Есенина, а теперь перенесенном в мою, все семь ящиков были полны различными бумагами и Дункан, и Есенина, и моими. Я начал поиски завещания и неожиданно быстро нашел среди бумаг узенький голубой блокнот. Я сразу узнал лиловые крапинки от капель дождя.

Однако завещания Айседоры в нем не оказалось. В середине блокнота было вырвано много листков. Очевидно, подумал я, Айседора в 1923 году, возвратившись с Есениным из-за границы, случайно нашла этот блокнот и, может быть, в том же году или в 1924-м, когда Дункан и Есенин уже расстались, уничтожила свое завещание.

Я телеграфировал в Париж, что завещания нет. А еще через несколько дней произошло следующее. Я сидел за письменным столом Айседоры и перебирал бумаги. Арку, ведущую в соседний «голубой зал», по моему указанию заделали, и плотники установили в образовавшейся нише полки. Этот открытый шкаф, в котором разместился архив школы, я завесил широкой портьерой. Вдруг раздался легкий стук. Я взглянул под стол и увидел на полу возле портьеры голубой блокнот.

«Откуда он упал, – подумал я, – ведь я положил его в средний ящик письменного стола?» Но, выдвинув ящик, сразу увидел голубой блокнот. Он по-прежнему лежал поверх бумаг.

Раскрыв «двойник», я увидел завещание Айседоры. Тут-то я и вспомнил: этих грошовых блокнотов у меня было несколько. Очевидно, в день проводов в моей сумке лежало два одинаковых блокнота. В одном Айседора написала свое завещание, а заметку, обрызганную лиловыми капельками, я написал в другом.

Я тут же дал телеграмму Ирме: «Завещание найдено».

Когда Ирма и часть студии в следующем году уехали на гастроли в Америку, завещание Айседоры было предъявлено там в суде Манхэттена. Луначарский дал мне газету «Русский голос» (она выходила в Нью-Йорке на русском языке). Сразу бросился в глаза заголовок, набранный крупным шрифтом над заметкой в две колонки:

«Завещание Айседоры Дункан утверждено

государственным судом Манхэттена»…

Однако «история с завещанием» увела нас на пять с лишним лет вперед, а пока Айседора Дункан и Сергей Есенин, пересекая прибалтийские и польские равнины, летели в Европу.

Глава 9

Несколько слов об этой главе. – Приезд Дункан и Есенина в Берлин. – Письма Есенина из Европы. – Встреча с М. Горьким и А. Толстым

Ехать за границу вместе с Есениным и Дункан мне и моим «дунканятам» не пришлось, так как Америка отказала нам в визах после решения лишить Дункан американского гражданства «за советскую пропаганду» и предложения Есенину и ей покинуть пределы Соединенных Штатов.

Однако через несколько месяцев после их возвращения я проехал по свежим следам их путешествия, многое узнал от брата Айседоры Раймонда Дункана в Париже и ее сестры Елизаветы Дункан в Берлине. Есенин и Дункан писали мне из Европы и Америки, о многом рассказывали, вернувшись в Москву. Кстати, они привезли с собой целую корзину газетных вырезок об их путешествии.

Мне кажется целесообразным поделиться некоторыми малоизвестными читателю фактами, штрихами, рисующими характер Есенина, Дункан, отношение к ним за границей в те годы.

Я считал также необходимым, тщательно выверив и сопоставив описания одних и тех же фактов в газетах с рассказами и письмами Есенина и Дункан, восстановить истину, искаженную Мэри Дести в ее книге об Айседоре Дункан и Сергее Есенине.

Кто же такая Мэри Дести?

Айседора мало упоминала о ней. Впервые я увидел это имя еще в первый день приезда Дункан в Москву на этикетке сигарет «Aromatique», а вскоре заметил такую же надпись – «Фабрика Мэри Дести» – на флакончике с духами.

Дести знала Айседору с 1901 года. Тогда же началась их дружба, продолжавшаяся больше двадцати лет. Дести, по ее словам, боготворила Айседору, и этому можно поверить. Мэри то путешествовала, то пыталась танцевать, то открывала маленькие кустарные производства, громко именуемые фабриками.

Дести во всем пыталась подражать Айседоре. Она носила такие же плащи и шляпы, ту же прическу, старалась даже перенять походку Дункан.

Вначале я не знал, что Дести собирается писать книгу о Дункан. Она, приехав в Москву после гибели Айседоры, постоянно расспрашивала меня о разных подробностях жизни Айседоры в Москве, о ее поездках. Намерение ее стало мне понятным лишь после того, как Мэри решила записывать не только отдельные детали из моих ей рассказов, но и целые эпизоды. Она подолгу рылась в большом ворохе газетных вырезок, привезенных Дункан и Есениным из-за границы.

С чувством невыразимой досады читал я потом в книге Дести некоторые рассказанные мною эпизоды, искаженные ею до неузнаваемости (о выступлении Дункан перед моряками «Авроры» в Петрограде и многие другие). Часть ее вины и перед истиной, и перед читателями, и перед памятью Дункан и Есенина я переношу на ее «литературного секретаря» – сотрудника издательства, заинтересованного в книге. Собственно, он и писал эти воспоминания, сидя у кровати умирающей Дести в нью-йоркском госпитале…

12 мая 1922 года Дункан и Есенин прибыли в Берлин. В отеле «Адлон», где Айседора всегда останавливалась, ее уже ждали журналисты. Приезд Айседоры Дункан из «большевистской Москвы», да еще в сопровождении какого-то известного русского поэта, ставшего ее мужем, – это была сенсация, а следовательно, и «хлеб» для репортеров. Ее буквально «обстреляли» вопросами.

– Несмотря на лишения, русская интеллигенция с энтузиазмом продолжает свой тяжелый труд по перестройке всей жизни, – отвечала она им. – Мой великий друг Станиславский, глава Художественного театра, и его семья с аппетитом едят бобовую кашу, но это не препятствует ему творить величайшие образы в искусстве.

В берлинском «Кафе Леон» обосновался Дом искусств, не имевший постоянного помещения. В Доме искусств бывало много русских, сочувственно относящихся к Советской России, а также «сменовеховцев», печатным органом которых была газета «Накануне». Они были очень заинтересованы приездом Есенина.

На следующий же день, 13 мая, Есенин пришел в «Кафе Леон» один, без Дункан, и сразу же стал читать стихи. Принимали его восторженно. После выступления, когда Есенин сел за столик, к нему подошел кельнер и сказал, что приехала Айседора Дункан. Есенин сразу поднялся, вышел в вестибюль и вернулся в зал под руку с Айседорой, радостный и улыбающийся. Их встретили шумными аплодисментами. Айседора предложила спеть в честь Есенина советский гимн – «Интернационал». Она и Есенин запели, и к ним сразу присоединились многие. Но в зале оказалось несколько белогвардейцев, они криками «долой» и свистом прервали пение. Есенин, вскочив на стул, «богатырским свистом» прекратил шум, а потом крикнул: «Все равно не пересвистите нас! Как заложу четыре пальца в рот и свистну – тут вам и конец. Лучше нас никто свистеть не умеет». И продолжал петь. И снова читал стихи. («Накануне», 14 мая 1922).

Периоды меланхолии, сильного нервного возбуждения были у Есенина и во время путешествия. Но почти всегда, когда назревал инцидент, его можно было предотвратить, предложив Есенину что-нибудь спеть. Особенно часто пел он «Цыганочку», хотя назвать его исполнение настоящим пением, кажется, нельзя. Это было скорее то, что специалисты называют parlando, то есть переход от музыкального звучания к речевой интонации.

Есенин запевал:

Вечер, поезд, огоньки,

Вдаль моя дорога…—

и переходил на «parlando», перескакивая на несколько тонов выше, ведя всю дальнейшую фразу на одной, почти фальцетом звучащей ноте:

Сердце ноет от тоски,

А на душе тревога…

И такая тоска была в его голосе, и такая тревога, что у вас невольно сжималось сердце…

В Берлине в честь Есенина был организован большой вечер в зале общества зубных врачей… На первом вечере в Доме искусств он был в московском костюме, в парусиновых туфлях, простой, доброжелательно настроенный и полный сил. А на этот раз пришел в смокинге, цилиндре и в черной пелерине на белой подкладке, нервничал и все время презрительно усмехался. Но когда стал читать, преобразился и читал потрясающе.

В те дни в Берлине были Горький и Алексей Толстой. Толстой пригласил Дункан и Есенина на обед. На обеде был Горький.

Об этой встрече с Есениным и Дункан Горький и написал свою известную статью.

Дункан знала Алексея Толстого раньше и в дальнейшем встречалась с ним в Смоленске. Однажды мне пришлось срочно выехать оттуда в Москву, и я попросил находившегося в это время в Смоленске Алексея Толстого выступить на спектакле Дункан со вступительным словом. Он охотно согласился.

Горького Айседора видела впервые в жизни. Она была взволнована этой встречей, счастлива за Есенина, сидящего за одним столом с Горьким и Толстым, и к тому же возбуждена выпитым вином.

Об этой встрече Горький писал:

«Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно».

«Но мы располагаем и другими фактами, заставляющими нас не вполне согласиться с впечатлениями Горького, который видел Дункан лишь несколько часов и наблюдал ее танец, когда она вышла из-за обеденного стола, обильно уставленного вином», – пишет Е. Наумов в своей книге «Сергей Есенин».

Горький увидел перед собой не Айседору Дункан, большого художника и реформатора искусства танца, а раскрасневшуюся от вина, уже не молодую женщину, танцевавшую с какими-то увядшими цветами и «дурившую», изображая под патефонную пластинку парижского апаша, задушившего свою возлюбленную. Возлюбленную заменял шарф, извивавшийся в выразительных руках Айседоры.

Из Германии, Остенде и Брюсселя Есенин послал мне несколько писем. Часть их я сдал весной 1940 года в Литературный музей.

Вот два из этих писем.

«Висбаден. Июнь. 21. 1922

Милый Илья Ильич!

Привет Вам и целование. Простите, что так долго не писал Вам, берлинская атмосфера меня издергала вконец. Сейчас от расшатанности нервов еле волочу ногу. Лечусь в Висбадене. Пить перестал и начинаю работать.

Если бы Изадора не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег. Пока получил только сто тысяч с лишним марок, между тем в перспективе около 400. У Изадоры дела ужасны. В Берлине адвокат дом ее продал и заплатил ей всего 90 тыс. (марок)[17]. Такая же история может получиться и в Париже. Имущество ее: библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест. Сейчас туда она отправила спешно одного ей близкого человека. Знаменитый Поль Бонкур[18]не только в чем-нибудь помог ей, но даже отказался дать подпись для визы в Париж. Таковы ее дела… Она же как ни в чем не бывало скачет на автомобиле то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моем несогласии – истерика.

Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер[19]. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем, не стесняясь, у всех на виду седалищные щеки, но мы не воняем так трупно, как воняют они. Никакой революции здесь быть не может. Все зашло в тупик, спасет и перестроит их только нашествие таких варваров, как мы.

Нужен поход на Европу…

Однако серьезные мысли в этом письме мне сейчас не к лицу. Перехожу к делу. Ради бога, отыщите мою сестру[20] через магазин[21] (оставьте ей письмо) и устройте ей получить деньги по этому чеку в АРА[22], она, вероятно, очень нуждается. Чек для Ирмы только пробный. Когда узнаем, что Вы получили его, тогда Изадора пошлет столько, сколько надо.

Если сестры моей нет в Москве, то напишите ей письмо и передайте Мариенгофу – пусть он отошлет его ей. Кроме того, когда Вы поедете в Лондон, Вы позовите ее к себе и запишите ее точный адрес, по которому можно было бы высылать ей деньги, без которых она погибнет.

Передайте мой привет и все чувства любви моей Мариенгофу. Я послал ему два письма, на которые он почему-то мне не отвечает.

О берлинских друзьях я мог бы сообщить очень замечательное (особенно о некоторых доносах во французскую полицию, чтобы я не попал в Париж. Но все это после, сейчас жаль нервов). Когда поедете, захватите с собой все книги мои и Мариенгофа и то, что обо мне писалось за это время.

Жму Вашу руку.

До скорого свидания, любящий Вас Есенин.

Ирме мой нижайший привет. Изадора вышла за меня замуж второй раз и теперь уже не Дункан-Есенина, а просто Есенина».

Письмо из Бельгии:

«Брюссель, 13 июль 1922 г.

Милый Илья Ильич!

Я довольно пространно описывал Вам о всех наших происшествиях и поездках в трех больших письмах. Не знаю, дошли ли они до Вас?

Если бы Вы меня сейчас увидели, то Вы, вероятно, не поверили бы своим глазам. Скоро месяц, как я уже не пью. Дал зарок, что не буду пить до октября. Все далось мне через тяжелый неврит и неврастению, но теперь и это кончилось. Изадора в сильном беспокойстве о Вас. При всех возможностях послать Вам денег, как казалось из Москвы, отсюда, оказывается, невозможно.

В субботу 15 июля мы летим в Париж. Оттуда через АРА сделать это легче.

В одном пакете, который был послан аэропланным сообщением через бюро Красина[23], были вложены Вам два чека по 10 фунтов. Один Ирме, другой моей сестре. Получили ли Вы их?

Это мы сделали для того, чтобы узнать, можно ли Вам так пересылать. Вообще, что нужно. Милый, милый Илья Ильич!

Со школой, конечно, в Европе Вы произведете фурор. С нетерпением ждем Вашего приезда. Особенно жду я, потому что Изадора ровно ни черта не понима-ет в практических делах, а мне очень больно смотреть на всю эту свору бандитов, которая окружает ее. Когда приедете, воздух немного проветрится.

К Вам у меня очень и очень большая просьба: с одними и теми же словами, как и в старых письмах, когда поедете, дайте ради бога денег моей сестре. Если нет у Вас, у отца Вашего или еще у кого-нибудь, то попросите Сашку и Мариенгофа, узнайте, сколько дают ей из магазина.

Это моя самая большая просьба. Потому что ей нужно учиться, а когда мы с Вами зальемся в Америку, то оттуда совсем будет невозможно помочь ей.

Самые лучшие пожелания и тысячу приветов передайте Ирме. Нам кто-то здесь сбрехнул, что Вы обкомиссариатились?

Приезжайте. Отпразднуем. О том, чтобы Вы выезжали, Вам послана телеграмма. Ехать нужно в Берлин, а оттуда Вас доставят «заказным» в Париж или Остенд.

Вот и все. Поговорим больше, когда увидимся.

Езжайте! Езжайте!

Дайте денег сестре. Возьмите у Мариенгофа адреса и много новых книг. Здесь скучно дьявольски.

Любящий Вас С. Есенин».

Два месяца Есенины-Дункан путешествовали. Они побывали в Любеке, Франкфурте, Вейпунге, Веймаре, Висбадене, посетили Венецию, Рим, Неаполь, Флоренцию.

Есенин продолжал работать над изданием своих прежних стихов, писал новые. Задумал, начал большие вещи – «Страну негодяев» и «Черного человека».

В Берлине, в издательстве 3. И. Гржебина, вышли «Собрание стихов и поэм С. Есенина (т. 1)», «Пугачев» в «Русском универсальном издательстве» и «Стихи скандалиста» в издании И. Т. Благова.

Айседора рассказывала мне, что Есенин разговаривал в Веймаре шепотом, с благоговением взирая на свидетелей жизни великих поэтов, – старые грабы, мощно растущие среди молодых фруктовых деревьев. Долго смотрел на недописанную Гёте страничку, лежащую на его письменном столе.

Из Брюсселя Дункан и Есенин намеревались проехать в Париж, но неожиданно встретилось затруднение с визами. Дункан привыкла к тому, что любые консульства и посольства любезно и незамедлительно ставили в ее паспорте визы на въезд в их страны. Теперь все крайне осложнилось. Московские визы на паспорте Дункан, «красный» паспорт Есенина и газетный шум, сопровождавший их путешествие, пугали дипломатических представителей.

Наконец, в конце июля 1922 года при содействии друга Дункан, знаменитой французской актрисы Сесиль Сорель, Айседора и Есенин приехали в Париж, пре-дупрежденные о недопустимости каких-либо политических выступлений. За ними был установлен полицейский надзор.

В октябре на гигантском пароходе «Париж» они отплыли из Гавра в Нью-Йорк.

Глава 10

«Остров слез». – «Коммунизм является единственным выходом мира!» – Конная полиция в партере. – «Железный Миргород». – Кинозвезда Англии. – Снова Париж. – Есенин уезжает в Берлин. – Автомобильная скачка с препятствиями. – Отъезд в Москву

Люди, не видавшие никогда гигантских стимеров, пересекающих океан, пожалуй, удивятся, узнав, что на этих пароходах, высотою с многоэтажный дом, команда и обслуживающий персонал насчитывают до 700–800 человек. В каждом из трех классов имеются не только ресторан, бар и кафе, плавательные бассейны и кинозалы, но и дансинги, роскошная отделка которых увеличивается пропорционально стоимости проездных билетов. В первых двух классах существуют еще и концертные залы.

Целые улицы с ярко освещенными витринами магазинов. Стучат линотипные и типографские машины, печатая ежедневную газету. Мычат быки – рестораны должны иметь в пути свежее мясо. Взлетают теннисные и футбольные мячи, на верхней палубе есть даже самолет для желающих попасть в Нью-Йорк на 24 часа раньше. Каждую ночь все часы на пароходе переводятся на один час.

На стимере «Париж» Дункан и Есенин прибыли в Америку, но сразу сойти им на берег не удалось, иммиграционный инспектор заявил, что ночь они должны провести в своей каюте, а утром проследовать на Эллис-айленд («Остров слез») для проверки. Инспектор воздержался от каких бы то ни было объяснений и лишь случайно проговорился, что действует согласно инструкции из Вашингтона.

Дункан в белой фетровой шляпе, в красных, «русских», сапожках и в длинном плаще стояла под руку с Есениным на палубе, окруженная толпой пробравшихся сюда репортеров.

Есенин, заготовивший целую речь, молчал. А сказать он хотел (как сам потом рассказывал) о своей вере в то, что «душа России и душа Америки в состоянии понять одна другую и что они приехали рассказать о великих русских идеях и работать для сближения двух великих стран».

Американские журналисты остались верны себе: они наперебой задавали Дункан нелепые вопросы об ее танцах, о Москве, об Есенине, о визах, об отношении к американцам, и даже – «как она выглядит, когда танцует». На этот вопрос Айседора резонно ответила, что она не может этого сказать, так как никогда не видела себя танцующей.

Обращаясь через головы репортеров к американцам, она сказала:

– Они задержали нас только потому, что мы приехали из Москвы, хотя американский консул в Париже, завизировавший наши паспорта, заверил нас, что никаких препятствий к въезду теперь не будет!

В то время, как Есенин и Дункан сидели в своей каюте с перспективой очутиться утром на Эллис-айленде, «Таймс» писала:

«Айседора Дункан задержана на Эллис-айленде! Боги могут смеяться! Айседора Дункан, которой мир обязан созданием нового искусства танца, – зачислена в опаснейшие иммигранты!»

Утром стало известно, что от департамента труда, которому подчинялось иммиграционное бюро, не исходило никаких приказаний. Дункан и Есенину заявили, что приказ был дан министерством юстиции – «ввиду долгого пребывания Айседоры Дункан в Советской России». Подозревали, что она, «оказывая дружескую услугу Советскому правительству, привезла в Америку какие-то документы».

Про Эллис-айленд Есенин писал после приезда из США в статье «Железный Миргород» в «Известиях»:

«…Когда мы сели на скамьи, из боковой двери вышел тучный, с круглой головой господин, волосы которого были вздернуты со лба челкой кверху и почему-то напоминали мне рисунки Пичугина в сытинском издании Гоголя.

– Смотри, – сказал я спутнику, – это Миргород! Сейчас прибежит свинья, схватит бумагу – и мы спасены.

Взяли с меня расписку не петь «Интернационал», как это я сделал в Берлине…»

После двухчасового допроса Есенин и Дункан была освобождены. Айседора заявила ожидавшим ее репортерам:

– Мне никогда не приходило в голову, что люди могут выдавать такие невероятные вопросы!

Друзья Айседоры устроили дружескую встречу и банкет в отеле, где они поселились. Дункан была счастлива, с жаром делилась впечатлениями о Советской России и ни о чем другом не желала говорить. Ей не терпелось рассказать об этом всей Америке, как она выразилась. Репортеры вынуждены были записывать и фразу, которой она заканчивала каждое свое интервью:

– Коммунизм является единственным выходом для мира!

Три спектакля Дункан в «Карнеги-холл» прошли с большим успехом и благополучно заканчивались, несмотря на выступления Айседоры с речами о Советской России.

Но последствия сказались очень скоро. Начавшееся в Филадельфии турне приостановилось: мэр Индианополя испугался «большевистских речей» Айседоры и запретил ей въезд в город.

Юрок дал мэру от имени Дункан обязательство, что она не будет выступать с речами, но на первом же спектакле Айседора произнесла, как выразились местные газеты, «одну из своих наиболее ярких речей о коммунистической России».

Наутро репортеры сообщили Дункан, что ей навсегда запрещен въезд в Индианополь. И Дункан и Есенин равнодушно выслушали эту «сенсационную» новость.

Но Юрок нервничал и предупредил Айседору, что первый, самый незначительный инцидент приведет к отмене турне.

В Милуоки он не допустил к ней корреспондентов и объявил, что Дункан никого не принимает, но на банкете, где чествовали ее и Есенина, она опять высказалась всласть.

В Бостоне ее выступление вызвало скандал. В партер была введена конная полиция. Вдобавок ко всему, Есенин, открыв за сценой окно, собрал целую толпу бостонцев и с помощью какого-то добровольного переводчика рассказывал правду о жизни новой России.

Турне прекратилось. Но в Нью-Йорке Дункан продолжала выступать, и, как она и Есенин мне рассказывали, 12 раз после ее спектаклей, неизменно заканчивающихся «Интернационалом», «зеленая карета» отвозила Айседору в полицию. Правда, дело ограничивалось взятием с нее подписки о невыезде.

Но газеты взбесились, набрасываясь и на Дункан и на Есенина. Они приписывали Есенину дебоши, которых не было, раздували в скандал каждое резкое высказывание Есенина, его недовольство американскими нравами и чувство разочарования, какое он испытывал в этой стране. Есенин нервничал.

Была и еще одна причина «взрывчатого» состояния Есенина (об этом мне рассказывала Дункан): он считал, что Америка не приняла и не оценила его как поэта.

Если бы сейчас он был жив! И поехал бы в Америку… Он увидал бы, какой прием был бы теперь ему оказан, насколько там его теперь знают как поэта! А тогда сенсация была лишь в том, что мировая знаменитость Айседора Дункан приехала из «большевистской Москвы», да еще в сопровождении молодого известного советского поэта, ставшего ее мужем.

В последующие годы вести об Есенине прорывались туда из удушливого тумана легенд и вздорных выдумок, окружавшего Есенина, развеять который уда-лось лишь значительно позже. На одном из кинофестивалей в Москве демонстрировался английский широкоэкранный цветной фильм «Айседора» с кинозвездой Ванессой Редгрейв в роли Дункан.

Несмотря на старания режиссера втиснуть актрису в рамки легковесного и фантастического сценария, ее художественное чутье позволило ей в большой мере донести до зрителей образ Айседоры, добиваясь подчас и внешнего сходства. Я получил от Ванессы Редгрейв фотографии и письмо, в котором она пишет, что, к сожалению, лишь после съемок она смогла прочитать мою большую книгу «Айседора Дункан. Годы в России», изданную тогда через АПН в Лондоне и в Нью-Йорке на английском языке (но ей перевели отрывки из первого издания «Встреч с Есениным»).

Однако образ Есенина, одного из величайших лириков, искажен невероятно. Неужели создатели фильма не могли найти актера, хотя бы внешне похожего на Есенина, прекрасное лицо которого с его обаянием, детской улыбкой и синевой глаз любимо и знакомо сотням миллионов почитателей его поэзии.

Самым высшим наказанием для авторов фильма за такую дискредитацию было то, что у наших зрителей подобное искажение образа поэта вызывало не взрыв возмущения, а лишь веселый смех всего зрительного зала…

…Речи Айседоры, газетный шум привели к тому, что Дункан была лишена американского гражданства – «за красную пропаганду». Ей и Есенину было предложено покинуть Соединенные Штаты.

Уезжая из Америки, Дункан заявила журналистам:

– Если бы я приехала в эту страну как большой финансист за займом, мне был бы оказан великолепный прием, но так как я приехала как признанная артистка, меня направили на «Остров слез» в качестве опасного человека и опасного революционера. Я не анархист и не большевик. Мой муж и я являемся революционерами, какими были все художники, заслуживающие этого звания. Каждый художник должен быть революционером, чтобы оставить свой след в мире сегодняшнего дня.

Эти ее слова были напечатаны в газетах наутро после отплытия Дункан и Есенина от берегов Америки.

А Есенин писал в «Известиях»:

«…Сила железобетона, громада зданий стиснули мозг американца и сузили его зрение. Нравы американцев напоминают незабвенные гоголевской памяти нравы Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича. Как у последних не было города лучше Полтавы, так и у первых нет лучше и культурнее страны, чем Америка.

– Слушайте, – говорил мне один американец, – я знаю Европу. Не спорьте со мной. Я изъездил всю Грецию. Я видел Парфенон. Но все это для меня не ново. Знаете ли, что в штате Теннесси у нас есть Парфенон гораздо новее и лучше.

От таких слов смеяться и плакать хочется. Эти слова замечательно характеризуют Америку во всем, что составляет ее культуру внутреннюю!..»

13 февраля одна из вечерних парижских газет напечатала заметку:

«Сегодня «Марди-Гра»[24] была расстроена по двум причинам: первая – шел дождь, а вторая – исчезновение Айседоры Дункан. Ее поклонники надеялись, что ее приезд окажется светлым серебряным лучом в этом проклятии дождя, который на два дня окутал столицу Франции. Однако после своей высадки с «Джорджа Вашингтона» в Шербурге она укрылась где-то отшельником во Франции…»

Но Дункан и Есенин были уже в Париже.

В Париже Есенин много работал над сборником «Исповедь хулигана» (он вышел в переводе Ф. Элленсона и М. Милославской) и даже занимался английским.

Но его уже давно тянуло на Родину.

В Париже Есенин писал про «низенький» «родительский дом»:

Я любил этот дом деревянный,

В бревнах теплилась грозная морщь,

Наша печь как-то дико и странно

Завывала в дождливую ночь.

И еще:

Только ближе к родимому краю

Мне б хотелось теперь повернуть.

А вскоре Айседора почувствовала себя больной. Вызванная телеграммой из Лондона, Дести перевезла ее в отель «Резервуар» в Версале. Нервное напряжение во время турне по Америке, возмущение назойливостью и беспардонностью журналистов, раздувающих и раскрашивающих каждый шаг Есенина, каждый инцидент, связанный с его именем и именем Айседоры, – все это сказалось в Париже.

Айседора, окончательно разболевшаяся, решила послать Жанну сопровождать Есенина до Берлина, где у него оставались друзья и где было советское полпредство, которого во Франции еще не было. Все свои вещи она отправила с ним, надеясь выехать в Берлин, как только поправится, но температура все подымалась. Айседора совсем не могла спать… Ведь Есенин вынужденно покинул Францию.

А из Берлина сыпались телеграммы от Есенина. Наконец пришла такая:

«Isadora browning darling Sergei lubisch moja darling scurry scurry»[25].

Никто не понял бы эту телеграмму, текст которой приняли на берлинском почтамте, очевидно, за частный шифр.

Но Айседора быстро расшифровала одной ей понятный «код»: «Изадора! Браунинг убьет твоего дарлинг[26] Сергея. Если любишь меня, моя дарлинг, приезжай скорей, скорей».

Заложив за 60 тысяч франков три принадлежащие ей картины Эжена Каррьера, ценность которых была во много раз выше, она выехала в Берлин.

Внезапный отъезд Есенина, разумеется, стал лакомой пищей для парижских газет, и потому последнее время Айседора категорически отказывалась принимать корреспондентов. Накануне назначенного отъезда она, поднимаясь со своим другом Мерфи в лифте к себе в номер, заметила притаившегося в углу кабины корреспондента. Продолжая разговаривать с Мерфи, она назвала его Сергеем, сделав знак Мерфи, чтобы тот принял участие в розыгрыше. Корреспондент навострил уши.

– Мисс Дункан, – обратился он к Дункан, понимающе и доверительно улыбаясь, – вы не откажетесь теперь признать, что Есенин все еще в Париже?

– Нет, нет! – с деланным испугом стала отрицать Айседора.

Корреспондент настаивал.

Айседора умолила журналиста зайти к ней переговорить и затолкнула Мерфи в ванную, шепнув ему, чтобы он изобразил какой-нибудь громоподобный шум.

Убеждая корреспондента в том, насколько ужасным оказалось бы появление в печати сообщения о пребывании Есенина в Париже, она с опаской поглядывала на ванную. Айседора цепко держала корреспондента за руку, когда грянул гром из ванной, но тот, клятвенно пообещав не рассказывать о происшедшем ни слова, вырвался и в страхе выбежал из номера.

– Я отомстила всем им за все их нелепые писания обо мне и Есенине! – кричала Айседора, задыхаясь от смеха.

Наутро корреспондент упивался сенсационным разоблачением, но через пару часов сел в лужу.

Путь из Парижа в Берлин не маленький, а тем более на машине. К тому же в автомобильных поездках Айседору Дункан как будто бы преследовал какой-то рок, они постоянно сопровождались авариями.

Она попала в автомобильную катастрофу между Псковом и Ленинградом; под Батуми мы чуть не свалились в пропасть; под Москвой застряли в лесу и т. д.

На этот раз машина довезла Айседору только до Страсбурга и благополучно сломалась. Следующая машина проехала еще меньше и стала. Третья машина на каждом шагу капризничала и, кроме того, была без фар. А дело было уже к вечеру.

Но Дункан все-таки нашла попутчика. Он мчался, как сумасшедший, а Дункан, любившая быструю езду, всю дорогу понукала его к еще большей скорости. Автомобилист, исполняя ее желание, летел сломя голову, сшиб барьер, поставленный посреди дороги, а затем врезался в кучу камней и, разнеся ее, катил как ни в чем не бывало дальше, глядя больше на Айседору, чем на летящий навстречу асфальт.

Наконец через два дня в 10 часов вечера машина подкатила к берлинскому «Адлон-отелю», пункту встречи с Есениным…

Едва машина остановилась – Есенин прыгнул через голову автомобилиста прямо в объятия Айседоры. Собралась толпа, но Айседора и Есенин ничего и никого не замечали.

В Берлине Айседора получила мою телеграмму. Я телеграфировал, чтобы она выезжала в Москву, Айседора была нам нужна: с помощью Николая Ильича Подвойского я организовал на одном из московских стадионов занятия с 600 детьми рабочих двух московских районов. Об этих занятиях «Правда» писала: «Дети школы Дункан, отказавшись от летнего отдыха ради 600 детей Замоскворецкого и Хамовнического районов, вели с ними ежедневные занятия на Спорт-Арене Красного Стадиона.

Занятия эти дали блестящие результаты: дети, поступившие болезненными, хилыми и робкими, быстро начинали крепнуть, смелеть, буквально перерождаться».

Дункан решила ехать, но ей зачем-то понадобилось вернуться в Париж.

Ведь знала, что у Есенина визы нет, что въезд во Францию ему невозможен, да еще прицепился к ним какой-то длинный русский поэт в красной рубахе, с всклокоченными волосами и… с балалайкой. Но она провезла их. Правда, Есенин по дороге нечаянно раздавил в машине эту балалайку, но в Париж они прибыли.

Здесь снова начались неприятности. Ночной портье принимал никому не известных супругов Есениных, а утром управляющий, разобравшись, что Есенины – это «разрекламированные» газетами Есенины-Дункан, спешил сообщить Айседоре и Есенину, что занятые ими ночью комнаты сданы с 2 часов другим лицам.

Есенин был очень спокоен, насмешлив и так же, как Айседора, бессилен, памятуя о возможном вмешательстве полиции в случае справедливых возражений.

Для выезда в Москву нужны были деньги.

Айседора могла получить их у ростовщиков под заложенные ею картины Эжена Каррьера. Но ростовщик прятался от нее. Тогда она отправилась к владельцу художественного магазина, большому поклоннику ее искусства, и рассказала ему о заложенных картинах Каррьера. Тот купил их у Дункан по настоящей стоимости. Продана была также вся мебель из дома Айседоры на Rue de la Pomре, 103. (Когда я через несколько месяцев приехал в Париж, я нашел дом совершенно пустым.)

– Что мы будем сегодня есть? – весело спрашивала Айседора. – Эту софу или этот книжный шкаф?

– Я решила, – говорила мне потом Айседора в Москве, – уйти от всей этой сумбурной жизни и спрятаться с Есениным в мой маленький домик со студией, где я могла бы отдохнуть и приготовиться к большой работе в Москве.

Задолго до их отъезда в парижской газете «Эклер» появилась клеветническая статья писателя-эмигранта Мережковского об Есенине и Дункан. Еще до этого Айседора писала (в «Эклере», в «Нувель ревю» и в «Нью-Йорк геральд»):

«…Я увезла Есенина из России, где условия жизни пока еще трудные. Я хотела сохранить его для мира. Теперь он возвращается в Россию, чтобы спасти свой разум, так как без России он жить не может. Я знаю, что очень много сердец будут молиться, чтобы этот великий поэт был спасен для того, чтобы и дальше творить Красоту…»

Отвечая Мережковскому, который в своей статье назвал Есенина «пьяным мужиком» и обвинял Дункан в том, что она «продалась большевикам», Айседора писала: «…Во время войны я танцевала «Марсельезу», потому что считала, что эта дорога ведет к свободе. Теперь я танцую «Интернационал», потому что чувствую, что это гимн будущего человечества. Есенин самый великий из живущих русских поэтов. Эдгар По, Верлен, Бодлер, Мусоргский, Достоевский, Гоголь – все они оставили творения бессмертного гения. Я хорошо понимаю, что господин Мережковский не мог бы жить с этими людьми, так как таланты всегда в страхе перед гениями.

Несмотря на это, я желаю господину Мережковскому спокойной старости в его буржуазном убежище и респектабельных похорон среди черных плюмажей катафальщиков и наемных плакальщиков в черных перчатках…»

Сделав все свои дела, наутро они должны были выезжать в Москву, а вечером пошли поужинать в ресторан «Шехерезада»…

Через несколько месяцев после возвращения Дункан и Есенина в Москву я проехал почти по всему их европейскому маршруту. Побывал и в этом парижском ресторане. Хозяева его французы, а весь обслуживающий персонал – русские. Все официанты – бывшие царские и белогвардейские офицеры.

Когда Есенин и Дункан заканчивали ужин и мирно сидели под большим торшером, официант наклонился к нему:

– Вот, господин Есенин… Я флигель-адъютант свиты его императорского величества, а теперь вот – прислуживаю вам.

Есенин не терпел этих гвардейских лакеев и в ответ ему сказал что-то дерзкое. Произошел скандал. Есенину угрожали неприятности.

Утром Айседора поехала к мэру Парижа, Есенин был реабилитирован, и в тот же день они выехали в Москву.

Мэри Дести писала в своей книге: «Когда поезд, увозивший Айседору и Сергея в Москву, тронулся от платформы парижского вокзала, они стояли с бледными лицами, как две маленькие потерянные души…» Нет, не потерялись эти души. Хотя Айседоре оставалось всего четыре года прожить в этом мире, а Есенину и того меньше – всего два с половиной – и она создала за эти годы многое в своем искусстве, а для Есенина эти последние два с половиной года его жизни явились периодом невиданного взлета есенинской поэзии.

Самые вдохновенные его произведения написаны именно в этот период – более ста стихотворений, поэма «Анна Снегина» и другие.

Но сложная, противоречивая натура Есенина надломилась трагически. В своей так безжалостно короткой жизни он пришел к чудовищной развязке…

И ведь видел, понимал, какой шумный и радостный поток новой жизни несется ему навстречу, а все же написал горькие строки в своем предсмертном стихотворении.

Есенин был человеком необыкновенной впечатлительности. Все его ранило, возбуждало, все могло овладеть им сразу, целиком. Потому он был так беззащитен и перед красотой, и перед чувством, и перед друзьями. Когда он встретился с Дзержинским, Феликс Эдмундович сказал ему:

– Как это вы так живете?

– А как? – спросил Есенин.

– Незащищенным! – ответил Дзержинский.

Да, он жил беззащитным, незащищенным… Все это обязывает каждого человека, желающего по-настоящему понять Есенина, не брать его слишком прямолинейно, в лоб, грубо объясняя его поступки и высказывания. Есенина можно понять только в его стихах, ибо слова поэта – суть его дела, как говорил Пушкин.

Глава 11

Возвращение на Родину. – Отъезд Дункан в Кисловодск. – Есенин остается в Москве.

Когда белые фартуки носильщиков рассыпались вдоль перрона цепочкой белых пятнышек, встречающие, как по команде, двинулись по платформе: поезд подходил к перрону.

Мы сразу увидели их. Есенин и Дункан, веселые, улыбающиеся, стояли в тамбуре вагона. Спустившись со ступенек на платформу, Айседора, мягко взяв Есенина за запястье, привлекла к себе и, наклонившись ко мне, серьезно сказала по-немецки: «Вот я привезла этого ребенка на его Родину, но у меня нет более ничего общего с ним…»

Но чувства оказались сильнее решений.

Школа отдыхала в Литвинове. Решено было ехать туда.

Раздобыли открытую легковую машину, и обе Дункан, Есенин и я отправились в Литвиново.

По дороге нам попалось коровье стадо. Есенин, увидав стадо, вытянул шею:

– Коровы…

Потом, оглядываясь на нас, быстро заговорил:

– А вот если бы не было коров? Россия и без коров! Ну, нет! Без коровы нет деревни. А без деревни нельзя себе представить Россию.

Все шло благополучно, пока мы мчались по шоссе вдоль железной дороги, но, свернув на Литвиново, машина то и дело стала останавливаться на проселке и, наконец, въехав уже в сумерках в лес, села дифером на горб колеи, а затем и совсем отказалась двигаться дальше. Стемнело окончательно. До Литвинова оставалось около трех километров, и я предложил идти пешком. Так и сделали. Идти в темноте было трудно. Неожиданно далеко впереди забрезжили какие-то розовые отблески, резко обозначились черные стволы деревьев.

Это розовое сиянье быстро надвигалось на нас и вдруг прорезало лесную тьму языками пламени, перебегавшими и плясавшими в руках невидимых гномов, несомненно несших в хрустальном гробу Белоснежку… Факелы приближались и, внезапно ринувшись прямо на нас, образовали огненный круг, шумевший, и кричавший, и осветивший радостные лица и сияющие глаза «дунканят» в их красных туниках и со смоляными факелами в руках. Они направились навстречу нам, обеспокоенные долгим отсутствием машины, везшей к ним их Айседору.

А она, как завороженная, смотрела расширившимися, счастливыми глазами на этих загорелых эльфов, окруживших ее в ночном лесу Подмосковья.

Как было хорошо идти всем вместе до Литвинова, войти в просторный дом, убранный пахучими березовыми лозами, сесть за стол, украшенный гирляндами полевых цветов, сплетенными детьми. Как хорошо было утром, когда мы не дали долго спать Айседоре и Есенину: потащили их в парк.

Взволнованно смотрела Айседора на танцующих детей, по-детски радовался их успехам Есенин, хлопая руками по коленкам и заливаясь удивленным смехом.

В Литвинове мы прожили несколько дней. Есенин и Дункан рассказывали о своей поездке. Иногда, вспоминая что-то, взглянув друг на друга, начинали безудержно хохотать.

Когда рассказывали о первом посещении берлинского Дома искусств в «Кафе Леон», Айседора вдруг, восторженно глядя на Есенина, воскликнула:

– Он коммунист!

Есенин усмехнулся:

– Даже больше…

– Что? – переспросил я.

– В Берлине, в автобиографии, написал, что я «гораздо левее» коммунистов… Эх хватил! А вступлю обязательно!

Каждый день Есенин с удовольствием присутствовал на уроке танца, который Ирма устраивала на зеленой лужайке возле дома. Иногда уходили далеко гулять, возвращались голодные, как волки.

Начались дожди. На дорожках вытянулись, затопив все вокруг, огромные желтые лужи; настроение сразу упало. Иногда казалось, сейчас посветлеет, вырвется из туч золотой шар и зажжет на деревьях зеленые искры, но дождь затянул косой сеткой парк, белые развалины барского дома, серые сараи и намокшие, потемневшие крыши деревенских изб. Через три дня мы с зонтами молча усаживались в раздобытые экипажи, чтобы ехать на станцию.

Но в сухом, светлом и теплом вагоне все снова ожили и проговорили до самой Москвы. Радостные, оживленные, вернулись Дункан и Есенин на Пречистенку. Казалось, ничто не предвещало бурю.

Но случилось так, что через несколько дней между Есениным и Дункан произошла размолвка. Есенин исчез.

Айседора затихла и безропотно подчинилась взбунтовавшейся Ирме, которая настойчиво потребовала от меня, чтобы мы втроем немедленно отправились в Кисловодск: «Айседора серьезно больна, и ей необходимо курортное лечение».

Потрескивали ремни и хлопали сундучные крышки – Ирма хозяйничала, собирая Айседору в дорогу.

Айседора была обижена на Есенина. Ею опять овладела мысль о неизбежном конце их отношений…

Я объявил «моим дамам», что смогу выехать в Кисловодск только через три дня, а они вдвоем выедут в Минеральные Воды завтра к вечеру скорым поездом. Сам я был занят мыслью: как и где разыскать Есенина? Не знаю, было ли это сентиментальностью или отзвуком чего-то пережитого, но я буквально страдал в этот вечер за Есенина, представляя, что он почувствует, явившись через несколько дней, найдя комнаты опустевшими и узнав, что Айседора где-то на Кавказе. Но главное было в другом: ведь Есенина, собственно говоря, не уберегли…

Мы, люди, жившие так близко рядом с Есениным, мы, конечно, понимали, что он большой, выдающийся поэт, но всего величия Есенина, всего его будущего значения для всей русской литературы мы еще не осознавали. Повторяю – слишком близко общались с ним, а «большое видится на расстоянии…». Но интуитивно, не только такие рядовые люди, как я, но и такие, как Маяковский, всегда старались как-то оградить его, уберечь… Так же было и в этом случае.

Я попросил дворника, швейцара и завхоза помочь мне и разослал их во все места, где только мог быть Есенин, дав задание во что бы то ни стало привезти его.

Дамы ничего об этом не знали и продолжали укладываться. Ирма заявила мне, что, если Есенин и появится, Айседора не должна его видеть. Айседора молчала, по-видимому, соглашаясь и с этим тяжелым требованием.

Первым возвратился дворник Филипп Сергеевич, имевший почему-то обыкновение разговаривать со мной, присев на корточки и подперев лицо кулаками:

– Нашел… Тверезый… – И, опустившись на корточки, удовлетворенно добавил: – Сейчас будут… – После чего последовали длинный выдох и устремленный на меня снизу вверх выжидательный взгляд.

Я пошел посмотреть, что делает Айседора, но едва я вошел в ее комнату, как кто-то прибежал с сообщением о том, что приехал Есенин.

Айседора метнулась в комнату Ирмы, и та тотчас же заперла за ней дверь. Но она забыла о двери из «гобеленового коридора».

Я встретил Есенина в вестибюле. Он выглядел взволнованным.

– Айседора уезжает, – сказал я ему.

– Куда? – нервно встрепенулся он.

– Совсем… от вас.

– Куда она хочет ехать?

– В Кисловодск.

– Я хочу к ней.

– Идемте.

Я тихо нажал бронзовую ручку и так же тихо отворил дверь. Айседора сидела на полукруглом диване, спиной к нам.

Она не услыхала, как мы вошли в комнату. Есенин тихо подошел сзади и, опершись о полочку на спинке дивана, наклонился к Дункан:

– Я тебя очень люблю, Изадора… очень люблю, – с хрипотцой прошептал он.

…Было решено, что Есенин поедет в Кисловодск вместе со мной через три дня. Ему были предъявлены «твердые требования»: ночевать эти дни здесь, на Пречистенке. Он принял их, не задумываясь, беспечно улыбаясь и не сводя с Айседоры радостных глаз:

– Завтра проводим вас в Кисловодск, а там и мы с Ильёй Ильичом подъедем!

На другой день мы с Есениным проводили Айседору и Ирму в Кисловодск. Айседора собиралась выступить в Минеральных Водах, а потом совершить небольшое турне по Закавказью.

В первый вечер Есенин в самом деле рано вернулся домой, рассказывал мне о непорядках в «Лавке писателей», ругал своего издателя, прошелся с грустным лицом по комнате, где все напоминало об Айседоре, поговорил со мной и о деле, владевшем его мыслями: он считал крайне необходимым, чтобы поэты сами издавали собственный журнал.

На следующий день прибежал в возбужденном состоянии и объявил:

– Ехать не могу! Остаюсь в Москве! Такие большие дела! Меня вызвали в Кремль, дают деньги на издание журнала!

Он суматошно метался от ящиков стола к чемоданам:

– Такие большие дела! Изадоре я напишу. Объясню. А как только налажу все, приеду туда к вам!

Вечером он опять не пришел, а ночью вернулся с целой компанией, которая к утру исчезла вместе с Есениным, сильно облегчившим свои чемоданы: он щедро раздавал случайным спутникам все, что попадало под руку.

На следующий день Есенин пришел проститься – чемоданы были почему-то обвязаны веревками…

– Жить тут один не буду. Перееду обратно в Богословский, – ответил он на мой вопрошающий взгляд.

– А что за веревки? Куда девались ремни?

– А черт их знает! Кто-то снял.

И он ушел. Почти навсегда. Вечером я уехал в Кисловодск.

Глава 12

«Персидская деревня». – Был ли Есенин в Персии и была ли Шаганэ в Баку? – Есенин-прокурор. – На тройке с Шаганэ. – Иркутская находка. – Письмо Есенина. – Тифлисские «пластички». – Жестокая телеграмма. – Галина Бениславская. – Разрыв

В Пятигорске Айседора спросила меня: будет ли концерт ее там, где убит русский поэт Лермонтов? Очевидно, Есенин говорил с ней о Лермонтове. Дункан плохо знала русскую поэзию.

Концерт в Пятигорске, разумеется, стоял в плане ее гастролей в Минеральных Водах. Она выступала повсюду в 6-й симфонии, но в Пятигорске изменила программу, сказав, что будет танцевать там «Неоконченную симфонию» Шуберта.

Причину своего желания она так и не объяснила, но в день концерта в Пятигорске была очень грустна, жалела, что не успеет съездить на место дуэли, расспрашивала меня о Лермонтове, много говорила о Есенине. Танцевала она «Неоконченную симфонию», которую я тогда впервые увидел, с большим настроением и необычайно лирично.

Из Кисловодска мы выехали в Баку.

Баку очень понравился Айседоре. Наэлектризованная стремлением Есенина «в Персию», она хотела как можно больше «экзотики». И я легко удовлетворил это ее желание, наняв извозчика до Шиховой деревни, ничем не отличавшейся от деревушки в соседнем Иранском Азербайджане. Деревня ей настолько понравилась, что она стала ездить туда каждый день.

Это было не очень приятное путешествие – на извозчике, мимо раскаленных и зарывшихся в песок голых тюркских кладбищ, но Айседора буквально наслаждалась видом слепых домиков, узких улочек и необыкновенной тишиной этой, казалось, совсем безлюдной «персидской деревни». Иногда, по дороге в «Персию», мы спускались к совершенно голубому куску Каспийского моря. Купив у старого рыбака арбуз, мы устраивались на берегу и, разбив арбуз о камень, с наслаждением вгрызались в источавшую свежесть яркую, сочную и сладкую мякоть.

Позднее, в Москве, в тяжелый период любви Есенина и Дункан, мы как-то рассказывали Есенину об этих наших поездках в «персидскую деревню». Я где-то читал о том, что Есенин, вероятно, побывал в Персии, и притом не один раз, а дважды…

Скорее всего Есенин в Баку вспомнил ваши рассказы и захотел увидеть так близко расположенную «Персию». Может, и в самом деле он не один раз ездил в Шихову деревню.

В чрезвычайно интересных воспоминаниях народного артиста СССР В. И. Качалова о Сергее Есенине Василий Иванович пишет, что еще при первых его встречах с поэтом весной 1925 года в Москве Есенин «рассказывал и вспоминал о Тегеране». В рассказах о встречах с Есениным летом того же года в Баку опять говорится о том, что Есенин «должен был улететь в Тегеран». И, наконец, в середине лета Василий Иванович снова видится с Есениным в Москве и пишет, что «он уже «слетал» в Тегеран и вернулся в Москву».

Слово «слетал» Качалов берет в кавычки. Почему? Видно, у него были какие-то сомнения по этому поводу. Есенин всегда стремился на родину великих поэтов. «Там ведь родились все лучшие персидские лирики», – пишет он 8 апреля 1925 года из Баку.

Но никогда в Персии Есенин так и не побывал. Баку действительно все сделал, чтобы поездка эта осуществилась, но С. М. Киров, возглавлявший тогда ЦК Азербайджана, отсоветовал Есенину ехать. Говорили, что Сергей Миронович сказал Есенину: «В Европе возле вас был близкий человек, а тут вы будете один…» – и упомянул о трагическом конце Грибоедова в Персии.

И все же Есенин имел представление о Персии не только по рассказам брата П. И. Чагина, работавшего одно время в советском посольстве в Тегеране, но, по-видимому, и по некоторым «личным впечатлениям».

П. И. Чагин познакомился с Есениным в феврале 1924 года в квартире народного артиста В. И. Качалова. В то время он был вторым секретарем ЦК Азербайджана и редактором газеты «Бакинский рабочий», на страницах которой впервые были опубликованы многие стихи Есенина.

Чагин и помог Есенину иметь представление о Персии по «личным впечатлениям» – об этом он написал в газете «Приокская правда» (Рязань, 1958 г., № 118): «Поехали на дачу в Мардакянах под Баку, где Есенин в присутствии Сергея Мироновича Кирова неповторимо задушевно читал только что начавшиеся печатаньем стихотворения из цикла «Персидские мотивы».

Киров, человек огромного эстетического вкуса, в дореволюционном прошлом блестящий литератор и незаурядный литературный критик, обратился ко мне после есенинского чтения с укоризной: «Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай же. Чего не хватит – довообразит…»

…И вот уже на следующий день я такую иллюзию создал. Поселил его на одной из лучших бывших ханских дач с огромным садом, фонтанами и всяческими восточными затейливостями – ни дать, ни взять Персия! Жил Сергей Александрович на этой даче, говоря его же словами, «как некий хан», но у него и в обстановке созданной ему иллюзии Персии не выходило из головы и сердца родное, рязанское».

В своих воспоминаниях В. И. Качалов рассказывает об одном визите к нему в гостиницу в Баку:

«Приходит молодая, миловидная, смуглая девушка и спрашивает: «Вы Качалов?» – «Качалов», – отвечаю. «Один приехали?» – «Нет, с театром». – «А больше никого не привезли?» Недоумеваю: «Жена, – говорю, – со мной, товарищи». – «А Джима нет с вами?» – почти воскликнула. «Нет, – говорю, – Джим в Москве остался». – «Ай-яй, как будет убит Есенин, он здесь в больнице уже две недели, все бредит Джимом и говорит докторам: «Вы не знаете, что это за собака! Если Качалов привезет Джима сюда, я буду моментально здоров. Пожму ему лапу – и буду здоров, буду с ним купаться в море». Девушка отошла от меня огорченная: «Ну что ж, как-нибудь подготовлю Есенина, чтобы не рассчитывал на Джима».

Как выяснилось потом, это была та самая Шаганэ, персиянка…»

Это безусловная ошибка: Шаганэ Нерсесовна Тальян познакомилась с Есениным зимой 1924 года в Батуми. В Баку во время пребывания там Есенина она не была, что подтверждается ее собственными воспоминаниями, в которых она говорит: «В конце января 1925 года Сергей Есенин уехал из Батума, и с тех пор мы не встречались с ним».

Здесь небезынтересно было бы остановиться на трех моментах пребывания Есенина в этот период в Батуми и в Баку. Ялтинский житель, страстный почитатель поэзии Есенина И. А. Синеокий, собравший уникальную есенинскую коллекцию, сообщил мне о том, что ему написала старейшая жительница Батуми, литературный работник, А. А. Лаппо-Старженецкая, встречавшаяся там с Есениным в 1924 и 1925 годах: «В конце января в местном театре был организован суд над футуристами. На нем должен был выступить обвинителем Есенин… Его ждали, но он долго не появлялся. Когда уже иссякло терпение и выступающих и публики, раздались быстрые и четкие шаги Есенина между рядами кресел. Перепрыгнув через рампу, Сергей Александрович стал по левую сторону сцены против футуристов. Быстро и молча вытащил из-за пазухи маленькую собачонку, поставил ее прямо против футуристов. Собачка несколько раз пронзительно тявкнула прямо на «подсудимых», и Сергей Александрович тут же подхватил ее… Занавес поспешно задернули. В публике раздался смех, аплодисменты. Есенин тут же вышел тем же путем и так же поспешно, как вошел»[27].

Второй эпизод из пребывания Есенина в Батуми связан с Шаганэ. Под Батуми есть небольшое местечко Ахалшени, где Есенин как-то выступил в тесном кругу его почитателей, организовавших потом и ужин.

В середине января в Батуми выпал глубокий снег, которого там не видели уже в течение десятков лет. Саней в Батуми нет. Извозчикам же на колесах ездить было невозможно. Однако к дому, где жила Шаганэ, вдруг подъехала пролетка. Извозчик вошел в дом и сообщил, что ее ждут в доме у друга Есенина, Повицкого на Вознесенской улице, дом 9 (теперь № 11), куда ему приказано срочно доставить Шаганэ! Она поехала и застала там Есенина, возбужденного и радовавшегося выпавшему снегу.

Оказалось, что один из друзей, принимавших Есенина в Ахалшени, устроил ему сюрприз: когда выпал снег, он решил прокатить Есенина в субтропическом Батуми на… тройке; лошадей сколько угодно, но саней и в глаза не видывали… С помощью знающих людей-консультантов столяры и плотники в Ахалшени срочно сколотили по заказу подобие саней, и тройка подкатила к дому Повицкого (сейчас там установлены две мемориальные доски с надписями на русском и грузинском языках о том, что в этом доме в декабре 1924 и в январе 1925 г. жил великий русский поэт Сергей Есенин).

Есенин и Шаганэ прокатились на тройке до Зеленого мыса (9 километров) и обратно.

Обо всем этом рассказал мне со слов самой Шаганэ Нерсесовны Тальян батумский экскурсовод В. М. Максимович, посетивший ее в конце 1971 года в Ереване.

1 марта 1925 года Есенин вернулся в Москву, пробыв недолго в феврале в Баку. Это короткое пребывание Есенина в Баку оставило драгоценный след, лишь позже мною обнаруженный.

Клуб книголюбов «Прометей» в городе Братске пригласил меня в гости в их легендарный город, с тем чтобы заодно выступить там с воспоминаниями о Сергее Есенине. Иркутская организация общества «Знание» прислала в Москву соответствующую заявку, и вот Ту-104 доставил меня за шесть часов полета в Иркутск. Хотя я покинул Москву в 8 часов вечера, но, летя навстречу восходящему солнцу, я, минуя ночь, сразу оказался ранним утром в Иркутске. Еще 50 минут полета другим самолетом, и передо мной раскинулось Братское море и предстала чудо-плотина Братской ГЭС.

Неделя, проведенная в Братске, дарила мне каждодневно множество впечатлений… Я же хочу рассказать о той нечаянной радости, которая ждала меня в Иркутске, когда я возвратился туда из Братска.

После моего выступления в одном из институтов Академгородка ко мне подошла школьница, тоненькая и высокая девочка-подросток, которая, волнуясь, сбивчиво рассказала, что в Иркутске живет женщина, у которой хранится под стеклом неизвестное стихотворение Сергея Есенина, написанное им в Баку. У меня забилось сердце, но я еще боялся поверить услышанному. Слишком много бывало подобных ошибок и горьких разочарований. Однако мать девочки, сотрудница института О. П. Радченко, подтвердила мне сообщение Оли.

К великому сожалению, та, которой Есенин написал это доселе неизвестное стихотворение, была тогда серьезно больна, ее родные не могли допустить встречи с ней, так как врачи категорически предписали: никаких волнений, никаких разговоров, встреча возможна только через несколько месяцев. Как ни печально, но это было так.

…Вот что я узнал от дочери Елены Степановны Хмельницкой Веры Иосифовны, от О. П. Радченко и Оли: зимой 1925 года в Баку выдался редкий для города холодный день. На рассвете даже выпал невиданный в Баку снег. Дворник дома, расположенного около рынка, выйдя ранним утром подмести тротуар и мостовую, заметил на безлюдном еще рынке хорошо одетого человека, который, по-видимому, собирался не то присесть, не то прикорнуть на одном из пустовавших рыночных прилавков…

Подойдя к этому человеку в сопровождении двух веселых щенят, дворник предложил ему зайти обогреться к нему в дом, где жена его напоит незнакомца горячим чаем. Тот сразу согласился, стал играть с щенятами, а потом, засунув их в свои карманы, пошел к указанной дворником двери, но, перепутав, толкнул другую дверь, за которой увидал совсем молоденькую красивую девушку с большими черными глазами. Рядом с ней стояла женщина. Обе они сразу узнали в вошедшем Есенина, так как старшая из них была вхожа в редакцию «Бакинского рабочего», где как-то состоялась встреча с Сергеем Есениным и куда она привела с собой эту черноглазую Лелю Селиванову.

Хотя женщины были невероятно поражены неожиданным появлением в их доме Есенина, они не растерялись, предложили ему садиться и выпить чаю. Есенин, присев к столу и смущенно улыбаясь, объяснил, что он был у кого-то, где не остался ночевать, потом, так же смущаясь, вытащил из карманов щенят, дал полюбоваться кутятами и, засунув их обратно в карманы, стал пить чай. Продолжая улыбаться, он все время старался заглянуть в глаза Леле. Она смущенно каждый раз отворачивалась.

Есенин пробыл у них недолго, каких-нибудь 15–20 минут. Уходя, он опять пытался заглянуть в глаза девушки, все так же избегавшей его взгляда. Тогда он взял клочок бумаги и написал на нем:

Весенней девочке Леле

Еще девочка ты, дочь степей,

Незнакомая с жизненным ядом,

Потому-то и хочется мне

Твоего недозрелого взгляда.

Ты не смотришь, не нравлюсь, ну что ж…

Я отцветший, я ворон осенний,

Но тому, в ком ты вызовешь дрожь,

Позавидую в позднем волненье.

С. Есенин

Когда Оля принесла мне в гостиницу «Ангара» эти строки, переписанные ее детским почерком на листке из школьной тетради, все мои сомненья отпали. Это были есенинские строки, посвященные Е. С. Хмельницкой, когда она еще была Лелей Селивановой…

Из Баку мы уехали в Тифлис. В коридоре вагона ко мне подошел какой-то человек и, стараясь перекричать вагонный шум, спросил:

– Правда ли, что в этом вагоне едет Айседора Дункан? У меня к ней письмо от Есенина. Случайно услыхав, что я еду на Кавказ, тут же написал и просил передать ей, сказав, что «Дункан где-то на Кавказе», – объяснил он.

Это было похоже на Есенина.

Есенин писал все то, что сказал перед моим отъездом из Москвы, и закончил письмо обещанием приехать в Крым, если Айседора там будет. Дункан долго всматривалась в строки, набросанные своеобразным почерком Есенина:

– Crimee?

Вечером снова повторила: «Crimee»… и добавила: «Зачем он остался в Москве?..»

Она достала еще одно, ранее полученное письмо Есенина и долго всматривалась в него. Вот строки из этого письма:

«Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами, приехать не могу.

…Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью тебе.

С Пречистенки я съехал, сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом…

Желаю успеха и здоровья и поменьше пить.

Привет Ирме и Илье Ильичу.

Любящий С. Есенин.

25. VIII-23 г. Москва».

Но слово «Крым» цепко засело в памяти Айседоры и в дальнейшем сломало и перевернуло весь наш маршрут.

Крушение своего плана с журналом Есенин перенес болезненно. Очевидно, всерьез рассчитывал на журнал. Все это сильно осложнило его психическое состояние. С того лета, проведенного в душной, опустевшей Москве, Есенин как-то заметно сдал…

А мы тем временем ехали в Тифлис.

Спектакли Дункан в Тифлисе горячо принимались экспансивными и музыкальными грузинскими зрителями.

Но Дункан беспокоилась:

– Я вижу днем на улице очень много мужчин, ничем, должно быть, не занятых. Но мы проезжали мимо множества фабрик и заводов. Здесь много рабочих. Я хочу знать, есть ли они в зрительном зале на моих выступлениях?

Меня заверили в Наркомпросе, что рабочий зритель посетил спектакли Дункан. Впрочем, это можно было наблюдать и непосредственно в театре и понять по приему, оказанному публикой, в особенности в «Славянском марше» и «Интернационале». Пришлось продлить спектакли.

Но особенно неистовствовали великовозрастные ученицы Тифлисской «пластической студии». Директор студии приезжал несколько раз в «Ориант», приглашая Дункан посетить студию, но Айседора под различными предлогами отказывалась.

«Пластические» школы и студии, во множестве расплодившиеся в России еще до революции, усвоили от Дункан лишь «босоножье», хитоны и туники, «серьезную музыку», ковер и сукна и забыли о главном – об естестве движения, его простоте, правдивости и выразительности, подменив их слащавостью, аффектацией и ложным пафосом.

Естественно, что Дункан отвергала таких «последовательниц». Она считала, что тело, жесты, движения могут с большой силой выражать всю глубину и разнообразие человеческих чувств и переживаний. Вернуть телу его права, сделать его выразителем тончайших душевных волнений – вот главное. Отсюда и легкий костюм, и отсутствие обуви.

Все то, что служило Айседоре Дункан лишь средством выражения идеи, стало самоцелью не только в российских «пластических» школах и студиях (которые в наше время, к счастью, почти себя изжили), но и в Европе и особенно в Америке.

Директор Тифлисской студии пластического танца буквально одолел меня просьбами, я сдался и уговорил Айседору поехать.

Еще в вестибюле нас встретила руководительница, гости, девушки-ученицы, преподнесшие Айседоре с реверансом огромный букет белых роз. Нас усадили в первом ряду партера, на эстраду вышли и расположились в шахматном порядке великовозрастные и весьма оголенные ученицы. Показ начался «Вальсом» Сибелиуса.

После первых же движений, не имевших никакой внутренней связи с грустной музыкой Сибелиуса, Айседора подтолкнула меня локтем:

– Warum?[28]

Я прошептал что-то, пытаясь предотвратить назревающий скандал, так как хорошо знал Айседору, но она уже поднялась со своего кресла и, повторив еще раз свой вопрос, повернулась лицом к публике и руководителям.

– За что вы мучаете этих бедных девушек? – с гневом и печалью сказала она. – Чему вы их учите? Что говорят вам эти механические и бесстрастные движения?

Они не только не выражают эту музыку, они не выражают ничего вообще. Мне невыразимо грустно от того, что я сейчас увидела…

Она подошла к эстраде с букетом белых роз и положила его у ног одной из учениц.

– Я кладу эти цветы на могилу моих надежд… – сказала Айседора и направилась к выходу.

Поднялась буря. Зрители повскакали с мест. Мне пришлось остановиться и «защищать тыл»… Айседора и Ирма вышли в вестибюль. Вслед им раздались пронзительные свистки и крики «пап и мам» учениц. Жена директора превратилась в соляной столб, а он сам в пылающий факел. Я остановил в дверях ринувшуюся в вестибюль толпу:

– Вы только что встречали Дункан аплодисментами, а теперь провожаете ее свистками за то, что она осталась верной своим принципам и убеждениям, за которые вы ее приветствовали!

Это охладило пыл. Обе Дункан успели выйти на улицу и сесть в ожидавшую нас машину. К ним присоединились я и «факел», горевший и молчавший всю дорогу. Когда мы простились с ним, извинившись за доставленную ему неприятность (воображаю, какую динамическую сцену выдержал он потом от своей «пластической» жены), и поднимались по лестнице гостиницы, Ирма сказала: «Я заранее знала, что этим кончится…»

– Почему же ты не сказала об этом раньше? – возмутился я.

– Вы все так настаивали, – улыбнулась она.

Айседора молчала, погруженная в свои мысли и печальная.

Из Батума я отправил «передового» организовать гастроли Дункан по маршруту Новороссийск – Краснодap – Ростов-на-Дону, откуда мы должны были выехать прямо в Москву.

А пока предстояло совершить путь от Батума до Новороссийска на небольшом пароходике «Игнатий Сергеев».

Айседора, поднявшись по трапу, поинтересовалась, куда идет этот пароход. Услыхав, что его путь лежит через Крым, на Одессу, категорически заявила, что никуда отсюда не уйдет, пока не доедет до Крыма. Оказалось, что мечтой ее жизни всегда был Крым, и, если пароход этот идет в Крым, «было бы глупо и непростительно не проехать туда».

Я убеждал, что гастроли в Новороссийске и Краснодаре уже объявлены, но на нее это не подействовало.

– Кроме того, – заявила она, – Езенин написал мне, что приедет, если я буду в Крыму!

На этом переговоры и закончились. Я уже знал, что они окажутся бесполезными, раз есть надежда на приезд Есенина.

Крым встретил нас нудным осенним дождиком…

– Кто же приезжает в Крым в октябре? – возмутился я.

Но Айседора не унывала, уверяя, что и погода будет, и Есенин приедет, и гастроли отменим.

Я послал телеграмму об отмене спектаклей. Телеграфировал в Москву, в школу, что находимся в Ялте. Такую же телеграмму отправил от Айседоры Есенину.

Холод и дождь не прекращались. На другой день вечером мы после ужина возвращались промокшие в гостиницу. В холле портье подал мне две телеграммы. Одна была адресована Дункан. Я вскрывал ее почту.

Вскрыл:

«Писем, телеграмм Есенину больше не шлите. Он со мной. К вам не вернется никогда. Галина Бениславская».

– Что за телеграмма? – спросила Айседора.

– Из школы.

– Почему две?

– Посланы одна за другой.

Поднимаясь по лестнице, она опять спросила о телеграммах.

– Ничего особенного, – успокоил я.

Но немного погодя она зашла ко мне в комнату. Ее интуиция действовала безошибочно – полученные телеграммы вызывали в ней какую-то необъяснимую тревогу.

Утро встретило нас солнечной ялтинской погодой. Ирма уговорила меня сказать Айседоре о странной телеграмме не известной никому из нас Галины Бениславской.

Айседора была ранена этой телеграммой, но сделала вид, будто не приняла ее всерьез. Я сказал ей, что уже телеграфировал в Москву моему заместителю и просил выяснить, известно ли Сергею содержание неожиданной телеграммы.

Днем мы вышли с Айседорой на набережную Ялты.

Я чувствовал, что Айседора всячески хочет отвлечься от мучившей ее жестокой телеграммы. Но это не получалось, и вскоре мы повернули к гостинице.

– Как вы думаете, – спросила она, – может быть уже ответ на вашу телеграмму?

– К вечеру будет…

Заговорили о другом…

– А вы уверены, что это так? – вдруг спросила Айседора, прервав отвлеченный разговор, затеянный мною. Увидав мое недоумевающее лицо, смутилась:

– Я говорю об ответе на вашу телеграмму… Будет ли она к вечеру?

Но телеграмма уже ждала нас: «Содержание телеграммы Сергею известно»…

Айседора медленно поднялась по лестнице. Увидав Ирму, пошепталась с ней, и обе склонились, как заговорщики, над листом бумаги. Вскоре Айседора, вопросительно глядя на меня, протянула составленную ими телеграмму:

«Москва, Есенину. Петровка, Богословский. Дом Бахрушина.

Получила телеграмму должно быть твоей прислуги Бениславской пишет чтобы письма телеграммы на Богословский больше не посылать разве переменил адрес прошу объяснить телеграммой очень люблю Изадора».

Ответ мы не получили, так как на другой же день, 12 октября, выехали в Москву.

Много лет спустя я узнал, что Есенин все же ответил на телеграмму Айседоры.

На листке бумаги карандашом он стал набрасывать ответ: «Я говорил еще в Париже, что в России уйду, ты меня озлобила, люблю тебя, но жить с тобой не буду, сейчас я женат и счастлив, тебе желаю того же. Есенин».

Бениславская в своем дневнике писала, что Есенин дал ей прочитать эту телеграмму. Она заметила, что «если кончать, то лучше не упоминать о любви» и т. п. Есенин перевернул листок и на обороте написал синим карандашом.

«Я люблю другую, женат и счастлив…» и крупными печатными буквами подписал: «Есенин».

Я думал, что Айседора не получила этой телеграммы, потому что она никогда не была отправлена, но к перепечатанному на машинке тексту Есенина была приклеена квитанция об отправке 13 октября в Ялту телеграммы стоимостью 439 р. 50 к. (дензнаки тех дней). Бениславская вспоминает также о том, как все смеялись над ее телеграммой к Дункан, но «такой вызывающий тон», пишет она, был совсем не в ее духе, все это было лишь «отпугивание и только…»

Кто же такая Галина Бениславская?

Это имя мне довелось прочитать вторично лишь годы спустя, когда ни Есенина, ни Дункан, ни Галины уже не было в живых.

Однажды зимой меня попросили помочь в организации похорон на Ваганьковском кладбище.

После похорон я побрел по расчищенным дорожкам. Неожиданно мне бросилась в глаза надпись на белой дощечке, прикрепленной к высокому массивному чугунному кресту (могила была ограждена такими же мрачными чугунными брусьями):

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

Я никогда не мог заставить себя пойти к этой могиле. Потрясенный самоубийством Есенина, я был не в состоянии выехать из Минска, где проходили гастроли, даже на его похороны. Теперь я рванулся к могиле, провалился в сугроб и ухватился за чугунную ограду соседней могилы, повторявшей в уменьшенных размерах все мрачное оформление могилы Сергея Есенина. На белой дощечке – черная надпись:

ГАЛЯ БЕНИСЛАВСКАЯ

Эта девушка, умная и глубокая, любила Есенина преданно и беззаветно. Есенин отвечал большим дружеским чувством.

Есенин встретился с Бениславской еще до знакомства с Дункан, но никогда не говорил нам о ней. Она же молча пережила весь роман и брак с Дункан и отъезд за границу. Когда Дункан уехала на Кавказ, Есенин (он неверно мне сказал: «Перееду обратно в Богословский») поселился в ее комнате в Брюсовском переулке и даже перевез туда своих сестер Катю и Шуру.

В последние годы жизни Есенина Бениславская, работавшая до этого секретарем газеты «Беднота», целиком посвятила себя издательским делам Есенина.

Сохранилась их большая переписка. Приведу несколько выдержек из писем Есенина к Бениславской.

«Галя, милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного…»[29] – писал Есенин.

Поэт делился с Бениславской творческими планами, посвящал ее в радостные и грустные события своей жизни. «Работается и пишется мне дьявольски хорошо»[30], – читаем мы в одном из писем. А в другом он признается: «Не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия»[31].

Есенин никогда не кривил душой. Любя и ценя Галину как редчайшего своего друга, он в то же время в марте 1925 года написал ей короткое письмо: «Милая Галя! Вы мне близки как друг, но я нисколько не люблю вас как женщину».

Тем не менее Бениславская не покидала его и заботилась о нем. Только, когда после ее телеграммы в Ялту, приведшей к разрыву между Дункан и Есениным, прошло два года, женитьба Есенина на внучке Льва Толстого Софье Андреевне Толстой заставила Бениславскую отойти от него. Этот уход друга Есенин воспринял тяжело.

Галина Бениславская почти через год после смерти поэта – 3 декабря 1926 года – покончила жизнь самоубийством на могиле Есенина и завещала похоронить ее рядом с ним.

Она оставила на могиле Есенина две записки. Одна – простая открытка: «З декабря 1926 года. Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина… Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…» По-видимому, Галина пришла на могилу еще днем. У нее были револьвер, финка и коробка папирос «Мозаика». Она выкурила всю коробку и, когда стемнело, отломила крышку коробки и написала на ней: «Если финка после выстрела будет воткнута в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль – заброшу ее далеко». В темноте она дописала еще одну маленькую кривую строчку: «1 осечка». Было еще несколько осечек, и лишь в шестой раз – прозвучал выстрел. Пуля попала в сердце.

В Крыму Айседора не находила себе места, подолгу гуляла по Ялте и ее окрестностям, стараясь отвлечься от тяжелых мыслей.

Наконец мы выехали в Москву, хотя Крымский совнарком, узнав о приезде Дункан, хотел организовать в Симферополе ее выступление. Но Айседора рвалась в Москву.

На одной из станций я купил свежий номер «Красной нивы». Там было напечатано новое стихотворение Сергея Есенина. Когда я перевел его Айседоре, она воскликнула:

– Это он мне написал!

И сколько мы ее ни убеждали, что уже первые строки стихотворения:

Ты такая ж простая, как все,

Как сто тысяч других в России, —

ясно говорят, что оно не имеет никакого к ней отношения, она упрямо стояла на своем.

Стихотворение это, как мы вскоре узнали, было посвящено артистке Камерного театра Миклашевской, очень красивой женщине, в которую, как говорили, Есенин влюбился.

Глава 13

Снова в Москве. – Цветы от Есенина. – Ужин с рязанскими песнями. – Бюст Есенина работы Коненкова. – «Смешная жизнь, смешной разлад…»

В Москве с Айседорой произошла неожиданная перемена: она замкнулась, об Есенине не говорила ни слова, не искала с ним встреч, внешне казалась спокойной, работала с детьми. Среди новых танцев, которым Айседора учила детей, «ирландская джига» – веселая жизнерадостная пляска на музыку Шуберта. Дункан сама занялась и костюмами для джиги. Короткие туники должны были быть ярко-зелеными.

В венах Айседоры текла ирландская кровь, унаследованная ею от деда.

– В Ирландии, – говорила Дункан, – цвет революции не красный, а зеленый, потому что ирландских революционеров вешали на деревьях… Легендарный Робин Гуд носил на шляпе зеленое перо.

Тогда же Айседора поставила карманьолу. Дети, танцуя, пели карманьолу на французском языке и бросали в публику красные цветы.

Кроме того, у нее возникла идея создать цикл «танцев русской революции». Они и были поставлены в следующем году – на темы старых и новых русских революционных песен. Дополненные потом танцами ирландской, французской, китайской революций, они имели огромный успех во время гастролей по Советскому Союзу, а также во Франции, в Китае, в Северной Америке и в Канаде – всюду, где выступала Московская студия имени Айседоры Дункан.

Но финансовое положение школы было по-прежнему неустойчивое, и Дункан написала письмо Луначарскому. Он просил ее приехать.

Приехали мы раньше назначенного времени. У Луначарского шло совещание. Вдруг двери его кабинета открылись, и оттуда вышла статная и довольно полная женщина. Горделиво и важно ступая, она прошла через приемную к выходу.

– Кто это? – спросила Дункан.

– Замнаркома Яковлева, «левая коммунистка». Она ведает всеми финансовыми вопросами Наркомпроса.

Айседора порывисто поднялась с кресла:

– Идемте! Нам тут нечего делать. Эта женщина носит корсет! Разве она согласится финансировать школу Айседоры Дункан, которая уничтожила корсет во всем мире?

И заставила меня уйти…

Мне пришлось потом рассказать Луначарскому о причине, по которой не состоялся его разговор с Дункан. Он сначала смутился, а потом весело расхохотался. Начался театральный сезон. Первый спектакль Дункан был составлен из произведений Чайковского, программа второго спектакля была вагнеровская.

Я заказал, как это обычно делается, корзину цветов. Это была так называемая «театральная» корзина, имитирующая вазу с живыми цветами, с высокой ручкой.

Зайдя перед началом спектакля в гримировальную, я увидел рядом с заказной огромной корзиной какой-то маленький горшочек с одиноко торчащим цветком. К нему была приколота записка. Я узнал знакомый почерк: буквы не соединялись и были рассыпаны, как зерна: «От Сергея Есенина».

Подавать горшочек на огромную сцену театра было нельзя (ведь именно потому «театральные» корзины и делают такими внушительными). Я просто переколол записку с горшочка на корзину.

После 6-й симфонии и антракта, когда уже шел «Славянский марш», я вдруг услышал шум вблизи сцены и, подойдя к двери, ведущей в кулуары, увидел сквозь квадратный «глазок» такую картину: два милиционера пытались удержать Есенина, который, вырываясь, ударял себя кулаком в грудь, объясняя:

– Я – Дункан!

Сейчас же выйдя к ним, я взял Есенина за руку и потянул к двери. Он обхватил меня руками с такой горячей радостью, с которой, должно быть, утопающий бросается к спасательному кругу.

– Это к вам? – спросил один из милиционеров.

Я утвердительно кивнул головой, а Есенин еще раз как-то по-детски трогательно и обиженно стукнул себя в грудь:

– Я – Дункан!

И тут же радостно и вместе с тем с важностью сообщил:

– Илья Ильич! Я Изадоре цветы послал!

– Знаю, знаю. Но тише! Идет «Славянский марш».

– Я хочу посмотреть Изадору! – заторопился он.

– Пойдемте, но дайте мне слово, что спокойно постоите в первой кулисе, не будете делать Айседоре никаких знаков. Ведь вы знаете Изадору? Она все может. Увидит вас на сцене и бросится к вам.

– Нет, нет! Я буду только смотреть. Я цветы ей послал.

Мы встали в первой кулисе: он – впереди, прижавшись ко мне, я – положив руки на его плечи. Я очень любил его, и в эти минуты у меня было радостное чувство оттого, что я снова его вижу.

Есенин стоял не шевелясь. Вдруг я услышал сильный, свистящий шепот:

– Изадо-о-о-ра! Изадо-о-о-ра!

Заглянув ему в лицо, я увидел сияющие глаза и вытянутые трубочкой губы:

– Изадо-о-о…

– Сергей Александрович! Вы же обещали!

– Не буду, не буду…

«Славянский марш» подходил к финалу. Голова Дункан запрокинута, глаза устремлены ввысь, где парит зловещая двуглавая птица. Труба ревет предсмертным криком. Пошел занавес. И взвился вновь. И опять опустился. Зал грохочет. По радостному лицу Айседоры текут слезы… И вдруг она увидела Есенина.

– О-о-о! Дарлинг! – услыхал я.

Ее обнаженные руки обвили его голову. А он целовал и целовал эти руки…

Сигналов на подъем занавеса я уже больше не давал.

Было решено ехать ужинать на Пречистенку.

– Только и Катя пусть с нами едет, – попросил Есенин.

И увидав, как Айседора настороженно вскинула голову, заторопился пояснить на их своеобразном, но понятном обоим безглагольном диалекте:

– Систра! Систра! Изадора! – и, сжав ей запястья, восторженно продолжал: – Ты знаешь? Катя – это гений! Она такой же артист, как и ты, как Шаляпин, как Дузе!

– Катя? – удивился я.

– Она поет! Рязанские песни! Но как поет! Это чудо! Изадора! Ты должна слышать, как поет Катя!

На Пречистенку отправились большой компанией. Есенин был возбужден, радостен.

– Спой, Катя! – требовал он.

Катя запела. У нее был приятный голосок. Спела она одну русскую песню, припевы которой заканчивались тоненьким вскриком.

Все аплодировали. Петь еще Катя не захотела. Есенин затих в каком-то раздумье, прикрыв ладонью глаза.

Айседора дотронулась до его руки и попросила не пить больше. Он вскочил, стукнул кулаком и отошел от стола. Тут его взгляд упал на стеклянную «горку». На ней стоял его бюст, выточенный Коненковым из дерева.

Есенин пододвинул к «горке» стул, взобрался на него и потянул к себе бюст. Наконец, сдернув его с «горки», спустился на пол. Все молчали. Есенин оглядел нас тяжелыми, потемневшими глазами. Так темнеет синее-синее море перед бурей. Через несколько минут с треском хлопнула дверь. Есенин исчез, зажав под мышкой чудесное творение Коненкова.

Все оцепенели. Я бросился за ним. В коридоре было пусто. Спустился в холодный холл – и там никого не было. Входная дверь была заперта на ключ.

Я заглянул в детскую столовую. Одно окно с зеркальным стеклом было раскрыто. Значит Есенин шагнул через него прямо на тротуар Пречистенки. Впоследствии я спрашивал у него про этот бюст. Он ответил, что потерял и даже не помнит, где.

Через 25 лет, случайно разговорившись с артистом Дарским, тогдашним партнером Мирова, я узнал, что бюст Есенина находится у него. В ту ночь Есенин встретился с ним в какой-то компании и подарил ему «свою голову».

Я тогда же сказал Дарскому, что он должен сдать бюст в Союз писателей. Каким-то образом этот бюст попал потом в Камерный театр, и уж после войны один из актеров этого театра, проживающий в одном доме с А. Л. Миклашевской, сообщил об этом Коненкову, и бюст работы Коненкова, побывавший впоследствии и на его выставке в Париже, находится теперь в Институте мировой литературы имени Горького.

Есенин продолжал бывать на Пречистенке, но интервалы между его приходами становились все более длительными.

Айседора страдала, цеплялась за прежние «холодные решения» и бежала от самой себя, погружаясь в работу.

И все же Айседора ждала Есенина. Уходила гулять, подолгу стояла на углу Воздвиженки, напротив Троицких ворот, смотрела на золотые купола Кремля. Она полюбила Москву, хотя и не знала, конечно, есенинских слов:

Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях,

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах.

Как-то незаметно наступил полный разрыв.

Смешная жизнь, смешной разлад,

Так было и так будет после.

Как кладбище, усеян сад

В берез изглоданные кости.

Вот так же отцветем и мы

И отшумим, как гости сада…

Коль нет цветов среди зимы,

Так и грустить о них не надо.

Есенин не приходил больше на Пречистенку.

Глава 14

Сборы в Берлин. – Шляпный сундук и паук. – Рассказ о гибели детей

Осенью 1924 года Айседора сказала мне:

– В подвале берлинского полпредства еще осталась часть моей нотной библиотеки и другие вещи. Я бы хотела слетать за ними, и было бы хорошо, если бы вы организовали там несколько моих спектаклей.

Я телеграфировал в концертное бюро в Берлине, и Айседора стала готовиться к отъезду. Но у нее не было никакого паспорта: за границей она, как жена Есенина, была вписана в его паспорт, а он остался у Есенина. Я позвонил ему. Паспорт не нашелся.

Галина Бениславская в одном письме к сестре Есенина пишет об этом: «Звонил Шнейдер насчет паспорта» и далее: «Он нужен Айседоре, но паспорта нет, он ведь находится там…» (?)

Хорошо, что еще до этого Айседора подала заявление о желании принять гражданство Советского Союза. На этом основании ей было выдано удостоверение, подтверждающее получение такого заявления. С этим документом она и улетела.

Накануне отъезда она спросила меня, не знаю ли я, где стоит ее шляпный сундук, который она привезла из Лондона.

– Он так и стоит три с лишним года на шкафу в гардеробной.

– Я еду ненадолго, – сказала она, – и много вещей брать с собой не буду. А этот сундук такой легкий, и я уложила бы в него все, что нужно.

С сундука стерли пыль и отнесли его Айседоре. Немного спустя я зашел к ней и увидел ее сидящей на ковре на полу с туфлей в руке. Рядом стоял сундук с откинутой крышкой. Айседора долго молча смотрела на меня какими-то невидящими глазами, потом заговорила:

– Я открыла крышку и вдруг увидела, как по стенкам сундука побежал огромный паук. Я так испугалась, сдернула туфлю и одним ударом убила его! Это было одно мгновение! И вот я думаю… В этом сундуке, может, родился и годами жил паук. Это был его мир, черный и темный. Стихии света паук не знал. Его мир был ограничен углами и отвесными плоскостями. Но это была его Вселенная, за которой не было Ничего или было Неизвестное. Паук жил в этом мире, не зная, что весь он – только шляпный сундук какой-то Айседоры Дункан, которой взбрело в голову лететь в какой-то Берлин! И вдруг в этот его мир хлынуло что-то невиданное, непонятное и ослепляющее! И тут же наступила смерть! Этой высшей неведомой силой, принесшей ему внезапную смерть, была я. Тем неведомым в жизни, которое люди принимают за бога. Может, и мы живем в таком шляпном сундуке?

Рано утром мы уехали на аэродром. Это была та же самая линия Москва – Кенигсберг «Дерулуфта», которой два с половиной года назад Айседора улетала с Есениным. Пилот-немец нервно ходил взад и вперед, размахивая московским тортом, который, как говорили, вез в Кенигсберг своей невесте, и что-то бормотал. Оказывается, он проклинал необходимость лететь с «Isadora Duncan, которая вечно попадает в катастрофы…».

Это было ранним утром, а под вечер, в сумерках, я увидал Айседору, медленно поднимающуюся по мраморной школьной лестнице.

– Айседора! Откуда вы?!

– Вынужденная посадка под Можайском. Летим завтра утром. Прошу вас приготовить мне пакет с двадцатью красными туниками. Я обещала сбросить их завтра можайским комсомольцам. Я с ними провела несколько чудесных часов, пока чинили самолет. Учила их танцу и свободному движению в спиральном построении «Интернационала»! Все под гармонь. Вы уж не пожалейте эти двадцать туник!

– Пилот ругался?

– Ужасно! Представляете? Он считал, что все произошло из-за того, что я была его пассажиркой!

В тот день я видел Айседору последний раз в жизни.

Из Берлина Айседора уехала в Париж. Многое было связано с ним в жизни Айседоры. Здесь она узнала первую любовь. Здесь она стала знаменитостью. Здесь родились ее дети – девочка Дердр и мальчик Патрик. В Париже они погибли. В Париже она почувствовала «начало конца» любви Есенина.

Мы привыкли, что сцены любых театров, клубов, дворцов культуры одеты в «сукна, но мало кто помнит о том, где впервые появились «сукна». Их «изобрел» известный английский режиссер Гордон Крэг. В книге К. С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве» есть глава – «Дункан и Крэг». Крэг и Дункая вместе приезжали в Москву в 1908 году. Гордон Крэг был первым мужем Айседоры Дункан и отцом Дердр.

Патрик родился от второго брака Дункан с Парисом Санже. Так звучала фамилия «Зингер» по-французски. Парис Зингер – так произносится эта фамилия по-русски. Да, отпрыск тех самых Зингеров, чье имя во всем мире связано с изобретением швейной машины.

Этот брак Айседоры с миллионером был браком по любви. Деньги Зингера не интересовали ее.

– Зачем? – сказала она однажды, рассказывая мне о своей жизни. – Деньги текли ко мне, как вода из водопроводного крана. Поверну – потекут. Захочу кон-тракт в Испанию – пришлют! Захочу в Россию – контракт будет!

В Париже он купил для школы Дункан отель «Бельвю». Был создан организационный комитет, в который вошел весь цвет искусства и литературы не только Франции, но и всей Западной Европы. И в честь этого состоялся банкет. Когда уже отзвучали речи и банкет подходил к концу, к Айседоре подошел метрдотель и сказал, что ее спрашивают. Она вышла в вестибюль и очень удивилась, увидав своих детей с няней-англичанкой…

– Что случилось? – заволновалась Айседора, целуя детей.

– Ничего. Мы поехали покататься, и дети очень захотели увидеть вас. Они так просили…

– Поезжайте домой. Я назначила пианисту прийти в студию в Нейи, я позанимаюсь час и приеду домой. Поезжайте…

Она вышла с ними на улицу, сама закутала пледами их ножки. Машина отъехала.

– Я проехала в студию Нейи, – рассказывала мне Айседора. – Пианиста еще не было. Помню, надела белую тунику и, держа в руках коробку с шоколадом, ходила по студии, ела конфеты и думала: я самая счастливая женщина в мире… Я молода, знаменита, у меня такие чудесные дети, муж… Сегодня исполнилась мечта моей жизни. У меня будет школа и театр! И в этот момент в студию вбежал Зингер… Он крикнул: «Дети… умерли!» И упал. Почему тогда я не сошла с ума? Я не могла воспринять то, что он крикнул… Я видела только, что он упал и сейчас умрет, и я бросилась к нему. Может быть, это спасло мой мозг…

Она долго молча плакала…

– Машина с детьми выехала на набережную Сены: наперерез ей выскочило такси. Наш шофер, избегая столкновения, круто свернул к реке… Мотор заглох. Шофер взял ручку, вышел из машины и завел мотор. Вдруг машина двинулась на него прямо к реке… Парапета тогда не было. Шофер отскочил в сторону, машина упала в Сену…

Она опять замолчала, закрыв рукой глаза. Потом снова глухо зазвучал ее голос:

– Пока шофер бился головой о мостовую, пока бегал зачем-то к моей сестре Елизавете, стучал там в дверь… время, время шло! А они были в воде… Через час машину подняли краном. Их отвезли во французский госпиталь. Мне потом говорили, будто девочка моя еще дышала! Если бы я тогда могла быть около них! Силой материнской любви я бы вернула ее к жизни…

После катастрофы Дункан покинула сцену, к тому же она готовилась вновь стать матерью.

– Когда у меня опять родился мальчик, я решила назвать его Патриком в память о погибшем. Я лежала и попросила принести ребенка и положить ко мне. Головка его лежала на моем плече. Я наклонилась над ним и сказала:

«Патрик…» Он открыл большие голубые глаза, вздохнул и умер… Какое же могло быть сердце у этого ребенка, если я носила его под своим сердцем, источавшим страдание.

Я лежала в темноте и слушала, как Парис сколачивает ящик, чтобы похоронить Патрика в нашем садике. Потом вошла Мэри и зажгла лампы. Я попросила ее принести мне какую-нибудь книгу. Незадолго до катастрофы мне принесли неизвестно кем присланную книгу – «Ниобея, оплакивающая своих детей». Я поставила ее на библиотечную полку… Теперь Мэри ваяла первую попавшуюся книгу и подала мне. Это была «Ниобея, оплакивающая своих детей»… Я не мистик и рассказываю вам про эту книгу не без причины. Но вдумываться в это нельзя – тогда сойдешь с ума. Если это правда, то Понсон дю Террайль с его Рокамболем и прочим – бледный выдумщик…

Она взяла сигарету и никак не могла зажечь спичку. Сплошные зеркальные стекла, вставленные в четыре длинных окна ее комнаты, поголубели… Уже рассветало. Айседора долго молчала…

– Вы слышали когда-нибудь о профессоре Дуайене? – вдруг спросила Дункан.

Мне было знакомо это имя. «Операции профессора Дуайена» – так называлась короткая кинокартина, которую демонстрировали после сеансов в первых московских синематографах. Киномеханик объявлял через свое оконце: «Драма в шести частях», или «Сильно комическая», или «Видовая». Чуть ли не два года подряд после сеансов показывали «Операции профессора Дуайена», предупреждая: «Нервных, женщин и детей просят выйти». Дуайен, высокий красивый мужчина с холеной светлой бородой, делал три операции: трепанацию черепа, вырезание рака и еще какую-то…

– Этот самый… – подтвердила Айседора. – У Дуайена была жена, очень красивая, высокая блондинка. Я тогда еще не знала Зингера. Он был неразлучен с женой Дуайена, а тот, видно, не возражал… Зингер строил для него хирургические дворцы, финансировал завод знаменитого шампанского «Дуайен», создавал ему бешеную рекламу. Вот и фильм этот тоже… Потом Зингер оставил жену Дуайена, он полюбил меня. Мы поженились. Очевидно, для Дуайена собственная карьера и финансовое благополучие были дороже жены. Он возненавидел меня. Я всегда чувствовала его ненависть! Это был какой-то средневековый враг.

…Мой шофер после катастрофы ушел от меня. Он купил виллу за 50 тысяч франков… Это была очень, очень большая сумма… Я не могу об этом ни думать, ни говорить…

Дункан сидела бледная, с остановившимися влажными глазами. Две крупные слезы натекли и ровно скатились по мертвенным щекам Айседоры.

– Если бы вы знали то, что я знаю, то мало смеялись бы и много плакали…. – сказала она и тихо прибавила: – Эти слова приписывают, кажется, Магомету…

Мне вспомнились другие слова, написанные Герценом:

«Я хотел бы забросать цветами один женский образ, чтобы на нем не видно было слез…»

И вот теперь Айседора снова была в Париже, где ей предстояло получить еще один тяжелый удар – мою телеграмму о самоубийстве Есенина.

Глава 15

Опять «Англетер». – Кому написано «Письмо к женщине»? – Последние встречи с Есениным. – Катастрофа. – Есенин и «есенинщина». – Встреча с Маяковским. – Смерть Айседоры Дункан

С тех пор как произошел разрыв, я долго не видел Есенина. Мне рассказывали, что видели его в Колонном зале: Есенин простоял долгие часы около гроба Ленина… В апреле он уехал в Ленинград. В это время там была Дункан. Приехал и Камерный театр. Однажды А. Я. Таиров пригласил нас на обед. На обед поехала одна Айседора.

Таиров позвонил писателю Н. Никитину и, приглашая, сказал, что будет Дункан.

Есенин, сидевший у Никитина, слышал этот разговор. К Таирову они приехали вместе.

Есенин, сделав общий поклон, пристроился где-то в конце стола среди артисток Камерного театра. Не дождавшись конца обеда, он исчез.

Никитин пишет в своих воспоминаниях: «…Неужели он приезжал лишь за тем, чтобы хоть полчаса подышать одним воздухом с Айседорой?

Может быть, нам кое-что подскажет отрывок из его лирики тех лет:

Чужие губы разнесли

Твое тепло и трепет тела,

Как будто дождик моросит

С души, немного омертвелой.

Ну, что ж! Я не боюсь его,

Иная радость мне открылась

……………………………..

Так мало пройдено дорог,

Так много сделано ошибок.

Быть может, и этот роман был одной из его ошибок. Быть может, он приезжал в «Англетер», чтобы еще раз проверить себя, что кроется под этой иной радостью… Во всяком случае, я верю в то, что эта глава из жизни Есенина совсем не так случайна и мелка, как многие об этом думали и еще думают…»

Айседора вернулась с обеда задумчивая и молчаливая.

Сказала только, что был Есенин, но быстро ушел.

Через несколько дней мы с Ирмой Дункан уехали в Москву, а Айседора – на гастроли в Белоруссию.

В июне праздновалось 125-летие со дня рождения Пушкина. На торжественном митинге у памятника Пушкину венок к подножию возложил от имени советских писателей поэт Сергей Есенин.

Я стоял довольно далеко, но мне было видно, как Есенин поднялся на ступеньки с цветами и начал громко читать свое новое стихотворение «Пушкину»:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой…

………………………………..

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе…

…Но, обреченный на гоненье,

Еще я долго буду петь…

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Да, он хотел долго жить и долго петь. Это подтверждается многими строками его стихотворений и писем. Свою автобиографию, написанную в том же месяце, он заканчивает такими словами: «Жизнь моя и мое творчество еще впереди».

В последние два года жизни Есенина я редко видел его. Знал, что в июле он снова ездил в Ленинград, потом уезжал в Константиново, а в сентябре уехал на Кавказ, где прожил долго, до конца февраля 1925 года. На месяц возвратился в Москву и снова уехал в Баку. За эти полгода он много писал. На Кавказе созданы «Ленин», «Песнь о великом походе», «Баллада о двадцати шести», «Поэма о 36», «Анна Снегина», «Капитан земли», «Стансы», «Русь уходящая», «Письмо к женщине», «Письмо от матери», «Ответ» и, наконец, «Персидские мотивы» и «Цветы». («На сердце у меня лежит черновик новой хорошей поэмы «Цветы». Это, пожалуй, лучше всего, что я написал», – пишет он Г. А. Бениславской в декабре 1924 года.)

На лекциях о жизни и творчестве Сергея Есенина постоянно задается вопрос: «Кому написано «Письмо к женщине»?.. С этим вопросом неизменно обращались ко мне, когда я выступал с личными воспоминаниями о поэте. И ответ всегда и у всех был один: первой законной жене Сергея Есенина – Зинаиде Николаевне Райх, матери двух детей поэта.

И не вызывала сомнений есенинская строка в «Письме к женщине» – «…живете вы с серьезным умным мужем». Было понятно, что слова эти относятся к В. Э. Мейерхольду, женой которого стала З. Н. Райх, покинувшая поэта.

Однако писатель М. Кочнев утверждает, что это стихотворение адресовано другой женщине, которая выведена в его романе «Оленьи пруды» под именем Татьяны Ястребовой.

В книге М. Кочнева подробно рассказывается о том, как и где Есенин написал Ястребовой «Письмо к женщине» и как ее супруг хвастался, заявляя, что это его «так уважительно» поэт назвал «серьезным умным мужем». Этот герой демонстрирует кресло и столик, за которым Есенин якобы писал «Письмо к женщине», и самый автограф этого стихотворения, и даже ручку, которой оно было написано…

Автор книги восхищается Ястребовой, «стройной, грациозной и гибкой», и устами другого героя романа говорит: «…честь и слава ей, что она зажгла в поэте тот огонь, в котором выплавились неостывающие слова «Письма к женщине»..

Вся эта романтическая «новелла» в романе М. Кочнева не что иное, как выдумка, вряд ли позволительная в художественном произведении, претендующем на достоверное отображение жизни невымышленных героев.

…В октябре 1924 года «Правда» пишет, что «внимание читателей приковывают прекрасные стихи С. Есенина. После долгих и бурных исканий автор пришел к Пушкину».

Позднее в Баку он встречается с С. М. Кировым и М. В. Фрунзе, которым читает свои стихи.

В июне 1925 года он уже снова в Москве. Здесь я и встретил его. Я спускался по Кузнецкому переулку к Петровке, когда около витрин фотографии «Паола», где был выставлен большой портрет Есенина, кто-то остановил меня, схватив за локоть…

– Илья Ильич! Вы уж и видеть меня не хотите?

Передо мной было пригожее, родное и улыбающееся лицо Есенина, его ясные, синие, смеющиеся глаза.

– Очень хочу! – обрадовался я.

И так, держась за мой локоть, он засыпал меня вопросами. Я торопливо отвечал и сам расспрашивал его обо всем. А он рассказывал мне о том, что его, видимо, радовало: «Госиздат» приступил к изданию собрания его сочинений.

В последний раз я встретился с Есениным за полтора месяца до его смерти: со старшими «дунканятами» мы ехали вечером в трамвае, возвращаясь домой после сеанса в кинотеатре «Художественный». У Пречистенских ворот вошло несколько пассажиров. Один из них, в сером пальто и светлой кепке, быстро прошел по вагону к выходу. В это время вагон тронулся, сильно дернув, и пассажира бросило прямо на колени одной из сидящих студиек. Он сконфуженно вскочил на ноги, и тут мы оба схватили друг друга за руки и закричали:

– Сергей Александрович!

– Илья Ильич!

Я смотрел на него, и тревожно ныло сердце: он очень изменился, похудел, как-то посерел, и глаза потускнели. Но улыбка была все та же, подкупающая, чистая, как у ребенка.

– Неужели это они? – радостно спрашивал он, оглядывая «дунканят». – Как выросли! А где Капелька? (так звал он свою любимицу – Шуру Аксенову).

– Вот к ней на колени вы и сели!

Вдруг он сказал:

– А вы знаете? Я женился!

– Знаю.

– Правда, хорошо? Сергей Есенин женат на внучке Льва Толстого!

– Очень хорошо… – ответил я, с печалью глядя на его болезненное лицо.

Много лет спустя сестра поэта, А. А. Есенина, писала в своих воспоминаниях об отношениях между Есениным и С. А. Толстой: «Сергей сразу же понял, что они совершенно разные люди, с разными интересами и разными взглядами на жизнь…»

Трамвай остановился у Дома ученых. Студийки, прощаясь, выходили в переднюю дверь. Простились и мы. На этот раз – навсегда.

Вскоре Есенин поступил на двухмесячное лечение в клинику внутренних болезней I МГУ, но через 26 дней выписался оттуда и через день – 23 декабря – уехал в Ленинград, взяв с собой все свои записки, рукописи, книги. «Есенин ехал в Ленинград не умирать, а работать…» – пишет в своих воспоминаниях друг поэта журналист Устинов.

А с другой стороны, вот история еще одного предсмертного стихотворения Есенина, ранее неизвестного.

Написано оно за несколько дней до смерти на портрете, который Есенин подарил писателю Евгению Михайловичу Рокотову-Бельскому.

Сообщение об этом было прислано в Комиссию по литературному наследию С. Есенина при ССП СССР читателем С. А. Оболенским.

В своем письме в комиссию С. Оболенский пишет:

«…Этот портрет, равно как и портрет А. Блока и Максима Горького, подаренные ими тому же Рокотову, продавались в Ленинграде в букинистическом магазине на Невском около Литейного проспекта, 8–9 лет тому назад. К сожалению, портреты эти были оценены очень дорого (рублей по 250 каждый) и я, за отсутствием свободных денег, ограничился лишь тем, что списал собственноручные надписи С. Есенина и А. Блока. Когда же я на следующий день приехал в магазин с деньгами, все портреты были уже кому-то проданы…»

Вот это стихотворение:

Жене Рокотову

Помнишь наши встречи, споры

и мечты?

Был тогда я молод, молод был

и ты,

Счастье было близко, жизнь

была ясна,

В дни осенней хмури в нас

цвела весна,

Мы теперь устали, нам бы

как-нибудь

Поскорее выбрать ежедневный

путь,

Нам бы поскорее завершить

свой круг…

Разве я не правду говорю,

мой друг?

Сергей Есенин, 23 декабря 1925

Дата написания этого стихотворения в Ленинграде 23 декабря (день отъезда Есенина из Москвы в Ленинград) вызвала сомнения в его подлинности.

Во 2-м издании пятитомника поэта это стихотворение не помещено.

Перед отъездом из Москвы в Ленинград Есенин побывал у всех своих родных, навестил детей – Константина и Татьяну (от первого брака с 3. Н. Райх) и попрощался с ними. Пришел перед самым отъездом и к своей первой подруге – Анне Романовне Изрядновой, когда-то работавшей вместе с Есениным корректором в типографии Сытина. (У Изрядновой рос сын Есенина Юрий, родившийся 21 января 1915 года.)

Когда после смерти Есенина в народном суде Хамовнического района Москвы разбиралось дело о признании этого ребенка сыном поэта, одна из выступавших свидетельниц рассказала, что Есенин перед своей поездкой в Ленинград заходил к своему ребенку. Между свидетельницей и Есениным зашел разговор о том, как быстро старятся люди. Есенин, между прочим, сказал:

– Да, выходит, я уже старый, ведь ему (сыну) уже одиннадцать лет…

Сама А. Р. Изряднова пишет в своих воспоминаниях:

«…В сентябре 1925 года пришел с большим белым свертком в 8 часов утра. Не здороваясь, обращается с вопросом: «У тебя есть печь?» Спрашиваю: «Печь, что ли, что хочешь?» – «Нет. Надо сжечь». Стала уговаривать его, чтобы не жег, жалеть будет после, потому что и раньше бывали случаи, придет, порвет свои карточки, рукописи, потом ругает меня – зачем давала. В этот раз никакие уговоры не действовали, волнуется, говорит: «Неужели даже ты не сделаешь для меня то, что я хочу». Повела его в кухню, затопила плиту, и вот он в своем сером костюме, в шляпе, с кочергой в руках стоит около плиты и тщательно охраняет, как бы не осталось несожженного. Когда все сжег, успокоился, стал пить чай и мирно разговаривать.

На мой вопрос – почему рано пришел – говорит, что встал давно, уж много работал.

Видела его незадолго до смерти. Пришел, говорит, проститься. На мой вопрос, что, почему, говорит: «Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверно, умру». Просил не баловать, беречь сына». (Юрий умер в 1937 году.)

Наняв двух извозчиков на санях, Есенин заехал в Померанцев переулок на Остоженке, где жил в квартире с С. А. Толстой, не поздоровался, не разделся, собрал и уложил в чемодан свои вещи, не простился, уехал в Ленинград и через четыре дня покончил с собой в комнате № 5 гостиницы «Англетер».

Телеграмму о самоубийстве Есенина я получил в Минске, где шли гастроли студии. Трудно даже вспомнить, что все мы пережили.

Айседора была в Париже. Я телеграфировал ей. В январе пришло от Айседоры письмо из Парижа. Она писала:

«…Смерть Есенина потрясла меня, но я столько плакала, что часто думаю о том, чтобы последовать его примеру, но только иначе – я пойду в море…» (это и было потом в Ницце: она именно ушла далеко в море. Ее спасли).

После смерти Есенина Айседора телеграфировала в парижские газеты:

«Трагическая смерть Есенина причинила мне глубочайшую боль. У него были молодость, красота, гениальность. Неудовлетворенный всеми этими дарами, его отважный дух искал невозможного. Он уничтожил свое молодое и прекрасное тело, но дух его будет вечно жить в душе русского народа и в душе всех любящих поэзию. Протестую против легкомысленных высказываний, опубликованных американской прессой в Париже. Между Есениным и мною никогда не было ссор, и мы никогда не были разведены. Я оплакиваю его смерть с болью и отчаянием».

…Осенью 1927 года мы со студией приехали в Крым. Наш тяжелый автобус, выехав из Ялты и покрутив «вокруг» гурзуфской горы «Медведь», вкатился в Алушту и остановился у самого оживленного места курорта – возле автостанции. Я выпрыгнул из автобуса и чуть не наскочил на одиноко стоявшего Маяковского.

Он пожал мою руку с силой абсолютного чемпиона по боксу.

– Отдыхаете в Алуште? – спросил я, потирая руку.

– Нет, приехал. Сегодня тут мой вечер.

– Как? – встревожился я. – Сегодня мы выступаем в курзале.

– Вы аристократы. А я скромно – в санаторном клубике… А вы все с «есенятами»? – сказал он, поглядывая на высыпавших из автобуса девушек, подростков и девочек, составлявших тогда производственную группу школы – студию.

– Вернее, с «дунканятами», – ответил я, – а то «есенята» звучит как «бесенята».

Маяковский смотрел на веселый цветник в одинаковых легких розовых платьях, внезапно выросший на пыльном шоссе.

– Такие «бесенята» если вскочат в ребро, тут тебе и крышка… – пробасил он и тут же добавил: – Жара. Духота. А горло окатить нечем. Продают что-то подкрашенное, – повернулся он в сторону водного киоска.

– Можно здесь пива холодного выпить, – показал я на серый каменный дом напротив, во втором этаже которого помещался единственный ресторан Алушты.

– Мысль правильная. Пойдемте!

Сказал, как команду подал, – нельзя не подчиниться.

Мы поднялись в совсем пустой ресторан, сели за столик и заказали пива.

– Едешь из Ялты, – сказал Маяковский, – видишь то с той, то с другой стороны, как медведь уткнулся мордой в Черное море, чтобы выпить его, и думаешь, как ему осточертело и опротивело пить веками соленую воду…

Маяковский замолчал и вдруг сказал:

– Да… Есенин…

Может быть, он ответил вслух на какие-то свои мысли?

Тут подали пиво. Он налил два стакана, отхлебнул от своего и поставил его обратно на стол. Пиво было теплым, как подогретое.

– Это хуже, чем пойло для гурзуфского медведя.

Мы вышли и распрощались.

Из Крыма студия выехала в Ростов-на-Дону, где в первую же ночь я проснулся от какого-то гула. Даже моя кровать чуть-чуть сдвинулась. Это был отзвук второго, очень сильного землетрясения в Крыму. Мы проскочили через Крым между двумя землетрясениями.

В Донбассе, после спектакля для шахтеров Макеевки, я повел студиек наблюдать за прекрасными движениями вальцовщиков прокатных станов.

Мы молча стояли, застыв в созерцании феерической картины, когда, стараясь перекрыть беспрерывный грохот, гул и рокот, раздался чей-то голос:

– Кто здесь товарищ Шнейдер?

– Я.

– Я начальник местного ГПУ. Сейчас я слушал радио из Москвы: ваша Дункан погибла при автомобильной катастрофе…

Это было 15 сентября 1927 года.

На станции Харцызск я купил «Известия» и сразу увидел заголовок «Смерть Айседоры Дункан» и фото Айседоры, сделанное, очевидно, с портрета, висевшего в моем кабинете.

Мемуары Айседоры Дункан, изданные в 1927 году, оканчивались фразой:

«Прощай, старый мир! Завтра я уезжаю в новый»!

Второй том воспоминаний должен был охватить период ее пребывания в Советской России.

Незадолго до ее смерти в Ницце один из бесчисленных интервьюеров задал ей вопрос:

– Какой период вашей жизни вы считаете величайшим и наиболее счастливым?

– Россия, Россия, только Россия! – ответила Айседора. – Мои три года в России, со всеми их страданиями, стоили всего остального в моей жизни, взятого вместе! Там я достигла величайшей реализации своего существования. Нет ничего невозможного в этой великой стране, куда я скоро поеду опять и где проведу ос-таток своей жизни.

В сентябре 1927 года, за два дня до своей смерти, Дункан начала писать новую книгу. Несколько листов голубоватой, цвета хмурого неба, бумаги, на которой китайской тушью писала всегда Айседора, покрылись стремительными строчками странного ее почерка с буквами то горизонтально, то вертикально удлиненными…

…В тот сентябрьский вечер раскаленный асфальт Promenade des Anglais жарко дышал впитанным за день солнцем. Айседора спустилась на улицу, где ее ожидала маленькая гоночная машина, шутила и, закинув за плечо конец красной шали с распластавшейся желтой птицей, прощально махнула рукой и, улыбаясь, произнесла последние в своей жизни слова:

– Adieu, mes amis! Je vais a la gloire![32]

Несколько десятков секунд, несколько поворотов колес, несколько метров асфальта… Красная шаль с распластавшейся птицей и голубыми китайскими астрами спустилась с плеча Айседоры, скользнула за борт машины, тихонько лизнула сухую вращавшуюся резину колеса. И вдруг, вмотавшись в колесо, грубо рванула Айседору за горло. И остановилась только вместе с мотором.

Мотор у машины был очень сильный, поэтому и удар был необычайной силы: первый же поворот колеса переломил позвоночник и порвал сонную артерию. Прибывший врач сказал:

– Сделать ничего нельзя.

Она была убита мгновенно. Чтобы освободить голову Айседоры, притянутую к борту машины, пришлось разрезать шаль.

Дикая толпа набросилась на искромсанную ножницами шаль и в тупой погоне за талисманами и амулетами из «веревки повешенного», приносящей, по поветрию, счастье, растерзала шаль на клочки.

Эта машина итальянской фирмы «Бугатти» была продана на аукционе в Ницце. Какой-то маньяк счастливо улыбался, когда после разгоревшегося на аукционе ажиотажа машина досталась ему за неслыханную тогда цену в 200 тысяч франков.

Через два часа после катастрофы около студии Дункан в Ницце раздался стук лошадиных копыт. Это везли тело Айседоры из морга домой. Ее уложили на софу, покрыли шарфом, в котором она танцевала, и набросили на ноги пурпурную мантию. Студия наполнилась цветами и множеством зажженных свечей.

Еще в Москве Айседора не раз говорила, чтобы на ее похоронах обязательно играли «Арию» Баха. Ее желание было исполнено, и в Ницце и в Париже играли «Арию» Баха.

Хотя Айседору и не собирались хоронить в Ницце, мэр города, узнав, что среди бумаг Дункан оказалась справка, подтверждающая желание Айседоры принять советское гражданство, заявил, что не разрешит хоронить ее в Ницце.

Утром пришла телеграмма от американского синдиката издательства, подтверждавшего договор на издание мемуаров Айседоры и сообщавшего о переводе через парижский банк денег. Она ждала этих денег, чтобы выехать в Москву.

Голубоватые, цвета хмурого неба, листы бумаги нетронутой стопкой остались лежать на столе Айседоры в Ницце. Страницы о годах, проведенных у нас, не были написаны…

В Париже на гроб Айседоры был положен букет красных роз от советского представительства. На ленте была надпись: «От сердца России, которое скорбит об Айседоре».

На кладбище Пер-Лашез ее провожали тысячи людей. После похорон в течение трех дней шло торжественное траурное заседание в Сорбонне под председательством Эррио. Комитет по увековечению памяти Айседоры принял решение поставить ей в Париже памятник работы Бурделя, но это решение не было осуществлено…

Моя исповедь[33]

Айседора Дункан

Глава 1

Признаюсь, когда мне предложили написать эту книгу, меня объял ужас. Не потому, что моя жизнь была бы менее интересна для читателя, чем любой роман или даже фильм. Я знаю, что если хорошо описать ее, то получилась бы интереснейшая повесть. Загвоздка лишь в том, что надо действительно хорошо описать ее.

Как часто бывает, что человек, странствовавший под экватором и совершавший потрясающие подвиги в борьбе со львами и тиграми, терпит неудачу, пытаясь запечатлеть свои переживания на бумаге, тогда как другой, который никогда не покидал своей веранды, описывает избиение тигров в джунглях так убедительно, что читатель верит, будто автор действительно был в джунглях; он вместе с ним переживает все его страхи, он обоняет запах львов и слышит жуткие звуки, возвещающие о приближении гремучей змеи.

А затем еще одно соображение: как можем мы писать о себе правду? Разве мы знаем ее? В одном образе представляемся мы нашим друзьям; в другом – самим себе; в третьем – нашим возлюбленным. Добавьте сюда образ, который рисуется нашим врагам. Все эти образы различны.

У меня есть все основания предполагать это, ибо мне часто за завтраком приходилось читать газетную критику, в которой говорилось, будто я прекрасна как богиня и гениальна. И только я кончала одну статью, еще с уст моих не успевала сбежать довольная улыбка, как глаза мои уже пробегали следующую газету, где утверждалось, что я лишена всякого таланта, скверно сложена, и лицом – настоящая гарпия.

В скором времени совершенно перестала читать критические отзывы, посвященные мне. Я не могла требовать, чтобы обо мне писали только одно хорошее, а что касается дурного, то оно действовало на меня самым угнетающим и убийственным образом.

В Берлине, например, был критик, который буквально преследовал меня оскорблениями. Между прочим, он однажды написал, что я не только совершенно не музыкальна, но вообще ничего не смыслю в музыке. Тогда я написала ему и пригласила к себе, с целью убедить его в том, что он ошибается. Он пришел и за то время, что мы сидели за столом, я говорила в течение полутора часов о моих теориях насчет зрительных движений, создаваемых с помощью музыки. Вообразите мое изумление и мой конфуз, когда этот человек вдруг достал из кармана слуховую трубку и, приложив ее к уху, сообщил мне, что он совершенно глух и даже с помощью слухового аппарата не в состоянии слышать почти ни звука, сидя в первом ряду партера. Вот каков был человек, мнение которого не давало мне спать по ночам.

Воспоминания сбивчивы, как сны. Даже больше того! Многие из моих снов ярче запечатлелись у меня в памяти, чем действительные факты. Жизнь – это сон, и надо радоваться, что это так, ибо, в противном случае, кто в состоянии был бы вынести весь свой жизненный опыт? Возьмем для примера потопление госпитального судна «Луизитания». Ведь подобная катастрофа должна была бы оставить на веки вечные отпечаток неописуемого ужаса на лицах тех людей, которым пришлось вынести это, – а между тем, мы встречаем их веселыми, счастливыми и улыбающимися. Нет, только в романах с людьми происходят внезапные метаморфозы. В будничной жизни главная основа человеческого характера всегда остается неизменной, даже после самых жутких переживаний. Возьмите, например, многочисленных русских князей, которые потеряли все, что у них было и, тем не менее, вы можете в любой вечер встретить их на Монмартре, где они так же беспечно пируют в обществе хористок, как и до революции.

Вот сейчас, лежа в постели, я пытаюсь проанализировать то, что мы называем памятью. Я всем своим существом ощущаю зной полуденного солнца. Я слышу голоса детей, резвящихся в соседнем парке. Я чувствую тепло своего собственного тела. Я смотрю на свои босые ноги и вытягиваю их, на мягкую округлость груди, на свои руки, которые никогда не находятся в состоянии покоя и не устают беспрерывно проделывать легкие ритмичные движения, и я полностью отдаю себе отчет в том, что в течение вот уже двенадцати лет вынашиваю в своей душе бесконечную муку, безумную усталость; что эти руки, которые я подношу к лицу, были отмечены неизбывным горем; что эти глаза редко бывают сухими, когда я остаюсь наедине с собой. В течение двадцати лет слезы не перестают струиться из моих глаз, – с того самого дня, когда я была вдруг разбужена жутким криком и увидела перед собой Л., который точно смертельно раненый, кричал: «Дети убиты! Дети убиты!».

Я помню, что мною овладела тогда какая-то странная слабость, и в горле у меня было такое ощущение, точно я проглотила горячие уголья. Я никак не могла ничего сообразить. Я ласково заговорила с Л., стараясь успокоить его. Я сказала ему, что это невозможно. А потом явились еще люди, но я никак не могла понять, что такое происходит. А затем я увидела человека с черной бородой, которого мне представили, как доктора, и он сказал: «Это неправда. Я спасу их».

Я поверила ему. Я хотела пойти вместе с ним, но меня удержали. Я потом узнала, что меня не пустили потому, что уже не было надежды на спасение моих детей. Окружающие боялись, что удар сведет меня с ума, но я в эти минуты находилась как бы в состоянии полного транса. Я видела, что все вокруг меня рыдают, а я не только не плакала, но даже, наоборот, испытывала желание каждого утешить. И теперь, бросая взгляд назад, я совершенно не в состоянии понять, в каком состоянии находился мой разум. Ведь речь шла о моих единственных двух детях!

Только дважды в жизни вырывается из груди матери крик, исходящий из самой души – первый при рождении, второй – при смерти. И когда я почувствовала в моих руках маленькие застывшие ручонки, которые никогда уже не в состоянии будут ответить на пожатие, я услышала свои собственные крики, – те же, которые я слышала, когда рожала их. Почему «те же», раз один из них выражает собою непревзойденную радость, а другой – беспредельное горе? Не знаю почему. Знаю только, что это один и тот же крик. Возможно, что во всей вселенной существует только один Великий Крик, и в нем выражаются и горе, и радость, и восторг, и агония, – материнский крик творчества!

Характер младенца уже вполне определяется, по-моему, в утробе матери. Перед тем, как я родилась, моя мать очутилась в трагическом положении и переживала ужасную душевную муку. Она ничего не могла есть и только в состоянии была глотать холодные устрицы, запивая их замороженным вином. И если меня спрашивают, когда я начала танцевать, я отвечаю: «Вероятнее всего, в утробе матери – под действием устриц и шампанского, которые служат пищею самой Афродите».

Моя мать переживала в то время такую трагедию, что часто говорила: «Ребенок, который родится, без всякого сомнения будет «ненормальным». Она точно ожидала появления какого-то маленького чудовища. И действительно, едва я появилась на свет, как начала размахивать и ножками, и ручонками, что заставило мою мать воскликнуть: «Вот видите, я была права! Этот ребенок форменный сумасшедший». Но впоследствии, когда меня, еще младенца, ставили на середину стола, я развлекала всю семью и друзей, танцуя под любую музыку.

Мое первое воспоминание – это пожар. Помнится, как меня из какого-то окна сбросили вниз в объятия полицейского Мне, должно быть, было года два-три, но я явственно помню, как хорошо и уютно я чувствовала себя на руках полицейского среди всеобщего возбуждения, диких криков и зловещего пламени, и ручонки мои обвились вокруг его шеи.

Я слышу, как мать моя кричит, совершенно не владея собою: «Мои мальчики! Мои мальчики!» Я вижу, как толпа удерживает ее, не позволяя броситься в пылающее здание, в котором, будто бы оставались еще моих двое братьев. А потом, я помню, мы нашли обоих мальчиков в каком-то трактире, где они, сидя на полу, натягивали чулки и башмаки. Затем нас усадили в экипаж, и вскоре я уже очутилась где-то на прилавке и пила горячий шоколад.

Я родилась вблизи моря и впоследствии заметила, что все важные события в моей жизни были связаны с морем. Точно так же, как мои первые представления о ритмичном движении, о танце, без всякого сомнения, явились результатом наблюдения за ритмом волн.

Я убеждена, что в жизни ребенка играет огромную роль вопрос, где он родился – у моря, или в горах. Море всегда влекло меня к себе, между тем как в горах я не перестаю испытывать какое-то тягостное ощущение. Почему-то горы внушают мне с особенной силой мысль о том, что я пленница, прикованная к земле. Глядя на их верхушки, я не испытываю восхищения туриста, мне только хочется перескочить через них, и куда-нибудь убежать. Моя жизнь и мое искусство родились у моря и от моря.

Я должна быть благодарна судьбе за то, что моя мать была бедна. Она не могла содержать нянек и гувернанток, и этому я обязана возможностью выражать свободно свою мысль и свою волю, и никогда не теряться. Моя мать зарабатывала хлеб уроками музыки, которые она давала в домах своих учениц. Она уходила из дому на целый день и возвращалась лишь поздно вечером. Как только мне удавалось убежать из школы-тюрьмы, я чувствовала себя свободной. Тогда я бродила одна по берегу и целиком отдавалась во власть фантазии. Как жаль мне детей, которых я вижу в сопровождении бонн и гувернанток, детей, о которых вечно заботятся, чистенько одевают и с которых не спускают глаз. Какие шансы в жизни могут быть у них впоследствии?

Моя мать была слишком занята, чтобы ломать себе голову над опасностями, которые могли бы низринуться на головы ее детей, а потому и я, и мои двое братьев были предоставлены сами себе и своим бродяжническим инстинктам, порою завлекавшим нас в такие приключения, что наша бедная мать обезумела бы от тревоги, если бы имела о них понятие. К счастью, она оставалась в блаженном неведении. И я утверждаю, что это было так же счастьем для меня, ибо именно этому дикому, свободному детству, не знавшему помехи на каждом шагу, обязана я вдохновением танца, мною созданного, так как он, в сущности, был выражением этой свободы. Я никогда не была подвержена беспрерывной пытке окриков «не смей», которыми отравлена юность большинства детей.

Мне было всего пять лет, когда я начала посещать городскую школу. Мне кажется, что моя мать солгала о моем возрасте, так как ей необходимо было куда-нибудь отправлять меня по утрам. По твердому моему убеждению еще в раннем детстве начинает определяться то, что ждет человека в дальнейшей жизни. Я считаю, что с самого детства я была танцовщицей и мятежницей. Моя мать, воспитанная в благочестивой ирландской семье, оставалась ярой католичкой до того дня, когда обнаружила, что мой отец далеко не такое совершенство, каким она всегда считала его. Она развелась с ним и не побоялась уйти из дому с четырьмя детьми, не имея ни гроша за душою. Но вместе с тем она потеряла всякую веру и из католички превратилась в абсолютную атеистку. Она сделалась последовательницей Боба Ингерсоля[34], произведения которого часто читала нам вслух.

Между прочим, она стала внушать нам, что всякая сентиментальность – сплошной вздор, а также сказала мне, тогда еще малютке, что Санта Клаус простая выдумка. В результате, я во время рождественских праздников в школе, когда учительница начала раздавать детям конфеты и пряники, – которые, якобы, принес Санта Клаус – встала и торжественно сказала:

– Я не верю вам. На свете нет никакого Санта Клауса!

Учительница была буквально ошеломлена и ответила:

– Конфеты и пряники только для тех детей, которые верят в Санта Клауса.

– В таком случае не нужно мне ваших конфет! – заявила я.

Учительница самым неблагоразумным образом впала в ярость и, желая дать пример другим детям, приказала мне выйти вперед и сесть на пол. Я вышла вперед, повернулась к классу и произнесла первую из своих знаменитых речей.

– Я не желаю верить всякому вздору! – крикнула я. – Моя мама говорит, что она слишком бедна, чтобы изображать Санта Клауса. Это только богатые могут делать вид, будто Санта Клаус приносит их детям подарки.

В ответ на это учительница схватила меня за плечи и сделала попытку силою посадить на пол. Но я изо всех сил напрягла свои ножки, крепко вцепившись в нее, и ей удалось лишь несколько раз приподнять меня и стукнуть ногами о пол. Убедившись, что ничего со мною не поделаешь, она поставила меня в угол, но даже там я повернула голову и через плечо продолжала кричать:

– Нет никакого Санта Клауса!

Тогда учительница была вынуждена отправить меня домой.

По дороге домой я все еще не переставала кричать:

– Нет никакого Санта Клауса!

Я долго не могла превозмочь чувство страшной несправедливости по отношению ко мне, – меня лишили сластей и наказали лишь потому, что я сказала правду. Когда я рассказала об этом матери, она ответила мне:

– Конечно, нет никакого Санта Клауса и нет никакого бога. Есть только твой собственный разум, который может помочь тебе.

И вечером я сидела на ковре у ее ног и она читала нам Ингерсоля.

Мне кажется, что общее образование, которое ребенок в мое время получал в школе, было совершенно бесполезным, Я помню, что в классе меня либо считали удивительно умной, и я оказывалась тогда во главе, либо же наоборот, слыла безнадежно глупой и оказывалась в самом хвосте. А между тем все зависело от того, давала ли я себе труд хорошенько зазубрить то, что нам приказывали зазубривать. Но я не имела ни малейшего представления о том, чему меня заставляют учиться. Независимо от того, какого мнения были обо мне учительницы, время в классе тянулось для меня мучительно долго, и я с тоскою следила за часами, ожидая когда же, наконец, пробьет три, и мы будем свободны. Мое настоящее образование происходило вечером, когда моя мать играла нам Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта, Шопена, или же читала нам Шекспира, Шелли, Китса или Бернса. Вот эти часы были для нас волшебными. Мать читала нам почти все наизусть, и я, подражая ей, однажды продекламировала в школе во время какого-то празднества монолог Антония, наэлектризовав всех слушателей, несмотря на то, что мне было всего лишь шесть лет.

Зато в другой раз, когда учительница предложила каждому из нас написать историю своей жизни, мое сочинение начиналось следующим образом:

«Когда мне было пять лет, мы жили в коттедже на Двадцать Третьей улице. Не имея возможности внести квартирную плату, мы не могли дольше оставаться там и переехали на Семнадцатую улицу. В скором времени, однако, наши средства совсем истощились, и мы перебрались на Двадцать Вторую улицу. Но и там нам не позволили жить спокойно, и пришлось перебраться на Десятую улицу».

Приблизительно в том же духе продолжалась моя автобиография. Сплошь переезды с квартиры на квартиру. Когда я встала и начала читать вслух, учительница ужасно рассердилась. Она решила, что я разыгрываю ее, и отправила меня к начальнику школы, а тот послал за моей матерью. Когда мать прочла мое сочинение, она разрыдалась и уверила начальника школы, что это, к сожалению, сущая правда.

Я надеюсь всей душой, что школы переменились с тех пор, как я была маленькой девочкой. В моих воспоминаниях о методах обучения в городских школах красной нитью проходит какое-то бесчеловечное непонимание детей. Я также помню, как тяжело было мне сидеть неподвижно на твердой скамье с пустым желудком или же с ногами холодными от пропускавших воду башмаков. Учительница представлялась мне чудовищем, которое только и думает о том, как бы побольше мучить нас.

Но я не помню, чтобы я когда-нибудь страдала от нищеты, царившей у нас в доме. Там мы принимали это, как нечто должное, как нечто бывшее в порядке вещей. Вот только в школе я страдала невыносимо. Для самолюбивого и впечатлительного ребенка школьная система, какой я ее помню, была унижением или наказанием. Я помню, что все мое существо возмущалось против этого.

Мне было лег шесть, не больше, когда моя мама однажды вернулась домой и увидела такую картину: я собрала на нашей улице с полдюжины ребят, из которых ни один не держался твердо на ногах, рассадив их на полу полукругом, и стала обучать их ритмично размахивать руками. Когда мама спросила меня, что это значит, я серьезным тоном ответила, что это моя школа танцев. Это очень развеселило ее, и она села за рояль и стала играть нам. «Школа» продолжалась и стала до-вольно популярной. Спустя некоторое время маленькие крошки, жившие по соседству, начали заходить к нам, и их родители платили нам, – конечно, мизерные суммы, – за обучение их детей. Таково было начало занятий, которые впоследствии приносили мне большие деньги.

Когда мне исполнилось десять лет, у меня было уже столько учениц, что я начала уговаривать мать не заставлять меня ходить в школу, так как это совершенно бесполезная трата времени. Я могла зарабатывать деньги в те часы, которые просиживала в классе, а в то время деньги казались мне чем-то чрезвычайно важным. Я зачесала волосы, как взрослая, собрав их узлом на макушке головы, и стала говорить, что мне шестнадцать лет. Благодаря тому, что я была очень высока для своего возраста, все верили мне. Моя сестра Элизабет, воспитывавшаяся у бабушки, впоследствии стала жить с нами и начала принимать участие в обучении детей танцам. Спрос на нас был так велик, что в скором времени мы уже обучали детей в наиболее зажиточных домах Сан-Франциско.

Глава 2

Моя мать ушла от моего отца, когда я была еще грудным младенцем, и я, естественно, не знала его. Однажды я спросила у одной из моих теток, был ли у меня когда-нибудь отец, на что та ответила: «Твой отец был сущий дьявол и он загубил жизнь твоей матери». И с тех пор я рисовала себе отца с рогами и с хвостом, каким изображают дьявола в сказках, и когда другие дети говорили про своих отцов, я молчала.

Мне было лет семь, и мы жили в двух почти совершенно пустых комнатах где-то на третьем этаже, когда однажды раздался звонок и я пошла открывать дверь. Я увидела очень красивого джентльмена в цилиндре.

– Не можете ли вы указать квартиру миссис Дункан? – спросил он.

– Я дочь миссис Дункан, – ответила я.

– Так это и есть моя курносая принцесса, – сказал странный джентльмен, называя меня прозвищем, данным мне, когда я была ребенком.

Он вдруг поднял меня и стал покрывать мое лицо поцелуями, а из глаз его брызнули слезы. Я была чрезвычайно изумлена и спросила, кто он такой. На это он сквозь слезы ответил:

– Я твой папа.

Я пришла в восторг от подобной вести и помчалась сообщить об этом остальным членам семьи.

– Там пришел человек, который говорит, что он мой отец.

Моя мать поднялась, страшно бледная и взволнованная, и, выйдя в соседнюю комнату, заперлась на ключ. Один мой брат залез под кровать, другой – спрятался в чулан, а с моей сестрой сделалась ужасная истерика.

– Скажи ему, чтобы он уходил! Скажи ему, чтобы он уходил! – неслось со всех сторон.

Я была невероятно изумлена. Будучи, однако, вежливой девочкой я вышла в коридор и сказала:

– Моя семья себя очень плохо чувствует сегодня и не может вас принять.

Незнакомец тогда взял меня за руку и предложил пройтись с ним.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Я семенила ножками, окрашенная мыслью, что этот красивый джентльмен – мой отец, а главное, что у него нет ни рогов, ни хвоста, с которыми я воображала его.

Отец повел меня в кафе и угостил мороженым и пирожными. Я вернулась домой в восторженном состоянии духа, но нашла всех родных в чрезвычайно подавленном настроении.

– Он очаровательный джентльмен и завтра снова вернется и опять угостит меня мороженым, – заявила я.

Но мама категорически отказывалась повидаться с ним, и мой отец через некоторое время вернулся в Лос-Анджелес, к своей другой семье.

После этого я ничего не слыхала про него в течение нескольких лет. Внезапно он вновь появился. На этот раз моя мать достаточно смилостивилась и согласилась принять его. И отец предоставил в наше распоряжение прекрасный дом, в котором были огромные комнаты для танцев, а во дворе имелась также теннисная площадка. Неподалеку находились амбар и ветряная мельница. Подобная щедрость объяснялась тем, что отец в четвертый раз составил себе состояние. Уже три раза до этого он богател и каждый раз терял все до последнего цента. Но и четвертое состояние с течением времени последовало за первыми тремя, а вместе с тем исчез и дом, в котором мы жили. Но зато мы хоть несколько лет прожили спокойно в этом убежище.

Я видела время от времени отца перед его последним банкротством, узнала, что он, между прочим, поэт и очень полюбила его. Среди его стихотворений было одно, в котором он предсказывал всю мою карьеру.

Я потому рассказываю здесь про моего отца, что эти впечатления раннего детства имели большое значение для моей жизни в дальнейшем. С одной стороны, я пичкала свой мозг сентиментальными романами, а между тем, с другой, я имела возможность наблюдать в жизни практическую сторону брака. Все мое детство, казалось, находилось под черной тенью этого таинственного отца, о котором никто не хотел говорить, и этого ужасного для того времени слова «развод», глубоко засевшего в моем впечатлительном мозгу. Не имея возможности спросить у кого-нибудь о подобных вещах, я пыталась сама разрешить все свои сомнения.

Большинство романов, мною прочитанных, кончалось счастливым браком и блаженством, о котором незачем было больше писать. Но бывали также исключения. Так например, в романе Джордж Эллиот «Адам Бид» есть девушка, которая не вышла замуж, но тем не менее родила ребенка. Конечно, на голову матери сваливается ужасный позор. Меня глубоко возмутила подобная несправедливость по отношению к женщине, и, проводя параллель между этой повестью и супружеской жизнью моих родителей, я твердо решила, что всегда буду бороться против брака, во имя эмансипации женщин, за право каждой женщины иметь столько детей, сколько ей угодно, независимо от чьих-либо указаний.

Вы скажете, конечно, что это весьма странные мысли для маленькой девочки двенадцати лет. Но уж так сложились обстоятельства моей жизни, что я рано созрела. Я даже не поленилась заглянуть в законы о браке и пришла в страшное негодование, убедившись до чего положение американской женщины близко к рабству. Я начала внимательно присматриваться к лицам замужних приятельниц моей матери, чувствуя, что на каждой из них лежит клеймо рабыни. Я поклялась, что никогда не позволю себя унизить и довести до этого постыдного состояния. Я свято сдержала эту клятву, хотя это стоило мне разрыва с матерью и всеобщего осуждения.

Одно из самых прекрасных достижений советского правительства – это полный отказ от института, так называемого, законного брака. Когда двое граждан Советской России хотят жить вместе, они, при желании, только расписываются в книге записей гражданских актов, причем эта подпись ни к чему никого не обязывает, и каждый из них волен в любой момент идти, куда ему угодно. Вот только такой брак является единственно мыслимым, на который согласится свободомыслящая женщина, и это единственная форма брачного контракта, под которой я когда-либо дала бы свою подпись.

В настоящее время, надо полагать, мои идеи не расходятся с идеями любой свободомыслящей женщины, но двенадцать лет тому назад мой отказ вступить в законный брак и мое утверждение, что каждая женщина имеет право рожать детей без чьего-либо благословения, вызвало немало толков. Многое изменилось с тех пор, и в нашем мышлении произошла важная революция. Всякая женщина согласится со мною, что этика законного брака является чем-то совершенно абсурдным для свободомыслящего человека. И если, вопреки всему этому, многие женщины все же покоряются и продолжают выходить замуж, то лишь потому, что у них не хватает отваги постоять за свои убеждения. Но просмотрите списки бракоразводных процессов за последние десять лет, и вы убедитесь, насколько я права. Многие женщины, которым я проповедовала учение свободной любви, задавали мне вопрос: «Но кто же, в таком случае, будет содержать детей?» Сдается мне, что если брачная церемония нужна для того, чтобы обеспечить ребенку вынужденную поддержку со стороны отца, то вы выходите замуж за человека, заранее подозревая, что он при других обстоятельствах отказался бы содержать своих детей.

Согласитесь, что это довольно гнусное положение вещей. Иными словами, вы выходите замуж за человека, в котором уже заранее предполагаете негодяя. Но я вовсе не такого плохого мнения о мужчинах и не хочу допускать мысли, что большинство из них негодяи.

Благодаря матери, все наше детство было, я бы сказала, насыщено музыкой и поэзией. Вечером она садилась за рояль и подолгу играла нам. У нас не было каких-либо установленных часов, в которые полагалось бы ложиться спать или вставать. Точно также мы не были подчинены какой-либо дисциплине. Мне даже кажется, что моя мать временами забывала про нас. Она совершенно уходила в свою музыку и поэзию и едва отдавала себе в такие минуты отчет о том, что делается вокруг нее. Между прочим, одна из ее сестер, наша тетя Августа, была очень талантливая женщина. Она часто приезжала к нам и устраивала у нас спектакли. Она была удивительно красива, с черными глазами и с черными, как вороново крыло, волосами, и я, как сейчас, помню ее в коротких бархатных штанах в роли Гамлета. У нее был прекрасный голос, и она, без сомнения сделала бы блестящую сценическую карьеру, если бы ее родители не смотрели на все, имевшее отношение к театру, как на порождение дьявола.

Только теперь я понимаю, что вся ее жизнь была загублена американским пуританизмом. Первые поселенцы-пионеры привезли с собою в Америку свой дух, который навсегда оставил след о себе. Сила их характера оказала свое действие, и это проявилось в укрощении как диких индейцев, так и диких животных. Но, увы, они пытались укротить также и самих себя, и, в смысле художественном, это привело к самым трагическим результатам.

Уже в раннем детстве тетя Августа находилась под гнетом этого пуританского духа. Ее красота, ее непосредственность, ее дивный голос, – все пошло насмарку. Я часто задумывалась над вопросом, под влиянием чего могла у людей вырываться фраза: «Я предпочту видеть мою дочь в гробу, чем на сцене!» В наше время, право, совершенно немыслимо понять подобную психологию.

Я полагаю, что, благодаря нашей ирландской крови, мы, дети, постоянно бунтовали против этой пуританской тирании. Первым результатом переселения в большой дом, предоставленный нам внезапно разбогатевшим отцом, было открытие театра в амбаре. Идея принадлежала моему брату Августину. Я хорошо помню, что он отрезал кусок шкуры, лежавшей в гостиной, когда понадобилась борода для одного из героев, которого он так реалистически изображал, что я заливалась слезами, наблюдая за ним из «партера». Маленький театр разросся и вскоре прославился по всему околотку. Впоследствии это навело нас на мысль устроить турне по побережью. Я танцевала, Августин декламировал, после чего мы общими усилиями разыгрывали комедию, в которой участвовали также Элизабет и Реймонд. Несмотря на то, что мне в то время было лишь двенадцать лет, а остальные были лишь немного старше, эти поездки имели блестящий успех.

Доминирующей чертой моего детства было постоянное возмущение против узости взглядов общества, среди которого мы жили, против вечных ограничений во всем, и во мне с каждым днем все сильнее становилось желание умчаться к чему-то такому, что представлялось мне просторным и свободным. Я часто произносила длинные речи моим родным и всегда кончала одним и тем же: «Мы должны уехать отсюда. Здесь мы никогда ничего не добьемся».

Я была самой отважной во всей семье; когда у нас совершенно нечего было есть, я вызывалась идти к мяснику. Мне каждый раз удавалось уговорить его дать нам мяса в долг. И я же отправлялась в булочную и уговаривала владельца отпустить нам хлеба. Мне эти экспедиции доставляли огромное удовольствие, особенно, когда они давали благоприятные результаты, а в большинстве случаев так оно и было. Я, приплясывая, шла домой, гордо неся свою добычу и чувствуя себя рыцарем с большой дороги. Это принесло мне в последствие много пользы, так как, научившись иметь дело со всеми этими свирепыми мясниками, я усвоила технику обхождения с не менее свирепыми антрепренерами.

Помню, однажды, – я была тогда еще совсем ребенком, – я вернулась домой и нашла мать в слезах. Она что-то такое связала для одного магазина, но там отказались принять ее работу. Я взяла у нее корзинку, надела на голову одну из ее вязаных шапочек, на руки – рукавички тоже ее работы и, переходя из дома в дом, предлагала свой товар. Я все распродала и принесла матери вдвое больше того, что она получила бы в магазине.

Когда я слышу о каком-нибудь отце, который трудится с целью оставить детям побольше денег, я задумываюсь над вопросом, понимает ли он, что тем самым он отнимает у своих детей весь смысл жизни. Каждым лишним долларом, что он оставляет им, он делает их более слабыми, и лучшее наследство, которое человек может оставить своим детям, это – предоставить им самим строить свою жизнь, научить их держаться на собственных ногах. Наши уроки танцев часто приводили нас в дома наиболее зажиточных обитателей Сан-Франциско, но я нисколько не завидовала жизни богатых детей. Напротив, мне было жаль их. Я была поражена тем, до чего мелочно и бессмысленно их прозябание, и, по сравнению с этими детьми миллионеров, моя собственная жизнь казалась мне в тысячу раз содержательнее.

Наша слава, как учителей танцев, все росла. Мы называли это новой системой танцев, но в действительности в этом не было абсолютно никакой системы. Я следовала за своей фантазией и импровизировала, показывая детям все, что приходило мне в голову красивого. Одним из первых моих танцев была поэма Лонгфелло «Стрелу пустил я в поднебесье». Я декламировала это стихотворение и показывала детям, как комментировать его смысл жестами и ритмичными движениями. По вечерам моя мать играла нам, между тем как я придумывала танцы. Одна старая, милая дама, часто приходившая скоротать с нами вечерок и жившая одно время в Вене, говорила, что я напоминаю ей знаменитую балерину Фанни Эльслер. «Айседора будет второй Фанни», – говорила она, и это еще с большей силой разжигало во мне честолюбивые мечты. Она посоветовала моей матери повести меня к одному знаменитому балетмейстеру в Сан-Франциско, но его уроки мне не понравились. Когда он приказывал мне подняться на носки, я спрашивала его: «Зачем?» А когда он отвечал: «Потому что это красиво», я с своей стороны заявляла, что это безобразно и совершенно неестественно. После третьего урока я покинула его класс и уже больше не возвращалась. Грубая и деревянная гимнастика, которую он называл танцами, только разбередила мою заветную мечту. А мечтала я о совершенно ином танце. Я не знала точно, в чем он будет заключаться, но я протягивала руки к какому-то невидимому миру, в который, чудилось мне, я смогу проникнуть, если только найду ключи от него.

Мое искусство было уже во мне, когда я была маленькой девочкой, и благодаря героическому духу моей матери, оно не осталось заглушенным. Мое мнение таково: уже ребенком нужно взяться за то, что является истинным призванием человека. Много ли есть родителей, которые понимают, что, давая своим детям, так называемое, образование, они только засоряют их умы всякими пошлостями, лишая возможности создать что-нибудь оригинальное и прекрасное. Но, по-видимому, иначе не может быть, ибо, в противном случае, откуда взялись бы те тысячи людей, без которых немыслима организованная жизнь современного мира.

У моей матери было четверо детей. Возможно, что путем давления на нас ей удалось бы превратить нас в практичных граждан. Случалось, что она плакалась: «Почему из всех четырех ни один не может быть практичным человеком? Почему все четверо должны быть служителями искусства?» Но именно ее собственный дух, тревожный и прекрасный, сделал нас служителями искусства. Моей матери не было ровно никакого дела до богатства, и нас она тоже учила смотреть с презрением на всякую собственность, вроде домов, дорогой мебели и всего прочего. Следуя ее примеру, я ни разу, кажется, в жизни не нацепила на себя какой-либо драгоценности. Она не переставала повторять нам, что это все мишура и вздор.

Расставшись со школой, я целиком ушла в чтение. В Окленде (где мы жили в то время) была библиотека, но даже, когда нам случалось жить на расстоянии многих миль от библиотеки, я не ленилась бегать туда за книгами, танцуя и прыгая по дороге. Заведующей Оклендской библиотекой была прекрасная женщина, поэтесса Ина Кулбрит. Она поощряла мое чтение, и мне кажется, что ей доставляло удовольствие, когда я просила какую-нибудь хорошую книгу. У нее были изумительные глаза, светившиеся огнем и страстью. Впоследствии я узнала, что мой отец одно время был без ума от нее. По-видимому, она-то и была поглощающей страстью его жизни, и, возможно, что невидимые нити притянули меня к ней.

Я читала в то время произведения Диккенса, Теккерея, Шекспира и множество других романов, и хороших и плохих, и стоящих и всякую дрянь, одним словом, я глотала все, что попадалось под руку. Я просиживала ночами и читала до самой зари – при свете огарков, которые я собирала на задворках в течение дня. Я также принялась писать роман, а одно время издавала даже целую газету, причем мне принадлежала и передовица, и хроника, и фельетон, и все остальное. А вдобавок к этому я вела дневник, для которого специально изобрела секретный язык, так как у меня в то время был «великий секрет». Я была влюблена!

Помимо преподавания танцев маленьким детям, я и сестра стали принимать также учеников постарше и обучали их так называемым салонным танцам – вальсу, мазурке и тому подобному. Между прочим, у нас оказалось также двое молодых людей среди учеников. Один – врач, другой – химик, на редкость красивый мужчина с изящным именем Вернон. Мне было в то время одиннадцать лет, но я казалась значительно старше, благодаря моей прическе и длинной юбке. Я записала в дневнике, что страстно, безумно влюблена. Возможно, что это так и было. Не знаю, догадывался ли об этом Вернон, я же в детстве была слишком робка, чтобы открыть свою тайну. Мы ходили с ним на балы, где он танцевал почти исключительно со мной, а по возвращении домой я сидела до утра и записывала в дневнике трепет, который я испытывала «кружась в его объятиях».

В течение дня Вернон работал в лаборатории при аптеке, и я часто проделывала много миль, лишь бы пройти мимо аптеки и взглянуть на него. Иногда я набиралась храбрости, заходила и здоровалась с ним. Однажды я узнала, где он живет, и по вечерам стала удирать из дому, часами простаивая под его окнами. Эта страсть продолжалась целых два года и, надо полагать, что я изрядно страдала от нее. А по прошествии двух лет Вернон сообщил мне, что в скором времени женится. Я излила всю муку наболевшей души своему дневнику и хорошо помню день, в который он венчался, и то, что я испытывала, когда он шел к алтарю под руку с какой-то некрасивой девушкой. После этого я уже больше не встречала его.

Но совсем недавно, когда я в последний раз выступала в Сан-Франциско, ко мне в уборную вошел джентльмен с совершенно белой головой, но с удивительно молодым и прекрасным лицом. Я тотчас же узнала его. Это был Вернон. Я подумала, что после стольких лет могу рассказать ему о страсти моей юности. Я была уверена, что это позабавит его, а он, между тем, точно перепугался и начал рассказывать про свою жену, которая была еще жива и которой он оставался всегда верен. Как просто другие люди умеют устраивать свою жизнь.

Это была моя первая любовь. Я была «безумно влюблена» и, мне кажется, что с тех пор не было дня, чтобы я не была безумно влюблена. Даже теперь я только начинаю оправляться от последней любовной атаки, которая была особенно бурной и злополучной. Я бы сказала, что нахожусь в стадии выздоровления перед последним актом.

Впрочем, весьма возможно, что представление уже кончилось. Придется, пожалуй, напечатать свой портрет и спросить читателей, какого они мнения насчет моей внешности!

Глава 3

Под влиянием прочитанных мною книг я начала строить планы о том, как бы покинуть Сан-Франциско и отправиться за границу. Я воображала, что получу ангажемент в каком-нибудь крупном театральном предприятии, и однажды отправилась к антрепренеру странствующей труппы и предложила ему посмотреть, как я танцую. Просьба происходила рано утром на огромной, черной, голой сцене. Под аккомпанемент матери я протанцевала в своей коротенькой белой тунике «Песню без слов» Мендельсона. Когда я кончила, антрепренер не сказал ни слова и только после долгого раздумья повернулся к моей матери со словами:

– Такого рода танцы для нашего театра не подходят. Это, может быть, годится для какой-нибудь церкви, но не для нас! Вы лучше возьмите ее домой.

Страшно разочарованная, но отнюдь не убежденная в его правоте, я начала вновь строить планы отъезда из Сан-Франциско. Я созвала всю семью на совет и в длинной речи, продолжавшейся целый час, я ясно изложила им все мои резоны, почему дальнейшее пребывание в Сан-Франциско немыслимо. Моя мать была несколько огорошена, но она готова была следовать за мною, куда угодно. Мы приобрели два самых дешевых билета до Чикаго и двинулись в путь. Моя сестра и двое братьев остались в Сан-Франциско. Было решено, что они присоединяться к нам, когда я разбогатею.

Мы прибыли в Чикаго в жаркий июньский день. У нас был с собою маленький сундук, немного старинных драгоценностей, доставшихся нам от бабушки, и двадцать пять долларов наличными деньгами. Я была убеждена, что немедленно найду ангажемент, и тогда все наши затруднения разрешатся очень просто и хорошо. На деле же вышло далеко не так.

Я брала с собою свою коротенькую белую греческую тунику и отправлялась к одному антрепренеру за другим и демонстрировала свои танцы, но их мнение в точности сходилось с мнением антрепренера из Сан-Франциско:

– Это очень красиво, но не для театра.

Недели проходили за неделями, средства наши иссякли, а продажей драгоценностей бабушки мы выручили очень мало. И неизбежное, конечно, случилось. Настал день, когда мы не в состоянии были уплатить за комнату. Хозяйка задержала наши вещи, и мы очутились на улице без единого гроша в кармане.

У меня на платьице был кружевной воротничок, и я в течение всего дня бродила по улицам, пытаясь найти на него покупателя. Наконец, только под вечер мне повезло и, если не ошибаюсь, я продала его за десять долларов. Это были настоящие ирландские кружева изумительной работы, но зато у меня оказалось достаточно денег, чтобы заплатить за неделю за комнату. А на оставшуюся сумму я приобрела ящик помидоров, и этим мы питались целую неделю – даже без хлеба и соли. Бедная мамочка! Она так ослабела, что не в состоянии была даже сидеть на стуле. Я же выходила из дому раненько утром, стараясь поймать то того, то другого антрепренера, но в конце концов я решила, что придется взять какую бы то ни было работу, и обратилась в бюро по найму труда.

– Что вы умеете делать? – спросили меня там.

– Все что угодно, – ответила я.

– Гм! – услышала я. – Судя по вашей внешности, вы ничего не умеете делать.

В отчаянии я отправилась к антрепренеру одного кабаре на крыше. Этот человек сидел, нахлобучив шляпу на глаза, с огромной сигарой во рту, и небрежно наблюдал за моим танцем, между тем как я носилась по сцене под звуки «Весенней песни» Мендельсона.

– Гм! – промычал он, наконец, – Вы довольно красивы и изящны, и если бы вы могли изменить все это и исполнить что-нибудь такое с перцем, я, пожалуй, пригласил бы вас к нам.

Я вспомнила про свою бедную маму, которая почти без сознания лежала дома, обессилев от помидоровой диеты, и спросила антрепренера, как, по его мнению, должная танцевать, чтобы было «с перцем».

– Во всяком случае, не так, как это вы сейчас делали. Ну, что-нибудь такое в коротенькой юбочке с пуховой оторочкой, высоко закидывая ноги… Впрочем, вы можете сперва исполнить ваш греческий танец, а потом уже перейти на что-нибудь такое кабареточное. Это, пожалуй, будет интересной переменой.

Но где же было взять юбочку с пуховой оторочкой? Я понимала, что не в моих интересах просить об авансе, и сказала, что завтра вернусь с костюмом… и с перцем. Я вышла на улицу. Стояла истинно чикагская жара, и я бродила по улицам, безумно усталая, ослабевшая от голода. Внезапно я очутилась перед роскошной витриной универсального магазина Маршал-Фильд.

Я вошла в магазин и сказала, что хочу поговорить с заведующим.

Меня провели в кабинет, где я увидела за столом молодого человека с ласковым выражением лица. Я объявила ему, что могу получить ангажемент завтра же утром, если у меня будет костюм кабареточной танцовщицы, я тогда заплачу за все. Не знаю, под влиянием чего, но факт тот, что этот молодой человек исполнил мою просьбу. Много лет спустя я встретила его, когда он сделался уже архимиллионером, – то был мистер Гордон Сельфридж.

Итак, я закупила всякого рода материал для юбок и с пакетом под мышкой отправилась домой, где нашла свою мать почти без сознания. Тем не менее она отважно встала с постели и принялась шить для меня костюм. Она работала всю ночь напролет и к утру кончила пришивать пуховую оторочку. Я вновь отправилась к антрепренеру кабаре. Оркестр был уже в сборе, и все было готово для пробы.

– Какую музыку вы хотите? – спросили меня.

Я совершенно не задавалась этим вопросом раньше, но не задумываясь ответила: «Вашингтонская Почта», – очень популярный в то время мотив. Грянула музыка, и я сделала все, что от меня зависело, чтобы преподнести антрепренеру «танец с перцем», импровизируя от начала до конца. Антрепренер пришел в восторг и, вынув сигару изо рта, сказал:

– Замечательно! Приходите завтра вечером. Я приготовлю для вас специальную афишу.

Он уплатил мне за неделю пятьдесят долларов, но, что было важнее всего, эти деньги он выдал мне вперед.

Я имела большой успех на крыше, где выступала под вымышленным именем. Но все это вызывало в моей душе отвращение, и когда антрепренер к концу недели предложил продлить ангажемент, даже обещав устроить мне турне, я наотрез отказалась. Правда, кабаре спасло меня и мать от голодной смерти, но с меня достаточно было и одной недели, в течение которой я развлекала публику чем-то таким, что шло вразрез со всеми моими идеалами. И это было моим первым и последним выступлением в кабаре.

Мне кажется, что это лето было одним из самых тяжелых периодов в моей жизни, и с той поры, когда мне случается выступать в Чикаго, один вид его улиц вызывает во мне тошнотворное чувство голода.

Но, несмотря на все наши испытания, мать ни разу не предложила ехать обратно в Сан-Франциско. Однажды кто-то дал мне рекомендательное письмо к одной журналистке по фамилии Амбер, помощнице редактора большой чикагской газеты. Я отправилась к ней и увидела крупную высокую женщину лет пятидесяти с пламенно-рыжими волосами. Я стала выкладывать ей свои идеи о танце, и она внимательно выслушала, а затем пригласила меня вместе с матерью в «Богемию», где, добавила она, мы познакомимся с театральным и литературным миром.

В тот же вечер мы отправились в клуб, расположенный на самой верхушке небоскреба и состоявший из нескольких голых комнат, в которых не было ничего, кроме столов и стульев. Я очутилась среди наиболее странных людей, каких только я встречала когда-либо в жизни. А в центре, казалось, находилась миссис Ам-бер, которая время от времени выкликала мужским голосом:

– А ну-ка, добрая богема, все вместе! А ну-ка, добрая богема, все разом!

И каждый раз, в ответ на ее призыв, все члены клуба поднимали кружки с пивом, и в комнатах раздавались громкие тосты и песни.

И вот среди этих людей я исполнила один из своих танцев. Богема, по-видимому, была ошеломлена. Никто не понимал, что мой танец означает, но, тем не менее, все единогласно заявили, что я прелестная девочка, предложили мне приходить каждый вечер и принимать участие в веселье «доброй богемы».

Эти люди представляли собою чрезвычайно интересный сброд – тут были поэты, художники и актеры всех национальностей. У всех, однако, имелось одно общее: ни у кого не было ни гроша. Я подозреваю, что там много было таких, как я, для которых всего важнее были бутерброды и пиво, отпускаемое бесплатно в клубе, – сдается мне, главным образом, благодаря щедрости миссис Амбер.

В этом же клубе я познакомилась с одним поляком, по имени Мироский. Это был мужчина лет сорока пяти, с огромной рыжей шевелюрой, с бородой такого же цвета и с проницательными голубыми глазами. Он обыкновенно садился куда-нибудь в угол и, пыхтя трубкой, наблюдал с иронической улыбкой за развлечениями богемы. Но только он один из всех, кто видел мои танцы в те дни, понимал, в чем заключаются мои идеалы и на чем основано мое искусство.

Мироский тоже был очень беден. Тем не менее он часто приглашал меня с матерью в какой-нибудь маленький ресторанчик и там угощал нас обедом. Или же он брал нас с собою на конку и увозил за город, и мы с аппетитом ели на траве в лесу. Этот человек страстно любил златоцвет и, когда бы он ни приходил навестить меня. приносил с собою целые охапки этих цветов. И с тех пор златоцвет неизменно сочетается в моем представлении с пламенно-красной головой и бородой Мироского.

Он был удивительно странный человек. Будучи поэтом и художником, он пытался заработать себе хлеб какими-то коммерческими делами. Но, конечно, ничего из этого не выходило, и он вел полуголодное существование. Я в то время была всего лишь маленькой девочкой, слишком молодой еще, чтобы понимать трагедию человеческой души или чью-либо любовь. Я так думаю, что в те времена никто не мог даже представить себе, до чего невежественны (или, если хотите, называйте это невинностью) были американцы. Мои представления о жизни были насыщены лирикой и романтикой. Мне не приходилось еще сталкиваться с физическими проявлениями любви, и прошло много времени, раньше чем я стала понимать, какую страсть я внушила этому Мироскому. Мужчина сорока пяти лет без ума влюбился (как только умеет любить поляк!) в маленькую, наивную, невинную девочку. Моя мать, надо полагать, не видела в этом ничего дурного и позволяла нам оставаться наедине, сколько нам было угодно. Постоянные tete-a-tete и продолжительные прогулки вдвоем в лесу возымели, разумеется, свое психологическое действие. Когда Мироский, не будучи в силах устоять против искушения, осыпал меня поцелуями и предложил мне выйти замуж за него, я была уверена, что узнала, наконец, единственную и великую любовь всей моей жизни.

Лето близилось к концу, а мы были совершенно без средств. Я решила, что нам не на что надеяться в Чикаго, и необходимо ехать в Нью-Йорк. Но на какие средства ехать в Нью-Йорк? Как-то случайно я прочла в газете, что в Чикаго прибыл знаменитый Августин Дейли со своей труппой и с Адой Рихан в качестве примадонны. Я подумала, что не мешает повидаться с этим человеком, который слыл великим эстетом, знатоком искусства и крупнейшим антрепренером в Америке.

Я провела много часов и днем, и вечером у дверей театра, снова и снова умоляя пропустить меня к Августину Дейли. Но мне каждый раз отвечали, что он слишком занят, и потому лучше было бы, если бы я поговорила с его помощником. Но я категорически отказывалась, твердя, что мне необходимо видеть мистера Дейли по чрезвычайно важному делу. И, наконец, я однажды вечером очутилась перед лицом «его величества». Августин Дейли был исключительно красивый мужчина, но он обладал способностью напускать на себя какое-то бешеное, жуткое выражение в присутствии незнакомых людей. Я была изрядно испугана, но, тем не менее, набралась смелости и произнесла следующую длинную речь:

– Я хочу изложить вам великую мысль, мистер Дейли. Вы, пожалуй, единственный человек во всей Америке, способный меня понять. Я сделала открытие – я открыла танец. Я вновь открыла искусство, которое оставалось забытым в течение двух тысяч лет. Вы один из величайших жрецов сцены, но в вашем театре совершенно отсутствует то, что прославило греческий театр. Я говорю об искусстве танца, об этом безмолвном трагическом хоре. Без этого театр представляет собою голову и тело без ног, необходимых им для поддержки. И вот я приношу вам танец. Я приношу вам идею, которая должна произвести полную революцию в искусстве нашей эпохи. Вы спросите, где я сделала свое открытие. Я вам отвечу: на побережье Великого океана, у дремучих сосновых лесов Сьерра-Невады. Вы знаете, что величайшим поэтом нашей страны является Уолт Уитмен, и я открыла танец, который достойного стихов. Я, в сущности, духовная дочь этого великого поэта. Я хочу создать новый танец для детей Америки, танец, в котором будет выражен дух Америки! Я хочу принести вашему театру живую душу, которой ему недостает – душу танцора. Ибо вы знаете (продолжала я, не обращая внимания на нетерпеливые возгласы антрепренера, несколько раз прерывавшего меня словами: «Этого вполне достаточно! Этого вполне достаточно!»), – ибо вы знаете, что рождением театра было рождение танца, что первым актером был танцор. Он танцевал и пел. А тем самым была создана трагедия. И до тех пор, пока танцор со своим неподдельным искусством не вернется на сцену, наш театр никогда не достигнет высоты своей славы!

Едва ли Августин Дейли мог понять, о чем говорит этот странный худощавый ребенок, осмеливающийся читать подобные проповеди. Но он только ответил:

– У меня есть маленькая роль в пантомиме, которую я собираюсь ставить в Нью-Йорке. Вы можете явиться на репетицию первого октября, и, если вы подойдете, я предоставлю вам ангажемент. Как вас зовут?

– Меня зовут Айседора, – ответила я.

– Айседора? Красивое имя. Ну, так вот, Айседора, мы увидимся с вами в Нью-Йорке первого октября.

Вне себя от радости, бросилась я домой к матери.

– Наконец-то нашелся человек, который сумел оценить меня! – воскликнула я. – Сам великий Августин Дейли обещал мне ангажемент! Мы должны быть в Нью-Йорке первого октября.

– Все это хорошо, – ответила мама, – но где же мы достанем денег на проезд?

Да, это, действительно, был вопрос серьезный. Но у меня вдруг блеснула мысль. Я отправила одному другу в Сан-Франциско телеграмму следующего содержания:

«Блестящий ангажемент театре Августина Дейли. Должны быть Нью-Йорке первого октября. Вышлите телеграфно сто на дорогу».

И случилось чудо! Деньги прибыли. Деньги прибыли, и вместе с ними моя сестра Элизабет и брат Августин, которые из моей телеграммы сделали вывод, что теперь наша фортуна обеспечена. Нам удалось приобрести билеты на всех и, трепеща от предвкушения великого будущего, полные светлых надежд, сели мы в поезд, направлявшийся в Нью-Йорк. Наконец-то, размышляла я, мир готов признать меня! О, если бы я знала, какие времена предстоят мне в дальнейшем, я, вероятно, потеряла бы всякое мужество.

Ян Мироский был вне себя от горя, когда узнал, что должен будет расстаться со мною. Но мы поклялись друг другу в вечной любви, и я уверила его, что скоро составлю себе состояние в Нью-Йорке, и мы тогда обвенчаемся. Не потому, что я хотя бы тогда верила в институт брака; просто я полагала, что должна буду сделать это ради матери. Я еще не подняла оружия во имя свободной любви, за которую я боролась впоследствии.

Глава 4

Мои первые впечатления в Нью-Йорке внушили мне мысль, что в этом городе несравненно больше понимания красоты и искусства, нежели в Чикаго. Помимо того, я была страшно рада, что очутилась снова вблизи моря. Я всегда чувствовала себя скверно в глубине материка. Мне казалось, что я задыхаюсь.

Мы поселились в пансионе на одной из боковых улиц, отходящих от Шестого Авеню. В этом пансионе было какое-то забавное сборище. Как и в Чикагском клубе, у этих людей была лишь одна общая черта: ни у кого не было денег, никто почти не в состоянии был уплатить за свое содержание и все жили в ожидании выселения.

Однажды утром я явилась в театр мистера Дейли и снова очутилась перед лицом великого антрепренера. Мне хотелось еще раз изложить ему мои идеи, но он был чем-то озабочен.

– Я пригласил из Парижа знаменитую актрису Джен Мэй, – сказал он. – И для вас тоже найдется роль в пантомиме, если вы умеете играть.

Я заранее должна оговориться, что для меня пантомима никогда не была искусством. Движения – это выражение лирики и эмоций человеческой души и они не могут иметь ничего общего со словами. Между тем, в пантомиме актеры заменяют слова движениями. Таким образом, получается не искусство танца и не искусство актера, а что-то такое среднее и, в общем, безнадежно ненужное. Тем не менее, у меня другого выхода не было, и я вынуждена была согласиться на эту роль. Я отправилась домой и начала изучать ее. Но все это вместе казалось мне страшно глупым, бессмысленным и совершенно недостойным моих идеалов и грез.

Уже первая репетиция была для меня ужасным разочарованием. Джен Мэй оказалась маленькой женщиной с каким-то бешеным темпераментом. Она не упускала случая впасть в ярость по каждому удобному поводу, и когда мне сказали, что я должна указать на нее пальцем, чтобы выразить «вы», прижать руку к сердцу, чтобы выразить любовь, а потом ударить себя по груди, чтобы сказать «я», то, вполне естественно, мне это показалось в высшей степени смешным. А если принять, к тому же, во внимание, что у меня не было никакого интереса к пантомиме, то станет понятным, почему я играла невероятно скверно, и Джен Мэй пришла в негодование. Она повернулась к мистеру Дэйли и заявила, что во мне нет ни малейшего признака таланта, и я едва ли сумею справиться со своей ролью. Услышав это, я первым делом подумала, что мне и матери грозит быть выброшенными на улицу безжалостной хозяйкой. Перед моими глазами еще стояла маленькая хористочка, которая лишь накануне была изгнана из пансиона (и, конечно, без чемодана, удержанного в уплату долга), и в одно мгновение в моей голове пронеслось воспоминание о пережитом нами в Чикаго. Слезы заструились из моих глаз и потекли по щекам. Должно быть у меня был очень трагический вид, так как лицо мистера Дэйли приняло довольно ласковое выражение, он похлопал меня по плечу и сказал:

– Вы только посмотрите, какое у нее выразительное лицо, когда она плачет. Ничего, она еще научится.

Но эти репетиции были для меня форменной пыткой. Мне приказывали делать такие движения, которые я считала вульгарными и глупыми, которые не имели ничего общего с музыкой, под которую они исполнялись. Но, конечно, молодость ко всему привыкает, и я, в конце концов, одолела свою роль.

Джен Мэй играла роль Пьеро, и в пантомиме была сцена, в которой я объяснялась ей в любви. Я должна была подойти к Пьеро и под три разные ноты музыки трижды поцеловать ее. На генеральной репетиции я это проделала с такой энергией, что оставила следы своих нарумяненных губ на лице Пьеро, который превратился в разъяренную Джен Мэй, и она здорово выдрала меня за уши… Недурное вступление на театральное поприще!

Не скрою, однако, что, наблюдая за этой актрисой, я не могла не восхищаться ее исключительно выразительным лицом. Если бы ее талант не оказался плененным ложной и бессмысленной пантомимой, из нее вышла бы, пожалуй, превосходная танцовщица. Но пантомима слишком ограничивает поле деятельности. Когда бы ни заходила речь о пантомиме, у меня всегда являлось желание сказать:

«Если вы хотите говорить, то почему же вы не говорите? Зачем тратить столько энергии на жесты, точно в убежище для глухонемых?»

Наступил день первого спектакля. Я была в костюме времен директории из голубого шелка, в белом парике и в огромной соломенной шляпе. Как болела моя душа за то погибшее искусство, о котором я мечтала, которое я собиралась дать миру! Я была до неузнаваемости загримирована и, в сущности, действительно не была сама собой. Бедная мамочка! Она сидела в первом ряду, и вид у нее был странно растерянный. Но даже после этого она не предложила вернуться в Сан-Франциско, хотя я видела по ее лицу, что она ужасно разочарована. Столько было затрачено сил и энергии, и какие жалкие результаты!

За все то время, что продолжались репетиции пантомимы, я не получила ни одного цента, и, конечно, нас «выставили» из пансиона. Мы сняли две пустые комнаты на Сто восьмидесятой улице, то так как у меня не было денег на трамвай, то нередко приходилось ходить пешком до Двадцать девятой улицы, где был расположен театр Августина Дэйли. Я то ходила, то бегала, то подпрыгивала, стараясь, по возможности, укоротить как-нибудь путь. Я даже выработала целую систему ходьбы для этой цели. Завтрака у меня не было за отсутствием денег, а потому я во время перерыва на завтрак пряталась в ложу и там засыпала от изнеможения. А потом я снова репетировала на голодный желудок. Шесть недель продолжались, таким образом, репетиции, пока, наконец, не был дан первый спектакль, да и то я получила первое жалование лишь через неделю после этого.

После двухнедельного пребывания в Нью-Йорке наша труппа отправлялась в турне, останавливаясь на один день в каждом городе. Я получала пятнадцать долларов в неделю, и из этих денег должна была покрывать все свои расходы. Половину я отсылала матери, чтобы она не умерла с голода. Когда мы подъезжали в какой-нибудь станции, я не шла в гостиницу, а с чемоданом в руках пешком отправлялась искать пансион. Я поставила себе правилом тратить не больше пяти-десяти центов в день, включая все расходы, и случалось, что мне приходилось часами бродить по городку, пока я находила такой дешевый пансион. По этой же причине мои поиски заводили меня иногда в места весьма сомнительной репутации. Я помню один дом, где мне отвели комнату, которая не запиралась на ключ, и мужчины, в большинстве пьяные, неоднократно делали попытки проникнуть ко мне «в гости». Я пришла в ужас. Мне с большим трудом удалось протащить тяжелый комод через всю комнату и забаррикадировать им дверь. Но даже после этого я не осмелилась уснуть и всю ночь провела на страже. Я не могу представить себе более жуткого существования, чем театральное турне в те времена.

Джен Мэй была неутомима. Она каждый день устраивала репетиции, и никто не мог угодить ей.

У меня было с собою несколько книг, и я читала, когда только выдавалась свободная минута. Каждый день я писала по длинному письму Яну Мироскому, но едва ли я рассказывала ему, до какой степени я чувствовала себя несчастной.

После двухмесячного путешествия наша труппа вернулась в Нью-Йорк. Вся эта затея принесла мистеру Дэйли лишь большие убытки, и Джен Мэй вернулась в Париж.

Что ждало меня теперь? Я снова отправилась к мистеру Дэйли и опять сделала попытку заинтересовать его моим искусством.

– Я отправляю в турне одну труппу, которая будет ставить «Сон в летнюю ночь», – сказал он. – Если хотите, можете получить роль феи.

Мои представления о танце имели целью выразить чувствования простых смертных, феи же меня нисколько не интересовали. Тем не менее я вынуждена была согласиться и выразила мысль, что мой танец следовало бы проделать под звуки «Скерцо» Мендельсона. Меня одели в длинную белую тунику с золотой отделкой и с двумя золотыми крылышками. Я энергично протестовала против крыльев, так как это казалось мне до ужаса смешным. Я старалась доказать мистеру Дэйли, что могу изобразить крылья, не нацепляя на себя золоченого картона, но он настоял на своем. В первый вечер, когда я вышла на сцену, чтобы танцевать, я была в восторге. Наконец-то, думала я, нахожусь я на большой сцене перед многочисленной публикой и могу танцевать, как хочу. И я, действительно, так хорошо танцевала, что публика выразила свое одобрение бешеной овацией. Я имела огромный успех. Я выбежала за кулисы, ожидая, что мистер Дэйли похвалит меня и поздравит, а он, между тем, был вне себя от ярости.

– Тут вам не кабаре! – загремел он.

Это было неслыханным для того времени делом, чтобы публика аплодировала какой-то ничтожной танцовщице, исполнявшей незначительную роль феи.

А на следующий день, когда я вышла танцевать, все огни оказались погашенными, и с тех пор я выступала каждый раз в полном мраке. Никто не видел ничего на сцене, помимо какой-то белой порхающей фигуры.

После двухнедельного выступления в Нью-Йорке, труппа отправилась в турне, и снова началось это унизительное искание дешевых пансионов. Но теперь мое жалование было повышено до двадцати пяти долларов в неделю.

Так прошел целый год.

Я была до ужаса несчастна. Мои мечты, мои идеалы, мои честолюбивые стремления, все пошло насмарку. Друзей я приобрела очень мало, в труппе на меня смотрели, как на какое-то странное создание. Я расхаживала за кулисами с книгой Марка Аврелия, пытаясь усвоить философию стоиков, с целью закалить себя и сделаться неуязвимой для лишений. Однако у меня оказался один друг – молоденькая девушка, по имени Мод Винтер, игравшая королеву Титанию. Она была очень хороша и мила, но у нее была какая-то странная мания: она ела одни апельсины и отказывалась от всякой другой пищи. По-видимому, она не была создана для земли, так как впоследствии я узнала, что она умерла от злокачественного малокровия.

Главной звездой в труппе Августина Дейли была Ада Рихан, замечательная актриса, но исключительно неприятный человек. Единственную радость, которую я имела во время пребывания в этой труппе, доставляло мне наблюдение за игрой Ады. Она редко ездила с нами в турне, но когда я возвращалась в Нью-Йорке, я часто видела ее в ее коронных ролях. По-моему, она была одной из величайших актрис в мире. Но в частной жизни она отнюдь не стремилась к тому, чтобы завоевать симпатии людей. У нее была какая-то болезненная гордость, она была неестественно сдержанна и ей, казалось, приходилось делать над собою огромное усилие, чтобы сказать кому-нибудь «здравствуйте» или «до свидания». Однажды за кулисами появился следующий оригинальный плакат:

«Настоящим доводится до сведения труппы, что мисс Рихан не считает никого обязанным здороваться с нею».

Представьте себе, что за все два года, проведенные у Августина Дэйли, я ни разу не имела удовольствия поговорить с мисс Рихан. По-видимому, она считала, что все остальные члены труппы не стоят ее внимания. Помню, однажды, мистер Дэйли показывал нам наши места на сцене, и мисс Рихан пришлось некоторое время ждать. Тогда она сделала величественный жест и, обращаясь к антрепренеру, промолвила:

– Ах, мистер Дэйли, и как можете вы заставлять меня ждать ради подобных ничтожеств?

Принимая во внимание, что я тоже была включена в число этих ничтожеств, я не могу сказать, чтобы мне это выражение очень понравилось. Я до сих пор не могу понять, как такая великая актриса и такая обаятельная женщина могла позволить себе подобное обращение с людьми. Я объясняю это лишь тем, что ей было тогда уже лет под пятьдесят, и она долгое время была предметом обожания Августина Дейли; ее, вероятно, возмущало то обстоятельство, что он время от времени выбирал кого-нибудь из молоденьких актрис и без всякой причины награждал ее одной из лучших ролей (недели на две, на три, а то даже и на два-три месяца). Вот это-то, надо полагать, больше всего возмущало мисс Рихан. В качестве актрисы я преклонялась перед нею, и в то время для меня имело бы колоссальное значение малейшее поощрение, малейшая ласка с ее стороны. А она, между тем, за два года ни разу даже не взглянула на меня.

Однажды в «Буре» Шекспира, где я должна была танцевать на свадьбе Миранды и Фердинанда, мисс Рихан намеренно отвернулась и не посмотрела на меня в продолжении всего танца; это до такой степени смутило меня, что я с трудом могла закончить свой номер.

Во время нашего турне, когда я выступала в роли феи, мы однажды прибыли в Чикаго. Я была вне себя от радости, вновь увидав моего, так сказать, жениха. Снова настало лето, и каждый день, когда я бывала свободна, я уходила за город с Яном Мироским, и во время долгих прогулок все больше и больше убеждалась в исключительном уме этого человека. Когда я, спустя несколько недель, уехала в Нью-Йорк, у нас было решено, что он вскоре туда последует за мною и мы там поженимся. Услыхав об этом, мой брат, к счастью, навел справки и узнал, что Мироский женат и имеет семью в Лондоне. Моя мать страшно перепугалась и настояла на том, чтобы мы расстались навсегда.

Глава 5

Теперь все наше семейство собралось в Нью-Йорке. Нам удалось снять студию с ванной комнатой, а так как мы желали иметь возможно больше свободного места для танцев, и, следовательно, важно было, чтобы в ней совсем не было мебели, то мы купили пять пружинных матрацев. По всем стенам студии мы развесили портьеры, а на день ставили матрацы стоймя. Мы спали на матрацах, обходясь превосходно без кроватей, и только накрывались стегаными одеялами. В этой студии Элизабет открыла школу, как и в Сан-Франциско. Августин поступил в театральную труппу и редко бывал дома. Он большей частью находился в турне. Рэймонд пробовал свои силы в журналистике. Для покрытия расходов мы сдавали нашу студию по часам учителям декламации, музыки, пения и так далее. Но так как у нас была всего только одна комната, то всему семейству приходилось уходить на прогулку, и я помню, как мы топтались на снегу в Центральном парке, стараясь согреться. Потом мы возвращались домой и прислушивались у дверей. Был один учитель декламации, который всегда задавал ученикам одно и то же стихотворение. Оно начиналось словами: «Мабель, маленькая Мабель стоит, прижавшись лицом к стеклу», которые он, бывало, произносил с преувеличенным пафосом. Ученик повторял эти слова без всякого выражения, а учитель тогда восклицал:

– Неужели вы не чувствуете всего пафоса? Неужели же вы его не чувствуете?

В это время Августин Дэйли задумал ставить «Гейшу». Он захотел, чтобы я пела в квартете. А я между тем никогда в жизни не могла взять верной ноты! Остальные исполнители жаловались, что я всегда сбиваю их с тона, а потому я только стояла рядом с ними, мило открывала рот, но не издавая ни звука. Мама, бывало, удивлялась, почему остальные, когда поют, делают такие ужасные гримасы, а я никогда не теряю своего милого выражения лица.

Бессмысленность «Гейши» была последней каплей в моих сношениях с труппой Августина Дэйли. Помню, как он однажды, проходя по темному театру, нашел меня лежащей и рыдающей на полу за кулисами. Он нагнулся и спросил меня, что со мной, и я ответила ему, что не в состоянии больше выносить идиотских вещей, которые ставятся в его театре. Он мне ответил, что «Гейша» ему нравится не больше, чем мне, но приходится думать и о финансовой стороне дела. Потом, чтобы утешить меня, Дэйли погладил меня рукой по плечу, но этот жест меня просто взбесил.

– Какой толк от меня и от моего таланта, если вы не даете мне хода! – крикнула я.

Дэйли только удивленно посмотрел на меня, пробормотал «гм!» и ушел.

Это был последний раз, что я видела Августина Дэйли, так как несколько дней спустя, собрав все свое мужество, я заявила, что ухожу. Но с тех пор я долго чувствовала полное отвращение к театру: постоянно повторяющиеся каждый вечер слова и жесты, капризы, нравоучения и бесцельная болтовня окончательно опротивели мне.

Расставшись в Дэйли, я вернулась в нашу студию в Карнеги-Холл; денег у нас было мало, но я опять стала носить свою маленькую белую тунику, а моя мать играла мне. Так как днем нам редко приходилось пользоваться студией, то бедной матери часто приходилось играть мне всю ночь.

В то время меня очень привлекала музыка Этльберта Heвина. Я составила танцы для его «Нарцисса», «Офелии», «Водяных нимф» и так далее. Однажды, когда я репетировала в студии, отворилась дверь, и в комнату влетел молодой человек с дико блуждающими глазами и дыбом стоявшими волосами. Хотя он и был еще очень молод, он, кажется, страдал ужасной болезнью, которая потом и унесла его. Подбежав ко мне он воскликнул:

– Я слышал, что вы танцуете под мою музыку! Я вам это запрещаю, запрещаю! Моя музыка не для танцев! Никто не смеет танцевать под нее.

Взяв его за руку я подвела его к стулу.

– Посидите тут, – сказала я, – а я буду танцевать под вашу музыку. Если это вам не понравится, даю вам честное слово, что я никогда больше не стану этого делать.

Потом я протанцевала ему его «Нарцисса». В этой мелодии я представляла себе юношу Нарцисса, стоящего около ручья, влюбленного в свое собственное отражение и в конце концов умирающего от тоски и превращающегося в цветок. Это я и протанцевала перед Невином. Не успела еще замереть последняя нота, как он вскочил со стула, бросился ко мне и заключил меня в свои объятия. Он смотрел на меня глазами, полными слез.

– Вы ангел! – сказал он. – Вы ясновидящая. Все эти движения я видел, когда писал свою музыку!

Потом я протанцевала для него «Офелию», а после этого «Водяных Нимф». Он все больше и больше приходил в восторг. Под конец он сам сел к роялю и тут же сочинил для меня прелестный танец, названный им «Весна». Я всегда сожалела, что этот танец, хотя он и играл его мне много раз, так и остался незаписанным. Невин был совершенно очарован и сейчас же предложил мне дать с ним вместе несколько концертов в малом зале Карнеги-Холла. Он сам вызвался мне аккомпанировать.

Невин хлопотал о концерте, нанял зал, позаботился о рекламе и тому подобном. И каждый вечер он приходил со мной репетировать. Мне всегда казалось, что Этльберт Невин имел все задатки великого композитора. Он мог бы сделаться американским Шопеном, но страшные усилия, которые ему приходилось употреблять, вследствие тяжелых условий жизни, были, вероятно, причиной ужасной болезни, так рано унесшей его в могилу.

Первый концерт имел огромный успех; за ним последовали другие, которые произвели в Нью-Йорке настоящую сенсацию и, возможно, будь мы в то время достаточно практичны, мы нашли бы хорошего импресарио, и мне тогда уже удалось бы начать свою карьеру. Но мы были удивительно наивны.

Среди публики было много дам из так называемого общества, и следствием моего успеха было приглашение танцевать в различных салонах Нью-Йорка. В это время я сочинила танцы ко всей поэме Омара Хайяма в переводе Фицджеральда; во время моих танцев ее декламировал порою Августин, а иногда моя сестра Эли-забет.

Приближалось лето. Я получила приглашение от миссис Астор танцевать у нее на вилле. Моя мать, Элизабет и я отправились в Ньюпорт, бывший в то время излюбленной летней резиденцией американской аристократии. Миссис Астор представляла собою в Америке то же, что королева в Англии. Люди, попадавшие в ее общество, трепетали, точно в присутствии коронованных особ. С нами она была очень любезна. Представление она устроила на лужайке, и самое изысканное общество Ньюпорта смотрело на то, как я танцевала на этой лужайке. У меня есть фотография этого представления, на которой видна почтенная миссис Астор, сидящая рядом с Гарри Лиром, а кругом нее ряды Вандербильтов, Бельмонтов и так далее. После этого я танцевала в других особняках Ньюпорта, но аристократические дамы были так экономны в своих гонорарах, что нам едва хватало, чтобы уплатить за свой проезд и содержание в отеле. А кроме того, хотя они и смотрели на мои танцы, как на что-то необыкновенно привлекательное, но ни одна из них не имела ни малейшего представления о том, что я делаю. Да и вообще наш визит в Ньюпорт обманул все наши ожидания. Эти люди, казалось, настолько погрязли в преклонении перед своими персонами, так кичились своим богатством, что у них не могло быть ни малейшего понятия об искусстве.

Как и в Калифорнии, где жизнь меня нисколько не удовлетворяла, так и теперь я чувствовала непреодолимое желание найти какую-нибудь более подходящую для себя атмосферу, чем Нью-Йорк. Я мечтала о Лондоне, о писателях и художниках, с которыми там можно познакомиться:

– Джордж Мередит, Генри Джемс, Уаттс, Суинберн, Бэрн-Джонс, Уистлер… Все это были магические имена. Но, говорю откровенно, в Нью-Йорке я не нашла ни помощи, ни просвещенного сочувствия к моей идее.

Между тем школа Элизабет разрослась, и мы из студии в Карнеги-Холл переехали в две большие комнаты в первом этаже отеля «Виндзор»; стоили они девяносто долларов в неделю, и мы очень скоро поняли, что при той цене, которую нам платили за уроки танцев, мы не в состоянии будем платить такую сумму за комнаты, помимо всех остальных расходов. Со стороны мы, казалось, пользовались успехом, но наш банковский счет в то время показывал полный дефицит. «Виндзор» был мрачный отель, и мы имели мало радости от того, что жили в нем, с трудом пытаясь свести концы с концами. Однажды вечером, сидя с сестрой у камина, мы беседовали, недоумевая, где бы нам найти необходимую сумму для уплаты за комнату. И вдруг я воскликнула: «Единственное, что нас могло бы еще спасти, это пожар, который снес бы отель до основания!» В третьем этаже этого же отеля жила очень богатая старая дама; комнаты ее были полны старинной мебели и картин. Она имела обыкновение ровно в восемь часов утра спускаться в столовую к первому завтраку. Мы решили, что на следующее утро я пойду к ней и попрошу одолжить нам денег. Я так и сделала. Но старуха была в очень скверном настроении, отказала мне в моей просьбе и… пожаловалась на плохой кофе.

– Я много лет уже живу в этом отеле, – сказала она. – Но если не дадут мне хорошего кофе, я уеду отсюда.

И она действительно покинула его в тот же день, так как отель сгорел дотла, и она вместе с ним! Элизабет своим присутствием духа отважно спасла свою танцевальную школу, выведя своих учениц за руки из пылающего здания. Но нам ничего не удалось спасти, и мы потеряли все наше имущество, включая и фамильные портреты, которые нам были особенно дороги. Мы поселились временно в одной комнате в отеле «Бэкингем», на том же авеню, и через несколько дней очутились в таком же положении, в каком были по приезде в Нью-Йорк, то есть без гроша.

– Такова уже наша судьба, – говорила я. – Нам надо ехать в Лондон.

Глава 6

После всех этих несчастий, случившихся в конце сезона, мы остались в Нью-Йорке совершенно беспомощными. Тогда-то мне и пришла мысль отправиться в Лондон. После пожара отеля «Виндзор» мы остались совершенно без вещей, даже без самой необходимой смены белья. Моя работа у Августина Дэйли и мой личный опыт, когда я танцевала перед высшим обществом Ньюпорта, все это принесло мне лишь горькое разочарование. Я чувствовала, что больше чем на это, Америка не откликнется, что не стоило стучаться у наглухо запертой двери, перед такой холодной публикой. Моей заветной мечтой было добраться до Лондона.

Семейство наше сократилось теперь до четырех человек. Августин, игравший Ромео в одной небольшой странствующей труппе, влюбился в шестнадцатилетнюю девочку, исполнявшую роль Джульетты, и однажды, приехав домой, объявил, что женился. Это было принято нами, как измена. По какой-то неизвестной мне причине, моя мать была страшно рассержена. Она поступила так же, как она это сделала в тот раз, когда впервые пришел мой отец, о чем я уже рассказывала. Выйдя в соседнюю комнату, она оглушительно хлопнула дверью. Элизабет нашла спасенье в молчании, а истерика сделалась на этот раз с Рэймондом. Только я одна сочувствовала Августину. Я сказала ему, бледному от горя, что поеду с ним, чтобы познакомиться с его женой. Он повез меня в унылые меблированные комнаты, находившиеся на небольшой боковой улице, где мы взобрались на пятый этаж в комнату Джульетты. Она была очень хорошенькая и очень хрупкая и казалась болезненной. Они сообщили мне, что ожидают ребенка.

Итак, в наших лондонских планах Августин поневоле перестал участвовать. Семейство, казалось, смотрело на него, как на упавшего в пути и недостойного той великой будущности, к которой мы стремились.

И вот, с наступлением лета, мы вновь оказались в голой студии и без гроша. Тогда мне пришла блестящая мысль просить богатых дам, в салонах у которых я танцевала, ссудить нам денег на проезд в Лондон. Первым делом я поехала к даме, жившей в роскошном особняке на 59-й улице, выходившем окнами на Централ-Парк. Я рассказала ей про пожар в отеле Виндзор, о том, что мы потеряли все наше имущество, что Нью-Йорк недостаточно ценит нас, и что в Лондоне, я уверена, мы найдем должную себе оценку.

Она подошла, наконец, к своему бюро и, взяв перо, начала заполнять чек. Сложив его, она подала его мне. Простившись с ней со слезами на глазах я выбежала из дома… но увы! Дойдя до Пятой авеню, я убедилась, что чек был только на 50 долларов, – сумма совершенно недостаточная, чтобы ехать всем семейством в Лондон.

После этого я попробовала обратиться к жене другого миллионера, жившего в начале Пятой авеню, и мне пришлось пройти пешком пятьдесят кварталов, отделяющих 59-ю улицу от ее дворца. Здесь еще более холодно приняла меня пожилая дама, сделавшая мне строгий выговор за непрактичность моей просьбы. Она также объяснила мне, что если бы я когда-нибудь изучала балетные танцы, она, быть может, была бы другого мнения, что она знала когда-то балетную танцовщицу, которая составила себе состояние! В пылу разговора мне сделалось дурно, и я упала. Было уже четыре часа дня, а я еще ничего не ела. Это, по-видимому, встревожило даму, так как она позвонила и приказала великолепному лакею принести мне чашку шоколаду и подрумяненного хлеба. Слезы мои капали в шоколад и на хлеб, но я все-таки старалась убедить даму, что нам необходимо ехать в Лондон.

– Я когда-нибудь стану знаменитостью, – говорила я ей, – и вам будет лестно, что вы сумели угадать крупный талант.

Наконец, эта владелица шестидесяти, приблизительно, миллионов преподнесла мне чек… тоже на пятьдесят долларов! Но она прибавила при этом:

– Когда вы заработаете, вы мне их вернете.

Я никогда ей не возвратила этого долга, предпочитая отдать деньги бедным.

Таким же образом я обратилась к большинству миллионерш Нью-Йорка и, в результате, у нас для поездки в Лондон оказалась умопомрачительная сумма в триста долларов. Этих денег не хватило бы даже на билеты третьего класса обыкновенного парохода, особенно, если бы мы хотели иметь хоть немного средств по приезде в Лондон.

Рэймонду пришла блестящая мысль: он обыскал все набережные, пока не нашел небольшое судно, перевозившее скот и отправлявшееся в Гулль. Капитан парохода был так тронут рассказом Рэймонда, что согласился взять нас пассажирами, хотя это было против правил. Итак, в одно прекрасное утро мы с несколькими саквояжами (наши сундуки сгорели при пожаре в отеле Виндзор) сели на пароход. Я думаю, что это путешествие очень повлияло на то, что Рэймонд сделался потом вегетарианцем, так как вид нескольких сотен несчастных животных, бьющихся в своих стойлах, бодающих друг друга и мычавших самым жалким образом, произвел на нас глубокое впечатление.

Впоследствии, сидя в своей роскошной каюте одного из крупнейших океанских пароходов, я часто думала об этом путешествии на «скотском судне», о нашем безудержном веселье и задавала себе вопрос: не является ли атмосфера постоянной роскоши одной из причин неврастении. Пищей нашей была только солонина и чай, отдававший сеном, нары были жесткие, каюты маленькие, проезд дешевый, – и все же мы в продолжение двухнедельного морского путешествия в Гулль были счастливы. Нам совестно было ехать на этом пароходе под нашей фамилией, а потому мы подписались фамилией моей матери. – O’Гормэн. Я звалась Мэнджи O’Гормэн.

Старший штурман был ирландец, и с ним я провела много лунных ночей наверху, на капитанском мостике. Он часто говорил мне: «Право же, Мэнджи O’Гормэн, я был бы вам хорошем мужем, если бы вы согласились выйти за меня замуж».

Бывали вечера, когда капитан, очень красивый мужчина, доставал бутылку виски и угощал нас горячим грогом. В общем, несмотря на все лишения, это было счастливое время, и только рев и мычание несчастного скота наводили на нас уныние. Хотелось бы мне знать, неужели до сих пор перевозка скота производится таким же варварским способом.

O’Гормэны высадились в Гулле в одно майское утро, сели в поезд, и несколько часов спустя Дунканы прибыли в Лондон. Свою обитель, неподалеку от Мраморной Арки, мы, кажется, нашли по объявлению в «Таймс». Первые дни в Лондоне были проведены нами исключительно в подобных восхитительного интереса поездках в дешевых омнибусах, и в своем изумлении и восторге мы совершенно забывали о том, как скромны наши капиталы. Мы осматривали Вестминстерское Аббатство, Британский музей. Южный Кенсингтонский музей, Тауэр, побывали в Кью-Гардене, Ричмонд-Парке и Хэмптон-Корте и возвращались домой возбужденные и усталые. Одним словом, мы вели себя совсем как туристы, у которых в Америке есть богатый папенька, и он может прислать им денег во всякое время. Но несколько недель спустя мы были пробуждены из нашего «туристского сна» сердитой хозяйкой, требовавшей уплаты по счету.

Однажды, вернувшись из Национальной Галереи, где мы прослушали чрезвычайно интересную лекцию о «Венере и Адонисе» Корреджо, мы увидели запертую перед нашим носом дверь. Наш скудный багаж оставался внутри, между тем как сами мы стояли у подъезда. Пошарив в карманах, мы убедились, что у всех нас вместе взятых было что-то около шести шиллингов. Повернув к Мраморной Арке, мы вошли в Кенсингтонский сад, где и сели на скамейку, чтобы обсудить наши дальнейшие шаги.

Глава 7

Если бы мы могли в кинематографе увидеть свою собственную жизнь, мы, наверное, были бы поражены и воскликнули бы: «Неужели это могло с нами случиться?» И уж, конечно, те четверо, о которых я теперь вспоминаю, бродившие по улицам Лондона, могли отлично быть плодом воображения Диккенса. Мне и сейчас с трудом верится в действительность их существования. Ничего нет удивительного в том, что мы, молодежь, несмотря на все свалившиеся на нас злоключения, оставались веселыми; но когда я мысленно возвращаюсь к этим дням, мне кажется совершенно невероятным, чтобы моя бедная мать, так много перенесшая в жизни горя и лишений и уже не молодая, принимала их, как самое обыкновенное положение вещей.

Мы бродили по улицам Лондона, не имея ни денег, ни друзей и никакой возможности найти пристанище на ночь. Мы попробовали зайти в два или три отеля, но ввиду того, что мы не имели с собой багажа, у нас неизменно требовали уплаты денег вперед. Мы также заходили в два или три меблированных дома, но и там хозяйки поступали так же бессердечно. В конце концов, нам пришлось удовольствоваться скамьей в Грин-Парке. Но даже и там появился огромный полисмен и велел нам идти дальше.

Такое положение продолжалось три дня и три ночи. Мы питались грошовыми булками и все же (такова уж была наша поразительная жизнеспособность) проводили дни в Британском музее. Я помню, как, читая английский перевод «Путешествия в Афины» Винкельмана и совершенно забыв о нашем безвыходном положении, я плакала не над нашими собственными неудачами, а над трагической кончиной Винкельмана, возвратившегося из своего захватывающего путешествия.

Но с зарей четвертого дня я решила, что надо что-нибудь предпринять. Уговорив мою мать, Рэймонда и Элизабет идти за мной и не говорить ни слова, я прямо вошла в один из лучших лондонских отелей. Сообщив заспанному швейцару, что мы только что прибыли с ночным поездом и что наши вещи прибудут из Ливерпуля, я попросила указать нам пока комнаты и приказать подать нам завтрак – кофе, гречневые хлебцы и другие американские деликатесы.

Весь день мы проспали в роскошных постелях. Изредка я телефонировала вниз швейцару, горько сетуя на то, что наши вещи еще не прибыли.

– Мы не можем ведь выйти, не переменив платья, – сказала я, и в этот день мы обедали и ужинали в наших комнатах.

На утро следующего дня, решив, что наша хитрость достигла своих пределов, мы вышли из отеля точь-в-точь как в него вошли, но на этот раз постарались не будить швейцара.

Очутившись снова на улице, мы почувствовали себя совершенно бодрыми и готовы были еще раз помериться со всем миром. В это утро мы спустились в Челси и долго сидели на кладбище у старинной церкви, как вдруг я заметила газету, валявшуюся на дорожке. Когда я подняла ее, мои глаза упали на заметку, гласившую, что некая дама, в доме которой я танцевала в Нью-Йорке, сняла особняк на Гровенор-сквер и устраивает большие приемы. Меня осенила внезапно мысль.

– Подождите здесь, – сказала я моим спутникам. Я сама нашла дорогу на Гровенор-сквер, прибыла туда как раз перед завтраком и застала даму дома. Она очень ласково меня встретила, и я сказала ей, что приехала в Лондон и выступаю в салонах.

– Это как раз то, что мне надо для моего званого обеда в пятницу вечером, – сказала она. – Не согласитесь ли вы после обеда исполнить несколько ваших танцев?

Я согласилась и деликатно дала понять, что для того, чтобы сдержать мое обещание, мне надо бы получить небольшой задаток. Она была чрезвычайно мила и сразу же выписала мне чек на 10 фунтов, с которым я и понеслась обратно на кладбище Челси, где застала Рэймонда ораторствующим об идеях Платона.

– В пятницу вечером я танцую в доме миссис X. на Гровенор-сквер. Там, возможно, будет и принц Уэльский! Наше будущее обеспечено! – И показала им чек.

Тогда Рэймонд сказал:

– Надо скорей получить деньги по чеку, найти студию и заплатить за месяц вперед. Мы никогда больше не должны подвергать себя оскорблениям этих грубых хозяек меблированных комнат.

Мы отправились искать студию и нашли небольшую комнату рядом с Кингс-роуд в Челси, и эту ночь мы ночевали в студии. У нас не было кроватей, так что пришлось спать на полу, но мы чувствовали, что опять живем, как артисты, и решили с Рэймондом, что никогда больше не будем жить в таких буржуазных помещениях, как меблированные комнаты.

На деньги, оставшиеся после уплаты за студию, мы накупили консервированных продуктов, в виде запаса на будущее, а я приобрела на будущее несколько ярдов легкого либерти, в котором и появилась в пятницу у миссис X. Я танцевала «Нарцисса» Невина, – юношу, влюбленного в свое собственное отражение в воде. Я также танцевала «Офелию» Невина и слышала шепот гостей: «Откуда у этого ребенка такое трагическое выражение?» В конце вечера я протанцевала «Весеннюю песнь» Мендельсона.

Моя мать аккомпанировала мне на рояли. Элизабет прочла несколько стихотворений Феокрита в переводе Эндрю Лэнга, а Рэймонд сказал несколько слов о танцах и их возможном влиянии на психологию будущих поколений. Это было, пожалуй, немного выше понимания хорошо откормленной аудитории, но все же имело большой успех и хозяйка была в восторге.

Это было очень характерно для английского общества, никто не сделал замечания насчет того, что я танцую в сандалиях на босу ногу и в прозрачных покрывалах, хотя то же самое вызвало несколько лет спустя целый скандал в Германии. Но никто, увы, не подумал даже сделать какие-либо комментарии по поводу оригинальности.

Все говорили: «Как мило!», «Удивительно весело!», «Мы вам так благодарны!» или что-нибудь в этом роде… И это было все.

Но после этого вечера я получила много приглашений танцевать в разных аристократических домах. Один день я танцевала в присутствии высокопоставленных особ в саду у леди Лотер, а на следующий день у нас нечего было есть. Иногда мне платили, но чаще всего я ничего не получала. Хозяйки любили повторять: «Вы будете танцевать в присутствии герцогини такой-то и графини такой-то. Вас увидят так много знаменитых людей, что ваше имя станет известно в Лондоне».

Помню, однажды я в продолжение четырех часов танцевала на благотворительном вечере, и в награду за это одна титулованная дама налила мне чаю и собственными руками дала мне земляники; но мне так нездоровилось от того, что я уже несколько дней не ела чего-либо питательного, что от этих ягод и густых сливок мне сделалось совсем дурно. В то же время другая дама подняла тяжелый мешок, наполненный золотыми соверенами, и сказала:

– Посмотрите, какую кучу денег вы заработали для нашего убежища слепых девушек!

И мать моя, и я, мы были слишком деликатны, чтобы сказать этим людям, в какой неслыханной жестокости они были повинны. Наоборот, мы отказывали себе в пище, чтобы иметь деньги и казаться прилично одетыми и благоденствующими.

Мы купили для студии простые кровати и взяли напрокат рояль, но большую часть времени мы проводили в Британском музее, где Рэймонд делал эскизы со всех греческих ваз и барельефов, а я старалась передать их под музыку, которая, как мне казалось, вполне гармонировала с ритмом ног, посадкой головы Диониса и взмахами тирсов. Мы также проводили каждый день по нескольку часов в библиотеке Британского музея, а завтракали в его ресторане грошовой булочкой и кофе с молоком.

Мы с ума сходили от восторга перед красотами Лондона. В Америке мне не хватало всего, что касалось культуры и архитектурных красот, но здесь я пила их полной чашей.

Перед отъездом из Нью-Йорка я около года не видала Яна Мироского, и вот однажды получается письмо от одной приятельницы в Чикаго, в котором она сообщает, что Мироский отправился волонтером на Кубу, доехал только до лагеря во Флориде, схватил там тиф и умер. Письмо это было для меня страшным ударом. Я не могла поверить, что это была правда. Однажды днем я зашла в Институт Купера и, просмотрев там кипы старых газет, нашла и его имя среди сотен других умерших, напечатанных мелким шрифтом.

В своем письме приятельница дала мне также лондонский адрес жены Мироского. Однажды я села в кэб и поехала искать мадам Мироскую. Адрес был очень дальний, где-то в Хоммерсмите. Находясь все еще более или менее под влиянием пуританской Америки, я считала ужасным, что у Яна Мироского в Лондоне осталась жена, о которой он мне ничего не говорил. Поэтому я никому не сказала о своем намерении. Получив от меня адрес, извозчик повез меня, как мне показалось, куда-то страшно далеко, почти на окраину Лондона. Тут шли длинные ряды небольших серых домов, один – копия другого, и, наконец, мы нашли Стелла-Хоус; я позвонила у двери, которую мне открыла более обыкновенного мрачно настроенная лондонская горничная. Я спросила мадам Мироскую, и меня ввели в душную гостиную.

Над головой моей раздавался топот ног, и чей-то резкий, внятный голос говорил: «Ну, девочки, тише, тише». Стелла-Хоус был школой для девочек. Я старалась преодолеть свое волнение, в котором, несмотря на трагическую смерть Яна, страх смешивался с гнетущей ревностью. Вдруг открылась дверь, и в комнату вошла самая удивительная маленькая фигурка, которую я когда-либо видела, ростом не более четырех футов, тонкая, с блестящими серыми глазами, редкими седыми волосами и маленьким бледным лицом, с тонкими, плотно сжатыми бескровными губами.

Приветствовала она меня не особенно радушно. Я постаралась объяснить ей, кто я такая.

– Знаю, – сказала она. – Вы – Айседора. Ян во многих своих письмах упоминал о вас.

– Мне так жаль, – нерешительно сказала я. – Он никогда не говорил мне про вас.

– Да, – отвечала она, – он не хотел никому говорить, но я должна была к нему ехать, и вот теперь… он умер.

Она произнесла это таким голосом, что я начала плакать. Тогда и она расплакалась, и после этого мы навсегда остались друзьями.

Она повела меня наверх, в свою комнату, стены которой были увешаны фотографиями Яна Мироского. Тут были и его портреты в молодости – лицо необыкновенной красоты и силы, и фотография его в солдатском мундире, которую его жена окружила крепом. Она рассказала мне историю их жизни, о том, как он поехал искать счастья в Америке и как не хватило у них денег, чтобы обоим ехать вместе.

– Я должна была к нему поехать, – сказала она снова. – Он постоянно мне писал: «Скоро у меня будут деньги, и ты приедешь».

Проходили годы, она продолжала быть воспитательницей в школе для девочек, волосы ее почти побелели, а Ян так и не прислал ей денег на проезд в Америку.

Я сравнивала судьбу этой терпеливой маленькой старушки (мне она казалась очень старой) со своими собственными отважными путешествиями, и я никак не могла этого понять. Она ведь была женой Яна Мироского, отчего же она к нему не поехала, если ей так этого хотелось? Хотя бы в четвертом классе! Я никогда не могла понять, ни тогда, ни позже, почему, если человеку что-нибудь хочется сделать, он не может этого выполнить? Я, никогда не задумывалась, делала все, что хотела. Это часто доводило меня до несчастья, до беды, но, по крайней мере, я чувствовала удовлетворение, поступая так, как мне угодно. Как могло это бедное терпеливое, маленькое создание год за годом ждать, чтобы человек, который был ее мужем, прислал за ней?

Я сидела в ее комнате, окруженная портретами Яна, а она, крепко сжав мои руки, безостановочно говорила о нем, пока, наконец, я не заметила, что становится темно.

Она взяла с меня обещание приехать к ней снова, а я сказала, что и она должна к нам приехать. Она ответила, что у нее нет никогда ни минуты свободной, так как ей приходится работать с раннего утра до позднего вечера, обучая девочек и исправляя их тетради.

Так как я отпустила кэб, то домой мне пришлось ехать на крыше омнибуса. Я помню, что всю дорогу домой я плакала о судьбе Яна Мироского и его бедной маленькой жены, но в то же время ощущала какое-то странное торжествующее чувство силы и презрения к неудачникам или к тем, кто всю свою жизнь проводит в ожидании чего-то. Так жестока бывает ранняя юность.

До того времени я всегда спала, храня под подушкой фотографию и письма Яна Мироского, но, вернувшись домой, я спрятала их в сундук.

Когда окончился первый месяц нашего пребывания в студии в Челси, погода стояла очень жаркая, и мы сняли меблированную студию в Кенсингтоне. Здесь у меня был рояль и много свободного места для работы. Но в конце июля окончился лондонский сезон, и у нас в перспективе был август и очень мало наличных денег. Весь август мы провели странствуя между Кенсингтонским музеем и библиотекой Британского музея и часто, после закрытия библиотеки, пешком возвращались из музея в нашу студию.

Однажды вечером, к моему удивлению, появилась маленькая мадам Мироская и пригласила нас обедать в ресторан. Она была в сильном волнении. Для нее это было важным событием, и она даже заказала по этому случаю бутылку бургундского. Она просила меня рассказать ей, каким ее Ян был в Чикаго и что он говорил. Я рассказала ей о том, как он любил собирать в лесах златоцвет, как однажды я увидела его с горевшими на солнце рыжими волосами и с полной охапкой желтых цветов в руках, и как память о нем навсегда связана у меня с этими цветами. Она плакала, да и я тоже проливала слезы. Мы выпили еще одну бутылку бургундского и предались целой оргии воспоминаний. Потом она покинула нас и отправилась домой в Стелла-Хоус, для чего ей надо было пересаживаться на бесконечное количество омнибусов.

Наступил сентябрь. Элизабет продолжала переписываться с матерями некоторых наших нью-йоркских учениц, и одна из них прислала ей денег на обратный проезд. Элизабет решила, что ей пора возвращаться в Америку и там заработать немного денег.

– Ведь если я заработаю, то сумею и тебе прислать, – сказала она мне на прощание. – А ты скоро будешь богата и знаменита, и мне скоро удастся вернуться к вам.

Помню, мы пошли в магазин на Кенсингтон Хай-стрит и купили ей теплое дорожное пальто, а проводив, наконец, ее на вокзал, мы – трое оставшихся – возвратились в студию, где провели несколько дней в полном унынии.

Веселая и кроткая Элизабет уехала. Уже стоял холодный и унылый октябрь. Мы в первый раз познакомились с лондонским туманом и, весьма вероятно, что постоянное недоедание развило в нас малокровие. Даже Британский музей потерял всю свою прелесть. Бывали дни, когда у нас не хватало мужества выходить из дому, и мы сидели в студии, завернувшись в одеяла и кусочками картона на импровизированной доске играли в шашки.

Я с таким же изумлением вспоминаю наше обычное непонятное легкомыслие, с каким возвращаясь мысленно к этому периоду, удивляюсь нашему полнейшему упадку духа. Бывали дни, когда у нас даже не хватало мужества встать утром с постели, и мы валялись целый день,

Наконец от Элизабет пришел денежный перевод. Она добралась до Нью-Йорка, остановилась в отеле «Бэкингем» на Пятой авеню, открыла школу и дела ее шли хорошо. Это нас подбодрило. Так как срок найма нашей студии уже истек, то мы сняли небольшой меблированный домик близ Кенсингтон-сквер. Это давало нам право на особый ключ от Кенсингтонского сада.

В один спокойный и сухой осенний вечер, когда Рэймонд и я танцевали в саду, к нам подошла удивительно красивая дама в большой черной шляпе и спросила:

– Из какой это сказочной страны вы сюда попали?

– Совсем не из какой-либо страны, а с луны, – ответила я.

– Уж не знаю – с луны или нет, но вы очень милы. Не зайдете ли вы ко мне?

Мы отправились с ней в ее чудный дом на Кенсингтон-сквер, где несравненными кистями Бэрн-Джонса, Россети и Вильяма Морриса ее образ был увековечен на полотне.

Это была миссис Кэмпбел, знаменитая в свое время красавица актриса. Усевшись за рояль, она сыграла нам и спела несколько старинных английских песен, потом декламировала нам и, наконец, я протанцевала для нее. Она была необыкновенно прекрасна, с роскошными черными волосами, большими черными глазами, белоснежным цветом лица и грудью богини.

Мы все буквально влюбились в нее, и эта встреча с ней окончательно избавила нас от угнетенного и унылого состояния, в котором мы постоянно находились. С этого же знакомства началась перемена и в нашей судьбе, так как миссис Кэмпбел пришла в восторг от моих танцев, что дала мне рекомендательное письмо к миссис Виндхэм. Она рассказала нам, что совсем молодой девушкой дебютировала в доме миссис Виндхэм, где читала монолог Джульетты. Миссис Виндхэм приняла меня чрезвычайно любезно, и я в первый раз узнала, что представляет собой пятичасовой английский чай.

Пылающий камин, хлеб с маслом, очень крепкий чай, желтоватый туман за окном и медлительная английская беседа, – все это делает Лондон особенно привлекательным. Я и раньше была им очарована, но с этой минуты я его горячо полюбила. В этом доме царила какая-то волшебная атмосфера комфорта, культурности и свободы, и должна сознаться, что я чувствовала себя там совсем привольно. Великолепная библиотека тоже чрезвычайно привлекала меня.

Миссис Виндхэм пригласила меня танцевать у нее в салоне на вечере, на котором присутствовали почти все артистические и литературные сливки Лондона. Здесь я познакомилась с человеком, которому суждено было навсегда оставить след в моей жизни. В то время ему было около пятидесяти лет, и голова у него была самая красивая, какую я когда-либо видела: глубоко сидящие глаза под выпуклым лбом, классический нос и нежно очерченный рот, высокая, стройная, слегка сгорбленная фигура, седые волосы, разделенные посредине и волнами спускавшиеся на уши, и на редкость милое выражение лица. Таков был Чарльз Галле, сын знаменитого пианиста. Странно, что изо всех молодых людей, с которыми я тогда встречалась и которые готовы были за мной поухаживать, ни один не привлекал меня. Я даже не замечала их существования, но я сразу же страстно привязалась к этому пятидесятилетнему мужчине.

Он был большим другом Мэри Андерсен в дни ее молодости. Он пригласил меня на чашку чая в свою студию, где показал мне тунику, которую она надевали в роли Виргинии в «Кориолане» и которую он сохранял, как реликвию. После этого первого визита между нами установилась прочная дружба, и не проходило почти дня, чтобы я не заходила к нему в студию. Он говорил мне о Бэрн-Джонсе, который был его задушевным другом, о Россетти, Вильяме Моррисе и всей школе прерафаэлитов, об Уистлере и Теннисоне, которых он хорошо знал. В его студии я провела восхитительные часы, и дружбе этого чуткого художника я отчасти обязана пониманием искусства старых мастеров.

В то время Чарльз Галле состоял директором Новой Галереи, где выставлялись произведения современных художников. Это была прелестная небольшая галерея с внутренним двором и фонтаном, и Чарльзу Галле пришла мысль, что я могла бы давать там представления. Он познакомил меня со своими друзьями – художником Вильямом Ричмондом, с Эндрю Лэнгом и с композитором Губертом Парри. Все они согласились прочесть небольшие лекции – Вильям Ричмонд о танцах в связи с живописью, Эндрю Лэнг о танцах и в связи с греческой мифологией и Губерт Парри о танцах и в связи с музыкой. Я танцевала во внутреннем дворе, возле фонтана, окруженная редкими растениями, цветами и пальмами, и имела большой успех. Газеты напечатали восторженные отзывы, а Чарльз Галле был в восхищении от моего успеха. Все более или менее замечательные люди Лондона приглашали меня на чашку чая или к обеду, и в течение короткого времени счастье нам улыбалось.

Однажды на многолюдном приеме в маленьком домике миссис Рональд я была представлена принцу Уэльскому, впоследствии королю Эдуарду. Он назвал меня красавицей кисти Генсборо, и это еще более увеличило интерес лондонского общества ко мне.

Так как наши дела поправились, мы сняли на Урик-сквер большую студию, и там я проводила все дни, прорабатывая вдохновения, навеянные итальянским искусством, образчики которого я изучала в Национальной галерее. Хотя мне кажется, что в этот период я находилась под наиболее сильным влиянием Бэрн-Джонса и Россетти.

В это время в моей жизни появился молодой поэт с мелодичным голосом и мечтательными глазами, только что окончивший Оксфордский университет. Он был потомком одной из линий рода Стюардов, и звали его Дуглас Энсли. Ежедневно в сумерки он появлялся в студии с тремя или четырьмя книгами под мышкой и читал мне стихи Суинберна, Китса, Браунинга, Россетти и Оскара Уайльда. Он любил громко читать, а я обожала его слушать. Моя бедная мать, считавшая своею обязанностью присутствовать в студии в таких случаях, хотя знала и любила поэзию, не понимала оксфордской манеры декламировать и, прослушав Энсли около часу, сладко засыпала. Молодой поэт в ту же минуту наклонялся и проворно целовал меня в щеку.

Я была очень счастлива своей дружбой с Энсли и Чарльзом Галле и не желала иметь других друзей. Обыкновенные молодые люди страшно мне докучали; многие из них, видя мои танцы в лондонских салонах, с восторгом навестили бы меня, но я так неприступно себя держала, что они вскоре охладели ко мне.

Чарльз Галле жил в небольшом старинном доме на Кадоган-стрит вместе со своей незамужней сестрой. Мисс Галле была ко мне очень добра и часто приглашала на интимные обеды, на которых, кроме нас троих, никого другого не было. У них же я познакомилась с Генри Ирвингом и Эллен Тэрри. Генри Ирвинга я в первый раз видала в «Колокольчиках», и его высокохудожественное исполнение привело меня в такой восторг, что я в течение нескольких недель не могла спать по ночам, Что же касается Эллен Тэрри, то она с тех пор сделалась навсегда идеалом моей жизни. Тот, кто не видал Ирвинга, не может себе представить поразительной красоты и величия его игры. Это был такой гениальный художник, что даже его недостатки казались достоинствами, которыми можно было только восхищаться. В его осанке было что-то напоминавшее гений и величие Данте.

Тем летом Чарльз Галле познакомил меня однажды с знаменитым художником Уаттсом, и я танцевала перед ним в его студии. В его доме я увидала повторявшееся на многих картинах дивное лицо Эллен Тэрри. Мы гуляли вместе с ним в его саду, и он рассказал мне много интересного о своем искусстве и о своей жизни.

Эллен Тэрри была в то время в полном расцвете сил и красоты. Она уже не была той хрупкой девушкой, которая пленила воображение Уаттса, а полногрудой, с крутыми бедрами и величественной осанкой женщиной, совершенно не похожая на теперешние идеалы женской красоты. Если бы нынешняя публика увидела Эллен Тэрри в зрелом возрасте, она, наверное, осаждала бы ее советами, как похудеть с помощью диеты и так далее. Решаюсь заявить, что величие ее осанки очень пострадало бы, если бы она (как это делают теперешние актрисы) тратила свое время, чтобы казаться юной и гибкой, Она отнюдь не была худощава, но, тем не менее, олицетворяла собою прекраснейший образ женственности.

Таким образом, я в Лондоне находилась в общении с лучшими интеллектуальными и артистическими личностями того времени. По мере того, как зима проходила, приемов становилось все меньше, и я на время вступила в труппу Бенсона, но так и не пошла дальше роли первой волшебницы в комедии «Сон в летнюю ночь». Кажется мне, что директора театров не были в состоянии уяснить себе сущность моего искусства или понять хотя бы, насколько мои идеи могли бы послужить им на пользу. Это очень странно, если принять во внимание, как много с тех пор развелось плохих подражаний моим школам.

Однажды я получила рекомендацию леди Тэрри. Во время репетиции она была со мной очень любезна. Но когда, по ее указанию, я надела свою тунику и, выйдя на сцену, протанцевала перед ее мужем «Весеннюю Песню» Мендельсона, он не обратил на меня никакого внимания и с самым рассеянным видом смотрел по сторонам. Этот эпизод я рассказала ему позже в Москве, когда он на одном банкете назвал меня одной из величайших в мире актрис.

– Неужели? – воскликнул он. – Я видал ваши танцы, вашу красоту, вашу молодость, и не оценил их? О, какой я был глупец! А теперь, – прибавил он, – слишком поздно, увы, слишком поздно!

– Никогда не бывает слишком поздно, – отвечала я. Начиная с этой минуты, он стал необыкновенно высоко меня ценить, но об этом я расскажу позднее.

Весь день я работала в своей студии, а к вечеру приходил ко мне или поэт, чтобы мне читать, или художник, чтобы взять меня на прогулку или просто посидеть со мною, наблюдая за моими танцами. Они устраивались так, чтобы никогда не приходить вместе, так как чувствовали друг к другу необыкновенную антипатию. Поэт говорил, что он не понимает, как я могу проводить так много времени с этим стариком, а художник – что он не понимает, как эта интеллигентная девушка может находить что-нибудь в этом пустом человеке. А я была совершенно счастлива этими дружескими связями и даже не могла бы сказать, в кого из них я была больше влюблена. Воскресные дни приберегались для Галле, и тогда мы завтракали в его студии страсбургским пирогом и крепким кофе, который он сам готовил.

Однажды он позволил мне надеть знаменитую тунику Мэри Андерсон, и в ней я позировала для многих его эскизов.

Так прошла зима.

………………………………………………………………………….

Глава 31

В моей жизни встречаются дни, когда все кажется золотой сказкой, унизанной драгоценными камнями, полем, усеянным тысячью цветов, сияющим от любви и счастья утром, когда я не нахожу слов, чтобы выразить свой восторг и радость жизни, когда мысль о школе кажется гениальным откровением и я начинаю верить в возрождение искусства. Но точно так же в ней есть и дни отчаяния и тоски. После долгой борьбы за существование школы, я со стесненным сердцем, одинокая и потерявшая надежду на будущее, решила вернуться в Париж, чтобы там попытаться достать средства путем продажи моего имущества. Мэри вернулась из Европы и вызвала меня по телефону из гостиницы «Бильтмор». Я описала ей мое положение, и она ответила: «Завтра уезжает мой большой друг Горден Сельфридж. Если я его попрошу, он наверное купит вам билет».

Я была так утомлена борьбой и разочарованиями, постигшими меня в Америке, что с радостью согласилась на это предложение и на следующее утро покинула Нью-Йорк. Но меня преследовало несчастье и в первый же вечер, гуляя по палубе парохода, где все огни из-за войны были потушены, я упала в люк глубиной в пятнадцать футов и довольно серьезно разбилась. Гордон Сельфридж очень галантно предоставил в мое распоряжение на все путешествие свою каюту и самого себя, и был во всех отношениях добр и очарователен. Я ему напомнила свою первую встречу с ним двадцать лет тому назад, когда голодная девочка явилась к нему просить в кредит платье для выступления.

Таким было мое первое знакомство с этим решительным человеком. Меня поразило, насколько у меня взгляд на жизнь отличается от взгляда тех художников и мечтателей, которых я знала, словно он принадлежал к другому полу; вероятно, все мои любовники были с женственными наклонностями. Я всегда вращалась в обществе людей более или менее неврастеничных, то чрезмерно мрачных, то под влиянием вина возбужденных неестественной радостью, в то время как Сельф-ридж отличался необыкновенно ровным и веселым настроением, что меня очень удивляло, потому что он никогда не притрагивался к вину, а я никогда не могла понять, как можно находить жизнь саму по себе приятным явлением. Я всегда считала, что будущее сулит только эфемерные радости, вызванные любовью или искусством, а этот человек находил счастье в самом жизненном процессе.

Я приехала в Лондон, все еще больная после своего падения. У меня не было денег для поездки в Париж, я сняла поэтому квартиру на улице Дьюк и послала телеграммы многим друзьям в Париже, на которые не получила ответа, вероятно, вследствие военного положения. Я провела без денег несколько страшных и мрачных недель в этой унылой квартире. Одинокая и больная, я сидела по ночам у темного окна, вспоминая свою закрытую школу, думая о том, что война никогда не кончится, и следя за налетами аэропланов в надежде, что бомба избавит меня от затруднений. Самоубийство заманчиво. Я часто о нем думала, но меня всегда что-то удерживало. Я думаю, что если бы яд продавался в аптеках так же свободно, как противоядие, интеллигенция всего мира в один прекрасный день исчезла бы с лица земли.

В отчаянии я телеграфировала Лоэнгрину, но не получила ответа. Импресарио устроил несколько гастролей для моих учениц, собиравшихся делать карьеру в Америке. Впоследствии они выступали в качестве «Танцовщиц Айседоры Дункан», но я не получала никакого дохода от этих спектаклей и вскоре очутилась в отчаянном положении. Случайно я познакомилась с одним милым французским дипломатом, который сжалился надо мной и повез меня в Париж. Там я поселилась в «Пале д’Орсэ» и обратилась за необходимыми средствами к ростовщикам.

Каждое утро в пять часов нас будил громкий гул разрыва снаряда большой Берты – подходящее начало для мрачного дня, полного грозных вестей с фронта. Смерть, кровопролитие и человеческая бойня отравляли дни, а по ночам все со страхом ждали налета неприятельских аэропланов. Единственным отрадным воспоминанием этого времени является встреча с знаменитым пианистом Гарросом в доме наших общих друзей, где он играл Шопена, а я танцевала. Он меня проводил пешком домой из Пасси до Кэ д’0рсэ. Мы шли во время воздушного налета и следили за аэропланами, что не помешало мне танцевать для своего спутника на площади Согласия. Он сидел на краю фонтана, аплодируя мне, и падавшие невдалеке от нас ракеты освещали его грустные темные глаза. В ту ночь он мне признался, что мечтает о смерти и ищет ее. Спустя короткое время ангел смерти действительно унес его далеко, далеко от этой жизни.

Дни проходили уныло и монотонно. Я с радостью стала бы сестрой милосердия, но понимала бесполезность прибавить лишнего человека к длинной очереди желавших ухаживать за ранеными. Поэтому я решила вернуться к искусству, хотя на сердце лежала такая тяжесть, что, казалось, ноги не выдержат ее. У Вагнера есть песня, которую я люблю: «Ангел», и в ней говорится о душе, поверженной в полное горе и уныние, к которой является ангел света. Такой светлый ангел пришел ко мне в те мрачные дни в образе Вальтера Руммеля, пианиста, введенного в мой дом одним из моих друзей. Увидев его, я подумала, что это молодой Лист, вышедший из рамы портрета. Он был высок, строен, с каштановым локоном, ниспадавшим на лоб; и с глазами, похожими на глубокие ослепительно сверкающие колодцы. Я слушала его игру и назвала своим Архангелом. Мы работали в фойе театра…

Читатель не должен забывать, что эти записки обнимают целый ряд лет и что, когда меня охватывала новая любовь к простому смертному, ангелу или демону, безразлично, я верила, что это единственный, которого я так долго ждала и что эта любовь окончательно меня возродит. Но, вероятно, любовь всегда порождает такую уверенность. Каждое увлечение моей жизни могло бы послужить темой для романа, который бы имел хороший конец и продолжался бы вечно – как кинематографическая лента со счастливым исходом!

Летом мы стали искать тихого уединения на юге. Около порта Сен-Жан на мысе Феррате мы поселились в малонаселенной гостинице и устроили ателье в пустом гараже, где целый день и вечер мой друг играл божественные мелодии, а я танцевала. Счастливое время настало для меня, время, озаренное присутствием моего Архангела, полное музыки и в непосредственной близости от моря. Это походило на мечты католиков о жизни в раю после смерти. Жизнь – маятник: чем глубже страдание, тем сильнее счастье; безумная печаль сменяется еще более безумным порывом радости. Изредка мы покидали наше убежище, чтобы дать благотворительный спектакль в пользу обездоленных или концерт для раненых, но большей частью оставались одни и, через музыку и любовь, через любовь и музыку, моя душа возносилась к высшему блаженству. В соседней вилле жил почтенный священник со своей сестрой г-жой Жиральди; сам он когда-то был миссионером в Южной Африке. Они были нашими единственными друзьями, и я часто им танцевала под вдохновенную и возвышенную музыку Листа. К концу лета мы нашли ателье в Ницце и, когда было заключено перемирие, переехали в Париж.

Война кончилась. Мы наблюдали шествие в честь победы под Триумфальной аркой и кричали: «Мир спасен!» Мы все на время стали поэтами, но – увы! – подобно тому, как поэт очнулся от своих грез, чтобы искать хлеба с сыром для возлюбленной, так и мир пришел в себя и погрузился в коммерческие расчеты.

Мой Архангел взял меня под руку и повел к «Бельвю». Дом разваливался, но все-таки, подумали мы, почему не привести его в порядок? И провели несколько месяцев в бесплодной погоне за средствами для осуществления этой невозможной затеи. Наконец мы убедились, что это невыполнимо, и согласились на предложение французского правительства, которое хотело купить дом, считая, что он подходит для фабрики удушливых газов в предвидении будущей войны. Я уже видела превращение моего «Дионисиона» в госпиталь и теперь должна была примириться с мыслью, что он станет орудием подготовки будущих войн. Потеря «Бельвю» была для меня большим ударом…

Однако, вместо того, чтобы удовлетвориться найденным счастьем, я снова загорелась желанием приняться за создание школы и с этой целью телеграфировала своим ученицам в Америку. По приезде их я собрала вокруг себя нескольких верных друзей и сказала: «Поедем все вместе в Афины, полюбуемся на Акрополь и подумаем, нельзя ли основать школу в Греции…» Как извращают человеческие побуждения! В 1927 году один журналист писал об этой поездке в «The New Yorker»: «Ее экстравагантность не знала пределов. Она повезла съехавшихся к ней гостей сперва в Венецию, а затем в Афины».

Горе мне! Приехали мои ученицы, молодые, хорошенькие и преуспевающие. Мой Архангел взглянул на них и пал – пал к ногам одной из них. Как описать путешествие, ставшее для меня Голгофой любви? Я увидела зарождающуюся симпатию впервые в гостинице на Лидо, где мы провели несколько недель, убедилась в ней на пароходе, направлявшемся в Грецию, и эта уверенность, в конце концов, мне навсегда отравила счастье любоваться Акрополем при лунном свете – вот отдельные этапы этой Голгофы любви.

В Афинах все, казалось, благоприятствовало существованию школы. Благодаря любезности Венизелоса, в мое распоряжение был отдан «Запион». Там я устроила ателье и каждое утро работала со своими ученицами, пытаясь их вдохновить на создание танцев, достойных Акрополя. Мой план был подготовить тысячу детей для участия в грандиозных празднествах в честь Диониса на стадионе.

Мы ежедневно отправлялись в Акрополь и, вспоминая свое первое посещение его в 1904 году, я глубоко волновалась, при виде юных тел моих учениц, осуществлявших своими танцами часть моей мечты, взлелеянной шестнадцать лет тому назад. Теперь все словно предвещало возможность устройства школы в Афинах, теперь, когда война была счастливо закончена. Ученицы, приехавшие из Америки с некоторыми неприятными мне привычками и манерами, быстро освободились от них под влиянием голубого неба Афин, вдохновляющих гор и моря и великого искусства.

Однажды вечером, при заходе солнца, когда мой Архангел, все более и более принимавший человеческий облик, заканчивал марш из «Гибели богов» и последние аккорды замирали в воздухе, точно растворяясь в огненных лучах, откликались эхом на Гиметтусе и тонули в море, я внезапно подметила встречу двух взоров, одинаково горевших в огненном закате. Меня охватил такой бурный порыв ярости, что я испугалась. Я ушла из дому и всю ночь бродила по холмам Гиметтуса во власти безумного отчаяния. Конечно, и прежде в моей жизни меня посещала ревность, чудовище с зелеными глазами, клыки которого причиняют такую нестерпимую боль, но никогда еще мною не обуревала такая бешеная страсть, как в этот раз. Я любила и в то же время ненавидела их обоих. Теперь я понимала тех несчастных, которые убивают возлюбленного, толкаемые на преступление невыразимыми муками ревности. Больше того, я им сочувствовала. Чтобы избежать такой беды, я повела небольшую группу своих учениц и своего друга Эдуарда Штейхена по замечательной дороге мимо древних Фив в Халкис, где увидела те самые золотые пески, на которых, по преданию, танцевали девушки Эвбеи в честь рокового брака Ифигении.

Но с той поры все величие Эллады не могло вытеснить из моей души огненного демона, который мною овладел, беспрестанно вызывая в моем уме образы влюбленных, оставшихся в Афинах, грыз мои внутренности и разъедал мозг, точно кислота. Когда мы возвращались, вид их обоих, сиявших молодостью и взаимным влечением, на длинной террасе, тянувшейся перед окнами наших спален, довершил мое горе. Теперь я не понимаю такого наваждения, но тогда оно опутало меня, словно сетями, и от него нельзя было освободиться, как нельзя предотвратить скарлатину или оспу. И все-таки я продолжала заниматься с ученицами и строить планы создания школы в Афинах, планы, которым все как будто улыбалось. Венизелос очень им покровительствовал, а афинское население восторженно приветствовало.

Однажды мы получили приглашение на большую манифестацию в честь молодого короля и Венизелоса, которая состоялась в Стадионе. Пятьдесят тысяч человек приняло участие в этом торжестве, так же как и все греческое духовенство без исключения. Молодой король и Венизелос при своем появлении в Стадионе были встречены бурными овациями. Шествие патриархов в их шитых золотом негнущихся парчовых одеждах, ослепительно сверкавших на солнце, было поразительным по красоте зрелищем.

Когда я вошла в Стадион, задрапированная нежными складками пеплума и сопровождаемая группой оживших статуэток Танагра, ко мне приблизился приветливый Константин Мелас и поднес мне лавровый венок, говоря:

– Вы, Айседора, приносите нам бессмертную красоту Фидия и возрождаете век величия Эллады.

– Помогите же мне обучить тысячу танцовщиц, чтобы они своими дивными плясками в Стадионе привлекли сюда весь мир и вызвали бы всеобщее удивление и восторг, – отвечала я.

Сказав эти слова, я заметила, что Архангел восхищенно держит свою любимицу за руку, и на мгновение успокоилась. Что значат мелкие страсти по сравнению с моими великими грезами, думала я, и озаряла их светом любви и прощения. Но в ту же ночь, увидев в лунном свете их прильнувшие друг к другу силуэты, я опять стала жертвой жалкого человеческого чувства и так была им потрясена, что, как зверь, ушла и бродила целую ночь. Долго я просидела на скале Парфенона, думая повторить гибельный прыжок Сафо.

Нельзя словами описать мучительную страсть, которая меня пожирала, и нежная красота окружавшей меня природы только усиливала мои страдания. Казалось, из положения не было выхода. Разве возможно было допустить, чтобы земная страсть разбила бессмертные планы великой совместной музыкальной работы? С другой стороны, я не могла прогнать мою ученицу из школы, где она получила воспитание, а наблюдать за их растущей с каждым днем любовью, не высказывая своего горя, казалось мне невыносимым. Я попала в тупик. Оставалось одно – отрешиться от всего этого и подняться на духовные высоты… Однако, несмотря на мое отчаяние, аппетит у меня, под влиянием постоянной гимнастики танца, продолжительных горных прогулок и ежедневного купания в море, был отличный, и я с трудом могла побороть земные желания.

Так и жила, стараясь учить своих девочек красоте, спокойствию, философии и гармонии, в то время, как сама извивалась в тисках смертельной муки. Я не знаю, чем разрешить такое положение вещей. Все, что мне оставалось, – это прикрыться щитом преувеличенной веселости и пытаться потопить свои страдания в дурманящих греческих винах по вечерам, за ужином у моря. Конечно, существовали и более благородные пути, но я не была в состоянии их отыскать. Спас положение укус злобной обезьяны, укус которой оказался роковым для молодого короля.

Несколько дней он находился между жизнью и смертью, а затем пришла весть о его кончине, которая вызвала такие народные волнения, что Венизелосу и его партии пришлось отказаться от власти. Нам тоже пришлось уехать, так как мы приехали в Грецию в качестве гостей павшего министра и таким образом стали жертвами политических осложнений. Все деньги, истраченные на перестройку Копаноса и оборудование ателье, оказались потерянными. Мы вынуждены были отказаться от мечты создать школу в Греции и сесть на пароход, чтобы ехать через Италию во Францию.

Какие странные мучительные воспоминания остались у меня от этого последнего посещения Афин в 1920 году, от возвращения в Париж, от непрекращающихся мук, от последнего прощания и отъезда Архангела и от расставания с моей ученицей, тоже покинувшей меня навсегда. Оказалось, что хотя жертвой этих событий была и я, ученица моя думала обратное и горько упрекала меня за мои чувства и отсутствие смирения.

Когда, наконец, я осталась одна в доме на Рю-де-ла-Помп с Бетховенским залом, приготовленным для музыкальной работы моего Архангела, мое отчаяние не могло быть выражено словами. Я не могла выносить вида дома, в котором была так счастлива и меня тянуло бежать от него и скрыться от мира, так как в ту минуту я верила, что мир и любовь для меня больше не существуют. Как часто в жизни приходишь к этому заключению! Но, если бы мы знали, что лежит за первым хол-мом жизни, нам стала бы видна цветущая долина полного счастья. Особенно возмущает меня вывод многих женщин, которые считают, что после сорокалетнего возраста любовь несовместима с достоинством человека. Ах, какая это ошибка.

Весной 1921 года я получила телеграмму от советского правительства.

«Одно только русское правительство может вас понять. Приезжайте к нам; мы создадим вашу школу».

Откуда явилась ко мне эта весть? Из того места, которое Европа считала «преисподней» – от советского правительства в Москве. И, оглядев свой пустой дом, где не было ни Архангела, ни надежды, ни любви, я ответила:

«Да, я приеду в Россию и буду учить ваших детей, если вы мне дадите ателье и все нужное для работы».

Ответ был положительный, и в один прекрасный день я очутилась на пароходе, направлявшемся по Темзе из Лондона в Ревель, откуда я должна была ехать в Москву. Перед отъездом из Лондона я зашла к гадалке, которая сказала: «Вы едете в далекое путешествие. Вас ждут странные переживания, неприятности. Вы выйдете замуж…»

Но при слове «замуж» я прервала ее слова смехом. Я? Я всегда была против брака и никогда не выйду замуж. «Подождите, увидите», – возразила гадалка.

По пути в Россию я чувствовала то, что должна испытывать душа, уходящая после смерти в другой мир. Я думала, что навсегда расстаюсь с европейским укладом жизни. Я верила, что идеальное государство, каким оно представлялось Платону, Карлу Марксу и Ленину, чудом осуществилось на земле. Со всем жаром существа, отчаявшегося в попытках претворить в жизнь в Европе свои художественные видения, я готовилась ступить в идеальное царство коммунизма. Я не взяла с собой туалетов, так как в своем воображении должна была провести остаток жизни, одетая в красную фланелевую блузку среди товарищей, одинаково просто одетых и преисполненных братскою любовью. По мере того, как пароход уходил на север, я с жалостью и презрением вспоминала старые привычки и основы жизни буржуазной Европы, которую покидала. С этого времени я должна была стать товарищем среди товарищей и выполнять обширную работу для блага человечества. Прощай неравенство, несправедливость и жестокость старого мира, которые сделали создание моей школы невозможным.

Когда пароход, наконец, бросил якорь, сердце мое сильно забилось. Вот вновь созданный прекрасный мир! Вот мир равенства, в котором осуществилась мечта, родившаяся в голове Будды, мечта, прозвучавшая в словах Христа, мечта, являвшаяся конечной целью всех великих художников, мечта, которую Ленин великим чудом воплотил в действительность… Я вступала в эту жизнь, чтобы мое существование и работа стали частью ее славных обетований.

Прощай, Старый Мир! Привет тебе, Мир Новый!

Сергей Есенин и Айседора Дункан

Н. В. Толстая-Крандиевская

– У нас гости в столовой, – сказал Толстой, заглянув в мою комнату, – Клюев привел Есенина. Выйди, познакомься. Он занятный.

Я вышла в столовую. Поэты пили чай. Клюев в поддевке, с волосами, разделенными на пробор, с женскими плечами, благостный и сдобный, похож был на церковного старосту. Принимая от меня чашку с чаем, он помянул про великий пост. Отпихнул ветчину и масло. Чай пил «по-поповски», накрошив в него яблоко. Напившись, перевернул чашку, деловито осмотрел марку фарфора, затем перекрестился в угол на этюд Сарьяна и принялся читать нараспев вполне доброкачественные стихи. Временами, однако, чересчур фольклорное словечко заставляло насторожиться. Озадачил меня также его мизинец с длинным, хорошо отполированным ногтем. Второй гость, похожий на подростка, скромно покашливал. В голубой косоворотке, миловидный; льняные волосы, уложенные бабочкой на лбу; с первого взгляда – фабричный паренек, мастеровой. Это и был Есенин. На столе стояли вербы. Есенин взял темно-красный прутик из вазы.

– Что мышата на жердочке, – сказал он вдруг и улыбнулся.

Мне понравилось, как он это сказал, понравился юмор, блеснувший в озорных глазах, и все в нем вдруг понравилось. Стало ясно, что за простоватой его внешностью светится что-то совсем не простое и не обычное.

Крутя вербный прутик в руках, он прочел первое стихотворение, потом второе, третье. Он читал много в тот вечер. Мы были взволнованы стихами, и не знаю, как это случилось, но в благодарном порыве, прощаясь, я поцеловала его в лоб, прямо в льняную бабочку, и все вокруг рассмеялись. В передней, по-мальчишески качая мою руку после рукопожатия, Есенин сказал:

– Я к вам опять приду. Ладно?

– Приходите, – откликнулась я.

Но больше он не пришел.

Это было весной 1917 года, в Москве, и только через пять лет мы встретились снова, в Берлине, на тротуаре Курфюрстендама.

На Есенине был смокинг, на затылке цилиндр, в петлице хризантема. И то, и другое, и третье, как будто бы безупречное, выглядело на нем по-маскарадному. Большая и великолепная Айседора Дункан с театральным гримом на лице шла рядом, волоча по асфальту парчовый подол. Ветер вздымал лиловато-красные волосы на ее голове. Люди шарахались в сторону.

– Есенин! – окликнула я.

Он не сразу узнал меня. Узнав, подбежал, схватил мою руку и крикнул:

– Ух ты… Вот встреча! Сидора, смотри, кто…

– Qui est се?[35] – спросила Айседора.

Она еле скользнула по мне сиреневыми глазами и остановила их на Никите, которого я вела за руку.

Долго, пристально, как бы с ужасом, смотрела она на моего пятилетнего сына, и постепенно расширенные атропином глаза ее ширились еще больше, наливались слезами.

– Сидора! – тормошил ее Есенин. – Сидора, что ты?

– Oh! – простонала она наконец, не отрывая глаз от Никиты. – Oh, oh! – И опустилась на колени перед ним, прямо на тротуар.

Перепуганный Никита волчонком глядел на нее. Я же поняла все. Я старалась поднять ее, большую, отяжелевшую от скорби. Есенин помогал мне. Любопытные столпились вокруг. Айседора встала и, отстранив меня и Есенина, накрыв голову шарфом, пошла по улицам, не оборачиваясь, не видя перед собой никого, – фигура из трагедий Софокла; Есенин бежал за ней в своем глупом цилиндре, растерянный.

– Сидора, – кричал он, – подожди! Сидора, что случилось?

Никита горько плакал, уткнувшись в мои колени.

Я знала трагедию Айседоры Дункан. Ее дети, мальчик и девочка, погибли в Париже, в автомобильной катастрофе, много лет назад.

В дождливый день они ехали с гувернанткой в машине через Сену. Шофер затормозил на мосту, машину занесло на скользких торцах и перебросило через перила в реку. Никто не спасся.

Мальчик, Раймонд, был любимец Айседоры. Его портрет на знаменитой рекламе английского мыла Pears’а известен всему миру. Белокурый голый младенец улыбается, весь в мыльной пене. Говорили, что он похож на Никиту, но в какой мере он был похож на Никиту, знать могла одна Айседора. И она это узнала, бедная.

В этот год Горький жил в Берлине.

– Зовите меня на Есенина, – сказал он однажды, – интересует меня этот человек.

Было решено устроить завтрак в пансионе Фишера, где мы снимали две большие меблированные комнаты. В угловой с балконом на Курфюрстендам накрыли длинный стол по диагонали. Приглашены были Айседора, Есенин и Горький.

Айседора пришла, обтекаемая многочисленными шарфами пепельных тонов, с огненным куском шифона, перекинутым через плечо, как знамя. В этот раз она была спокойна, казалась усталой. Грима было меньше, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан.

Три вещи беспокоили меня как хозяйку завтрака. Первое – это, чтобы не выбежал из соседней комнаты Никита, запрятанный туда на целый день. Второе заключалось в том, что разговор у Есенина с Горьким, посаженных рядом, не налаживался. Я видела, Есенин робеет, как мальчик. Горький присматривался к нему. Третье беспокойство внушал сам хозяин завтрака, непредусмотрительно подливавший водку в стакан Айседоры (рюмок для этого напитка она не признавала). Следы этой хозяйской беспечности были налицо.

– За русски рэволюсс! – шумела Айседора, протягивая Алексею Максимовичу свой стакан. – Ecouter[36], Горки! Я будет тансоват seulement[37] для русски рэволюсс. C’est beau[38], русски рэволюсс!

Алексей Максимович чокался и хмурился. Я видела, что ему не по себе. Поглаживая усы, он нагнулся ко мне и сказал тихо:

– Эта пожилая барыня расхваливает революцию, как театрал удачную премьеру. Это она зря.

Помолчав, он добавил:

– А глаза у барыни хороши. Талантливые глаза.

Так шумно и сумбурно проходил завтрак. После кофе, встав из-за стола, Горький попросил Есенина прочесть последнее, написанное им.

Есенин читал хорошо, но, пожалуй, слишком стараясь, без внутреннего покоя. (Я с грустью вспомнила вечер в Москве, на Молчановке.) Горькому стихи понравились, я это видела.

Они разговорились. Я глядела с волнением на них, стоящих в нише окна. Как они были непохожи! Один продвигался вперед, закаленный, уверенный в цели, другой – шел, как слепой, на ощупь, спотыкаясь, – растревоженный и неблагополучный.

Позднее пришел поэт Кусиков, кабацкий человек в черкеске, с гитарой. Его никто не звал, но он, как тень, всюду следовал за Есениным в Берлине.

Айседора пожелала танцевать. Она сбросила добрую половину своих шарфов, оставила два на груди, один на животе, красный – накрутила на голую руку, как флаг, и, высоко вскидывая колени, запрокинув голову, побежала по комнате в круг. Кусиков нащипывал на гитаре «Интернационал». Ударяя руками в воображаемый бубен, она кружилась по комнате, отяжелевшая, хмельная менада! Зрители жались к стенкам. Есенин опустил голову, словно был в чем-то виноват. Мне было тяжело. Я вспоминала ее вдохновенную пляску в Петербурге пятнадцать лет назад. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине?

Этот день решено было закончить где-нибудь на свежем воздухе. Кто-то предложил Луна-парк. Говорили, что в Берлине он особенно хорош.

Был воскресный вечер, и нарядная скука возглавляла процессию праздных, солидных людей на улицах города. Они выступали, бережно неся на себе, как знамя благополучия, свое Sontagskleid[39], свои новые, редко бывавшие в употреблении зонтики и перчатки, солидные трости, сигары, сумки, мучительную щегольскую обувь, воскресные котелки. Железные ставни были спущены на витрины магазинов, и от этого город казался просторнее и чище.

За столиком в ресторане Луна-парка Айседора сидела усталая, с бокалом шампанского в руке, глядя поверх людских голов с таким брезгливым прищуром и царственной скукой, как смотрит австралийская пума из клетки на толпу надоевших зевак. Вокруг немецкие бюргеры пили свое законное воскресное пиво. Труба ресторанного джаза пронзительно-печально пела в вечернем небе. На деревянных скалах грохотали вагонетки, свергая визжащих людей в проверенные бездны. Есенин паясничал перед оптическим зеркалом вместе с Кусиковым. Зеркало то раздувало человека наподобие шара, то вытягивало унылым червем. Рядом грохотало знаменитое «железное море», вздымая волнообразно железные ленты, перекатывая через них железные лодки на колесах. Несомненно, бредовая фантазия какого-то мрачного мизантропа изобрела этот железный аттракцион, гордость Берлина. В другом углу сада бешено крутящийся щит, усеянный цветными лампочками, слепил глаза до боли в висках. Странный садизм лежал в основе большинства развлечений. Горькому они, видимо, не очень нравились. Его узнали в толпе, и любопытные ходили за ним, как за новым аттракционом. Он простился с нами и уехал домой.

Вечеру этому не суждено было закончиться благополучно. Одушевление за нашим столиком падало, ресторан пустел. Айседора царственно скучала. Есенин был пьян, философствуя на грани скандала. Что-то его задело и растеребило во встрече с Горьким.

– А ну их, умников! – отводил он душу, чокаясь с Кусиковым. – Пушкин что сказал? «Поэзия, прости господи, должна быть глуповата»[40]. Она, брат, умных не любит. «Изучайте Евро-опу!» – передразнивал он кого-то. – Чего ее изучать, потаскуху? Пей, Сашка!

Это был для меня новый Есенин. Я чувствовала за его хулиганским наскоком что-то привычно наигранное, за чем пряталась не то разобиженность какая-то, не то отчаяние. Было жаль его и хотелось скорей кончить этот не к добру затянувшийся вечер.

Айседора и Есенин занимали две большие комнаты в отеле «Adlon» на Unter den Linden. Они жили широко, располагая, по-видимому, как раз тем количеством денег, какое дает возможность пренебрежительного к ним отношения. Дункан только что заложила свой дом в окрестностях Лондона и вела переговоры о продаже дома в Париже. Путешествие по Европе в пятиместном «Бьюике», задуманное еще в Москве, совместно с Есениным требовало денег, тем более, что Айседору сопровождал секретарь-француз, а за Есениным увязался поэт Кусиков. Автомобиль был единственный способ передвижения, который признавала Дункан. Железнодорожный вагон вызывал в ней брезгливое содрогание… Айседора вообще была женщина со странностями. Несомненно, умная, по-особенному, своеобразно, с претенциозным уклоном удивить, ошарашить собеседника. Эту черту словесного озорства я наблюдала позднее у другого ее соотечественника, блестящего aurebour’-иста[41] —Бернарда Шоу.

Айседора, например, утверждала: большинство общественных бедствий происходит оттого, что люди не умеют двигаться. Они делают много лишних и неверных движений. Неверный жест влечет за собой неверное действие.

Мысли эти она развивала в форме забавных афоризмов, словно поддразнивала собеседника. Узнав, что я пишу, она усмехнулась недоверчиво:

– Есть ли у вас любовник, по крайней мере? Чтобы писать стихи, нужен любовник.

Отношение Дункан ко всему русскому было подозрительно восторженным. Порой казалось: эта пресыщенная, утомленная славой женщина не воспринимает ли и Россию, и революцию, и любовь Есенина, как злой аперитив, как огненную приправу к последнему блюду на жизненном пиру?

Ей было лет 45. Она была еще хороша, но в отношениях ее к Есенину уже чувствовалась трагическая алчность последнего чувства.

Однажды ночью к нам ворвался Кусиков, попросил взаймы сто марок и сообщил, что Есенин сбежал от Айседоры.

– Окопались в пансиончике на Уланд-штрассе, – сказал он весело, – Айседора не найдет. Тишина, уют. Выпиваем, стихи пишем. Вы, смотрите, не выдавайте нас.

Но Айседора села в машину и объехала за три дня все пансионы Шарлоттенбурга и Курфюрстендама. На четвертую ночь она ворвалась, как амазонка, с хлыстом в руке в тихий семейный пансион на Уландштрассе. Все спали. Один Есенин, в пижаме, сидя за бутылкой пива в столовой, играл с Кусиковым в шашки. Вокруг них в тесноте буфетов, на кронштейнах, убранных кружевами, мирно сияли кофейники и сервизы, громоздились хрустали, вазочки и пивные кружки. Висели деревянные утки вниз головами. Солидно тикали часы. Тишина и уют вместе с ароматом сигар и кофе обволакивали это буржуазное немецкое гнездо, как надежная дымовая завеса, от бурь и непогод за окнами. Но буря ворвалась и сюда в образе Айседоры. У видя ее, Есенин молча попятился и скрылся в темном коридоре. Кусиков побежал будить хозяйку, а в столовой начался погром. Айседора носилась по комнате в красном хитоне, как демон разрушения. Распахнув буфет, она вывалила на пол все, что было в нем. От ударов ее хлыста летели вазочки с кронштейнов, рушились полки с сервизами. Сорвались деревянные утки со стен, закачались, зазвенели хрустали на люстре. Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда, перешагнув через груды горшков и осколков, она прошла в коридор и за гардеробом нашла Есенина.

– Quittez cette bordele immediatement, – сказала она ему спокойно, – et suivez moi[42].

Есенин надел цилиндр, накинул пальто поверх пижамы и молча пошел за ней. Кусиков остался в залог и для подписания пансионного счета.

Этот счет, присланный через два дня в отель Айседоры, был страшен.

Расплатясь, Айседора погрузила свое трудное хозяйство на два многосильных «Мерседеса» и отбыла в Париж, через Кельн и Страсбург, чтобы в пути познакомить поэта с готикой знаменитых соборов.

Сергей Есенин

Максим Горький

В седьмом или восьмом году, на Капри, Стефан Жеромский рассказал мне и болгарскому писателю Петко Тодорову историю о мальчике, жмудине или мазуре, крестьянине, который каким-то случаем попал в Краков и заплутался в нем. Он долго кружился по улицам города и все не мог выбраться на простор поля, привычный ему. А когда, наконец, почувствовал, что город не хочет выпустить его, встал на колени, помолился и прыгнул с моста в Вислу, надеясь, что уж река вынесет его на желанный простор. Утонуть ему не дали, он помер оттого, что разбился.

Незатейливый рассказ этот напомнила мне смерть Сергея Есенина. Впервые я увидал Есенина в 1914 году, где-то встретил его вместе с Клюевым. Он показался мне мальчиком пятнадцати – семнадцати лет. Кудрявенький и светлый, в голубой рубашке, в поддевке и сапогах с набором, он очень напомнил слащавенькие открытки Самокиш-Судковской, изображавшей боярских детей, всех с одним и тем же лицом. Было лето, душная ночь, мы, трое, шли сначала по Бассейной, потом через Симеоновский мост, постояли на мосту, глядя в черную воду. Не помню, о чем говорили, вероятно, о войне: она уже началась. Есенин вызвал у меня неяркое впечатление скромного и несколько растерявшегося мальчика, который сам чувствует, что не место ему в огромном Петербурге.

Такие чистенькие мальчики – жильцы тихих городов: Калуги, Орла, Рязани, Симбирска, Тамбова. Там видишь их приказчиками в торговых рядах, подмастерьями столяров, танцорами и певцами в трактирных хорах, а в самой лучшей позиции – детьми небогатых купцов, сторонников «древлего благочестия».

Позднее, когда я читал его размашистые, яркие, удивительно сердечные стихи, не верилось мне, что пишет их тот самый нарочито картинно одетый мальчик, с которым я стоял, ночью, на Симеоновском и видел, как он, сквозь зубы, плюет на черный бархат реки, стиснутой гранитом.

Через шесть-семь лет я увидел Есенина в Берлине, в квартире А. Н. Толстого. От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то, вдруг, неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что в общем он настроен недружелюбно к людям. И было видно, что он – человек пьющий. Веки опухли, белки глаз воспалены, кожа на лице и шее– серая, поблекла, как у человека, который мало бывает на воздухе и плохо спит. А руки его беспокойны и в кистях размотаны, точно у барабанщика. Да и весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит, что именно забыто им.

Его сопровождали Айседора Дункан и Кусиков.

– Тоже поэт, – сказал о нем Есенин тихо и с хрипотой.

Около Есенина Кусиков, весьма развязный молодой человек, показался мне лишним. Он был вооружен гитарой, любимым инструментом парикмахеров, но, кажется, не умел играть на ней. Дункан я видел на сцене за несколько лет до этой встречи, когда о ней писали как о чуде, а один журналист удивительно сказал: «Ее гениальное тело сжигает нас пламенем славы».

Но я не люблю, не понимаю пляски от разума, и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню, было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно, и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.

У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью. За этими словами не скрыто ничего обидного для женщины, они говорят только о проклятии старости.

Пожилая, отяжелевшая, с красным, некрасивым лицом, окутанная платьем кирпичного цвета, она кружилась, извивалась в тесной комнате, прижимая ко груди букет измятых, увядших цветов, а на толстом лице ее застыла ничего не говорящая улыбка.

Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно. Тут нет ничего предвзятого, придуманного вот сейчас; нет, я говорю о впечатлении того тяжелого дня, когда, глядя на эту женщину, я думал: как может она почувствовать смысл таких вздохов поэта:

Хорошо бы, на стог улыбаясь,

Мордой месяца сено жевать…[43]

Что могут сказать ей такие горестные его усмешки:

Я хожу в цилиндре не для женщин —

В глупой страсти сердце жить не в силе,—

В нем удобней, грусть свою уменьшив,

Золото овса давать кобыле[44].

Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились в строку стиха слова сострадания:

Излюбили тебя, измызгали…[45]

И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхнул головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.

Потом Дункан, утомленная, припала на колени, глядя в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся. И снова мне думается: не в эту ли минуту вспыхнули в нем и жестоко и жалостно отчаянные слова:

Что ты смотришь так синими брызгами?

Иль в морду хошь?

…Дорогая, я плачу,

Прости… прости…

Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными.

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!

Что ты? Смерть?..

Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши. Изумительно искренне, с невероятной силою прозвучало неоднократно и в разных тонах повторенное требование каторжника:

Я хочу видеть этого человека!

И великолепно был передан страх:

Где он? Где? Неужель его нет?

Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью. Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна. Казалось, что он мечет их, одно – под ноги себе, другое – далеко, третье – в чье-то ненавистное ему лицо. И вообще все: хриплый, надорванный голос, неверные жесты, качающийся корпус, тоской горящие глаза – все было таким, как и следовало быть всему в обстановке, окружавшей поэта в тот час.

Совершенно изумительно прочитал он вопрос Пугачева, трижды повторенный:

Вы с ума сошли! —

громко и гневно, затем тише, но еще горячей:

Вы с ума сошли!

И наконец, совсем тихо, задыхаясь в отчаянии:

Вы с ума сошли!

Кто сказал вам, что мы уничтожены?

Неописуемо хорошо спросил он:

Неужель под душой так же падаешь,

как под ношей?

И, после коротенькой паузы, вздохнул, безнадежно, прощально:

Дорогие мои…

Хор-рошие…

Взволновал он меня до спазмы в горле, рыдать хотелось. Помнится, я не мог сказать ему никаких похвал, да он – я думаю – и не нуждался в них.

Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят.

– Если вы не устали…

– Я не устаю от стихов, – сказал он и недоверчиво спросил: – А вам нравится о собаке?

Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных.

– Да, я очень люблю всякое зверье, – молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он «Рай животных» Клоделя, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать «Песнь о собаке». И когда произнес последние строки:

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег,—

на его глазах тоже сверкнули слезы.

После этих стихов невольно подумалось, что Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей»[46], любви ко всему живому в мире и милосердия, которое – более всего иного – заслужено человеком. И еще более ощутима стала ненужность Кусикова с гитарой, Дункан с ее пляской, ненужность скучнейшего бранденбургского города Берлина, ненужность всего, что окружало своеобразно талантливого и законченно русского поэта.

А он как-то тревожно заскучал. Приласкав Дункан, как, вероятно, он ласкал рязанских девиц, похлопав ее по спине, он предложил поехать:

– Куда-нибудь в шум, – сказал он.

Решили: вечером ехать в Луна-парк. Когда одевались в прихожей, Дункан стала нежно целовать мужчин.

– Очень хороши рошен, – растроганно говорила она. – Такой – ух! Не бывает…

Есенин грубо разыграл сцену ревности, шлепнул ее ладонью по спине, закричал:

– Не смей целовать чужих!

Мне подумалось, что он сделал это лишь для того, чтоб назвать окружающих людей чужими.

Безобразное великолепие Луна-парка оживило Есенина, он, посмеиваясь, бегал от одной диковины к другой, смотрел, как развлекаются почтенные немцы, стараясь попасть мячом в рот уродливой картонной маски, как упрямо они влезают по качающейся под ногами лестнице и тяжело падают на площадке, которая волнообразно вздымается. Было неисчислимо много столь же незатейливых развлечений, было много огней, и всюду усердно гремела честная немецкая музыка, которую можно было назвать «музыкой для толстых».

– Настроили – много, а ведь ничего особенного не придумали, – сказал Есенин и сейчас же прибавил: – Я не хаю.

Затем наскоро заговорил, что глагол «хаять» лучше, чем «порицать».

– Короткие слова всегда лучше многосложных, – сказал он.

Торопливость, с которой Есенин осматривал увеселения, была подозрительна и внушала мысль: человек хочет все видеть для того, чтоб поскорей забыть. Остановясь перед круглым киоском, в котором вертелось и гудело что-то пестрое, он спросил меня неожиданно и тоже торопливо:

– Вы думаете – мои стихи – нужны? И вообще искусство, то есть поэзия – нужна?

Вопрос был уместен как нельзя больше, – Луна-парк забавно живет и без Шиллера.

Но ответа на свой вопрос Есенин не стал ждать, предложив:

– Пойдемте вино пить.

На огромной террасе ресторана, густо усаженной веселыми людьми, он снова заскучал, стал рассеянным, капризным. Вино ему не понравилось:

– Кислое и пахнет жженым пером. Спросите красного, французского.

Но и красное он пил неохотно, как бы по обязанности. Минуты три сосредоточенно смотрел вдаль; там, высоко в воздухе, на фоне черных туч, шла женщина по канату, натянутому через пруд. Ее освещали бенгальским огнем, над нею и как будто вслед ей летели ракеты, угасая в тучах и отражаясь в воде пруда. Это было почти красиво, но Есенин пробормотал:

– Всё хотят как страшнее. Впрочем, я люблю цирк. А – вы?

Он не вызывал впечатления человека забалованного, рисующегося, нет, казалось, что он попал в это сомнительно веселое место по обязанности или «из приличия», как неверующие посещают церковь. Пришел и нетерпеливо ждет, скоро ли кончится служба, ничем не задевающая его души, служба чужому богу.

Из «воспоминаний о Сергее Есенине»

Сергей Городецкий

Есенин подчинил всю свою жизнь писанию стихов. Для него не было никаких ценностей в жизни, кроме его стихов. Все его выходки, бравады и неистовства вызывались только желанием заполнить пустоту жизни от одного стихотворения до другого. В этом смысле он ничуть не был похож на того пастушка с деревенской дудочкой, которого нам поспешили представить поминальщики.

Есенин появился в Петрограде весной 1915 года. Он пришел ко мне с запиской Блока. И я и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом. В незадолго перед этим выпущенном «Первом альманахе русских и инославянских писателей»– «Велесе» уже были напечатаны стихи Клюева. Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов.

Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские «прибаски, канавушки и страдания»… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом, но портрет Есенина можно разглядеть на фотографии Мурашева.

Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам.

Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного – только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга…

…Клюев все больше оттягивал Есенина от меня. Кажется, он в это время дружил с Мережковскими – моими «врагами». Вероятно, бывал там и Есенин.

Весной и летом 1916 года я мало виделся с Клюевым и Есениным. Угар войны проходил, в Питере становилось душно, и осенью 16-го года я уехал в турецкую армию на фронт. В самый момент отъезда, когда я уже собрал вещи, вошли Клюев и Есенин. Я жил на Николаевской набережной, дверь выходила прямо на улицу, извозчик ждал меня, свидание было недолгим. Самое неприятное впечатление осталось у меня от этой встречи. Оба поэта были в шикарных поддевках, со старинными крестами на груди, очень франтовитые и самодовольные. Все же я им обрадовался, мы расцеловались и после медоточивых слов Клюева попрощались. Как оказалось, надолго. С Есениным – до 21-го года, а с Клюевым – и того больше…

Лютой, ветреной и бесснежной зимой 1921 года я приехал на постоянную работу в Москву. Две недели мы жили в уютном и теплом вагоне, но на дальних рельсах. В первый же день оттуда пешком через пустынную, заледенелую Москву я пришел на Тверскую. День прошел в явках по месту службы. Было уже темно, когда я добрел до «Кафе поэтов». Одиночество сковывало меня. Блок и Верхоустинский умерли. Единственным близким человеком в Москве был Есенин.

Я вошел и, как был в шинели, сел на скамью. Какая-то поэтесса читала стихи. Вдруг на эстраду вышел Есенин. Комната небольшая, людей немного, костюм мой выделялся. Есенин что-то сказал, и я вижу, что он увидел меня. Удивление, проверка впечатления (только что была напечатана телеграмма о моей смерти), – и невыразимая нежность залила его лицо. Он сорвался с эстрады, я ему навстречу – и мы обнялись, как в первые дни. Незабвенна заботливость, с какой он раскинул передо мной всю «роскошь» своего кафе. Весь лед 16-го года истаял. Сергей горел желанием согреть меня сердцем и едой. Усадил за самый уютный столик. Выставил целую тарелку пирожных – черничная нашлепка на подошве из картофеля: «Ешь все, и еще будет». Желудевый кофе с молоком – «сколько хочешь». С чудесной наивностью он раскидывал свою щедрость. И тут же, между глотков, торопился все сразу рассказать про себя – что он уже знаменитый поэт, что написал теоретическую книгу, что он хозяин книжного магазина, что непременно нужно устроить вечер моих стихов, что я получу не менее восьми тысяч, что у него замечательный друг, Мариенгоф. Отогрел он меня и растрогал. Был он очень похож на прежнего. Только купидонская розовость исчезла. Поразил он меня мастерством, с каким научился читать свои стихи.

За эти две недели, что я жил в вагоне и бегал по учреждениям, я с ним виделся часто.

На другой же, вероятно, день я был у него в магазине на Никитской. Маленький стол был завален пачками бумажных денег. Торговал он недурно. Тут же собрал все свои книги и сделал нежнейшие надписи: на любимой тогда его книге «Ключи Марии» – «с любовью крепкою и вечною»; на «Треряднице» – «наставнику моему и рачителю». Вероятно, в этот же день состоялась большая эскапада. Он повез меня вместе с Клычковым и еще кем-то к Коненкову. Там пили, пели и плясали в промерзлой мастерской. Оттуда в пятом часу утра на Пречистенку к «Дуньке» (так он в шутку называл Дункан), о которой он мне говорил уже как о факте, который все знают. Скажу наперед, что по всем моим позднейшим впечатлениям это была глубокая взаимная любовь. Конечно, Есенин был влюблен столько же в Дункан, сколько в ее славу, но влюблен был не меньше, чем вообще мог влюбляться. Женщины не играли в его жизни большой роли.

Припоминаю еще одно посещение Айседорой Есенина при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со сверточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так зарисовал, он называл этот рисунок – «в Дунькином платке». В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна.

Это было в Богословском переулке, где Есенин жил вместе с Мариенгофом. Там я был у него несколько раз, и про один надо рассказать. Я застал однажды Есенина на полу, над россыпью мелких записок. Не вставая с пола, он стал мне объяснять свою идею о «машине образов». На каждой бумажке было написано какое-нибудь слово – название предмета, птицы или качества. Он наугад брал в горсть записки, подкидывал их и потом хватал первые попавшиеся. Иногда получались яркие двух– и трехстепенные имажинистские сочетания образов. Я отнесся скептически к этой идее, но Есенин тогда очень верил в возможность такой «машины»…

…Он терпеть не мог, когда его называли пастушком, Лелем, когда делали из него исключительно крестьянского поэта. Отлично помню его бешенство, с которым он говорил мне в 1921 году о подобной трактовке его. Он хотел быть европейцем. Словом, его талант не умещался в пределах песенки деревенского пастушка. Он уже тогда сознательно шел на то, чтобы быть первым российским поэтом. И вот в имажинизме он как раз и нашел противоядие против деревни, против пастушества, против уменьшающих личность поэта сторон деревенской жизни.

В имажинизме же была для Есенина еще одна сторона, не менее важная: бытовая. Клеймом глупости клеймят себя все, кто видит здесь только кафе, разгул и озорство[47].

Быт имажинизма нужен был Есенину больше, чем желтая кофта молодому Маяковскому. Это был выход из его пастушества, из мужичка, из поддевки с гармошкой. Это была его революция, его освобождение. Здесь была своеобразная уайльдовщина. Этим своим цилиндром, своим озорством, своей ненавистью к деревенским кудрям Есенин поднимал себя над Клюевым и над всеми остальными поэтами деревни. Когда я, не понимая его дружбы с Мариенгофом, спросил его о причине ее, он ответил: «Как ты не понимаешь, что мне нужна тень». Но на самом[48] деле в быту он был тенью денди Мариенгофа, он копировал его и очень легко усвоил еще до европейской поездки всю несложную премудрость внешнего дендизма. И хитрый Клюев очень хорошо понимал значение всех этих чудачеств для внутреннего роста Есенина. Прочтите, какой искренней злобой дышат его стихи Есенину в «Четвертом Риме». «Не хочу укрывать цилиндром лесного черта рога!», «Не хочу цилиндром и башмаками затыкать пробоину в барке души!», «Не хочу быть лакированным поэтом с обезьяньей славой на лбу!». Есенинский цилиндр потому и был страшнее жупела для Клюева, что этот цилиндр был символом ухода Есенина из деревенщины в мировую славу…

Содержание

Илья Шнейдер. Встречи с Есениным………………………….. 5

Айседора Дункан. Моя исповедь……………………………. 175

Н. В. Толстая-Крандиевская. Сергей Есенин

и Айседора Дункан……………………………………………….. 261

Максим Горький. Сергей Есенин…………………………….. 271

Сергей Городецкий. Из «Воспоминаний

о Сергее Есенине»………………………………………………… 281

Примечания

1

Печатается с сокращениями.

2

Есть у вас… спички?

3

«Я красная, красная!» (англ.).

4

Элеонора Дузе – знаменитая итальянская драматическая артистка.

5

Нескучный дворец.

6

Дом снесен в 1972 году

7

Ныне снесена.

8

Меняйтесь местами! (фр.). Возглас распорядителя танцев в одной из фигур кадрили.

9

Долой Наполеона! (фр.).

10

Гений (фр.).

11

Свадьба (фр.).

12

Революция (англ.).

13

Вверх! Вверх! Стой, Маня! Что ты делаешь со своими руками? (англ.)

14

«Но это же молодой человек» (фр.).

15

Мы покорим весь мир! (нем.)

16

Впоследствии, весной 1923 года, Есенин писал из Парижа А. Мариенгофу: «…После скандалов (я бил Европу и Америку, как Гришкин вагон) хочется опять к тишине…»

17

В те годы немецкая марка была совершенно обесценена.

18

Поль Бонкур – французский политический деятель, неоднократно занимавший пост министра в правительстве Франции.

19

Немецкий философ-идеалист, автор нашумевшей тогда книги «Закат Европы».

20

Е.А. Есенина, учившаяся в это время в Москве.

21

Книжная лавка писателей, помещавшаяся на Б. Никитской, в доме № 15, была основана в 1920 году С. Есениным и А. Мариенгофом и существовала до 1923 года.

22

Сокращенное название Американской администрации помощи, созданной в США в 1919 году.

23

Советское торгпредство.

24

«Марди-Гра» – «жирный вторник», масленица (фр.).

25

«Изадора браунинг дарлинг Сергей любишь моя дарлинг скурри скурри».

26

Дорогой (англ.).

27

Это сообщение несколько расходится с другими сведениями, согласно которым Есенин должен был выступить на литературном суде не обвинителем, а свидетелем защиты (?!). Об этом говорилось в объявлении, напечатанном в батумской газете «Трудовой Батум» 10 декабря 1924 года.

28

Почему? (нем.)

29

Есенин С А. Собр. соч. В 5-ти т. Т. 5. М., 1962. С. 174.

30

Там же. С. 189.

31

Там же. С. 190.

32

Прощайте, мои друзья! Я иду к славе! (фр.)

33

Печатается в сокращении.

34

Роберт Ингерсоль – первый, фактически, безбожник в Америке, нашедший огромное число единомышленников и последователей и всю жизнь подвергавшийся преследованию со стороны фанатиков.

35

Кто это? (фр.)

36

Слушайте (фр.).

37

Только (фр.).

38

Это прекрасно (фр.).

39

Воскресное платье (нем.).

40

Из письма А.С. Пушкина П.А. Вяземскому от мая 1826 года.

41

Наоборот (фр.).

42

Покиньте немедленно этот публичный дом и следуйте за мной (фр.).

43

Из стихотворения «Закружилась листва золотая…».

44

Из стихотворения «Я обманывать себя не стану…».

45

Как и следующие четыре цитируемые строки – из стихотворения «Сыпь, гармоника. Скука… Скука…». У Есенина: «Что ж ты смотришь так синими брызгами?..»

46

Слова С. Н. Сергеева-Ценского. (Прим. М. Горького.) Название повести С.Н. Сергеева-Ценского.

47

Речь идет о статье Б. Лавренева «Казненный дегенератами» («Красная газета», вечерний выпуск. Л., 30 декабря 1925 г., № 315).

48

Начальные строки второго, третьего и четвертого стихотворений Н. Клюева из сборника «Четвертый Рим» (П., 1922).

Content

Есенин и Дункан. Люблю тебя, но жить с тобой не буду
Составитель Татьяна Маршкова

Встречи с Есениным Илья Шнейдер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Весенней девочке Леле

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Моя исповедь Айседора Дункан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 31

Сергей Есенин и Айседора Дункан Н. В. Толстая-Крандиевская

Сергей Есенин Максим Горький

Из «воспоминаний о Сергее Есенине» Сергей Городецкий

Примечания