Месть Империи 3. Горе Побежденным

Глава 1

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Громыхая копытами по булыжной мостовой, десяток рыцарей Огнерожденного Митры промчался по улице и не сбавляя хода свернул к зданию префектуры Трибунала. Огромные кони, зло раздувая ноздри, пронесли бронированных всадников мимо вжавшихся в забор случайных прохожих, и перед глазами испуганных людей, как предупреждение о неизбежности наказания за грехи земные, промелькнули багряные трилистники на белых развевающихся плащах.

Впереди орденского отряда скакал легендарный командор Лисандр Пасто́р. Ветер трепал его длинные, тронутые сединой волосы, а на жестком волевом лице недовольно кривились сжатые губы. В этот момент командор злился на самого себя, склоняя заодно и магистра ордена и самого патриарха. Привычно пружиня в седле, он не уставая ругался, раз за разом повторяя то, что уже высказал магистру в лицо:

— Мы-то здесь при чем? Убили трибунальского префекта, вот пусть Трибунал и разбирается. Не наше это дело!

Раздражение командора было понятно: от убийства за версту несло неприятностями, и будь его воля, он бы ни за что не полез в это дерьмо. Во-первых, совершенно не его профиль. Лисандр Пастор, скорее, был известен как специалист по решительным штурмовым операциям. Найти и разгромить ячейку братства, перехватить караван, сравнять с землей поселок неверных — это его. А расследование убийства… Да что он в этом понимает! А во-вторых, конечно же, Трибунал! С ним и персонально с председателем Священной комиссии Лисандр больше не желал иметь никаких дел, но куда деваться, если такова личная «просьба» патриарха.

Осадив коня перед закрытыми воротами префектуры, командор грязно выругался, и Пармений, его друг и правая рука, мигом слетев с седла, яростно забарабанил по дубовым доскам.

— Открывай, доходяги! Спите там, что ли⁈

В воротах отворилось маленькое окошко и оттуда насторожено зыркнули.

— Кто такие? Чего надо?

Не собираясь миндальничать, Пармений гаркнул прямо в прячущееся лицо:

— Ослеп⁈ Перед тобой командор ордена Огнерожденного Митры! Открывай!

Изнутри послышался яростный шепот, и через минуту створки ворот все-таки поползли в стороны.

Пастор и его люди шагом въехали во двор, где их уже встречал человек в лиловой сутане комиссара Священной комиссии. Он дождался, пока они спешатся, и, изображая гостеприимство, поспешно засеменил навстречу.

— Рад видеть легендарного командора Ордена в наших стенах! Мы готовы оказать вам любую помощь. — Елейная улыбка растеклась по узкому аскетичному лицу, превращая его в жутковатую маску.

Передав поводья подбежавшему рыцарю, Пастор поднял мрачный взгляд.

— Не могу ответить вам тем же. — В его глазах застыла открытая неприязнь. — Ваша помощь, нунций, мне дорого обходится. Единственное, о чем прошу, — не мешайте.

Эти два человека были хорошо знакомы. Глава специального комитета Священной комиссии Трибунала нунций Фирсаний Софоклус выполнял для Трибунала те же задачи, что и командор для Ордена. Сейчас оба находились здесь, потому что убийство префекта столицы поставило на уши всю верхушку церкви, и патриарх потребовал от карательных органов бросить лучшие силы на скорейшее раскрытие дела.

Фирсаний, не убирая с лица благочестивой мины, сделал вид, что открытое хамство командора его не задело.

— Не стоит ссориться с самого начала. Его святейшество ждет от нас результата, и будет лучше, если мы оставим взаимные претензии в прошлом.

— Взаимные претензии! — В прищуренных глазах командора вспыхнули злые искры. — По вашей вине погибли три моих лучших бойца, три моих друга! Послать их против Тироса Иберийского без ментального прикрытия мог только глупец или предатель — и с тем и с другим я не хочу иметь ничего общего!

Нунций недовольно скривился.

— Ну что вы опять! Вам уже сто раз объясняли — это была нелепая случайность. Тироса должен был убрать совсем другой человек. Вашим рыцарям оставалось только забрать кристалл.

Смерив испепеляющим взглядом тощую фигуру в лиловой сутане, Лисандр молча повернулся к своим и отрывисто гаркнул:

— Осмотреть здесь все! Труп обыскать! — Для убедительности он ткнул в мертвое тело секретаря префекта, все еще лежащее в куче осколков. — Пармений и Васкес — за мной!

Не дожидаясь реакции, он прошел мимо нунция как мимо пустого места и решительно зашагал ко входу в здание префектуры. Тит Пармений и молодой человек, единственный из их группы без орденского плаща, поспешно бросились за ним.

Проводив взглядом мощную фигуру командора, Фирсаний Софоклус постоял немного в нерешительности и, зло поджав губы, все же пошел следом.

* * *

Склонившись над телом мертвого префекта Трибунала, Пармений с интересом рассматривал его разбитый затылок.

— Недюжинной силы должен быть человек, чтобы так приложить бедолагу. — Он повернулся к стоящему над ним командору. — Полбашки снесли! Кувалдой, что ли, били? Голыми руками такое не сотворить!

Пастор перевел взгляд с убитого на кровавое пятно на стене.

— А как же вот это? — хмыкнул он. — Засохшие мозги господина префекта говорят нам, что встреча его головы именно со стеной, а никак не с кувалдой, стала губительной для слуги Трибунала.

— Ну не знаю! — Пармений развел руками. — Зашвырнуть туда такого, — он взглядом оценил вес префекта, — нет, человеку не под силу.

Командор язвительно скривил рот.

— По-твоему выходит, это демон поднялся из ада, чтобы расправиться со слишком ретивым поборником веры. — Брезгливая гримаса на лице в тот момент отобразила его личное отношение к покойному.

Откинув полу плаща, чтобы не испачкать в крови, Пармений аккуратно перевернул тело.

— Сутана разорвана так, словно его схватили за край и швырнули о стену, — он проследил взглядом условную траекторию и покачал головой: — вон оттуда, от стола. Получается, покойный пролетел метров семь-восемь со скоростью снаряда из катапульты. Может, действительно демон?

Усмехнувшись, он обернулся к командору:

— А что, Трибунал ведь у нас на переднем краю борьбы со злом. Вот и встретились!

Вместо Пастора ответил внезапно появившийся нунций:

— Мне кажется, злорадство и непристойность неуместны в такой момент.

Ухмылка тут же сползла с лица Тита, и он вновь склонился над телом, делая вид, что усиленно выискивает новые детали. В этот момент, гремя скрытой под плащом кольчугой вошел еще один рыцарь из команды Пастора.

— Командор, мы обыскали секретаря. У него ничего не нашли, но среди осколков валялись листы для записей. Все пустые, кроме одного.

Он протянул командиру смятый клочок бумаги, и тот, развернув, прочел вслух:

— Акси Добряк. — Оторвав взгляд от записки, он повернулся к Пармению: — Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Помощник отрицательно помотал головой и состроил выразительную физиономию. Молодой человек тоже пожал плечами, и Лисандр, еще раз взглянув на листок, задумчиво произнес:

— Получается, эти слова секретарь записал перед самой смертью. Записал как нечто важное, порученное ему префектом. Надо бы разузнать про этого типа…

Вкрадчивый голос нунция прервал его на полуслове:

— Я могу помочь. Если вам, конечно, интересно.

Все дружно уставились на командора, и тот, помолчав с минуту, решился.

— Что ж, Фирсаний, раз тебя мне все равно навязали, говори.

На лице нунция не отразилась самодовольная усмешка, промелькнувшая на миг в его голове, и, храня прежнюю невозмутимость, комиссар Трибунала начал выдавать как по писаному:

— Акси Добряк или, точнее, Акциний Наксос со вчерашнего дня возглавляет банду восточных доков. Темная личность! О его прошлом мало что известно, но последнее время он таскался за армией, держа бордель и игорный зал. — На вопросительный взгляд, мол, откуда столько внимания столь незначительной фигуре, Софоклус добавил: — Мы отслеживаем ситуацию в доках, и передел власти в одной из крупнейших банд не мог пройти мимо нашего внимания.

Поскольку эта информация не внесла никакой ясности, то командор, скомкав клочок бумаги, бросил его на пол.

— Значит, пустышка: вряд ли такой человек может претендовать на лавры убийцы префекта Трибунала.

От этого жеста педантичная натура Фирсания Софоклуса молча взорвалась праведным гневом, но внешне ему удалось сохранить спокойствие.

— Думаете, не стоит разбрасываться уликами. На суде может пригодиться любая деталь.

— С каких пор Трибунал волнуют такие мелочи, как улики? — Голос командора преисполнился торжествующим сарказмом. — Вам же всегда было достаточно уверенности в своей правоте и признания, добытого под пытками.

— И тем не менее, — нунций подобрал бумажку и, аккуратно расправив, спрятал в карман, — одно другому не мешает.

Криво усмехнувшись, Пастор перевел взгляд на молодого человека.

— Ну а ты что скажешь? Ментальный след есть?

Фрей Пигон, единственный менталист в отряде командора, был не из самых известных, но настолько талантливым, что мог ощутить даже тончайший след, оставляемый вхождением, и сейчас он был в замешательстве. Фрей чувствовал в комнате отпечаток потусторонней силы, но это было нечто другое, совсем не похожее на прорыв ментальной энергии при вхождении. У него не хватало опыта для полной уверенности, но он все же решился:

— Очень похоже на Детей Странника — уж больно мертвечиной несет.

Спина командора мгновенно напряглась, а комиссара аж передернуло. Еще слишком свежа была память. Дети Странника — оружие террора. Ответ секты служителей Мардука на гонения церкви. Секта была выявлена, и все члены ее безжалостно уничтожены. Долгое следствие и протоколы допросов, занявшие целые тома, вынесли на свет жуткие вещи. Странник — глава культа, почти мифическое лицо — создал зелье, приняв которое человек умирал, но в тот момент, когда тело находилось между жизнью и смертью, от него отрывалась некая темная энергетическая субстанция. Они называли ее Черной тенью, а людей, пошедших на такое, — Детьми Странника. Эта тень действовала по воле умирающего и существовала, пока человек, принявший яд, мучился в агонии. Она пропадала, как только тот умирал окончательно, но за это время могла сотворить многое. Ее, призрачную и мертвую, не видел глаз живого человека, но при этом она была достаточно материальной, чтобы убить. Тень проникала в самые защищенные места, везде находя намеченную жертву. Дети Странника стали настоящим бедствием для церкви Огнерожденного. Они убивали комиссаров Священной комиссии и прокураторов Трибунала, покушались даже на жизнь патриарха. Их не могла остановить ментальная защита, и лишь краткий срок жизни Черной тени служил для нее единственной преградой. Адепты секты говорили, что принявшие это зелье испытывали нечеловеческие муки, и Странник, давая его своим последователям, наказывал: это не оружие войны, это оружие возмездия, выход для тех, у кого ненависть к гонителям сильнее страха смерти, боли и желания жить.

Все, кто хоть как-то был причастен к культу Мардука, пошли на костер. Сожгли даже их дома, одежду и вещи, но никакие пытки не заставили этих людей хоть слово проронить про Странника. Его след пропал, и уже много лет о Страннике ничего не было слышно.

— Ты уверен? — Хмурый взгляд командора пронзил менталиста.

Тот отрицательно покачал головой.

— Нет. Точно могу сказать только то, что это не братство Астарты.

Из груди нунция вырвался вздох облегчения, а командор, лишь удовлетворенно кивнув, прошел к столу и, поправив широкий пояс с мечом, уселся в кресло префекта.

— Итак, что мы имеем. — Он угрюмо оглядел собравшихся. — Неведомую сущность, которую не смог остановить один из лучших менталистов империи. Пять человек, убитых с применением чудовищной силы, и убийцу, способного проникнуть в самое охраняемое здание в столице и исчезнуть из него. У кого какие мысли?

Помощники командора, наморщив лбы, отвели глаза — идей никаких не было, и только Фирсаний Софоклус, благообразно сложив ладони на груди, решился ответить:

— Поскольку никаких иных следов, кроме клочка бумаги, мы не нашли, то я предлагаю сосредоточить все усилия на том, что у нас есть, а именно, на человеке, чье имя прозвучало в этих стенах за несколько секунд до убийства. Что-то мне подсказывает, что он имеет непосредственное отношение к случившемуся.

Глава 2

С незапамятных времен во всех бандах Сартары сохранилось неписанное правило — любой может вызвать главаря на поединок, и если победит, то вправе занять его место. Закон этот Акциний знал, но все равно не ожидал, что все пройдет так легко, поскольку никакого вызова он Пино не бросал, да и вообще честность и открытость схватки с Шепелявым была весьма сомнительной. Он ожидал сопротивления на общей сходке банды и готовился к нему, но то ли Пино всех уже достал до печенок, то ли действительно Акси родился под счастливой звездой, но только никто за старого главаря вписываться не стал, как и оспаривать права нового. Тем более что все, кто мог встать на защиту Шепелявого, остались лежать там, на пирсе рядом со своим предводителем.

На удивление легко и без проволочек Акси был признан главарем банды восточных доков как старыми матерыми капо районов, так и молодежью. Первые были рады избавиться от жадной хватки Шепелявого, забиравшего себе львиную долю прибыли, а вторым уже порядком надоело его открытое хамство и пренебрежение. «Новый человек — не так уж и плохо, — подумали тогда ветераны, — территории он не знает, силы своей у него нет, значит, будет целиком зависеть от нас, а мы станем решать все вопросы по своему усмотрению, так что пусть покрасуется для вида». Они могли позволить себе так думать, потому что даже не представляли, с кем имеют дело.

Акциний начал с того, что подтянул в свой ближний круг парочку молодых воров и посадил их на освободившиеся места в совете банды. Влияние старых капо в совете сразу уменьшилось, а вот авторитет вожака у «волчат», готовых показать зубы, непомерно возрос. Дальше все пошло не так гладко, как хотелось, и особенно это было заметно на улицах, где капо все больше тянули одеяло на себя, затаив мысли о самостоятельности, а соседи, почувствовав слабину тут же попытались вклиниться на чужую территорию. Пока все это еще не перешло опасную черту, Акциний не обращал внимания и занимался подбором подходящих людей и обустройством своего нового логова. Не захотев селиться в бывший дом Шепелявого, он перенес свою ставку в пустующий амбар на самом краю Сартары, туда, где город смыкается с береговой чертой. Не так комфортно, но зато имелось одно неоспоримое преимущество: в случае опасности всегда можно выбрать — либо затеряться в лабиринте кривых переулков Сартары, либо уйти морем, либо, на худой конец, оставить город и скрыться в лесу на холмах, поднимающихся прямо за порогом.

Сейчас, сидя в кресле, Акси смотрел на избитого в кровь парня, лежащего у его ног, и слушал злой голос капо Тули Ворона.

— Шаур совсем обнаглел — его иберийцы уже внаглую лезут на нашу территорию! Центральный базар Сартары испокон веку наш, а они начали брать с тамошних торгашей мзду, и тех, кто посмел им возразить, показательно искалечили на глазах остальных. Вчера наши парни вмешались, так двух моих бойцов замочили прямо на месте. Это же война! Сегодня, мы их подкараулили и отметелели знатно, вот одного тебе притащили. Надо что-то делать: торговцы не хотят платить — говорят, вы разберитесь сначала, кто здесь хозяин!

Осмысливая услышанное, Акциний подумал, что этого следовало ожидать. Странно только, что первым полез Шаур Ибериец — он рассчитывал, что пощупать его сначала захотят банды покрупнее. Разномастная шайка Шаура держала кусок земли на самой оконечности Золотого мыса и серьезного влияния не имела — так, перебивалась контрабандой и торговлей рабами с Ибера. «Видать, — усмехнулся про себя Акси, — почувствовали в себе силу, а значит, пойдут до конца — терять им нечего. С ними надо решать жестко и убедительно, чтобы всем сразу все стало ясно».

Он поднял прищуренный взгляд на Ворона.

— Вот что, Тули, ты мальца отпусти…

Не дослушав, капо сорвался на крик:

— Как отпустить! Они же наших порезали!

— Отпусти, я сказал! — Холодный взгляд Наксоса уперся в лицо Ворона, и тот, недовольно ворча, полоснул ножом по веревкам на руках пленника.

Окровавленный парень поднялся, все еще не веря в освобождение, а Акси спокойным, почти ласковым тоном подтолкнул его:

— Иди, иди, сынок! И Шауру скажи, что мы придем сегодня спросить с него. Придем и спросим строго, пусть готовится.

Не чаявший остаться в живых пленник осторожно начал пятиться, шарахаясь от злобных взглядов, провожающих каждый его шаг. Наконец он не выдержал и, развернувшись, бросился бежать, а Тули вновь повернулся к вожаку.

— Если ты решил сегодня идти резать иберийцев, то зачем этого отпустил? Лишнего бойца им подарил. И вообще, зачем предупреждать? Подкрались бы по-тихому, да и замочили всех!

В глазах Акси промелькнула искорка жалости к собеседнику.

— Ты хороший капо, Ворон, но в целом картины не видишь. Ночью по-тихому поймали бы от силы четверть, а Шаур и большинство бы разбежались. Значит, вскоре бы снова собрались и все вернулось бы к началу. Нет, нам надо так хлопнуть по столу, чтобы не только иберийцы поняли, но и до всех остальных дошло: с нами шутки шутить — себе дороже.

Осознавая в душе правоту вожака, Тули все равно огрызнулся:

— Если в открытую пойдем, стенка на стенку, то много наших поляжет.

— Ты собирай своих бойцов, Ворон, — Наксос задумчиво прищурился, глядя тому прямо в глаза, — и другим капо скажи, чтобы к вечеру все были здесь.

Тот, набычившись, уже сделал шаг, и тут Акциний добавил:

— Собирайтесь, а много наших не поляжет — это я вам обещаю.

* * *

Все пять старших капо с отрядами по двадцать-тридцать человек уже шумели за дверями амбара, а Акциний, рисуя палочкой на земле, все еще втолковывал Мере его задачу:

— Двадцать парней, что ты отобрал, посадишь в лодки, затем пересечете бухту Радужную вот так, — он прочертил линию, — и выйдете прямо к Золотому мысу. Люди Шаура в основном контрабандисты и думают, что мы сухопутные крысы, а море принадлежит им. Значит, с воды вас ждать не будут. Мы подойдем со стороны города, и они, скорее всего, встретят нас на перешейке. Как увидите, что мы на месте, так сразу высаживайтесь и поджигайте все, что горит: сараи, заборы, дома. И побольше шума! Растянитесь в линию и орите во все горло: «Барра!»

Он поднял взгляд на парня.

— Кстати, барабан нашел?

— Нашел. — Притихший Мера, не удержался и спросил: — А зачем барабан то, Акси?

Наксос усмехнулся:

— Чем больше непонятного, тем страшнее! Это же не железные легионы, а так, шелупонь. Пока азарт играет, они бойцы, а стоит лишь вспыхнуть искорки страха, так и все, побегут как овцы.

Покивав головой, парень поднялся.

— Все понял! Сделаю в лучшем виде.

— Верю! — Похлопав друга по плечу, Акциний направился к выходу, где его уже ждал нервно топчущийся Клешня.

— Пошли, что ли, — Наксос распахнул дверь. — Начнем то, ради чего мы, собственно, сюда и пришли!

* * *

Банда восточных доков шла плотной толпой, заполонив дорогу от края до края. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, но было еще достаточно светло, и случайные прохожие, издалека завидев вооруженных палками и ножами людей, благоразумно разворачивались и бежали прочь. Неслаженный топот ног сопровождался звуком захлопываемых дверей и ставень, а местные жители, затаившись в домах, молились, чтобы их пронесло и бандиты затеяли свои разборки в другом месте.

Акциний двигался впереди разномастной колонны и смотрел на море, где пять крохотных точек уже подходили к Золотому мысу.

«Молодец, Мера, — мысленно похвалил он друга, — пока все идет хорошо!»

Дорога круто свернула и покатилась вниз к заливу, где темным вытянутым пальцем выделялся Золотой мыс. Отсюда Акси был хорошо виден поселок иберийцев и баррикада, что возвели люди Шаура на подходе к нему.

Разглядев импровизированную стену, толпа начала волноваться, послышались выкрики:

— Смотри, укрепились, гады!

— Сучьи дети! Никогда по-честному не дерутся!

Подстраиваясь на ходу, к Наксосу протиснулся Ворон.

— Слышь, если полезем в лоб, то кровью умоемся!

Усмехнувшись, Акси сказал громко, так, чтобы слышала шагающая за ним молодежь:

— Что, уже струхнул, Ворон?

Послышались смешки, и Тули злобно оскалился:

— Мне бояться нечего — я свое уже отбоялся!

— Если так, — взгляд Акциния резанул по лицу капо, — то делай что должен, а об остальном позаботятся на небесах.

Банда восточных доков вырвалась на прямую, и над баррикадой уже можно было различить оскаленные лица иберийцев, ножи и топоры в руках. С каждым шагом движение колонны становилось все медленнее и медленнее, и наконец, растекшись вширь, она остановилась шагах в двадцати от противника. С обеих сторон посыпались оскорбления, но бросаться в схватку никто не торопился.

— Ну что же ты, Добряк, — над завалом выросла патлатая башка Шаура, — подходи, угостим на славу!

Акси вышел из рядов и сделал пару шагов вперед, а Ибериец припустился еще пуще:

— Чего встал, старый сутенер? Испугался? Это тебе не шлюхами торговать!

С баррикады донесся хохот, но чувствовалось, что смеются люди, скорее, через силу — уж больно напряженно звучали голоса

Акциний еще прошел вперед и заговорил так, чтобы его хорошо слышали обе стороны:

— Я не обижаюсь на тебя, Шаур, ведь грех обижаться на глупца.

Ибериец довольно заржал:

— Смотрите, ребята, сутенер заговорил о грехе!

Не обращая внимания, Акси продолжил, и слова его удивили как чужих, так и своих:

— Ты думаешь, мы пришли вас резать? Нет, Шаур, мы пришли только посмотреть.

— На что же?

В голосе вожака иберийцев все еще слышалась насмешка, но спокойная уверенность Акциния уже начала заползать тревогой в его душу.

— На то, Шаур, как тебя, твоих людей, ваших женщин будут жечь и топить в море, как сравняют с землей ваш паскудный поселок, как вырвут этот гнойник с лица города!

Губы Иберийца скривились в злой гримасе.

— И кто же это сделает?

— Город! — Акси развел руками, словно говорил прописные истины. — Город послал против вас солдат! — Он повысил голос: — А ты что думал! Ты думал, что залез в мой карман, и все! Нет, идиот, ты нарушил мир, который всех устраивал, ты начал войну! А война городу не нужна! Ему нужен порядок, а вот война, как и ваш вонючий поселок, ему не нужна! Вас сожгут, сотрут с лица земли, а трупы побросают в море на корм рыбам.

Молчаливое недоумение с обеих сторон стало ответом на его речь. Никто по-настоящему не мог взять в толк, о чем он говорит. Городу всегда было наплевать на разборки банд, и власти никогда не вмешивались, считая за благо, когда бандиты убивают друг друга.

Акциний дал напряжению накалиться и, заметив поднявшийся над домами первый столб дыма, закричал:

— Обернитесь! Ваша гибель уже за вашими спинами!

Головы на баррикаде дернулись в сторону поселка, а там уже вовсю бушевало пламя. Зарокотал барабан, и разрозненно зазвучал клич имперских легионов:

— Барра! Барра!

Клич звучал все громче, заглушаемый лишь воплями женщин и плачем детей. Зарево пожара окрасило горизонт, и на этом фоне слова Наксоса прозвучали как приговор:

— Беги, Шаур! Бегите все, пока еще можете!

На баррикаде начался хаос. Раздались панические крики:

— Легионеры! Обходят!

Многие защитники, оставив свои места, бросились к домам спасать имущество и детей, а Акси оглянулся на молодого вора, что недавно взял в круг ближников. Парень был из пленных варваров, и сведенное клеймо раба на лбу так же, как и кличка, явно указывали на это.

Акциний мрачно улыбнулся ему:

— Ну что, Венд, пришло твое время! Иди и принеси мне голову Шаура!

Звериный оскал был ответом, и, вскинув над головой топор, варвар бросился вперед. Вслед за ним рванула его десятка, и воздух пронзил рев разинутых от ярости ртов. Сбросив оторопь, вся молодежь кинулась за первой волной, а Венд уже взлетел на баррикаду, и удар его топора расколол чей-то затылок.

Акси укоризненно повернулся к растеряно замершему Ворону и мнущимся за ним старым ворам:

— А вы что стоите? Или боитесь руки запачкать?

Насмешливый тон главаря ударил, как хлыстом, и капо один за другим, вытаскивая ножи и потрясая топорами, двинулись на иберийцев.

Там уже все было кончено. Защитники вала бежали, жалкие очаги сопротивления зачищались беспощадными ударами. Первые отряды, прорвав оборону, потекли в сторону темнеющих домов, и началась безжалостная резня. Хаос и кровавый ужас обрушился на поселок.

Глава 3

Развалины уже догорали, и стелющийся дым забивал ноздри запахом паленой плоти. От поселка иберийцев остались только черные, коптящие небо головешки, среди которых сновали перемазанные в саже и крови люди — победители тащили к берегу добычу и пленных.

Дикая резня закончилась лишь с первыми лучами солнца. Перепуганных женщин и детей согнали к воде, и они сидели на мокром песке стаей нахохлившихся птиц. Взрослых мужчин среди пленных не было — их не оставляли в живых. Ошалевшая от крови банда восточных доков безжалостно мстила тем, кто недавно заставил ее испытать страх.

Акциний шел вдоль линии прибоя, глядя на суетящихся бойцов, на безумные от ужаса глаза захваченных женщин и думал о том, что скоро весь город запылает подобно этому поселку, и он, Акциний Наксос будет тем огнем, что спалит его дотла.

«Зачем ты это делаешь, Акси? — спрашивал он себя. — Ведь не ради же собственной шкуры? Может, ради Меры и Клешни? Не знаешь? А может, тебе просто не нравится этот город, что присосался, как паук, и пьет со всего мира кровь? Или тебе хочется увидеть такой же ужас в глазах сытых туринских матрон, что даже не задумываются, какой крови стоил тот шелк, что кутает их плечи?»

Он спрашивал и не находил ответов, но точно знал, что не остановится. Та поселившаяся в душе холодная пустота не позволит. Все, что он так старательно заглушал в себе, все вернулось, как только он увидел стены Царского Города, и в один миг стало понятно, что он столько времени обманывал себя — ничто не забыто. И дело не в мести, не в смерти какого-то Пино Шепелявого! Дело в другом. Весь этот мир, этот город, эта клоака требует хорошей встряски. Такой, чтобы власть предержащие вздрогнули и задумались, почувствовали, что их гребаная жизнь такая же жалкая, как и жизнь последнего нищего в этом городе. Может быть, тогда что-то изменится в мире, и если для того надо разрушить Царский Город, то он сделает это, сделает из него мрачное надгробие своей несостоявшейся жизни.

Крик Ворона оторвал его от размышлений:

— Эй, давайте грузите баб и щенков на лодки!

Обернувшись к главарю, Тули довольно осклабился:

— Хороший товар, получим за них неплохие деньги.

Акси молча кивнул, он знал — добыча досталась неплохая. Буквально за день до разгрома Шаур провел барку с контрабандой зерна и забил весь склад мешками. Еще корзины с рыбой сегодняшнего улова, несколько штук дорого сукна. В общем, гораздо больше, чем ожидали найти у нищих иберийцев.

Продолжая суетится, Ворон разбрасывал команды:

— Лодку с пшеницей отгоните к докам. Загоним все оптовикам, чтобы не возиться.

Словно дождавшись того, что хотел услышать, Акциний оставил свое безмолвное созерцание и резко крикнул:

— Стой! Зерно и рыбу везите к нам на базу. Завтра с утра раздадим беднякам Сартары, по фунту на семью.

Услышав такое, многие остановились, не поверив своим ушам, а Тули ошалело переспросил:

— Ты хочешь раздать нашу добычу даром?

Прищурив глаза, Наксос встретил возмущение жестким взглядом:

— Ты оглох, Ворон? Тебе надо повторять?

Покрутив головой и найдя поддержку в глазах окружающих, Тули зло процедил:

— Повторять не надо, а вот объяснить требуется. Какого хрена мы должны раздавать свое всякой шушере?

«Конфликт со старой верхушкой был неизбежен, — мелькнуло в голове Акси, — и, пожалуй, лучшего момента, чем этот, трудно найти».

Он обвел холодным взглядом собравшихся вокруг людей.

— Сегодня мы всем доказали, кто хозяин Сартары и по чьим законам она должна жить. А раз так, то вы должны помнить, что хороший хозяин не только доит скотину, но и кормит.

— Хочешь кормить нищих — корми! — яростно взвился Ворон. — Но только из своей доли, а нашу добычу не тронь! Мы за нее честно своей кровушкой расплатились!

Издевательская усмешка скривила губы Наксоса:

— Когда же ты, Тули, успел кровушку-то пролить: когда бегущих резал или когда баб беззащитных сильничал? Не пойму?

В глазах капо вспыхнула бешеная искра.

— За такие слова у нас отвечать принято! — Его рука потянулась к рукояти ножа.

— Я за себя всегда отвечаю. — Акциний почувствовал, как у него за спиной выросли Мера и Клешня. — И законы я знаю. А вот ты, Ворон, видать, подзабыл. Когда банда на деле, приказы старшего не обсуждаются. Будет сходка — там и поговорим, что да как. Так что вези зерно на базу.

— Да хрен тебе! — На солнце блеснуло отточенное лезвие. — Ты, пришлый, еще будешь меня законам учить! Я тебе свое кровное не отдам!

Поигрывая ножом, Тули шагнул вперед, но Акси даже не шелохнулся. Наступил момент, который должен был ответить, правильно ли все было рассчитано или нет. С какой-то пугающей его самого безмятежностью Акциний просто стоял и ждал до тех пор, пока между ним и надвигающимся капо не выросла мощная фигура Венда. И лишь тогда он похвалил себя — по-другому и быть не могло. Молодого варвара он выбрал и приблизил не случайно. Бывшему рабу в банде пришлось нелегко, и от таких, как Тули, он натерпелся немало унижений и издевательств. Требовалось всего лишь дать парню понять, что все в его руках, чтобы сегодня в его голосе прозвучала уверенная угроза:

— Ты не слышал, что тебе старший сказал?

Грязный от засохшей крови и сажи, варвар угрожающе сжал рукоять топора, но Ворон уже завелся — отступить в такой ситуации значило потерять лицо.

— А ты куда, сопляк, лезешь! Пошел отсюда! Знай свое место, пес!

Тули попер на парня, не сомневаясь, что тот уступит, но после сегодняшней резни перед ним стоял уже совсем другой человек, и не будь старый вор в такой запале, он бы понял это по тому безумному пламени, что горело в глазах Венда.

Оружие, что с такой легкостью унесло десяток жизней минувшей ночью, привычно взлетело вверх, и разящий удар расколол голову капо, как тыкву. Фонтан крови брызнул в разные стороны. Хрясь! Хрустнула лобовая кость, и на лице Ворона навсегда застыла изумленная маска.

Все случилось так быстро и неожиданно, что ошеломленная толпа вокруг застыла, как парализованная, пока гробовую тишину не нарушил спокойный голос Акциния:

— Нарушивший закон получил по заслугам. — Пройдясь взглядом по одеревеневшим лицам сгрудившихся вокруг воров, он тронул варвара за плечо: — Ты, Венд, с этого дня капо центрального рынка Сартары вместо Ворона. — И, разряжая грозовое напряжение, жестко бросил всем остальным: — Ну что встали! Добыча сама себя не погрузит и на базу не отвезет! Или хотите городскую стражу дождаться⁈

Сбросив оцепенение и не смотря на лежащее в луже крови мертвое тело, все начали расходиться. Медленно, но с каждым шагом все быстрее и быстрее, словно стараясь делом вытеснить из головы страшную сцену.

* * *

Перегруженные лодки уже отчалили от берега, беря курс на противоположную сторону Радужной бухты, когда из-за камней выполз маленький незаметный человечек в серой сутане. Поставив последнюю точку на листе пергамента, он убрал свои заметки в тубус на поясе и зашагал к городу. По его быстрому шагу можно было предположить, что не пройдет и двух часов, как подробнейший доклад о произошедшем ляжет на стол комиссара Священной комиссии Трибунала Фирсания Софоклуса.

Глава 4

С самого утра на центральном базаре Сартары выстроилась длинная очередь. Бесконечная цепочка жаждущих тянулась к одной из лавок, где люди Акциния раздавали зерно.

— Подходи! — раздавался зычный голос, и фунтовый ковш, черпая из мешка пшеницу, ссыпал ее в подставленную тару. Место освобождалось, и тот же голос кричал: «Следующий!» Череда усталых оборванных людей, почти не останавливаясь, текла мимо, и в безликой массе казалось, будто одни и те же идут по второму и третьему кругу. Но это было обманчивое впечатление. Вот лысоватый мужичонка, вытащив из-за пояса холщовый мешок, подставил его раздающему, но того вдруг остановил появившийся из ниоткуда старичок с цепким злым взглядом из-под кустистых бровей.

— Стой! — Он задержал руку с ковшом. — Ты куда это, Феодор, лезешь?

— А что⁈ — Мужичок сжался, как от удара хлыста, а не сулящий ему ничего хорошего голос продолжал скрежетать:

— Старуха твоя уже была здесь. Одной из первых получила. Ты же ведь слышал, что Акси сказал — один ковш на семью.

— Как? Я не…

Старик не дал ему закончить.

— Нехорошо, Феодор! Крысятничаешь!

Двое громил, лениво подпиравшие лавку, тут же оторвались от стены и, подхватив мужичка под руки, протащили пару шагов, а затем шарахнули спиной о каменную кладку. Ойкнув, бедолага безжизненно стек на землю, а в руке одного из бандитов появилась дубинка.

— Не калечить! — Резким окриком старик остановил удар на замахе. — Пусть ползет к своей старухе. — Он грозно осмотрел очередь. — Если еще кто-нибудь попробует сделать подобное, то обещаю — жрать тому будет нечем! Акси может дать, у Акси можно попросить, ему можно пожаловаться, если обидели незаслуженно, но воровать у Акси никому не советую. — Выдав эту тираду, старик исчез так же незаметно, как и появился. Раздача продолжилась, и толпа, косясь на стонущего у стены мужика, продолжила свое равномерное движение.

* * *

Акциний шел вдоль вытянувшихся в очередь женщин и стариков, а в след ему еле слышным эхом неслось:

— Это Акси Добряк!

— Тот самый?

— Да, да. Он!

Люди старались не встречаться с ним взглядом, боязливо замирая и отводя глаза. «Это понятно, — без эмоций Акциний прокомментировал самому себе отмеченный факт. — Считают меня монстром. Детей, наверное, моим именем пугают. Ничего, пускай! Пусть страшный, пусть кровавый, но зато свой и понятный — тот, у кого есть сила как наказать, так и защитить».

В двух шагах впереди, одним своим видом раздвигая толпу, двигался Венд. Грозно торчащий из-за пояса топор и красная повязка на голове — знак принадлежности к банде восточных доков — делали свое дело: люди расступались не желая связываться с бандитами.

Всматриваясь в толпу, варвар наткнулся взглядом на встречный человеческий бурун и, различив блеск начищенных панцирей, обернулся к главарю:

— Акси, магистрат района пожаловал.

Кивнув, мол, я вижу, Акциний продолжил спокойно шагать дальше, и только следующие за ним Мера с Клешней подтянулись поближе.

Две главные силы в Сартаре, официальная и криминальная, неуклонно двигались на сближение, пока не встретились в самом центре базара. Четверо стражников, косясь на красную повязку Венда, остановились, и их ладони демонстративно легли на рукояти мечей. Венд тоже остановился и, нагло скалясь в мрачные лица блюстителей порядка, пропустил вперед Акси, а тот, неспешно пройдя мимо охраны, подошел поближе.

— Рад приветствовать господина магистрата! — Взгляд Акциния уперся в когда-то породистое, но уже обрюзгшее лицо высокого мужчины в синей дорогой далматике.

Эмилий Флак надменно вскинул голову. Разговор с таким отребьем, как этот Акси Добряк, он рассматривал как неизбежное зло. Сама должность магистрата Сартары для него, аристократа до мозга костей, была каторгой — унизительной, постыдной, но очень доходной. Городской дом, жена, дочери — все требовало огромных денег, а заложенные поместья давали все меньше и меньше. Приходилось мириться с тем, что еще его дед счел бы неприемлемым для гордости рода Флаков. По его мнению, Флак мог служить своему императору лишь в двух местах — в армии или сенате. Но хорошо ему было так думать тогда, а сейчас — Эмилий окинул брезгливым взглядом стоящего перед ним главаря банды — а сейчас там одни проблемы и никакого дохода. То, что приносила ему Сартара, было несопоставимо больше, но это были грязные, недостойные его деньги, и он брал их морща нос и втайне презирая себя. Презирал, клеймил, но брал и тщательно следил, чтобы золотой ручеек, текший в его карман, не оскудевал, а становился все шире и шире.

Человек, стоящий сейчас перед, ним был ему неизвестен и уже этим не нравился. 'Откуда он взялся? — спрашивал себя магистрат. — Выскочил как чертик из табакерки и пока приносит только одни проблемы и никакой прибыли.

Складки сдерживаемого раздражения легли на лицо магистрата, и, не ответив на приветствие, он процедил.

— Неправильно ты начинаешь, Добряк! Не с того!

Продолжая держать на лице глуповатую маску, Акциний молча ожидал продолжения. Ему не нужен был мир и хорошие отношения с этим человеком, более того, именно он в его планах должен поднести огонь к тому хворосту, который скоро запылает пожаром мятежа на улицах города.

Сейчас, рассматривая недовольное лицо магистрата, он все более убеждался, что выбор его абсолютно верен, а не дождавшийся нужной реакции Эмилий продолжил, уже не скрывая угрозы.

— С твоим предшественником нам удавалось найти общий язык, а ты, я вижу, не совсем понимаешь, как здесь все устроено.

Акси живописно изобразил недоумение, включаясь в привычную игру:

— Не пойму, чем же я так расстроил господина магистрата? Мы люди темные, неученые, соображаем туго, вы бы прямо сказали — что не так? Глядишь, и поправить можно.

Глядя сверху вниз на лыбящуюся морду, Эмилий Флак зло выругался про себя: «Что за идиот⁈ Безмозглая тупая скотина!»

Его взгляд метнулся в сторону очереди.

— Вот это что такое? — Тонкие губы вытянулись, цедя слова. — Ты иберийцев спалил? Спалил! Добычу взял? Взял! Немалую, говорят, добычу, а то, что положено, не занес. Почему?

Наксос недоуменно развел руками.

— Так ведь вон она, добыча! — Кивнув на людскую цепочку, он осклабился: — Все раздал бедолагам, даже себе ничего не оставил. Нечем делиться!

— Ты юродивого мне тут не строй! — Лицо магистрата налилось злой краснотой. — Как ты своей добычей распоряжаешься, меня не волнует, а вот то, что положено, отдай, или…

Не дав ему закончить, Акциний изумленно воскликнул:

— Как же так, господин магистрат, милостыня дело богоугодное, благословлено матерью нашей церковью! Даже император с милостыни налогов не имет. Или вы хотите брать мзду с самого господа нашего, со Всеблагого Огнерожденного Митры?

Прерванный на полуслове Эмилий чуть не задохнулся от неожиданного поворота, а наглая бандитская рожа, словно изгаляясь, выдала совершенно невообразимое:

— Гордыня это непомерная и богохульство. Священный Трибунал такое не прощает!

В глазах Акциния сверкнула насмешливая искра, и магистрат, в один миг осознавший, что ничтожный червь попросту издевается над ним, онемел от бешенства. В голове завертелись картины всего того, что он сотворит с этим человеком, и четкое осознание — он не успокоится, пока не сотрет наглеца в пыль.

Испепеляющий взгляд Эмилия Флака впился в лицо бандитского главаря, но напоровшись на ледяные бесстрастные глаза, не выдержал, дернулся и ушел в сторону. В возникший тишине вдруг отчетливо загремели копыта, и с ближайшей улицы на площадь выехали три всадника.

Огромные лошади, закрытые коваными шлемами лица, на белых попонах и плащах, как живые, трепещут огненные трилистники. Возвышаясь над толпой, грозные рыцари рассекали людское море, словно непотопляемый бронированный корабль. Неспешно и уверенно цокали копыта по мостовой, а черные прорези забрал пронизывали базарную сутолоку, будто невидимые оценивающие лучи.

«Орден! — вспыхнула в голове магистрата испуганная мысль. — За мной! Уже донесли!»

Мотнув головой, он сбросил муть наваждения и молча обругал себя: «Идиот! Совсем обезумел! Кто на тебя донесет? Что за чушь! Ты Эмилий Флак, и никто не посмеет тронуть благородного патрикия!»

Подтверждая и успокаивая растревоженный разум магистрата, тяжелые всадники уже проезжали мимо. Узкая прорезь шлема равнодушно скользнула по лицу магистрата и замерла, уставившись на Акциния. Из черной глубины Акси пронзил оценивающий взгляд, и, подняв голову, Наксос встретился с цепкими карими глазами, разбирающими его на части.

Не отводя взгляда, Акциний проводил рыцаря, успев заметить под плащом толстую серебряную цепь и отличительный знак. Хмыкнув, он удовлетворенно отметил: «Надо же, сам командор ордена пожаловал познакомиться!»

* * *

В убранном и отмытом до блеска кабинете недавно погибшего префекта Священного Трибунала все еще стоял неприятный запах крови. Фирсаний Софоклус непроизвольно морщился каждый раз, когда его большой подвижный нос втягивал воздух, и это только утверждало его в правильности выбранного решения. Сейчас он ждал, когда придет навязанный ему патриархом командор ордена, и ситуация его раздражала.

Сложив руки на груди, он мерил шагами комнату и недовольно хмурился. Зачем мне этот дуболом⁈ Солдафон с непомерной гордыней и амбициями, ничего не понимающий в сыске? Трибунал отлично справился бы и сам, а если, как сегодня, потребовалась бы грубая сила, то для этого совсем не обязательно одобрение ордена. Себя Фирсаний считал большим знатоком темных глубин человеческой души, и поэтому, изучив всю поступившую за последние дни информацию по Акцинию Наксосу, он сделала вывод — этот человек крайне подозрителен, неблагонадежен и опасен. В любом случае, общество необходимо избавлять от подобных типов, так что арест и тщательный допрос с пристрастием не только разъяснит кое-какие вопросы, но и очистит столицу от излишнего «мусора».

У него уже все было готово, но поимка главаря банды в Сартаре требовала беспрецедентных усилий и обойтись без помощи ордена не представлялось возможным. Встречаться с командором не хотелось, и весь вечер он убеждал себя, что гордыня — зло, а терпимость и снисходительность к грубому невежеству — всего лишь вынужденный компромисс.

Ржание коней во дворе и сотрясающая здание поступь бронированных рыцарей возвестили о прибытии ордена. Еще несколько минут ожидания, и распахнувшиеся двери впустили стремительно ворвавшегося командора.

— Что за спешка? — Лисандр Пастор стащил с головы шлем. — Срывать меня посреди ночи! Если уж комиссару Священной комиссии что-то нужно, то он в состоянии оторвать от кресла свой тощий зад и самому тащиться в темноте через весь город.

Стиснув зубы и натянув на лицо благостную улыбку, Фирсаний пропустил недовольство гостя мимо ушей. Ожидая, пока командор выпустит пар и успокоится, он с молчаливым возмущением наблюдал как оба всегдашних помощника орденского вояки нагло рассаживаются в кресла безо всякого на то дозволения.

Отбросив эмоции, Пастор решил наконец перейти к делу.

— Если вы пригласили меня помолчать, то мне это ни к чему, и мы, пожалуй, пойдем!

— Ну что вы, командор, не стоит горячиться, — на бледном вытянутом лице комиссара проступили бордовые пятна, — дело действительно неотложное!

Уставившись на хозяина, гости разом замолчали, ожидая продолжения, и Фирсаний озвучил уже заготовленное решение:

— Я хочу задержать Акциния Наксоса, и для этого мне нужна ваша помочь, командор.

После секундного затишья раздался раздраженный бас Лисандра Пастора:

— Бред! Что вы ему предъявите? Раздачу хлеба?

— Что предъявить — всегда найдется. — Губы комиссара растянулись в ядовитой ухмылке. — Разгром поселка иберийцев, например, или святотатство. Сегодня он говорил с магистратом от имени Бога, а это право принадлежит только святейшей церкви Огнерожденного.

Командор скривился.

— Недавно вы утверждали обратное! Но не важно. — Его голос наполнился твердой убежденностью. — Я видел сегодня этого человека и скажу точно: даже если он причастен к убийству префекта, то пыткой вы ничего не добьетесь. Такие люди не ломаются! Он подозрителен и появился в городе не случайно, в этом могу согласиться, но задерживать его преждевременно — надо сначала понять, чего он добивается.

— Подвесим на дыбу — и все поймем. — От слов Фирсания повеяло холодом. — В допросной Трибунала заговорит даже немой.

На скулах Лисандра Пастора зло заиграли желваки.

— Все равно затея глупая и опасная! Вы хоть понимаете, что затеваете? Сартара своих не выдает! Придется обыскивать каждый дом, трясти каждую лачугу! Будет сопротивление, и неизбежно прольется кровь.

В ответ на узком, обтянутом кожей лице демоническим светом вспыхнули глаза Фирсания.

— Легендарный Пастор испугался крови! Готов отступить перед чернью!

Скрипнув зубами, командор все же сдержался:

— Эта чернь — подданные императора и послушные дети церкви, а не враги! Я не собираюсь позорить свой меч их кровью и участвовать в безумных затеях Трибунала!

Глава 5

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Земля Суми.

Проснувшись, Ольгерд уставился в черное, нависшее над головой небо. Открытым ртом он жадно схватил морозный воздух, стараясь унять бухающее в груди сердце. Последнее время он спал совсем плохо, мучали кошмары. Каждую ночь приходила она — белая женщина с ледяным безжизненным лицом, и от ее ласкового голоса застывала кровь и немели члены. От этого звука невозможно было спастись, и даже проснувшись, как сейчас, он все еще слышал ее слова:

— Хорошая жатва, мой мальчик! Хорошая жатва! Ты утолил мой голод, а я утолю твой! Ничего не бойся и бери то, что хочешь, — я никому не позволю обидеть тебя!

Стиснув зубы и с силой зажмурившись, Ольгерд сбросил морок и, приподнявшись, подбросил дров в затухающий огонь. Его взгляд прошелся по расплывчатым красно-желтым пятнам костров и уперся в непроглядное ледяное безмолвие зимней ночи. Последние дни всплывали в памяти вспышками странных, пугающих событий.

Он посмотрел на спящую рядом Ирану, и в чертах когда-то желанного лица увидел лишь затаенная ненависть и угрозу. Вспомнилась та ночь, когда он, вырвав ее из рядов пленников, потащил за собой. Как одевал ее, отогревал ее заледеневшие ноги и бормотал, бормотал: «Ты свободна! Я не держу тебя, можешь уходить. Ты свободна!..» А она слушала безучастно и равнодушно. Замерший взгляд смотрел куда-то сквозь него, и слова вылетали, не оставляя следа. А потом в ее глазах вдруг вспыхнул огонь, и она, словно очнувшись, произнесла холодно и решительно:

— Нет! Некуда мне идти! Для суми я чужая, они не примут меня, а в лесу только холод и смерть. Теперь я твоя! Останусь рабыней, наложницей — как захочешь, мне все равно! Хочу остаться с тобой и дождаться, увидеть тот день, когда ты погубишь их всех! Всех до единого!

Он вспомнил, как отшатнулся от нее, пораженный ненавистью и пророческой уверенностью, звучащей в ее словах, а потом, под утро, пришла белая женщина, и с тех пор он не мог избавиться от наваждения. Лицо Ираны напоминало ему безжизненный ледяной облик, высасывающий из него душу.

Тогда, с рассветом наступившего дня, Рорик поднял дружину и повел дальше, а Фарлану поручил взять два десятка из младших и отвести полон в Истигард. Боев больше не предвиделось, а тащить за собой пленных — значило всех потерять от холода и болезней. Всю добычу погрузили на сани, и Фарлан повел караван обратной проторенной дорогой. Пять возов впереди, затем вытянувшаяся вереница пленников, а за ними еще пять саней. В авангарде десяток бойцов с Фарланом, позади всех еще один, с Ольгердом. Так они шли два дня, пока не разыгралась метель и не пришлось остановиться в ожидании затишья. Разбили лагерь под крутым яром, прикрывающим от ветра, развели костры, и вот уже второй день снег валит без перерыва, не давая двинуться в путь.

Ольгерд провел взглядом по торчащим из снега верхушкам шалашей, рабам, жмущимся к пламени костров, — их даже не вязали, бежать все равно некуда. В зимнем лесу только смерть: либо замерзнуть, либо попасть волкам на поживу — других вариантов нет.

В окружающей темноте что-то изменилось, он даже не сразу понял что, и только подняв голову, вдруг осознал — белые хлопья больше не сыпались с неба. Чернота стала прозрачней, и на небосводе вспыхнули одинокие звезды. «Значит, с утра двинемся», — скользнула в голове мысль, и, натянув на плечи медвежью шкуру, Ольгерд попытался опять заснуть.

С рассветом караван вновь вытянулся вдоль реки, но теперь движение замедлилось — утоптанной дороги больше не было. Выбрав из пленников десяток мужчин покрепче, Фарлан пустил их вперед — протаптывать тропу. Следом пошел он со своим с отрядом, а уж дальше — все остальные. Торопились как могли в надежде добраться до Истигарда по светлому, но уже к обеду стало ясно — ничего не выйдет. Люди устали, да и лошади еле переставляли ноги. Ближе к вечеру Фарлан начал присматривать место для ночевки — и вдруг выругался в голос:

— Вот же нелегкая принесла!

Из-за крутого поворота реки навстречу им выходил вооруженный отряд, и венду хватило одного взгляда, чтобы понять — тонгры!

— Шакалы, ждали нас здесь! — Он обернулся к идущему за ним парню: — Зови Ольгерда, пусть подтягиваются к нам.

Ему уже все было ясно: тонгры устроили засаду в надежде, что руголандцы рано или поздно отправят часть добычи в город. Специально выждали, чтобы встретить к концу дня, когда все будут вымотаны переходом.

Фарлан бросил взгляд по сторонам. Слева пологий берег, покрытый густым сосновым лесом, справа крутой скалистый обрыв. Выбор не богат. Зло сплюнув, венд уже решил: прижмемся спиной к скалам и будем отбиваться, а там как бог даст!

За спиной послышался голос Ольгерда.

— Что случилось?

Отвечать ничего уже не требовалось — и так все было ясно. Не меньше пятидесяти тонгров бежали цепочкой вдоль берега, стремясь отсечь руголандцев от леса.

— Они думают, мы прятаться будем! — Фарлан оглядел своих бойцов. — По себе меряют, трусливые ублюдки! Давайте, ребята, гоните сани и пленников к обрыву. Пришло время показать, чего вы все стоите!

Руголандцы встали двумя плотными шеренгами, закрыв собой полон и обоз, а растекшаяся толпа тонгров надвигалась с противоположного берега. Шагах в десяти они остановились перевести дух перед боем, и теперь их превосходящая численность стала еще очевидней. Охватив широкой дугой сжавшуюся кучку рокси, тонгры уже торжествовали победу и мысленно делили наиболее лакомые куски добычи. Даже без счета было видно, что их больше чем вдвое, и это вселяло в нападавших радостное предвкушение и уверенность.

От толпы тонгров отделился вожак и, сделав шаг вперед, прищурился в сторону руголандцев и без того узкими глазами.

— Ба! Неужто Фарлан! — Широкоскулое лицо расплылось в довольной ухмылке. — Вот уж не чаял, что доведется поквитаться!

Венд тоже узнал эту гладкую рожу с тонкой полоской черных усиков. Давно, еще в те времена, когда Ролл только-только становился здесь железной руголандской пятой, орда этого человека наводила ужас на весь край суми. Хан Аспарух творил в здешних землях все что хотел, и пришедшие невесть откуда рокси были ему как кость в горле. Тонгры даже пытались штурмовать стены Истигарда, но, не добившись успеха, отступили и портили жизнь новоявленным недругам как могли. Так было до тех пор, пока лазутчики суми не вывели Ролла на лагерь тонгров. Тогда с рассветом руголандцы нежданно ударили по ним тремя отрядами с трех сторон. Разметав нестройное сопротивление, они резали всех подряд, не щадя ни женщин, ни детей, потому что всем было понятно — на одной земле двух хозяев быть не может. Фарлан вспомнил, как врубился тогда в строй тонгров, прикрывающих своего вождя, вспомнил искаженное злобой лицо с усиками и свой клинок, рассекающий кожаный панцирь. «Надо же, выжил», — Черный как-то равнодушно выругался, принимая неизбежное, а тонгр, не унимаясь, продолжал орать, накручивая себя.

— Что, не узнал, венд?

— Как не узнать? Узнал! — Фарлан повысил голос. — Ты смердишь так, что твою гнилую вонь невозможно забыть!

Улыбка сползла с лица тонгра, сменяясь хищным оскалом.

— Не переживай, рокси, когда мы подвесим тебя на сосне, твой труп будет вонять еще сильнее — я уж об этом позабочусь!

Отвечая, Фарлан намеренно старался разозлить хана: пусть разъярятся — тогда разом полезут всем скопом и только мешать друг другу будут.

— Ты, Аспарух, уже один раз просрал свою орду, погубил весь род, и сейчас тоже всех погубишь! Ты невезучий, хан, твои боги тебя не любят!

— Заткнись, пес! — Вождь тонгров оскалился, как дикий зверь. — Духи предков привели меня сюда, чтобы отомстить за погибших, и я клянусь — еще до конца дня вы все будете лежать на этом льду, а те, кто выживут, будут молить о смерти!

Стоя плечом к плечу с Фарланом и слушая его перепалку с тонгром, Ольгерд вдруг услышал в голове странный звук, будто чья-то рука забарабанила заячьей лапкой в бубен: «Жатва! Жатва! Жатва!»

Перед глазами всплыло красивое женское лицо с ледяным жестким взглядом.

— Иди, мой мальчик! Напои свой клинок кровью, собери для меня богатую жатву! — Не шевелящиеся губы посылали эти слова прямо в мозг, и в груди Ольгерда словно вспыхнуло бешеное пламя. Нестерпимый жар полыхнул внутри, закручиваясь в тугую вибрирующую спираль, а закипевшая кровь понеслась по венам, наполняя тело неудержимой энергией. В один миг разум очистился от страха, неуверенности и сомнений — остался лишь образ врага. Весь мир вокруг перестал существовать, сузившись до темной полосы из стоящих впереди мрачных фигур в меховых шапках. Это враг! Враг, который должен быть уничтожен!

Ольгерд сделал шаг вперед, а в сознании не останавливаясь продолжал надрываться шаманский бубен:

— Жатва! Жатва!

Еще один шаг, и Ольгерд остановился. Жар в груди нарастал и требовал свободы. Броня, одежда — все было лишнее и мешало. Решившись, парень вдруг с силой воткнул в снег обнаженный клинок. Щит упал с руки, следом полетела стянутая через голову кольчуга, за ней — шлем, поддоспешник и нижняя рубаха.

Фарлан заметил то, что происходит, только когда Ольгерд вышел вперед. Голый по пояс, длинные белые волосы полощутся на ветру, обе руки мертвой хваткой сжали рукоять тяжелого меча.

— Куда⁈ — Черный не знал, что делать: броситься спасать Ольгерда — значило сломать «стену щитов» и обречь всех на гибель. Он еще раз попытался криком вернуть своего воспитанника: — Ольгерд, вернись в строй!

Будто эхо донесся голос Фарлана, но Ольгерд не остановился, а все также держа поднятый меч на уровне груди продолжил в одиночку наступать на темную массу выстроившихся к атаке тонгров. Не совсем понимая, что происходит, те с настороженным любопытством смотрели на полуголого парня, шагающего по колено в снегу. Обе стороны в полном молчании следили за каждым движением обнаженной фигуры посреди белого ледяного безмолвия. В этой переполненной напряжением тишине слова на миг остановившегося Ольгерда прозвучали особенно жутко и пугающе:

— Я сын мрака, посланник Ирглис, пришел собрать с вас кровавую жатву! Бегите, ибо час ваш пробил!

Руголандцы плохо поняли, о чем тот говорит, а вот на тонгров застывшее белое лицо с безумно-холодными глазами произвело впечатление. Каждый из них с детства слышал сказки про Ирглис и ее посланников. Головы в меховых шапках пронзила одна и та же пугающая мысль — демон!

Отзвук голоса еще не растаял, а Ольгерд уже рванул в атаку. Молча, подняв над головой меч, он стремительно понесся на выставленные копья, не обращая внимания на вязнущие в сугробах ноги.

— А-а-а! Пропади все! — прогремело над ухом Фарлана, и Фрикки Молотобоец, вырвавшись из строя, побежал по следам друга. Венд скрипнул зубами: теперь уже точно ждать больше не имело смысла — стена щитов сломалась, и только атака, безумная отчаянная атака могла их спасти.

Вскинув меч, Черный взревел что есть мочи:

— Руголанд! За мной! — Не оборачиваясь, он бросился вперед, слыша за собой нарастающий вой:

— Руголанд! Руголанд!

Зло щурясь, Аспарух спокойно ждал летящего на него безумца. Матерого воина напугать было нелегко — принять удар на щит, выстоять, а затем всадить во врага боевой топор. Все, как обычно, и он проделывал такое не раз.

— Ух! — выдохнул хан, привычно выставляя щит. И прежде чем разрубленное плечо рвануло болью, он услышал, как страшной силы удар ломает деревянные доски, словно яичную скорлупу.

Расколов щит, клинок Ольгерда молниеносно взлетел и обрушился вновь, окрасив кровью узкоглазое лицо. Толчок! Разворот! Кремниевый наконечник копья пролетел мимо. Тело само действовало так, словно знало, где и в какой миг его поджидает смерть. Меч рубанул, ломая древки нацеленных копий, и грозный рык пронесся над замершей рекой:

— Умрите!

Клинок заходил со скоростью крутящегося колеса, оставляя вокруг руголандца порубленные тела и пустоту.

— Демон! — прокатилось по рядам тонгров, отшатнувшихся от окровавленного рокси.

Один, окруженный со всех сторон врагами, тот, словно не замечая этого, оскалился, как волк, и вновь бросился на выставленные копья. Хрустнуло отбитое деревянное древко, еще удар слева, одновременно справа, и все мимо! Выпады тонгров не доставали безумца, а его меч разил без промаха, круша шлемы и щиты, как детские игрушки. Вжимаясь друг в друга, лесные воины шаг за шагом отступали перед полуголым демоном, выстилающим свой путь трупами, а навстречу уже оглушающе гремело: «Руголанд!». И тонгры не выдержали. Они бросились бежать, едва дружина Фарлана врезалась в их ряды. Сразу же, враз, рассыпаясь темными пятнами по белому снегу и оставляя на пути тела своих товарищей, тонгры кинулись в разные стороны, стремясь спастись за чернеющей кромкой леса от смертоносной стали.

Глава 6

Последние сани с добычей втянулись в распахнутые ворота Истигарда, и Фарлан смог наконец-то перевести дух. До самого последнего момента он ожидал новогонападения, опасаясь, что отряд Аспаруха был не один, и только сейчас, глядя на закрывающиеся дубовые створки, почувствовал, как отпускает нервное напряжение. Остались, конечно, вопросы, в первую очередь к Ольгерду — то, что тот выкинул вчера в схватке с тонграми, было странно и дико. Хотелось понять, что произошло с парнем, но он ни в какую не желал разговаривать на эту тему, а давить на Хендрикса бесполезно — это уж Черный знал, как никто. Таким был Ролл, такими были его сыновья и таким же, видать, растет его внук.

На площади перед главным домом стояла суета и радостный гул. Оставшиеся в городе ветераны, посмеиваясь в усы, слушали восторженные рассказы младших, но взгляды их в этот момент с бо́льшим интересом скользили по фигурам пленниц, что вереницей устало тянулись в амбар для рабов.

Тонгвар Улиссон, десятник Рорика, тот, кого конунг оставил за себя в Истигарде, пересчитав все занесенные в главный дом мешки и узлы, повернул довольное лицо к Фарлану.

— Хорошая добыча, Черный. Очень хорошая! — В глазах сверкнула жадная искра. — Будет с чем идти на весеннюю ярмарку вендов.

Молча кивнув, Фарлан подумал, что он слишком устал за последние дни, чтобы думать о весне и ярмарке. «Дожить бы еще до этой весны», — мрачно процедил он про себя, уступая не покидающему его дурному предчувствию.

Кислая физиономия венда никак не испортила приподнятый настрой Тонгвара, и он сочувственно усмехнулся.

— Вижу, не сладко вам пришлось, но ничего, сейчас отдохнете, а вечером посидим, выпьем хорошего пива, отведем, так сказать, душу.

Фарлан, как смог, изобразил благодарность за понимание и, развернувшись, пошагал к своим. Те уже потянулись к дому, и первым из них шел Ольгерд с Ираной и Фрикки. Гордо вскинув голову, девушка посверкивала черными глазищами, привлекая внимание ветеранов.

— Гляди-ка, ведьма вернулась!

Один из бойцов Тонгвара схватил Фарлана за рукав:

— Где поймали чертовку?

Наградив того суровым взглядом, Черный спокойно снял с себя вцепившееся пальцы.

— Она уже не ведьма, она женщина Ольгерда.

— Как это? — В глазах руголандца вспыхнула искра непонимания, и Фарлан, не желая ничего объяснять, жестко отрезал:

— Так решил Рорик. Хочешь поспорить?

Спорить боец не решился, но в его глазах, как и в глазах многих, слышавших ответ, Черный прочел удивленное возмущение. За что молодому такие привилегии? Взятое в бою принадлежит всем, кроме оружия и доспехов убитого. В дружине закон един для всех, и не важно, кто ты — простой воин или племянник конунга. Недовольных решением Рорика хватало и там, под стенами сожженного городища суми, но озвучить его в лицо грозному конунгу никто не решился, а вот здесь… Фарлан невольно скривился, предчувствуя неизбежность конфликта. Меньше всего ему хотелось сейчас разборок с ветеранами, особенно учитывая то, что творилось с Ольгердом. После штурма парень стал совсем как чужой, все время молчит, а что спросишь, так вместо ответа — лишь равнодушный взгляд ледяных глаз, смотреть в которые становилось жутковато. А после вчерашнего Черный даже самому себе не мог бы честно сказать, за чью жизнь он опасается больше — Ольгерда или тех правдолюбцев, что полезут к нему с претензиями.

С этими мыслями Фарлан вошел в дом младшей дружины. С мороза в нос сразу ударил запах двух десятков немытых человеческих тел. Успевшее промерзнуть помещение еще не прогрелось, и молодежь жалась к очагу посреди дома. Здесь были почти все, за исключением Ольгерда, Ираны и Фрикки. Этих трех он заметил в дальнем конце, где девушка, занавесив шкурами темный угол, готовила ложе, а мужчины молча сидели рядом. По виду Ольгерда и Фрикки можно было подумать, что их вполне устраивает сидеть так в тишине и они могли бы провести здесь весь день, не произнося ни слова.

Фарлан только покачал головой и тяжело вздохнув: «Вот же напасть!» — подошел к ним.

— Как вы? — Черный посмотрел на Ольгерда, но ответил ему Фрикки.

— Все отлично! Устроились. — Он показал взглядом на занавешенный угол и свою лежанку рядом.

Покивав, Фарлан подсел к воспитаннику.

— Тут такое дело. — Он сделал паузу. — Вечером Тонгвар хочет накрыть стол для младших — выпить за встречу, обмыть добычу и все такое.

Ольгерд повернул голову и молча всмотрелся в глаза наставнику, а тот, сделав над собой усилие, все же продолжил:

— Я вот что думаю — может, нам не ходить?

Теперь на Фарлана уставился еще и Фрикки, а возня Ираны за шкурой затихла.

— Почему? — В голосе Ольгерда прозвучало искреннее непонимание, а Фарлан, не зная, что ответить, замялся. Сказать правду? Мол, я считаю, что закончится это все плохо. Ветераны нальются пивом и попрут с разборками, еще хуже — начнут задираться и к Иране полезут. Тут уже смертоубийством попахивает. А с другой стороны, не спрячешь же его — он всмотрелся в голубые глаза воспитанника, — не век же ему за спиной дяди сидеть.

Молчание затянулось, и венд, словно очнувшись, беззаботно махнул рукой:

— Да это я так! Подумал, устали с дороги, так лучше отдохнуть, но если хотите, то идите конечно. Почему нет!

Прищурившись, Ольгерд прошелся по лицу наставника испытующим взглядом.

— Да с чего-уставать-то — и полдня не прошли сегодня. Пойдем! Надо уважить ветеранов, раз приглашают.

Фрикки согласно закивал, а за пологом вновь зашуршали раскладываемые шкуры. Поднявшись и пробурчав невнятное: «Ладно», Фарлан двинулся к выходу, успокаивая себя тем, что чему быть, того не миновать, и от всего на свете не убережешься.

* * *

В главном доме стоял гомон, общий гул время от времени прерывали тосты за Руголанд, за Рорика и за удачу, не оставляющую их конунга. Еды было немного, зато пива в достатке, и молодежь, быстро захмелев, гремела громкими голосами, по десятому разу рассказывая о своих подвигах. Ветераны, сперва сохранявшие степенность, тоже уже разошлись, и все чаще над столом раздавалось:

— Да что вы нам тут заливаете! Вот в наше время…

Специально отобранные пленницы помоложе разносили хмельной напиток, и если вначале их поедали лишь сальные взгляды, то с каждым выпитым кубком «внимания» им перепадало все больше и больше. То на одном краю стола, то на другом, грохнув опорожненной чашей о столешницу, жадные руки хватали женщину и, задрав ей подол, тащили на лежанки по углам зала.

Пьяный азарт нарастал, и Ольгерд, сидя за столом, недовольно хмурился, глядя на царящее непотребство. «Был бы здесь Рорик, — скользнула злая мысль, — творить такое в главном доме даже в голову никому бы не пришло, а без вожака это просто стадо. Бесчеловечное, тупое стадо, не ведающее, что творит!»

Под мрачные мысли глиняная кружка быстро пустела, и стоящая за спиной Ирана наполняла ее вновь. Она делала это только сама, не подпуская других девушек, и только для Ольгерда, а налив тому полную чашу, оставалась стоять позади с гордо поднятой головой, награждая каждый брошенный на нее взгляд откровенным презрением.

Эта девушка была не лучше и не хуже других, снующих вокруг стола, но тем не менее притягивала внимание. Те были доступны, только протяни руку, а эта — нет. Была недоступна раньше и стала вновь недоступна сейчас. В затуманенных хмелем головах ветеранов раз за разом вспыхивал один и тот же вопрос: «Почему?» Она взята с бою — значит, такая же добыча, как и все остальные. Значит, принадлежит всем, и каждый, кто захочет, может завалить ее на мягкие шкуры. Пока здравый смысл еще теплился в мозгах, злое раздражение бурлило только внутри, но стоило ему утонуть в пивной пене, как злоба полезла наружу.

Пошатываясь, Тонгвар Улиссон обошел вокруг стола и, скалясь во весь рот, протянул Иране кружку.

— Может, и мне нальешь?

Не удостоив того даже взглядом, девушка лишь пренебрежительно процедила:

— Нет!

Сальная ухмылка сползла с лица Улиссона, сменяясь злобной гримасой.

— Ты кого это, дрянь, здесь из себя корчишь? — Растопыренная пятерня потянулась к обидчице.

Губы Ираны сжались в тонкую нить, на скулах заиграли желваки, но она не позволила себе отшатнуться и показать страх. Жесткие пальцы вцепились в густые волосы, резко запрокидывая голову. Не удержавшись, девушка все же вскрикнула, и тогда, словно очнувшись, из-за стола поднялся Ольгерд. Крепкий, среднего роста, он все равно смотрелся рядом с Тонгваром щуплым подростком. На полголовы выше и раза в два крупнее, Улиссон казался каменной глыбой в сравнении с Ольгердом, но тем не менее в тот момент, как загремела отброшенная скамья, каждый в зале ощутил щемящее чувство тревоги.

Ледяной взгляд уперся в лицо десятника.

— Отпусти ее! Эта женщина принадлежит мне!

— По какому праву? — Тонгвар оскалился, запрокидывая голову девушки еще сильнее. — Добыча в клане Хендрикса испокон века принадлежала всем, и не тебе, молокосос, эти правила менять!

Бросив эти слова в лицо Ольгерду, Улиссон развернулся, таща за собой Ирану, но не успел сделать и шага, как наткнулся на выступившую из темноты фигуру Фарлана. Венд не пил весь вечер, ожидая чего-то подобного, и сейчас, закрывая дорогу, все еще надеялся на мирный исход.

— Не глупи, Тонгвар, — он говорил спокойно, но твердо. — Ты же знаешь — это подарок Рорика. Зачем тебе неприятности из-за бабы? Брось ее, и пойдем лучше выпьем по кружечке.

— Прочь с дороги, венд! — взревел Улиссон. — Тебе не понять! Это дело чести! Конунг не царь, а всего лишь первый среди равных — не в его воле менять законы предков!

Ладонь Фарлана легла на рукоять меча.

— Оставь девку, Тонгвар! — В голосе зазвенел металл. — Ты правильно сказал, я венд, и для меня существует только один закон — воля конунга.

Блестящая сталь поползла из ножен, но в этот момент по две пары рук с обеих сторон вцепились в Фарлана, не давая тому вытащить оружие. Весь десяток Улиссона, повскакивав с мест, уже толпился вокруг, держа венда и подначивая своего старшого.

— Давай, Тонгвар, приголубь ведьму!

— Пусть Рорик знает, он нам не царь!

Делая шаг, Улиссон прошелся торжествующим взглядом по лицу Фарлана.

— Не дергайся, Черный, если хочешь дожить до того дня, когда сможешь пожаловаться на меня Рорику.

Он уже было потащил упирающуюся Ирану дальше, к лежанкам в углу зала, когда общий гул прорезал голос Ольгерда:

— Тонгвар, ты жалкий ублюдок! Твоя мать-шлюха родила тебя в грехе с грязным рабом!

Ольгерд говорил, не слыша себя, а в голове невидимая заячья лапка уже начала отбивать барабанную дробь.

«Жатва! Жатва! Жатва! — Неподвижные губы на призрачном белом лице окрасились красным и не шевелясь прошептали: — Свежая кровь! Напои меня, мой мальчик!»

Вскинув голову и направив взгляд прямо в глаза Улиссону, Ольгерд продолжал бросать самые чудовищные оскорбления:

— Ты хвастливый трус, Тонгвар, и умеешь воевать только с бабами, а против мужчины ты не воин, ты блеющая дрожащая овца!

Слова юноши настолько потрясли всех, что мертвая тишина разом опустилась на главный дом. Ветераны, молодежь — все, замерев, слушали страшные оскорбления, и даже Тонгвар, багровея от ярости, не сразу смог сбросить оцепенение. Это была уже не забава, не пьяный кураж — такое смывалось только кровью!

Отшвырнув ставшую уже не важной женщину, он обвел притихших соратников налившимися кровью глазами.

— Вы все слышали! Я не хотел его трогать, но щенок не оставил мне выбора. За эту мерзость руголандец обязан ответить сталью!

Длинный тяжелый клинок с лязгом вылетел из ножен, и огромный воин с ревом бросился на того, кто посмел облить его грязью. Тонгвар ни на миг не сомневался, что сейчас благородный металл обагрится кровью и болтливый рот замолкнет навсегда. Наглый юнец стоял прямо перед ним неподвижно, даже не пытаясь вытащить меч. «Трус, — мелькнуло у Тонгвара в голове, — он даже не способен умереть как мужчина, с оружием в руке!»

Короткий замах. Удар — и клинок распорол пустоту под изумленный возглас всего зала. Всего лишь одно движение позволил себе Ольгерд — разворот плеча ровно настолько, чтобы смертоносное железо просвистело в дюйме от тела.

Еще удар, и снова летящий прямо в цель меч просвистел мимо. Тонгвар зарычал от ярости и унижения — рука болтливого щенка так и не легла на рукоять меча. «Убить, растоптать, разорвать!» — в голове старого вояки закружился безумный вихрь. Ложный замах, и… У-ух! Выдохнув, Улиссон вложился в удар, способный раскрошить камень. Хрясь! Вместо крови брызнули щепки столешницы, и клинок, пробив толстенную доску, застрял в ней.

Взгляд Тонгвара непонимающе уперся в застывшее лезвие: как это может быть? Всего на долю мгновения он потерял контроль и, тут же вернув, рванул меч на себя, но было уже поздно — холод оточенного ножа обжег шею.

Прямо в лицо нацелились ледяные голубые глаза.

— Ты хотел знать по какому праву? — Голос Ольгерда пролетел по замершему залу главного дома, проникая в душу каждого, как пронизывающий зимний ветер. — Так я тебе скажу! Это право отныне зовется Ольгерд, сын Яра Седого, внук Ролла, потомок великого Хендрикса.

Сталь полоснула по горлу, и ладони Тонгвара, выпустив рукоять клинка, схватились за страшную рану. Хлынувшая кровь фонтаном прорвалась между пальцев, и, захрипев, Улиссон зашатался, теряя последние силы.

Весь зал охнул — нет ничего страшнее, чем умереть без меча в руке. Тогда вся жизнь насмарку, все, ради чего ты терпел лишения, сражался, убивал — все прахом. Не будет тебе места за столом павших, не будут о тебе слагать поминальную песню скальды. Словно одумавшись, в последний момент Тонгвар потянулся к мечу, но рука Ольгерда жестко перехватила его запястье, и матерый вояка ужаснулся услышанному.

— Нет, Улиссон, — на лице Ольгерда не дрогнул ни один мускул, — в чертогах Оллердана тебя не ждут, тебя ждет она, Ирглис! Напои ее вечно голодный рот своей кровью!

В глазах всех присутствующих в главном доме мужчин в этот момент мелькнула одна и та же мысль: нельзя так со своими. Даже Фарлан, нахмурясь, покачал головой, и только одно лицо выражало одобрение и глубочайшее удовлетворение. Отброшенная в угол, с разбитым затылком и локтями, Ирана не отрываясь смотрела на дергающееся в луже крови тело, и губы ее, змеясь в злой усмешке, шептали:

— Это только начало!

Глава 7

Чадящий свет факелов разрывал темноту пустого хольма дрожащими пятнами света. В дальнем конце зала младшей дружины виднелась лишь одинокая фигура сидящего на лавке Ольгерда. За пологом в отгороженном углу еле слышно напевала Ирана, и ее голос будил в голове юноши тревожные образы.

«Что со мной? — Сжав кулаки, Ольгерд вперился взглядом в свои руки. — Злой дух поработил мой разум? Или?.. Или я сам хотел этого? Я защитил то, что принадлежало мне, убил посягнувшего на мою женщину. Что в этом плохого?»

Его внутренний голос ответил с ноткой затаенного страха: «Ты не сражался с Тонгваром, это был не честный поединок. Ты попросту убил его! И там, на льду, ты не шел сражаться с тонграми. Ты шел убивать! Убивать для нее, для Ирглис!»

Взгляд Ольгерда упал на заживший рубец на внутренней стороне левой руки, все больше напоминавший вычерченную древнюю руну.

«Как она и сказала, — его лицо повернулась в сторону скрытой пологом Ираны, — это знак демона, и ты будешь вечно служить ему!»

Вспышка злости ударила в голову, бессознательная слепая волна яростного отторжения прошлась по телу, и Ольгерд вскочил, с грохотом отбрасывая лавку.

— Ольгерд Хендрикс никому не будет служить! — стиснув зубы, юноша буквально прорычал эти слова, и его взгляд прошелся по темным углам, словно желая увидеть белое женское лицо с ледяными глазами и бросить ему вызов.

В занавешенным углу разом затихло пение, но полог не дернулся. Ирана, благоразумно подавив любопытство, решила не лезть под горячую руку. Зато в этот момент бухнула входная дверь, и тихий темный зал вмиг заполнил гомон возбужденных голосов. Два десятка младшей дружины во главе с Фрикки Молотобойцем, ввалившись в дом, остановились на пороге под мрачным взглядом Ольгерда. Задние ряды, еще стоящие на морозе, недовольно напирали, но застывшего Молотобойца спихнуть с места было не просто, и вся ватага сгрудилась у входа, впуская в тепло клубящиеся пары холодного воздуха.

Не привыкший к речам Фрикки, выдохнув, все же решился.

— Оли! Мы все тут решили… — От волнения он запнулся, пытаясь выразить словами то, что так ясно горело в его голове, и, бросив в конце концов эти бесплодные попытки, выпалил: — В общем, Фарлан в главном доме остался разбираться со старшиной, а мы вот… Ты не думай чего, мы все за тебя!

И тут же вся стоящая за ним толпа загомонила вразнобой:

— Мы с тобой, Оли!

— Ну ты им показал!

— Да старики за челядь нас держат! То принеси, это подай!

— А как добычу делить, так наша доля в два раза меньше!

— Если что, Оли, мы все за тебя встанем!

— Пусть знают — мы сила!

— Они здесь за стенами грелись, когда мы тонгров одни громили!

Участь молодых в дружине Рорика, как и в любом Руголандском клане действительно была незавидной. Вся тяжелая работа доставалась им — вместе с насмешками и почти открытым пренебрежением старших. Молодежь всегда шла впереди, как на тропе, так и в бою. В любом сражении ветераны обычно стояли в последней шеренге, и это было правильно — финальная часть битвы самая опасная и непредсказуемая, требуется опыт, верный расчет и выдержка. Так диктовал здравый смысл, того требовала традиция Руголанда, но разве объяснишь это тем молодым парням, что погибли, так и не вкусивши, каково это — самим почувствовать себя старшими.

Та битва с тонграми, когда они бросились на превосходящего врага и погнали его, как стаю бродячих собак, словно вырастила у молодежи крылья. Тогда многие из них, вслед за Ольгердом сбрасывая доспехи и одежду, рубили неприятеля, как неуязвимые древние боги. Такое не забывается, такое очень хочется повторить еще раз. Это сражение на льду посреди белого безмолвия враз поменяло отношение к Ольгерду. Если раньше они смотрели на него как на чужака, да еще с привилегиями племянника конунга, то этот бой изменил все. Обнаженная по пояс фигура, в одиночку прорубающаяся сквозь строй врагов, — образ навсегда засел в памяти каждого из молодых бойцов. Такое не по силам смертному, такое может сотворить только любимец богов, и встать рядом с ним плечом к плечу — значит, приобщиться к его грядущим подвигам и великой славе. Сегодня в главном доме все только подтвердилось. Убить Тонгвара, одного из лучших бойцов, даже не вытащив меч, — это было нечто запредельное! И то, что Ольгерд — один из них, из младшей дружины, придавало событиям совершенно иное значение. Каждому из них в какой-то момент хотелось сделать нечто подобное, ответить на насмешки, на оскорбления, и когда нож полоснул по горлу Тонгвара, они почувствовали сопричастность, торжество и гордость за своего товарища.

Скуластое лицо Фрикки расплылось в радостной улыбке, и широко распахнутые глаза уставились на Ольгерда, мол, ты видел, мы все за тебя! Ты все сделал правильно, ответил старшине за нас за всех, и мы горло перегрызем любому, кто посмеет тебя тронуть!

Он обернулся назад и, возвышаясь над всеми, прокричал:

— Кто вел нас против тонгров?

— Ольгерд! — эхом прогремели ему в ответ два десятка разинутых ртов.

— Кто самый бесстрашный и непобедимый?

— Ольгерд! — еще громче и радостней пронеслось под сводами длинного дома

Никак не ожидавший поддержки, а уж всеобщего обожания — тем более, Ольгерд вдруг растерялся. Эти парни, еще совсем недавно косившиеся на него, как на чужака, теперь готовы были закрыть его собой. Почему? Он не мог ответить себе, но это было и не важно, главное — вот они, все здесь! Ольгерд даже не слышал, что они там орут, — для него гораздо важнее сейчас было то, что он не один, а значит, он не зло, не рука демона, а тот, чьи поступки принимаются сердцем таких же, как он. Лед, сковавший его душу после штурма Куйвасту, дал трещину и начал таять. Впервые за последние дни лицо Ольгерда смягчилось. Ничто ему сейчас не было так нужно, как поддержка и восхищение таких же, как он, парней.

В глазах появилась предательская влажность, и Ольгерд, резко шагнув вперед, обнял Фрикки.

— Спасибо, Фрик! Спасибо, ребята!

— Да чего там, — Фрикки шмыгнул носом. — Да мы ничего…

Ольгерд шел сквозь толпу парней, обнимая каждого. Ободряющие похлопывания по плечам сыпались со всех сторон, и он, обуреваемый нахлынувшими чувствами, вдруг остановился.

— Парни, слушайте меня! — Глаза Ольгерда блеснули ве́щей одержимостью. — Вместе мы сила, и я вам обещаю, мы еще завоюем такую славу, какой не ведали наши отцы, а Руголанд будет знать каждого из вас поименно и слагать о ваших подвигах такие висы, каких не удостаивался даже великий Хендрикс. Весь мир вздрогнет от грохота ваших мечей, и Оллердан почтет за честь видеть любого из вас за своим столом!

Слова падали в тишину, как тяжелые капли расплавленного свинца, заряжая убежденностью говорившего, и не было в этот миг в длинном доме человека, который бы усомнился в том, что так будет. Раскрыв рты, младшая дружина слушала своего нового, в одночасье родившегося вождя и верила каждому его слову.

Восторженный рев встретил окончание речи Ольгерда, и тот, раскрасневшийся от возбуждения, впитывал людское сиюминутное обожание. Все сомнения и душевные муки пропали, как не бывало, — сейчас он сам верил в то, что говорил, и сила, наполняющая его, больше не казалась ему демонической и враждебной.

Молодежь горланила так, будто завоеванный мир уже лежал у их ног, и неудивительно, что никто не заметил, как вошел Фарлан. Прислонившись к косяку, он пару минут удивленно наблюдал за царящим безумием и, наконец решив, что с него хватит, рявкнул:

— Чего разорались, галчата!

Мгновенно наступившая тишина показала, что на словах потрясти весь остальной мир гораздо легче, чем выполнить только что данное обещание. Пойти против старших — это настоящий бунт, дело немыслимое. Одно дело — кричать вместе со всеми, и совсем другое — вот так, глядя глаза в глаза.

Фарлан прошел сквозь расступающийся строй, и его жесткий взгляд не нашел глаз, решившихся бросить вызов. Подойдя к своему воспитаннику, Черный, к своему удивлению, отметил его посвежевший вид и исчезнувшую с лица печать глубокого потрясения. Еще раз пройдясь суровым взглядом по столпившимся вокруг парням, он вдруг улыбнулся:

— Ветераны претензий к тебе не имеют, Оли. Мы поговорили с ребятами, и они признали, что были неправы. Они погорячились, мы ответили. Чего не бывает! Решили — поединок был честный! А то, что Тонгвар умер без меча в руке… Так что ж, на все воля бессмертных богов! Значит, не заслужил он места за столом Оллердана!

Настоящий рев восторга и облегчения заглушил последние слова:

— Фарлан!

— Ольгерд!

Понимающе хмыкнув, Черный взглянул прямо в глаза Ольгерда, словно повторяя ему не раз уже сказанное: помни, что бы ни случилось, я всегда прикрою твою спину!

* * *

Задернув за собой полог, Ольгерд остановился на самом краю личного закутка, отрезанного от общего дома. Пошатываясь, он попытался стянуть с себя сапог, и голове сразу же замутилось, а расстеленная на полу медвежья шкура закачалась вместе с крохотным огоньком свечи в дальнем углу. Вспомнилось, как после слов Фарлана откуда-то появился бочонок с пивом и все радостно восприняли его как еще одну победу, ведь никогда раньше старшие не позволили бы увести у себя из-под носа целый бочонок. Как потом наполняли братину и пускали ее по кругу, как что-то кричали, перебивая друг друга, весело ржали и снова пили.

Икнув, Ольгерд поднял голову, и пляшущее пятно света поплыло вверх, осветив бледное лицо Ираны и ее огромные немигающие глаза.

— Ты чего? — Вздрогнув, парень тряхнул ногой, освобождаясь от второго сапога.

Ирана продолжала не отрываясь смотреть на него. Широкая белая рубаха топорщилась балахоном, скрывая очертания тела, тонкие обнаженные руки сжимали огарок свечи.

— Ты чего? — еще раз зачем-то повторил Ольгерд, уставившись на длинные распущенные волосы, спадающие до самого пояса.

Не отвечая, Ирана присела и поставила свечу в деревянную плошку. Натянувшееся тонкое полотно вычертило рельефную линию бедер, обозначив обнаженное тело, спрятанное под тканью.

Зажмурившись, Ольгерд отогнал скользнувшую мысль. Это была его женщина, его собственность, с которой он спал бок о бок вот уже пять дней, и ни разу ему даже в голову не пришло овладеть ею. Слишком многое видел он в ее глазах. Иногда, глядя на нее, Ольгерд задавался вопросом: зачем он вообще ее взял и что теперь с ней делать? Не то чтобы он совсем охладел к ней, и она его не возбуждала, нет — просто он не мог смотреть ей в глаза. Всякий раз, как он натыкался на ее взгляд, у него появлялись мучительные видения — ярость, кровь, огонь и ледяной лик с безжалостным взором.

Ступив на ворс шкуры, Ольгерд отстегнул пояс с мечом, и тот с мягким стуком упал на ложе. Не зная, как вести себя дальше, он остановился и прошептал:

— Что ты делаешь?

Хмельная вялость стремительно исчезала, надрывно забухало в груди сердце. Вместо ответа Ирана поднялась, оставив желтый огонек у себя за спиной, и одним движением стянула с себя рубаху. Взметнулось черное облако потревоженных волос, и отброшенная одежда приземлилась на пол белым островком. Упругие холмики груди ощетинились затвердевшими сосками и, вскинув голову, девушка отдернула руки, рванувшиеся было прикрыть темный треугольник внизу живота.

— Ирана! — Сорвавшийся голос предательски выдал нарастающее возбуждение.

Взлетели вверх длинные ресницы, огромные глаза стрельнули вызовом, и Ирана опустилась на ложе. Вытянувшись на спине, она раздвинула ноги.

— Возьми меня! — Взгляд темных, как омут, глаз пронзил юношу. — Возьми меня! Я хочу быть твоей!

Ольгерд вздрогнул, прошелестевший голос принес ему совсем другой смысл: «Ты мой! Тебе не спрятаться от меня!» В глубине сознания промелькнул безжалостный голубой лед и белая бесстрастная маска. Парень яростно сжал веки, пытаясь избавиться от вспыхнувшего видения, а открыв глаза, увидел протянутую руку Ираны и услышал мягкий грудной голос:

— Иди ко мне!

Сжав тонкие длинные пальцы, Ольгерд услышал стук ее сердца и ощутил зовущее желание.

— Иди ко мне! — позвала его девушка, и в черных глазах вспыхнуло отраженное пламя свечи.

Завороженный, он потянулся к приоткрытым губам и вдруг вздрогнул, столкнувшись взглядом с льдинками голубых зрачков на неживом белом лице. В один миг исчезли бревенчатые стены, медвежья шкура и огонек свечи, осталось только обнаженное тело на появившемся из ниоткуда белом искрящемся снегу и неестественно алые губы, шепчущие:

— Не бойся меня!

Рванув ворот рубахи, Ольгерд прохрипел, теряя голос:

— Я никого не боюсь!

В ответ лишь вспыхнули голубые глаза, и изящные, но сильные руки притянули голову юноши.

— Ты мой! — В женском голосе прозвучало едва сдерживаемое нетерпение, и прямо в глаза Ольгерда уставились ледяные зрачки.

«Ты мой, ты мой, ты мой!» — застучало в висках, и Ольгерд почти прорычал:

— Не-е-ет!

Вслед за возбуждением по венам прокатилась закипающая ярость. Остро захотелось причинить девушке боль, увидеть в этих холодных бесчувственных глазах страх. Он навалился на нее всей тяжестью, лихорадочно стягивая с себя штаны и не понимая уже, чего сейчас в нем больше — злости или вожделения.

Женское тело вздрогнуло и изогнулось от его первого толчка, а он, словно желая избавиться от стоящего в ушах голоса, вбивал и вбивал свою плоть с каждым разом все яростнее и ожесточеннее. Желание причинить ей боль заглушало все, а девушка будто наслаждалась его неистовством.

Лед ее глаз полыхнул голубым огнем:

— Ты мой!

— Не-е-ет! — прохрипел Ольгерд, а длинные когти впились в спину, раздирая кожу.

— Ты мой!

— Не-е-ет! — Его пальцы с силой сдавили ненавистную белую шею, а ее алые губы, не шевелясь, выдохнули, как стон:

— Мо-о-ой!

Под этот стон по телу Ольгерда прокатилась волна оргазма. Парализующий спазм словно сорвал занавес наваждения, и, очнувшись, Ольгерд ужаснулся тому, что делает. Отшатнувшись, он отпустил горло Ираны, и та, жадно глотая распахнутым ртом воздух, схватилась за шею.

Не в силах объяснить свой поступок, парень вскочил и, подобрав одежду рванулся к выходу, но голос Ираны догнал его:

— Не уходи! Я знаю, Ирглис не отпускает тебя, но тебе не нужно ее бояться.

Остановившись у полога, Ольгерд резко обернулся:

— Я никого не…

Не дав ему закончить, Ирана поднесла указательный палец к губам:

— Я знаю! Просто попробуй принять ее, и она даст тебе то, что ты больше всего желаешь. Она поможет тебе отомстить!

Глава 8

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Лагерь императорской армии под стенами Ура

Тяжелый взгляд уперся в грязное пятно на подволоке и бездумно замер на его бесформенных обводах. В голубых, чуть навыкате глазах отразилась безысходная тоска и отчаяние. «Вот до чего я докатился, — Василий преисполнился жалостью к самому себе. — Я, император половины мира, вынужден влачить столь жалкое существование!»

В этот момент он не актерствовал, а искренне жалел себя. Живущий сиюминутными порывами, Василий не выносил затяжного напряжения — оно выводило его из себя. Если задача не решалась быстро, если дело требовало времени, а еще хуже — приложения усилий, то он не просто терял к нему интерес — оно вгоняло его в настоящий ступор.

Прошло всего несколько дней с того момента, как они с сестрой оставили императорский лагерь и перебрались сюда, в расположение диких легионов. Первая эмоциональная речь, звон золотых монет и восторженный солдатский рев — все это осталось в прошлом, сменившись рутинными переговорами с варварскими вождями, торгующимися из-за каждой мелочи. Было невыносимо видеть, как унижалась сестра, разговаривая с ними как с равными, а это сволочье, это дикое быдло настолько обнаглело, что уже не падало ниц, обращаясь к нему, императору, а всего лишь кланялось, бросая наглые, любопытные взгляды. Варвары тянули из них золото, находя тысячи дурацких отговорок, когда речь заходила о штурме мятежной части лагеря. Это бесконечное переливание из пустого в порожнее и полная бесперспективность их нынешнего положения повергли Василия в глубокую апатию. Все, о чем он мог думать сейчас, выражалось одной фразой: «Ненавижу их всех! Жалких мерзких людишек, думающих лишь о своей мошне и неспособных понять моего высокого предназначения!»

— Василий!

Голос сестры заставил его оторваться от созерцания пятна и обратить внимание на сидящего напротив Сцинариона.

— Ты слышишь, о чем говорит Варсаний? — В тоне августы мелькнуло злое раздражение. Последние дни дались ей нелегко. Убедить даже своих легатов поддержать Василия было непросто, а дикари так вообще не желали разговаривать с женщиной. От брата помощи было не дождаться — он только все портил своей хандрой и капризами. Всю тяжесть переговоров ей приходилось тащить на себе, и тут, как бы Зоя ни относилась к Варсанию, она должна была признать — без его помощи все ее замыслы рухнули бы в первый же день.

Сейчас глава имперской канцелярии излагал свой план по выходу из положения, и хотя Зоя сразу поняла, в какое дерьмо втягивает их Варсаний, ей приходилось слушать, поскольку альтернативу она действительно не видела. Голова была абсолютно пуста, не считая понимания, что с противоположной стороной необходимо договариваться, пока на руках есть еще хоть какие-то козыри.

Одергивая брата, Зоя совершенно не надеялась услышать от него что-нибудь путное — просто она была раздражена и на кого-то это все надо было выплеснуть.

— Так что, так и будешь молчать и пялиться на потолок, как идиот⁈ — сестра повысила голос, и Василий, обиженно поджав губы, прогундел:

— Я не расслышал, о чем ты говорил, Варсаний.

Скрыв за маской понимания усмешку, Великий логофет чуть склонил голову.

— Конечно, мой император! На первый взгляд, суть моего предложения покажется вам неприемлемой, я сам не сразу смог согласиться с собой, но… — Сцинарион выразительно развел руками. — Другого выхода я не вижу.

По лицу Василия пробежала волна нетерпения.

— Не тяни, Варсаний! О чем ты?

Бросив короткий взгляд на августу, логофет начал повторять то, что уже изложил минуту назад:

— Совершенно очевидно, на данном этапе договориться с противоположной стороной практически невозможно, но и решить конфликт силовым путем мы тоже не можем. Выбить два железных легиона, окопавшихся в лагере, нереально — по крайней мере, с нашими силами.

Угрюмо молчавший Василий неожиданно раздраженно взорвался:

— Нереально! Нереально! Я устал слышать это! Меня окружают одни трусы! Четыре легиона против двух, а вам все мало! У нас есть золото, возьмите! Заплатите вождям варварской конницы и бросьте ее тоже в бой!

Зоя посмотрела на брата с жалостью, а Сцинарион, терпеливо переждав вспышку гнева, мягко продолжил:

— Варвары ненадежны. Золото они, конечно, возьмут, но на убой не пойдут. Пространство ограничено, нам негде использовать численное превосходство, а на том узком пятачке между рекой и скалами железные легионы перемелют и десятикратно превосходящие силы.

Василий затих, а в голосе Варсания послышалась убеждающая сила:

— Мой император, поймите, наши преимущества тают с каждым днем. На дикарей нельзя положиться. Сегодня они за вас, а что будет завтра, когда они вытянут из казны все золото? Потом, уже три дня, как вся армия в постоянной боевой готовности. Для имперских легионеров это не проблема, а вот варвары могут не выдержать напряжения, и как только они расслабятся, наши противники ударят. Боюсь, тогда нам уже не устоять.

Не совладав с собой, Зоя зло прервала логофета:

— Хватит уже нас пугать! Давай, излагай свой поганый план.

Подняв взгляд, Варсаний позволил себе улыбку.

— У Иоанна и Навруса тоже полно неразрешимых проблем, и я думаю, они готовы к переговорам — нужны только такие условия, при которых обе стороны сохранили бы лицо, не потеряв завоеванных позиций. Я долго ломал голову над тем, как этого достигнуть, и пришел только к одному неутешительному выводу. — Тут он тяжело вздохнул, показывая, как нелегко произнести ему эти слова, и продолжил: — На данном этапе есть только один выход из создавшегося положения — отказаться от титула императора. Как вам, мой господин, так и Иоанну.

— Что⁈ — Руки Василия непроизвольно потянулись к горлу логофета. — Да как ты смеешь даже произносить такое⁈

Выдержав бешеный взгляд непризнанного базилевса, Сцинарион внимательно посмотрел на его сестру:

— Как я уже сказал, на данном этапе, — он сделал ударение на этих словах, — на данном этапе отказ от титула позволит выиграть время, а там кто знает, как все повернется.

Зло прищурившись, Зоя уставилась в лицо логофета:

— Если Иоанн тоже откажется, тогда кто будет императором и какую роль в этом спектакле ты отводишь нам?

Она ни секунды не сомневалась, какое имя назовет Сцинарион, но ей очень хотелось посмотреть, как этот скользкий тип его произнесет. Ведь как бы он ни маскировался, за какими бы завесами ни прятался, всем и каждому станет ясно, чьи интересы он здесь представляет.

Пауза затягивалась, и, глядя на кукольное личико августы, Варсаний в который уже раз задавал себе один и тот же вопрос: «Нужно ли это делать сейчас? Пришло ли время? Назвав имя, я полностью потеряю влияние на эту пару, и они будут видеть во мне только врага. С должностью Великого логофета империи тоже придется распрощаться, но, с другой стороны, о какой империи можно говорить сейчас, когда мы все балансируем на краю гибели?»

Он очень не любил играть в открытую, его настоящая гениальность проявлялась в тайных многоходовых комбинациях, где противник мог осознать, кто же его настоящий враг, лишь в последний момент, когда уже ничего нельзя исправить. Но все это в прошлом, а сегодня не допустить столкновения и победы одной из сторон было важнее всего. Не допустить любой ценой.

«Любой ценой, — повторил он про себя, — даже если после этого меня вовсе выведут из игры».

Решившись, Варсаний ответил августе мягкой отеческой улыбкой и произнес:

— Петр! Я предлагаю избрать императором малолетнего сына Феодоры.

Открывший рот Василий не смог издать ни звука, а лишь глотал воздух от перехватившего дыхание приступа ярости.

— Ты хочешь назвать императором ублюдка уличной шлюхи? Ты спятил⁈ Да я лучше сдохну, чем позволю ему занять мой трон! Да за такие слова тебя…

Варсаний, изображая смирение, терпел льющийся на него поток брани, а обращенная к брату торжествующая улыбка Зои словно говорила: «Ну что, убедился? А ведь я предупреждала — Варсаний прихвостень Феодоры! Он наш враг! Хитрый коварный враг!»

Она улыбалась, потому что вдруг поняла — план не так уж и плох. В голове выстроилась четкая линия будущей стратегии. Назовем базилевсом Петра — и что? Всего лишь тактическое отступление. Пока большая часть армии и казна в их руках, это совершенно не важно. Армия должна увидеть нового императора и присягнуть ему, но Петр и Феодора в Царском Городе, а войска здесь, под стенами Ура. Феодора не рискнет ехать с малолетним сыном сюда — слишком опасно, а без присяги вся затея — пустая формальность. Им остается только не допустить, чтобы армия вернулась в Царский Город. Значит, надо продолжить осаду, взять Ур и двигаться дальше на Сардогад, а там, глядишь, и с Иоанном случится что-нибудь нехорошее: попадет под случайную стрелу или съест что-нибудь несвежее, и тогда вообще не о чем будет беспокоиться.

Василий все не утихал, продолжая осыпать Варсания оскорблениями, и Зоя, решив, что пора заканчивать эту комедию, попросту рявкнула на брата:

— Все, хватит! Заткнись! — Ее жесткий требовательный взгляд резанул по Василию, заставляя того умолкнуть.

Добившись тишины, она обернулась к Варсанию.

— Я считаю план вполне приемлемым. — Не глядя, лишь подняв перед лицом брата растопыренную ладонь, она остановила его попытку вновь поднять крик. — Да, мы согласны в принципе и готовы обсудить детали с Иоанном, но вопрос все же у меня есть. Как мы дадим им об этом знать? Если предложение будет исходить с нашей стороны, то не воспримут ли они его как нашу слабость? Как возможность решить все проблемы одним стремительным ударом? Ты понимаешь, о чем я? Не подтолкнем ли мы их своей мирной инициативой к решительным действиям?

Ничуть не изменившись в лице, Варсаний в глубине души все же выдохнул с облегчением. Хищная рыба заглотила предложенную наживку, теперь осталось дождаться, когда она обессилит, вымотавшись в бесплодных попытках сорваться с крючка. Борьба, без сомнений, предстоит долгая, и то, что спросила сейчас Зоя, лишний раз это доказывало. Он мысленно поаплодировал умению августы разглядеть подводные камни в бурном потоке, и ответил на впившийся ему в лицо взгляд:

— Такая опасность существует, но вот что приходит мне в голову. В Ибере я слышал такую историю. В период засухи все звери без страха приходят к обмелевшей реке. Косули пьют рядом с пантерами, зайцы по соседству с волками, и над всей мирной идиллией царит негласное правило: у водопоя нет места охоте, нет хищников и их жертв — только животные, объеденные общей бедой.

Гримаса раздраженного непонимания промелькнула на лице Зои, и Сцинарион, едва заметно улыбнувшись, пояснил:

— Воспользуемся звериным опытом для того, чтобы поселить в головах наших противников мысль о переговорах.

Глава 9

Река несла свои мутные коричневые воды вдоль лагеря имперской армии, и на всем протяжении от берега к палаткам и обратно постоянно сновали люди с деревянными ведрами и кожаными бурдюками. Каким бы напряжением не были наполнены последние дни, это хаотичное движение нисколько не ослабевало, единственное отличие, что появилось за период смуты, — незримая линия, разделяющая берег между периметром железных легионов и всем остальным лагерем. Эту линию по негласному правилу пересекать было нежелательно, а в остальном река оставалась нейтральной зоной, где люди на время забывали о том, кто свой, а кто чужой.

Никос Бенарий, как обычно тихо ворча нелестные слова в адрес своего господина, осторожно спускался к воде, пробираясь среди валунов и острых камней.

— Если ты стратилат армии, так что, можно старого больного человека гонять за водой? Вон какие здоровенные лбы за мной тащатся — могли бы и без меня справиться!

Два легионера, пропуская брюзжание старика мимо ушей, шагали за ним следом, совершенно не собираясь ему помогать. В этом отчасти была вина и самого Никоса, с чем он никак не мог смириться. Сегодня утром, пытаясь отвертеться от ежедневного похода за водой, он явственно намекнул Наврусу, что опасно посылать старого беспомощного человека на берег, заполненный вооруженными дикарями, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Намек был достаточно прозрачен, чтобы Фесалиец прозрел и сказал что-нибудь вроде: «Конечно, незачем тебе, Никос, надрываться, пусть кто-нибудь из этих слоняющихся без дела вояк принесет воды вместо тебя». Но нет, он же самый хитрый…

Никос вспомнил довольную рожу Навруса, вызвавшего стражу и приказавшего выделить ему, Бенарию, сопровождение. Его губы, растянувшиеся в ехидной усмешке: «Ну что, старый хрыч, получил что хотел, в следующий раз не будешь строить тут самого хитрожопого, ведь мы оба знаем, что этот титул по праву принадлежит мне».

Зачерпнув воды, Никос распрямил спину и тяжело вздохнул. В этот момент он отчетливо ощутил на себе чей-то взгляд.

— Занятно, — пробормотав, он огляделся и у той самой невидимой линии, разделяющей берег реки, увидел стоящего молодого человека, которого хорошо знал в лицо. Секретарь и ближайший помощник главы имперской канцелярии смотрел прямо на него, без слов давая понять, что хочет поговорить.

Поставив ведро обратно на камень, Бенарий подал охране знак оставаться на месте, а сам словно нехотя двинулся к границе. Не дойдя полушага, как будто между ними действительно пролегла незримая стена, Никос поднял прищуренный взгляд.

— Молодой человек имеет что сказать, или так?

Широко улыбнувшись, секретарь Варсания принял предложенную манеру разговора.

— Скорее-таки да, чем нет. Ведь такой известный человек, как Никос Бенарий, не откажет в совете юности, еще не знакомой с истинной мудростью.

— Эх, молодой человек, — Никос покачал головой, — лесть — это тонкий инструмент. На нем надо играть, как на арфе, с душей, а вы что делаете! Вы грохочете, будто отбиваете марш на барабане!

Спрятав за наигранным смущением улыбку, посланник Сцинариона не растерялся:

— И минуты ведь не прошло, а вы уже одарили меня перлами искрометной мысли. Значит, я пришел за советом к правильному человеку.

— Какой же совет тебе нужен? — Взгляд старого евнуха продолжал ощупывать собеседника. — Если что делать с обрюхаченной девкой, то с этим ты явно не по адресу.

В глазах молодого мужчины вспыхнула и погасла веселая искра.

— Ну что вы! Разве стал бы я отрывать такого человека от дел ради пустяков. Мысли, что тревожат меня, вот об этом, — он обвел рукой два разделенных лагеря. — К чему мы идем? Неужели опять к ужасам гражданской войны?

— Так об этом ты бы хозяина своего спросил. — Никос скептически хмыкнул. — Он-то тебе уж точно растолкует лучше, чем я.

— Что вы! — секретарь канцелярии изобразил искреннее смущение. — Господин логофет очень занят, и он витает на такой высоте, что я не могу докучать ему своими мыслями. Другое дело — вы, умнейший и опытнейший человек, стоящий на одной со мной ступени. Вы наверняка смогли бы оценить пришедшую мне в голову мысль.

Никос уже догадался, чьи слова и кому хотят через него передать. Еще больше заинтриговала такая замысловатая форма изложения, поэтому он подтолкнул замявшегося было посланника:

— Ну и что за мысль?

Лицо молодого человека в одно мгновение изменилось: пропало ироничное выражение, а в правильных чертах проявилась волевая жесткость.

— Вот если бы два наших императора одновременно отказались от своих прав на престол и передали бы их Петру, малолетнему сыну Феодоры, то все бы тогда только выиграли. Ребенок править еще не в состоянии, а значит, Василий и Иоанн собрали бы регентский совет и управляли бы государством от его имени. Никакой гражданской войны, и все вопросы можно решить мирно за столом переговоров. Чем плохо?

В раздумье покачав головой, Никос смог лишь ошарашенно прошептать про себя:

— Эка ты загнул, парень!

Еще постояв с минуту, размышляя над ответом, он вдруг разозлился. Какого черта, он тут голову ломает, будто действительно его спрашивают! От него что требуется? Передать. Так он передаст — и все, отвалите!

Чтобы в запале не выпалить это вслух, он бросил на секретаря логофета осуждающий взгляд:

— Молодой человек, не о том ты думаешь! Такие мысли сделают тебе больно и не принесут никакого достатка. Давай-ка оставим эти заботы нашим господам, для того небеса и позволили им подняться так высоко.

Посчитав, что намекнул достаточно прозрачно, Бенарий развернулся и поплелся к оставленному ведру.

* * *

— Нет, нет и нет! — яростно жестикулируя, Наврус резал слово за словом. — Это ловушка! Мы от этого ничего не выиграем! — Он остановился и попытался подцепить носком соскользнувшую туфлю. — Все что нам надо — подождать еще два-три дня. — Затея с туфлей его отвлекла, и, справившись, он продолжил уже более спокойно. — Донесения с той стороны показывают, что дела у нашей парочки идут, мягко говоря, неважно. Скоро их некому будет защищать! Еще несколько дней, и варварам эта заваруха надоест настолько, что они попросту разойдутся по своим палаткам. Хватит двух когорт, чтобы разогнать остальных и покончить с Василием!

Свидетелями его эмоциональной речи были только Иоанн и Прокопий, сидевшие здесь же, в императорском шатре, и наблюдавшие как за хождением Навруса, так и за его борьбой со спадавшей туфлей. То, как восприняли новость эти двое, и спровоцировало Навруса на столь бурную реакцию. По его мнению, они поддались на хорошо спланированную провокацию.

— Поймите! — Фесалиец сконцентрировал усилия на Иоанне. — Не раздавить гадину сейчас, когда у нас есть для этого силы, — значит, позволить ей собраться и ужалить в тот момент, когда мы не будем готовы.

— Согласен, все верно, — Иоанн задумчиво взглянул на стратилата, — но где гарантии, что все пройдет так гладко?

Не утерпев, вставил свое слово и Прокопий:

— Кстати, я в этом совсем не уверен.

Подавив поток отборной брани, уже готовый сорваться с языка, Наврус глубоко вздохнул и, превозмогая себя, постарался проявить предельную вежливость:

— Вы, уважаемый патрикий, не уверены, потому что абсолютно ничего не понимаете в военном деле.

Все-таки уязвив оппонента, он почувствовал себя лучше, но Прокопий не собирался сдаваться:

— Бесспорно, наш уважаемый стратилат разбирается в войне, но в политике, сразу видно, он совсем не силен. Варваров, возможно вы опрокинете, но Василий и Зоя непременно сбегут, а это будет означать начало новой гражданской войны.

Спокойно-уничижительный тон патрикия взбесил Навруса, и только присутствие Иоанна не позволило разговору сместиться в плоскость взаимных оскорблений. Выждав паузу и позволив улечься раздражению, стратилат презрительно надул губы:

— Какой войны⁈ Для войны нужна армия, а вся армия останется здесь, в полном нашем распоряжении!

— Армия найдется, если есть знамя и деньги. — Прокопий тоже начал заводиться. — Многие посчитают Василия законным наследником, а золота в Царском Городе хватит на десять армий.

Наврус отмахнулся:

— О чем вы? Столица в руках Феодоры, а она ненавидит Василия и Зою не меньше, чем они ее.

Поднявшись, Иоанн решил, что пора сказать свое слово:

— Она ненавидит, пока считает их главной опасностью, но что помешает ей забыть о прошлых обидах и объединиться с врагами, если основная угроза для нее и ее детей будет исходить от нас? А Трибунал, церковь, орден? Еще не известно, на чью сторону они встанут в таком случае.

— Вот именно! — Прокопий тоже вскочил. — Этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах! Время на нашей стороне! Пока армия не присягнула новому императору, все наши договоренности — лишь кулуарная сделка и большого значения не имеют. Пусть наши враги почувствуют себя в безопасности, а вы, Наврус, пока приберете всю армию к своим рукам. Тут ваш главный гений, и это будет оспаривать только полный глупец.

Сделав подобный реверанс в сторону Фесалийца, Прокопий чуть склонил голову, как бы говоря: «Поспорили, погорячились, бывает, но мы же на одной стороне». Наврус быстро закипал, но и зла долго не держал, особенно, когда признавали его таланты. Он все еще был уверен в правильности своего выбора, но сомнения уже были посеяны. Союз Феодоры с ее приемными детьми был смертельно опасен, а полных гарантий, что Василий с Зоей не ускользнут из лагеря, он дать не мог.

Перебрав возможные последствия уже в новом свете, стратилат вдруг пришел к совершенно неожиданному выводу. Наибольшую выгоду от плана Варсания получали два человека: императрица Феодора и, как ни странно, он, Наврус Фесалиец. Его хитрый взгляд скользнул по лицам Иоанна и Прокопия: ведь пока длится вся эта чехарда, он будет нужен этим двоим гораздо больше, чем они ему.

По-настоящему осознав возможные преимущества, Наврус глубокомысленно изрек:

— Пожалуй, нам всем надо еще подумать.

После этого воцарилась настороженная тишина, в которой каждый из присутствующих размышлял о своем, и Иоанн, до сих пор полностью не осознавший стремительные изменения в своей жизни, вдруг поймал себя на мысли, что он был бы совсем не против передать в достойные руки столь тягостное бремя, как императорская власть.

Глава 10

Висящий на дыбе человек захрипел, и безвольно открывшийся рот пустил кровавую слюну. Захрустели вывернутые суставы, в нос ударила вонь паленой плоти. Исидор Феоклист махнул рукой, останавливая экзекутора, и, поднявшись с кресла, подошел к подследственному.

— Так что же все-таки случилось в ту ночь, когда вы встретили ведьму? — Взгляд прокуратора жадно впился в переполненные болью глаза. Этот момент всегда отзывался в нем волной почти сексуального возбуждения. — Скажи мне, и твои мучения закончатся. Ты вновь вернешься к своим друзьям, к своей семье, а Иоанн… Ну сам подумай, что будет цезарю за такую шалость? Да ничего не будет! Пожурят и простят, а вот ты умрешь в мучениях! Ради чего?

В этот момент прокуратор врал: страдальца в любом случае ждала смерть. На миг вспомнилось, как сегодня утром ему донесли, что один из конюхов Иоанна крутится у торговых лавок, и спонтанное решение, принятое в тот момент. Вот он — шанс узнать правду про посланницу братства. Все предыдущие попытки получить официально разрешение на допрос если не цезаря, то хотя бы его людей окончились неудачей, и вот сейчас представился подходящий случай. Выкрасть и тайно допросить этого человека. Когда вокруг царит такая неразбериха, никто не будет искать какого-то конюха и предъявлять претензии! Во всяком случае, не сразу. А потом… Потом еще неизвестно, кто кого будет обвинять.

Парня, трущегося у мясных рядов, взяли быстро и тихо, никто даже внимания не обратил. И вот он здесь, висит на дыбе весь в собственной блевотине и крови.

Исидор поморщился.

— Так что, мне приказать продолжать?

— Подождите, — прошептали разбитые губы истязуемого, — я скажу.

— Ну! — Исидор приблизился почти вплотную к обезображенному лицу.

— Ведьма не сгорела, ее… — Парень закашлялся, сплевывая пошедшую горлом кровь, и мгновенно вставший в стойку прокуратор, бросил быстрый взгляд на палача — опустите его.

Закрутилось колесо дыбы, заскрипели отпускаемые ремни, и, не в силах устоять на ногах, измученный человек рухнул на грязную склизкую землю.

Отойдя на шаг, дабы не испачкать безукоризненно чистые сандалии, Исидор подождал, пока подследственный придет в себя.

— Итак, ведьма не сгорела, а ее…?

— Ее подменили. — Тяжело дыша, парень приподнялся и затравленно огляделся.

— Кто? Ты сам видел? Где она сейчас? — Ощущая близость невероятной удачи, прокуратор забросал его вопросами.

— Да, я видел. Случайно! Цезарь, Лу́ка Велий и патрикий. — Начав говорить, молодой конюх совсем сломался, и его уже не надо было постегивать. — Они вывели ведьму, а в палатке сгорел труп неизвестной женщины.

Пораженный услышанным, Исидор Феоклист прошептал, не в силах поверить:

— Цезарь Иоанн в сговоре с ведьмой, с братством! — Подумав еще, он отрицательно мотнул головой: — Нет, скорее, она околдовала его, позволив демонам Ариана овладеть чистой душой. — Проговорив это вслух, Исидор вдруг осознал размер и непоправимость катастрофы: сегодня Иоанн уже не цезарь далекой провинции — он без пяти минут император. Одержимый демоном император!

Вселенская беда, в один миг открывшаяся ему, настолько поглотила прокуратора, что позабыв обо всем, он нервно заходил по палатке, заламывая руки и кусая губы.

«Что же делать? Отправить гонца в Священную комиссию? Две недели туда, столько же обратно: когда придет помощь, может быть уже поздно — вся армия будет в распоряжении демона. А если там мне не поверят? — Он ужаснулся представленной картине. — Ариан поглотит мир! Погибнет империя, церковь, слово божие!»

Вспыхнувший фанатичным безумием взгляд заметался по темным углам, словно ища ответы. Что же делать? Он здесь совсем один! Один на один с демоном. Он вскинул глаза к выставленному под сводом огненному трилистнику.

— Господи, надоумь меня! — Ноги прокуратора подогнулись, и он пал на колени, яростно повторяя: — Надоумь меня, господи, надоумь, как одолеть врага рода человеческого, как уберечь церковь твою от огня его окаянного!

Молясь и взывая к Огнерожденному, Исидор мысленно пересчитывал свои силы: десяток рыцарей Ордена, полсотни слуг Трибунала. Капля в море! Даже если воззвать к ним и обличить демона, не одолеть нам слуг его, ибо их у него легион.

Вскочив, он вновь заметался, охваченный крайним возбуждением.

— Подскажи мне, господи! Не пожалею ни крови своей, ни жизни, лишь бы остановить демона! Душу свою бессмертную готов… — Исидор вдруг остановился, пораженный чуть не вырвавшимися словами: «Испытывает меня, лукавый!». Подозревающе-испуганный взгляд уставился в темный угол, словно боясь увидеть там рогатый облик Ариана. Минутное затишье позволило прокуратору успокоиться, и в памяти вдруг всплыла почти забытая история. Настолько явственно, что Исидор застыл, пораженный догадкой. Нет, это не демон соблазняет его, это Огнерожденный подсказывает, какую жертву он должен принести во имя спасения его.

— Душу! Я должен погубить свою душу! — почти прокричал он вслух, так что не только экзекутор, но даже изувеченный пленник вздрогнул и отшатнулся. Исидор этого не заметил: в его воспаленном мозгу прокручивались картинки прошлого. Он еще совсем молодой слуга Трибунала громит вместе с рыцарями Ордена секту адептов Мардука. Жилистый бородатый сектант привязан к столбу над охапкой дров. Он, Исидор, с факелом в руке срывает амулет с груди грешника, а тот, усмехнувшись, кривит разбитые губы:

— Попробуй, попенок, тебе понравится!

Почему он не бросил тогда эту бесовскую поделку в костер, Исидор и по сей день не мог ответить даже самому себе. Ведь он же не знал, что это за амулет и что в нем, но зато он слышал о Детях Странника, и когда позже, открыв медальон, увидел серо-зеленый порошок, то был абсолютно уверен — это именно оно.

И теперь уже немолодой прокуратор Трибунала Исидор Феоклист осознал божий замысел.

— Вот почему! Вот зачем я сохранил это дьявольское оружие! — прошептали его пересохшие губы. — Оно поможет мне остановить демона!

Прошагав к выходу, прокуратор на ходу указал взглядом на лежащего пленника:

— Этого подлатать и стеречь как зеницу ока. Отдадите только в руки вновь прибывшего прокуратора — он понадобится как свидетель.

Не шибко развитый интеллект экзекутора из всего сказанного смог понять только слово «стеречь» и вполне этим удовольствовался. Почему и откуда возьмется новый прокуратор, его совершенно не заинтересовало.

Вылетев из допросной, Исидор помчался к своей палатке, чуть не сшибая горящие вдоль дороги факелы. Дрожащие от нервного возбуждения руки лишь с третьего раза запалили свечу, и трепещущее пламя осветило заострившееся лицо и безумно выпученные глаза.

Нетерпеливо открыв тайник, прокуратор выгреб из него все содержимое и, отыскав сектантский амулет, щелкнул потайным замком. На самом дне серебряного медальона заискрились серо-зеленые кристаллики.

— Во славу твою му́ку принимаю! — Одержимый взгляд нашел огненный трилистник в углу шатра. — Спаси и сохрани душу мою! — С этими словами он высыпал содержимое в рот и замер в ожидании. Несколько секунд прошли как вечность, и Исидор уже успел подумать, что ошибся, когда адская боль скрутила его пополам.

* * *

Иоанн внимательно посмотрел на сидящую на постели Зару.

— Ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу. — Она игриво похлопала открытой ладошкой по шелковой простыне. — Иди сюда!

Покачав головой, цезарь все-таки не смог сдержать улыбку:

— Подожди, я не об этом. Сейчас меня больше интересует, что думает твой хозяин о ситуации, в которой мы оказались?

Игривое выражение тут же слетело с лица девушки, и в глазах сверкнул вызов:

— У меня нет хозяев! Ни Эрторий, ни ты мне не хозяева! Не забывай!

Иоанн отвел взгляд — ссориться не хотелось. Те отношения, что установились между ними, могли вполне его устраивать, если бы не растущее с каждым днем желание понять — кто он для нее? Без всего этого лукавства, без игры, по-честному! Просто объект, в чье сердце и постель надо забраться для максимального контроля, или в таинственной душе девушки действительно вспыхнули к нему хоть какие-то чувства? В желании понять таилась странная двойственность: с одной стороны, очень хотелось узнать, а с другой — страшила возможность столкнуться с неприятной правдой. Догадки, предположения — это одно, а произнесенное слово — совсем другое. После все уже не останется, как прежде, и надо будет что-то решать, а ему очень не хотелось терять девушку. Она его притягивала и по-настоящему ему нравилась. Скорее всего, в другое время и в другом месте он влюбился бы в нее без памяти. «Но тогда, — мысленно сыронизировал Иоанн, — тогда это была бы совсем другая девушка».

Он знал, почему и по чьей воле она появилась в его жизни, и это знание очень не способствовало доверию, а ощущение, что кто-то третий постоянно следит за ними, не покидало его даже во время секса. Это однобокое сотрудничество раздражало — какой-то человек за тысячу миль знает о каждом его шаге, а он о нем — ничего. Ведь ясно же как божий день, Великий магистр печется о его жизни не просто так — он хочет его использовать. Иоанн хмыкнул: «Или уже использует».

Отвернувшись и не глядя в ее сторону, он произнес:

— Значит, не скажешь.

— Почему же, скажу! — Девушка, обхватив руками обнаженную коленку, взмахнула длинными ресницами. — Его все устраивает. — Уголки губ раздвинулись, обнажая кончики белых зубов. — Пока.

— Пока? — Взгляд Иоанна вновь нашел чуть раскосые зеленые глаза. — Что это значит?

В ответ Зара потянулась, демонстрируя обтянутые тонкой тканью манящие холмики и проступившие сквозь шелк их вздернутые вершины.

— Если у тебя сегодня настроение поговорить, то я, пожалуй, оденусь. — В противоположность сказанному тонкая бретелька шелковой рубашки скатилась с ее плеча обнажая смуглую грудь с темным маленьким соском. Зовущая улыбка заиграла на готовых к поцелую губах, и Иоанн подумал: «Она все равно ничего не скажет, и давить на нее бесполезно. Надо брать то, чем она готова со мной делиться, и не портить хорошие моменты, которых, возможно, осталось не так много».

Он подошел к раскинутому прямо на полу ложу.

— Одеваться не стоит. — Протянутая ладонь спустила бретельку с другого плеча девушки. — Разговоры на сегодня закончены.

В зеленых глазах промелькнула искорка благодарности и Иоанн почувствовал, как женские руки потянули его вниз. Поддаваясь, он упал на разложенные шкуры, смеясь и обнимая уже запрыгнувшую на него Зару. Ее рот впился в его губы, одновременно стаскивая с него нижнюю рубаху, как вдруг девушка резко вскинула голову. Встревоженный взгляд метнулся ко входу в шатер и, вскочив, Зара бросилась к своей одежде.

Не понимая, что происходит, Иоанн попытался ее удержать, но та решительно оттолкнула его руку. Схватив валяющуюся на полу далматику, она, даже не думая одеваться, нащупала пояс с ножнами и выдернула кинжал. Застыв в напряженной позе, Зара, ни на миг не отрывая взгляда от закрывающего вход полога, словно нечаянно прошептала:

— Дитя Странника! Почему? Ведь он нам не враг!

Слегка ошарашенный таким внезапным переходом Иоанн уже собрался было высказаться по этому поводу, но слова Зары его остановили. В памяти всплыла странная ночь в городище вендов и живой труп, таскавший его на своем плече. После того случая все время, что оставалось до отъезда в армию, он провел в архивах, роясь в старинных фолиантах в поисках доказательств того, что ему все не привиделось во сне. К счастью, библиотека в Бенарии не уступала собранию не только императора, но и патриарха. Так уж повелось, что этой провинцией правили цезари, увлекавшиеся больше историей и литературой, чем политикой и войной. Немного везения, несколько дней упорного труда, и он все же наткнулся на старинный манускрипт, описывающий воскрешение Черной тени, и еще на совсем недавний труд одного из монахов, живописавший борьбу и победу Священного Трибунала над сектой Детей Странника. Это было не совсем то, что он искал, но тем не менее рукописи укрепили его в мысли, что ходячий мертвец — не бред, а подтвержденный историей случай.

Сейчас, услышав имя Странника, Иоанн мгновенно напрягся, тем более что неприкрытая тревога в глаза Зары говорила — опасность реальна как никогда.

Едва заметно качнулся полог, и повеяло ледяным холодом. Пламя свечей затрепетало словно от порыва ветра. Отбросив нож, Зара вскочила, заслоняя собой Иоанна. Вытянутые вперед руки с выставленными, как щит, открытыми ладонями, распахнутые глаза на закаменевшем от напряжения лице. Все ее тело замерло на пике высшей концентрации и готовности принять невидимый удар.

Не понимая до конца, что происходит, Иоанн тоже вскочил с постели, и тут шатер вздрогнул, словно внутрь ворвался бешеный смерч. Стены заходили, будто неведомая сила промчалась по кругу и собралась в середине шатра, уплотнившись в черное облако. Оно закачалось непроницаемой завесой, напоминая очертаниями размытую тень человека в рясе с надвинутым капюшоном. Остановившись на миг, Черная тень прошлась изучающей волной по неожиданному противнику, и уже в следующее мгновение бросилась на стоящую перед ней девушку. Вся энергия Зары, собранная в вытянутых руках, встретила удар, и ладони с растопыренными пальцами, погрузившись в темную массу, вспыхнули голубоватым пламенем.

Напоровшись на преграду и не продавив ее с наскока, вихрь отскочил и начал сгущаться все больше и больше, превращаясь в отчетливую фигуру в широком балахоне. В полуметре от лица девушки закачалась черная пустота капюшона. Из беспроглядной бездны ударил невидимый парализующий луч, и в голове девушки зазвучал шепот, разложенный на тысячи голосов: «Ты все равно умрешь! Умрешь, умрешь, умрешь…»

Не отводя взгляд, Зара отражала одну разрушительную волну за другой, как вдруг вскинутая бесформенная рука монстра резко ударила ее наотмашь. Против двойной атаки Зара уже не выстояла. Подброшенное в воздух тело неестественно изогнулось и, собирая в кучу все, попавшееся на пути, полетело в угол. Загремели бронзовые подсвечники, зазвенело разбитое зеркало, и голова Зары с хрустом ударилась о перевернутую столешницу!

Иоанн вздрогнул: этот звук словно вернул замедлившемуся времени нормальный ход, и первое, что Иоанн услышал, был его собственный крик:

— Зара!

Позабыв обо всем, он бросился к безжизненно застывшей девушке.

— Зара! Зара! — Его руки приподняли окровавленную голову, и сорвавшийся с губ стон ответил на главный вопрос — жива!

И вместе со вздохом облегчения вновь вернулся ужас и ощущение давящего в спину взгляда. Медленно, словно не желания увидеть то, что стоит у него за спиной, Иоанн повернул голову. Тень в виде колышущейся сутаны с черной дырой раскрытого капюшона по-прежнему оставалась на месте, излучая поток ненависти и почти ощутимого наслаждения. Ворвавшаяся в сознание Иоанна чужая безотчетная злоба неожиданно вызвала ответную ярость и жажду сопротивления. Как хлыст ударил свой собственный немой вопль: «Да сделай же что-нибудь! Не стой как баран!»

Этот порыв прошил все тело, как удар молнии, и первой откликнулась память, открыв ему иссохшую страницу с выдержкой из старинного манускрипта на древнем языке первых людей. Черная тень не переносит живой крови. Проводя ритуал, ее создатели для безопасности очерчивали себя кровавым кругом, заряженным мощным заклятием.

Рука интуитивное потянулась за отброшенным Зарой кинжалом, и, вцепившись в костяную рукоять, Иоанн не раздумывая полоснул себя по ладони. Порез моментально набух кровью, и, обмакнув в него пальцы, юноша прочертил перед собой неровную красную полосу. Рука еще только коснулась пола, а губы уже начали шептать слова заклинания. Потрясающая память Иоанна вытаскивала из небытия незнакомые слова, и он произносил их, не понимая давно забытого языка, но вкладывая в каждый звук всю свою решимость сражаться и выжить.

Кровавая линия вспыхнула синим неровным пламенем, и в его отсвете проступили очертания выросшего магического круга. В тот же миг прозрачная стена содрогнулась от страшного удара. Черная тень опоздала всего на долю секунды.

Отшатнувшись, Иоанн вскинул голову — древнее заклятие сработало. Из-за переливающейся голубоватыми всполохами стены его разглядывала колышущаяся бездонная пустота. Прилипнув к прозрачной поверхности, она медленно ползла вдоль заколдованного круга, словно ища щель или мельчайшее отверстие. Не найдя, тень взвилась вверх и, пройдясь по шатру бешеным смерчем, снова бросилась на остановившую ее преграду.

Стена завибрировала, и замерший Иоанн увидел, как по гладкой уплотнившейся поверхности побежала мелкая паутина трещин. Повторяя и повторяя заклятие, цезарь успокаивал себя, что Черная тень не вечна, что где-то там мучается в предсмертной агонии человек, который вот-вот умрет, и все закончится, надо только продержаться.

Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь прозрачной магической границей, и черная пустота капюшона дышала Иоанну прямо в лицо могильным холодом и ненавистью. Она словно всматривалась ему прямо в душу, ища слабые места, где она сможет прорваться. В этот момент Иоанн мог бы поклясться, что увидел в беспроглядной черноте обезображенное мукой человеческое лицо, оскаленный рот и пылающие лютой злобой глаза.

Взвыв, тень рванулась и пошла на третий заход. «Последний», — прошептал Иоанн в какой-то слепой уверенности и, встав во весь рост, уперся взглядом в бешено несущийся смерч. Его рот одержимо выкрикивал слова древнего заклинания, и они, словно невидимые кирпичики, укладывались в стену, восстанавливая поврежденные участки.

Смерч ударил в самый центр разбегающейся паутины трещин, и магический круг отчаянно вспыхнул синим пламенем, брызнули слепящие осколки, и в расширяющуюся дыру ворвалась черная оскаленная морда. По ушам ударил торжествующий рык, и чудовище, рванувшись еще, просунуло одно плечо. Шарахнувшись от ужасной твари, Иоанн чуть не споткнулся о лежащую Зару, и вздрогнул — отступать некуда!

Круша преграду, в круг прорвалась рука монстра, на глазах превращаясь в жуткую когтистую лапу.

«Еще один рывок, и Черная тень ворвется внутрь!» — отчаянная мысль забилась в голове Иоанна. Его взгляд упал на порезанную руку, на горящую кровь на полу, и вдруг, охваченный внезапной догадкой, юноша сунул окровавленную ладонь в синее пламя. Рука вспыхнула, как факел, и, не раздумывая, Иоанн ткнул ею в тянущуюся к нему жуткую пасть. Рев то ли боли, то ли бессильной злобы разорвал сгустившийся от напряжения воздух, и на гладкой черной морде вспух надувающийся пузырь ожога. Тень дернулась было назад, но тут же остановилась и, несмотря на сжигающий ее синий огонь, поползла обратно.

Дикая боль взорвала мозг Иоанна — его рука действительно горела! Скрипнув сжатыми зубами, он уперся в рвущееся чудовище, пытаясь его остановить. Тень словно материализовалась под его ладонью, и он чувствовал ее мерзкую склизкую кожу. Каждая секунда этого противостояния застывала в сознании вечностью: кто первый сдастся и уступит разрывающей боли — человек или неведомая тварь?

Никто не сдавался, но Тень с каждым мгновением отвоевывала дюйм за дюймом. Половина оскаленной морды уже превратилось в обгорелое месиво, и горящая рука цезаря все глубже погружалась в бездонную черноту. Пылающий синий факел не останавливал призрака, и отчаяние разрушало сопротивление сильнее боли. Тень, словно почувствовав это, усилила нажим, просовывая вторую руку и ломая остатки преграды. Две скрюченные лапы рванулись к горлу Иоанна, и обезображенная морда ударила волной торжества:

— Умри, демон!

Шею сдавило душащим кольцом, и Иоанн уже закрыл глаза, приготовившись к смерти, когда вдруг рядом с его обугленной рукой встала светящаяся ладонь Зары. Вспыхнувшее синее пламя взорвало остатки оскаленной пасти и выбросило Тень наружу. На миг она вновь попыталась собраться в подобие черного балахона, но время, отпущенное человеку, совершившему ритуал, истекло. Его мучения закончились, как и энергия, питающая Черную тень. Оружие мрака застыло, и темное облако начало осыпаться. Черные хлопья отрывались от сгустка пустоты и, падая на землю, пропадали без следа.

Исчезла Черная тень, исчез огненный круг, остался только разгромленный шатер и стоящие в обнимку полуголый мужчина и абсолютно обнаженная девушка. В этот момент, чуть не сорвав полог, внутрь ворвался Велий — и остановился пораженный. У него не нашлось слов.

Зато таковые нашлись у влетевшего следом всклокоченного со сна Прокопия.

— Ну знаете, цезарь, это уже ни в какие ворота! Что за извращенные игры! Она вас втянула в это непотребство?

За первым непониманием на лицах Иоанна и Зары последовал сначала нервный смешок, а потом, глядя друг на друга и на вытянутые лица Луки и Прокопия, они разразились безудержным истеричным смехом.

Глава 11

На свободном пространстве между периметром железных легионов и недавно появившемся частоколом суетились с самого утра. Устанавливали большой шатер, все четыре стены которого были подняты и закреплены наверху. Это непременное условие выдвинули обе стороны, не испытывающие ни малейшего доверия друг к другу. Длинный стол, абсолютно одинаковые кресла. Никаких императорских символов, флагов, значков — ничего, что могло бы хоть как-то намекнуть, кто из двух претендентов — настоящий император.

Церемониймейстер двора лично отсчитал от стола сто шагов и воткнул флажок. Тут же по свистку центуриона здесь выстроились шеренги первой когорты первого дикого легиона, и место на правом фланге занял его новый легат Гай Норий Максимилиан. Назначенный всего пять дней назад непосредственно самим Василием, Гай всячески демонстрировал верность оказавшему ему доверие императору, и рыл землю носом, доводя легионеров до бешенства своим неуемным рвением.

С другой стороны, сразу за воротами лагеря, у самого рва выстроились шеренги еще одной когорты. Их командир, не украшенный дорогим плащом и пышным плюмажем, прошел вдоль строя, и лязг доспехов мгновенно вытянувшихся в линию легионеров показал, что этому человеку достаточно значка центуриона, чтобы внушать почтительный трепет подчиненным.

Проверив выправку своих бойцов, центурион Понций по прозвищу Драть Вас подошел к командующему первым железным легионом и, отдав честь в лучших традициях древней Туры, доложил:

— Когорта готова!

Новый легат, принявший командование легионом вместо сидящего под арестом Агриппы ответил положенным ударом кулака по броне, и Понций, сделав шаг назад, занял свое место в строю. Ветеран, лично арестовывавший бывшего командира, о новом пока не мог сказать ничего — ни хорошего, ни плохого. Разве что одно — в отличие от прежнего суетливого Агриппы, этот просто излучал невозмутимость и уверенность.

«Что ж, — проворчал про себя Понций, — в такие времена и это уже неплохо».

Должность легата свалилась на Лу́ку Велия совершенно внезапно и, надо сказать, не сильно обрадовала. С имперской пехотой он никогда дела не имел, зато ее придирчиво-капризный нрав был хорошо известен в армии. Добиться уважения и признания этих матерых вояк удавалось далеко не каждому.

Вспомнилось, как в первые же часы после захвата лагеря в императорском шатре собрался совет новопровозглашенного императора. Иоанн явно был на взводе, Прокопий нервно ерзал в кресле, и лишь один Наврус в закрутившемся вихре событий чувствовал себя как рыба в воде.

В ту минуту при всей нервозности и взвинченности Прокопия, разум патрикия просчитывал бесчисленные варианты развития событий. Тут, надо отдать должное, ему удалось сохранить свое главное качество — холодную рассудительность и умение анализировать ситуацию.

«Кто контролирует армию, — стучало метрономом в голове патрикия, — тот держит в своих руках все нити. Наврус на нашей стороне — это, конечно, хорошо, но Наврус — это Наврус, доверять ему на все сто процентов может только полный идиот!»

Идиотом Прокопий себя не считал и, увидев входящего Велия, чуть не подпрыгнул в кресле от пришедшей ему на ум спасительной идеи.

— Лу́ка, вы должны взять на себя командование первым легионом взамен арестованного Агриппы!

Пробить обычную невозмутимость Велия нелегко, но тогда, надо признать, патрикию это удалось. Одно дело — командовать кавалерийской сотней или даже парой тысяч провинциального ополчения, и совсем другое — отборным имперским легионом. Неуверенная заминка и последовавшая за ней осторожная попытка отказаться вызвали удивление Иоанна и недовольство раздраженного Прокопия. В назначении Велия легатом он видел единственную возможность хоть как-то разбавить полную зависимость от Навруса. Наступившая неловкая тишина явно забавляла только одного Фесалийца. Ход патрикия, решившего подсунуть ему своего человека, был очевиден, но ссориться из-за должности легата он не собирался, как и особо церемониться. Рявкнув на Велия, он посоветовал тому заткнуться и не щадя живота своего тянуть лямку там, куда его поставила божественная воля императора.

«Божественная воля императора», — повторил про себя Лу́ка, прощупывая взглядом каждого человека на противоположной стороне.

В это время слуги уже раскатили в оба конца две ковровые дорожки, и по сигналу главного церемониймейстера двора надрывно завыли трубы. Синхронно распахнулись ворота, и Василий с Иоанном одновременно ступили на плотное покрытие, сотканное лучшими сардийскими мастерами.

По предварительному соглашению каждый из них мог взять с собой только двух советников, поэтому под открытым навесом с обеих сторон от стола стояло по три одинаковых простых стула без единого геральдического знака. Заняв свое место, Василий попытался скрыть нервозность за маской презрительного равнодушия, но это у него плохо получилось. Столкнувшись с откровенным осуждением в глазах Иоанна, он дернулся и, выдав неуверенность, отвел взгляд. Зоя, с традиционной прической, уложенной в жемчужную сетку, выглядела абсолютно спокойной — она умела держать себя в руках, когда того требовали обстоятельства. Третьим с этой стороны был Варсаний Сцинарион, на чьем лице, как обычно лежала невозмутимая и ничего не выражающая улыбка.

Садясь, Иоанн неаккуратно задел забинтованную руку, и ему потребовалось приложить все силы, чтобы не скривиться от боли. Сейчас ее хотя бы можно было терпеть, а тогда ночью, после приступа истерического смеха, он едва не потерял сознание от болевого шока и вида своей обгорелой до кости руки. Все разом смешалось и поплыло перед глазами. Глухой стук собственной головы о ворс ковра, склонившееся над ним перепуганное лицо Прокопия, его крик:

— Лекаря! — И тут же отчаянное: — Да что здесь, черт возьми, происходит?

Огромные зеленые глаза. Руки Велия накрывающие какой-то накидкой обнаженные плечи девушки, и уверенный голос Зары:

— Лекаря не надо, он здесь не поможет. Это пламя Астарты! Если он не сгорел и до сих пор жив, значит, Великая богиня пощадила его. Я попытаюсь спасти ему руку.

Что было потом, Иоанн уже не помнил. Очнулся он только под утро с перевязанной рукой и твердым убеждением, что обязан сделать все возможное, лишь бы избежать гражданской войны. Если проведение, Астарта или Огнерожденный — не важно кто — сохранили ему жизнь, позволили одолеть Черную тень, значит, он нужен для выполнения какой-то миссии. Какой? В его представлении на сегодняшний день не было для страны и для мира бедствия страшнее, чем кровавая бойня за престол.

Поэтому, поднявшись, он проковылял к выходу и растолкал спящего на пороге Велия.

— Лу́ка, зови Прокопия и Навруса! Я решил — мы начинаем переговоры!

День ушел на утрясание бесчисленных протокольных моментов и бесконечную беготню курьеров между двумя лагерями, но к вечеру все же договорились даже о таких мелочах, как цвет стульев и количество украшений на обоих претендентах. И вот теперь предстояло самое сложное — добиться общего понимания, как жить дальше.

Начать по плану должен был Варсаний, и он, дождавшись, пока все рассядутся и успокоятся, уже начал было подниматься, но угрожающий лязг железной шеренги в момент вернул его на место.

На миг промелькнувшая на лице Варсания растерянность добавила Прокопию настроения, и, довольно улыбаясь, он махнул рукой:

— Да полноте, обойдемся без официальщины. Не будем нервировать охрану лишними движениями.

Пообещав в душе припомнить когда-нибудь Прокопию это снисходительно «да полноте», Варсаний, выждав необходимую паузу, чтобы рассеять впечатление от неудачного начала, все-таки продолжил:

— Я очень рад, что деспот Василий и цезарь Иоанн, — он поочередно склонил голову в сторону одного и другого, — нашли в себе силы и мужество, дабы поставить интересы страны выше личных. Мы все с восхищением преклоняемся перед готовностью наших государей к самопожертвованию ради спокойствия и процветания империи.

Из всех присутствующих Сцинарион нашел только одного благодарного слушателя — Иоанна. Все остальные, не скрывая, демонстрировали скуку и желание побыстрее перейти к решению насущных проблем, которые, по сути, сводились к трем главным вопросам: кто войдет в регентский совет при малолетнем Петре, кто будет стратилатом армии и кто будет непосредственно распоряжаться казной? Без согласия обеих сторон по этим пунктам ни о каком договоре не могло быть и речи.

Варсаний закончил свою цветистую речь и наступившим молчанием предложил выступить остальным. Прокопий, переглянувшись с Иоанном и получив одобрительный кивок, начал «разведку боем»:

— Мы предлагаем к шестерым присутствующим добавить в регентский совет императрицу Феодору и патриарха. — Реверанс в сторону Варсания в надежде на его помощь по следующему вопросу Прокопий зафиксировал коротким взглядом в сторону логофета и перешел к главному: — Командование армией мы предлагаем оставить за нынешним стратилатом. — Он с особым нажимом подчеркнул слово «нынешний» указывая на действующий статус Навруса. — В качестве государственного казначея, мы считаем…

— Нет! — Василий сдерживался с того момента, как услышал имя Феодоры, но как только был упомянут Наврус, его прорвало: — Никогда этот жирный евнух не будет командовать моей армией!

— Что⁈ — Ярость ударила в голову Фесалийца одновременно с пониманием, что сейчас может быть последний и единственный шанс выплеснуть Василию в лицо все, что накопилось за последние годы. — Твоей армией⁈ — Наврус уже орал в полный голос: — Да в этом лагере даже последняя шелудивая псина — и та считает тебя полным ничтожеством!

Громыхнул опрокинутый стул. Взлетев с места, Василий нервно зашарил на поясе в поисках ножа. С другой стороны вскочил опьяневший от собственной храбрости Наврус. Вслед тут же вздрогнула земля от синхронного шага сотен подкованных сандалий, и легионеры загремели вскинутыми для атаки копьями. Обе шеренги замерли, ожидая команды, и ситуация повисла на краю катастрофы.

Мирные переговоры взорвались, еще не начавшись. Варсаний скривился, как от зубной боли, а лица Прокопия и Зои побледнели до пугающей мертвенной белизны.

— Убью, мерзкая тварь! — заорал Василий, но не двинулся с места.

Смешно подпрыгнув, Наврус вскинул перед лицом маленькие пухлые кулачки:

— Попробуй! Я с удовольствием изукрашу твою напомаженную морду!

Этот фарс неожиданно прервал удар по столу.

— Хватит! — Высокая фигура Иоанна нависла над всеми. — Уймитесь, на вас вся армия смотрит!

Оба зачинщика беспорядка уже поняли, что хватили лишку. Василий отвел взгляд, боясь встретить глаза сестры, да и Наврус разом сник. Опустив голову, он рассматривал носки своих сандалий так, будто увидел их впервые.

— Предупреждаю всех! — Иоанн уперся здоровой рукой в стол, — Я пришел сюда договариваться, но договариваться можно только с людьми, осознающими свою ответственность перед страной, перед народом, перед империей! Если таковых здесь нет, то я не вижу смысла терять время.

Маленькая ладошка с холеными пальцами легла на стол рядом с упертым в столешницу кулаком, накрашенные ресницы взлетели вверх, и голубые глаза на затвердевшем лице встретили разгневанный взгляд Иоанна.

— Давайте попробуем еще раз с самого начала. — Мягкий и убедительный голос Зои пролился целительным бальзамом, но своего брата она одарила таким взглядом, что тот, пристыженно подняв стул, уселся на свое место. Воспитывать таким образом Навруса не пришлось, тот и сам все понял. Подняв перед лицом раскрытые ладони — мол, не говорите ничего, признаю, был не прав, — он молча вернулся за стол переговоров.

Как только ситуация немного стабилизировалась, Варсаний поднял указательный палец и, получив общее внимание, глубокомысленно изрек:

— Мы все знаем о достоинствах нынешнего стратилата армии и готовы их принять, но противоположная сторона должна учесть и наши интересы. По известным причинам мы не можем полностью доверять Наврусу. — Тут он демонстративно посмотрел на обоих участников недавнего скандала.

Иоанн, все еще возвышающийся над столом, опустился на стул и задал ожидаемый вопрос:

— Что вы предлагаете?

— Тот же принцип, что мы использовали и ранее. — Варсаний изобразил добродушную улыбку. — Коллегиальность! Армией будет руководить военный совет из четырех человек. Два военачальника с нашей стороны и Наврус с кем-то еще — с вашей. Любое решение принимается простым большинством.

Недвусмысленный намек Прокопия он помнил — утверждение Феодоры в совете напрямую зависит от назначения Навруса. Это был компромисс, и, замолчав, Варсаний ждал реакцию на свое предложение.

Первой откликнулась Зоя. Кивнув, она произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Мне нравится. Согласна.

Иоанн переглянулся с Прокопием и Наврусом. Последний едва заметно прикрыл глаза, мол, соглашайтесь, лучшего варианта все равно не добьемся. Патрикию лишних движений вообще не потребовалось, они с Иоанном понимали друг друга без слов.

Получив одобрение советников, Иоанн озвучил свое решение:

— Мы согласны.

Последнее слово оставалось за Василием, но тот, надувшись и сверля всех ненавидящим взглядом, упрямо мотал головой. Нет, нет и нет!

Взгляды всех присутствующих вернулись к Зое, словно сверяясь, насколько серьезно надо воспринимать ответ ее брата. Августа с наслаждением потомила всех ожиданием, а затем, нагнувшись к Василию, что-то шепнула ему на ухо. Тот сморщился, как недовольный ребенок, но Зоя, повернув к себе его голову, посмотрела ему прямо в глаза долгим требовательным взглядом, и Василий не выдержал.

— Хорошо, но только ради тебя! — Он вскинул голову и выдавил из себя через силу: — Я согласен.

Поскольку ни для кого не было секретом, кто главный в этом тандеме, эмоции Василия никого не заинтересовали. Получив согласие сторон, Варсаний, тут же перешел к следующему вопросу.

— Казна? — Он обвел присутствующих взглядом. — Думаю, принцип тот же.

Ответил Прокопий:

— Да, но охрану тоже поделим. Половину должны составлять наши люди.

— Разумно. — Варсаний посмотрел на Зою, и та, кивнув, произнесла:

— С нашей стороны я предлагаю Варсания и себя.

Деньги как главный козырь в дальнейшей борьбе августа не могла доверить никому, но и Сцинариону, решила она, надо бросить кость, чтобы ему не пришло в голову переметнуться в другой лагерь.

Иоанн удовлетворенно выдохнул: оба варианта они просчитали еще вчера, как и ту линию за которую заступать уже небезопасно. Все вообще прошло бы гладко, если бы не выходка Василия, заставившая понервничать.

Откинувшись на спинку, Иоанн озвучил принятое накануне решение:

— От нас в финансовый совет войдут патрикий Прокопий Авл Граций, — он указал взглядом на своего наставника, — и я, Иоанн Корвин.

Последнее слово заставило передернуться Василия и вызвало гневную вспышку в глазах его сестры. Все это не ускользнуло от внимательного взгляда Иоанна и неожиданно для него принесло ощущение мстительного удовлетворения: пусть знают, с кем имеют дело!

Заметив нанесенный укол, Варсаний хмыкнул: а этот мальчик не лишен честолюбия!

Тут его взгляд уперся в забинтованную руку Иоанна, невольно порождающую вопросы. Имеет ли она отношение к недавнему ночному переполоху в имперском лагере? И как это связано с внезапной кончиной прокуратора Священного трибунала? На первый взгляд, никакой связи между событиями не было — так, совпадение, но великий логофет в случайности не верил и вопросы без ответов не любил.

Глава 12

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Великая пустыня между Халидадом и Ибером.

С полсотни всадников вереницей спускались по узкой тропе навстречу открывающейся им бескрайней пустыне. Впереди насколько хватало глаз расстилалась безводная каменистая равнина, на которой, словно трупы окаменевших гигантов, лежали изъеденные ветрами и временем горные хребты с плоскими вершинами.

Лава поднял руку, останавливая колонну.

— До вечера остановимся здесь. — Он повернулся к подъехавшему Ранди: — Дальше будем двигаться ночью.

Рыжий гигант покосился на заваленную осколками камней равнину и почесал затылок.

— Лошадей-то не зашибем в темноте?

Вскинув голову к небу, Лава прищурился на палящий диск солнца и добавил, словно вспоминая далекое прошлое:

— В полнолуние здесь светло как днем, мрачным серым днем в царстве мертвых Мардука.

— Да ладно! — Ранди осклабился. — Нас мертвяками не испугаешь. — Дернув за повод, он развернул коня. — Мы сами кого хошь напугаем! Пусть Мардук ихний беспокоится!

Взглянув на друга, как отец на неразумного ребенка, Лава крикнул ему вслед:

— Водой залейтесь под завязку, воды дальше не будет!

Отряд начал обустраиваться на отдых, и сразу стало заметно его деление на отдельные группы. Лава тяжело вздохнул: он бы все отдал сейчас, чтобы вернуть свою прежнюю сотню, но что сделано, того не воротишь.

Нет, особых претензий у него к новым бойцам не было. Все они первоклассные воины, во многом даже превосходящие прежних, но вместе… Вместе они пока стоили немного.

Лава вдруг вспомнил, как он отбирал этих людей. Времени присматриваться не было, действовать надо было быстро. Найти в целой армии полсотни отличных бойцов не проблема, трудность в том, чтобы с первого взгляда понять — сможет этот человек стать частью команды или нет. У всех свои вожди, законы и традиции, недоверие к чужакам почти у каждого в крови.

Пришлось действовать с нуля, рассчитывая только на свою интуицию, опыт и ту информацию, что у него накопилась за годы службы в имперской армии. Опять же, выбирать по одному не приходилось — просто не пошли бы. Нужно было вербовать старшего, а уж он приводил своих людей. Азары, тонгуры, фарги, гавелины — эти племена составляли конницу империи, но в остальное время, когда они не сражались под знаменем базилевса, остервенело резались между собой. Ненавидели и презирали друг друга!

Проще всего было собрать команду из одного племени. Межродовых разборок и ссор будет меньше, но и слушаться такие станут только своего вождя, а это Лаве никак не подходило. С теми задачами, что ставил Варсаний, командир должен быть только один, с неограниченной, принятой всеми властью над жизнью и смертью каждого. Вот и получалось, что собирать надо отряд разношерстный и уже по ходу строить из него новую сотню.

Лава взглянул на квадратного кривоного крепыша, гортанно раздающего команды своим воинам.

«Джэбэ-нойон, азарский князь и родня хана Менгу. — В уголках глаз венда собрались гусиные лапки морщинок. — Та еще птица! Стреляет с коня так, будто родился с луком в руках, но нрав вздорный, и гонор такой, что не подступись».

Вспомнилось, как он с секретарем Варсания пришел к Менгу. Поначалу тот и слушать не захотел, отказав наотрез:

— Мои люди чужакам не подчиняются!

Человек логофета, хоть и молодой, но дело свое знал. Что он прошептал на ухо Менгу, Лава мог лишь догадываться, но только морда у хана сразу скисла и пришлось ему сдавать назад. Собрав десятников и сотников перед своим шатром, он обвел их рукой, мол, выбирай, а у самого рожа лоснится от самодовольства: я-то сделал, что просили, а уж если люди не согласятся, это уже не моя беда. Лава прошел вдоль ряда, озвучил свое предложение, и увидел, что многие бы и не прочь, но опасаются гнева хана. И тут вдруг вперед протолкался Джэбэ.

— Я согласен! Сам готов пойти и десяток свой приведу. За всех ручаюсь, лучшие из лучших!

Менгу аж позеленел от злости, глазами предателя так и жжёт, а тот только вскинул голову, посмотрел в ответ своими раскосыми глазами, и всем сразу стало понятно — тут дело в принципе. Нашла коса на камень! Мол, ты хан, но мне не хозяин, я князь вольный, надо мной — только бог и небо. Иду куда хочу и когда хочу.

Лава этого степного князя знал, слава за ним стелилась… разная. Одно он точно мог сказать: вояка тот знатный, но порядка не любит и старших не уважает. В другое время он бы его точно не взял, но тогда выбирать не приходилось.

Процокав копытами по камням и продемонстрировав явное нежелание вставать рядом с азарами, в другой конец лагеря проехал десяток тонгур, и, глядя на их предводителя, Лава едва заметно усмехнулся.

Посмотреть, так ведь полная копия Джэбэ: такой же квадратный, кривоногий, вместо глаз узкие щелки — не различить. А на деле — небо и земля. Турслан багатур — плоть от плоти тонгур, назови его азаром — и наживешь врага на всю жизнь. Его парни на коне сидят и стреляют не хуже азар, но поспокойнее будут. Кичится им особо нечем, сами под азарами ходят, дань им платят, но война между ними надолго не затихает и ненависть друг к дружке они впитывают с молоком матери.

Лава обвел взглядом разделенный на пять отдельных костров лагерь. Ближе всех к нему встали фарги, за ними — гавелины. Между этими кровной вражды вроде не было, но и добрых чувств друг к другу они тоже не выказывали.

«Вот, кажется, и делить им нечего, — подумал Лава. — Живут в разных концах земли, а смотрят друг на друга волком».

Фарги — рослые парни, на голову возвышающиеся над остальными, рядом с ними даже Рыжий гигантом не смотрелся. Из всего отряда они единственные, кто относился к луку и стрелам скептически. Эти ребята отдавали предпочтение длинным кавалерийским мечам и копьям, решая исход боя стремительной яростной сшибкой. Прямота фаргов была по душе Лаве, да и вообще с ними было попроще, понятней, что ли. Совсем не то, что гавелины. Эти, кажется, не замолкали никогда, вечно недовольные, ко всему цепляются, но поразительно, что при этом лучше разведчиков не сыскать. В шаге от тебя будет лежать — а ты пройдешь и не заметишь.

В такой стае, какая собралась под его рукой, конфликт неизбежно разгорится, в этом Лава не сомневался и даже немного удивлялся, что до сих пор ничего не произошло. Пузырь напряжения набухал, и ему хотелось, чтобы он лопнул до того, как вокруг завертится смертельная карусель. Но не провоцировать же, ей богу, самому!

Отдав повод Сороке, Лава присел у костра со своими и, откинувшись на камень, прикрыл глаза. Со стороны могло бы показаться, что Лава дремлет и ничего не видит, но это было не так. Ни один шаг, ни одно движение не ускользало от взгляда из-под опущенных ресниц.

Вот кто-то из фаргов подошел к роднику, что тоненькой струйкой падал в крохотную лужицу, но подставить бурдюк не успел. Прямо перед ним шустро просочился гавелин и сунул под струю свою флягу. Фарг поморщился, но скандалить из-за такой мелочи не стал.

Не успел гавелин наполнить флягу, как к нему подошел один из его соплеменников и, забрав полную, протянул ему пустую. Тот как ни в чем ни бывало вновь сунул посудину под струю, а у фарга, возвышающегося над ним, от злости начало сводить скулы.

Наблюдая сцену из-под прикрытых век, Лава успел подумать: «Вот это они зря. Фарги спокойны и терпеливы, но уж если разойдутся, то никому мало не покажется».

Когда третий гавелин притащил еще пару фляг и бурдюк, выдержке фарга пришел конец. Схватив за шиворот своего обидчика, он с неожиданной легкостью приподнял того над землей и отшвырнул в сторону, как игрушку. Взвизгнув от обиды, гавелин вскочил и бросился на разборки, но выяснение отношений эти два человека понимали по-разному, поэтому мощный кулак фарга мгновенно заткнул изрыгающий ругательства рот противника.

Молниеносная стычка так привлекла всеобщее внимание, что никто кроме Лавы, не заметил, как вылетевшая из рук гавелина фляга, сделав замысловатый пирует, плюхнулась на колени сидящего Джэбэ-нойона. Степной князь утер рукавом мокрое лицо и уставился на ширящееся темное пятно на своем дорогом халате.

Он не успел еще ничего сказать, как двое его бойцов бросились к фаргу, требуя извинений, но тот, как и предсказывал Лава, уже не разбирал, кто есть кто. Хлестким ударом он свернул челюсть одному степному крепышу и, не задумываясь, уложил второго. Тут уж началось настоящее безумие. Гавелины кинулись на стоящего фарга, словно стая гиен на буйвола. На помощь товарищу подоспели остальные фарги, но теперь они вдруг оказались в кольце озлобленных степняков и озверевших гавелинов.

Глядя на шумную свалку, Ранди уже было собравшийся подбросить в огонь суковатую палку, резко передумал и, примерившись к ее весу, поднялся, намереваясь вмешаться. Его взгляд на миг метнулся к Лаве, словно спрашивая: «Пора?», и тот, чуть качнув головой, также молча ответил: «Рано».

Накатывающие волны низкорослых степняков и гавелинов разбивались, словно о крутой утес, о стоящих плотной стеной фаргов. Работая кулаками, как одна многорукая машина, они с завидным спокойствием перемалывали лезущую на них превосходящую числом толпу.

Дикий Кот топтался от нетерпения, поглядывая на Лаву, но тот все также невозмутимо сидел, прислонившись к камню и прикрыв глаза.

«Это хорошо, что прорвало сейчас, — мысли сами текли в голове сотника. — Пусть выпустят пар».

Размышления не мешали ему следить за перипетиями схватки, оценивая действия подопечных. Фарги сжались в круг, отбиваясь от наседающих врагов, и получили молчаливое одобрение: «Молодцы, держать, держать строй!» Какой-то щуплый гавелин, снесенный мощным ударом, вылетел из толпы и растянулся во весь рост. Через мгновение он вскочил и, утерев льющуюся из носа кровь, вновь кинулся в драку.

Лава поощрительно хмыкнул: «Кто бы мог подумать! Стойкий парнишка!»

Эта схватка давала ему краткую характеристику на каждого, и даже не участвовавшие в свалке тонгуры тоже получили свою толику внимания, но больше всех Лаву занимал Джэбэ-нойон. Степного князя он избрал ключевой фигурой своего будущего воспитательного действа.

Джэбэ не полез в драку. Утершись и стряхнув воду с халата, он молча встал, еле сдерживая рвущуюся через край ярость. Раскосые глаза полыхнули бешенством. Руки потянулись к луку и отточенным движением накинули тетиву. Еще миг, и стальной наконечник нашел в толпе дерущихся грудь обидчика. Прицеливаясь, прищурился глаз, пальцы уже начали разжиматься — и тут брошенный Лавой маленький увесистый камушек угодил степняку точно в лоб. Дернулась голова, рука взлетела вверх, и сорвавшаяся стрела пронеслась над макушками варваров.

Дзень! Звякнул металл наконечника о камень, и этот звук услышал каждый даже в горячке драки. Мгновенно стало тихо, закрутились головы, замелькали встревоженные взгляды, и вдруг, осознав, что произошло, все разом бросились к своему оставленному оружию. Хватая наспех мечи, копья, грохоча щитами, каждый десяток строился в боевой порядок.

Через несколько секунд все четыре угла ощетинились копьями и стрелами, но в атаку никто не кинулся, потому что прямо перед ними уже стоял Лава.

— Ярость! Злость! — Сцепив руки за спиной, Лава обвел взглядом искаженные ненавистью лица. — Вот ваши главные враги!

Уверенная поза и магнетизм его голоса подействовали даже на тех, кто не совсем понимал, о чем говорит этот человек, а венд смотрел на них, как строгий учитель на расшалившихся учеников.

— Холодная голова и трезвый расчет — вот что отличает настоящего воина.

Лава неожиданно повернулся к фаргам:

— Он, — палец венда ткнул в бойца, начавшего потасовку, — хотел наказать обидчика…

В ответ вся шеренга недовольно заворчала, и Лава поднял открытую ладонь, останавливая их. — Возможно, справедливо, кто спорит, но что он получил? Ярость шла впереди разума, и в итоге вместо одного противника — десять!

— А вы? — Он развернулся к гавелинам. — Неразумность, неуважение к товарищам, бесконтрольная злоба! И что? Результат написан на ваших разбитых лицах.

Его слова встретила тишина, но это была не тишина согласия и раскаяния — это было молчание насупленных детей, все еще пылающих гневом. Таких людей трудно пронять словами: чтобы достучаться до их сердец, нужно зрелище. Яркое, убеждающее, способное поставить говорящего на ступень выше их всех, и тогда уже не важно будет, что он скажет, поскольку внимать ему станут уже не ушами, а всей широтой варварской души.

Если бы Лава не знал этого, он бы здесь не стоял. Все, что было сказано, — лишь прелюдия к главному. После секунды тишины, сотник вдруг повысил голос:

— Когда ярость кипит в крови, ошибаются даже лучшие из лучших. Даже такой стрелок, как Джэбэ, промахнулся с двадцати шагов. Стрелок, что на полном скаку бьет птицу в глаз, промахнулся в стоящего человека! Да еще в какого!

Кровь бросилась к лицу степняка! Возмущение, ярость, стыд! Не было только слов. Он не любил и не привык оправдываться, да и что тут скажешь. Камень! Какой камень? Откуда? Кто бросил? Он сам не видел, и в этом была правота чертова венда. Не видел, потому что был ослеплен яростью. Слов не находилось, но и промолчать Джэбэ не мог. Сцепив зубы, он все-таки выдавил:

— Я не промахиваюсь никогда!

Губы Лавы растянулись в усмешке:

— Прости князь, но ты лжешь! Твои руки дрожат от ярости! Бьюсь об заклад, ты и сейчас не попадешь в человека с двадцати шагов.

Джэбэ напрягся и аж подался вперед:

— Хочешь проверить?

— А почему нет! — Улыбка Лавы стала еще шире. — Даже больше того. Даю три попытки: попадешь в меня с двадцати шагов — значит, вы все были правы. — Тут он вновь обвел взглядом вокруг, обращаясь ко всему отряду. — Значит, ярость и злость ни на что не влияют. — Его взгляд вернулся к напряженному лицу Джэбэ. — А промажешь, то получится — я прав и даже у лучшего стрелка во всей степи дрогнет рука, если глаза его застилает злоба, а кровь бурлит от бешенства.

Нойон замялся. В своей руке он не сомневался: с двадцати шагов он не то что в человека — в летящую муху может попасть, но убивать венда ему не хотелось.

В возникшей тишине со всех сторон послышался возбужденный шепот:

— Что он говорит?

— Чего хочет-то?

Лава прекрасно знал, что большая половина его отряда знает лишь с десяток туринских слов и совсем его не понимает, но это было не важно. Потом, те, кто понял, расскажут остальным, да и приукрасят, как водится. Доносящиеся обрывки фраз как раз доказывали, что он абсолютно прав.

— Говорит, что степняк не попадет в него с двадцати шагов.

— Эка загнул! Это же Джэбэ-нойон — считай, он покойник!

Толпа вокруг, словно забыв, как они только что лупили друг дружку, уже начала обсуждать шансы сотника, и большинство сходилось на том, что венду конец.

Мнение большинства Лаву нисколько не расстроило: все шло так, как и задумывалось. Слова его предназначались для вождей, а зрелище — для толпы. Ничто так не поднимает боевой дух, как вера в превосходство и неуязвимость командира.

Хитро прищурившись, он подначил степняка:

— Так что, князь, нервничаешь? Боишься, что подведет тебя рука?

Это был уже вызов, на который не ответить нельзя, и Джэбэ зло скривил губы:

— Ладно, венд, хочешь умереть — твое дело. У меня рука не дрогнет.

Он кивнул одному из своих бойцов, и тот, выскочив вперед, начал отмерять двадцать шагов. И без того маленькие кривые ножки еще и зауживали шаг, так что степняк не прошел и половины, как недовольный ропот пронесся над рядами:

— Ты что делаешь, полчеловека? — Ладонь здоровенного фарга уперлась в грудь азарянина. — Я пальцами руки больше намеряю!

— Правильно!

— По-честному надо!

Подчиняясь закипающему азарту, толпа поддержала фарга и закрутила головами в поисках подходящей кандидатуры. Через пару минут общим одобрением и смехом выбрали гавелина среднего роста, и тот начал отмерять по новой.

— Здесь! — Молодой парень показал на точку, и Лава встал в указанное место.

Толпа раздвинулась, уйдя на всякий случай с линии полета стрелы, и вытянулась с обеих сторон между вендом и азарянином. Оружие по большей части уже лежало на земле, а руки были заняты бурной жестикуляцией — вовсю заключались пари.

Лава, встряхнувшись, добился одновременно расслабленности мышц и полной концентрации сознания. Широко улыбнувшись и продемонстрировав полную уверенность, он задорно крикнул вышедшему на позицию Джэбэ:

— Что, нервничаешь, князь? Вижу, злишься! А кто не разозлится, когда флягой по морде на виду у всех? Гордость-то чай не на помойке нашел!

Ощерившись ухмылкой, больше похожей на волчий оскал, нойон вскинул лук и натянул тетиву. Отточенное острие наконечника взлетело на уровень груди, и за долю секунды увидев линию прицела, Лава успел подумать: «Целит в плечо. Пока убивать не хочет, но это только первый выстрел. Посмотрим, что будет дальше».

Если стрела уже сорвалась с тетивы и стреляет такой человек, как Джэбэ-нойон, то увернуться нет шансов. Чтобы успеть уйти с ее пути, надо обязательно начать движение чуть раньше, за миг до того, как разожмутся пальцы, спускающие тетиву. Поэтому взгляд венда не отпускал ни на секунду глаза стрелка. Они должны были предать своего хозяина и сказать, когда и куда пойдет выстрел.

Мгновение растянулось до бесконечности, и в голове венда начал отсчет невидимый метроном: «Рано. Рано. Сейчас!» Лава стремительно развернулся, убирая плечо за мгновение до того, как звякнула спущенная тетива. С шипением рассерженной змеи, стрела пролетела мимо, чиркнув оперением по рукаву стеганой куртки.

Под гул одобрения Лава поддел степного стрелка:

— Спокойнее, князь, не злись! Хороший выстрел требует холодной головы!

Ничто так не выводит из себя, как спокойная уверенность противника, а Джэбэ и так не мог поверить своим глазам — он промахнулся!

Вторая стрела нервно легла на тетиву, ноздри хищно втянули воздух, в узких прорезях глаз застыл лед. Игры в благородство закончились, наконечник стрелы, чуть качнувшись, выбрал цель — точно посередине груди.

«Тук, тук, тук», — метрономом застучало сердце, и взгляд Лавы замер на круглом скуластом лице, считывая все, что творится в голове стрелка.

Вот он — выдох, и яростная вспышка в самой глубине сознания: «Н-на!»

Тело венда начало движение еще до того, как эта команда достигла кончиков пальцев Джэбэ.

Тетива только щелкнула о кожу перчатки, а князь уже зло скривился, понимая, что вновь промахнулся.

После второго выстрела настроение отряда изменилось, и послышались восхищенные выкрики:

— Ты смотри, что делает!

— Ни в жизнь бы не поверил, если бы сам не видел!

Джэбэ протянул руку, и третья стрела легла на ладонь. Вот теперь игра пошла по-настоящему. Упрямая складка прорезала лоб степного князя. Маневр противника он уже раскусил, как и успел поразиться его потрясающей реакции.

«Думаешь, я такой простак, — не шевеля губами прошептал он, — я же вижу, что ты предугадываешь выстрел и движение твое начинается еще до начала. На чем ты меня ловишь: эмоции или какой-то жест? Ладно, попробуем по-другому — хороший стрелок способен подстрелить мечущегося по полю зайца».

Нацелившись прямо в сердце, он, зная за собой привычку непроизвольно приподнимать локоть в момент выстрела, поднял руку ровно настолько же — и, едва уловив движение, выстрелил чуть ниже и правее. Если бы Лава смотрел на руки, то непременно бы купился, но Джэбэ даже представить себе не мог, что тот смотрит не на руки, не на лицо, а прямо ему в голову, точно зная, куда тот хочет попасть и когда спустит тетиву.

Лава видел, как поднимается локоть стрелка, точно так же, как и перед первым выстрелом, и перед вторым, но это движение всегда предварял эмоциональный всплеск, а в этот раз его не было.

«Похвально, князь, — одобрил сотник. — Повернуть собственную слабость себе на пользу. Похвально!»

Сымитировав уход вправо, он дождался, когда в голове Джэбэ вспыхнет злорадно-торжествующий крик: «Попался!», и тотчас дернул корпус в другую сторону. Грозя разорваться натянулись мышцы, немыслимо вывернулось тело. Стальное жало понеслось к цели, и в этот миг мир словно замер в глазах Лавы и время остановилось. Он будто увидел свое изгибающееся тело и линию выстрела. Приближающийся зазубренный наконечник, яркое трепещущее оперение. Стрела медленно вырастала перед ним, проходя в локте от груди, и в тот момент, когда ее идеально выточенное древко показалось на уровне глаз, торец его ладони ударил в самую середину.

Треньк! Хрустнуло высушенное дерево, и две половинки стрелы упали к ногам венда. В полной тишине зазвенел по камням стальной наконечник.

Почти пять десятков матерых вояк замерли от изумления, а Лава, выпрямившись обвел их суровым взглядом. В полной тишине торжественно зазвучал голос:

— Каждый из вас — отличный воин, но только когда вами руководит разум и опыт. А когда вы, обезумев от ярости, кидаетесь, словно злобные псы, то вы уже не команда — вы стадо!

Его слова звучали обидно, но никто не позволил себе возмущения, потому что враз поверили, что этот человек имеет право так говорить, а Лава, пользуясь моментом, продолжил вдалбливать простую, но жизненно важную мысль:

— У вас есть выбор: либо сдохнуть в этой пустыне, — его палец метнулся в сторону бескрайней равнины, — либо вернуться домой с деньгами и славой. Что вы выбираете?

Вопрос вернулся эхом ответов:

— Вернуться!

— С деньгами и славой!

И Лава повысил голос:

— Тогда вы должны быть не стаей грызущихся между собой волков, а одним непобедимым кулаком! — Он поднял вверх свой сжатый кулак. — Вот таким! Неудержимым и твердым, подчиняющимся одной воле, и тогда слава о ваших подвигах прогремит в веках, а все вы сможете вернуться домой богатыми и знаменитыми!

В этот момент в голове почти каждого воина появилась картина, как он въезжает в родное село с полными сумками имперского серебра, а слава уже опередила его, и старики встречают его уважением, женщины — нескрываемым обожанием, а мужчины — завистью. Они еще не осознали, но теперь, когда это видение вновь возникнет в их головах, оно будет неразрывно связано со стоящим перед ними человеком. С ним и с его правом распоряжаться их жизнями, дарованным ему сегодня.

Даже Джэбэ, подавив обиду и проворчав про себя: «Демон…», — успокоил себя тем, что этого венда, несомненно, прикрывают небеса, а тогда и позора в промахе нет, ибо глупо смертному спорить с богами.

Лава еще что-то говорил, и все дружно и восхищенно вопили в ответ, и только один человек молчал ностальгически-грустной улыбкой на губах. Ранди Дикий Кот вспоминал другой, точно такой же урок, только вместо степного князя тогда стоял он, Ранди. Вместо лука в его руках играл меч, а вокруг плотной стеной стояли боевые товарищи. Все было до дрожи похоже: такие же горящие глаза, такие же восторженно крики — только товарищей тех уже больше нет.

Глава 13

На языке парвов название Великой пустыни звучало как долина Мардука. И не удивительно — ни на что это место не походило больше, чем на мифическое царство мертвых. Песчаные смерчи над красной, раскаленной солнцем землей, пологие остатки некогда величественных хребтов и закладывающее уши безжизненное безмолвие. Вот такой пугающий мир тянулся от самых предгорий Сардийского хребта до океанского побережья. Величественная и смертоносная, Великая пустыня никому не прощала ошибок, и высушенные солнцем останки людей и животных напоминали об этом любому решившему пересечь ее путнику.

Петляя от одного оазиса к другому, Большой торговый путь с востока на запад тянулся через всю Великую пустыню. Сменялись поколения, взлетали и пропадали в небытие могучие царства, а он по-прежнему оставался главной торговой артерией, соединяющий запад с таинственным востоком. Так же, как и тысячу лет назад, купцы предпочитали тяжелую, но более короткую дорогу через пустыню походу вокруг, через долину Ура и Сардию, и дело было не только в расстоянии. Скорее, главным мерилом была стабильность и предсказуемость. Пусть пустыня страшна и жестока, но требования ее известны, если ты их знаешь и подготовился, то сможешь все преодолеть с минимальными потерями. Другой путь был комфортнее, но далеко не безопасней, ведь для горных районов Сардии война — обычное состояние. Она то затихала, то вспыхивала вновь, но присутствие ее ощущалось всегда, и не важно, кто с кем сражался, — любая сторона неизменно считала купеческий караван своей законной добычей.

Один сардийский поэт назвал Большой торговый путь ожерельем из одиннадцати изумрудов на красном платье пустыни. Говоря про изумруды, он имел в виду одиннадцать оазисов, протянувшихся связующей нитью с востока на запад. Эти островки жизни, по сути, были душой Большого торгового пути, и борьба за них не прекращалась никогда. Каждый новый владелец пытался укрепить свое присутствие в пустыне, и постепенно изумруды одели в оправу из мощных каменных стен, ведь тот, кто владел ими, тот владел нитью, соединяющей восток с западом, нитью, приносящей своему владельцу неслыханные богатства.

За последнее столетие кровавой борьбы все одиннадцать были поделены между Ибером и Сардией. Подписанный мирный договор отдавал каждой державе по пять, а один, в самом центре пустыни, названный Оком Мардука, оставался под двойным управлением, и доходы с него делились поровну между Хозроем и Муслимом. Золотой ручеек наполнял казну обоих правителей, и взаимная выгода хранила шаткий мир на Большом торговом пути, пожалуй, получше гарнизонов и каменных стен.

Лава вывел свой отряд к тракту перед самым рассветом примерно в десяти километрах к западу от оазиса Око Мардука. В этом месте остатки горного кряжа пересекали унылую равнину длинными округлыми хребтами, делая пустыню больше похожей на море с идущей по нему крупной зыбью. Взобравшись на вершину одного из них, Лава даже присвистнул: лучшего места для засады и придумать трудно.

Он выбрал эту точку на карте по двум причинам. Во-первых, кратчайшее расстояние, и во-вторых, единственное место, где он успевал перехватить караван. А тут такой подарок!

Лава повернулся к стоящему у него за спиной Ранди:

— Ты только посмотри, Кот, какое чудо!

Прищурившись на встающее над гигантскими красными волнами солнце, Ранди радости друга не оценил.

— Воды осталось на день. — Он попытался сплюнуть, но у него не получилось — в пересохшем рту не было слюны. — Не найдем воды — сдохнем все в этом расчудесном чуде!

Пустыня сидела у Кота уже в печенках. За неделю она вымотала его, как и весь отряд, до основания. Даже привычные к безводью степняки — и те были на пределе.

Посмотрев старому товарищу прямо в глаза, Лава подумал, что таким уставшим и потерянным он его никогда не видел.

«Пустыня высасывает из живых не только воду. Недаром она зовется долиной Мардука», — вздохнул он про себя, а вслух произнес уверенно, как всегда:

— Не думай о плохом. Ты же меня знаешь — все будет вовремя! — Хлопнув друга по плечу, Лава продолжил уже в другом тоне: — Давай-ка лучше займись делом! Лошадей и людей спрятать в тень вон туда под скалу и сидеть тихо, чтобы не видно нас было и не слышно.

Говоря, он бодрился только для вида: положение действительно было дрянь. О караване они ничего не знали. Где тот сейчас? Когда подойдет сюда? А может, вообще уже давно прошел? Эти вопросы мучали Лаву, и ему оставалось только надеяться на удачу и свою везучесть, никогда его не подводившую. Он все поставил на кон, и если расчет оказался неверен, то Ранди прав — отсюда они уже не выберутся никогда. Вода закончится завтра, а это означало медленную мучительную смерть.

Лава улегся на землю, укрывшись за выступом скалы, отсюда ему был отлично виден большой тракт, идущий в ложбине между двумя каменными валами. Оставалось только ждать, что, собственно, он и собирался делать. Ждать! В первую очередь, разведку. Десяток гавелинов был отправлен еще позавчера с одной единственной целью — отыскать следы каравана. Пройти здесь раньше них тот не мог — о таком Лава не хотел даже думать. Он еще раз всмотрелся в красную-бурую землю внизу: даже отсюда, сверху, было видно, что она девственно чиста — никаких следов прошедших лошадей и верблюдов.

«Но это здесь, — зло осадил себя Лава. — А где гарантии, что они не прошли за соседним хребтом или за следующим?»

Он постарался успокоиться. Можно, конечно, послать людей и поискать следы в соседних ущельях, но это лишний расход воды, а самое главное — риск засветиться, если впереди каравана идет разведка.

«К тому же, — скривился венд от одной только мысли, — если они уже прошли, то на наших вымотанных лошадях мы все равно их не догоним. Зачем тогда рисковать? Надо просто набраться терпения и ждать: если караван все еще на пути сюда, то гавелины его найдут».

Было еще кое-что, не дававшее Лаве покоя. Даже в такой критической ситуации, как сейчас, его грызло воспоминание об уроке, что он дал своему отряду и последнем выстреле Джэбэ. Тогда ему хотелось верить, будто все прошло, как задумывалось, но себя-то не обмануть. Ломать стрелу он не собирался, это накатило потом, когда мир вокруг изменился и полет стрелы вдруг замедлился. Что произошло и было ли только его внутренним ощущением, Лава не мог сказать ни тогда, ни сейчас. Это-то и беспокоило. Грызло нехорошее предчувствие, что случившееся напрямую связано с тем моментом в осажденной башне, когда он перешел черту. Он до последнего надеялся, что тогда было просто видение, и черта́, как и призрак Лирины, — всего лишь его измененные воспоминания, смешанные с крайним нервным возбуждением, но сломанная стрела рассеяла эти иллюзии. Он действительно переступил какую-то грань, сделал то, чего так хотела добиться от него тонгрийская ведьма. И что теперь? Он стал колдуном, демоном тьмы?

— Смешно! — Сказав, Лава все-таки не удержался и посмотрел на свои пальцы, словно желая убедиться, не появились ли на них когти. Взглянул — и тут же выругался: — Чушь! Зачем я нужен Лирине? Она давно меня отпустила и вообще, может, уже померла, а я все таскаю ее за собой!

Эти воспоминания тревожили его так, что, задумавшись, он слишком поздно почувствовал приближающиеся шаги. Резко обернувшись, Лава наткнулся на мрачный взгляд Ранди.

— Лава, там Винслар со своими вернулся. Тебя требует.

«Судя по кислой физиономии, гавелины в своем духе», — хмыкнул про себя сотник, обрадовавшись, как приезду разведки, так и возможности отбросить тяжелые мысли. Ничего не спрашивая, он вылез из укрытия и расправил плечи.

— Ну, пойдем послушаем.

Лава двинулся первым по тропе, а Кот пристроился следом, недовольно ворча:

— Послушаешь их! Молчат, как покойники. Так и прибил бы, аж руки чешутся!

Под скалой весь отряд уже сгрудился вокруг гавелинов, забрасывая их вопросами, но те, заносчиво задрав головы, стояли молча, делая вид, что в упор не видят всех остальных.

— Нашли?

— Где он? Далеко?

В каждом выкрике слышались затаенный страх остаться навсегда в этой проклятой богом пустыне. Счет шел уже на часы, и это нервировало даже обычно невозмутимых тонгуров. Толпа чуть ли не разрывала на части восьмерых гавелинов, а те продолжали молчать, наслаждаясь своей значимостью и всеобщим вниманием.

Протолкавшийся вперед Джэбэ раздраженно схватил вождя гавелинов Винслара за плечо.

— Нашли или нет?

Тот скинул с плеча вцепившуюся в него руку.

— Придет старший, вот ему все и скажу, а тебе я ничего не должен.

В глазах степного князя вспыхнула бешеная искра, но он все же сдержался, а Лава, уловивший последнюю фразу, резко ускорил шаг. Уже работая локтями и слыша нарастающий гул, он лишь хмыкнул: «И почему я не удивлен тому, что у этих ребят совсем нет друзей».

Его наконец-то заметили, и притихшая враз толпа расступилась, пропуская командира. В полной тишине сотник прошел вглубь и не говоря ни слова уселся на камень. Всеобщее молчаливое нетерпение теперь переключилось на Лаву, а тот жестом пригласил вождя гавелинов сесть рядом. Если хочешь иметь дело с этим взбалмошным народом, то наберись терпения и научись демонстрировать уважение даже в мелочах.

Винслар присел и, пожевав ус, начал без всяких вопросов.

— Караван нашли. Сегодня утром он вышел из крепости. Идет сюда, мы обогнали его часа на три всего. Наши лошади совсем плохи. Караван большой, охраны много, не меньше сотни. Все конные и в броне.

Слушая, Лава молча кивал, не выказывая эмоций. Когда вождь замолчал, он только выразительно посмотрел на него, и тот, поняв правильно, тут же добавил:

— Двоих оставили следить за ними. Как подойдут ближе — мои люди доложат, какой дорогой двинутся.

«Вот теперь все», — подумал Лава и оглядел свое воинство. Панцири и кольчуги были только у его ребят да кое у кого из вождей, а на остальных — либо нагрудники из вареной кожи, либо вообще ничего.

«Да уж, — в очередной раз вздохнул он, — против сотни корпуса Бессмертных выглядим слабовато».

Впрочем, на другое Лава и не рассчитывал, поэтому план у него уже был готов, тем более что место подходило как нельзя лучше. Взяв крупный продолговатый камень, он положил его перед собой.

— Это наша гора. — Он нарисовал пальцем линию вдоль булыжника и положил маленький камушек с восточного края. — Отсюда пойдет караван.

Затем его палец поочередно ткнул в Джэбэ, Турслана и Винслара.

— Ты, ты и ты — со своими людьми зайдете вот отсюда. — Три камня легли с западной оконечности булыжника. — Как только я подам знак, вы раскатитесь лавой по всему ущелью и пойдете в атаку. Побольше шума и пыли, чтобы подумали, будто вас много, — тогда охрана двинется вам навстречу. Вы в бой не вступайте, сблизитесь на выстрел, а затем разворачивайтесь и уходите.

Джэбэ покачал головой:

— Лошади еле живы — не уйдем, догонят.

Остальные, соглашаясь, дружно закивали, а Лава, хитро прищурясь, хмыкнул:

— Не догонят! Потому что в этот момент ударим мы. — Он взял два камушка и скатил их прямо с горы на караван. — Мои парни и фарги. Увидев это, сарды развернуться и бросятся обратно. — Тут он внимательно посмотрел на предводителя фаргов Одоара. — Пока сардийская конница не вернулась, мы с тобой должны разметать оставшуюся охрану и пробиться к принцессе. Забираем девушку, всех верблюдов с водой и…

— Уходим в пустыню, — подсказал Винслар вдруг замолчавшему Лаве, но тот отрицательно покачал пальцем.

— Нет! Сами знаете, лошади у нас чуть живы — на одну атаку их, может, и хватит, а потом впору на себе будет тащить. Поэтому все бурдюки с водой, что не сможем забрать, режем, и пусть вода течет в песок, а мы забираемся обратно наверх и садимся в оборону.

Помяв подбородок, возразил предводитель тонгуров:

— Они пошлют за помощью в крепость.

— Правильно. Пошлют. — В глазах Лавы заплясали веселые бесенята. — Но не сразу. Сначала, в азарте, попытаются взять нас сами, и тут мы должны их хорошенько вразумить, чтобы в момент поумнели. Вот тогда пошлют, но гарнизон в оазисе небольшой, думаю, не больше полусотни, да к тому же не сардийский, а смешанный. Сарды не доверяют иберам, а те сардам. Будут судить да рядить, и в лучшем случае пошлют десяток, только чтобы воду доставить сюда. Придет он не раньше завтрашнего вечера, а мы напоим лошадей, дадим им отдохнуть и ночью рванем восвояси. Сарды к утру заметят, что нас нет, и встанут перед выбором: идти за нами в пустыню без воды или сначала дождаться, когда ее привезут. И в том и в другом случае у нас будет значительная фора.

Глава 14

Голова каравана показалась в ущелье, когда солнце уже перевалило зенит и начало клониться к западной кромке горного кряжа.

— Тоже хорошо, — прикинул Лава, рассматривая едущих впереди всадников. — Солнце им прямо в глаза слепит.

Из своего укрытия он хорошо видел втягивающийся в ущелье караван и сразу же попытался отыскать в нем принцессу, но на таком расстоянии с полной уверенностью сказать было нельзя.

— Ничего, подождем! — прошептал Лава. Настроение у него было прекрасное — все складывалось как нельзя лучше. Караван пришел, ловушка расставлена — дело осталось за малым.

Едва он произнес эти слова, как в душе вдруг заворочалось нехорошее предчувствие. Лава напрягся — своей интуиции он привык доверять.

Что не так? Его взгляд вновь прошерстил караван, затем, медленно — противоположный склон, вершину хребта. Ничего подозрительного. На лбу венда собралась тяжелая складка — время поджимало. Караван подходил к условной точке начала атаки — либо сейчас, либо никогда. Чувство опасности просто зудело внутри, но никаких предпосылок к этому не находилось. Лава уже начал поднимать руку для отмашки, как вдруг, словно пронзенный догадкой, посмотрел на небо, и рука тут же опустилась обратно. Под самыми облаками кружила стая стервятников. Кружила не над ним, не над караваном, а где-то там вдалеке, над местом между второй и третьей каменной волной.

— Оп-па! — Лава откинулся на спину и выдохнул с облегчением, как человек, чуть не сотворившего большую глупость. — Да здесь не только мы! Если бы в небе была одна птица, то еще могли бы быть сомнения, но стая — значит, добыча немалая. Такое расточительство в пустыне, где на счету каждый глоток воды и каждый кусочек пищи, может допустить только человек. Например, бросить павшую лошадь. Купцы с той стороны никак идти не могут. Стало быть, напрашивается неприятный вывод — кто-то еще, кроме нас, охотится за принцессой.

Венд резко перевернулся на живот и вновь уставился на верхушку противоположного хребта. Если они за тем же, за чем и мы, то их наблюдатель должен быть прямо напротив. Несколько секунд напряженного всматривания, и он уловил движение.

— Есть! — Лава засек точку и удовлетворенно пробормотал: — Кто же ты такой будешь?

Лихорадочно прокручивая в голове возможные варианты, он вдруг напрягся и припал ухом к земле. Сомнений не было: с западной стороны ущелья навстречу шел большой отряд кавалерии. Галопом и не таясь!

На всякий случай сотник бросил взгляд вниз, лишний раз удостоверившись, что это не его парни, и тут же чуть не присвистнул от неожиданного прозрения — кто-то действовал в точности по его плану.

— Становится все интересней и интересней. — Лава впился взглядом в склон напротив, — Если их план такой же, как мой, то главный удар будет отсюда. Так, склон тут явно покруче, на лошади не спуститься, значит, атаковать будут пешими. Откуда? Я бы предпочел вон ту расщелину — и спускаться удобней, и скрыты будут почти до самого низа.

С тракта послышались громкие крики, лязг оружия и ржание коней.

«Ага, прозрели! — Лава перевел внимание на караван — И что будете делать?»

Словно отвечая на вопрос венда, в голову каравана промчался всадник в шлеме с пышным султаном и, оценив уже выросшее на горизонте облако пыли, резко выкрикнул своим людям:

— Десяток — в арьергард, еще один — на охрану принцессы, остальные — сюда!

Бессмертные без суеты начали выстраиваться для встречи неприятеля, и Лава успел отметить как отличную слаженность сардийской гвардии, так и превосходное вооружение воинов.

С синхронным шелестом наконечники длинных копий опустились на уровень груди, и, неспешно разгоняясь, тяжелая конница пошла навстречу врагу.

— Да уж, — прошептал Лава, — не завидую я тем, кто попадет под этот молот.

* * *

— Стой! — По цепочке груженых верблюдов прокатился приказ караван-баши, и погонщики напряженными взглядами проводили пронесшихся мимо всадников охраны. Побежал ручеек испуганных голосов:

— Что случилось?

— Разбойники?

Алкмен, нахмурясь, окинул взглядом поднимающиеся с обеих сторон склоны и почувствовал исходящую оттуда угрозу. Чей-то невидимый взгляд нацелился на принцессу, и его злая энергетика была почти физически ощутима

— Нет, это не шайка разбойников! Это западня! — В еле слышном шепоте послышалась твердая убежденность.

Ткнув пятками кобылу, Алкмен поспешил к верблюду Ильсаны. Вокруг ее дромадера уже выстроился десяток гвардейцев, но парня это нисколько не успокоило.

Такие действия предсказуемы, и тот, кто устроил здесь ловушку, наверняка ждет именно этого. Не спуская глаз с вершины хребта, Алкмен спрыгнул с лошади и послал ментальный сигнал Великому магистру.

Ответ пришел почти мгновенно, и в голове у него зазвучал знакомый голос:

— Насколько все плохо?

Не задумываясь, Алкмен назвал то, что его по-настоящему тревожило:

— Ощущаю мощный ментальный поток. Если оценивать по классификации братства, то не ниже магистра третьего уровня.

Секунда на размышление, и Эрторий принял решение:

— Надо исключить любой риск, поэтому забирай принцессу и отправляйтесь обратно в крепость.

Алкмен подтвердил учителю, что понял приказ, и посмотрел вверх, на закрытое паранджой лицо Розы Сардии. Что-то подсказывало ему — уговорить эту девушку бежать будет непросто, лучше действовать другим путем.

Он подошел к десятнику охраны, и перед глазах у того неожиданно вырос разгневанный великий визирь Селим аль Бакар.

— Чего вы ждете! Принцесса Ильсана в опасности! Немедленно уводите ее обратно в оазис Око Мардука!

— Мой господин, — на лице воина вспыхнула растерянность, — мне кажется, уже поздно!

Алкмен проследил за взглядом десятника и увидел, как из-за скрывающей расщелину скалы выбегают вооруженные люди, отрезая путь к отступлению.

«Опоздали!» — ударило в сознании парня, и, бросив командиру гвардейцев приказ защищать принцессу, он отпустил его сознание, пытаясь найти другой выход из создавшейся ситуации.

Позади каравана послышались крики и лязг оружия.

«Значит, арьергард уже вступил в бой. — Оценил услышанное Алкмен и отступил к верблюду Ильсаны. — Ловушка расставлена на редкость грамотно. Оборона растянута и в ближайшее время рассчитывать на помощь не приходится».

Его взгляд уже четко различал фигуры нападавших. «Белые бурнусы, разинутые в крике рты, в руках короткие копья или сабли. Похожи на парвов, — глаза молниеносно отстреливали мелочи. — Никаких кольчуг, брони, нет даже шлемов. С таким вооружением им Бессмертных не одолеть», — на этой мысли Алкмену стал понятен замысел врага: им и не надо, цель этой толпы — просто задержать охрану!

Перед ним уже завязалась схватка. Десяток сардийских всадников врубился в атакующий строй, хищно замелькали блики рубящих клинков, и тогда он увидел тех, кто был реальной угрозой. Еще несколько человек выскользнули из расщелины и, обходя схватку, рванулись прямо к принцессе.

— Вот и дорогие гости, — усмехнулся Алкмен, глядя на расплывающиеся переде глазами бегущие фигуры и чувствуя, как сознание начинает наполняться мощью энергии вхождения.

* * *

С высоты своего дромадера Ильсана видела, как пошел в бой десяток Бессмертных, а рядом остались лишь погонщики, слуги, да тот странный парень из братства.

«Надежды на него мало», — подумала девушка, взглянув на безоружную фигуру внизу, и, нырнув руками в переметные сумки, вытащила изогнутый сардийский лук и колчан. Навалившись всем телом, она согнула упругое наборное дерево и надела тетиву.

«Если кто-то здесь думает, что Роза Сардии — это легкая добыча, то его ждет большое разочарование». — Наложив стрелу, она прищурилась в поисках цели и вдруг вздрогнула. Позади бегущих к ней людей Ильсана увидела Кадияра: тот не бежал, а шел быстрым шагом вместе с высоким стариком в черном бурнусе и белой седой бородой.

— Ах ты, парванский ублюдок, — зло выругалась девушка, — тебе все неймется!

Сухо тренькнула тетива, и стрела, сорвавшись, понеслась к цели. Дзень! Звякнул наконечник о пластины панциря и бессильно упал к ногам Кадияра. Злая усмешка скривила лицо парванского принца, и торжествующий взгляд нашел глаза принцессы.

Скривившись от досады, Ильсана выдохнула, вкладываясь в следующий выстрел, и вдруг замерла, пораженная увиденным.

Парвы были буквально в пяти шагах, и первый из них уже взмахнул кривой саблей над головой сжавшегося от ужаса погонщика, как вдруг словно споткнулся на ровном месте, вздрогнул и непонимающе уставился на свои руки. Мгновенное замешательство, и он, словно прозрев, в один миг развернулся и кинулся на ближайшего товарища.

Хрясь! Тяжелая сабля проломила череп ошеломленного кочевника, а обезумевший парв уже бросился на другого. Тот с перекошенным от удивления лицом сумел все же отскочить и уклониться от сокрушительного удара. Нападавшие замерли, не зная, что предпринять, а их свихнувшийся соплеменник яростно кидался от одного к другому. Наконец нервы у них не выдержали, и кто-то из своих воткнул копье в спину одержимому.

Подбежавший Кадияр, лишь мельком глянув на лежащее тело, заорал на застывших бойцов:

— Чего встали⁈ Вперед!

Голос принца подстегнул, как хлыстом, и парвы уже было рванулись к верблюду принцессы, как вдруг еще один из них, потеряв рассудок, бросился на своих. Вот теперь кочевники пустыни испугались по-настоящему.

— Демон! — пронесся испуганный шепот.

В этот момент стрела Ильсаны пробила грудь одного из парвов, и воздух огласил единый выдох:

— Ведьма!

Отбиваясь от озверевшего соплеменника, они начали отходить от проклятого места, оставляя своего принца лишь с парой телохранителей и седым стариком.

* * *

Энергия Эртория Данациуса вырывалась из глаз Алкмена невидимым потоком, держа, как на привязи, сознание обезумевшего парва, а тот, яростно размахивая коротким мечом, набрасывался на своих же. Вот кто-то из парвов вскрикнул, сраженный одержимым, но и тот вдруг согнулся, получив удар копьем в живот.

Зрачки Алкмена оставили павшую жертву и мгновенно переключились на одного из телохранителей Кадияра, но тут энергия кристалла вдруг натолкнулась на неожиданную преграду. Седой старик, стоящий рядом с принцем, вышел вперед и принял на себя удар ментальной волны. Глаза Алкмена встретились с глазами колдуна пустыни, и воздух между ними уплотнился, набухая и лопаясь, словно пузыри кипящей воды.

Ментальная защита старца выдержала удар. Будь здесь сам Великий магистр, то, скорее всего, колдун не смог бы устоять, но потери энергии на таком расстоянии были слишком значительны.

Почувствовав силу, старик вскинул руки к небу, призывая в помощь своих пустынных богов и вперился горящим взглядом в юношу. Парализующая волна прошила тело, и Алкмену пришлось собрать всю волю, чтобы справиться с ударом. Теперь он не видел ничего вокруг — его взгляд сконцентрировался только на глазах колдуна. Юноша чувствовал, как собирается и сжимается для броска энергия кристалла, еще миг — и Великий магистр раздавит этого паука пустыни, но тут жуткая боль ожгла весь правый бок. Алкмен попытался устоять, но ноги как-то враз отказались подчиняться, и он стал оседать на землю. Только сейчас он услышал отчаянный крик Ильсаны, пытавшейся предупредить его, и увидел стоящего над ним Кадияра. Он слишком увлекся поединком с колдуном и пропустил тот момент, когда враг, подкравшись, ударил его ножом. Теперь уже было поздно — еще слышался зов Эртория, но ответить ему не хватало сил. Жизнь покидала Алкмена вместе с потоком крови, льющимся на красную землю.

* * *

Для Ильсаны решающий поединок выглядел лишь как непонятное и неуместное стояние Алкмена напротив жутковатого седого старика посреди ожесточенной схватки. Она не понимала, что происходит, но когда Кадияр рванулся к Алкмену, попыталась его остановить. Ее рука метнулась к колчану за стрелой, но тот был уже пуст. Девушка слишком увлеклась, расстреливая отступающих парвов, и теперь ей не хватило всего одной стрелы. Ильсана прокусила губу от злости на себя. Ее враг был совсем рядом, с такого расстояния она могла бы четко выцелить незащищенное место, но стрелять было нечем.

Она кричала, но странный парень будто оглох, а телохранители Кадияра, подхватив ее верблюда под уздцы, уже тянули того вниз, принуждая лечь. Животное артачилось, недовольно шевеля губами и даря последние мгновения свободы своей хозяйке.

Вытащив из тела мокрый от крови кинжал, Кадияр задрал голову вверх и довольно осклабился:

— Спускайся, моя любовь, твой господин пришел за тобой!

Ильсану аж передернуло от этой самодовольной усмешки и собственного бессилия.

— Я лучше убью себя, чем буду твоей! — В руке девушки блеснул нож, но ничего сделать ей не позволили. Несколько брошенных арканов мгновенно спеленали ее, как ребенка. Ильсана отчаянно задергалась, но дромадер в этот момент решил все-таки уступить людям и лечь. Его передние ноги подогнулись, и принцесса, потеряв равновесие, полетела на землю. Связанные руки не позволили ей смягчить удар, и она, рассекая кожу, воткнулась головой в россыпь мелкие камней. Перед глазами все завертелось: небо, красная земля, чьи-то бегущие ноги, — пронзило болью, а по ушам ударил грохочущий топот коней.

Она подняла голову, ничего не понимая. Кадияр, окруженный своими телохранителями отступал, отбиваясь от неизвестных людей, а с противоположного склона, рассыпаясь лавой, неслись незнакомые всадники.

Град на холме

Глава 15

Лава бросил коня прямо на выставленные копья. Звяк, звяк! Ударили в нагрудник жеребца железные острия, но Бешеного было не остановить. Огромное черное чудовище, храпя и вращая красными от ярости глазами, ворвалось в плотную массу людей, топча и кусая всех, до кого могло дотянутся.

Парвы шарахнулись в стороны, мешая друг другу, и Лава, гоня озверевшего жеребца сквозь толпу, добивал тех, кто еще пытался сопротивляться. В созданный им коридор ворвались фарги, довершая начатое.

Парвы покатились назад, собираясь вокруг старика в черном бурнусе, и Лава, осадив жеребца, оценил обстановку. Вокруг только вьючные лошади и верблюды, безучастно поглядывающие на человеческие разборки. За разбросанными тюками прячутся перепуганные погонщики. Вокруг колдуна все прибывает толпа, а еще дальше гремит сталь — рубятся насмерть окруженные гвардейцы Хозроя. Глаза венда пробежали по затаившимся лицам — где же принцесса?

Совсем рядом вскочил на ноги огромный дромадер и, недовольно фырча, затряс головой. За спиной, заставив развернуться, загремел разгневанно-возмущенный бас Ранди:

— Ах ты, поросячье рыло! — Железный кулак Кота опрокинул бросившегося на него парва.

Лава резко крутанул жеребца.

— Хватит развлекаться! Искать принцессу — каждая секунда на счету!

Взгляд венда вернулся к черному старику. Вокруг того уже образовалась плотная масса парвов, и какой-то человек в пластинчатых доспехах криками и пинками пытался заставить ее вновь броситься в атаку.

«Сейчас попрут, — скривился Лава, — а мы теряем время. Где же девчонка?»

* * *

Ильсана прижалась спиной к камню и перестала дышать. Что это за всадники, она не знала, но то, что ничего хорошего они ей не сулили, было понятно. Ее взгляд наткнулся на лежащий рядом труп, и в голове мелькнула неожиданная мысль. Брезгливо скривившись, она стащила с него окровавленный халат и, пересилив отвращение, натянула на себя.

Совсем рядом прошли чьи-то шаги, прозвучал крик на непонятном языке, и Ильсана решилась. Здесь рано или поздно найдут, надо постараться уползти подальше. Почти беззвучно она юркнула под ноги стоящей рядом лошади, потом — к еще одному трупу. Прислушалась — вроде тихо — и не глядя поползла к груде сваленных тюков. Вот и они. Выдохнув, девушка прижалась к мешкам и перевернулась на спину. Первое, что она увидела, это носки огромных сапог, затем ее взгляд пополз вверх пока не уперся в широкое лицо, расплывшееся в довольной усмешке.

— В жизни не видел у погонщиков таких маленьких изящных туфелек. — Смеющееся карие глаза приблизились, всматриваясь ей в лицо, а затем две гигантские ручищи подхватили ее и с легкостью выдернули из спасительного убежища.

* * *

— Нашел! — Ранди поднял над головой брыкающуюся девчонку.

Ткнув пятками Бешеного, Лава подъехал поближе, вглядываясь в смуглое правильное лицо. Память сравнила его с показанной Варсанием миниатюрой, и сомнения отпали — это она.

Он нашел глазами Одоара и кивнул.

— Уходим!

Фарги, сгоняющие вместе груженых водой верблюдов, задвигались живее, подстегиваемые криками вождя, и в этот момент в сжатой ладони девушки блеснул нож. К счастью для Кота, у него были слишком длинные руки, и принцесса попросту не дотянулась. По горлу скользнул холодок промелькнувшего лезвия, и ожгло болью руку. Захват разжался, девушка рухнула на землю, а Ранди раздосадовано уставился на наливающийся кровью порез.

— Да что ж такое, что за непруха мне с этими бабами! — Он кинул взгляд на ускользающую принцессу и молниеносно наступил на полу тянущегося за ней халата.

Девушка уже было нырнула между мешками, но спружинившая ткань рывком опрокинул ее на землю. Довольный результатом Кот поднял на Лаву смеющееся лицо и картинно выставил свою рану.

— Нет, ты видел! Как хочешь, но если еще какую бабенку надо будет поймать, то это без меня.

— Подумаем. — Лава не смог удержать улыбки, глядя на обескураженную принцессу, но времени посмеяться не было. Его взгляд выцепил среди бойцов Сороку.

— Хватай девчонку и тащи ее наверх. Головой отвечаешь!

Разворот в сторону Одоара.

— Гоните верблюдов, мы прикроем! Все оставшиеся здесь бурдюки с водой вспороть. Помни: чем меньше у сардов останется воды, тем больше у нас шансов уйти живыми!

Ранди уже взлетел в седло, и четверка вендов выстроилась за ним. Одобрительная искра мелькнула в глазах Лавы, и он коротко бросил.

— За мной!

Навстречу им уже бежали парвы в последней попытке отбить свою законную добычу.

* * *

Увидев Розу Сардии в руках чужака, Кадияр совсем озверел, его налитые яростью глаза вперились в соплеменников.

— Либо пойдете сейчас со мной и погибнете как герои, либо умрете в позорных муках, как и весь ваш род до седьмого колена! Клянусь!

Вырвав копье из рук ближайшего воина, он еще раз прошелся бешеным взглядом по понурым лицам бойцов и, развернувшись, бросился на чужаков. Реальность угрозы подстегнула сильнее всяких увещеваний, и, отбросив сомнения, три десятка парвов кинулись вслед за своим принцем. Впереди уже маячила пятерка всадников вместе с тем самым, на огромной черной зверюге, и, зарычав, Кадияр с разгону нацелил копье ему прямо в грудь.

Чужаки начали движение, когда до них осталось шагов пять. Громадина жеребца в два скачка покрыла это расстояние, но Кадияр отточенным движением ушел от столкновения и, вынырнув с левой стороны, ткнул копьем снизу под щит всадника. Маневр был проверен многократно и всегда приносил успех. Но не в этот раз! Черный дьявол, взвившись на дыбы, вынес хозяина из-под удара, и копье, провалившись, проткнуло пустоту. Вместо ожидаемого звука лопающихся кольчужных колец по ушам парванского принца ударил хруст ломающегося древка, а вслед за ним страшный удар по шлему наполнил голову гудящим звоном. Ноги потеряли крепость, и последнее, что почувствовал Кадияр, — брызнувший в лицо запах пустыни.

Ранди слишком поздно заметил прыткого кочевника с копьем, внезапно вынырнувшего между ним и Лавой, но сработали рефлексы. Удар, хоть и неудачный, на самом излете все-таки достал парва. Блеснул вмятиной добротный кованый шлем, и его владелец, зашатавшись, рухнул на землю.

По рядам парвов пролетел вопль ярости и отчаяния. В едином порыве они бросились на чужаков. Со всех сторон замелькали ощеренные рты, затукали по щитам удары копий.

Тяжелая секира ударила в щит, и Дикий Кот, выругавшись, наотмашь рубанул вниз, не целясь. Хрустнул расколотый череп, а Ранди уже отбивал нацеленное в живот копье. Еще одно острие звякнуло по кольчуге, но рядом уже закрутился черный бок Бешеного и клинок Лавы заходил по головам нападавших.

Парвы лезли, как одержимые, но пятерка всадников держалась единым кулаком, прикрывая друг друга, и численное превосходство не приносило результата. Наконечники из сырого железа не пробивали кольчуги, а мечи чужаков без устали крушили незащищенные головы. Вид порубленных товарищей и недосягаемых врагов быстро погасил яростный порыв, и в отчаянии парвы вновь начали отходить.

Лава придержал коня — преследовать врага в планы не входило. Резко развернувшись, он увидел лезущего по склону Сороку. Тот одной рукой тащил еле бредущую лошадь, а второй придерживал на плече связанную пленницу. Ниже фарги гнали верблюдов к подъему, а в надрывной какофонии криков и воплей явно слышался нарастающий грохот копыт.

Прищурившись на солнце, Ранди ткнул пальцем в надвигающуюся линию всадников.

— Смотри, сарды возвращаются!

Лава кивнув, пробормотал про себя: «Припозднились ребятки…», — а уже вслух крикнул своим:

— Уходим! Пора!

* * *

Тяжело вооруженным сардийским всадникам гоняться за легкой парванской конницей — дело бессмысленное и неблагодарное, но в сшибке лоб в лоб один Бессмертный стоил десятка воинов пустыни, а то и поболе.

Когда Селим аль Бакар повел своих гвардейцев навстречу парванской лаве, то он никак не ожидал, что дело дойдет до схватки. Обычно все ограничивалось лишь угрозой. Шагов за пятьдесят кочевники разворачивались и, нахлестывая коней, рассыпались, не доводя дело до стычки. В этот раз все было по-другому, и опытный вояка аль Бакар даже успел подумать: «Они что, дурмана своего обкурились?»

Стальной сардийский клин вошел в рыхлую массу парванских всадников, и на землю пустыни рекой полилась кровь. Бессмертные азартно рубили ненавистных парвов, пока те не обратились в бегство, но и тогда они до последнего висели на плечах бегущего врага. Даже сам великий визирь поддался опьяняющему чувству и на миг забыл, для чего они вообще здесь. Похмелье пришло, только когда они остановились. Затих яростный звон в ушах, и со стороны каравана отчетливо донеслись крики и шум боя. Тяжелое предчувствие кольнуло сердце аль Бакара, озарив пониманием, какую глупость он только что совершил.

В сердцах ударив коня в бока, он погнал его обратно, и гвардейцы, без слов осознавшие весь ужас случившегося, помчались вслед за ним.

Картина разгромленного каравана предстала перед глазами визиря, когда они вырвались на прямую. Взгляд выцепил отряд их бойцов, отбивающийся от наседающих парвов, пустое седло на дромадере принцессы и неизвестных всадников, угоняющих верблюдов на пологий северный склон. Прищурившись, аль Бакар различил на самом верху человека, тащащего на плече девушку.

«Еще не все потеряно, — мелькнула в голове спасительная мысль, — мы еще можем их догнать, лишь бы принцесса была жива».

Коротким приказом он разделил отряд надвое. Одна половина пошла низом по ущелью — добивать принявшихся за грабеж парвов, а вторую визирь повел сам, пытаясь перехватить уходящих наверх незнакомцев. В этот момент он совершил вторую за день непростительную ошибку.

Едва начался подъем, как уставшие лошади перешли на шаг и никакими силами заставить их двигаться быстрее было невозможно. Почти четыре десятка Бессмертных, вытянувшись в цепочку, еле плелись вверх по склону наперерез чужакам, угоняющим верблюдов.

— Ничего, — заскрипел зубами Селим, — никуда не денутся. Сейчас заберемся на вершину и покончим с мерзавцами, кто бы они ни были.

Иллюзии визиря развеялись, когда на кромке хребта вдруг выросла линия всадников в меховых шапках. Загремел боевой клич, и дождем посыпались стрелы

Бессмертные попытались перестроиться для атаки, но не успели. Стреляющие с седла степняки неудержимой лавой покатились по склону, мгновенно опрокинув растянутый строй сардов. Удержать несущуюся вниз лавину было невозможно, и аль Бакару не надо было даже командовать отход — Бессмертные и так начали разворачивать коней, отбиваясь от наседающего врага.

* * *

Шесть вендов буквально втащили на вершину своих падающих на ходу коней. Здесь уже яблоку негде было упасть. Верблюды, лошади, люди! Корабли пустыни нервничали и зло фыркали на незнакомые запахи, лошади испуганно косились на неприятное соседство, но фарги невозмутимо держали руку на пульсе этого бурлящего котла, не давая ему не малейшего шанса на неповиновение.

Отдав Ранди повод Бешеного, Лава шагнул навстречу возвращающимся степнякам и гавелинам.

— Отличная работа! — Он, улыбаясь, поочередно поприветствовал каждого из вождей. — Умыли сардов так умыли!

Турслан, Джэбэ и Винслар, как и каждый их боец, засветились, довольные похвалой. Сейчас даже гавелины не вспоминали своего первоначального ворчания. То упоение, с каким они опрокинули прославленную сардийскую конницу, с лихвой окупало мелочное желание поживиться в разгромленном караване.

Всадники спрыгивали из седел, и пока они занимались лошадьми, Лава быстро обрисовал вождям, кто и какие позиции должен занять.

— Радоваться еще рано, сейчас сардийцы разберутся с парвами и полезут снова, — он поочередно вгляделся в лицо каждого, — а мы кровь из носу должны удержать высоту до темноты.

Удостоверившись, что все прониклись серьезностью ситуации, он оставил их, и, поднявшись на выступающую скалу, занял наблюдательный пост. Сейчас для него наиважнейшим было предугадать, какую тактику выберут сарды. Пока внизу не происходило ничего интересного. Остатки парванского отряда бежали обратно к расщелине, надеясь укрыться там от беспощадных клинков Бессмертных. Воспрявшие духом погонщики уже начали суетиться, пытаясь собрать и построить остатки каравана, а посреди этой неразберихи стоял всадник с пышным султаном на шлеме. Его голос не был слышен, но повелительные жесты говорили, что несомненно именно этот человек командует там всем. Вот он резко вскинул голову и, словно почувствовав чужой взгляд, пристально посмотрел наверх.

Не отводя глаз, Лава задумчиво произнес:

— Так что же ты будешь делать, великий визирь?

Глава 16

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Царский Город

Эрторий Данациус согнулся пополам, словно нож, ударивший Алкмена где-то там, в далекой пустын, пробил и его грудь тоже. Хрипя и задыхаясь от боли, он опустился на колени, не в силах устоять на ногах. Проникновение такого уровня полностью связывало его с объектом вхождения, он видел все, что происходило перед глазами его ученика и переживал все, что тот ощущал. Сейчас он словно умирал вместе с Алкменом, и лишь когда его лучший ученик издал последний вздох, разорвалась невидимая нить, соединяющая оба сознания, и непроглядная тьма накрыла Эртория.

Смерть объекта проникновения сродни разрушению плотины. Как не сдерживаемая подпором вода устремляется на равнину, так и энергия кристалла бесконтрольно потекла в мировое пространство, унося вместе с собой жизненные силы своего хозяина. Унять такой поток было почти на грани человеческих возможностей, но Великий магистр уже имел подобный печальный опыт. Тогда ему попросту повезло, но в этот раз он уже знал, как поступать. Неподвижно распластавшись на каменном полу, Эрторий не пытался остановить бушующую энергию. Это было бесполезно и — более того — смертельно опасно. Ментальная лавина смела бы любое сопротивление, сокрушив сознание даже магистра седьмого уровня. Оставалось только терпеть, экономя силы. Необходимо было дождаться, когда мощь неконтролируемого потока спадет, и вот тогда постараться с ним совладать. Энергетический вихрь кристалла слабел, но с каждой секундой уносил и энергию магистра, и в этом противостоянии на счету был каждый миг и каждая капля сохраненной энергии, поэтому Эрторий Данациус ждал, не растрачиваясь на лишние движения. Он знал — теряющего силу сознания хватит лишь на одну попытку, и надо будет почувствовать тот единственный момент, когда его слабеющий с каждой секундой разум будет иметь шанс одолеть утихающий поток, потому что если он не сможет, то тогда все — ему уже не подняться никогда.

Щека вмята в мраморную плиту пола, руки бессильно вытянуты вдоль тела, холодная капелька пота зависла на носу и, оторвавшись, полетела вниз. Пора! Великий магистр, прикрыв глаза, представил, как рвущийся в небо смерч сжимается и, закручиваясь, втягивается в раскрывшийся кристалл. Видение тут же отозвалось разрывающей голову болью. Почувствовавшая свободу энергия не желала подчиняться, и на миг Эрторию показалось, что ему не справится в этот раз. Что сейчас его мозг закипит и, превращаясь в слизь, потечет отовсюду: из глаз, ушей и носа. Жуткий миг, но, к счастью для магистра, недолгий, и смерч, словно сжалившись над ним, вдруг поддался и покорно заструился, пропадая в кристалле.

Сколько еще Великий магистр пролежал на полу, он не смог бы сказать, но когда ему удалось встать на ноги, солнце уже начало свое движение к закату. Шаркая, он подошел к окну, распахнул шторы и вдохнул сладкий целительный воздух. Физическая боль уходила, но, сменяя ее, сердце сдавило тяжелой беспросветной тоской. Алкмен был ему почти как сын, он подобрал, вырастил и воспитал талантливого парня. Он надеялся, что когда-нибудь тот сменит его на посту Великого магистра братства.

— Как глупо! — Выдавил он еле слышно. — Как глупо все получилось. Это моя вина. Как я мог не предусмотреть такую вероятность. Ведь на поверхности же лежало.

Эрторий отвернулся — уж больно спокойным и всепрощающим выглядел сад за окном, а он никому и ничего прощать не собирался. Его мозг уже работал, сшивая разрозненные лоскуты воспоминаний в единую картину. В сознании всплыли последние моменты жизни Алкмена. Вот человек в черном отразил ментальный удар, и ученик, сконцентрировавшись на противнике, начал накапливать энергию для атаки. Потом лишь мелькнувшая тень справа, и Эрторий вновь скривился от боли: возвращение в прошлое вернуло и пережитые ощущения. Последние, наполненные мукой умирающего мгновения — и магистр остановил видение, рассматривая лицо человека, убившего такого дорогого ему человека.

— Кто же ты такой? Вор, грабитель с большой дороги? — непроизвольно прошептал Великий магистр, начиная вновь прокручивать последние мысли и ощущения Алкмена. — Нет, судя по всему, хорошо продуманная и подготовленная засада с одной-единственной целью — захват принцессы Сардии.

Сконцентрировавшись, он постарался вытеснить эмоции и вернуться к своей обычной холодной рассудительности. Кто бы это ни был, сейчас важнее всего узнать, удалось ему захватить Ильсану или нет, а уж потом — для кого или ради чего он на это решился?

Заходив из угла в угол, Эрторий начал перебирать в уме варианты, и с каждым разом на его лице все больше и больше собирались недовольные морщины. Его раздражение заключалось в понимании, что единственный, кто сейчас может помочь, — Странник. Ему не хотелось вновь обращаться к старому «другу» — уж слишком часто такое стало происходить в последнее время. Какое бы соглашение они ни заключили, оно не могло изменить того факта, что Астарта никогда не примирится с Мардуком и за каждое вмешательство Странника рано или поздно придется расплачиваться. Великий магистр мерил шагами комнату, но сколько бы он ни морщился, становилось все яснее и яснее, что этого не избежать.

«Где он может быть сейчас? — мысленно произнес Эрторий и сам же себе ответил: — Кроме самого Странника, вряд ли кто-нибудь знает».

Когда подобная нужда в Страннике возникала раньше, то это было дома, в Саргосе. Там он просто оставлял сообщение на развалинах храма Мардука, и оно всегда доходило до адресата. Здесь же, в Царском Городе, где даже упоминание Мардука грозило преследованием Трибунала, и думать ни о чем подобном не приходилось. Оставался единственный путь, и он сильно не нравился Великому магистру. Провести жертвоприношение Мардуку и вместе с ним послать сигнал. Такое было ему по силам, но провести таинство в честь бога смерти для него, верного сына и слуги Астарты, равнялось почти предательству.

Сомнения грызли душу магистра, и его шаги по комнате то нервно убыстрялись, то затихали, пока наконец он не принял решение. Остановившись, он уперся взглядом в деревянные створки двери, и те в тот же миг распахнулись, словно за ними только и ждали сигнала. Послушник братства бесшумно вошел в комнату и почтительно замер, ожидая приказа.

Эрторий посмотрел помощнику прямо в глаза.

— Как можно быстрее приготовь все для жертвоприношения.

Послушник кивнул и вышел так же бесшумно, как появился.

В ожидании Эрторий вновь повернулся к окну. Тревожные мысли терзали и мешали сосредоточиться. Нападение на принцессу путало все карты. Глядя на зеленые кроны деревьев, он подумал: «Почти не остается сомнений в том, что Розу Сардии все-таки похитили, и кто бы это ни был, он подарил вечно сомневающемуся Муслиму шанс отказаться от данных ранее обещаний. Тот обвинит нас в невыполнении обязательств и попытается отвертеться от предназначенной ему миссии, а этого никак нельзя допустить!»

Его взгляд не отрывался от зеленых листьев и набухших почек, но мысли были далеко отсюда. В который уже раз он прокручивал последние видения Алкмена, интуитивно чувствуя, что именно в них можно отыскать подсказку, как исправить столь угрожающее положение.

Вошедший послушник отвлек его от размышлений, и Эрторий недовольно отошел от окна, так и не найдя ответа.

Ладно, над этим можно подумать и позже. Сейчас важнее всего выяснить, кто же стоит за похищением Ильсаны, а для этого нужен Странник.

В каменной чаше алтаря под суровым ликом Великой Астарты уже лежала связанная курица, и брат Ликон протянул магистру жертвенный нож. Отточенное лезвие прошлось по вытянутой шее птицы, кровь ручейком побежала по алтарю, и открытая ладонь Эртория легла на дернувшееся в агонии тело.

— Друг хочет увидеть друга, брат — брата! Да не воспрепятствует богиня-мать этой встрече… — Губы Великого магистра шевелились, повторяя знакомое заклинание, а сознание создавало образ Странника. В последний момент жизни, вместе с безмолвной мукой умирающего существа, пошел ментальный сигнал. Зов, который не может пройти мимо ушей жреца Мардука, который тот обязательно услышит, где бы ни находился.

Птица затихла, выпавший из руки нож звякнул о камень чаши. Остановив жестом бросившегося было на помощь послушника, Эрторий Данациус, пошатываясь, дошел до кресла и тяжело опустился на мягкие подушки. Он был уже на пределе. Вхождение, едва не закончившееся смертью, теперь иссушающая жертва Мардуку, но Эрторий понимал — это еще не все. Пока не найдено решение, как не дать султану возможности выйти из договора, останавливаться рано. Непредвиденные обстоятельства поставили весь план на грань катастрофы, и такого впредь не должно случиться.

— Больше никаких ошибок, — с ожесточением прошептал магистр, — моя недальновидность уже стоила жизни Тиросу и Алкмену. Возможно, я просмотрел каких-то неизвестных мне игроков, но теперь просто не имею права на ошибку.

Восстанавливая силы, Эрторий вновь и вновь просматривал в памяти произошедшие в далекой пустыне события, убежденный, что он пропускает какую-то незначительную, но очень важную деталь. Сейчас его лицо было больше похоже на гипсовую маску — белое, с глубоко врезавшимися морщинами и сеткой красных прожилок в белках глаз. Казалось, жизнь уже покинула его и это лишь бренные остатки, лишь призрак былого непобедимого Эртория Данациуса, но внезапно едва уловимая улыбка тронула губы, и его облик мгновенно изменился. Впервые за сегодняшний день в глазах Великого магистра вспыхнул тот огонь, что поддерживал братство Астарты все годы, что не позволил ни Трибуналу, ни церкви полностью его уничтожить.

— Караван вышел из оазиса Око Мардука до нападения. — Он повторил мысль вслух для более четкого представления будущей стратегии. — Поскольку оазис делит владения Ибера и Сардии, то с юридической стороны выходит, что принцесса захвачена во владениях султана Муслима. Значит, мы, как и царь Хозрой, свои обязательства выполнили, а вот султан Ибера — нет. Он не уберег невесту, он потерял дочь царя! Это полностью его вина, а значит, захват принцессы никак не освобождает его от выполнения обязательств.

Взгляд Эртория нашел шкатулку с кристаллом.

— Надо немедленно связаться с братом Камолом и рассказать ему как о нападении, так и о той позиции, что он должен донести до султана.

На миг в душе вспыхнуло сомнение. Хватит ли у него сейчас сил на еще одно вхождение? Может, лучше не рисковать и прежде полностью восстановиться? Минутная слабость была тут же отметена: он чувствовал, что наступил момент, когда дорога каждая секунда.

Собравшись с силами, магистр кивнул послушнику, чтобы тот оставил его одного. Те несколько мгновений, пока не захлопнулась дверь, он позволил себе посидеть в тишине, а затем решительно поднялся. Несколько шагов — и его решительности значительно поубавилось. Тело едва слушалось, и даже те движения, что он уже совершил, покрыли лоб холодной испариной. Рука легла на испещренную магическими знаками крышку шкатулки, а в голове запрыгала предательская мыслишка: «Если во время сеанса произойдет что-нибудь непредвиденное — мне уже не выкарабкаться!»

Ладонь замерла в нерешительности, но поборов себя, Эрторий резко открыл ларец и посмотрел на сияющий кристалл. Темно-синее манящее пламя притягивало желанием прикоснуться. Великий магистр знал, насколько опасно это желание, насколько вообще опасен и всемогущ этот дар Астарты. Опасен в первую очередь для своего владельца. Камень высасывал энергию из человека, держащего его в руках, порождая у того эйфорию и непобедимое стремление не расставаться со своим сокровищем. Стоило лишь поддаться порыву, позволить кристаллу возобладать над волей — и ты погиб. Ты будешь держать его в руках до тех пор, пока он не высосет из тебя последнюю каплю жизни.

— Такова плата за силу, — усмехнувшись, произнес Эрторий. — Жизнь и кровь — другой цены не ведают Великие боги.

Глава 17

Солнце уже скрылось за крышами домов, и надвигающийся вечерний полумрак подгонял запоздавших горожан побыстрее укрыться за стенами домов. Ночь на улицах Царского Города не сулила ничего, кроме неприятностей, поэтому два странных путника, двигавшихся в сторону купеческого квартала, заставляли встречных прохожих испуганно переходить на другую сторону улицы и провожать их настороженными взглядами.

Один, высокий и сутулый, в своей бесформенной хламиде с надвинутым на лицо капюшоном казался настоящим гигантом, а от второго, вроде ничем не примечательного, исходила такая пугающая аура, что большинство прошедших мимо людей успевало подумать: «Не приведи меня господь встретиться еще раз с этим человеком!»

Для Странника, чувствующего себя спокойно только в ночной темноте, прозрачные вечерние сумерки уже сами по себе были фактором крайне раздражающим, а уж чрезмерное внимание прохожих — и подавно. Не поднимая головы, он недовольно проворчал, изменяя своей обычной насмешливо-ироничной манере:

— Вот что я тебе говорил, Го: никогда не позволяй эмоциям возобладать над здравым смыслом. Кто скажет, зачем мы с тобой поперлись так рано⁈ Ничего, потерпел бы Эрторий, не рассыпался, а мы дождались бы ночи и шли бы себе спокойно. Так нет — кое-кому приспичило отправиться засветло…

Он покосился на возвышающуюся над ним мрачную фигуру и усмехнулся:

— Успокойся, я не имею ввиду тебя. Тут, признаю, полностью моя вина, и я готов принять твое суровое порицание.

Его неразговорчивый напарник никак свое порицание не высказал, но Странник вдруг перестал ворчать и напрягся, почувствовав чей-то пристальный взгляд. В нем он ощутил совсем не праздное любопытство и не удивление — это было смешанное со страхом радостное возбуждение и предвкушение.

Не меняя шага, Странник едва заметно обернулся и, заметив на дальнем конце улицы одинокую фигуру, хмыкнул:

— Кажется, нас можно поздравить — за нами хвост.

Прикрыв глаза, он еще раз ментально прощупал близлежащие улицы, пытаясь найти еще источники подобной заинтересованности, и облегченно выдохнул:

— Повезло — безумец решился следить в одиночку.

Свернув за угол, Странник остановился и прижался к каменному забору.

— Подождем, — еле слышно произнес он то ли для себя, то ли для своего спутника, в точности повторившего его движения.

Прислонившись к стене, они простояли несколько секунд, прежде чем за углом послышались торопливые шаги.

— Вот видишь, Го, мои опасения были не напрасны. — Ледяной взгляд поднялся к закрытому капюшоном лицу гиганта. — Что⁈ Не одобряешь? Считаешь, мы и так оставляем за собой слишком много трупов? Согласен, нехорошо, но что поделать — не мы же это начали.

Маленький, закутанный в серый плащ человечек выскочил из-за поворота и в растерянности остановился. Перед ним лежала длинная, абсолютно пустая улица, зажатая с двух сторон высокими заборами. На вытянувшемся лице явственно проступил вопрос: куда они делись, ведь не растворились же в воздухе? Взгляд человека испуганно заметался по сторонам, а искомая цель стояла всего в шаге от него, с холодным интересом всматриваясь в побелевшее лицо.

Соглядатай Трибунала вдруг почувствовал незримое присутствие и инстинктивно отшатнулся.

— Кто здесь? — Его испуганный вскрик прозвучал как мольба о помощи, потому что две темные фигуры начали проявляться на фоне светлой каменной стены.

Он попытался было развернуться и броситься бежать, но ноги внезапно отказались подчиняться, а в ушах зазвучал холодный насмешливый голос:

— Считаешь, что этот человек не заслуживает смерти? Нет, Го, тут я с тобой не соглашусь. Он же наведет на нас всех ищеек Трибунала. Придется покинуть город, а у нас здесь еще остались незавершенные дела.

— Не-е-ет! — еле выдавил из себя перепуганный насмерть человечек, отступая под жутким взглядом ледяных глаз. — Я никому не скажу, отпустите меня. Я…

Он еще что-то говорил, а голос вновь зазвучал, парализуя своей спокойной безжалостностью.

— Ну ты же сам видишь, Го — он лжет. Сожалею, что тебе опять придется выполнять грязную работу, но другого выхода я не вижу.

Страшный взгляд на мгновение оставил свою жертву, и человек, почувствовав свободу, рванулся было назад, но гигант внезапно среагировал куда быстрее, чем можно предположить по его размерам. Не успел соглядатай сделать и шага, как огромная рука, схватив его за шиворот, подняла над землей и с чудовищной силой приложила затылком о стену.

Хруст треснувшего черепа заставил Странника поморщиться.

— Го, неужели нельзя было обойтись без шума!

Чернота капюшона ответила равнодушным молчанием, но железная хватка разжалась, и мертвое тело сползло на землю, оставляя на белой кладке кровавую полосу.

Покачав головой, Странник наградил спутника осуждающим взглядом и, не говоря больше ни слова, двинулся дальше.

* * *

В большой гостиной столичного дома Парастидисов было темно, и лишь две свечи в подсвечнике горели в дальнем угле комнаты. Странник, отказавшийся садиться в предложенное кресло, стоял на неосвещенной стороне и молча слушал Великого магистра, а тот говорил не спеша, словно повторяя для себя, не упустил ли он что-нибудь важное за сегодня.

— Сеанс вхождения с нашим братом Камолом из Афры, хвала великой богине, прошел без осложнений, и брат наш заверил меня, что проблем с султаном не будет. То, что нападение на принцессу произошло на земле Ибера, вкупе с нашим требованием должно послужить для него хорошим стимулом. По словам Камола, особого нажима не понадобится: Муслим и так в последнее время пылает воинственным духом — а по-моему, скорее, страстным желанием урвать свой кусок пирога, — и нападение на принцессу воспримет как личное оскорбление и повод начать вторжение. Его гвардия уже собрана на границе восточной Фесалии и ждет только приказа.

Эрторий замолчал, и не произносивший до этого ни слова Странник наконец решил высказать свое удивление.

— Если все так безоблачно, то непонятно, зачем ты позвал меня? — Он вспомнил кровавую полосу на каменной стене и добавил: — К чему такая срочность?

Оторвав взгляд от пламени свечи, Великий магистр посмотрел на старого «друга».

— Есть причина, и имя ей Роза Сардии. Алкмен погиб, защищая ее, и в тот момент, когда ее судьба еще не была решена. Вместе с учеником я утратил возможность следить за ситуацией. Похитили принцессу или нет? Кто похитил? С какой целью? Сам понимаешь, насколько важны ответы. Если там рука Варсания Сцинариона, то такой поворот ставит весь план на грань катастрофы. Ильсана слишком многое может рассказать логофету империи, и он, соответственно, предпримет контрмеры. Армия немедленно покинет долину Ура и двинется к столице, а это испортит все.

Оставив свой темный угол, Странник вышел на свет.

— Хорошо, я понял, юная принцесса — ценная фигура в твоей партии. Но от меня-то ты чего хочешь?

Эрторий ответил не сразу, выдавая, как тяжело ему произнести заготовленные слова. Наконец решившись, он заговорил:

— Я хочу, чтобы ты показал мне то, что видели глаза Алкмена после его смерти.

На бесстрастном лице Странника появилось выражение озабоченности.

— Надеюсь, ты понимаешь, чем тебе это грозит?

Подтверждающий кивок магистра его не удовлетворил, и он добавил:

— Я могу попытаться помочь, но ты должен понимать. С просьбой ты обращаешься даже не ко мне, а к самому Повелителю мертвых. Я лишь посредник. Если он решит оказать тебе услугу, то ты навеки останешься его должником, и кто знает, чего и когда он потребует взамен.

— Я все понимаю. — Эрторий поднялся и взглянул Страннику прямо в глаза. — Но кроме принцессы, кроме достижения наших целей, есть еще кое-что.

Тут он грустно улыбнулся в ответ на вспыхнувшее в глазах бывшего друга изумление.

— Да, ты правильно подумал. Я не из камня, я тоже человек! Алкмен был мне как сын, и провести остаток жизни, даже не зная, кому отомстить за его смерть, — выше моих сил!

Странник лишь молча кивнул, подумав, что железный магистр оказался не таким уж и железным. Еще несколько мгновений он решал, стоит ли ему потакать слабости, которая может оказаться роковой для совсем не чужого ему человека. Так и не найдя никакого разумного выхода, Странник спросил себя, как бы сам поступил в такой ситуации? Ответ ему не понравился, и мысленно обозвав себя чувствительным слабаком, он произнес:

— Хорошо! Если, как ты говоришь, он погиб сегодня днем и тело еще не закопали, то можно попробовать.

В глазах Эртория вспыхнула искра благодарности за понимание, а Странник обвел взглядом комнату.

— Вот эта подойдет. — Он показал пальцем на мраморную скамью. — Мне надо, чтобы ты лег на нее и постарался отрешиться от всего земного.

Великий магистр проследил за рукой Странника и, выдохнув, словно переступил последнюю черту, направился к ложу. Вытянувшись на холодном камне, он посмотрел вверх прямо в ледяные глаза склонившегося над ним.

Две ладони легли ему на грудь, и Эрторий ощутил, словно они прошли сквозь ребра и напрямую сдавили сердце. Вмиг остановилось дыхание, пустые легкие резануло болью и отчаянное желание жить разорвало мозг. Эрторий рванулся, пытаясь освободиться, но его словно придавило тяжеленой плитой. Слабеющие пальцы впились в безжалостные руки убийцы, стараясь разжать мертвую хватку. Предсмертной судорогой изогнулось тело, и разинутый рот выдавил еле слышный хрип:

— Что ты делаешь?

Глядя в выпученные от ужаса глаза магистра, Странник произнес скорее для себя, потому что тот его уже не слышал:

— Неужели, мой друг Эрторий, ты хотел попасть живым в мир мертвых?

Тело магистра дернулось еще раз и обмякло — агония прекратилась. Странник убрал руки и, утерев катящийся по лбу пот, мысленно начал считать: «Раз, два, три…»

* * *

Сознание Великого магистра погасло, и смертельный ужас сменился полной пустотой. Из небытия наползла разливающаяся густая чернота, и безмятежный покой, как награда, понес мятежную душу навстречу мириадам таких же мерцающих призраков, но вдруг клубящаяся вокруг тьма заплясала сполохами багрового пламени и начала сереть, а затем в одно мгновение взорвалась вспышкой ослепительного солнечного света, ревом испуганных животных, криками ярости и стонами раненых. Сознание вернулось вместе с нависшей бескрайней синевой и безумной какофонией. Это было странное непередаваемое ощущение, словно он — крохотное насекомое, забравшееся в голову лежащего мертвеца и глазеющее оттуда сквозь пустые глазницы черепа.

Совсем рядом заскрипел песок под подошвами чьих-то сапог, и глаза покойника, как стекло, запорошило пылью. Откуда-то сверху донесся преисполненный самодовольства голос.

— Спускайся, моя любовь, твой господин пришел за тобой!

Ракурса мертвых глаз хватило, чтобы разглядеть лицо человека, убившего Алкмена. Тот стоял с глумливой усмешкой на губах и, вытирая мокрый от крови кинжал, смотрел куда-то вверх.

«Кто же ты такой? — Эрторий вгляделся в лицо незнакомца. — Больше всего похож на сардийца, но…»

Отвечая на все вопросы, прозвучали слова принцессы:

— Я лучше убью себя, чем буду твоей, Кадияр!

«Принц Кадияр! — Если бы мог, магистр хлопнул бы себя по лбу. — Как я упустил его из виду⁈ Каким надо было быть идиотом, чтобы подумать, будто этот бешеный парв проглотит обиду⁈»

Эрторий не успел зайтись в приступе самоуничижения, как вокруг началась невообразимая круговерть. Заметались какие-то всадники, парвы начали панически отступать, а человек, убивший Алкмена, упал рядом с разбитой головой, и его неподвижные глаза уставились прямо на магистра.

Дальше события потекли настолько стремительно, что Великий магистр еле успевал следить за всеми перипетиями. Неизвестные, больше всего похожие на северных варваров, захватили принцессу, парвы куда-то пропали, зато появились сардийцы. Их шаркающие вокруг сапоги, их гортанные крики заполнили его слух.

— Мой господин, что прикажете делать с пленными и ранеными парвами?

— Всех этих грязных свиней добить и бросить на поживу стервятникам!

Второй голос магистр узнал — Селим аль Бакар, первый визирь Хозроя. И сразу же в сознании появился вопрос: «Что же ты, визирь, так просто отдашь царскую дочь? Не попытаешься отбить?»

Аль Бакар, словно подстегнутый немым вопросом, оторвал взгляд от вершины хребта и подозвал к себе одного из десятников.

— Слушай меня внимательно! Сейчас согнать сюда всех погонщиков и слуг. Пусть таскают трупы парвов и складывают вон там за скалой.

Бессмертный проследил за пальцем, и вопрос невольно сорвался с его губ:

— Зачем их вообще таскать? Пусть валяются — стервятники их и так найдут.

Глаза визиря вспыхнули такой яростью, что говоривший поперхнулся словом, а аль Бакар почти прошипел:

— Еще раз, Мехдар, перебьешь меня — прикажу отрезать язык!

Лицо воина вмиг побелело, и сам он замер, изображая абсолютное внимание. Через несколько секунд голос Селима аль Бакара продолжил:

— Там за скалой переоденешь свой десяток в погонщиков, а им отдадите свои шлемы, плащи, сапоги, но все сделаешь так, чтобы оттуда, — он указал на вершину хребта, — эту перемену не заметили. Затем соберете всех верблюдов и гужевых лошадей и погоните их обратно в оазис Око Мардука за водой. Кроме своих людей возьмешь еще несколько погонщиков. Они пусть ведут караван в крепость, а вы, как только выйдете из ущелья, немедленно поднимайтесь на вершину хребта, а по ней возвращайтесь обратно. Ты понял меня?

Десятник кивнул, а визирь, подозвав жестом командира отряда, присел и нарисовал на песке две линии.

— Это ущелье. Вот здесь мы. — Его палец вычертил посредине кружок. — Ты, Фартанг, соберешь всех, кто способен держать оружие: слуг, погонщиков — неважно, и в пешем строю погонишь их на вершину в лоб.

Палец из кружка пополз перпендикулярно одной из линий.

— Гоните этот сброд впереди себя, пусть варвары тратят на них свои стрелы, а вы поднимайтесь за ними и не щадите никого, кто попытается сбежать. Как только дикари увидят, что стрельба не наносит нам урона, они наверняка попытаются проделать то, что им недавно так хорошо удалось. Их конница бросится на вас, но теперь мерзавцев будет ждать сюрприз.

Взгляд аль Бакара перешел с командира отряда на десятника.

— Ты, Мехдар, ударишь им в тыл ровно в тот момент, когда они пойдут в атаку. Мы зажмем их с двух сторон и перебьем всех до единого.

Великий визирь посмотрел на лица своих слушателей, и по их загоревшимся глазам понял — его план не только вернул ему доверие матерых вояк, но и вселил в них пошатнувшуюся было уверенность в своей непобедимости.

Глава 18

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Великая пустыня между Халидадом и Ибером

Из своего убежища Лава наблюдал за событиями внизу и хмурился. Вроде все шло так, как он и предполагал. Сарды в первую очередь отправили караван обратно в оазис за помощью и водой, но что-то в их поведении не давало ему покоя.

— Какого рожна они занялись покойниками? — задавал он себе вопрос, рассматривая возню в ущелье. — Что, поважней дел у них сейчас нет?

Для него все выглядело странно, но опыт подсказывал, что в вопросах религиозных обрядов люди редко руководствуются здравым смыслом. Казалось, ничего опасного в этой страсти к погребению не было, и время работало не на сардийцев, но все равно в глубине души ворочалось подозрение, что его пытаются обмануть.

Сзади послышались шаги, и по поступи Лава легко опознал друга. Не оборачиваясь, он произнес:

— Взгляни-ка, Рыжий. Ничего подозрительного не замечаешь?

Присев рядом, Ранди осмотрел ущелье и суетящихся внизу сардов.

— Да нет. — Он еще раз прошелся взглядом по толпе людей, которую Бессмертные пытались построить в плотные шеренги. — Если не считать того, что наши «друзья» хотят прикрыться человеческой стеной.

— Это да, — Лава задумчиво потер подборок, — тут не поспоришь.

Действительно, желание визиря защитить бойцов от стрел ценой жизни погонщиков и слуг было очевидно и говорило лишь о том, что сарды пойдут до конца. Это было важно, но тем не менее не покидало ощущение, будто своими явными действиями сардийцы пытаются отвлечь его от чего-то скрытого и малозаметного. Лава вновь оглядел пеструю толпу внизу, шеренги Бессмертных, уходящий караван — и выругался в голос:

— Пожри их Мардук! Не вижу что, но чувствую какую-то гадость они нам готовят!

На тропе вновь зазвучали шаги, и прежде чем бросить туда взгляд, Лава успел раздраженно подумать: «Упускаю, упускаю что-то!»

Из-за камней появилась коренастая фигура Джэбэ. Степной князь неторопливо поднялся и молча присел, никак не реагируя на вопросительные взгляды вендов.

Подавив в себе желание рявкнуть: «Чего надо⁈», — Лава вдруг подумал, что знаки судьбы частенько принимают самые замысловатые формы. То, ради чего этот заносчивый степняк шел сюда, может быть, и ценно, но подождет.

Не задавая вопросов, он поманил азара:

— Джэбэ, будь добр, посмотри в ущелье.

Князь выждал секунду, так, словно это время ему понадобилось, чтобы распробовать и понять, достаточно ли уважительно к нему обратились. Затем, видимо, решив, что приличия соблюдены, он поднялся и, подойдя к краю скалы, вперился пронизывающим взглядом в суетящихся внизу сардийцев. Через пару минут его широкоскулое круглое лицо повернулось к венду.

— Те, что уходят, сидят на лошадях по-разному.

— То есть? — не удержался от вопроса Ранди, и Джэбэ, по-прежнему глядя в лицо старшему, пояснил:

— Одни, как пастухи, другие, как воины.

Лава уже все понял и не удержался от восклицания:

— Ай да сарды! Удивили!

Теперь все встало на свои места: они таскали трупы, чтобы скрыть переодевание. Оставалось только выяснить сколько Бессмертных уходят вместе с караваном. Он прищурился, глядя в лицо Джэбэ:

— А точно сказать можешь, сколько среди них воинов?

Степной князь без слов дважды показал растопыренные пять пальцев, и Лава задумался: «Поднимутся на входе в ущелье и пойдут по вершине. Ударят в тот момент, когда мы пойдем в атаку. Вопрос только один — кого против них выставить? Лучше всего было бы отправить своих ребят или фаргов, но они и здесь мне нужны».

Степняк по-прежнему выжидающе смотрел ему в лицо, и Лаву вдруг пронзило нехорошее предчувствие.

— А ты чего пришел-то, Джэбэ?

Узкие потрескавшиеся губы едва заметно дернулись в усмешке — наконец-то! — и князь кивнул в сторону тропы, по которой поднялся:

— Там гавелины опять свару затевают.

Лава мгновенно напрягся.

— Чего хотят?

— Воды требуют.

Захотелось выругаться в голос, но Лава сдержался, подумав: «Ох как не вовремя!» Не зря ведь оставил фаргов в резерве, и подспудная мысль, что заодно те и за верблюдами с водой присмотрят, тоже была не зря. Ведь как чувствовал, что кто-нибудь не выдержит.

Перед тем, как занять место на отведенной позиции, каждый боец и лошадь получили по отмеренной пайке воды. Приходилось экономить. Приказ Лавы был один для всех: держать рубеж до последнего. Если гавелины оставили свое место в строю и пошли скандалить из-за воды, то это прямой вызов ему, командиру, и Джэбэ поднялся сюда даже не предупредить, а, скорее, из любопытства — посмотреть, что тот будет делать.

Лава все это хорошо понимал, как и то, что действовать надо быстро и крайне жестко. Поднявшись, он выразительно глянул на Ранди и, получив понимающий кивок в ответ, хмыкнул:

— Что ж, пойдем посмотрим, что там за буза.

Не оборачиваясь и точно зная, что Дикий Кот понял его правильно, он решительно двинулся вниз по тропе. Миновав поворот, сотник на миг задержался перед выходом на площадку, где гуртом стояли стреноженные кони и верблюды. Здесь уже были слышны визгливые крики гавелинов:

— Мы что, не заслужили глотка воды перед боем⁈

— Да мы за этот глоток кровью заплатили!

Ощетинившийся копьями строй фаргов только угрожающе рычал в ответ, но чувствовалось, что неуверенность и сомнения уже закрались в их ряды.

Винслар подскочил к Одоару и закричал, яростно кривя рот:

— Если вы так, если за все наши старания нам даже капли воды не дают, то мы вообще уходим! Отдайте нам нашу долю — мы чужого не просим!

Скривившись, как от зубной боли, Лава еле слышно прошептал:

— Значит, вот ради чего вы все затеяли — решили задницу свою спасать. Зря ты так, Винслар, ой зря!

Он стремительно пересек площадку и, растолкав строй фаргов, неожиданно вырос перед вождем гавелинов.

— Почему ты оставил строй, Винслар? — В голосе венда прозвучала такая неприкрытая угроза, что Винслар отшатнулся, а Лава, не отрывая взгляда от побледневшего лица, сделал еще шаг.

— Ты же ведь давно в имперской армии и знаешь, что ждет нарушившего приказ.

На миг в глазах Винслара промелькнул испуг, но, почувствовав за спиной сородичей, он вновь преисполнился уверенностью.

— Здесь не армия, а ты не император! Отдайте нам пятую часть воды, и мы уходим. Я не собираюсь подыхать здесь из-за какой-то… девки — Последнее слово застряло у него во рту и, булькнув, вырвалось уже вместе с кровавой слюной.

Остекленевшие глаза уставились на торчащую из груди рукоять кинжала, а над застывшими в оцепенении воинами глухо прозвучали слова венда:

— Кто еще забыл о своей клятве?

Клинок вышел из мертвого тела, и капля крови, набухнув на кончике лезвия, оторвалась и упала на раскаленный песок, разгневанно зашипев. Этот звук словно вывел гавелинов из ступора, и стоявший рядом с вождем родич, взревев, рванул саблю из ножен.

— А-а-а-а!

Сталь с размахом понеслась на обидчика, но Лава как будто ждал атаки. Толчок отправил оседающее тело Винслара в сторону нападавшего, а выскочивший в одно мгновение меч принял второй удар — уже с другой стороны.

Венд знал: ближайшая родня Винслара не спустит — они обязаны отомстить, иначе позор до конца дней. В отряде таких двое, может, трое, и их надо будет убирать вместе с вождем. Быстро и показательно, не давая шанса вмешаться остальным.

Сабля отскочила от тяжелого меча, и его отточенное острие, продолжая движение, коротко ткнуло гавелина в шею, над самой кромкой кожаного нагрудника. Брызнула кровь, и воин, еще не поняв, что умер, схватился за развороченное горло.

Родич, не решившийся сходу оттолкнуть тело вождя, замешкался лишь на миг, но он стоил ему жизни. Клинок венда в своей стремительности не оставлял противнику ни единого шанса. Стальное жало, развернувшись, ударило в грудь, жалобно хрюкнули пробитые кольца кольчуги, и над тремя поверженными врагами выжидающе замер грозный победитель.

Оставшиеся семь гавелинов сжались в комок под страшным взглядом человека, в одно мгновение сразившего трех лучших бойцов. То, что произошло, больше походило на казнь, чем на поединок, а в одночасье выросшие вокруг хмурые лица вендов, их обнаженное оружие сломало последнее сопротивление. Теперь каждый из оставшейся семерки надеялся лишь на милость и снисхождение.

Окровавленный меч Лавы нацелился на кучку сжавшихся людей, а зазвучавшие слова рубанули не хуже стали:

— Вы нарушили приказ, подставили своих товарищей! За такой проступок наказание только одно — смерть!

У Лавы не было ни времени, ни желания добивать оставшихся, но одно он знал точно — пощаду надо заслужить, пощада, как и награда, не должна раздаваться просто так. Отлично зная переменчиво-взрывной характер гавелинов, он взял паузу, давая им возможность вымолить себе жизнь.

Через мгновение совершенно раздавленные гавелины заголосили:

— Пощади!

— Мардук затуманил наш разум! Не со зла мы!

— Мы никогда!.. Жизнью клянемся! Пощади!

На полную моральную экзекуцию времени не оставалось, и Лава поднял руку, останавливая жалобный вой.

— Хорошо, я дам вам последний шанс. Вы сможете смыть свой позор в бою, но десяток ваш будет распущен, а вы войдете в состав других отрядов.

Посмотрев наверх, он нашел взглядом стоящих там вождей.

— Если кто-нибудь из них, — палец венда указал на замерших гавелинов, — сделает хоть один шаг назад, я разрешаю вам привести отсроченный приговор в исполнение и убить труса на месте.

Лава еще раз прошелся взглядом по лицам вождей, читая по их глазам, что впечатление ему удалось произвести не только на гавелинов. Они поочередно кивали в знак понимания и согласия со всем тем, что только что здесь произошло. Даже Джэбэ склонил голову, подтверждая правоту принятого решения.

«Значит, всем понравилось, — мысленно съерничал Лава. — Тогда принимайте гостинцы!»

Он ткнул в первую пару гавелинов:

— Ты и ты — в десяток к Джэбэ.

— Вы, — его рука выцепила еще двоих, — к тонгурам.

Он повернулся к вождю фаргов Одоару:

— Возьмешь вот этих.

К последнему гавелину, не дожидаясь команды сотника, подошел Ранди и легким шлепком отправил того к своим ребятам:

— Пошли, бедолага, поучим тебя хорошим манерам.

Прерывая поднявшийся было гомон, сверху раздался сигнал тревоги:

— Сарды пошли!

Взгляды всех, кто находился в лощине, обратились к Лаве, а тот, прежде чем двинуться наверх, показал вождю фаргов на несколько гигантских валунов, разбросанных по вершине хребта.

— Поставь там пятерку своих лучших ребят. Оттуда Бессмертные попытаются ударить нам в спину, и твои бойцы должны сдержать их во что бы то ни стало.

Одоар молча начал отбирать воинов для засады, а Лава, осмотрев еще раз свое воинство, довольно усмехнулся:

— Ну что, ребятки, пойдем покажем этим Бессмертным, что кровь у них такая же красная, как и у всех!

Простые слова были произнесены с такой невероятной уверенностью в победе, что даже у самых сомневающихся вдруг появилось ощущение отчаянной удали. Воодушевленные воины разом полезли вслед за сотником на вершину, а тот, обернувшись, бросил последний взгляд на лощину и мертвых гавелинов. Безжизненно-мутные глаза Винслара уставились ему прямо в лицо, рождая странную мысль, что кто-то невидимый и всемогущий наблюдает сейчас за ним из-за потухших навсегда глаз.

Глава 19

Великий магистр все сильнее ощущал тяжелое давление, словно мертвое тело Алкмена пыталось выдавить из себя чужое сознание. Трясина сжимающей пустоты обволакивала, засасывая в черную бездну, и лишь две сияющие глазные прорези, как два якоря, держали его на границе света. Он задыхался в этих тисках, но не отрываясь следил за разворачивающейся трагедией.

Бессмертные в пешем строю двинулись вверх по склону, гоня перед собой шеренгу погонщиков и слуг. В ответ сверху плотно посыпались стрелы, и линия заслона на миг дрогнула, но угрозы и удары мечей в спину заставили ее вновь продолжить движение. Прикрываясь тюками и наспех сколоченными щитами, погонщики упорно ползли вверх. Стрелки на вершине тут же сменили тактику и, перестав впустую разбрасывать стрелы, начали выцеливать у противника незащищенные места, стремясь в первую очередь достать Бессмертных. Тем стало доставаться больше, и все чаще то один из них, то другой, зажав нанесенную стрелой рану, отходили назад в ущелье. Живой заслон редел прямо на глазах, но и расстояние между атакующими и вершиной неумолимо сокращалось. Когда осталось уже шагов двадцать, не более, по склону вдруг прокатился пронизывающий душу волчий вой, и шеренга варваров стремительно покатилась вниз. Оставшиеся в живых погонщики и слуги, побросав защитные приспособления, прыснули в стороны, а дикари, выстраиваясь на ходу клином с бронированной семеркой впереди, врезались в строй Бессмертных, сминая их центр. Разрезанный пополам боевой порядок сардийцев мгновенно потерял преимущество численного превосходства, и схватка закипела особенно яростно. Никто не хотел уступать, и обе стороны рубились отчаянно, не щадя себя, но даже в общей свалке магистр не мог не отметить варварскую пару из необычайно быстрого крепыша и возвышающегося над ним гиганта. Они бились как один четырехрукий двухголовый демон, с каждым ударом устилая землю вокруг трупами.

Сарды держались твердо, а когда на вершине хребта показались несущиеся всадники, даже смогли потеснить варваров. Но их успех продержался недолго: та кавалерия, что должна была ударить дикарям в тыл, сама неожиданно напоролась на засаду у гигантских валунов. Вот тогда Бессмертные дрогнули и начали понемногу пятиться назад. Попытки Селима аль Бакара остановить своих бойцов привели лишь к тому, что он сам чуть не попал в окружение, и лишь героическая самоотверженность телохранителей спасла его от плена. Оставляя на склоне трупы соратников, они вытащили из схватки великого визиря, и это словно стало последней каплей, после которой Бессмертные уже не сдерживаясь побежали вниз.

* * *

Когда потрепанные остатки Бессмертных скатились в ущелье, солнце уже начало клониться к закату. Предвечерняя серость, казалось, еще больше усилила впечатление полной безнадеги и отчаяния, что разлилось над сардийским отрядом. Стараясь не смотреть друг на друга, люди еле волочили ноги и, проходя мимо раненых, не отвечали на их стоны и даже не пытались помочь. Под стать всеобщей апатии их военачальник с совершенно потерянным видом опустился на один из тюков и замер, обхватив голову руками.

Эрторий понимал: судьба визиря, потерявшего дочь царя, не завидна, но жалости к нему не испытывал. Его мучали совсем другие проблемы. Отбить принцессу не удалось! Что с ней теперь будет? Она жива? Кто те варвары, и ради чего они похитили Розу Сардии? Все эти вопросы как были, так и оставались без ответов.

Отчаявшийся аль Бакар был совсем рядом, и Эрторий не мог не заметить, как вдруг оживились глаза визиря, когда какой-то незаметный старичок что-то возбужденно зашептал тому на ухо. Магистр не слышал, что тот говорит, но визирь вдруг нервно вскочил и, схватив старика за грудки, прорычал:

— Ты уверен?

— Абсолютно, мой господин! Это Кадияр!

По знаку аль Бакара два его телохранителя метнулись к тому месту, где складывали трупы парвов, и по указанию старика вытащили из груды мертвых тело мятежного принца. Подхватив под руки, они поволокли его к визирю, и по раздавшемуся вдруг стону Эрторий понял: убийца Алкмена жив.

Этот стон подействовал на Селима аль Бакара, как живительный эликсир, и магистру было понятно почему. У неудачливого защитника принцессы появился шанс сохранить голову на плечах. Захват взбунтовавшегося сына, конечно, не заменит царю потерю любимой дочери, но теперь у визиря появился человек, на которого можно свалить всю вину. И то, что он живой, имело огромное значение. С мертвого какой спрос — отвечать все равно пришлось бы живым, и именно ему, главному визирю, а так — совсем другой разговор. Вот он, виновник, и вся ярость царя теперь обрушится на него.

Кадияра уже привели в чувство, перевязали разбитую голову, и повеселевший аль Бакар, всматриваясь тому в лицо своими большими, слегка навыкате глазами, говорил чуть ли не задушевным тоном:

— Твой отец будет очень рад увидеть тебя, Кадияр.

Не совсем еще пришедший в себя парванский принц лишь молча бросал злые взгляды в сторону стоящих над ним воинов, не понимая, как великолепный и тщательно просчитанный им план мог закончиться такой катастрофой. Он был по-настоящему раздавлен несправедливостью судьбы, и радостное злорадство визиря, казалось, его не беспокоило, а тот не мог сдержать облегчения от так неожиданно свалившегося на него спасения.

— Ты не бойся, Кадияр, никто тебя здесь не тронет. Я отвезу тебя к твоему отцу в целости и сохранности, а там ты расскажешь ему, как отдал его любимую дочь и свою сестру в руки кровожадных дикарей.

Принц вдруг резко вскинул голову:

— Каких дикарей? Ильсана по праву принадлежит мне, она должна была стать моей женой!

На губах аль Бакара появилась снисходительно-недоверчивая ухмылка.

— Да-да. Так это не твои наемники засели там на вершине? — Рука визиря вытянулась в направлении горного кряжа. — Не для тебя они так стараются?

В голове Кадияра начало проясняться, он вспомнил несущихся на него всадников, последний удар, и как-то по-детски растеряно покачал головой:

— Нет, не для меня.

Прозвучавшие слова, как и движение, были настолько искренними, что визирь даже расстроился — такая замечательная версия рушилась на глазах. Внезапно он осознал, что за всей суетой и неразберихой так и не выяснил, что же здесь в действительности произошло.

Он обвел вопросительным взглядом вокруг, словно пытаясь воскресить картину прошлого, и командир Бессмертных, воспринял этот взгляд как вопрос лично к нему. Подойдя к аль Бакару, он еле слышно подтвердил слова принца. Ему уже удалось опросил своих бойцов и других оставшихся в живых свидетелей, и те в один голос твердили, что варвары сражались с парвами и отбили у них принцессу.

Выслушав, визирь поднял глаза к небу и глубокомысленно произнес:

— Тем хуже для нас всех.

Ситуация вновь оборачивалась к нему своей неприятной стороной, и после радостного возбуждения опять накатилась отчаянная тоска. Ему захотелось побыть в одиночестве и все хорошенько обдумать, но неожиданно совсем рядом раздался глухой, но наполненный внутренней силой голос:

— Я могу помочь тебе, великий визирь!

Селим аль Бакар аж вздрогнул и метнул взгляд в ту сторону. Буквально в пяти шагах стояла темная фигура, закутанная в черный бурнус. Все были так увлечены Кадияром, что даже не заметили, откуда она появилась. Руки телохранителей инстинктивно рванулись к рукоятям мечей, но визирь поднял открытую ладонь, останавливая их. Человек был один, без оружия, и к тому же длинная седая борода на испещренном морщинами лице ясно говорила, что перед ними глубокий старик.

— Кто ты такой? — Глаза аль Бакара впились в незнакомца. — Как здесь оказался?

Не отводя взгляда, старик произнес все тем же спокойным и уверенным тоном:

— Это не те вопросы, что ты хочешь задать, великий визирь. Спроси о том, что ты действительно хочешь знать.

На миг в голове аль Бакара вспыхнула ярость: какой-то бродяга указывает ему! В другое время он не задумываясь приказал бы всыпать палок зарвавшемуся наглецу, но сейчас… Сейчас он готов был уцепиться даже за соломинку. Подавив сиюминутное желание увидеть незваного гостя корчащимся в пыли, визирь пристальней вгляделся в старика. Больше всего тот напоминал парванского шейха, а тогда — его взгляд метнулся от незнакомца к принцу — тогда ясно прорисовывается связь и становится понятна цель самонадеянного старца.

Прерывая размышления визиря, вновь зазвучал все тот же спокойный голос, словно его обладатель прочел потаенные мысли.

— Все верно, я Хилами аль Биди, шейх парванского народа, и этот мальчик мой внук.

Вот теперь схватились за оружие не только телохранители. Вскочили все, даже раненые воины, погонщики и слуги — это имя рождало страх и ненависть в каждом сардийском сердце. Толпа с мечами, дубинами и ножами угрожающе надвинулась на парва, но тот даже не шелохнулся. Его слова по-прежнему предназначались только Селиму.

— Тебе нужна Роза Сардии, а мне нужен мой внук. Я предлагаю тебе равноценный обмен — принцессу на принца.

Великий визирь слегка оторопел.

— Подожди, так там наверху все же ваши наемники?

— Нет! — Старик невольно скривил губы. — Я не знаю, чьи это люди, но я знаю, что сегодня ночью они уйдут и ты не сможешь их догнать.

Аль Бакар с горечью должен был признать, что это было абсолютной правдой: оставшейся воды едва хватит на день, и соваться с таким запасом в пустыню равносильно самоубийству. Он почти с ненавистью уставился на шейха.

— Так в чем же твое предложение?

Старик вздохнул так, словно дождался наконец от бестолковых сардов того, чего хотел.

— У тебя нет воды, но все еще достаточно воинов. Я найду для тебя воду в пустыне и проведу по следу варваров. Я даже помогу тебе их одолеть, а ты отдашь мне внука.

В голове великого визиря лихорадочно закрутились противоречивые мысли: «Поверить парву на слово может только безумец, но с другой стороны — ради внука чего не сделаешь? Если я откажусь и Хозрой об этом узнает… А он узнает, — взгляд аль Бакара с сожалением прошелся по лицам десятков свидетелей, — и не простит мне никогда, тут даже пленение Кадияра не поможет. К тому же у меня еще с полсотни полноценных бойцов, а шейх один… Кто знает, как все повернется. Пообещать не трудно, может так случиться, что выполнять обещание не придется».

Риск был огромен, но вернуть принцессу было так соблазнительно, что визирь не устоял.

— Хорошо! Я принимаю твои условия. Если освободим Ильсану живой и здоровой, то я верну тебе внука.

* * *

В сумраке темной комнаты отсчет Странника звучал, как удары маятника.

— … пять, шесть, семь!

Его руки вновь легли на грудь магистра, и удар энергетической волны, прошедшей сквозь грудную клетку, запустил остановившееся сердце. Распахнутый рот судорожно схватил живительный воздух, выгнулось охваченное судорогой тело, и Эрторий Данациус открыл глаза. Тяжелый кашель и рвота выворачивали магистра еще несколько минут, пока тот пытался совладать с вернувшимся к жизни телом. Наконец он сел и, утерев мокрый от испарины лоб, произнес:

— Никогда больше не делай со мной такого. — Глаза с красными прожилками лопнувших капилляров взглянули с печальной самоиронией.

— Как скажешь. — Странник понимающе улыбнулся и повторил, помогая магистру встать. — Как скажешь.

Прошаркав непослушными ногами до кресла, Эрторий опустился на подушки и затих, стараясь собраться с мыслями. Странник, подождав немного, все же не вытерпел:

— Так что, оно того стоило? Ты узнал, что хотел?

Приложив усилие, магистр поднял голову:

— И да и нет!

Его собеседник не стал задавать больше вопросов, дав ему самому возможность пояснить.

— У меня есть имя человека, убившего Алкмена. — Эрторий задумался, стараясь упорядочить свои мысли. — Но судьба принцессы по-прежнему остается под вопросом. К тому же появилась еще одна заинтересованная сторона, чьи конечные планы не совсем ясны для меня. Шейх Хилами аль Биди взялся вести сардийцев в погоню за похитителями, но что-то подсказывает мне, что вызволением внука он не ограничится.

Еще помолчав, он продолжил так, словно решил для себя одну очень важную задачу:

— Похитители — почти наверняка люди Варсания, и для нас самое важное, чтобы Роза Сардии не попала в имперскую канцелярию. Любой другой вариант нас бы устроил, а месть за Алкмена можно отложить до лучших времен — бешеный принц никуда от нас не денется. Другой вопрос, сумеют ли сардийцы даже вместе с шейхом вернуть принцессу? Я не уверен. Две предыдущие попытки прошли на моих глазах, — тут он улыбнулся, оборот показался ему забавным, — и обе оказались неудачными. В обоих случаях варвары действовали очень решительно, опережая на шаг своих соперников. Теперь же, когда они имеют значительную фору, шансы уйти стали у них еще выше.

Великий магистр замолчал, и некоторая недосказанность повисла в воздухе. Пауза затягивалась, и Странник, уже понявший желание старого «друга», сделал первый шаг:

— Вижу, ты хочешь еще о чем-то попросить меня.

— Да. — У Эртория не было сейчас сил на словесные игры. — Я не могу допустить, чтобы принцесса попала в руки Варсания, но и людей, способных помешать этому, у меня сейчас нет. Все, что я могу, — попросить тебя отправиться туда и решить вопрос по своему усмотрению, исходя только из одного — Сцинарион не должен заполучить Розу Сардии.

Глава 20

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Лагерь императорской армии под стенами Ура

Со времени смерти императора в его шатре практически все осталось на прежних местах: все те же ковры покрывали пол, те же помпезные светильники высились по углам, но внутренний облик неузнаваемо изменился. Изменился с исчезновением всего одной вещи — походного трона императора. Его убрали после заключения соглашения о регентстве. По обоюдному решению обе стороны признали, что занимать трон, пусть и походный, может только сам базилевс, а раз его нет в армии, то трон, как и все символы императорской власти должны быть отданы на сохранение, и ни одна из сторон не имеет права их использовать. Трон унесли, скипетр спрятали, но шатер тем не менее отдали в распоряжении Иоанна, поскольку его партнеры-соперники благоразумно остались на территории диких легионов и отказались занять свои прежние апартаменты.

Сейчас упругое плетение ковра от лучших сардийских мастеров проминалось под нервными шагами Иоанна, а тяжелые бархатные занавеси слегка приглушали его эмоциональную речь.

— Я не понимаю! — Цезарь остановился и резко обернулся к своим советникам. — Почему после достижения соглашения армия должна оставаться под стенами Ура? Разве не логичнее было бы вернуться в столицу и реально узаконить принятое решение?

Сидящие друг напротив друга Прокопий и Наврус переглянулись. Во взглядах обоих читалась одна и та же мысль: «Господи, откуда в этом разумном юноше столько потрясающей наивности⁈» Поскольку патрикий замялся, тяжкую ношу вразумления высокорожденного взял на себя Фесалиец.

— Мой цезарь, если позволите, я дам вам очень полезный совет.

Иоанн ничего не ответил, и Наврус посчитал этого достаточным.

— Никогда, никогда больше не произносите этих слов, даже наедине с собой, ибо они могут убить вас гораздо быстрее стали.

— Что в них опасного? — Губы цезаря упрямо сжались в нить. — Я лишь хочу выполнить условие договора и принести мир своей стране.

Тяжело вздохнув, стратилат армии выпрямился в кресле.

— В том-то и беда! Во всей армии, кроме вас, нет больше ни одного человека, который бы серьезно воспринимал этот договор. Тут я нисколько не преувеличиваю. Каждый легионер — да что легионер! — каждый погонщик в армии считает наш договор лишь уловкой, военной хитростью, если хотите. Чьей? Зависит лишь от того, на чьей стороне этот легионер или погонщик. Наши думают, что западня предназначена для Василия, а те — что для вас. Вот и вся разница. Но пока эта уверенность существует в умах людей, у вас, да и у нас с господином патрикием, есть шанс выкарабкаться живыми из сложившейся передряги.

— Не понимаю. — Иоанн вновь сорвался с места и тут же болезненно сморщился, придержав забинтованную руку. — Ведь исполнение договора несет империи мир и стабильность. Разве это не важнее всего для простых людей?

Наврус опять бросил быстрый взгляд на Прокопия — мол, не пора ли и тебе вступить, — но тот сделал вид, что не заметил посыл, предпочитая не связываться со своим воспитанником в таком взвинченном состоянии.

Видя, что искать помощи у патрикия бесполезно, Фесалиец решил зайти с другого конца.

— Видите ли, цезарь, вы не совсем верно понимаете логику тех самых простых людей. Ведь они не крестьяне, не ремесленники — они солдаты. И не просто солдаты, а солдаты, изменившие присяге ради вас, поднявшие оружие на своих командиров ради вашей защиты. Для них есть единственное моральное оправдание своему поступку — ваше право на императорский трон. Венец базилевса на вашей голове означает для них почести, славу и защиту, ведь они все поставили на вас, включая свои жизни. А теперь представьте, они узнают, что вы реально отказываетесь от престола. Что это для них значит? Только одно — они поставили не на ту лошадь! Если вы не император, то вы ничего не сможете им дать, более того, вы не сможете их защитить, когда те, кого они предали, захотят отомстить. Представьте себя на их месте, и вы поймете, о чем они подумают. Именно так: зачем нам стоять за Иоанна, если впоследствии он не сможет отплатить нам тем же. Вот почему я говорил вам об опасности ваших слов — одна такая фраза, брошенная сгоряча, и половина наших легионов тут же перебежит к Василию. Спросите себя, как долго после этого мы все проживем?

Тут он расплылся в ироничной улыбке.

— Я веду к тому, что если вам не жалко себя, то пожалейте хотя бы нас с патрикием. И еще, если вы полагаете, что после нашей с вами смерти наступит мир и покой, то я посмею вас разочаровать. Нет, нет и нет! Как только Василий и Зоя полностью захватят власть в армии, они тут же забудут свои обещания и поведут войска на столицу. Они будут штурмовать Царский Город, если понадобится, сотрут его с лица земли, но не успокоятся, пока не увидят свою мачеху мертвой. Война неизбежна, хотите вы ее или нет. Вопрос только в том, где будем мы с вами: на вершине, — он ткнул пальцем в то место где когда-то стоял трон, — или в могиле, — тут его палец для убедительности указал в землю.

Иоанн постарался не заметить откровенно нравоучительный тон Фесалийца. Все, о чем тот говорил, было логично и убедительно, но шло в разрез с тем утренним откровением, что охватило его после схватки с тенью. Тогда он был уверен: его миссия — не дать разгореться гражданской войне. Но сейчас сомнения все чаще начали брать верх. Вечером он спорил с Зарой, и ее аргументы совпадали с сегодняшними доводами Навруса. Мысленно он вспылил: 'Они все разговаривают со мной так, будто я слепой и не вижу очевидного. А я вижу! Я вижу только два пути сохранения мира. Один — соглашение о передаче власти Петру и регентскому совету, а второй — уничтожение всех соперников. Быстро, любыми средствами, без затяжной войны! Зара, Наврус и даже Прокопий считают, что первый путь неизбежно приведет к гибели и все равно развяжет гражданскую войну в империи. Если я соглашусь с ними, то для меня останется лишь второй вариант. Потяну ли я такое, и в кого тогда превращусь? В нового Константина? А может, в том и есть самый страшный секрет власти — она делает из любого человека Константина?

Он молча стоял перед своими советниками, а те с тревогой наблюдали за сменой выражения его лица. Прокопий прекрасно представлял, какой выбор сейчас делает воспитанник, и это сильно его тревожило. Ему очень не хотелось, чтобы его добрый и умный Иоанн превратился в чудовище, шагающее по трупам, но еще меньше хотелось увидеть его мертвым. Его, себя, Элинию, да и всех Страви до седьмого колена. «Выбор не богат, — вздохнул он про себя, — но я не буду на него давить. Если он выберет смерть, я разделю с ним его долю».

У Навруса таких сомнений не было. Он точно знал: если Иоанн продолжит настаивать на передаче власти малолетнему Петру, то тогда им не по пути. Феодора жалует его не больше Василия и Зои, но если власть так и так перейдет к ней, то не лучше ли сдаться добровольно. Глядишь, и дивиденды какие-нибудь удастся получить.

Задумавшись, Фесалиец ушел в себя, а подняв глаза, уперся в нацеленный на него взгляд цезаря. На миг ему показалось, что юноша прочитал его последние мысли, и выругался в душе, кляня себя за несобранность: «Совсем расслабился в последнее время. Все думаешь, что он сопливый мальчишка! Совсем по-другому запоешь, когда этот юнец отправит тебя на плаху!»

Иоанн смотрел в глаза Навруса, и то, что он там видел, ему совсем не нравилось. В одно мгновение его вдруг прошила ослепительная мысль: «У меня нет выбора! Если я не выберу их путь, то останусь один! Уйдет Зара, бросит Наврус, разбегутся легионы. А кто я один, без них⁈» Его взгляд метнулся к лицу Прокопия, и от сердца немного отлегло. Нет, он меня не бросит! Он и мать — они пойдут со мной до конца, какую бы дорогу я ни выбрал. И чем я отплачу им за заботу, за беззаветную верность и защиту? Подставлю их шеи под топор палача, обреку на мученическую смерть от голода в застенках?

В этот момент в лице Иоанна что-то неуловимо изменилось, словно в каждой черте добавилось жесткости. После столь затяжной и тягостной паузы его голос прозвучал необычно строго и холодно.

— Хорошо, господа! Я вас услышал. Обещаю подумать над вашими доводами. — Развернувшись, Иоанн шагнул было к выходу, но его задержали слова Прокопия:

— Мой цезарь, вы же помните, что на завтра назначен военный совет, где мы должны согласовать дальнейшие перспективы и стратегию армии с нашими так называемыми партнерами?

Остановившись, Иоанн обернулся и, поправив повязку, бросил на советников задумчиво-отстраненный взгляд.

— Я помню. Сообщу вам о своем решении сегодня еще до захода солнца.

* * *

Вернувшись в свою палатку, Иоанн устало опустился на походный стул. Взгляд непроизвольно уперся в стоящее на столике маленькое зеркало.

— Кто ты такой, цезарь Иоанн? — Его губы прошептали вопрос смотрящему на него отражению. — Ты вдруг решил, что сам можешь решать насущные вопросы, но кто ты есть без Прокопия, Навруса, Зары, Велия? Никто! Что ты можешь без них? Да тебя даже твои собственные солдаты не знают в лицо!

Отраженное чуть вытянутое лицо с волевым подбородком и выразительными карими глазами ответило презрительно скривившимся ртом.

— Чтобы принимать решения, надо быть самостоятельным игроком в разыгрывающейся партии, а ты лишь кукла, которую дергают за ниточки.

Выпустив бушующее раздражение, Иоанн здоровой рукой смел со стола зеркало, и звук разбившегося стекла внезапно осенил его пониманием. В его рациональной голове вдруг появилась четкое представление истоков его недовольства собой. Он вскочил, для убедительности повторяя мысли вслух:

— Чтобы реализовывать желания, я должен ясно сформулировать цель и возможные пути ее достижения. Первое. Чего я хочу добиться?

Походив, Иоанн все-таки выразил это для себя так:

— Мира и процветания для своей страны, семьи и близких! — Он улыбнулся, довольный собой. Казалось бы, такая простая мысль, но высказанная вслух, она наполнилась новым смыслом, и он повторил: — Именно в такой совокупности и последовательности: страна, семья и близкие мне люди. Если в результате намеченного плана страдает кто-то из этих людей, то значит, план мне не подходит и надо идти другим путем.

Подняв треснувшее зеркало, Иоанн поставил его стол, словно утверждая жесткий порядок не только в мыслях, но и в материальном мире.

— Таким будет краеугольный камень любых моих начинаний. — Повертев украшенную рубинами подставку зеркала, он нашел ей идеальное, по его мнению, положение и только после этого успокоился. — Итак, с целью понятно. Теперь о средствах.

Тут он надолго задумался, с каждой секундой все сильнее и сильнее недовольно морща лоб. По всему выходило, что единственным средством была и остается армия. Результаты размышлений заводили в тупик. Как добиться контроля над армией? Не через Навруса, не через Велия, а его личного контроля?

Успокаивая себя, Иоанн постарался разложить задачу на составные части.

— Что есть у них и нет у меня? У Навруса — потрясающее чутье и невероятная везучесть, у Луки — почти звериные инстинкты, реакция и виртуозное владение оружием, плюс у обоих опыт, знание людей и умение ими управлять. Мне этого не добиться за всю оставшуюся жизнь, тем более что и времени у меня совсем нет. Что остается?

Он вдруг почувствовал ускользающую мысль и попытался за нее зацепиться. Она крылась во вдруг появившемся в сознании слове «вера».

— Вера, — произнес Иоанн вслух и по наитию продолжил: — Вера легионеров в то, что я их единственный шанс. Единственный, кто понимает их чаяния, их страдания и надежды. Как этого добиться? Как человек, никогда в жизни не носивший оружия, может понять солдата и почувствовать тяжесть его доли?

Внезапно в памяти всплыла картина штурма. Он стоит в цепочке легионеров и передает тяжелые камни из рук в руки. Смех и подначки солдат, свист городских катапульт. Там он был одним из них — и там они верили в него и шли за ним.

Иоанн замер, пораженный и озадаченный своим открытием.

— Я должен стать для них своим, как там, на поле сражения! Встать с ними в одну шеренгу, заставить их поверить в меня. Поверить в то, что мы связаны одной цепью, что мое возвышение — это их процветание, а моя гибель — крушение их надежд на счастливое будущее. Иначе говоря, армия должна полюбить меня!

Непроизвольная улыбка растянула его губы — и тут же сошла на нет, потому что в палатку вошла Зара.

Глава 21

Глядя на входящую девушку, Иоанн вдруг осознал глобальность и неразрешимость задачи. Как завоевать любовь тысяч людей, если он не в состоянии добиться любви даже одной женщины? Она спит с ним, рискует ради него жизнью — и одновременно предает его каждый день, служа другому человеку и каким-то неведомым целям.

Остановившись у входа, Зара удивленно подняла глаза.

— Что-то случилось? Вы расстроены, цезарь? Рука?

Не отвечая, Иоанн всмотрелся в такое знакомое лицо, словно надеялся отыскать там ответы на все вопросы. Он смотрел на нее, а его мозг продолжал лихорадочно работать. «Любовь армии сродни любви такой женщины, как Зара. Скорее можно представить, что она влюбится в сильного и умного врага, чем в мягкотелого, плывущего по течению союзника. Любовь — это чувство, и стоит, в первую очередь, на эмоциях. Необходимо вызывать у объекта внимания положительные эмоции: одобрение, уважение, восторг, преклонение… — Тут он понял, что его куда-то не туда понесло. — Стоп! Зара — все-таки не армия. Она женщина, а не тысячи злых вооруженных мужчин. Это так, но одно общее все же есть: любовь женщины, как и любовь толпы, зиждется на эмоциях. Если отбросить как преждевременные восторг и преклонение, то остается одобрение и уважение. Могу ли я вызывать такие чувства? Почему нет? Нужно только подготовиться. Что у меня есть? Отличная память, образование и воля. Пожалуй, все, но думаю, этого будет достаточно».

— Что с вами, цезарь? Вам нехорошо⁈ Давайте я посмотрю вашу руку!

Искренняя озабоченность девушки переключила мысли Иоанна, но совсем не в ту сторону. Впервые ему показалось странным, что она говорит ему в постели «ты», а днем переходит на «вы».

«Зачем она так делает? — подумал он, но тут же отбросил эти мысли как неважные. — Не отвлекайся! Зара и твои отношения с ней сейчас не главное — сейчас на первом плане стоит армия. Итак, ум и образование — как они помогут мне завоевать любовь легионеров? На первый взгляд, никак, но если подумать, то я могу вспомнить, что делали в подобных случаях мои великие предки. Выбрать подходящее и применить на практике. Это уже дело!»

В глазах цезаря зажегся радостно-азартный блеск и Зара, подойдя, с тревогой дотронулась ладонью до его лба.

— Вы здоровы, цезарь?

Девушка так искренне разволновалась, что Иоанн даже растрогался, но он не мог позволить себе расслабиться.

— Я здоров! Со мной все хорошо! — Иоанн уклонился от маленькой заботливой ладошки. — Просто я сейчас очень занят и прошу тебя мне не мешать.

Чуть сдвинув Зару в сторону и оставив в полном недоумении, он прошагал к выходу и, не говоря больше ни слова, скрылся за пологом.

Выскочивший в приемную цезарь разбудил дремавшего за столом писаря, и тот, ошалевший от неожиданности, вскочил, опрокинув стул и выпучив глаза. Клякса разлитых чернил поползла по столешнице, и жирная черная лужица вместе со звуком упавшего стула неожиданно образумили Иоанна.

«Не надо суетится, — осадил он сам себя, — это производит плохое впечатление на людей. Возьми за пример Велия: в любой ситуации излучай спокойствие и уверенность».

Справившись с волнением, Иоанн взглянул на замершего в ожидании неминуемого разноса писаря и произнес спокойно, словно ничего необычного не произошло:

— Подготовь мне список всех центурионов в имперских когортах.

Несколько секунд прошли в полной тишине, а писарь, не двигаясь, продолжал поедать цезаря глазами, не в силах поверить, что наказания не будет. Чтобы вывести его из ступора, Иоанну все-же пришлось повысить голос.

— Быстро! — Он рявкнул так грозно, что даже сам удивился, а писарь, словно ждавший чего-то подобного, мгновенно сорвался с места и метнулся к стеллажам со свитками.

Отметив про себя, что спокойный тон не всегда приводит к нужному результату, цезарь вернулся к потерянной мысли. Его память с потрясающей скоростью начала пролистывать все, что когда-либо он читал о великих полководцах со времен древней Туры. Их обращения к армии, формы управления, кризисы власти, бунты армии и их усмирение. Все это потоком пронеслось в его голове, отмечая и сохраняя только главное, способное помочь ему в данной ситуации.

К тому времени, когда вспотевший канцелярист все-таки отыскал список, у Иоанна уже был примерный план. Взглянув на перечень центурионов и младших командиров, он запомнил их имена и номера когорт, к которым они приписаны. Теперь оставалось перейти к личному контакту, а это для Иоанна всегда было самым трудным.

Оставив писаря потеть и переживать о своем конфузе, цезарь вышел из шатра и направился на учебный плац. По пути он вновь засомневался, с чего начать, но в который уже раз на помощь пришла его способность трезво оценивать ситуацию и находить правильное решение.

— У меня есть Лу́ка, — произнес он вслух для уверенности, — он поддержит и аккуратно поправит, если что не так. Значит, думать тут нечего — начинать надо с него.

Поискав глазами, Иоанн нашел Велия на краю плаца, томящимся под палящими лучами солнца. Легион проводил свой обычный день. Кто-то стоял в дозоре, кто-то — в нарядах, часть отдыхала в палатках, ну а все остальные отрабатывали стандартные упражнения здесь, на плацу. Всем, по традиции, руководили центурионы, а трибуны, не говоря уже про легата, маялись от скуки в своих шатрах. Все, кроме Луки. Тот стоял на самом солнцепеке, и хотя делать ему было особо нечего, никуда не уходил. Он торчал здесь, потому что за почти четверть века, проведенных им в армии, у него в крови засело одно непреложное правило: командир всегда должен быть там, где его солдаты. В грязи — так в грязи, в огне — так в огне! Человек, посылающий других на смерть, должен каждый миг показывать, что сам готов разделить с ними все тяготы их нелегкой службы. Наверное поэтому, как бы суров и требователен он ни был к подчиненным, они всегда по-настоящему уважали его.

Двигаясь по направлению к Велию, цезарь уже полностью успокоился, так что Лу́ка ничего подозрительного не заметил. Ударив кулаком по броне, он вытянул руку и, не позволив себе и тени улыбки, отчеканил:

— Легат первого легиона приветствует тебя, мой император!

Упоминание высшего титула было прямым нарушением недавнего соглашения, и Иоанн подумав: «Наврус, как всегда, был прав», — не стал делать замечаний, а предпочел принять как должное. Ответив соответствующе, он выждал подобающую паузу и произнес, как ему показалось, уверенно и твердо:

— Лу́ка, я хочу поговорить со всеми центурионами обоих легионов.

В глазах Велия мелькнуло удивленное: «Вы уверены⁈», но вслух он задал другой вопрос:

— Поднять всех?

— Полагаю, да. — Иоанну захотелось добавить: «А ты как думаешь?», но он сдержался — такой вопрос был из иной жизни. Из жизни неуверенного в себе, вечно сомневающегося Иоанна, а если он захотел стать другим, то другим надо быть во всем и со всеми.

Прежде чем отдать приказ, Лу́ка позволил себе еще одно уточнение:

— Где собирать людей?

Иоанн, соображая, наморщил лоб. В своем плане он не заострял внимание на таких мелочах.

— Пусть подходят сюда, я подожду. — Ответив первое, что пришло на ум, Иоанн, с огорчением подумал: «Сколько еще подобных деталей ускользнуло от моего внимания?»

Придерживая раненую руку, он начал прохаживаться туда-сюда, выуживая из памяти подходящую информацию. Стандартный имперский легион — четыре тысячи восемьсот человек, или двенадцать когорт по четыреста легионеров. Значит, сейчас здесь соберется как минимум двадцать четыре человека, которых он оторвал от каких-нибудь важных дел, отдыха или еще чего. Представив, Иоанн поежился, чувствуя себя не в своей тарелке.

Первыми подтянулись центурионы с плаца. Подходя, каждый из них в точности повторял приветствие Велия, ни на миг не задумавшись, произнося «мой император». Иоанн, уже смирившись с правдой Навруса, отвечал им так же, нарушая подписанный им договор. Последним неожиданно прибежал запыхавшийся легат второго легиона Марк Линий Фукс. По его помятому лицу было видно, что еще минуту назад тот спокойно дремал в своем шатре, и новость о сборе на плацу застигла его врасплох. Хотя легатов, как и остальных офицеров, на этот совет не звали, он счел, что присутствие императора обязывает его быть. Поправляя амуницию и вытирая на ходу пот, Линий, поприветствовав Иоанна, занял место рядом с Лукой. С трудом переводя дух, он прошептал тому на ухо:

— Что случилось⁈ Началось⁈

Велий промолчал, недоуменно пожав плечами, а вот Иоанн, услышав долетевший шепот, сразу понял, что имел ввиду легат под «началось».

«Они все, — с некоторым тревожным удовлетворением подумал Иоанн, — каждую секунду ждут моего сигнала о захвате власти».

Это открытие было не таким уж и открытием, но в очередной раз показало, насколько он заблуждался и насколько был прав Наврус.

Осмотрев еще раз встревоженно-насупленные лица, Иоанн попытался улыбкой разрядить сгустившееся напряжение. Получилось не очень, но он все же начал, как планировал, хотя реальная картинка сильно отличалась от воображаемой.

— На завтра намечен военный совет с партнерами. — Нажим на последнее слово вызвал понимание в глазах собравшихся и придал Иоанну уверенности. — Будем решать, что делать с Уром. Я уже выслушал рекомендации моих советников, но прежде чем принять решение, хочу узнать ваше мнение.

Он взял паузу, словно давая им возможность высказаться, но никто не проявил инициативы — наоборот, центурионы выглядели слегка ошеломленными. Ситуация была настолько непривычна для них, что каждый чувствовал себя, как на горячей сковороде, и единственным желанием было побыстрее с нее соскочить. Иоанн предвидел такой оборот: все выглядело точь-в-точь, как при обращении императора Клавдия к солдатам перед началом восточного похода. Поэтому, не смутившись, он просто добавил патетики, одновременно стараясь придать разговору менее официальный характер.

— Вы те столпы, на чьих плечах стояла и стоит непобедимость нашей армия. Кому, как не вам, находящимся у самых корней, видеть все проблемы и недостатки нашего сегодняшнего положения? Я, император, взявший на себя бремя власти, хочу увидеть всю картину целиком, а не только глазами советников. Для меня важно знать, что думает армия и вы, ее лучшие представители. Надо нам брать Ур или нет? Если да, то как? Продолжать блокаду города и ждать осадные орудия или, может, начать подготовку к штурму уже сейчас?

Молчание продолжалось, и Иоанн, разволновавшись, добавил уже от себя то, как он чувствовал этот момент.

— Не бойтесь, мне не нужны от вас красивые слова — их я уже наслушался от советников. Мне нужна правда — такая, какая она есть!

Появившиеся ухмылки на лицах ветеранов показали ему, что про советников он попал в точку, а значит, авторитет Навруса не так уж и незыблем.

Взгляд Иоанна, прошедший по лицам собравшихся, требовал ответа, и Понций, центурион первой когорты, выступил вперед.

— Мой господин, брать город или нет, ты сам решай, тут мы тебе не помощники, но коли решишь брать, то сразу скажу. Если уж блокировать город, то так, что бы и мышь не проскочила, а то что же — другой берег реки совсем открыт. Выше по течению река мельчает, можно вброд перейти — коленей не замочишь. Что толку, если мы закрываем подступы к городу с долины, когда со стороны гор подходи кто хочешь.

Иоанн почувствовал, что поплыл. Мало того что он понятия не имел, почему подходы к городу со стороны гор не заблокированы, так вдобавок с ходу ему в голову не приходило, что с этим делать. И он произнес первое что пришло в голову, только чтобы просто потянуть время.

— Хорошее предложение, Понций. — Вопросительный взгляд импульсивно дернулся в сторону Велия, и невозмутимое выражение лица бывшего телохранителя подсказало Иоанну отличный выход. С чувством человека, выкрутившегося из щекотливого положения, он посмотрел на не ожидавших подвоха командиров:

— Давайте послушаем, что нам скажут легаты.

Головы всех собравшихся вслед за цезарем повернулись к Марку и Велию. Первого неожиданное всеобщее внимание вогнало в ступор, и он не нашел ничего лучше, как с задумчивым видом невразумительно промычать, мол, решение принимал не он, и…

Лу́ка же внимательно осмотрел крутые склоны гор на другом берегу и начал говорить неспешно и рассудительно:

— Я человек новый и в прошлых советах не участвовал, но могу предположить, что рельеф с той стороны слишком изрезан, поэтому полная блокада растянет наши войска и затруднит эффективное командование ими.

Прозвучало довольно убедительно, и центурионы закивали, соглашаясь с доводами легата, а Понций с видом «ну вот, влез не свое дело и получил по сусалам» шагнул обратно в строй. В это момент Иоанн подумал, что сейчас было бы хорошо ему самому вставить что-нибудь умное, опрокидывающее предыдущую стратегию и поддерживающее предложение центуриона. В памяти зашелестели страницы толстенного тома о стратегии и тактики осаждающей армии Гая Флавиния Мора. Щелк! В голове открылся нужный абзац, и на губах Иоанн появилась довольная улыбка.

— Мне кажется, центурион прав.

Эти слова вновь поменяли настроение собравшихся, и все дружно уставились на цезаря, а тот провел здоровой рукой, словно очертив периметр города.

— Для полной блокады нет нужды окапывать Ур сплошной линией укреплений — достаточно занять ключевые точки, дающие контроль над тропами к перевалу, и в первую очередь — нижнее плато у стен города. Думаю, если поставить там второй укрепленный лагерь и осуществить полную блокаду, то мы сможем отрезать осажденных от всякого сообщения с внешним миром, а наши войска на другой стороне добавят страха в головы горожан.

Теперь все дружно закивали, соглашаясь с цезарем, одновременно гордо и одобрительно поглядывая на Понция, мол, знай наших, мы тоже кое-что понимаем в воинском деле, не вчера родились! И как-то так получалось, что Иоанн вдруг тоже оказался для них на той ж стороне, что и Понций: «Увидел, разглядел солдатскую мудрость! Не прост наш император, ой не прост, хоть и зелен совсем»!

Неожиданно для всех вперед вышел самый пожилой ветеран и под затихающий гомон хитро зыркнул из-под кустистых бровей.

— Уж коли сам император спрашивает наше мнение, то мне вот что вспомнилось.

Позади него тут же раздались смешки: «Ну, Тит сейчас загнет из старины глубокой… До вечера не разойдемся», но Иоанн, подняв руку, остановил перешептывания. Центурионы мгновенно затихли, а ветеран продолжил:

— Еще при Константине Великом взяли мы как-то в осаду крепость. Осадные орудия, прям как сейчас, были далеко, а город надо было брать. Вокруг пустыня — ни деревца, ничего. Из инструмента под рукой только лопата. И вот тогда приказывает нам император насыпать три вала, чтобы каждая насыпь, как широкая дорога, вела от земли прямо к зубцам стен. Мы сначала подумали — немыслимо, но глаза бояться, а руки делают… За три недели насыпали. До штурма даже не дошло — город раньше сдался. А куда им деваться, если наши легионеры, как по дороге, на стену пошли.

Рассказ заинтересовал, и отовсюду посыпались реплики:

— Так там же песок, а у нас одни камни.

— Можно и из камней вал насыпать, вон нас здесь сколько!

— Варвары не работники, на них надежа плохая…

Иоанн нашел в памяти описание того эпизода — все было так, как говорил центурион, — и у него вдруг появилась мысль: 'Отличная идея! Насыплем два вала отсюда, а с противоположного берега бросим мост. Легионеры перестанут маяться бездельем и займутся общим делом с конкретной видимой целью. Затея сплотит армию вокруг того, кто ее возглавит, то есть вокруг меня. Разве не этого я хотел добиться⁈

Одобрительно улыбнувшись старому вояке, он перевел взгляд на легатов.

— Вы слышали, командиры? Всем нам надо учиться на лучших примерах нашей истории.

В глазах Луки блеснул огонек понимания, а Иоанн уже продолжал, обращаясь ко всем собравшимся.

— Я вас услышал и принял решение. Завтра второй легион переходит реку, поднимается на плато и разбивает там новый лагерь. Берем город в жесткое кольцо и начинаем подготовку к штурму. Первый вместе с варварскими частями начинают насыпать валы с равнины, а вы, Марк Линий, готовите навесные мосты через ущелье.

Он обвел взглядом суровые неулыбчивые лица.

— Что скажете? У кого-нибудь есть возражения?

Ответом ему была полная тишина, которую с натяжкой можно было оценить как одобрение. Лишь Понций проворчал вроде бы для себя, но достаточно громко, чтобы его услышали:

— С варварами могут быть проблемы — эти ушлепки считают черную работу недостойной воина.

Осененный еще одной идеей, Иоанн усмехнулся:

— Если сам император возьмется за мотыгу, то кто осмелится тогда стоять в стороне⁈

Глава 22

Военный совет был назначен на полдень, но уже с самого утра вся армия стояла на ушах. Железный легион в полной боевой выправке переходил реку, а по варварским палаткам ползли самые невероятные слухи: «Ихний император идет на штурм города! Говорят, какую-то лазейку нашли в горах и через нее прорвутся за стены. Имперцы опять захватят всю добычу, а нам шиш! Иоанн молодой да шустрый, а наши сидят на жопе и не телятся!»

Такие новости сильно озаботили Великого логофета, и сейчас, стоя в ожидании легата первого дикого легиона, Варсаний Сцинарион пытался понять, какую теперь ему следует занять позицию на ближайшем совете. Смотря на нескончаемую цепочку тяжело нагруженных воинов, бредущих по пояс в воде, он спрашивал себя: «Что Иоанн затеял»? Спрашивал — и не находил ответа.

По всему выходило, что инициатором непонятного маневра был цезарь, и это путало все карты. По его расчетам, Иоанн должен был стремиться к окончанию войны и возвращению в Царский Город, что, конечно же, не нашло бы поддержки у его ближайших соратников. Зоя с Василием тоже бы возражали, а он, Варсаний, заняв позицию нейтралитета, умело лавировал бы между ними, затягивая время и играя на противоречиях. Кстати сказать, он уже предпринял кое-какие шаги к тому, чтобы осадные орудия, и без того еле ползущие к перевалу, вообще остановились. Потребовалось лишь одна подпись на указе, урезающем оплату плотникам, ремонтирующим разрушенный мост. Те, недовольные нарушением уговора, разошлись по домам, а караван встал перед непреодолимой преградой. Все шло по плану, протянуть надо было всего месяца два-три, пока не прибыло бы посольство от Феодоры, патриарха и ордена. К тому времени внутренние противоречия в обоих лагерях должны были достичь апогея, так что взять власть наверняка не составило бы труда. Теперь же, чтобы принять решение, надо было понять — кто и какую игру затеял? Действительно ли это инициатива Иоанна или происки хитрожопого Навруса?

Отвлекая логофета от тяжелых раздумий, подошел новый легат первого дикого легиона Гай Норий Максимилиан. В сияющей броне и в шлеме с красным пышным плюмажем, тот больше всего напоминал Варсанию напыщенного петуха. Отвечая на приветствие легата, Сцинарион зло отметил про себя: «Кого еще мог назначить Василий своим представителем на совете, кроме такого же идиота, как он сам».

Поскольку на лице логофета цвела только радушная улыбка, вновь назначенный командующий счел, что его бравый вид оценен по достоинству, и позволил себе пошутить:

— Для тонкого нюха Навруса солдаты, видать, слишком воняют, раз он решил их помыть! — Легат, сам оценивший свою остроту, довольно заржал, а Варсаний еле сдержал тяжелый вздох: «Господи, где он выкопал этого придурка!»

Легионеры первого железного легиона все шли и шли, и до Гая Нория стало кое-что доходить.

— Какого черта? — Лицо легата побагровело. — Куда они прутся без согласования с нами? Это же прямое нарушение договора!

«Наконец-то!» — съязвил про себя Варсаний, а вслух произнес:

— Это-то мы и должны сейчас выяснить.

* * *

В императорском шатре убрали все стулья и кресла, а посредине поставили большой стол с макетом долины Ура. С одной его стороны встали Иоанн, Наврус и Прокопий, с другой — Варсаний и Гай Норий. Секретарь логофета, почтительно занял место чуть в стороне.

Легат еще на подходе уже кипел от негодования, и Варсаний, предчувствуя, как сейчас его подрежут, не без затаенного злорадства позволил ему начать.

— Мы требуем объяснений! — Гай Норий аж побагровел от осознания собственной значимости. — Что все это значит? По договору любые военные действия проводятся только при согласовании сторон.

Иоанн и Прокопий ограничились лишь снисходительными взглядами, а вот Наврус позволил себе поизголяться:

— Вы, голубчик, прежде чем чего-то требовать, потрудитесь хотя бы прочесть тот самый договор. Согласовываются, как вы правильно изволили заметить, только военные действия, а смена дислокации нашего легиона вас не касается.

Совсем опускать своего коллегу, как и срывать переговоры, в планы Сцинариона не входило, поэтому он поспешил на помощь опешившему легату.

— Смена дислокации ведь несет какой-то смысл. — Он широко улыбнулся: — Или вы просто хотите заставить ваших легионеров попотеть?

Губы Иоанна растянулись в ответной улыбке.

— Попотеть солдатам тоже бывает полезно, но сейчас вы правы — у нас другие цели. Главная из них — взятие Ура, и прежде чем продолжить, я хотел бы получить подтверждение, что вы разделяете нашу точку зрения.

— Несомненно, да! — Гай, к большому неудовольствию Варсания, влез, не дав ему даже рта раскрыть.

— Тогда мы хотим предложить вам следующий план действий. — Палец цезаря ткнул в макет. — Вот здесь и здесь мы хотим создать насыпи прямо до верха стены.

— Вы в своем уме? — Лицо легата расплылось в ироничной насмешке. — До конца жизни планируете торчать в этой забытой богом долине?

— Отнюдь. — Иоанн постарался не реагировать на подколку. — Если организовать круглосуточную работу, то справимся менее чем за месяц.

От звука его уверенного голоса Варсаний напрягся: «Ай да мальчик! Как же я тебя проглядел-то⁈ Надо срочно что-то с ним делать, он может испортить мне всю игру!»

Пока в голове Великого логофета строилась линия противодействия, Иоанн продолжал:

— Каждый день, проведенный под стенами Ура, ослабляет армию и дает возможность нашим врагам восстановить силы. Думаю, это объяснять вам не надо! Наше предложение позволит в кратчайшие сроки решить проблему. Я уже подсчитал необходимые затраты — наши возможности с лихвой их покрывают. Более того, я готов лично взять на себя руководство работами и ответственность за результат.

Гай Норий бросил взгляд на Варсания: «Что скажете?», и тот, еще не нащупав твердую почву для решительного отказа, начал издалека:

— На первый взгляд ваш план выглядит неплохо, но при внимательном рассмотрении становятся видны множественные неучтенные риски. — Говорить долго и ни о чем он умел хорошо и решил воспользоваться этим в полной мере. — Если вся армия будет занята в строительстве, то в первую очередь пострадает безопасность. Что если горожане предпримут вылазку или Хозрой решится нанести неожиданный удар⁈ Мы не можем рисковать жизнями членов императорской семьи. Их жизнь и безопасность играют первоочередное значение.

Усмешка, появившаяся на губах Навруса, предназначалась исключительно Иоанну и несла понятный им обоим смысл: «Ну, что я говорил — они рогом упрутся, но ничего не позволят сделать».

Вчера вечером, когда Иоанн вновь собрал их на совет, Фесалиец поначалу загорелся идеей, но через минуту циничная прагматичность вернула его на землю.

— Наши «партнеры», и в первую очередь Варсаний, будут против, — безапелляционно заявил он цезарю, — но в целом, соглашусь, план неплохой.

Он мог бы еще добавить, что поражен таким мгновенным перерождением своего протеже, но счел это излишним.

Иоанна такая отговорка не устроила, но он, опять же удивив как Навруса, так и Прокопия, не стал горячиться и убеждать в своей правоте, а предложил разобрать все возможные отговорки оппонентов и методы противодействия. Скептически настроенный Наврус начал вяло, но после первых отбитых подач его азартная натура увлеклась, и вскоре игра захватила всех троих. Совместными усилиями они выявили все тезисы, что оппоненты смогут противопоставить плану, и нашли наилучшие способы их опровергнуть.

Теперь же, слушая образцово выстроенную речь Великого логофета, Иоанн мысленно произнес: «Это мы уже проходили», — и, дождавшись окончания, ответил в выбранном ими вчера ключе:

— Если вы так опасаетесь за жизнь Василия, то мы не настаиваем. Пусть ваши войска остаются в лагере, мы справимся сами. Конечно, уйдет значительно больше времени, но это уже не важно.

Довольная улыбка на лице Иоанна пронзила сердце Варсания не хуже отточенного клинка. В отличие от стоящего рядом Гая, тому не потребовалось много времени, чтобы понять, в какую ловушку их заманивают. «Варвары, они же как дети, — со злостью подумал Сцинарион, — если им что-то не дать, то они же изведутся, пока это не получат. Наврус — скользкая тварь, знает куда бить! Вот откуда ползущие по лагерю слухи о том, что имперцы хотят заграбастать всю добычу себе. В ситуации, когда лишь повеет запахом победы, дикари и слушать нас не станут, а легионами побегут к Иоанну».

Стоящие напротив оппоненты ждали ответа, а решения в голове Варсания, как назло, не находилось, зато таковое неожиданно нашлось у Гая Нория. Обиженно скривив рот, то вступился за своего императора.

— Регент Василий не бежит от опасности, а достойно встречает ее лицом к лицу! Если для взятия города необходимы какие-то постройки, то я не вижу проблемы. Пусть варвары попотеют, а должную охрану первых лиц я сумею организовать, можете не сомневаться!

«Идиот!» — разъяренно процедил про себя Варсаний, но вслух выдал менее эмоциональное:

— Давайте не будем торопиться. Нам следует обсудить этот вопрос с регентами, а уж потом принимать ответственное решение.

Попытка логофета вновь утопить все в вязкой трясине слов была понятна, как и проявившееся в его позиции слабое место. Четко уловивший это Прокопий обратился непосредственно к легату:

— Мы с Великим логофетом люди гражданские и привыкли решать дела неспеша, подолгу обдумывая и взвешивая разные, не такие уж важные мелочи, но в военном деле все по-другому. Иногда потерянное мгновение решает исход битвы — ценность своевременного решения может понять только настоящий солдат. Потерянный день для командующего может изменить многое, стоить как минимум карьеры, а то и жизни…

Патрикий взял многозначительную паузу, а затем со вздохом добавил:

— Удача так быстротечна!

Слова опытного политика попали прямо в точку. Для Гая Нория его стремительный взлет был подарком судьбы, который нельзя упустить. Он должен прославиться и удержаться на должности командующего во чтобы то ни стало, а для этого нужны действия. Решительные и понятные победы, такие, как взятие Ура.

Набычившись и не глядя на логофета, он вдруг решительно произнес:

— Я тоже считаю, что потеря времени лишь на руку нашим врагам. Предложение ваше не совсем мне по нутру, но коли регент Иоанн берет всю ответственность на себя, то я не вижу поводов для проволочек. Ур должен быть взят!

* * *

Варсаний выходил из шатра в бешенстве — в первую очередь, из-за собственного бессилия. А что он мог сделать? Открыто действовать в интересах Феодоры невозможно, а Василий и Зоя двумя руками за штурм города, так что официально к болвану Гаю не придерешься. Легат сделал то, что от него требовалось, а вот он, Варсаний получил оплеуху. Чтобы его разделали вот так, в два щелчка, на его же поле — такого с ним давно уже не случалось, и Сцинарион не собирался этого спускать.

Выйдя за ворота имперского периметра, он отпустил охрану и отвязался от Гая Нория, сославшись на то, что ему надо пройтись и побыть в одиночестве. Не оборачиваясь на недоуменный взгляд легата, он отправился в сторону палаток Трибунала. Во-первых, действительно необходимо было упорядочить мысли, а это у него лучше всего получалось на ходу, а во-вторых, ему по-прежнему не давало покоя странная смерть Исидора Феоклиста.

Если бы Варсаний хоть раз в своей жизни сдался и уступил, то никогда бы не достиг своих нынешних высот. Любое невзгоды и неудачи лишь закаляли его характер и оттачивали мышление. Сейчас, меряя ровными шагами землю, он прокручивал и прокручивал в голове прошедший совет и все более убеждался в своей правоте: «Иоанн опасен, и его нейтрализация на сегодня выходит на передний план».

«Не раскрывая своих намерений полностью, — размышлял Сцинарион, — я могу не многое. Уговорить некоторых варварских вождей не мараться грязной работой, но… На вспомогательную конницу и так никто особо не рассчитывает, а дикие легионы выполнят приказ, и этому не помешать. Зоя в своей зашоренности не видит всей картины целиком. Она рассчитывает, что продолжение кампании предоставит ей случай избавиться от Иоанна. Сейчас поди радуется вместе с братом, даже не подозревая в какое дерьмо они вляпались. Ведь если штурм, благодаря затее Иоанна, пройдет удачно, то вся армия будет на его стороне, а им останется разве что бегство».

Великий логофет прошагал через половину лагеря, даже не заметив, а из полной погруженности в себя его вывел окрик охранника:

— Стой! Куда прешь!

'Давненько я не слышал ничего подобного, — усмехнулся Варсаний. — Сегодня поистине день сюрпризов.

Не зная в лицо, в нем трудно было заподозрить второго человека в империи. Простая, хоть и из очень дорого сукна далматика, никаких украшений, золотых цепей и фибул. На вид чиновник среднего звена, не более.

Подняв взгляд на щекастое румяное лицо с большими навыкате глазами, Сцинарион произнес спокойно, позволив себе воспринять ситуацию с юмором:

— Пойди-ка, сынок, и скажи кому-нибудь из старших, что здесь стоит Великий логофет империи Варсаний Сцинарион.

В ответ на недоверчивый взгляд ему пришлось повторить:

— Пойди, пойди, тебе же лучше будет.

В глазах стражника все еще держалось сомнение, но в словах странного человека была такая непоколебимая уверенность и сила, что тот предпочел за благо последовать совету.

Прибежавший через минуту молодой человек в мятой сутане, едва глянув, сразу же рассыпался в извинениях и, постоянно кланяясь, повел высокого гостя к приемному шатру Трибунала.

Расположившись в кресле, Варсаний, остановив жестом очередной поток извинений, спросил, глядя прямо в настороженные глаза послушника:

— Кто у вас теперь здесь старший?

— Я. — Ответ прозвучал с некоторой заминкой, не укрывшейся от гостя.

«Почему он так нервничает?» — заинтересовался логофет, но заострять внимание на этом не стал. Глотнув воды из принесенной ему глиняной кружки, он поинтересовался:

— Как зовут?

— Иеремий. — Послушник сложил руки на груди и согнулся в поклоне.

— Ну и как ты, Иеремий, справляешься?

Не меняя позы, молодой человек изобразил в голосе полную покорность судьбе:

— Стараюсь как могу! Все в воле Огнерожденного!

— Ну-ну! — Кивнув, Варсаний решил, что для соблюдения приличий этого вполне достаточно и перешел к тому, что его действительно интересовало. — Мне хотелось бы кое-что уточнить касательно обстоятельств смерти прокуратора.

В глазах послушника блеснула тревога, а лицо еще больше побледнело.

— Что именно?

— Многое. — Варсаний со стуком поставил кружку на стол. — Но для начала я хотел бы побеседовать с тем, кто последним видел Исидора Феоклиста.

Послушник замялся, а Сцинарион, следуя какому-то внезапному озарению, добавил:

— И еще… Я хотел бы увидеть тело покойного.

Вот теперь слуга Трибунала по-настоящему испугался и замотал головой:

— Нет, это невозможно!

— То есть… — От удивления, Варсаний даже немного растерялся. — Ты отказываешь мне, Великому логофету империи. Ты в своем уме?

Послушник затрясся и отчаянно забормотал:

— По правилам Трибунала, я не имею права. Только после освидетельствования специальной комиссией мирские власти могут…

— Хватит! — рявкнув, Сцинарион хватил кулаком по столу. — Я больше не желаю слушать этот бред! Либо я сейчас получу то, что хочу знать, либо через пять минут здесь будет преторианская схола, и я все равно узнаю то, что мне надо, но ты и весь твой выводок отправитесь на рудники как государственные изменники. Выбирай!

— Вы не имеете права! — жалобно проблеял Иеремий. — Священная комиссия…

— Священная комиссия далеко, — Варсаний резко оборвал причитания, — а я здесь. Так что выбирай.

Жесткий взгляд Великого логофета не оставлял сомнений, что он не задумываясь выполнит угрозу, и служитель, не выдержав, сдался.

— Хорошо, я покажу.

— Вот это другой разговор, — смягчив тон, Сцинарион поднялся, показывая, что он готов идти.

Глава 23

Послушник откинул покрывало с мертвого тела, и Варсаний чуть не отшатнулся от увиденного. Смерть прокуратора явно была не легкой.

— Его что, пытали? — Вопросительный взгляд логофета поднялся к держащему подсвечник Иеремию, и тот отрицательно покачал головой:

— Нет, что вы! Как можно!

Варсаний и сам понимал абсурдность своего вопроса, но искаженное чудовищной мукой лицо покойника не находило другого объяснения. Он брезгливо поморщился, глядя на скрученное судорогой тело, сточенные до мяса ногти и седые, как пакля, волосы.

— Так что же с ним произошло? — повторил он в который раз, и в который раз послушник недоуменно пожал плечами:

— Никто не знает. Многие видели, как он вошел в свой шатер, а с утра его нашли уже вот таким.

— Что он делал до этого? — Варсаний пытался выстроить цепочку. — С кем последним он разговаривал?

Иеремий вновь пожал плечами, словно говоря: «Все как всегда, ничего необычного».

— Допрашивал подследственного, потом пошел к себе. По пути ни с кем не говорил, значит, последним был экзекутор, если, конечно, они разговаривали.

Варсаний мысленно усмехнулся: «Действительно, что это я, чем же еще мог заниматься столь почтенный человек, как Исидор Феоклист». Все было крайне странно и непонятно, а все непонятное он терпеть не мог. Махнув рукой, мол, закрывай, хватит, Варсаний направился к выходу, растирая на ходу замершие пальцы. В подполе, где лежал труп, было чертовски холодно, и логофет с опаской подумал: «Как бы ни подцепить тут какую-нибудь заразу».

У самого выхода он обернулся:

— Труп не трогать. Я отправлю к вам своего менталиста, пусть понюхает, кто тут наследил, а сейчас пришли ко мне наверх того заплечных дел мастера, что последним говорил с прокуратором.

Наверху, постояв немного на солнышке и отогревшись от промозглости подземелья, Варсаний вновь вошел в шатер, где его принимали первоначально. Там, в дальнем углу, уже стоял здоровенный сутулый детина в кожаном фартуке и растерянным выражением на горилоподобном лице.

По-хозяйски расположившись в кресле, Великий логофет поманил здоровяка пальцем:

— Подойди!

Палач Трибунала лишь тяжело засопел, но не двинулся с места, и Варсаний, взглянув на его низкий скошенный лоб и тяжелую выдвинутую вперед челюсть, даже засомневался: «А понимает ли это животное человеческую речь?»

Недоразумение исправил появившийся старший послушник. Подойдя к сопящему гиганту, он взял его за руку и, подведя к креслу, ласково проговорил:

— Успокойся, Стратоний, все хорошо, ты можешь рассказать этому человеку, о чем он просит. — Обернувшись к Варсанию, он извиняюще улыбнулся: — Не привык видеть здесь чужих. Прокуратор был его хозяином, а вы, как бы это сказать… В его кресле.

Сцинарион при этих словах поежился и даже пожалел, что не взял с собой охрану. Под взглядом маленьких буравящих его глазок ему стало неуютно, но с кресла он не поднялся, посчитав постыдным показать страх. «Скотина понимает только кнут», — подумалось ему, и в его голосе засквозил металл.

— Твой господин погиб, а ты не уберег его! Ты виноват и заслуживаешь наказания! Какое? Будет зависеть от того, что ты мне расскажешь. Поможешь поймать убийцу твоего хозяина, я смягчу твою участь, нет — тогда пеняй на себя.

На лице детины отразились обуревающие его эмоции — чувство вины, перемешанное со страхом и раскаянием. Его пухлые губы приоткрылись и впервые за все время издали человеческие звуки:

— Я не… Я не знал. Как я мог? Он… Я…

Варсаний жестко прервал это мычание:

— Отвечай на мои вопросы! Что вы делали в ночь перед смертью прокуратора?

Несвязно, но все же разбираемо, палач поведал о том, как допрашивали человека, похищенного из свиты цезаря, как тот что-то рассказал про какую-то девку. Что она не умерла, а цезарь ее спрятал.

Верзила еще что-то говорил, а в голове Сцинариона вдруг щелкнуло. Перед глазами всплыла картина с места убийства цезаря Михаила. Щелк, щелк — взгляд переходил от одного действующего лица к другому. Стоп! Видение остановилось на стройной фигуре юноши в плаще стремянного. Зеленые глаза, тонкая талия… Щелк! Таинственная фигура испарилась, словно ее и не было.

— Забавно, — задумавшись, логофет не заметил, что произнес мысль вслух, и Стратоний, принявший слово на свой счет, недоуменно замолчал.

Варсаний этого даже не заметил: весь его разум сейчас был сосредоточен на воспоминаниях. Где, когда и при каких обстоятельствах он еще видел эти зеленые глаза? Его память просеивала через мельчайшее сито все встречи с Иоанном, и через пару минут он с удовлетворением мысленно воскликнул: «Вот оно! Перед самым советом о регентстве! Иоанн выходит из шатра, а прямо за ним точно такие же зеленые глаза. Миг — и все, тут же пропали из вида».

Послушник и экзекутор молча ждали, когда этот страшный человек выйдет из задумчивости, а Варсаний, очень довольный собой, принял решение: «Срочно! Срочно надо выяснить, что это за паренек такой шустрый и паренек ли он вообще?»

Все складывалось на редкость удачно, и получалось, что пришел он сюда совершенно не зря. Если все так, как он думает, то цезарь совершил акт государственной измены — вступил в сговор с братством Астарты. Это, конечно, уже в прошлом, время упущено и сегодня отправить его на плаху затруднительно, но при долгой игре сей факт — несомненно козырь, который надо обязательно сохранить и выложить на стол в самый подходящий момент.

Тут у Варсания вдруг возникло страшное опасение, и он осторожно, словно боясь услышать неприятные новости, спросил уже начавшего зевать Стратония.

— Где сейчас тот человек цезаря?

Оба служителя Трибунала ответили почти одновременно:

— В яме, где же ему еще быть.

— Живой? — Варсаний затаил дыхание в ожидании ответа, ведь без свидетеля вся эта история гроша ломаного не стоила.

Старший послушник перевел взгляд на палача, а тот лишь невразумительно пожал плечами:

— Кто его знает!

Вскочив с места, Сцинарион ожег обоих бешеным взглядом.

— Достать немедленно! И упаси вас бог, если этот человек уже мертв! Обещаю, тогда вы оба проведете остаток своих жалких жизней в той яме.

* * *

— Нет, ну как мы его умыли, а⁈ — Наврус с видом счастливейшего человека плюхнулся в кресло, и его короткие ножки, не доставая до земли, смешно заболтались в воздухе.

Прокопий, считавший подобное проявление эмоций слишком плебейским, поморщился.

— Не вижу пока особой причины для радости. — В отличие от Фесалийца, он по-прежнему терзался тревогой.

Беззаботно махнув рукой, Наврус рассмеялся:

— Мрачный вы человек, патрикий, не можете по-настоящему насладиться даже минутой триумфа.

— Какого триумфа⁈ — Внутри Прокопия поднялась злая волна, но, не дав разразиться склоке, Иоанн остановил обоих.

— Хватит вам ссориться. Сейчас совсем не время для этого. Давайте лучше обсудим наши дальнейшие…

Прерывая его, зашуршал отодвигаемый полог шатра, и на пороге появился Велий. Хотя на его лице, как обычно, не читалось и тени беспокойства, уже сам факт внезапного появления нового легата рождал мысль о неприятностях.

Не закончив фразу, Иоанн с тревогой повернулся к вошедшему.

— Что-то случилось, Лу́ка?

— Не могу сказать с уверенностью, но повод для беспокойства, по-моему, есть. — Велий замолчал, и патрикий, выразив общую встревоженность, не удержался от восклицания:

— Что ты имеешь в виду?

— Из вашей свиты, мой император, пропал конюх. — Не распространяясь, одним лишь взглядом, Лу́ка дал понять какой именно конюх пропал, и тут же оценивший опасность Прокопий отреагировал мгновенно:

— Давно?

— Да пятый день уже. — Ответив, Лу́ка со вздохом приготовился к неприятным вопросам, и они не замедлили последовать.

— Почему же ты сообщаешь об этом так поздно? — Прокопий нервно вскочил с кресла. Конюх, так не к месту вышедший по нужде в ту ночь, был его головной болью.

Велий потупил взгляд.

— Признаю, моя вина, не доглядел. Старший по обозу таился до последнего, думал, парень загулял — проспится и вернется.

Прокопий нервно заходил по ковру и вдруг, резко остановившись, почти выкрикнул:

— Он не пропал — его похитили!

Из всех четверых только Наврус наблюдал за происходящим с явным недоумением.

— Из-за чего столько эмоций. — Он наигранно округлил глаза. — Пропал конюх, и что? У вас слуг не хватает, или я чего-то не знаю?

Возникла неловкая пауза. Посвящать Навруса в планы не входило, и Иоанн укоряюще взглянул на наставника. Тот и сам уже понял, что сболтнул лишнего, и попытался выправить ситуацию.

— Если конюха похитили, то наверняка с какой-то целью. В любом случае, нам надо выяснить, кто за этим стоит и чего хочет. Это бьет по имиджу Иоанна, по его популярности в армии.

Покивав для видимости, Фесалиец внутренне возмутился: «Неужели, мой друг Прокопий, ты искреннее считаешь, что мне можно скормить такой бред?»

Молчавший до этого Иоанн вдруг поднял взгляд:

— Когда, говоришь, он пропал? — Не дожидаясь реакции, Иоанн сам же себя и ответил: — Пятого дня. Днем пропадает конюх, ночью происходит нападение на меня, а утром прокуратора Трибунала находят умершим при невыясненных обстоятельствах. Согласитесь, господа, прослеживается весьма странная связь.

Продолжать свою мысль в присутствии Навруса ему показалось неразумным, да и вряд ли кто-нибудь из присутствующих мог сказать хоть что-нибудь стоящее по этому поводу. «Из присутствующих — никто, — произнес про себя Иоанн, — хотя я точно знаю того, кто может мне многое рассказать, но почему-то не хочет».

Словно подтверждая его мысль, Фесалиец весьма скептически заметил:

— Если и есть связь, то только временная. Не нахожу ни одной причины, по которой прокуратор желал бы вам смерти. Самостоятельно он не мог принять такого решения, слишком мелкая сошка, а указания из столицы еще не успели бы прибыть.

«Рассуждения вполне здравые, но он даже не представляет, кто напал на меня» — подумалось Цезарю, и почему-то в памяти всплыли слова, случайно оброненные тогда Зарой: «Дитя Странника! Почему? Ведь он нам не враг!» Невыносимо захотелось задать ей пару вопросов.

Короткий взгляд на Прокопия, и резкое отрицательное движение головы в ответ: «При Наврусе ни слова про Зару!»

Получалось, что в таком составе разговор терял всякий смысл. Настолько, что даже объяснить, почему сейчас ему срочно надо покинуть это совещание, было тяжелой задачей. Решив не ломать голову по всякой ерунде, Иоанн молча шагнул к выходу: «Император я, в конце концов, или нет. Не объяснять причины своих поступков — мое законное право».

Уже у самого порога, обернувшись на провожающие его недоуменные взгляды, он с невозмутимым видом, произнес:

— Я скоро вернусь.

* * *

Зара вошла в шатер по-кошачьи мягко и грациозно. Глядя на нее, Иоанн подумал, что когда ей хочется, то она может быть женственной даже в бесформенном мужском наряде.

Его молчание и внимательный взгляд девушка расценила по-своему.

— Вот так открыто вызывать мальчика в императорские покои… — На ее губах появилась игривая улыбка. — Да еще в такой час… Что скажет армия о своем императоре⁈

Не разделяя ее веселый настрой, Иоанн нахмурился:

— В этот раз у них не будет возможности позлословить. Я вызвал тебе по делу.

— Тогда твой стремянной слушает тебя, мой император. — За бравадой девушка пыталась скрыть свои опасения. В последнее время цезарь все более и более отдалялся, и она не могла понять причины. Они уже больше не разговаривали, как прежде, а с той памятной ночи даже не спали вместе. Она теряла свое влияние, и это беспокоило, поскольку никаких видимых причин не было.

Цезарь улыбнулся ее позерству, но как-то грустно, словно делая одолжение и не желая обидеть. Это было настолько очевидно, что Зара внутренне возмутилась: «Какого черта⁈ Кого он из себя строит⁈ Я никому не навязываюсь, больно надо! Моя задача — охранять его, а не спать с ним!»

Обида, вспыхнувшая в глазах девушки, заставила Иоанна смутиться.

— Извини, если я обидел тебя, просто сейчас у меня в голове слишком много всего, и от этого полный сумбур. Я хочу задать тебе очень важный вопрос, и прошу тебя, ответь мне честно. Ты знаешь чья тень напала на нас?

Зара немного опешила от такого поворота. Она считала, что инцидент с ночным нападением — уже пройденный этап, и внезапное возвращение к нему ее озадачило.

— Зачем тебе это? Я могу сказать, но ты все равно не поверишь. Я сама не понимаю, как такое могло произойти, но уверяю тебя, этого больше не повториться, можешь не думать и не беспокоиться.

Иоанн жестом остановил ее.

— Подожди. Поверю я или нет — другой вопрос, а вот почему ты решаешь, что мне следует знать, а чего нет… — Не договорив, он постарался потушить вдруг вспыхнувшее раздражение: «Я позвал ее не ради желания упрекнуть или поссориться. Я хочу получить ответ на вопрос, и все. Это цель! Абстрагируйся от всего остального».

Выдохнув, Иоанн начал по новой.

— Пять минут назад Лу́ка известил меня, что в день нападения был похищен тот самый конюх, что видел, как тебя заменили в шатре перед тем, как его поджечь. Осознаешь⁈ Вышел человек по нужде — ну не убивать же его за это.

По лицу Зары пробежала тень понимания, а цезарь продолжал:

— Если ты скажешь мне, чья была тень, то я буду знать, кто выкрал конюха. Попытаюсь его вызволить или, по крайней мере, нейтрализовать похитителя. Кто он? Я уверен, ты знаешь!

Жесткая усмешка тронула губы девушки.

— Неужели ты сам еще не догадался или тебе настолько трудно поверить, что прокуратор Священного Трибунала продал душу Мардуку за возможность убить тебя?

— Значит, все-таки он. — Вместе с облегчением цезарь ощутил глубокое потрясение. Насколько надо было ненавидеть его, чтобы решиться на такое? А ведь он даже не знал этого человека.

Минутная тишина вернула ему способность мыслить рационально.

— Если прокуратор мертв, то самое важное сейчас — вытащить того бедолагу из лап Трибунала.

— Или заставить его замолчать, — добавила Зара, смотря Иоанну прямо в глаза, и тот, выдержав ее взгляд, согласился:

— Или заставить замолчать.

Девушка удовлетворенно кивнула, и, подумав, произнесла:

— Теперь все встало на свои места. До твоего рассказа о случайном свидетеле я не могла понять мотивов прокуратора, а без полной картины трудно было рассчитывать на то, что ты мне поверишь. Ведь, согласись, звучит немыслимо — слуга Трибунала погубил свою душу ради убийства цезаря, верного сына церкви Огнерожденного.

Слушая, Иоанн вдруг подумал: «Кем же видел меня этот человек, что решился на такое? Демоном, слугой тьмы, исчадием Мардука, несущим тьму и зло человечеству? Может, и правда, все мои разумные построения — всего лишь уловки Ариана, а в действительности мной движет лишь эгоизм и жажда власти любой ценой?»

Отсутствующий вид цезаря остановил объяснения Зары, и она с тревогой взглянула ему в лицо.

— Что с тобой? Ты меня слышал вообще?

— Да. — Отбросив сомнения, Иоанн ответил на ее взгляд. — Я слышал. Ты объясняла мне, почему я тебе не поверил бы. Твои слова разумны и убедительны, но мне кажется, я бы на твоем месте все же попробовал.

Как ни старалась Зара убедить себя в своем равнодушие, упрек, скрытый в словах Иоанна, задел ее за живое. Роль шпионки давалась бы ей гораздо легче, будь парень высокомерным эгоистичным негодяем, каким она себе его представляла, но он ей нравился, и она ничего не могла с этим поделать.

Справившись с минутной слабостью, она гордо вскинула голову:

— За свидетеля не беспокойся. Я обо всем позабочусь.

Глава 24

Начало весны 122 года от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Царский Город

С плоской крыши двухэтажного дома Акцинию был хорошо виден весь центральный рынок, церковь Спасительного Пламени на другой стороне площади и ближайшие улицы. Вдоль одной из них вытянулась ставшая уже привычной длинная очередь за бесплатным хлебом. Раздачи проводились регулярно, несмотря на открытое противодействие магистрата. Эмилий Флак пробовал разгонять людей, конфисковать зерно, но пока у него это плохо получалось. Ему не хватало людей и своевременной информации. Сартара сопротивлялась давлению сама по себе, и кровавые стычки на улицах становились все чаще и чаще. Не давая магистрату возможности заранее подготовиться, Акси менял точки и дни раздачи, а жителей Сартары не надо было даже предупреждать об этом. Они сами каким-то волшебным образом узнавали, где и когда, и подтягивались куда надо точно к открытию, зная, что зерна на всех не хватит и место в очереди дорого стоит.

Накал борьбы нарастал с каждым днем, за голову Акциния назначили награду, а соглядатаи Трибунала рыскали по городу, стараясь его отыскать. Наксос относился к этому спокойно. На его стороне была впитанная с молоком матери нетерпимость каждого жителя Сартары к любой власти и ее представителям на своей территории. Чужой человек, как бы ни старался он казаться незаметным, выявлялся на раз, и разговор с ним был недолгий. Шпионский корпус Трибунала нес ежедневные и трудно восполняемые потери, а со своими, решившими заработать легкую монету, Акциний поступал с безжалостностью хирурга, удаляющего опухоль. Черные пожарища нескольких сгоревших вместе со своими хозяевами домов были тому свидетелями, а заодно и напоминанием тем, кому вдруг захотелось бы неправедных денег.

Такие траты в одиночку Акси было бы, конечно, не потянуть, но теперь он действовал не один. Все банды Сартары вносили свою лепту. Скрепя сердце, ворча и проклиная в душе Акциния, все главари банд еженедельно присылали свой взнос, и сейчас, глядя на движущуюся очередь, Наксос, усмехнувшись, вспомнил как это было.

Был момент, когда все висело на волоске. Запасы истощились, капо, да и рядовые члены банды выражали недовольство уже в открытую. Дело в любую минуту могло обернуться бунтом или подосланным убийцей. Он сидел тогда в своем убежище на краю города и, глядя на огонь очага, тщетно искал выход. Решения не находилось, и он вдруг по наития разворошил тайник и вытащил ту чертову шкатулку, из-за которой и обрушились все неприятности. С изрядной долей опаски Акси взял в руки кристалл и поднес к глазам. Пламя свечи заиграло на отшлифованных гранях.

— Ну и что в тебе такого страшного, что тебя все так бояться?

Темно-синее свечение пульсировало, то набирая силу, то вновь затухая. Эта игра света завораживала, притягивая взгляд. Акси еще хотел сказать что-то саркастическое, как вдруг внутри все закипело. Сексуальное возбуждение, ярость, вожделение, смешавшись в бешеную волну, ударили в голову, и он увидел свои толстые волосатые пальцы, тянущиеся к трясущемуся маленькому мальчику. В ушах зазвучал его тоненький писк, и собственный голос, переполненный похотью:

— Не скули, я тебя не обижу.

Вздрогнув, Акциний отдернул от лица руки, и безумное видение пропало. «Что это было⁈ — не мог он прийти в себя. — Это был я⁈»

Кристалл выпал из рук, и еще несколько минут, Акси не мог унять колотившееся сердце. Лишь успокоившись, он проанализировал увиденное и понял: это не его руки. Дальше пошло легче. Еще один просмотр в памяти, и он увидел на пухлом безымянном пальце золотой перстень с крупным изумрудом. Камень Наксос узнал — как и короткие пальцы с черной каймой грязи под ногтями. Они без сомнения принадлежали главарю второй по величине банды Сартары — Арвану Докия.

Брезгливая усмешка скривила рот Акциния, но уже через мгновение он понял, что хотел сказать ему кристалл.

— За все надо платить, Арван, а за тайные пороки — вдвойне!

Потом были встречи с главарями банд. С каждым отдельно и втайне.

Посмотрев вверх на синее безоблачное небо, Акси улыбнулся. Ему вспомнилась первая встреча. Тогда стояла ночь и небо было мрачнее осенней грязи.

Арван воспринял его слова спокойно, даже не вспылил и не отпирался.

— Ну и что — братва побурчит, позубоскалит, и все. Против меня из-за такого не пойдут. — Он нагло ухмыльнулся ему в лицо. — Зря ты вообще полез не в свое дело.

Акциний был готов к такому ответу.

— Может, и зря, а может, и нет. Мне вот интересно, что скажут твои бойцы, если узнают, что эти дети — не рабы, что не куплены они на рынке, а украдены прямо с улицы, украдены у вольных граждан Царского Города.

— Брехня! — взвился Докия, мгновенно теряя прежнюю самоуверенность.

— Может, и брехня, — додавил его Акси, — но только что ты будешь делать, если на каждом перекрестке Сартары будут голосить и проклинать твое имя матери загубленных тобою детей? А может, у кого-нибудь из твоих ребят тоже сынишка пропал, а?

Вот тогда Арван сорвался. С воплем «Удавлю!» он попытался броситься на наглого чужака, но тут же взревел от боли. Отточенная спица пригвоздила его ладонь к доскам стола, а Акси склонился к искаженному болью лицу.

— Ты не о том думаешь, Арван. Тебе бы лучше узнать, чего от тебя хотят.

Грузное тело Докия тяжело плюхнулось обратно в кресло, и, признавая поражение, он произнес:

— Чего же ты хочешь?

Это был самый сложный случай, с остальными пошло легче. Всего один вечер общения с кристаллом, и сквозь сознание Акциния прокатилось столько грязи и мерзости, что больше всего ему захотелось свалить всех мразей в одну яму и закопать в ней живьем, но он понимал — игрушка Ариана показывает ему все совсем для другого. Он просил помощи, и кристалл помог ему так, как видит помощь настоящий хозяин бесовской штуки. Эффективно? Да, тут Акциний должен был согласиться, но ощущения гадливости не уменьшилось.

Потом была общая сходка воровских главарей, на которой «неожиданно» признали идею Акси Добряка разумной и полезной для общего дела. Решили поддержать ее всем миром и назначили каждой банде еженедельный «благотворительный» взнос. С тех пор платили все, пусть со скрипом, с задержками, но платили. Отказаться никто не посмел. Не посмели и сдать его Трибуналу: а что если он там все расскажет — грязным слухам казематы не помеха.

Акциний очнулся от воспоминаний, услышав свист Венда. Это означало — идут стражники магистрата. Сегодня Наксос планировал устроить любителям лупить беззащитных женщин показательную кровавую баню.

С крыши Акси хорошо видел пересекающий базарную площадь большой отряд стражников. Такой же заходил с соседней улицы, а еще один — с другого конца.

— Наш друг Эмилий стал маститым стратегом. — Акциний улыбнулся стоящему рядом Клешне. — Хочет не только народец примерно наказать, но и зерно к рукам своим загребущим прибрать. Отсекает нам все возможности его вывезти.

Улыбка вдруг сменилась жестким выражением.

— Но мы ведь не будем сегодня бегать, так ведь, Клешня?

Парень положил руку на рукоять ножа.

— Как скажешь, Акси, но, если честно, эти сытые мордовороты осточертели уже людям. Чего лезут — ведь не из их же кармана раздаем⁈

Акциний услышал то, что хотел. Люди раздражены, усталы и злы, но все еще боятся пойти против власти. Сегодняшняя показательная порка должна вселить в них уверенность. Самое печальное было в отсутствии настоящего оружия. Стража магистрата хоть и не в броне, как легионеры, но у каждого кожаный нагрудник и шлем, на поясе меч, а у его людей — в лучшем случае ножи да дубины. На эту боль кристалл всегда отвечал одним и тем же. В сознании Наксоса появлялись убаюкивающие волны спокойного океана, что тот однозначно трактовал как: «Не дергайся и жди, все будет вовремя».

Повернувшись на звук приближающихся шагов, Акси увидел показавшуюся из люка всклокоченную голову Меры. Шумное дыхание, которое тот пытался выровнять, говорило, что парень бежал изо всех сил.

— Все на местах, ждут сигнала! — Мера выдохнул слова и остановился ожидании.

Акциний молча кивнул — мол, хорошо, ждем. В сегодняшнем деле участвовала не только банда восточных доков: к его удивлению, на призыв проучить зарвавшегося магистрата нашлось немало охотников из других банд. Претензий к страже у воровского мира было немало, и такого удачного случая поквитаться многие упускать не захотели.

— Коль восточные доки поднялись, то и нам грех по углам отсиживаться, — так говорили приходящие в открытую, а между собой шептались: «Если сам Акси сказал, то значит, дело будет удачное». Слава накрывала фигуру Акциния своим могучим крылом.

Отряд стражи уже просочился сквозь рыночную толпу и, сгруппировавшись, втянулся в улицу. За ним туда юркнули несколько странных силуэтов, и Акциний подумал: «Эти по мою душу. Надеются, что и я попаду под облаву».

Рядом не выдержал Мера:

— Может, пора?

Не повернув головы, Наксос предупреждающе бросил:

— Не суетись.

Он ждал. Для максимального эффекта надо было, чтобы удар обрушился на все три группы захвата одновременно. Место для наблюдательного пункта было выбрано идеально, отсюда хорошо было видно, как самый большой отряд, идущий по боковой улице, замешкался, тогда как два остальных уже вышли на участок улицы, зажатый между двумя высокими заборами. Получалось не так, как хотелось, но ждать дольше было нельзя.

— Давай! — Он махнул рукой, и над кварталом повис тягучий волчий вой.

* * *

Бывший центурион пятого северного легиона, а ныне старший десятник муниципальной стражи Линий Камилл чувствовал себя отвратительно. Ругая про себя магистрата и прочую бюрократическую сволочь, он широким солдатским шагом двигался впереди топающей за ним колонны. «Разве такой я представлял себе почетную старость? — бормотал ветеран под нос — Лучше бы я остался в армии». В старые добрые времена, когда он в шеренге своей когорты выступал против варваров, ему все было понятно: там — враги, здесь — свои. «А теперь что? — спрашивал он сам себя. — Против кого я воюю?» Ответ был очевиден, и потому становилось еще противней.

Линий Камилл вел три десятка муниципальной стражи и еще человек пятьдесят совершеннейшего сброда, нанятого магистратом специально для сегодняшнего дня. Задача была проста — разогнать народ максимально жестко, чтобы знал свое место, как прямо и сказал Эмилий Флак. Разгромить точку раздачи, а конфискованное зерно доставить в магистратуру. Задача Линию была ясна, непонятна была только цель. «В кои то веки, — вздыхал ветеран, — ворье решило раскошелиться и сделать доброе дело. Так зачем мешать? Народ-то в чем виноват⁈» Ходил, правда, слушок, что главарь бандитов Сартары отказался платить магистрату долю с этого зерна и, мол, из-за этого вся заваруха. От таких мыслей бывшему центуриону стало совсем тошно, захотелось заорать в голос, замахать руками, а еще лучше — съездить кому-нибудь в морду.

В таком далеко не лучшем расположении духа Линий услышал надрывный женский вопль и оглянулся назад. Увиденное наполнило его уверенностью, что бог все-таки есть и зубы он сейчас кое-кому все же выбьет.

По всему было видно, что два остолопа из того сброда, что магистрат назвал добровольной милицией, решили прибрать к рукам толику чужого добра. Перемахнув через низкий штакетник, они схватили разгуливающую по двору курицу и хотели уже свалить, но бдительная старуха им помешала. Вцепившись в одного из незадачливых воров, она орала во все горло, взывая о помощи.

Одним своим видом заставляя бойцов расступиться, Линий прошел назад вдоль вытянувшейся линии стражников. К тому времени похитителям уже удалось сбросить воющую старуху и вернуться в строй. Возбужденные своей маленькой победой, они не смогли правильно оценить выражение лица своего командира, а его кивок в сторону зажатой в руках курицы и словно бы поощрительный вопрос: «Добыча?», и вовсе вызвал самодовольные улыбки.

— Ага!

В следующий момент тяжелый кулак ветерана врезался в щербатое расплывшееся лицо. Добровольный помощник власти рухнул на землю, словно его смело лавиной. Второй не успел даже по-настоящему осознать произошедшее, как его постигла та же участь, а освобожденная курица, закудахтав, юркнула в щель забора, где ее тут же подхватила обрадованная хозяйка.

Посмотрев на лежащие у его ног тела, бывший центурион почувствовал, что ему полегчало. «Ведь не много и надо, — подумалось ему, — ткнул пару раз в зубы, а сколько удовольствия!»

Старуха из-за забора все кланялась и бормотала: «Спасибо, мил человек!», а рассматривающий свои разбитые фаланги Линий вдруг замер, как завороженный, — разрезая тишину, в воздухе повис протяжный волчий вой. Ему, ветерану пятого северного легиона, не надо было объяснять, что это такое. «Варвары⁈ — недоумевая, воскликнул он. — Здесь, в столице⁈» В момент, изгоняя из сознания всю прочую шелуху, в нем проснулся тот самый центурион первой когорты, что когда-то наводил ужас на герулов и вендов.

Звуки схватки раздавались справа и слева. Яростные крики, лязг железа, а уж свист выпущенных из пращи камней Линий точно ни с каким другим бы не перепутал. Все это означало только одно — засада! Его взгляд прошелся вдоль улицы. Впереди, словно стены ущелья, высились стены высокого глинобитного забора. «Мы сейчас должны были быть там и, скорее всего, тоже получили бы по сопатке, — ветеран мгновенно оценил замысел противника. — Все три отряда одновременно попадают в ловушку. С высоты заборов бьют пращники, летят камни, а эти… — Он взглядом оценил свое испуганное воинство, — жмутся в кучу, как бараны, и останется их только добить».

Вывод напрашивался только один — не лезть в расставленную сеть, а обойти дворами и самим напасть на тех, кто ждет их в засаде. Внезапным ударом разгромить их, а дальше… Дальше центурион не заглядывал, решив: ввяжемся в бой, а там посмотрим.

Вытащив меч, он заорал, заглушая все звуки вокруг:

— За мной, сучьи дети! Того, кто отстанет, своей рукой придушу!

Опрокинув ударом ноги хлипкий штакетник, Линий Камилл бросился вглубь двора, и его бойцы, сжимаясь в единый кулак, рванули за ним вслед.

Глава 25

Акциний закусил с досады губу. В начале и в конце улицы все шло хорошо. Оба отряда муниципальной стражи, попав под град камней, сбились в испуганную толпу и, оставляя на земле тела товарищей, начали отступать. А вот третий… Тот внезапно, свернув во дворы, зашел в тыл совершенно не ожидающей его засаде, и теперь стена, которая должна была служить защитой, стала для людей Наксоса ловушкой. Прижатые к высокому забору бандиты яростно защищались, но в открытом бою у них не было не единого шанса.

Акси расстроенно смотрел, как здоровенный стражник в шлеме имперского центуриона крушил его людей и напряженно думал, что можно предпринять. «Сейчас они добьют этих и двинутся дальше, — размышлял он. — Хорошо было бы дать сигнал к отступлению, пока еще есть возможность рассеяться в переулках и дворах».

Такое исход был бы наилучшим, но совершенно не подходил. Акси понимал: если сейчас их растопчут, то второй раз поднять Сартару на открытое сопротивление будет невозможно. Да, он сохранит много жизней, но потеряет все то, за что так отчаянно боролся: уверенность жителей Сартары в его непогрешимости, авторитет в бандах и данное ему право решать судьбы других.

Был и иной выход, более рискованный и более кровавый, и решать надо было прямо сейчас, не теряя ни секунды. На миг перед глазами возникло видение — улицы города, заваленные трупами порубленных, искалеченных людей. С силой зажмурив глаза, Акциний мотнул головой, прогоняя непрошенные сомнения: «На том пути, по которому я иду, нет места жалости и состраданию!»

Повернувшись к застывшим у него за спиной Клешне и Мере, он нахмурился и произнес даже спокойней, чем обычно:

— Собирайте всех, кого сможете, и за мной!

Прыгая по ступенькам вслед за Мерой, Клешня успел шепнуть тому на ухо:

— Когда он такой, у меня аж мурашки по коже.

Не став ничего отвечать, Мера вылетел за Акси во двор. Там, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, их ждал Венд и его десяток таких же безбашенных парней. Это была личная охрана Акциния, уже успевшая заработать себе лихую славу. Почти у каждого из них на лбу красовался шрам от сведенного рабского клейма, поскольку Венд подбирал себе помощников по одному простому принципу — все они должны были быть варварами, родившимися в империи и хлебнувшими рабской доли. За глаза телохранителей главаря в банде называли Бешеными и предпочитали не связываться — уж больно свежа была память о топоре, расколовшем голову Тули Ворона.

Акциний, взяв палку, нарисовал на земле квадрат.

— Это дом между улицами Кожевников и Гончарной. — Жесткий взгляд остановился на Клешне. — Поджигаешь его и три соседних! Понял⁈

Тот не раздумывая кивнул. Место он помнил, а задавать лишние вопросы в такой момент ему совсем не хотелось.

Палка прочертила линию, и еще один квадрат появился на рисунке.

— Угол Пряной и Торговой улиц. — Взгляд Акциния перешел к Мере. — Поджигаешь там два-три дома.

Такой же кивок, и очередь дошла до Венда.

— Ты со своими занимаешь крыши домов вот здесь. — На плане появилось несколько точек. — И оттуда бьете по стражникам. Там есть один, в шлеме центуриона, — удели ему особое внимание. Понятно?

Он обвел парней суровым взглядом.

— Если так, то чего стоите⁈ За дело!

Все уже давно разбежались выполнять указания, а Акциний еще стоял посреди двора. Наконец, втянув носом воздух и почувствовав запах гари, он, словно подстегнув себя, произнес:

— Пора!

Решительно направившись к воротам, он вышел на заполненную народом улицу. С двух противоположных концов доносился шум схватки, и люди испуганно крутили головами.

— Что там? Что⁈

— Говорят, бандиты сцепились с городской стражей. Бойня идет ни на шутку!

Гвалт усиливался, принося противоречивые слухи, а из-за домов напротив уже явственно был слышен лязг оружия и яростные крики. Внимание толпы нацелилось туда, и кто-то истерично завопил:

— Облава!

Человеческая масса забурлила и заволновалась, но несмотря на царящую панику, вышедшего Акциния заметили сразу и над головами пронеслось, как шум ветра:

— Акси! Акси Добряк!

Тот шел сквозь толпу, и она, расступаясь, заваливала его испуганными вопросами:

— Что происходит⁈

— Что нам делать, Акси⁈

Не отвечая, Акциний вышел в самую середину и, стоя в кольце обезумевших людей, вдруг вскинул руку в сторону черных столбов дыма, показавшихся над крышами.

— Что вам делать? — взревел он. — А вы посмотрите туда! Видите⁈ Это горят ваши дома! Там стража магистрата поджигает Сартару! Они хотят выжить вас из города, стереть с лица земли!

Яростный взгляд обвел остолбеневшие лица вокруг.

— Вы спрашиваете меня, что делать⁈ А вы оглянитесь! Сартара сражается за свое право жить! Там отчаянные смельчаки бьются за вас! Они гибнут за вас, а вы спрашиваете… Не спрашивайте, а идите и защищайте свои дома, своих детей, свое право на жизнь!

Акциний вытащил нож и поднял его над головой.

— У меня нет больше людей для вас, я последний! Больше вас защищать некому! Или вы встанете и пойдете вместе со мной, или умрете, как и жили, — на коленях!

Не говоря больше ни слова, он двинулся сквозь толпу. Не оборачиваясь и не смотря по сторонам, но чувствуя, как растет и ширится за его спиной человеческий поток.

* * *

Остатки прижатых к стене бандитов еще сопротивлялись, но исход схватки был уже предрешен, и стражники методично добивали уцелевших.

Уклонившись от блеснувшего ножа, Линий Камилл привычно ударил мечом прямо в открывшуюся грудь. «Как в старые времена, — усмехнулся центурион, переступая через упавшее тело. — Закрылся, принял удар — и короткий укол в ответ. Настоящая школа не забывается».

Он поднял голову, примериваясь куда лучше двинутся дальше. По доносящемуся шуму битвы выходило, что надо идти к рынку. Махнув в ту сторону мечом, Линий крикнул:

— Все, закончили здесь! За мной!

В тот же миг, звякнув, в панцирь ударила стрела, а шагающий рядом стражник с криком схватился за горло. Тут же со всех сторон посыпались такие же вопли. Инстинкты старого ветерана сработали быстрее разума. Мозг еще только думал, а руки уже сорвали с петель дверь сарая.

Тук, тук, тук! Три стрелы ударили в выставленную, как щит, дверь.

Линий уже видел стрелков. Били с крыш ближайших домов, закрывая проход к рынку.

— Ариан их забери! — прорычал он, пытаясь сообразить, что лучше сделать.

Взгляд лихорадочно метнулся по сторонам. Его бойцы, не дожидаясь команды уже попрятались, кто где мог, укрывшись в домах, за деревьями и кустами. Дело дрянь! Линий выглянул из-за щита — со стрелками их разделяло небольшое свободное пространство от трех выходящих сюда улиц.

Тук, Тук! Совсем рядом с лицом воткнулись стрелы, и Линий отдернулся обратно. «Думать тут нечего, — мелькнуло в голове. — Стремительным рывком пересечь площадь, забраться на крыши и заставить лучников принять ближний бой».

Еще один взгляд вокруг. Никого. Все, кто был рядом, уже разбежались и укрылись внутри соседних домов.

Чирк! Железный наконечник стрелы прочертил кровавую полосу по неосторожно высунутой ноге.

«Чего ты ждешь? Когда они попадут⁈» — Центурион покрыл себя отборной руганью и боком, стараясь не подставиться, поспешил к ближайшему дверному проему.

Внутри уже собралось человек двадцать его бойцов, и все они выглядели, мягко говоря, обескураженными. Для приведения солдат в чувство в такой ситуации у центуриона был только один старый проверенный метод. Набрав в легкие побольше воздуха, он заорал так, что затряслись хлипкие стены дома.

— Чего расселись, курицы⁈ Позволите парочки стрелков разогнать вас по углам⁈

Многие еще опасливо косились в сторону улицы, и Линий изобразил настоящее бешенство:

— А ну встали! Построились! — Обнаженный меч ветерана не советовал никому тянуть с исполнением.

Центурион прошел перед вытянувшимся строем.

— Живо собрали все, чем можно прикрыться: двери, мебель и прочее. Кому не хватит, те пусть идут цепочкой в спину несущему щит. Впритык, так чтобы носом прямо в затылок! Давайте живо! Все за мной! Одним рывком на ту сторону!

Схватив свою дверь, Линий встал у выхода и подождал, пока остальные разберутся. Увидев, что большинство готово к броску, он рявкнул: «Пошли!» — и рванулся первым наружу.

— Барра! — заорал он по привычке.

Тук! Тук! Мгновенно ответили стрелы, но лишь прибавили ему решимости. Грохот собственных шагов перемешался с ударами сердца. Закрывшись, он не видел, куда бежит, ориентируясь лишь по мелькающей внизу земле.

— Барра! — заорал он еще громче, и подхватившие сзади голоса вселили уверенность в победе.

— Барра, барра! — эхом отозвались стены домов, и Линий, скрипнув зубами, уже представил, что сейчас сделает с этим сволочьем на крышах, но тут из примыкающих улиц на площадь начал вытекать народ. Мужчины, женщины, старики, вооруженные чем попало, мгновенно заполнили все пространство, угрожающе крича и требуя расплаты.

Линий Камилл ошалело завертел головой — вокруг уже колыхалось разгневанное людское море. Искаженные от ненависти лица, разинутые в крике рты.

— Убирайтесь!

— Убийцы!

«Что за черт! Откуда они все…» — додумать ему не дали. Взлетевшая вверх дубина понеслась прямо ему в голову, и он, отбив ее, не глядя ударил куда-то в толпу. Меч хищно чавкнул, пробивая живую плоть, а в ответ понеслось:

— Убийцы! Ироды!

Посыпались удары. Сотни, тысячи, со всех сторон! Ножи, вилы и просто дреколье — все замелькало, норовя дотянуться и убить! Стражники сжались вокруг центуриона и в ужасе остервенело рубили в ответ все, что двигалось, а толпа напирала и напирала. Не считаясь с потерями, переступая через упавших и шагая по трупам.

Перед глазами Линия все зарябило, как в горячечном бреду. Вот совсем рядом захрипел стражник, схватившись за торчащие из живота вилы, а дальше справа забулькало кровью пробитое горло того самого неудачливого воришки. Какая-то женщина рванулась прямо к нему, стремясь голыми руками вцепиться в лицо, и Линий, теряя остатки разума, рубанул прямо по орущему рту.

Кровь брызнула фонтаном, цепляющиеся руки проскребли по панцирю, и всеобщее безумие опустилось на центуриона. Не видя перед собой лиц, он колол и рубил наотмашь, лишь бы не смотреть больше в эти переполненные ненавистью глаза.

Навалив вокруг трупов, Линий вдруг очнулся и остановился. Дернув носом, он поднял голову, вдруг осознавая, что вся площадь в дыму. Где-то над крышами уже рвались в небо языки пламени, превращая площадь в настоящую адскую бойню. Клубы дыма стелились по земле, и в этом страшном тумане уже невозможно было ничего понять.

«Надо отходить», — мелькнуло в голове центуриона. Его бойцы, где могли, уже бежали, но разъяренная толпа их настигала и буквально рвала на части. Оставалось только одно — уходить туда, в самое пекло, в надежде прорваться сквозь огонь.

Рядом еще оставалось несколько человек, и ветеран заорал, перекрикивая шум боя.

— Встали в круг! Не бежать, не поворачиваться спиной! Отходим к пожару!

Как ответ в плечо немедленно ударила стрела, и Линий едва успел перехватить меч в левую руку. Резкая боль хоть немного отрезвила от бушующего вокруг кровавого безумия.

— Отходим! Отходим! — выкрикнул он еще раз, и сжавшиеся вокруг него бойцы сделали единый шаг назад.

Копье ударило в панцирь, загудела от пропущенного удара голова. Левая рука не справлялась, и в душе противно защемила предательская мысль: «Неужели конец⁈ Сгину здесь, сражаясь с кухарками и стариками!»

Он отчаянно махнул мечом, не целясь, отгоняя наиболее рьяных, и сжавшаяся вокруг него кучка бойцов сделала еще пару шагов. В нос ударило гарью, и стелящийся дым вдруг накрыл их сплошной серой пеленой. Не видя ничего вокруг, Линий закрутил головой и вдруг понял: «Все, больше удерживать нечего. Надо бежать!»

Заорав для очистки совести: «Бегите к рынку!» — он рванул в какой-то двор. В клубах дыма мелькнула стена дома, и, укрывшись за ней, Линий перевел дух, а затем двинулся по наитию, лишь бы подальше от рева толпы.

Глава 26

Командор ордена Лисандр Пасто́р шел по мраморным плитам, и звук его тяжелых шагов гулким эхом проносился по коридорам дворца. Он никогда еще не бывал в императорских покоях, но его внимание не привлекали ни украшенные великолепными фресками стены, ни величественные статуи. Сейчас его волновало только одно: зачем императрица Феодора хочет его видеть?

Перебирая на ходу возможные варианты, Лисандр выругался, осененный догадкой: «Неужели этот трибунальский крысеныш Фирсаний нажаловался? Чтоб он сдох, паскуда! Думает достать меня через императрицу? Посмотрим. Коли уж так, то у меня тоже есть что рассказать. Что бы не говорили, а в глупости Феодору еще никто не обвинял. Думаю, она сможет разглядеть, куда нас способно завести скудоумие Трибунала».

Слава об этой женщине ходила разная: ее симпатии возносили людей до небес, а ее нелюбовь многим стоила жизни. Говорили даже, что она ведьма и околдовала императора. Шутка ли — подняться с самых низов на такую высоту! Лисандр всей этой ерунде не верил, но и Константина не понимал — зачем жениться на простолюдинке? Ведь как ни замазывай, это клеймо все равно рано или поздно отразится на потомстве. Влюбился — хорошо, пусть будет любовницей, фавориткой, кем угодно — не важно. Женится-то зачем? Что, без того проблем в стране не хватает?

Так, с бескомпромиссной солдатской прямотой, командор говорил только с самим собой. Это было его личное и очень тайное мнение. Ведь выскажи он такое вслух, его не спасло бы ни высокое звание командора, ни заступничество патриарха и магистра. Лисандр это знал, и ему, не боящемуся ни черта, ни бога, было немножечко стыдно за себя.

Очередные двери отворились перед ним, и в который уже раз командор отметил пустые залы и отсутствие охраны. «Что это? — спросил он себя. — Особое доверие или мою аудиенцию тщательно пытаются сохранить в тайне?»

Задумавшись, Пасто́р шагнул в проем и чуть не сбил выскочившего из ниоткуда евнуха.

— Вот окаянный! — выругался от неожиданности командор, а устоявший на ногах евнух фыркнул, как недовольный хозяйский кот, и, блеснув маслянистыми глазами, отворил следующую дверь.

— Проходите, вас ждут.

* * *

Феодора стояла вполоборота, касаясь длинными ухоженными пальцами лакированной поверхности стола. Черное платье с высоким воротником вычерчивало на фоне окна ее все еще стройную фигуру.

Остановившись у входа, Пасто́р склонился в глубоком поклоне, но почти сразу услышал ее мягкий грудной голос:

— Полноте, командор, подойдите.

Выпрямившись и оправив плащ, Лисандр подошел к столу, и только тогда Феодора повернулась. В ее больших, по-восточному чуть раскосых глазах застыла грусть и тревога.

— Сегодня пришла страшная новость из армии. — Ее взгляд впился в лицо командора, словно она хотела понять, знает ли тот уже или нет, и поскольку Пасто́р действительно был в полном неведении, императрица с горечью в голосе продолжила: — Мой муж и император Константин II умер.

Пасто́ра словно обухом по голове ударили, и он, не соблюдая этикета, смог вымолвить лишь:

— Как⁈ Как такое могло случиться?

— Сердце. Не выдержало сердце. — Не обратив внимание на вольность, Феодора тяжело вздохнула: — Страшное горе обрушилось на всех нас: на меня, на детей, на всю страну. Больше всего на свете мне хотелось бы сейчас упасть головой в подушку и залить слезами ту чудовищную рану, что терзает мою душу, но я не могу себе этого позволить.

Очнувшись и вспомнив об обязательных в таких случаях словах, командор вновь склонился в поклоне.

— Простите, моя госпожа, мою солдатскую бестактность. Я глубоко соболезную вашему горю и…

— Оставьте. — Узкая холеная ладонь поднялась, останавливая командора. — Я позвала вас не для этого.

Она чуть помедлила, справляясь с борющимися внутри чувствами, и продолжила:

— Есть еще новость, не менее страшная, чем первая. Убит мой старший сын! Убит своим сводным братом! В этом его напрямую обвиняет цезарь Иоанн. Он обвинил деспота Василия в убийстве моего старшего сына Михаила, поднял мятеж и оспорил его право на трон. Армия раскололась на два лагеря.

Императрица замолчала, и командор, не удержавшись, воскликнул:

— Михаил убит! Так что же теперь — война⁈ — В обрушившемся на него потоке новостей он не мог выбрать, какая ужаснее.

— Да, мой сын и муж мертвы. — Лицо Феодоры заледенело. — Армия и страна на краю гражданской войны, но шанс удержаться у нас все-таки есть. Именно поэтому вы здесь.

В голове командора заметались хаотичные мысли: «Что потребует от меня эта женщина? Знает ли обо всем этом магистр ордена? Патриарх? На чьей они стороне? На чьей стороне я?»

Словно прочитав его мысли, императрица добавила:

— Вы здесь, потому что вас посоветовали мне патриарх и магистр. Посоветовали вас как честного и бескомпромиссного воина, никогда не изменявшего своей чести и долгу.

Феодора немного лукавила. Не они посоветовали ей Пасто́ра, а она выбрала его, спросив у иерархов лишь одобрения. Едва получив известие от Сцинариона, женщина не потратила ни единой секунды на оплакивание мужа и сына. Смерть Константина и воцарение на троне Василия означали для нее и ее детей неминуемую гибель, поэтому ее первые мысли были о бегстве. Но чем дольше она читала письмо, тем сильнее менялось ее настроение. В то, что сделал Варсаний, невозможно было поверить, но теперь у нее появился шанс не только выжить, но и усидеть на троне и отомстить. Ей нужна была опора, и она выбрала Линия — второго по званию, но не по значению человека в ордене.

Немного упорядочив тот хаос, что царил в его голове, командор все же решился на вопрос.

— Что я могу сделать для вас, моя госпожа?

Длинные черные ресницы удивленно взлетели вверх.

— Для меня? Нет, командор, спросите, что вы можете сделать для страны, для империи, и я вам отвечу.

Глаза императрицы вспыхнули гневом.

— Там, в армии, Василий и Иоанн затеяли странную и опасную игру. Испугавшись того, что наделали, они, казалось, нашли верный выход из положения. Выход, примиряющий всех со всеми и спасающий империю от братоубийственный войны.

Неожиданный поворот заставил Пасто́ра обратиться в слух, внимая Феодоре.

— По предложению Великого логофета они оба отказались от своих прав на трон в пользу моего младшего сына Петра. Был даже подписан договор о передаче власти и образовании регентского совета, но это оказалось лишь фикцией. Соглашение спрятали под сукно, а на деле и Василий и Иоанн продолжают раскалывать армию и вести страну к опасной черте.

Взгляд императрицы требовательно остановился на лице командора.

— Теперь, когда вы все знаете, ответьте: что вы считаете правильным и лучшим для страны?

В голове Пасто́ра роились сомнения, но одно всегда было его неукоснительным правилом — данное слово надо держать. Честь перевесила все остальное, и он заговорил с твердым убеждением в голосе:

— Если такое соглашение существует, то оно должно быть обнародовано и все подписавшие стороны должны его неукоснительно выполнять.

— Именно это я и хотела услышать. — Феодора выдохнула с облегчением. Делая ставку на Линия Пасто́ра, она в первую очередь рассчитывала на его почти легендарную верность данному слову. «Честь для него не пустой звук, — говорила она себе. — А значит, он будет действовать в моих интересах из убеждений, и его невозможно будет перекупить или соблазнить».

Вскинув голову, императрица поправила идеальную прическу и произнесла с чувством глубокой озабоченности:

— В армию отправляются представитель патриарха и Трибунала, и я хочу, чтобы вы поехали вместе с ними. Ваш авторитет и ваша безукоризненная честность вселяет в меня надежду, что вам удастся разобраться в этом деле и призвать Василия и Иоанна к исполнению договора. Вы согласны?

Все было так неожиданно, что Пасто́р не сразу нашелся что ответить. Какое-то глубинное чувство подсказывало ему, что в таких мутных политических интригах солдату вроде него делать нечего и что надо все хорошенечко взвесить, прежде чем совать голову в петлю. Но ждущий ответа требовательный взгляд императрицы не давал ему времени на обдумывание, и командор, уступая, произнес:

— Я согласен.

— Вот и хорошо. — Голос Феодоры потеплел. — Возьмите достаточно своих людей, чтобы обеспечить представительство и охрану всей миссии.

Соглашаясь, Пасто́р кивнул и, прикинув про себя, добавил:

— Думаю, сотни бойцов ордена будет вполне достаточно.

Он еще не успел договорить, как получил в ответ жесткий взгляд Феодоры:

— Нет! Соберите под ваше знамя всех рыцарей Огнерожденного в столице! Слово мира услышат лучше, если оно будет подкреплено сталью.

В этот момент облик императрицы изменился, и в чертах ее правильного лица вдруг прорезалось что-то хищное и зловещее. Вспыхнуло — и тут же пропало. Феодора умела справляться со своими эмоциями.

— С магистром ордена я уже все обговорила. Можете не беспокоиться, он полностью со мной согласен.

Вспышка безумной ненависти не ускользнула от командора, но он не уделил ей внимания, рассудив по-своему: «В один день она потеряла и сына, и мужа — что еще она может чувствовать?» Гораздо больше его обеспокоило желание Феодоры отправить из города весь столичный отряд ордена, тем более что последние события в Сартаре давали повод для осторожности.

Решив, что он обязан высказать свои опасения, командор позволил себе возразить:

— Моя госпожа, вы, наверное, слышали о вчерашних событиях в Сартаре. Настоящее сражение муниципальной стражи с жителями района. На мой взгляд, это прямое следствие неразумных акций магистрата и Трибунала, и оно может иметь серьезные последствия. Магистрат Эмилий Флак совместно с Трибуналом как будто специально разжигают обстановку. Фирсаний Софоклус в поисках некоего Акси нашпиговал район своими людьми, вместе со стражей они врываются в дома, устраивают погромы, запрещают раздачу хлеба. Сартара накалена до предела, достаточно самой крохотной искры, чтобы вспыхнул пожар. Мне кажется, оставлять Царский Город в такой ситуации без силовой поддержки ордена будет крайне неосторожно.

Феодора выслушала до конца не перебивая, но когда она подняла взгляд, Пасто́р понял, что мысли этой женщины далеки от того, что он ей говорил. На миг в ее глазах промелькнуло раздражение, словно он отвлекал ее всякой ерундой от чего-то действительно важного.

— Поезжайте спокойно, мой друг, и думайте о главном. — Она старательно вложила в голос озабоченность словами командора. — У меня достаточно войск и без ордена. Я обещаю вам со всем разобраться и принять меры.

Глядя в глаза императрицы, Пасто́р с горечью подумал: «Она не верит в опасность. Так же, как магистр, так же, как патриарх, как вся прочая городская знать, и боюсь, нам всем скоро придется пожалеть об этой беспечности».

Глава 27

Начало весны 122 года от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Великая пустыня между Халидадом и Ибером

Раскаленный диск солнца коснулся края пустыни, и, словно попавший в беду путник, начал медленно тонуть в засасывающем красном болоте. На фоне разлившегося вдоль горизонта багрового заката были хорошо видны маленькие фигурки далеких всадников.

С вершины пологого холма Лава смотрел на вереницу преследователей, терзаясь мрачными мыслями.

— Они все ближе и ближе. — Он резко обернулся к стоящему рядом Ранди. — Без воды, без вьючных лошадей, уже третий день гонятся за нами по пустыне… Ты можешь мне объяснить — как такое возможно?

Рыжий гигант лишь пожал плечами.

— По части объяснений — это не ко мне, ты же знаешь. — Он широко улыбнулся, но тревога, стоящая в глазах друга, передалась и ему. Прищурившись, Ранди бросил взгляд на цепочку всадников.

— А сам-то ты что думаешь?

Лава был не духе, поэтому раздраженно пробурчал:

— Я думаю, дело дрянь! Там полсотни Бессмертных, а у нас и тридцати бойцов не наберется, причем с десяток раненых. Сам прикинь, что будет, когда они нас догонят?

Неунывающий дух Ранди смутить было не так то просто. В ответ Дикий Кот только возмущенно фыркнул:

— Как догонят, так и получат по сопатке! Били их раньше — и еще раз побьем!

Рот Лавы непроизвольно растянулся в улыбке. Вот за эту непробиваемую уверенность он и любил своего друга. Не было на свете ничего, что могло бы вселить страх в сердце этого человека.

Обрадовавшись смене настроения у товарища, Дикий Кот хлопнул его по плечу.

— Да не переживай ты так! Еще пять-шесть дней, и мы будем в предгорьях, а там ищи-свищи. Там не пустыня — там фиг они нас найдут.

Прищурившись, Лава взглянул в искрящиеся задором глаза друга и, взяв его за рукав, вновь указал на преследующих всадников.

— Видишь, вон там, третьим идет? Такой нахохлившийся, как черный воробей.

Присмотревшись, Ранди равнодушно хмыкнул:

— Вижу, и что?

— А то, что это не просто человек — это колдун. Большой силы колдун. Он и ведет их по нашему следу. И воду они с собой не везут, потому что он им ее находит каждую ночь.

Лава задумался и поправил себя:

— Нет, не находит. Иначе они бы так прямо не шли, а рыскали бы, искали. Он им каждую ночь своей колдовской силой пробивает родник из земли.

Смущенный уверенностью тона, Ранди покосился на друга:

— Как-то не верится. Откуда ты это все знаешь?

Сморщившись, как от кислого яблока, Лава зло сплюнул:

— Я его еще там почувствовал, в ущелье. Понимаешь, сила от него исходит. Черная сила, и я ее чувствую. Будит она во мне что-то такое, что меня самого пугает.

Помолчал и, словно пересилив себя, добавил:

— Еще знаешь, что я думаю… Этот колдун ведь не по нашему следу погоню ведет и не по не по следу девчонки. Он меня чует! Так же, как я его. Вот оно как.

Не зная что сказать, Ранди смутился. Таким он своего друга еще никогда не видел. Ему захотелось как-то подбодрить его и, не найдя ничего лучшего, он воскликнул:

— Смотри, наши-то как далеко уже ушли. Пора догонять!

Вскочив в седло, рыжий гигант обернулся к все еще стоящему Лаве:

— Не думай о плохом. Ты же у нас везунчик, выкрутимся как-нибудь — и не такое бывало.

* * *

Шел уже пятый день погони, и Лава вел свой отряд почти безостановочно. Два-три часа ночью передохнуть — и снова идти. Люди и животные уже валились с ног от усталости, но преследователи неуклонно приближались и расстояние между ними уменьшалось с каждым днем все быстрее и быстрее.

Дав приказ остановиться, Лава посмотрел на еле шевелящихся в темноте бойцов и подумал, что до гор им точно не дотянуть и надо начинать подбирать место для боя.

Словно убеждая самого себя, он мысленно произнес: «Лучше это сделать сейчас, пока еще есть силы и лошади не пали». Тут его взгляд упал на спрыгнувшую с седла принцессу, указывая на еще одну нерешенную проблему. «Что делать с ней? Шансов победить в будущей схватке немного, и как все получится — неизвестно». В памяти всплыли слова Великого логофета: «Если принцессу не удастся доставить живой, то достаточно будет того, что она просто умрет».

Тяжело вздохнув, Лава передал Сороке поводья Бешеного и подошел к костру. Маскироваться уже не имело смысла — горячая пища сейчас была гораздо важнее. Присев у огня, он осмотрел свое воинство. От былого разделения не осталось и следа. Азары сидели рядом с тонгурами, среди фаргов мелькали лица гавелинов. Последние дни вымотали людей настолько, что никому даже в голову не приходило устроить какую-нибудь разборку.

«Пустыня все расставила по своим местам, — мысленно усмехнулся венд. — Вправила мозги. Тяжесть испытаний либо сплачивает, либо убивает».

Пройдясь взглядом по лицам бойцов, он нашел принцессу. Девушка сидела чуть в стороне, прислонившись спиной к камню и, орудуя ложкой, хлебала мутную болтушку из ячменной муки. Лава, может, и улыбнулся бы, видя здоровый аппетит высокородной сардийки, если бы рядом с ней не торчал Ранди. С тех пор, как он вытащил ее из-под тюков, там, в ущелье, Дикий Кот словно взял пленницу под свое крыло. Кормил ее, поил, проверял подпруги у ее лошади и вообще терся вокруг постоянно. Вот и сейчас, присев на корточки, тот протянул принцессе отрезанный ломоть хлеба, и в его голосе Лава уловил нотки, которых он раньше никогда от друга не слышал и которые ему совсем не понравились.

— Ешь, смотри исхудала как, — Ранди смущенно улыбнулся, — помрешь еще.

Ильсана зыркнула исподлобья, но протянутый кусок взяла. Откусив, она все же огрызнулась.

— Тебе-то что! Или волнуешься, что за мертвую не заплатят⁈

Дикий Кот миролюбиво хмыкнул:

— Чего ты рычишь? Не бойся, ничего с тобой не случится. — Он дотронулся ладонью до камней под ногами. — Может, тебе попону принести? Земля уже холодная.

Девушку эта забота совсем не тронула, и она грубо отрезала:

— Себе принеси! Чего тебе от меня надо? — В глазах сверкнул страх, смешанный с яростью, а Ранди, поднявшись, пожал плечами:

— Да ничего мне не надо. Жалко просто тебя, даже самому странно.

Он отошел от пленницы, и Лава, поймав его взгляд, поманил пальцем.

— Пойдем-ка, Дикий Кот, потолкуем в тишине.

Отойдя в темноту и убедившись, что их никто не слышит, Лава повернулся к другу.

— Вижу, ты все понимаешь. — Он жестко взглянул ему прямо в глаза. — Живой нам ее не довезти.

В ответ Ранди как прорвало:

— Ну не могу я, Лава! Как посмотрю на нее, так все в душе переворачивается. Как можно такую красоту убить⁈

Глаза сотника блеснули холодным льдом.

— Ты что истерику мне тут устраиваешь⁈ Мы взяли на себя обязательства и отказаться, потому что тебе девчонка вдруг приглянулась, не можем. Ты знал, как будет⁈ Знал! Так нечего сейчас из себя доброхота строить.

Ранди опустил взгляд, но, глядя в землю, упрямо пробурчал:

— Кто же думал, что так получится…

— Я смотрю, ты вообще не тем местом думаешь. — Сопротивление разозлило Лаву. — Полагаешь, мне хочется? Нет, совсем не хочется, но я поклялся, что принцесса живой в Ибер не попадет.

По затравленному взгляду Ранди было видно, что тот все понимает, но что-то сильнее разума не давало согласиться. От волнения он схватил друга за рукав.

— Лава, ну давай хоть не будем торопиться. Клянусь, если уж не выстоим, то я сам ее убью!

В ответ Лава отрезал жестко, без всякой надежды на продолжение:

— Нет! Когда сеча начнется — не до того уже будет.

* * *

Неспокойный сон Ранди прервало прикосновение чьей-то руки. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Лав, приложившего палец к губам.

— Тшшш, — прошелестело в ушах парня, и тот окончательно проснулся.

Приподнявшись и бросив тревожные взгляды по сторонам, он уставился на друга.

— Что случилось?

— Пока ничего, но если ты продолжишь вести себя, как идиот, то может и случиться. — Лава поднялся и жестом показал — давай за мной.

Недавний разговор не выходил из головы Ранди. Его взгляд инстинктивно метнулся к тому месту, где сидела принцесса. Там никого не было. На душе у него в миг стало погано-погано и захотелось завыть. Взахлеб, по-волчьи, чтобы выплеснуть эту душащую тоску.

С трудом поднявшись, он подобрал меч и с видом обреченного поплелся вслед удаляющемуся сотнику. Пройдя в темноте шагов десять, он вдруг наткнулся на оседланную лошадь и фыркающего над ее головой верблюда. Присмотревшись, Ранди увидел полные бурдюки, висящие вдоль верблюжьих боков, и связанного человека наверху.

Не понимая, что происходит, парень удивленно уставился на Лаву:

— Это кто? — Он мотнул головой в сторону верблюда.

В ответ Лава лишь криво усмехнулся:

— Не узнаешь?

Приглядевшись, Ранди наконец разглядел в связанном всаднике принцессу, и это только добавило удивления.

— Не понимаю я, Лава, зачем?

— Зачем, зачем… — Сотник решил, что пора заканчивать. — Чтобы не визжала и внимания лишнего не привлекала.

Он взял лошадь под уздцы и повел к Ранди.

— В общем, так, Дикий Кот, возьмешь девчонку, верблюда с водой и до рассвета отойдешь подальше. С восходом спрячетесь и посмотришь: если погоня пройдет мимо, вслед за нами, то значит, я прав и колдун ведет их, чуя только мой след. Если же нет и они сядут тебе на хвост, то тогда не обессудь, сам захотел. Выполнишь то, что обещал, а уж дальше, как придется. Ты меня понял? Принцесса живой им достаться не должна!

Ранди не мог поверить своим ушам и не находил слов.

— Лава! Лава, ты… Ты душу мою спас, Лава! — Он обхватил друга и затряс, не в силах выразить охватившую радость.

Отбиваясь, сотник в сердцах зарычал:

— Да отпусти ты, медведь!

Вырваться из объятий рыжего гиганта было нелегко, но он сам вдруг резко отстранился.

— А ты? Ты как же? Я тебя не брошу!

На миг Лава прикрыл глаза: «Что я делаю⁈ Дикий Кот стоит пятерых и нужен мне как воздух, а я… Что за сопли⁈ Рационально надо думать, а не спасением душ заниматься. Девку в землю, Коту по шее, чтобы ерундой не страдал! Вот так ты должен был поступить!»

Глаза сотника открылись и блеснули смешливой искрой:

— Обо мне не думай. Ты же сам сказал — я счастливчик, боги меня не оставят.

— Это да! — Ранди радостно расплылся в улыбке — и тут же опять нахмурился: — Постой, а потом куда? Что мне с принцессой делать?

— Пойдешь прямо на запад. Держи так, чтобы солнце с рассветом всегда в затылок, а с закатом перед глазами. Через несколько дней выйдешь к границе восточной Фесалии, там в первом же городе обратишься в магистрат, покажешь им вот это, — Лава достал тубус со свитком и вложил его в руку Ранди. — Они дадут тебе все, что нужно, чтобы вернуться в долину Ура.

Глава 28

Покосившись на своего рыжего охранника, Ильсана в который уже раз попыталась определить, спит тот или нет.

Ровно вздымающаяся грудь, закрытые глаза, безмятежное выражение лица — все говорило о глубоком сне, но девушка заставила себя подождать еще. За пять дней пути она уже успела убедиться, что этот, казалось бы, недалекий на вид гигант не так прост. Он не связывал ее, не прятал оружия, во время еды охотно давал ей нож, но всякий раз, как у нее появлялась мысль пырнуть его тем ножом, она натыкалась на его довольную ухмылку и подначивающий взгляд.

«Хочешь попробовать — давай!» — словно читая ее мысли, смеялись в лицо голубые глаза. Ему как будто нравилось ее провоцировать, балансируя на острой грани смертельного риска.

Ильсана хорошо помнила две предыдущие свои попытки. В первую же ночь ее страж лежал вот так же, как сейчас, — беззаботно спящий человек, да и только. Девушка вспомнила, как по-дурацки она выглядела. Как осторожно, стараясь не дышать, она поднялась и на коленях, медленно-медленно, боясь выдать себя неловким движением, поползла прочь, и как в тот момент, когда уже показалось, что все, ушла, ей на лодыжку легла тяжелая мужская ладонь и прозвучал насмешливый голос:

— Таким грохотом ты мертвого разбудишь.

Второй раз она бросилась на него с ножом. Ведь сидел же спиной, копался со сбруей. Она уже замахнулась, а этот тип даже не повернулся, только вдруг произнес с какой-то издевательской заботой в голосе:

— Таким ножом хороший удар не нанести — порежешься. А порез ладони — дело серьезное. Крови много потеряешь, горячку подцепишь — что мне тогда с тобой делать?'

После этого Ильсана затихарилась. «Пусть успокоится, пусть подумает, что я сдалась», — решила она и вела себя тихо несколько дней. Пустыня потихоньку начала отступать, стали попадаться кустарниковые рощи, под ногами зашелестела трава, но воды по-прежнему не встречалось. Последний переход был особенно тяжелый. Лошадь пала. Часть поклажи варвар тащил на себе. Обливаясь потом, он молча шагал впереди, ведя за собой отощавшего верблюда.

«Ну ведь не железный же он, — уже начала сомневаться девушка. — Должен же он уставать». К вечеру созрела уверенность: когда, как не после такого дня?

Прислушавшись к ровному похрапыванию, Ильсана решила: «Спит. Притворяться так правдоподобно невозможно». Тихонечко приподнявшись, она на цыпочках, стараясь не наступать на пятна шуршащей травы, сделала первый шаг и оглянулась. В свете догорающего костра она увидела все то же безмятежно лицо спящего, услышала то же спокойное дыхание.

Еще один осторожный шаг, еще, и красноватый свет тлеющих углей скрылся во тьме. Ильсана с облегчением выдохнула — кажется, удалось.

— Теперь за оставшееся до рассвета время надо уйти как можно дальше, — еле слышно прошептала она, намечая себе цель.

Куда она пойдет, как будет выбираться — об этом девушка в тот момент не думала. Главным для нее сейчас было сорваться с привязи, а там — все в воле Астарты.

Стараясь не шуметь, Ильсана посмотрела на небо и, сориентировавшись, быстрыми шагами двинулась на юг, хотя ей в общем-то было все равно куда — лишь бы подальше от своего тюремщика.

Очень скоро горизонт начал светлеть, и в ночной темноте появилась предутренняя прозрачность. Принцесса ускорила шаг. Она очень торопилась, наверное, поэтому осознала опасность, только когда услышала грозное рычание.

Подняв голову, она остолбенела. Слева и справа кусты акации, а посредине — обглоданная туша косули, и четыре маленьких толстолапых котенка, урча, рвут остатки мяса. Дыхание остановилось, и Ильсана, как завороженная, перевела взгляд на источник рыка.

Львица уже вскочила и, хищно ощерясь, показала огромные желтые клыки. Неподвижные кошачьи зрачки уставились на застывшую девушку.

Еще пытаясь бороться со страхом, Ильсана сделала шаг назад, и гигантская кошка, припадая на передние лапы, двинулась на нее. Ужас полыхнул в голове, и, теряя контроль, девушка рванулась в надежде спастись бегством. Эта попытка закончилась, не успев начаться, потому что принцесса с разгона уткнулась носом в холодные кольца кольчуги.

— Бежать от зверя не надо, — раздался спокойный голос откуда-то сверху. — Зверь, он все понимает, если ему хорошенько объяснить.

Крепкая ладонь сгребла девушку и задвинула за широкую спину, а ее хозяин оскалился навстречу хищнице.

— Я Ранди Дикий Кот! — Венд ударил себя кулаком в грудь, но демонстративно не двинулся с места. — Обещаю, не трону твоих котят и твою добычу!

Львица остановилась в нескольких шагах и, зарычав, нервно подергивая хвостом. Новый противник был крупнее, опасно пах железом и от него не исходило флюидов страха. Желтые немигающие глаза зверя встретились с человеческими, и Ранди, контролируя каждый мускул на теле готового к прыжку зверя, покачал головой:

— Поверь голуба, я тебе не по зубам.

Еще несколько секунд противостояния, и львица вдруг, развернувшись, отскочила назад, закрывая свою добычу и детенышей. Вся ее поза от сморщенной в оскале пасти до вытянутого хвоста говорила: это красная линия, зайдешь за нее — и тебя ждет смерть.

— Вот и хорошо, вот и умница. — Не поворачиваясь спиной, Ранди начал отходить, закрывая принцессу своей мощной фигурой.

Они пятились задом до тех пор, пока ветви кустарника не скрыли их от львиного семейства, и только когда напряжение немного спало, Ильсана обратила внимание, что ее защитник даже не вытащил оружие. Ножны с мечом, как и кинжал, висели на поясе, а он даже руку на рукоять не положил.

«То ли он действительно совсем безбашенный, то ли… — Она не успела сформулировать второй вариант, как ее вдруг обожгла мысль: — А как он успел так быстро? — И тут же краска залила ей лицо. — Господи, какая же я дура! Он шел за мной по пятам и потешался в душе. Я хоронилась, старалась как могла, а он ржал надо мной все это время!»

Ильсана подняла разгневанный взгляд — и столкнулась с таким же.

— Совсем сдурела, да⁈ Ты куда поперлась? Жить надоело⁈

— А ты, дикарь, все видел, следил и смеялся надо мной! Издеваешься над принцессой крови⁈ Скотина!

— Принцесса! — Ранди вдруг прорвало. — Тут тебе не дворец, а я не папочка твой. Еще хоть раз даже подумаешь о побеге, свяжу и рот кляпом заткну, чтобы визга твоего не слышать.

Ильсане нестерпимо захотелось ударить наглого варвара, расцарапать лицо, причинить ему любую боль, но, взглянув в синюю глубину его глаз, она, как и львица только что, поняла: «Не стоит. Это чудовище ей не по зубам».

* * *

Два дня после этого они не разговаривали друг с другом от злости, а вот следующие три прошли в полном молчании, потому что говорить уже не было сил. Еда закончилась день назад, последний глоток воды израсходовали сегодня, а конца и края пустыне было не видно. С каждым шагом Ранди все больше и больше начинал сомневаться в правильности выбранного пути.

«Солнце в затылок. — Он поднял голову. — Вроде все верно. Что-то Лава напутал. — Тут Ранди не удержался от усмешки: — Лава никогда ничего не путает, скорее уж ты, Дикий Кот, ничего не понимаешь в этой красном аду. Вот кусты какие-то попадаются, трава даже есть. Значит, должна быть вода. И где же она?»

Вот так, кроя время от времени пустыню, себя, а заодно и принцессу, шагал венд, за ним еле передвигала ноги Ильсана, а верблюд, которого уже никто не тащил, сам шагал вслед за людьми, благоразумно считая, что они его единственный шанс выжить.

Очередная пологая возвышенность осталась позади, и Ранди, прищурившись на слепящий диск солнца, остановился в задумчивости: «Ну и куда дальше?» Лезть снова вверх не было ни желания, ни сил, а впереди по-прежнему расстилалось лишь бесконечное море длинных красно-коричневых волн.

Вслед за ним, тяжело дыша в спину, встала Ильсана, а вот верблюд, зашевелив подвижными губами, вдруг обошел людей и уверенной рысцой посеменил в проход между двумя вздымающимися холмами.

Проводив взглядом уходящее животное, Дикий Кот недоуменно повернулся к Ильсане:

— Куда это он?

Та, обессиленно опустившись на землю, лишь пожала плечам: «Какая разница». В прострации они смотрели вслед верблюду, пока Ранди не хлопнул себя по лбу:

— Вот я дурак! Животина же воду почуяла!

Подхватив девушку под мышки, он одним рывком поднял ее на ноги и для убедительности придал ускорения.

— Давай за ним!

Пробежав по инерции несколько шагов, Ильсана не успела еще прийти в себя, как мощная ручище гиганта схватила ее и потащила за собой. Возмущенная бесцеремонностью варвара принцесса попыталась вырваться, но тот так рявкнул на нее, что она решила не связываться.

Надежда словно возродила Кота к жизни. Он тянул за собой принцессу, стараясь не потерять верблюда из вида, а тот проскользнув в ложбину, завернул за холм и пропал.

— Вот дерьмо! — выругался Ранди и прибавил шагу.

Еще несколько бесконечных минут в таком темпе, тяжело дыша, и они остановились перед открывающимся видом.

Длинный пологий спуск стекал к заросшему камышами берегу. Сквозь тростниковые джунгли просвечивала синева реки, а на другой стороне чернели соломенные крыши деревни.

Отпустив наконец девушку, Ранди расплылся в счастливой улыбке.

— Кто-то из нас невероятно везуч. — Его взгляд столкнулся со злым блеском девичьих глаз, и он добавил: — Наверное, верблюд.

Потирая плечо, Ильсана недовольно проворчала:

— Ты мне чуть руку не вырвал, медведь.

— Так ведь не вырвал же— радоваться надо. — Уже не глядя на девушку, Ранди шагнул вперед.

Предвкушение того, что скоро он сможет избавиться от этого опостылевшего привкуса песка на губах, сможет пить, не отмеряя глотков, наполнило блаженным ощущением счастья, и он, слыша за собой торопливые шаги принцессы, побежал к желтой колыхающейся полосе тростника.

* * *

Когда они вышли на окраину деревни, одежда уже практически высохла, и, обливаясь потом, Ранди с тоской вспоминал недавние блаженные минуты, когда он лежал в прохладной воде. Эта безмятежность улетучилась, едва они вступили в село.

— А где народ-то? Вымерли что ли все? — Ранди провел взглядом по закрытым ставням, пустым дворам и безлюдной улице. — Ни людей, ни скотины, даже собаки не лают.

От встречи с людьми Ильсана не ждала для себя ничего хорошего, но пугающая тишина и на нее произвела гнетущее впечатление. Она двинулась вслед за вендом, а тот перелез через невысокий забор и прошел к ближайшему дому.

Хлипкая дверь затряслась под ударами кулака. Никто не ответил, и Ранди уже примерился выбить ее ногой, как вдруг в глубине дома послышались шаги и раздался старческий голос:

— Вы кто такие? Чего надо?

Посмотрев на свою занесенную для удара ногу, Дикий Кот усмехнулся: «Наблюдал за нами, старый хрыч!»

Пригнув голову к доскам двери, он вложил в голос побольше миролюбия:

— Путники. Идем издалека. Открывай — поговорить надо.

Внутри зашуршали, и створка медленно отворилась. В приоткрывшейся щели показался невысокий коренастый старик с седой всклокоченной бородой.

— Какие путники? — Его глаза въедливо переходили с мужского лица на женское. — Сдурели! Вы откуда вообще такие?

Тон мужика уже начал серьезно сердить Ранди, но он постарался сдержаться.

— Ты, старый, язык-то укороти. Лучше скажи, где у вас тут магистрат.

— Магистрат? — Угроза, видать, подействовала, потому что старик посмотрел на незнакомцев с жалостью. — Какой магистрат? Может, ты видишь здесь золотые купола храмов, арену цирка? Нет? Правильно! Это деревня, тут ничего нет, одна пустыня и…

Ранди остановил поток слов:

— Стоп! А где есть? Далеко?

Бросив еще один жалостливый взгляд, крестьянин ответил уже без сарказма:

— Далеко. Это вам в Саргосу надо. Дня три-четыре, ежели пешком.

— Погоди. — Ранди недоуменно скривился. — Как три-четыре… Что это за деревня? Мы вообще где?

— Село наше зовется Харас Аду. Я здешний староста. Вон там за холмами Ибер. А вон туда, — старик высунулся и махнул в другую сторону, — Саргоса.

Ранди посмотрел на плоские вершины холмом — тех самых, с которых они пришли, и почесал затылок: «Эка нас занесло…»

Воспользовавшись паузой, негостеприимный хозяин уже хотел хлопнуть дверью, но его остановила Ильсана.

— Скажите, а почему деревня будто вымерла?

Селянин вновь распахнул дверь.

— Да откуда вас принесло-то⁈ Вы что, не знаете? Война! Ибер напал на нас. Конница султана вчера пронеслась, похватали супостаты, что могли, но здесь, к счастью, не задержались. Торопятся! Вот все и затаились. Ждем, что дальше будет.

Известие ошеломило не только Ранди, но и принцессу. Причины недоумевать у них были разные, но сводились они к одной нехитрой мысли — этого еще не хватало! Венд вернулся на землю быстрее и тут же перешел к делам насущным.

— Слушай дед, нам нужна вода, провизия на дорогу, лошади…

— Нет! — Не желая даже слушать, Старик рывком попытался закрыть дверь, но просунутая нога варвара не дала ему этого сделать.

Тяжелый взгляд Ранди уперся в забегавшие глазки крестьянина.

— Я ведь могу и силой забрать, но хочу по-хорошему. У нас есть верблюд, мы можем обменять его на еду и лошадь.

Испуганные глаза остановились на привязанном к забору животном.

— Кому он такой нужен — там же кожа да кости… — Старик перевел взгляд с верблюда на чужака и, понимая, что выбора у него нет, тяжело вздохнул: — Лошадей в селе не найдете, иберы всех увели. Могу дать вам за него немного хлеба, сыра, ну там еще чего… Это все, хоть убей меня прямо здесь.

Ранди по глазам видел, что старик врет, и наверняка, если потрясти как следует, то много чего найдется. Но тогда начнутся вопли и крики, из всех щелей вылезут попрятавшиеся «тараканы», и без крови не обойдется. А проливать кровь в имперской деревне не хотелось — не война, чай.

Побуравив еще взглядом прижимистого хозяина, он вынужденно согласился.

— Хорошо, договорились. — И повернувшись к Ильсане, бросил. — Приведи верблюда.

Принцесса аж поперхнулась:

— Кто, я⁈ — Из-под взлетевших ресниц полыхнула гневная искра.

Проведя взглядом вокруг, Ранди изобразил искреннее недоумение:

— А что, ты еще кого-нибудь здесь видишь?

Странности в общение чужаков крайне заинтересовало старосту, и тот от любопытства даже высунулся из своего убежища. Две пары мужских глаз в упор уставились на девушку, и та, возмущенно вспыхнув, все-таки зашагала к воротам.

— Своенравная, — старик кивнул в сторону удаляющейся спины.

— Не то слово, — довольно хмыкнул в ответ Ранди.

Выйдя на улицу, Ильсана прошла вдоль забора и, отвязав верблюда, двинулась обратно. В этот момент на другом конце деревни вдруг показалась пятерка всадников. Ильсана шла спиной к чужакам и ни о чем не догадывалась, а вот Ранди с хозяином дома увидели их, как только те появились.

— Иберы! — испуганно пискнул староста и мгновенно испарился, а Дикий Кот инстинктивно сделал шаг и скрылся за открытой дверью. «Чем позже обнаружат, тем больше шансов», — мысленно одобрив свое решение, он подумал, что предупреждать принцессу тоже не надо — лучше не станет, а вот враг всполошится. Действовать надо решительно, но своевременно и рационально — так учил его Лава, и эта наука уже въелась в кровь.

Прильнув к дверной щели, он разглядел иберийцев. Блестящий на солнце нагрудник только у одного, так же, как и шлем, зато у каждого из-за спины торчит лук, а на боку висит сабля. Ранди похвалил себя за предусмотрительность: «С такими возможен только ближний бой, на расстоянии в момент нашпигуют стрелами».

Пока он размышлял, иберийцы заметили бредущую девушку, и старший, в шлеме с султаном, махнул в ее сторону рукой. От едущей шагом пятерки мгновенно отделился всадник и, нахлестывая коня, помчался вперед. Ильсана обернулась на крик, но опасность была уже в двух шагах. Девушка успела лишь взмахнуть руками, как ибериец, не снижая хода, подхватил ее и одним рывком перекинул через седло.

Ранди напряженно следил за ситуацией, а его пальцы уже отстегивали с пояса шлем. Из тяжелого под рукой был только он, и решение пришло интуитивно. Короткий замах, и в тот момент, когда похититель победоносно выпрямился в седле, тяжелый кованый «горшок» полетел ему точно в голову.

Чмок! Железо встретилось с головой в чалме, и наездника смело с седла, как пушинку, а почувствовавшая легкость лошадь рванула по улице, унося висящую поперек седла пленницу.

— Хей! Хей! — Тут же загикали всадники, пришпоривая коней. По улице заклубилось облако пыли, и первый ибериец полетел в погоню за сбежавшей лошадью, а трое других, осадив коней, ворвались во двор.

«Трое — все лучше пятерых», — хмыкнув, Ранди прижался к дверному косяку.

Тяжелые сапоги уже грохотали на ступенях крыльца. Еще миг, и нагнувшись под низкой балкой, в черноту проема влетела фигура в белом. Остановится и поднять голову она уже не успела. Рука жесткой хваткой вцепилась в ворот и, придавая еще большее ускорение, влепила башкой в глинобитную стену. Противно хрустнула лицевая кость, и хлипкая хижина заходила ходуном.

Тень второго замерла на пороге, и развернувшись, Ранди коротко ткнул его рукоятью меча в живот. Ибериец согнулся от разрывающей боли, а венд выскочил на крыльцо, отбрасывая ударом колена мычащего противника. Не теряя ни секунды, Ранди размашисто рубанул с плеча, пытаясь достать третьего, но тот, хоть и ошарашенный внезапностью нападения, все же успел уклониться. Еще один удар, еще! Дикий Кот махал мечом, не давая иберийцу вырваться на простор. С первого же движения противника венд понял — перед ним опытный рубака и с ним будет непросто.

«Он подвижней, легче и быстрее меня сегодняшнего. Единственный шанс, — мелькнуло в голове Ранди, — лишить его маневра, заставить принимать удар ударом. Тогда я его пробью».

Меч в руках венда завертелся быстрее, не давая противнику возможности осмотреться и сориентироваться. Это было рискованно, поскольку сил после пустыни оставалось немного и дыхание уже начало сбиваться.

Вновь размашистый удар. Ибериец отскочил к забору, и Ранди провел еще серию таких же, заставляя того отступить назад.

«Вот теперь все. — Дикий Кот замер с выставленным вперед клинком. — Отбегался».

Воин султана, оскалившись, бросил взгляд по сторонам. Сзади и справа забора, слева разлапистое дерево. Только сейчас он понял, какую глупость совершил, поддавшись эмоциям.

Хищно сверкнула сабля. Один выпад, другой! Ибериец попытался сдвинуть противника с места и вырваться на простор, но тот стоял, как скала, отбивая все удары и не выпуская его из западни.

— Ну что, попробовал! — прошептал Ранди, видя, что запал у противника иссяк. — Теперь мой черед.

Тяжелый клинок взлетел вверх и обрушился на выставленную саблю. Дзень! Полетели искры, и иберийская сталь выдержала удар, но вслед за первым тут же пошел второй. Вес меча, помноженный на немереную силу венда, проломил оборону, и плечо иберийца окрасилось кровью. Впервые в глазах южного воина мелькнул страх, и это означало конец. Следующий удар прилетел сверху, почти не заметив сопротивления. Вмявшийся в голову шлем съехал на бок, а его хозяин, роняя саблю, начал заваливаться набок.

Тяжело дыша, Ранди утер пот со лба и выглянул из-за забора на улицу. Выглянул — и тут же резко присел за каменную кладку, выдохнув: «Вовремя»! С другого конца деревни приближался всадник, таща на аркане связанную принцессу.

В голове венда зароились возможные варианты: «Если я дам ему подъехать, то он увидит валяющегося у крыльца товарища. Интересно, живой он? Что тогда этот охотник за девочками сделает? Пойдет проверить? Думаю, нет. Скорее, бросит добычу и умчится докладывать своим. Мне это надо?»

Мысли вертелись, а руки венда уже вытащили из-под мертвого иберийца лук и натянули тетиву.

— Нет, мне это не надо, — пробурчал Ранди поднимаясь и накладывая стрелу.

Всадник был уже шагах в двадцати, когда над забором вдруг выросла фигура со спутанной рыжей шевелюрой. Он успел лишь вскрикнуть до того, как зазубренный наконечник пробил ему грудь.

Лошадь остановилась, косясь на выпавшего из седла хозяина, а венд, все еще держа в руке лук, подошел к еле стоящей принцессе.

— Да, выглядишь ты неважно. — Его взгляд прошелся по разорванному платью, здоровенному кровоподтеку на лице и ободранным локтям. — А ведь я всего лишь послал тебя за верблюдом.

Глава 29

Утро принесло Лаве подтверждение смутной догадки. Погоня продолжила преследование отряда, не заметив, что принцессы в их рядах уже нет. «Значит, колдуна вела не она, значит, он действительно идет по моему следу, — прошептал он, глядя с вершины очередного холма на вытянувшуюся цепочку всадников. — И значит, что ни запутать их, ни устроить засаду не удастся. Остается только выбрать место и принять открытый бой».

Не останавливая движения, он подозвал десятников.

— Как видите, оторваться не удастся. — Лава обвел взглядом хмурые лица. — Думаю, будет лучше дать им бой на наших условиях, чем ждать до последнего.

Вожди закивали соглашаясь, и только Джэбэ недовольно спросил:

— А где девка? Где рыжий? Он в таком деле был бы не лишний.

Вопрос был ожидаемый, и Лава, не отводя глаз, ответил:

— У нас было задание, и мы взялись его выполнить. Девчонка должна попасть к Варсанию, что бы ни случилось с нами.

Рот азарского князя вдруг растянулся в хищной усмешке:

— Значит, дела наши совсем плохи.

— Я не буду вам врать. Вы и сами все видите — вариантов у нас немного. — Говоря, Лава все время контролировал лица вождей. — Но шанс все-таки есть.

Все три его слушателя мгновенно встрепенулись. Они знали этого человека недолго, но им хватило, чтобы понять: если он говорит, что шанс есть, то это не простая болтовня — значит, действительно есть реальная возможность выжить.

Покачиваясь в седле, Лава дождался абсолютного внимания и продолжил:

— Среди сардов есть один в черном, видели?

Все кивнули.

— Так вот, он колдун. Он ведет их по нашим следам и находит им воду. Что бы мы ни делали, как бы ни прятались, он нас все равно найдет. Он их сила — но и самое слабое место. Без него они не продержатся в пустыне и пары дней. — В глазах венда блеснула хитрая искра. — Вывод напрашивается сам собой — надо всего лишь убить колдуна.

Оглянувшись, Турслан вычленил черную фигуру среди всадников и выдал то, что подумали все остальные:

— Убить колдуна — почти тоже самое, что убить их всех.

На минуту все замолчали, скрывая разочарование. Головы вновь опустились, и тишину нарушал лишь шорох копыт о песок. Лава не произносил больше ни слова, давая им самим додумать, что он хотел им сказать.

Затянувшуюся паузу первым прервал Джэбэ. Он сразу понял, о чем говорил венд, и все это время решал для себя лишь один вопрос — готов ли он сам рискнуть? Выбрав, степняк вскинул прищуренный взгляд:

— Кто пойдет?

Лава удовлетворенно кивнул.

— Сделаем так. Ближе к вечеру встанем на вершине холма. Укрепимся. Сарды подойдут, когда уже начнет темнеть. В темноте они не полезут, предпочтут дождаться рассвета, а ночью я проберусь в их лагерь и убью колдуна.

— Один⁈ — вырвалось у всех троих.

Лава вдруг улыбнулся.

— Это дело почти личное, и приказывать я не буду. Но если найдутся охотники, то лишними не будут.

* * *

Ночное небо над пустыней почти всегда чистое и звездное. Мертвая тишина и прозрачная плотная чернота.

«Не самое лучшее место для вылазки», — подумал Лава, осматривая тех, кто вызвался пойти с ним. Добровольцев, к его удивлению, нашлось немало. Люди устали от напряжения и бесконечной гонки, а возможность покончить со всем одним ударом многим пришлась по вкусу.

Пройдясь вдоль ряда, Лава насчитал одиннадцать. «Столько не надо, — произнес он про себя. — Достаточно будет троих».

Среди тех, кто вызвался, стояли три гавелина, и Лава уже собрался остановиться на них, но тут его взгляд зацепился за лицо Джэбэ, и он задумался. Степной князь — единственный, кто пришел из десятников. Брать его было бы неправильным с точки зрения рациональности — с рассветом он будет нужнее для обороны холма. Но тут вдруг вспомнился его вопрос, кто пойдет, и Лава понял: Джэбэ уже тогда все для себя решил. Не взять его сейчас — значит, обидеть не на шутку.

«Вот гордец чертов!» — выругался про себя Лава и, отобрав двух гавелинов, остановился перед Джэбэ.

— Ну что, князь, земной славы тебе уже мало — хочешь с темной силой сразиться?

В глубине темных глаз венда Джэбэ разглядел затаенную насмешку и высокомерно вскинул голову:

— Мне славы хватает — просто боюсь, без меня ты не справишься.

— Ну-ну! — Лава миролюбиво хлопнул степняка по плечу. — Тогда собирайся…

Он повернулся к остальным.

— А вам, друзья, спасибо, но троих мне хватит. Тайное дело шума не любит.

Когда все разошлись и рядом остались только азар да отобранные гавелины, Лава придирчиво оглядел всех.

— Кольчуги, мечи, сабли оставить в лагере. — Он резко пресек попытку Джэбэ возразить: — Если попадемся, то все равно не поможет, а вот случайное звяканье выдаст с головой. С собой берем только ножи. Все, пока отдыхайте. Я сам всех соберу, когда придет время.

* * *

Почти до самого выхода Лава следил за лагерем сардов, отмечая каждый костер, сколько людей с какой стороны сидит. Все это надо было привязать к заметным даже в ночи ориентирам, чтобы не промахнуться. Он хорошо знал, как меняется любой облик в темноте, особенно если двигаешься ползком и смотришь на все снизу-вверх.

«Шанс, если и будет, то только один, — сказал он самому себе. — Предусмотреть все невозможно, но постараться надо».

Вышли часа за три до рассвета, обошли лагерь сардов по широкой дуге и подобрались почти к самым кострам с противоположной стороны. Отсюда, рассудил Лава, они меньше ждут неприятностей, да и место, где лежит колдун ближе. Он полз первым, за ним двигались гавелины, и их Лава не слышал совсем, а вот замыкающий цепочку Джэбэ заставлял его недовольно морщиться.

«Князя придется оставить здесь, — мысленно выругался сотник, в очередной раз услышав шуршание позади. — Рожденный в седле ползать не может».

Шагах в пятидесяти от крайних огней он замер и приподнял голову. Несколько секунд, и слева из темноты блеснули глаза гавелина. Лава лишь молча указал на чернеющий в отсвете костров силуэт, и гавелин так же бесшумно вновь растворился в ночной пустоте.

Затаившись, сотник следил за движением гавелина и не переставал восхищаться. Даже ему с его волчьим зрением с трудом удавалось не потерять среди камней ползущее тело.

Вот страж развернулся и двинулся в сторону замершего охотника. Наметанный глаз Лавы четко отмерял дистанцию броска. Шаг, еще один… И вдруг во тьме тягостно завыл пустынный волк. Сард инстинктивно повернулся, и в тот же миг у него за спиной поднялась тень. Короткий, без замаха удар, и клинок вошел точно в сердце, а жесткая ладонь зажала хрипящий рот.

Жестом оставив Джэбэ на месте, Лава кивнул второму гавелину и пополз вперед. 'Третий костер от большого камня и второй от стреноженных лошадей, — повторив про себя ориентир, он нашел нужный. Там, как и прежде было, трое. Один, по всей видимости охранник, кемарил, сидя у огня, а двое лежали рядом, кутаясь в попоны. Кто второй, Лаву не волновало, колдун — он знал точно — тот, кто ближе к нему.

Гавелины двинулись в обход, их задача — убрать охрану и второго, если проснется. Главную цель Лава взял на себя.

В полной тишине он дождался, когда за спиной дремлющего охранника мелькнула черная тень, и бесшумно пополз к костру. В отсвете пламени блеснул нож, и Лава уже приготовился к броску, но занесенный клинок вдруг замер. Остановилась рука гавелина, сард застыл с распахнутыми в ужасе глазами.

Не сразу осознав, в чем дело, первое, что подумал венд: «Почему нет крика?», — и только потом увидел, что мир вокруг изменился. Посерел, что ли. Исчезла плотность ночной темноты, исчезла желтизна огня, и даже земля под ним стала какой-то блеклой и вязкой.

«Чертовщина!» — пронеслось у Лавы в голове, когда он понял, что дым больше не поднимается к небу и в воздухе нет ни единого звука: ни потрескивания дров, ни храпа спящих — ничего. Напрягшиеся для рывка мышцы требовали действия, но Лава не двинулся с места. Интуитивно он уже понял, в чем дело, и, не сводя глаз с лежащего колдуна, лишь ждал подтверждения своей догадке.

Словно услышав его мысли, колдун приподнялся и, повернувшись, посмотрел венду в глаза. Этот взгляд заставил вздрогнуть даже видавшего виды Лаву. Пустые глазницы на обтянутом высохшей кожей лице горели бездонной гипнотизирующей чернотой.

«Ждал, значит! — екнуло у венда. — Ждал, что я приду за ним». Только сейчас он заметил, что тело колдуна как лежало, так и продолжило лежать на земле. Его взгляд метнулся от встающего на ноги чудовища к спящему шейху, и Лава в момент осознавал, что навстречу ему движется не человек.

Венд попытался встать, и только сейчас понял, что его тело замерло также, как и все остальное, а в сером мире живет только его разум. «Мое сознание здесь, в мире смерти, а тело осталось там, за чертой, — мелькнула встревоженная мысль. — Сознание само себя не защитит, а у нашего „друга“ явно дурные намерения».

Подтверждая опасения, из складок серого бурнуса вынырнула иссохшая рука. Длинные пальцы с поломанными гнилыми ногтями сомкнулись на рукояти каменного, отливающего черными гранями клинка.

Лава не был бы самим собой, если бы даже в такой ситуации не отметил: «В этом сером мире только две черные вещи — глаза этого монстра и лезвие ножа. Интересно, есть ли между ними какая-то связь?» Еще одна попытка двинуть рукой ни к чему не привела, но зато вспомнилась башня Ура: «Тогда я перешел черту, и вот мне награда — я смогу увидеть момент своей смерти. Спасибо!»

Самоирония ему всегда помогала собраться.

«Что было тогда? — Память лихорадочно восстанавливала момент за моментом. — Я перешел черту и увидел тень искалеченного старика, ведущего Сороку к двери. Тогда мое тело мне подчинялось, но призрак сам не мог поднять засов, а сейчас я не могу пошевелиться, зато жутковатый двойник колдуна держит в руке вполне материальный нож. Значит, это не призрак. Эта сущность вполне себе живая, и, судя по тому, что совершенно не торопится, думает, что я ее не вижу и ничего не смогу ей противопоставить. А что в действительности? Смогу? Мне самому очень хотелось бы знать».

На миг чудовище остановилось, и склонившаяся набок голова уставилась на Лаву черными дырами глазниц. Оно словно почувствовало опасность и прощупывало темную ауру венда, оценивая ее силу. Несколько мгновений, и вид неподвижно замершего тела победил сомнения. Чудовище вновь двинулось вперед, прижав руку с оружием к груди, как исполняющий жертвоприношение жрец.

В памяти Лавы вдруг всплыл маленький мальчик и стоящая напротив седая женщина.

— Я не понимаю, Лирина, чего ты требуешь от меня? — Паренек обиженно надул губы. — Что мне сделать?

На женском лице промелькнула досада.

— Темный мир смерти не пустит к себе бренное тело. Я открываю тебе врата, но ты не хочешь видеть — ты слишком держишься за человеческую жизнь. Отрекись от нее, прими смерть как награду, как наивысшее благо. Отрекись от всего живого, и прекрасный мир тьмы примет твою душу. Поклянись служить ему, и тогда обретешь силу и бессмертие.

Мелькнувшее видение внезапно одарило догадкой.

— Так вот, как выглядит твое бессмертие, Лирина! Оставить на земле лишь оболочку, а жить высохшим призраком в этой серой мгле. Я не хочу умирать, но и жить такой ценой что-то не хочется!

Мысли проскакивали одна за одной, но Лава чувствовал, что главное ускользает. Было ощущение, будто все, что промелькнуло у него перед глазами, очень важно, но лишь предыстория, и надо уловить, вспомнить тот момент, который подскажет, как ему выжить.

В сознании неожиданно блеснуло слово «стрела», и Лава уцепился за него: «Сломанная мной в полете… Я точно помню, что не собирался этого делать».

Еще одно видение всплыло в памяти. Изогнувшееся тело, откинутые назад руки — и полная концентрация на смертоносном наконечнике. «Как я мог дотянуться из такого положения»? — Вопрос едва прозвучал, как ответом в видении прокатилась серая вспышка, и стрела, люди, все вокруг замерло, как и сейчас, в серой пелене. В реальном мире этот миг был столь кратким, что он сам тогда даже не понял, как перешагнул черту.

«Так вот для чего моя темная половина сделала это! Она показала мне, как надо. Оставила подсказку. Там стрела — здесь нож! Полная концентрация на ноже! Ни колдун, ни чудовище — только нож! Остановить нож!»

Взгляд Лавы остановился на взлетевшем для удара клинке. Глянцевое черное лезвие понеслось вниз, и он ощутил его движение, словно оно прорывалось сквозь него самого. Острие неумолимо приближалось, и весь мир для Лавы сузился до одной сверкающей черной точки.

Вся его энергия, все внимание были настолько сосредоточены на кончике ножа, что он даже не понял, как это произошло, но когда вновь ощутил свою руку, она уже сжимала жилистое запястье колдуна. Кинжал замер, не достигнув цели, и монстр навалился всей своей тяжестью, давя на рукоять и пытаясь сломить сопротивление.

Каменное лезвие завибрировало от противостояния, но в такой борьбе Лава понимал больше. Рывок в одну сторону и тут же, ловя на противоходе, в другую. Чудовище, теряя контроль, по инерции полетело вперед, и Лава, выворачивая на миг ослабевшую кисть врага, ткнул его же оружие в грудь под бесформенным балахоном. Хрустнула пробитая кость, и черная пустота глазниц полыхнула изумлением и страхом.

Оттолкнув ослабевшее тело, Лава вскочил на ноги, не спуская глаз с противника, а тот, зажимая рану, попытался было подняться, но не смог. Он обессилено опустился на серую землю, а вокруг торчащей из груди рукояти вспыхнуло синее пламя. Оно ширилось, выжигая чудовище изнутри, словно залитая внутрь горящая смола.

«Так вот чего он так испугался! — осенило Лаву. — Не меня, не нанесенной раны. Он испугался собственного оружия!»

Синее пламя, как ненасытный хищник, пожирало демоническое создание, оставляя вместо него лишь серый жирный пепел. Полыхнула последняя вспышка, и безносое лицо с пустыми глазницами превратилось в пыль. Горящий кинжал потух, и мутная пелена вокруг вдруг сменилась яркой чернотой. Вернувшийся реальный мир завертелся калейдоскопом. Нож гавелина резанул по горлу охранника, выгнулось в жуткой судороге тело колдуна, а его предсмертный крик в ночной тишине прогремел, как горный обвал.

Лагерь мгновенно наполнился суматошным движением и лязгом оружия.

— Тревога! — понеслось эхом от костра к костру.

Из ниоткуда на Лаву выскочил здоровенный сардиец. Взлетела занесенная сабля, и венд, подхватив валяющийся нож колдуна, принял на него удар.

Дзень! Каменное лезвие сдержало клинок не хуже стального. Еще один замах, но Лава, опережая, ткнул под самую кромку панциря и бросился в темноту. Но ее уже не было! Вокруг плясали желтые пятна факелов и раздавались крики.

— Вон он! Вон!

«Надо прорываться!» — мгновенно принял он решение, сходу оценивая, в какую сторону лучше.

Два сарда выросли на пути, и Лава, отпрянув, пропустил мимо себя летящую саблю. Отбивая удар второго, он попытался выскользнуть, но сардийцы не позволили. Выпады посыпались с разных сторон, заставляя сотника лишь защищаться. Еще мгновение, и противников стало трое. Руку ожег скользящий удар, и пальцы чуть не выпустили рукоять ножа. Осмелев, сарды нажали сильнее, но тут один из них, вскрикнув, повалился набок, а следом и второй схватился за разрубленное плечо. В темноте блеснуло белое лицо Джэбэ и сталь обнаженной сабли.

— Уходим! — зарычал степной князь, резкими выпадами отгоняя лезущих сардов, но на смену упавшим врагам уже подоспели новые.

«Поздно!» — подумал Лава, прикрывая спину Джэбэ.

Они вдвоем рубились в окружении десятка Бессмертных, и те все прибывали.

— Ты где оружие взял? Я же запретил! — успел выкрикнуть Лава, отбивая очередной выпад.

— Он запретил! — Ощерясь, князь бешено закрутил клинком. — Кто может мне запретить⁈ Азар без сабли — что голый!

Лава замолчал, а Джэбэ все не унимался:

— Где, где взял⁈ У того, что гавелины первым зарезали, взял!

Пропущенный удар распорол князю бок, и Джэбэ стало не до разговоров. Порез на руке Лавы продолжал кровить, унося силы, и с каждой минутой дело приближалось к развязке. Вокруг них уже столпились почти все сардийцы, и каждый удачный удар встречал восторженный рев.

Зарычав, Лава встретил выпад, и каменное лезвие в ответ полоснуло зарвавшегося сарда. Тот осел на руки товарищей, а венд, оскалившись, издал боевой клич далекого севера:

— Ваа-а-а-а! — Нож в руке сотника закрутился перед лицами сардов. — Еще есть желающие⁈ Подходи!

Сардийский гомон притих, а с холма вдруг эхом ответил такой же волчий вой. Сначала один, потом несколько. Звук, набирая силу, все ширился и крепчал, а затем вся вершина холма вдруг вспыхнула яркими точками факелов. Разбросанные желтые пятна закружились, собираясь в плотный огненный шар, который под дикое завывание вдруг стремительно покатились вниз.

Несколько секунд Бессмертные, как завороженные, смотрели на летящие огни, пока над головами не загремело:

— Тревога!

Натиск сразу ослаб, и большинство сардов бросились к лошадям. Затрубил горн, и зычный голос визиря призвал:

— Ко мне! В шеренгу! Копья к бою!

Воспользовавшись закипевшей суматохой, Лава, схватив князя за рукав, бросился в темноту. Того мгновения, что оставшиеся сардийцы соображали, как поступить, ему хватило, чтобы скрыться в темноте. Не оборачиваясь, он бежал, таща за собой упирающегося Джэбэ.

— Куда мы? Там же наши атакуют! — шипел князь ему в спину, но Лава не тратил время на объяснения, пока не посчитал, что они достаточно оторвались. Только после этого он позволил себе остановиться и, успокаивая тяжелое дыхание, обернулся к Джэбэ.

— Теперь шагом. — В прищуренных глазах блеснула хитрая искра. — А за своих ты не беспокойся, там все будет в порядке.

К этому времени еще прячущийся диск солнца осветил линию горизонта и стала хорошо видна идущая галопом шеренга Бессмертных. Скачущий впереди строя Селим аль Бакар взмахнул саблей, готовясь к сшибке, но навстречу ему вылетели не всадники, а ревущие от страха верблюды. Несущиеся животные косились на торчащие из седел факелы, стараясь убежать от пугающего огня.

— Пожри их Мардук! — выругался визирь, осаживая коня.

Поднимающийся рассвет позволил ему разглядеть, как гнавшие верблюдов всадники разворачиваются и, нахлестывая коней, уходят обратно на вершину холма.

Глава 30

Весна 122 года от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Земля Суми

Весна на землю Суми пришла рано, и к концу апреля озеро практически очистилось ото льда. Зимние холода стремительно отступили, унося с собой и остроту воспоминаний о минувших событиях. Все они прошли, не оставив больших последствий в жизни Истигарда. Все, кроме одного — появление нового, необъявленного лидера младшей дружины. Теперь, что бы ни случилось, молодежь косилась на Ольгерда — что он скажет. Если что не так, то жаловались тоже в первую очередь ему, а уж он шел разбираться. Вернувшемуся Рорику такие изменения совсем не понравилось. Не то что бы матерый волчара почувствовал угрозу в подрастающем щенке — нет, скорее, его ревнивая натура просто не могла смириться с тем, что хоть чья-то слава и авторитет могут соперничать с его. Ему хватало воли и опыта справляться с раздражением, но приглядывать за Ольгердом он стал внимательнее, все чаще подумывая, что племяш становится уж больно прытким.

Ольгерд не замечал холодка, появившегося между ним и дядей. Для него жизнь текла по-прежнему: работа, тренировки с оружием и снова работа. Весна принесла свои заботы, и вся дружина с восхода до заката трудилась в поте лица. Нужно было спускать ладьи на воду и готовить их к переходу на южный берег. Там, на месте некогда оставленного городища Хольмгард, ежегодно открывалась торговая ярмарка. Съезжались почти все местные племена вендов, приходили суми и даже тонгры. По негласному закону на это время устанавливалось всеобщее перемирие, и никому еще в голову не приходило его нарушить. Торговля нужна была всем, и взаимная выгода хранила мир лучше всяких договоров. Для руголандцев весенняя ярмарка тоже была первоочередным делом, а уж в этом году особенно. Полон надо было кормить, а запасы зерна таяли на глазах. Пленники умирали, оставшиеся ходили, как живые скелеты, и если бы весна не сжалилась над беднягами, то вести на продажу скоро было бы уже некого.

* * *

Пять больших руголандских кораблей, обогнув песчаную косу, зашли в горло реки. Вытянувшись в линию, ладьи вступили в борьбу с течением, и гребцы, поднатужившись, чаще замахали веслами. Одна за другой ладьи медленно проходили перед собравшимся на берегу народом. Первым шел корабль Рорика. Длинный, почти под сотню шагов, с головой невиданного чудища на носу, он действительно напоминал огромного змея, высунувшего над водой голову.

Посмотреть сбежалось не только все население Хольмгарда, но и многие гости, прибывшие на торг. Подобные корабли были только у имперских купцов, да и то на юге. Сюда, так далеко на север, они не поднимались.

Рорик стоял на носу ладьи и руководил заходом. Прямо за городищем река делала крутой поворот, оставляя на левом берегу длинную полосу песчаного пляжа. Именно туда, на место обычной стоянки руголандцев, он и правил сейчас.

Выпрямившись, Рорик вскинул вверх правую руку, сжатую в кулак. Вслед за сигналом по ладьям пронеслось: «Правый борт, табань!» Левая рука конунга махнула вперед и эхом зазвучало: «Левый — греби!» Все пять кораблей, одновременно развернувшись на месте и наращивая скорость, пошли к берегу. Заскрипели о песок дубовые носы, и, оставляя весла, гребцы попрыгали в воду.

— Давай! Разом! — Десятки рук уперлись в просмоленные бока, и ладьи, как исполинские чудовища, выползли на сушу.

Рорик довольно поднял голову. Заход в реку по весне всегда таил сюрпризы в виде скрытых под водой новых отмелей, и его не могло не радовать то, что все прошло хорошо. Но дело было не только в этом. На стенах городища и по всему косогору стояли люди и со смешанным чувством восторга и настороженности смотрели на прибытие руголандцев. Слаженность и мощь рокси производила впечатление, и это тоже входило в планы конунга. Грозная слава летит быстрее ветра и поражает точнее стрелы. Тот, кто хочет потягаться с Руголандом, пусть сначала научиться строить и водить корабли так, как они.

Впечатывая каблуки в мокрый песок, Рорик прошел вдоль линии вздымающихся в небо носовых фигур. Дружина работала привычно и споро, изредка лишь доносились команды десятников.

От крайней ладьи послышались крики Озмуна:

— Чего встали⁈ Давайте, лестницы на борт. Выгружаем товар.

Взгляд конунга устремился туда. На этом корабле пришла младшая дружина. Еще в Истигарде многие ждали, что Рорик отдаст его под руку племянника, но тот поставил кормчим Фарлана, а старшим назначил Озмуна. Тот и командовал сейчас, покрикивая на молодежь, чтобы шевелилась быстрее.

«Ничего, пусть поучится уму разуму у старших», — подумал он про Ольгерда, разглядев того среди прочих. Парень принял с борта мешок и, закинув на спину, пошагал к сложенному на берегу товару.

Оставив племянника, Рорик посмотрел наверх. Стены городища к уже опустели, как и вершина обрыва. Местный люд разошелся, и остались лишь самые любопытные, да еще три фигуры, спускающиеся по тропе.

Вглядевшись в идущую троицу, руголандец напрягся. Одного из них он хорошо знал, и воспоминания были не самые теплые

Не оборачиваясь, Рорик почувствовал подошедшего со спины Озмуна.

— Узнаешь гостей? — Конунг многозначительно взглянул на старого друга.

Озмун прищурился и крякнул:

— Как не узнать! Острой это. При отце твоем он много нам крови попортил.

— Вот и я думаю, — прервал своего ближника Рорик, — с чего бы сейчас старшине Озерных вендов спешить к нам. Не от радости же.

Три венда тем временем спустились вниз и, оправив одежды, двинулись прямиком к руголандцам. Подойдя, они, по обычаю, поклонились, и старший из них, просто излучая радушие, произнес:

— Я рад приветствовать тебя, конунг, на земле вендов!

Рорик, хоть и с опоздание, но все же ритуал исполнил. Голову склонил, но настороженности скрыть не смог.

— И я рад приветствовать тебя, вождь. — Ему все еще было невдомек, с чего это злейший враг вдруг стал таким любезным.

Подозрительность гостей была слишком явной, но Острой, словно не замечая ее, осветился улыбкой. Порасспросив для порядка про погоду и здоровье, он все же перешел к главному.

— Сегодня наш вождь Торван Куница празднует пятнадцатилетие дочери своей Лады. Большого гуляния не будет, не сын, чай, но соберется вся семья, ближники и старшина. Тебя, Рорик, вождь тоже приглашает. Приходи, будешь дорогим гостем.

Поблагодарив, конунг взял паузу подумать. «Что это за ерунда? — в голову полезли сомнения. — В прошлый приход разве что с ножами не бросались, а теперь на праздник зовут. Задумали чего? Убить по-тайному, отравы подсыпать?»

Он еще долго мог бы строить догадки, но троица напротив ждала ответа и тянуть было уже неприлично.

— Спасибо вождю за приглашение. — Рорик попытался все же изобразить благодарность. — Руголанд уважение ценит. Непременно приду поздравить именинницу и отца ее.

Выполнив поручение, Острой еще потоптался для вида, но разговор не клеился, и он с явным облегчением откланялся и бодро зашагал обратно.

Глядя в удаляющиеся спины, Рорик задумчиво произнес:

— С чего бы это они, как думаешь?

У Озмуна была точно такая же сумятица в мыслях, и ничего разумного в голову не приходило.

— Сам не пойму. На своем веку не припомню такого, чтобы венды нас на пир звали. Может, гадость какую затеяли?

Повернувшись к другу, Рорик нахмурился:

— Не похоже на них. Убить гостя — для венда тяжкий грех, тем более, ярмарка. Преступление в это время даже свои осудят.

— Тогда что? — Всем своим видом Озмун показал, что других вариантов у него нет.

Выдохнув, конунг вдруг успокоился, приняв решение.

— Не знаю, но думаю, они хотят что-то нам предложить. — Улыбка, появившаяся на лице Рорика, стала больше напоминать волчий оскал. — Пойдем послушаем.

* * *

Закончив с разгрузкой и установкой лагеря, младшая дружина занялась своими делами. До вечера еще было далеко, и Ольгерд в раздумье присел на камень. Пока он решал, чем занять остаток дня, Фрикки и еще трое из молодых осаждали Озмуна. Тот недовольно ворчал, а ребята что-то яростно доказывали ему и горячились. Ольгерд догадывался, в чем дело: парни хотели пойти поглазеть на ярмарку, а старший благоразумно опасался, что дело закончится дракой и поножовщиной. Он с интересом наблюдал за развитием событий и, увидев просиявшую физиономию Фрикки, понял, что молодость победила. Тот как раз пробежал мимо, радостно прокричав на ходу:

— Озмун дал добро! Ты идешь, Оли?

Почесав в затылке и подумав: «Почему бы и нет», — Ольгерд поднялся и пошагал в общую палатку, решив, что раз уж все прихорашиваются, то и ему надо переодеться.

Вышли вдесятером. Забрались на косогор и уже по широкой раскатанной дороге двинулись вдоль городского вала к полю, где раскинулась весенняя ярмарка. Едва свернули от берега, как пошли хижины кожевенной слободы и остро запахло мочевиной.

— Фу! — Зажав нос и сморщившись, Фрикки побежал, поднимая ножищами пыль, и все остальные, весело гогоча, помчались ему вслед, норовя побыстрее проскочить неприятное место.

Сразу за слободой дорога раздваивалась, и на развилке несущаяся галдящая толпа парней чуть не столкнулась со стайкой девчонок, спускающихся от города. И те, и другие сначала остолбенели от неожиданности. По юным лицам разлился предательский румянец. Девчата остановились, а руголандцы, выворачивая головы, молча проходили мимо, не в силах заставить себя выдавить хотя бы пару слов. Ольгерд вместе с друзьями уходил все дальше и дальше, вокруг уже послышались сальные шуточки товарищей, а его глаза все еще глядели назад. Он смотрел и не мог оторваться. Там, среди прочих девчонок, стояла одна и тоже смотрела ему вслед. Что-то случилось в этот момент, весь мир перестал существовать, кроме желания подойти, взять ее за руку и всмотреться в ее лицо. Откуда-то из другого мира зазвучал насмешливый девичий голос:

— Берегись, Лада! Рокси на тебе сейчас дыру взглядом протрет!

Тут нога Ольгерда зацепилась за камень, и он, растерянно взмахнув руками, вытянулся во весь рост на пыльной дороге. В голос заржали парни, обидно прыснули девчонки. Бешеный гнев мгновенно ударил в голову, и в захлестнувшем сознание тумане тут же вспыхнули ледяные глаза на белом лице: «Как они смеют! Мой мальчик не должен спускать обид!»

Медленно поднявшись, Ольгерд утер грязь и обвел взглядом лица товарищей. Смех тут же затих, и ребята невольно попятились от бушующей в его глазах ярости.

Он еще не знал, что сейчас сделает, но кроличья лапка уже забила в бубен: «Жатва, жатва, жатва!». Беспощадный жар закипел в сердце, требуя жертвы, и тут взгляд вновь наткнулся на лицо той, из-за которой все и случилось. Ярко синие живые глаза лучились ему навстречу смешливой искрой. Она смеялась над ним, но это почему-то не задевало. Наоборот, ему нравились эти смеющиеся глаза, эти ямочки на щеках, эти алые губы. Ему все в ней нравилось! Он даже не понял, куда вдруг подевалась ярость, в какую темноту опустилась бешеная пелена, но рот Ольгерда вдруг растянулся в широкой улыбке, и он засмеялся над собой. Так по-доброму и заразительно, что тут же вновь загоготали друзья, вспоминая, как уморительно он шлепнулся в пыль.

Дальше всю дорогу до торговых рядов Ольгерд превозмогал желание обернуться и вновь увидеть лицо девушки. Рядом о чем-то бубнил Фрикки, но он не слышал. А когда пошли лавки с товаром и ребята бросились разглядывать оружие и сбрую, Ольгерд окончательно отбросил бесплодные попытки бороться с собой.

Народу на поле было много — за зиму у племен в округе накопилось много чего на продажу. Выделанные шкуры, льняное полотно, мотки с шерстью перемежались с изделиями кузнецов и плотников. На удивление, были даже купцы из империи и Сардии. Эти держались подальше друг от друга, не забывая, что между их странами идет война.

Оказавшись в густой толпе, Ольгерд оглянулся и вдруг не увидел ее. Сердце испуганно рухнуло куда-то вниз, но, к счастью, со стороны соседнего торгового ряда раздались знакомые девичьи голоса, и юноша облегченно вздохнул.

Теперь они шли параллельно: парни с одной стороны нескончаемой линии палаток и прилавков, а девушки — с другой. Переходя от лавки к лавке, перебирая разложенное оружие или висящие украшения, и те, и другие тщательно делали вид, что их интересуют только достоинства товара, но встречающиеся взгляды и скрываемое хихиканье говорили об обратном.

Ольгерд ловил ее взгляд в просветах между рядами, и она не отводила глаза. Огромные, темно-синие, они улыбались ему, и в эти секунды он чувствовал себя счастливым. Хотелось подойти к ней, услышать ее голос, но вдруг появившийся страх останавливал: «Что я ей скажу? А если она не захочет со мной говорить? Ведь мы для них чужие!» До жути пугала возможность разорвать связывающую их иллюзорную нить.

Он шел, не видя перед собой людей, не слыша криков толпы. Едва лишь полотно шатра скрывало девушку, и он торопился к следующему просвету, захваченный лишь одной целью — увидеть ее снова.

Девушки сбились стайкой у лавки с тканями, и Ольгерд остановился, не осознавая, что стоит прямо перед разложенным товаром. Бойкий торговец естественно понял это по-своему и схватил его за руку:

— Ей, парень, купи гребень! Настоящий моржовый клык! Тебе с твоей гривой в самый раз.

Не глядя Ольгерд взял вещь и, не отрывая от девушки, глаз спросил:

— Кто это?

Мужик, проследив за его взглядом, хмыкнул:

— Это Лада, дочь Торвана. — И тут же вновь вцепился парню в рукав: — Так что, берешь?

«Лада», — повторил про себя Ольгерд, кладя на прилавок монету.

Купчина уже было потянулся к серебряному кругляшу, но указательный палец парня вдруг прижал его к столу.

— А кто такой Торван?

— Торван… — Торговец попытался отогнуть палец, но не справившись, выпалил: — Кто не знает Торвана! Торван Куница — старший в роду Озерных вендов. Он здесь, в Хольмгарде, посадник.

Задумчиво кивнув, Ольгерд ослабил нажим, и купчина тут же выковырял у него кусочек заветного серебра.

Глубоко в душе Ольгерда заныла тревожная тоска. «Дочь вождя Озерных вендов! Хуже быть не может! У этих поводов ненавидеть нас побольше, чем у других».

Девушки двинулись дальше, а она, чуть отстав, остановилась у прилавка с украшениями. Это знак судьбы, решил Ольгерд и, не глядя, куда ступает, ломанулся прямо сквозь торговые ряды. Вслед ему понеслись разгневанные вопли, удары, тычки, но он ничего не чувствовал. Отодвинув какого-то мужика с пути, Ольгерд встал у девушки за спиной и, набрав воздуха, хотел уже что-то сказать, как она вдруг повернулась и синие глаза вспыхнули лукавым огнем.

— Я уж думала, ты никогда не решишься!

Ольгерд вспыхнул, но у него словно гора с плеч свалилась: «Она ждала меня! Она хотела, чтобы я подошел!».

— Я собирался, но ты была не одна.

Получилось не очень убедительно, и его обжег еще один насмешливый взгляд.

— Девчонок испугался⁈ А слухи ходят, что ты смельчак. В одиночку целую орду тонгров разогнал.

Ольгерд смутился — такой поворота он никак не ожидал. Все слова разом вылетели из головы, а девушку уже окликнули подруги:

— Лада, догоняй!

Она бросила в их сторону взгляд, и Ольгерд, испугавшись, что сейчас все исчезнет, схватил ее за руку.

— Подожди! — Ему хотелось многое ей сказать, но все здравые мысли куда-то подевались и в этой толчее невозможно было собраться. Все, на что его хватило: — Давай встретимся позже.

Взгляд девушки метнулся от зовущих подруг к его лицу.

— Я не могу ходить по рынку одна…

В голове Ольгерда вдруг созрела решимость.

— Тогда выходи из дома вечером. Я приду.

— Меня не выпустят вечером… — В синих глазах на миг промелькнуло искреннее сожаление, и Ольгерд отчаянно выпалил:

— Просто выйди за ворота. Я буду тебя ждать.

Она высвободила руку и вскинула голову.

— А не боишься, рокси⁈ В городе ваших не любят. — Девушка развернулась и побежала к подругам, и Ольгерд успел лишь крикнуть ей вслед:

— Я буду ждать!

Глава 31

За праздничным столом посадника действительна собралась вся старши́на Озерных вендов. Многих из них Рорик хорошо знал еще со времен памятного похода на южный берег. Все они до сегодняшнего дня были врагами. Лютыми и непримиримыми, ибо крови друг друга пролили немало.

Сидя на почетном месте, конунг недоумевал: «Что за странный поворот? Что эти чертовы венды задумали?». Слева от него мрачно сопел Озмун, а справа хмурился Фарлан, но ни тот, ни другой ничего путного так и не посоветовали. Оставалось только ждать.

Брага полилась в глиняные чаши, и над столом поднялась крупная фигура хозяина.

— Давайте выпьем, друзья, за наших дорогих гостей! За конунга Рорика!

Тост встретили в тишине, но кубки подняли все. Руголандцы с удивлением смотрели на насупленные суровые лица вендов, пьющих за их здоровье.

Чаши тут же наполнились вновь, и встал Рорик.

— За здоровье и благополучие хозяина дома, посадника Торвана!

Брага пролилась в луженые глотки, но лица ничуть не разгладились. Уловив это, Фарлан мысленно усмехнулся: «Выходит, вся затея — лично Торвана да его ближников, а остальные с тяжелым сердцем, но все же вынуждены с ним согласиться. Видать, прижало их всех крепко».

Протянув руку, Острой взял с блюда жареную курицу и с хрустом отломил половину. Оторвав зубами изрядный кусок, он утер текущий по бороде жир.

— Говорят, эта зима была удачной для вас. — Его взгляд уперся в руголандцев. — Суми приструнили и тонгров отделали.

Рорик, глотнув из чаши, ответил на вызывающий взгляд:

— Было. Грех жаловаться.

Острой вдруг расплылся в натянутой улыбке.

— Тут не поспоришь. Руголанд воевать умеет. — Его широкоскулое лицо повернулось к своим, показывая, кому в первую очередь предназначались эти слова.

Спорить никто и не собирался. Гости продолжали усиленно жевать, заполняя всю горницу звуком работающих челюстей. В отличие от хозяев, руголандцы ели немного. Мысль о том, что любой отправляемый в рот кусок может быть отравлен, никак не способствовала аппетиту. Они с напряжением ждали, когда же венды перейдут к делу.

Всеобщее молчание вновь нарушил Острой.

— Вот без обид, конунг. Ты человек уже не молодой, а жены у тебя нет. Почему? Неужто не думаешь о сыне? О том, кто род твой продолжит?

Чего Рорик не выносил, так это когда к нему лезли в душу. Вспыхивал он мгновенно, но сейчас сдержался, уловив за словами венда не одно пустое любопытство. Переглянувшись с Фарланом, он ответил неспеша, словно отвешивая каждое слово.

— Для продолжения великого рода Хендрикса не каждая женщина подойдет.

— Понимаю, — тут же отозвался Острой, и все присутствующие тоже согласно закивали: невеста должна быть родовитой, а приданое — достойным.

Взгляды вендской старшины повернулись во главу стола, давая Торвану понять, что пришло его время, и тот, огладив ухоженную бороду, произнес:

— Мы спрашиваем не просто так, чтоб языком потрепать. Я предлагаю тебе, Рорик, породниться. Моя старшая дочь уже на выданье, и я готов отдать ее тебе в жены.

Предложение ошеломило руголандцев. Требовалось время все обдумать, ибо понять сразу, что заставило вендов пойти на такой шаг, было невозможно.

Как ни пытался Рорик сдержать эмоции, они не укрылись от опытного взгляда посадника.

— Я вижу, ты ищешь подвох, конунг. — В глазах Торвана мелькнула насмешливая искра. — Не ищи, его нет. Я буду честен с тобой. У нас, Озерных племен, сейчас непростые времена. Нас давят со всех сторон. Тонгры с востока опустошают наши земли, а братья вместо помощи сами норовят вцепиться в загривок. Белые венды этой зимой взяли на щит наш торговый острог. Залеские берут непомерную виру с наших торговых людей и мутят смуту среди озерных племен. В наших рядах не хватает единства, чтобы ответить всем сразу, а враги рвут нас по частям.

Вот теперь для Рорика все встало на места: «Свои достали настолько, что они готовы договариваться с кем угодно, лишь бы отомстить. Чистый торг. Им нужна моя сила, а взамен предлагают девку. Маловато».

Он поднял тяжелый взгляд на Торвана.

— Допустим, я приму предложение. Что мне с того?

В ответ окрысился Острой:

— Значит, родство с нами для тебя ничего не значит?

Несдержанность вождя заставила посадника недовольно поморщиться.

— Не горячись, Острой, — Торван сурово посмотрел на родича. — Наш гость дело говорит. Девка ценна не только красой своей, но и приданым.

Разумные слова старшего сразу всех успокоили. Разговор переходил в чисто деловое русло, а это совсем иное дело. Тут все будто начиналось с чистого листа, и кровавая вражда прошлого отодвигалась на второй план.

Посадник этот настрой сразу почувствовал, и в его тоне прибавилось уверенности.

— Твой отец хотел поставить хольм на нашей земле. — Торван помолчал, решая, как лучше сказать, и продолжил. — Ему не удалось, а ты сможешь. Как члену моей семьи я дам тебе право поставить острог рядом с Хольмгардом. Станешь одним из военных вождей Озерных вендов, а за помощь мы будем отдавать тебе десятину с каждой весенней ярмарки.

Условия были неплохие. Рорик быстро прикинул количество мест на торговом поле и сколько город получает с каждого. Десятая доля получалась поболе, чем вся добыча за зиму, включая полюдье с суми.

Он глянул на своих ближников, но так, для порядка — учить его торговаться нужды не было. Главное правило всех переговоров он знал как никто — какими бы не были первоначальные условия, сразу соглашается на них только полный олух.

Рорик положил тяжелую ладонь на стол, словно припечатывая каждое слово.

— Предложение хорошее, спору нет. Премного благодарен вам за уважение и доверие, но мне не подходит.

Недовольное бурчание пробежало по лавкам, но Торван остался спокоен. Он знал Рорика лично, а слышал о нем еще больше, чтобы подумать, будто тот согласится сразу. Тому же Острою, что убеждал всех, что рокси обеими руками ухватятся за предложение, он еще тогда сказал: «И не надейся. На руголандцев положиться можно, для них данное слово свято, но они волки и аппетиты у них волчьи. Уж коли решили связаться с ними, то приготовьтесь заплатить по полной».

Теперь ему оставалось только включиться в игру и проявить терпение.

— Если ты говоришь, что предложение хорошее, то что же не устраивает?

Вместо Рорика ответил Озмун:

— Хендрикс не может быть одним из вождей. Рорик Хендрикс — конунг и должен им оставаться.

Теперь уже старшины заворчали в открытую:

— Конунгов у нас отродясь не бывало!

— Венды — народ вольный. Нам конунги на шее не нужны!

Фарлан шепнул что-то на ухо Рорику, и, получив утвердительный кивок, прервал недовольный гул:

— Венды не хотят конунга… Хорошо. Но ведь есть еще вольный город Хольмгард. Пусть Рорик будет военным конунгом Хольмгарда. Это ведь всего лишь название — суть не меняется.

Прикрыв глаза, Торван подумал: «Хитер». Но компромисс в целом его устраивал: скрытая опасность могла отозваться позднее, а военная помощь была нужна прямо сейчас. Он поднял руку, призывая к вниманию.

— Фарлан говорит дело. Город хоть и наш, но по закону вольный. Раз может выбирать себе посадника, то почему бы и конунга не выбрать.

Все затихли, обдумывая услышанное, но это оказалось еще не все. Суровый голос Рорика вновь нарушил возникшую тишину:

— Одной десятины мало. Я хочу такую же долю и с осенней ярмарки тоже.

Совет ответил полным молчанием, а посадник бросил на гостей недобрый взгляд.

— Не много ли, конунг?

— Вам решать. — Рорик поднял глаза на сидящих напротив вендов.

Торван для вида тяжело вздохнул. Цена была приемлемая, но и соглашаться без боя тоже было нельзя. Пришла пора выставлять свои условия.

— Если уж так, то твоя дружина должна всегда и незамедлительно выступать по зову совета Озерных племен.

После торговля пошла уже в открытую, как обмен ударами.

— Плата должна производиться только серебром.

— Оружие и кормление дружины за счет конунга.

— Помощь в строительстве нового хольма.

— Вы не вмешиваетесь в внутригородские дела Хольмгарда.

Посадник и конунг поочередно выкрикивали новые условия, а головы остальных синхронно поворачивались то к одному, то к другому.

Спектакль был в полном разгаре, когда вдруг с грохотом распахнулась входная дверь. Все разом повернулись на звук и увидели в проеме Ладу. Запыхавшийся вид и тяжелое дыхание говорили, что та мчалась сюда изо всех сил.

Под взглядом десятков глаз голос девушки дрогнул:

— Отец, останови их!

— Кого? — В тоне Торвана просквозило еле сдерживаемое раздражение. Он очень любил свою дочь, но та сейчас его сильно подставляла.

В этот момент Лада отчетливо поняла, что скрыть ничего не удастся, и с какой-то обреченной яростностью выкрикнула:

— Там рокси убивают! Останови их!

В миг загромыхали опрокинутые лавки и бьющаяся посуда. Взбудораженной толпой все еще только повалили к выходу, а Фарлан, одним прыжком преодолев расстояние до двери, уже несся по коридору. Расталкивая встречных и грохоча сапогами по дубовым доскам, он почему-то ничуть не сомневался, о каком именно рокси говорила девушка.

* * *

Фрикки хмуро смотрел на сборы друга.

— Может, не пойдешь, Оли? Зачем так рисковать из-за девки⁈

В ответ он получил лишь молчание и суровый взгляд, но это его не остановило.

— Ты же знаешь, Рорик запретил и Озмун сказал, чтобы в городище ни ногой.

Пропуская все мимо ушей, Ольгерд двинулся к выходу, но Фрикки решительно встал у него на пути.

— Давай хоть вдвоем пойдем, всяк спокойней будет. — Он подхватил деревянную колотушку для забивки клиньев. — Если что, так хоть будет, кому спину прикрыть.

Посмотрев на дубину в руках друга, Ольгерд усмехнулся:

— Ты пойми дружище, я ведь жениться на ней хочу. Сватов я что, тоже в броне и с оружием буду засылать?

Он отодвинул огромного парня с прохода.

— Я знаю, что ты от чистого сердца, и очень ценю, поверь. Но сегодня я сам. Понимаешь, я должен показать ей, что не боюсь и не считаю ее родню врагами.

Кувалда выпала из рук Фрикки, и, опустив голову, он отошел в сторону.

— Ты уж поаккуратней там, на рожон не лезь. Помни, если что — мы это гадючье гнездо раскатаем по бревнышку!

— Я знаю! — Ольгерд для бодрости ткнул товарища кулаком плечо. — Не волнуйся, все будет хорошо.

Не оборачиваясь, он двинулся в сторону города. Меряя широким шагом тропу, Ольгерд совершенно не думал о том, что скажет Ладе при встрече, как вообще все пройдет и явится ли та вообще. Он шел, наслаждаясь ожиданием предстоящего свидания, в полной уверенности, что все пройдет так, как надо. «Раз она предназначена мне судьбой, — пела его душа, — то иначе и быть не может».

Откуда взялась эта уверенность и с чего вдруг случайная встрече в его сознании обрела таинственный ореол перста судьбы, он не задумывался. Девушка притягивала его, Ольгерд чувствовал, что с ней он меняется и в нем начинает просыпаться тот другой Ольгерд, о котором он уже начал забывать.

Дело близилось к вечеру, и народу у ворот было не много. В большинстве своем горожане уже вернулись с ярмарки, и сейчас к темному проему башни подтягивались лишь последние жители Хольмгарда да кое-кто из торговых гостей.

Перед входом маячили два стража из дружины посадника. Они оба покосились на шагающего Ольгерда, но ничего не сказали. Договор вендов с Ролом не запрещал рокси входить в городище во время ярмарок, но как-то так повелось, что те никогда так не делали. Это было негласное правило. Торговать торгуем, но никто ни к кому не лезет. Вы не заходите за городскую стену, мы не трогаем ваш лагерь на берегу. Правило всех устраивало. Конунги Истигарда, как и старшина вендов, не желали новой войны и старались избежать любых столкновений.

Год назад стражники точно бы остановили идущего рокси, но на сегодня настроение верхушки изменилось, и простые дружинники это почувствовали. Раз посадник и вся старшина пирует с конунгом руголандцев, то, может, и этот туда же. Пусть сами разбираются…

Ольгерд прошел в воротную арку, стараясь не обращать внимания на хмурые преследующие взгляды. «Дальше куда?» — Он осмотрелся по сторонам. Выбора особого не было. Всего одна улица посреди низких, врытых в землю домишек. Двинувшись по ней, Ольгерд вскоре вышел на площадь. Здесь сразу почувствовалось — народ живет побогаче. Высокие заборы, резные коньки на крытых дранкой крышах.

«Должно быть, здесь. — Его взгляд остановился на выделяющихся среди прочих воротах. — Чай, дочь ихнего конунга». Теперь оставалось найти место, откуда он мог бы все видеть, но сам не бросался в глаза. С этим возникли трудности. Площадь была практически пуста. Пяток мальчишек, возящихся в пыли, мужик, загоняющий телегу в ворота, да еще пара теток у забора, старательно делающих вид, что появившийся чужак им совсем не интересен.

— Нда-а! — почесал затылок Ольгерд. — Как-то я себе это иначе представлял.

Перейдя площадь, он опустился прямо на траву напротив резных ворот. «Плевать! Будь что будет. Раз пришел, то буду ждать».

Солнце уже скрылось за крышами домов, повеяло прохладой и приближающимся вечером. Ольгерд по-прежнему сидел на земле, откинувшись спиной на колья забора. Он не крутил головой, но боковым зрением отмечал, что мужик, загнав лошадь, не ушел в дом, а вдруг заинтересовался одним из воротных столбов. Болтающих баб тоже прибавилось, и вообще ему стало казаться, будто десятки любопытных глаз следят за ним из всякой заборной щели.

С каждой минутой становилось все неуютней, но Ольгерд решил ждать до конца. «Хоть до утра!» — процедил он про себя, готовясь провести ночь под открытым небом.

Ольгерд уже перестал надеяться, когда калитка в доме напротив приоткрылась и появилась она. Выйдя за ворота, Лада гордо вскинула голову и с вызовом обвела взглядом площадь. Парень вскочил на ноги, а собравшиеся у края площади бабы, отбросив притворство, уже в открытую уставились на посадничью дочку.

Не отрывая взгляда от девушки, Ольгерд двинулся напрямик, пересекая площадь. В этот момент он не замечал и не хотел ничего замечать, кроме устремленных на него синих глаз. Даже когда из соседнего дома вышли трое парней и быстро зашагали ему навстречу, он не обращал на них внимая, пока не столкнулся нос к носу. Бросив взгляд на мрачные физиономии, возникшие перед ним, Ольгерд поморщился, как от досадного недоразумения, и попытался их обойти.

Его попытка была воспринята неправильно, и жесткая пятерня схватила Ольгерда за рукав.

— Ты куда это так торопишься, рокси?

Руголандец молча смерил взглядом сначала вцепившуюся руку, а затем злую усмешку на лице венда. Где-то в глубине начала закипать бешеная ярость, а в накрывающем сознание тумане всплыли безжалостные ледяные глаза: «Как они смеют⁈ Накажи! Убей!» Начиная разгон, стукнула в барабан заячья лапка: «Жатва… Жатва!»

Прикрыв веки, Ольгерд сжал кулаки, пытаясь успокоиться, а перед закрытыми глазами замелькали картинки: три трупа, валяющиеся в перемешанной с кровью пыли, выпущенные глаза, торчащие из распоротого живота кишки.

Ольгерд встряхнул головой, прогоняя морок: «Нет, нет, нет! Не сейчас!».

Дернув рукой, он вырвал рукав.

— Шли бы вы, ребята. Я вас не трогал, и вы…

Договорить он не успел. Кулак жестко влетел ему в челюсть, и пошатнувшись, Ольгерд осел на землю.

На миг сознание отключилось, а когда вернулось, то над ним уже возвышалась вся троица. Один из них склонился, скаля белые зубы:

— А мы… Как видишь, тебя тронули.

Другой же для убедительности похлопал дубиной по открытой ладони.

— И еще раз тронем.

Ощупав челюсть, Ольгерд пробурчал: «Вроде на месте», а в голове уже грохотал шаманский бубен: «Жатва! Жатва! Жатва!».

Откуда-то сверху донеслось с пренебрежительной издевкой:

— Ползи отсюда, рокси, пока кишки тебе не выпустили!

— Не научили меня в детстве ползать. — Вскинув голову, Ольгерд ощерил окровавленный рот

— А вот это ты зря… — Тяжелый сапог взлетел, норовя впечататься каблуком в живот, но жертва вдруг откатилась в сторону, и вложившийся в удар парень сам полетел на землю.

Вскакивая на ноги, Ольгерд уклонился от просвистевшей у виска дубинки.

— Ах ты су…! — Еще один замах, но ударить венд уже не успел. Его рука вдруг зависла в воздухе, стиснутая железной хваткой, а кулак чужака ударил прямо в пульсирующий кадык.

Пылающий жар захлестнул сердце, и ледяной голос разорвал голову криком: «Убей!». Глаза Ольгерда встретились с глазами третьего парня, и тот, пораженный бушующей в них яростью, попятился от жуткого взгляда рокси.

«Жатва! Жатва! Жатва!» — замолотил шаманский бубен, и Ольгерд одним прыжком преодолев расстояние до отступающего в ужасе венда, рванул у того с пояса нож. Взметнулась стальная молния, и отточенное острие застыло, лишь проткнув кожу на шее парня.

Рука Ольгерда замерла, потому что перед глазами вдруг промелькнуло испуганное девичье лицо, огромные глаза и губы, шепчущие: «Не надо!» Повисла в замахе кроличья лапка, затих бубен, и ледяное белое лицо, искривившись, начало таять в опускающемся тумане.

Глава 32

С глухим ударом упал в пыль нож, и Ольгерд резко оттолкнул от себя полуживого от страха парня. Сознание возвращалось, и вместе с реальностью ворвался надрывный бабий вой:

— Убивают!

Еще плохо понимая происходящее, Ольгерд смотрел, как площадь заполняется людьми. Со всех улиц, из каждого двора выбегали мужики, хватая на ходу что подвернется. Кто с колом, а кто и с оружием, народ стекался на площадь, а бабий визг не затихал ни на миг:

— Убивец! Парней наших хотел порешить ни за что!

Взгляд Ольгерда метнулся назад, в сторону, где только что стояла Лада, но той уже не было, лишь скрипела болтающаяся на петлях калитка. «Ушла! — обреченно скользнула пугающая мысль. — Ушла насовсем!»

Он повернулся навстречу надвигающейся толпе. Повсюду горящие ненавистью глаза, руки, сжимающие ножи, топоры, вилы. Впереди всех — тот самый парень, что засадил ему в челюсть.

Ольгерд отшатнулся, и в этот момент в голове вновь появилось красивое белое лицо, и неподвижные губы прошептали:

— Не бойся никого, мой мальчик! Ирглис тебя не бросит.

И вновь сердце запылало, как костер, и бешеный жар прокатился по жилам. Одним движением рука подхватила упавший нож, и тот, словно ее естественное продолжение, взлетел, готовый убивать.

— Пролей кровь, мой мальчик! Напои меня! — В ледяных глазах вспыхнула дикая неукротимая искра.

«Жатва! Жатва! Жатва!» — загрохотал бубен, и Ольгерд прыгнул вперед. От неожиданности толпа, расступаясь, подалась назад, и стальное лезвие пронеслось перед ошарашенными лицами.

Еще мгновение, и в грудь бешеного рокси нацелились десятки копий, а тот, ощерясь, как дикий зверь, бесстрашно пер прямо на железные острия. Его белое лицо скривилось в жуткой гримасе, и над головами горожан пронесся зловещий крик.

— Бегите, ибо час ваш пробил!

В упор ударило первое копье, но не нашло цели. Второе! Но чертов рокси ушел от него, как верткий уж, и занесенный нож полетел к намеченной жертве.

— Демон! — испустил разинутый в последнем крике рот, но беспощадная сталь вдруг замерла, перехваченная твердой рукой. Между толпой и Ольгердом выросла могучая фигура Фарлана.

— Охолонь, народ! — Вытянутая вверх растопыренная пятерня обратилась к застывшем в напряжении горожанам.

Несколько мгновений в сознании Ольгерда шла тяжелейшая борьба. В один миг он мог бы вырвать руку и растерзать посмевшего встать у него на пути, но это же был Фарлан. Какая-то часть его души надрывалась от крика: «Это ведь Фарлан! Твой друг, твой второй отец!». И третий раз за сегодняшний день Ирглис вынуждена была отступить.

Ольгерд моргнул, и его глаза наконец увидели его наставника, злобно ревущую толпу, а в ушах загремел громоподобный бас:

— А ну, угомонились все! Вы что здесь устроили⁈

Головы людей задрались вверх, ибо гневный окрик шел оттуда, с галереи посадничего дома. Там, упершись двумя руками в резные перила, стоял Торван и, покраснев от натуги, орал на горожан.

— Вы что удумали⁈ Напасть на гостя в день ярмарки! Опозориться на весь свет захотели⁈ Без суда, без чести! Мы, венды, так не поступаем!

Стремительно сбежав по наружной лестнице, посадник выскочил за ворота, и за ним тут же появились вооруженные дружинники. Личные бойцы Торвана сразу же оттеснили народ, освободив пространство вокруг рокси.

Вот теперь Ольгерд окончательно пришел в себя и, обернувшись, наткнулся на совершенно бешеный взгляд дяди.

— Ты что здесь делаешь? — Рорик буквально кипел от злости. Непослушание, невыполнение прямого приказа — одного этого было достаточно для самого сурового наказания, а тут еще сорванные наивыгоднейшие переговоры. Ведь кто знает, как венды поведут себя в следующий раз?

Грозно нахмурив брови, он надвинулся на племянника.

— Повторяю! Что ты здесь делаешь?

Ольгерд молчал, потому что сам не мог ответить на этот вопрос. Зачем он действительно пришел? Поговорить. И ради этого готов был залить всю площадь кровью. «Но ведь не я же начал? — попытался он оправдаться перед самим собой. — Я ничего такого не думал. Они сами полезли. Я хотел только увидеть ее».

Давая Ольгерду передышку, вперед выскочил тот самый парень, что начал драку. В пылающих глазах, обращенных к посаднику, горела жажда справедливости.

— Рокси покалечил моего друга, сына кузнеца Ярилы, а его, — указательный палец ткнул в другого приятеля, — чуть не зарезал. И вообще, на все общество с ножом кидался, как лютый зверь!

К уху Торвана склонился один из его ближников и что-то торопливо зашептал. Городской голова молча слушал, лишь изредка кивая, а когда тот закончил, поднял суровый взгляд на орущего парня.

— Рокси, как ты говоришь, дикий зверь, — в голосе Торвана послышались отзвуки затаенной грозы, — а вы, стало быть, безобидные овечки. Я спрошу тебя только об одном: кто первый ударил?

— Не так… — Парень суетливо попытался вывернуться. — Не так все было, он сам…

Посадник грозно оборвал невнятное бормотание:

— Я жду ответа. Кто?

Из толпы вдруг раздался крик в поддержку своего:

— А чего рокси в городище приперся? Его сюда не звали! Уговору такого не было!

Голова Торвана дернулась в ту сторону, и его взгляд злобно уставился на крикуна.

— Какого уговора⁈ Если ты, Ярила, кого-то боишься, так закрывай ворота и садись в осаду. А у нас весенняя ярмарка! Праздник! Хольмгард открыт для всех торговых гостей, и рокси — такие же гости, как и остальные. Разве не так⁈

Его взгляд обвел толпу, и на лице вдруг расплылась широкая улыбка.

— Мы, венды, никого не боимся! И в доме своем гостю всегда рады и зла не чиним — таков наш закон. Так⁈

Этот человек умел общаться со своим народом и тонко чувствовал, когда и куда надо нажать. Вот и сейчас в ответ из толпы послышались смешки.

— А что, у Ярилы забор вон какой и ворота дубовые — он любую осаду выдержит!

— Закроется, и будет гостей торговых молотом гвоздить!

Теперь народ уже вовсю потешался над злобно щурящимся кузнецом. Все словно враз забыли, зачем они высыпали на площадь с оружием и дрекольем.

— Это все бабы! Вой подняли, а из-за чего⁈

— Молодежь поцапалась, а крику-то…

Настроение на площади сменилось, и Ольгерд поразился, насколько быстро эти люди перешли от беспощадной ярости к добродушному веселью. Он мог бы вздохнуть свободно, если бы гневный взгляд дяди по-прежнему не жег ему затылок. Теперь, когда венды вроде успокоились, нужно было поворачиваться и держать ответ.

Ольгерд вскинул взгляд и вдруг увидел ее. Лада стояла у калитки на том самом месте, словно и не пропадала никуда. Эта тоненькая фигура у мощного резного столба, эти огромные синие глаза, смотрящие на него с лукавой насмешкой, как будто развеяли туман в его голове, и все стало предельно ясно.

Обернувшись, он уже спокойно встретил гнев конунга.

— Ты спрашивал, зачем я пришел сюда. — В голосе Ольгерда послышалась твердая уверенность. — Так я скажу.

Его рука вдруг вытянулась в сторону Лады.

— Я пришел за ней.

Головы всех присутствующих одновременно повернулись в сторону девушки, так что гулкий шорох прокатился над площадью.

Фарлан скривился, предчувствуя беду, а Рорик в непонимании вскинул на племянника глаза.

— Что это значит? Ты в своем уме?

Не отвечая конунгу, Ольгерд резко шагнул к посаднику и склонился в глубоком поклоне.

— Вождь Озерных вендов Торван, я, Ольгерд Хендрикс, прошу у тебя руку твоей дочери!

Если бы небо сейчас обрушилось на землю, то и тогда все были бы поражены меньше. Растерянный взгляд Рорика метнулся к Торвану, словно объясняя: «Я сам ничего не понимаю!» И хотя Рорик ни секунды не сомневался, что посадник откажет, на миг у него в душе вспыхнул страх, тут же сменившийся яростью: «Как он посмел! Без одобрения старшего, без моего разрешения! Этот неблагодарный мерзавец даже позволения не спросил!»

В наступившей тишине в голове Торвана заметались самые противоречивые мысли: «Что это? Какой-то хитрый ход Рорика? Хочет отказаться? Тогда почему так сложно?» Секундная растерянность в глазах конунга подсказала, что тот, скорее всего, действительно ни при чем, и заставила ехидно усмехнуться в душе: «Вот тебе и хваленый порядок Руголанда! Не такие уж вы и железные, какими хотите казаться!»

Решив для себя, теперь он подыскивал слова, как бы отказать юноше помягче. Ведь племянник конунга и сам Хендрикс, возможно, даже будущий конунг. Ссориться с таким не хотелось, но Озерным вендам нужны были воины Руголанда, а не зеленый, хоть и родовитый юнец.

На всякий случай он бросил взгляд в сторону дочери и кроме растерянности ничего не прочел на ее лице. «Что ж, — успел он подумать, — значит, сюрпризов ждать не приходится».

Лицо посадника расплылось в широкой добродушной улыбке.

— Опоздал ты, юноша. Просватана уже Лада.

В душе Ольгерда словно оборвалась натянутая до предела струна.

— Как⁈ — О таком варианте он даже подумать не мог. — За кого?

Проклиная про себя глупого юнца, Торван твердым шагом направился к Рорику. Не так он видел этот момент, и не так все должно было случиться. Ему хотелось подготовить народ, обставить обряд со всей торжественностью и пышностью, чтобы каждому стало ясно — это не только обручение конунга с его дочерью, но военный союз Руголанда и Озерных вендов.

«Ну, зато это события уж точно не скоро забудут», — с самоиронией отметил посадник, беря за руку Рорика и подзывая дочь.

— Жители Хольмгарда и все гости города! — Он с усилием вложил девичью ладонь в руку конунга. — Сегодня я счастлив объявить вам о помолвке моей дочери Лады с конунгом Истигарда Рориком!

— Слава Торвану! Слава Хольмгарду! — закричали вокруг ближники и дружина, а народ на площади, оторопевши, молчал.

Нестройные крики затихли, и из толпы вдруг донеслось:

— О как! Недолгая же у тебя память, Торван.

Выцепив глазами кричавшего, посадник еще шире растянул на лице улыбку.

— Кто старое помянет, тому глаз вон! Надо смотреть в будущее, а не копить прошлые обиды.

И словно отметая все недовольство, махнул рукой.

— В честь столь радостного события я приглашаю завтра всех жителей славного Хольмгарда на пир, а сегодня… — Он подал свои людям знак: — Выкатываю для вас бочку отборного выдержанного меда!

Все, что происходило вокруг, никак не умещалось в голове Ольгерда. Он в каком-то ступоре переводил взгляд с Рорика на Ладу, не в силах осознать страшную реальность. Такое же пугающее опустошение он чувствовал лишь в день гибели своей семьи. «Этого просто не может быть. Не может…» — повторял и повторял Ольгерд, словно слова могли удержать его от чего-то страшного и непоправимого, а из самой глубины души завораживающе смотрели ледяные глаза, и бескровные змееподобные губы шептали: «Никто не может отобрать у тебя то, что по праву принадлежит только тебе».

Глава 33

Начало весны 122 года от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Лагерь императорской армии под стенами Ура

За неделю вал вырос почти до половины. Беря начало шагов за семьдесят от стены и идя под довольно крутым углом, он уже почти добрался до рва. Работы возобновлялись с рассветом и заканчивались в темноте. Легионеры с тачками или носилками, как рабочие муравьи, тащили землю и камни наверх. Высыпали и шли за новой партией. Вверх-вниз, вверх-вниз двигались две бесконечные человеческие цепочки, и вал неуклонно поднимался.

Иоанн катил тачку, груженную камнями, и это была единственная привилегия, которую он себе позволил. Катить, хоть и в гору, все-таки было полегче, чем таскать неподъемные носилки или махать киркой. Обливаясь потом и упираясь взглядом в спину впереди идущего легионера, он почему-то вспоминал то утро, когда все началось.

Шесть легионов, выстроившись идеальными прямоугольниками по периметру плаца, слушали обращение своего стратилата. Наврус говорил, как обычно, прямо и очень доходчиво.

— Город должен быть взят, чего бы это ни стоило! Поэтому у вас есть два пути: или уложить своими трупами подступы к Уру и забраться по ним наверх, или насыпать вал, ведущий прямо к зубцам городской стены.

Замолчав, он обвел взглядом замершие легионы.

— Да, есть два пути! Но если вы думаете, что я позволю вам выбирать, то вы полные олухи! Ваши дубленые шкуры слишком дорого обходятся империи, чтобы разбрасываться ими направо и налево. Так что хватайте мотыги, тачки и прочее. Через две недели я жду доклада о завершении строительства!

За стратилатом под установленным балдахином стояло все нынешнее высшее руководство армии: Иоанн, Прокопий и два легата имперских легионов с одной стороны, а с другой — Василий, Зоя, Варсаний и еще человек десять, надерганных из командования всевозможных варварских подразделений.

Речь Навруса вызвала у Василия презрительную гримасу, и, нагнувшись к уху сестры, он достаточно громко прошептал:

— Не понимаю. Ведь он же их оскорбляет — чего они лыбятся?

Зоя лишь тяжело вздохнула, подумав: «Если бы ты, братец, научился так оскорблять людей, то давно бы сидел на императорском троне». Вся затея со строительством вала, которая поначалу показалась достаточно уместной, теперь не нравилась ей все больше и больше. Пока Зоя не могла понять причины, и недовольство было, скорее, чисто интуитивным.

Над легионами пронеслись гортанные команды центурионов, и когорты начали выдвигаться на обозначенные позиции. Через несколько минут, когда поле очистилось от пехоты, в глаза бросились оставшиеся неровные квадраты вспомогательной варварской конницы и сверкающие начищенной сталью плотные ряды катафрактов. От тех и от других отделились несколько всадников и направились в сторону Навруса.

Разглядев делегации, Варсаний позволил себе довольную усмешку. Его люди провели усиленную работу среди варварских вождей, смысл которой можно было выразить лозунгом: «Мы воины, а не землекопы! Наше дело сражаться, а не камни таскать!». Среди пехотных легионов это не нашло должной поддержки, там народ к земляным работам был привычен, а вот в кавалерийских схолах зерно упало в благодатную почву, и сейчас должно было подняться цветком раздора. В планах Варсания было как минимум замедлить строительство, а как максимум — остановить вовсе. Прибывшее буквально сегодня известие от Феодоры извещало его о скором прибытии большого посольства из столицы, и до того времени любые изменения в существующем положении дел были крайне нежелательными.

Перед навесом всадники спешились и, поскольку в создавшейся ситуации невозможно было понять, к кому обращаться первому, то попросту склонились в сторону обоих претендентов, но подошли к стратилату армии.

— Мой господин, — от варваров выступил хан Менгу, — в традиции наших народов черный труд считается недостойным настоящего воина. Степному батыру зазорно копаться в земле.

Новый командующий тяжелой конницей поддержал хана:

— Под моей рукой служат отпрыски самых древних родов Туры…

Наврус оборвал их обоих:

— Хватит! — Он наградил магистра панцирной кавалерии тяжелым взглядом. — Ваши катафракты пусть займут позицию напротив главных ворот Ура. Две схолы днем, а одна ночью в полном боевом облачении и в седле должны быть в постоянной готовности отразить внезапную вылазку осажденных.

Лицо командующего элитной конницей застыло в гримасе сдержанного возмущения. Просидеть целый день под палящим солнцем в железном «коконе» — испытание еще то, но против такого приказа возразить было нечего.

Вдоволь насладившись своей маленькой местью, Наврус повернулся к хану.

— А вы…

Договорить ему не дал вышедший вперед Иоанн.

— Я думаю, если нашим степным батырам зазорно поработать руками, то мы найдем им задачу полегче, но… — Он расстегнул фибулу плаща, и дорогая бархатная ткань упала к его ногам. — Но тогда будет справедливо облегчить и их долю в добыче.

Заговорщицки подмигнув Наврусу, Иоанн стащил через голову вышитую золотом далматику и произнес громко, так, чтобы его слышали уходящие с плаца когорты:

— Первые цари Туры не гнушались махать киркой вместе со своими легионерами, а я, Иоанн Корвин, всегда брал пример со своего великого предка. — Повернувшись, он нашел глазами Луку. — Легат Велий, прикажите выдать мне шанцевый инструмент.

Лука Велий бросил короткий приказ своему ординарцу, и тот уже через минуту вернулся, неся в вытянутых руках обычную кирку так, словно это была священная реликвия.

Варсаний вместе со всеми присутствующими перевел изумленный взгляд со старой кирку на голого по пояс Иоанна. К своей досаде, он должен был признать, что мальчишка его переиграл. После того, что он сделал, впору самому логофету хвататься за лопату, не говоря уж про всех остальных.

Довольный произведенным эффектом, Иоанн забросил инструмент на плечо и, кивнув Наврусу: «Можете продолжать!» — пошагал за уходящей колонной.

Посмотрев вслед белой худющей спине, Фесалиец промокнул платком пот и подумал: «Если бы сейчас кто-нибудь принял у меня ставку, то я бы дал десять к одному, что бедняга не продержится и до конца дня». Затем, словно позабыв, с чего все началось, он повернулся к варварским вождям:

— Так что вы хотели мне сказать?

Менгу переглянулся с остальными вождями и выразил единое негласное решение:

— В каком месте нам следует поставить людей?

На лице Навруса расплылась ехидная ухмылка.

— Обратитесь к инженеру армии, он все вам разъяснит.

Озадаченный хан склонился в поклоне и вслед за магистром панцирной конницы двинулся обратно к своим сотням. Наврус же, кивнув легатам следовать за ним, степенно зашагал в сторону разворачивающихся легионов. Под навесом остались только Зоя с братом и Варсаний.

Вздохнув с явным облегчением, Василий решил, что утомительное занудство на сегодня закончилось и можно наконец отправиться в шатер. Взглянув на сестру, он произнес с видом человека, сделавшего за одно утро и так слишком много:

— Я буду у себя. Мне надо отдохнуть.

Зоя не дала ему сделать и шага.

— Куда это ты собрался? — В ее голосе прозвучало еле сдерживаемое раздражение. Ситуация ее бесила. Она понимала, какую игру затеял их противник, но не могла придумать, что можно ему противопоставить.

Повернувшись, Василий выразил недовольство:

— Я же сказал тебе. Ты разве не слышала⁈

Уже не обращая внимания на присутствующего Варсания, августа обрушилась на брата:

— Значит, Иоанн будет там строить из себя народного императора, а ты — капризничать в тени шатра⁈ Чем это закончится, представляешь?

Давление сестры заставило Василия окрыситься:

— Чего ты от меня хочешь⁈

— Я хочу⁈ — Маленькое личико Зои скривилось в злобной гримасе. — Я хочу, чтобы ты хоть что-нибудь сделал! Через три-четыре недели они возьмут Ур, и армия будет боготворить Иоанна, а нас с тобой прирежут во сне.

Напор августы подействовал на брата, и тот вдруг испугался.

— Неужели ты хочешь отправить меня таскать камни?

— Нет! — Зоя махнула рукой. — Я не братоубийца! Но и в шатре ты нежиться не должен. Пора вспомнить, что ты магистр эквитум и твое место — в рядах панцирной конницы.

— Да я там сварюсь заживо! — Василий был искренне возмущен, но на сестру это не подействовало.

— Не сваришься! Иди и займи положенное тебе место. Пусть все видят тебя в боевом строю! — Впившийся в лицо брата взгляд предупреждал: «Даже не думай возражать, не зли меня!»

Уступая, Василий изобразил глубокую обиду и, возмущенно вскинув голову, выскочил из-под балдахина.

Проводив взглядом удаляющуюся фигуру Василия, Великий логофет склонился к уху августы:

— Думаете, поможет?

Недобро зыркнув в ответ, Зоя раздраженно процедила:

— Нет конечно! Нам уже ничего не поможет!

На лице Варсания появилась печать озабоченного понимания.

— Соглашусь с вами. Если армия возьмет Ур, то авторитет и слава Иоанна возрастут до небес. Это грозит вам потерей всего. Но ведь он может и не взять город. Тогда разочарованные потерями легионы отвернутся от него, и Иоанн станет уязвим.

В глазах Зои зажегся интерес, а Сцинарион продолжил в своей обычной вкрадчивой манере:

— Война — дело тонкое. Если ваши части не поддержат прорыв вовремя, то, глядишь, и весь штурм обернется лишь кровавой баней для железных легионов.

Августа разочарованно скривилась: такая мысль ее, конечно же, посещала.

— Наврус не идиот, он не позволит нам такое провернуть. В его плане как минимум половина варварских соединений идет на приступ первой.

— Да, но ведь вы можете против этого возразить. — На лице логофета прорезались жесткие складки. — Проявите опасение. Объявите затею необоснованно рискованной. Пусть этот идиот Фукс перестанет во всем соглашаться с Наврусом. Тогда у них не останется иного выхода, как идти напролом.

Слушая Варсания, Зоя напряженно старалась понять, какую же цель этот хитроумный паук преследует по-настоящему. То, что в армию направлена целая делегация от патриарха и Ордена и даже специальная комиссия Трибунала, ей уже донесли. Теперь оставалось только решить, кто из врагов опасней — Иоанн или Феодора.

С того утра прошло уже четырнадцать бесконечных дней, а Иоанн, вопреки прогнозу Навруса, все еще таскал тачку. До конца первого дня он дотянул буквально на силе воли, и то только благодаря центуриону первой когорты. Понций подошел к нему, наверное, через полчаса, когда руки уже буквально отваливались, а кирка, казалось потяжелела раз в сто.

Положив на камень рубаху с длинным рукавом и кусок ткани, он произнес:

— Оденьтесь, мой император, иначе обгорите. И платок на голову тоже.

Пока Иоанн одевался, центурион верно оценив его дрожащие руки и, уже не предлагая, молча отобрал у него кирку.

Толкать полученную взамен тачку тоже было делом не легким, но к этому хоть как-то можно было приспособиться. Поначалу легионеры косились на него, ожидая, когда же багрянородный наиграется и бросит. Даже, по слухам, заключали пари с очень нелестным для него коэффициентом, но Иоанн выдержал. Чего-чего, а упорства этому парню было не занимать. Сползая по утрам с кровати, он мог скрипеть зубами, разгибая окаменевшие мышцы, стонать, ругаться, но все равно поднимался и шел работать. Через пять дней солдаты уже начали встречать его появление как должное, а через десять он увидел в их глазах то, что хотел увидеть — гордость за него и за себя: «Это наш император!»

Сейчас, спускаясь к карьеру с пустой тачкой, Иоанн чувствовал себя превосходно. Тело уже настолько привыкло к нагрузкам, что он даже мог поднять голову и увидеть хоть что-нибудь, кроме своих шагающих ног. Внизу, как обычно, его ждал Прокопий, но не один. Рядом с ним нетерпеливо топтался Наврус.

Все четырнадцать дней, что Иоанн ползал туда-сюда с груженной тачкой, старый патрикий стоял на самом солнцепеке и терпеливо ждал воспитанника. Никакие уговоры и приказы не помогали, и заставить Прокопия оставить свой пост было невозможно. На все увещевания тот отвечал одно и тоже: «Если я не в состоянии принять участие в строительстве, то я хотя бы могу разделить с вами его тяготы». Наврус же появлялся не часто, передоверив все строительство инженерам. Задачи завоевания солдатской любви перед ним не стояло, поскольку Наврус справедливо считал, что этого «добра» у него и так предостаточно.

С первого взгляда Иоанн понял, что логофет пришел не просто поглазеть, а именно к нему. Это было видно по тому, как Наврус раздраженно топтался взад-вперед, нетерпеливо поглядывая в его сторону.

Не успел Иоанн спуститься, как Фесалиец засеменил навстречу.

— Мой император, у меня есть кое-какие мысли.

— Вы меня заинтриговали, Наврус. — Не останавливаясь, Иоанн прошел мимо. — Что могло заставить вас выползти в такую жару?

— Долг перед империей, конечно же. — Пристраиваясь сбоку, логофет тяжело вздохнул. — Да еще моя мудрая голова, не дающая покоя ногам.

Иоанн остановился, давая возможность грузчикам наполнить камнями тачку, а Варсаний, покосившись на работающих варваров, перешел на старотуринский диалект:

— Видите ли, последнее время мне не дает расслабиться настырная решимость наших так называемых партнеров изменить диспозицию штурма. Они упорно настаивают на том, что первыми должны идти на прорыв железные легионы, а уж затем вводить в бой все остальные войска.

Иоанн озабоченно наморщил лоб.

— Считаете, они хотят нас кинуть?

Кивнув, Наврус склонился к уху цезаря:

— Более того, у меня есть информация, что Зоя вступила в переговоры с посланником Феодоры. Не могу представить, на каких условиях они могут сойтись, но одно мне абсолютно ясно: она считает вашу растущую популярность в армии наиглавнейшей опасностью.

— Что в этих условиях мы можем предпринять в ответ? Отменить штурм?

— Ни в коем случае! — Губы Навруса изогнула довольная ухмылка. — Этого им хотелось бы больше всего. Армия будет разочарована, и в первую очередь — в вас, а такого мы допустить не можем.

Вопросительный взгляд цезаря ждал продолжения, и Фесалиец продолжил, явно наслаждаясь:

— Я долго ломал голову над этой задачей и без ложной скромности должен сказать: мне удалось ее решить. Главное правило, которое неизвестно откуда взялось в моей голове, гласит — никогда не делай того, что от тебя ждет противник. И вот, следуя ему, я попросил Велия направить разведку и осмотреть стены Ура со стороны гор. Тут надо сказать вам спасибо за идею перехода первого легиона на другую сторону реки и полной блокады города.

Слушая, Иоанн взялся за ручки наполненной тачки и повернулся к логофету:

— Наврус, а покороче нельзя?

— Можно. — Фесалиец изобразил обиженную мину. — А в чем же тогда мой бонус⁈ — Он махнул рукой. — Ладно. Суть в том, что там есть участок с почти отвесным склоном, и сейчас, когда все внимание горожан направлено в сторону вала и навесных мостов, он практически не охраняется. Велий провел разведку, и, по его словам, небольшой, хорошо подготовленный отряд сможет там забраться.

Иоанн откатил свою тачку в сторону, пропуская следующего, и остановился. Наврус, чуть не споткнувшись о камень, выругался, семеня следом.

— Так вот, план следующий. Мы продолжаем насыпать вал, но втайне от всех готовим специальную группу. За день-два до назначенного срока под прикрытием ночной темноты она поднимается на стену и врывается в город. Одновременно наши легионы идут на приступ и объявляется общий штурм. Эффект неожиданности сработает как против горожан, так и против наших «партнеров». Они попытаются удержать свои части, но у них ничего не получится. Стоит лишь варварам увидеть железные легионы на стенах, как отовсюду понесутся слухи, что имперцы опять заберут все себе, а им ничего не достанется. Тогда любой, кто решиться их остановить, будет попросту сметен. Слухи я беру на себя, к тому же проведем все быстро. Никто не успеет даже сообразить, как город будет уже наш.

Иоанн с сомнением взглянул на довольное лицо Навруса.

— Когда-то я уже слышал подобные обещания.

Глава 34

Из-за приоткрытого полога шатра Зоя посмотрела на выросший за две недели гигантский вал, и губы ее скривились в презрительной усмешке: «Варсаний, видимо, принимает меня за полную идиотку, раз считает, что я способна поверить его обещаниям. Он думает, я не знаю, на что они с Феодорой рассчитывают. Хотят, чтобы посланцы патриарха и Ордена вынудили нас признать подписанный договор. Смешно! А этот толстожопый скопец, что мнит себя самым изворотливым, полагает, будто я позволю им заграбастать себе всю славу взятия Ура. Глупцы не понимают одной простой вещи — если так случиться, что Иоанна вдруг не станет, то все их хитроумные планы не будут стоить и ломаного гроша. Договор перестанет иметь силу, раз не будет одной из сторон. Да и слава мертвецам не нужна. Выбирать армии будет не из кого».

Соглашаясь для видимости с Варсанием и всячески саботируя строительство и будущий штурм, она тем самым подталкивала Навруса к очередной авантюре. Когда надо, Зоя умела притворяться и ждать, и сегодня она заслуженно получила то, чего хотела. Из лагеря Иоанна пришло известие, что Фесалиец планирует начать штурм на день или два раньше. Не ставя их в известность, внезапно и, скорее всего, ночью. Никакой конкретики больше добыть не удалось, но Зое и этого было достаточно.

Отвернувшись от светящегося солнцем проема, она перевела взгляд в сторону стоящего в центре шатра преторианского центуриона.

— Так что, Ликос, ты справишься?

Преторианец не привык спорить с августой, но сейчас он был полон сомнений.

— После ночного нападения его усиленно охраняют. — Шрам на лице побагровел от напряжения. — Даже на стройке стерегут так, что не подступиться. Я подсылал человека для проверки. И на десять шагов не подпустили. Вроде бы все заняты делом и внимания на цезаря не обращают, но стоило появиться безобидному торговцу водой, как его тут же взяли в оборот. Этот его новый легат, Велий…

Зоя раздраженно прервала центуриона:

— Не разочаровывай меня, Ликос! Неужели ты не хочешь отомстить?

Она подошла к нему вплотную, и ее маленький пальчик прочертил линию на мощной груди замершего воина.

— Будет штурм. Неразбериха, шум, крики! Тебе не придется подкрадываться и таиться. Надо будет лишь выждать момент и ударить. Набери верных людей, перебейте охрану, и не важно, кто что увидит, скажет и сколько народу погибнет. Главное, убей Иоанна!

Ее взгляд взлетел вверх к изуродованному лицу гиганта.

— Сделаешь это для меня, и моя благодарность не будет иметь границ.

* * *

В той суматохе что царила в лагере последние дни, оставаться незамеченной было не трудно, и Зара отлично этим пользовалась. Чумазый мальчишка не вызывал подозрений, даже если он оказывался там, куда заходить не положено. Брань, крики, пара затрещин — вот и все, чем ограничивалась охрана, обнаружив излишне любопытного паренька. Зато ей удалось выяснить, что Трибунал передал конюха имперской канцелярии, и Зара уже второй день крутилась поблизости от шатров Великого логофета, пытаясь выяснить, в какой из палаток его держат.

То, что канцелярия перебралась на варварскую половину, сильно упрощало дело. Здесь всегда сновало много народу, и на мальчишку-водоноса никто не обращал внимания. С полным бурдюком на спине Зара ходила от шатра к шатру, выкрикивая время от времени:

— Вода! Кому воды⁈

Наполняя подставленные чаши и получая медяки, она тщательно следила за всеми перемещениями на территории канцелярии. «Его должны кормить, выводить по нужде, или выносить за ним, — рассуждала она. — Это постоянное движение из одного и того же места должно быть заметно».

Из палатки выполз здоровенный, голый по пояс фарг и, прищурившись на солнце, махнул ей рукой:

— Эй ты, иди сюда!

Свернув, Зара начала стягивать со спины бурдюк, а варвар, вытянув ладони лодочкой, буркнул:

— Лей!

Направив тоненькую струю, Зара вдруг заметила движение у палаток канцелярии. Два охранника выволокли человека со связанными руками, пересекли свободное пространство и скрылись в шатре великого логофета.

— Куда льешь, раззява! — Возмущенный варвар отвесил ей подзатыльник.

В голове зазвенело, и Зара очумело обернулась. Вода текла мимо протянутых ладоней прямо на босые ноги фарга.

Вырвав у нее бурдюк, здоровяк запрокинул голову и, приложившись к горлышку, выхлебал чуть ли не половину содержимого. Закончив и утерев мокрые губы, он бросил Заре полупустой мех.

— Держи, раззява!

Поймав бурдюк, та протянула открытую ладонь, но варвар и не подумал платить. Сделав зверскую рожу, он зарычал:

— А ну брысь отсюда, пока я тебе ноги не вырвал!

Правильнее было бы уйти и не связываться с похмельным дикарем, но таких затрещин девушка давненько не получала и душа требовала мщения. Ее оценивающий взгляд прошелся по мощной фигуре. Патлатая башка, выпученный живот, широкие штаны, подпоясанные пеньковой веревкой.

Протянутую ладонь подкрепил требовательный голос:

— Заплати!

— Что! — В заплывших глазах мелькнула злая искра. — Да я тебя…!

Здоровенная пятерня потянулась к Заре, но движения фарга были настолько медленные, что не пришлось даже напрягаться. Подсев под тянущуюся руку, она шагнула вперед и одним движением развязала узел на веревке. Рука дикаря пролетела над головой, а девушка, отскочив, громко выкрикнула:

— Подавись, жадный ублюдок!

Рассвирепевший мужик бросился за наглым водоносом, но штаны тут же сползли на колени и, сверкнув голой задницей, фарг рухнул лицом в пыль. Все, кто был поблизости, разразились неудержимым хохотом, а багровый от бешенства фарг вскочил, натягивая порты и сверкая глазищами. Его взгляд искал обидчика, но тот уже растворился в толпе.

Довольная собой, Зара поболталась еще возле канцелярии, дожидаясь, когда пленника поведут обратно. Ждать пришлось недолго. Вскоре те же двое охранников вытащили конюха под руки, и оставляя на песке следы его босых ног, оттащили в ту же палатку, из которой забрали час назад.

Теперь все было ясно, оставалось только дождаться ночи. В темное время, решила Зара, будет спокойней. Над планом особо думать не приходилось — никаких трудностей не предвиделось. Представить охране образ Варсания, войти в шатер — а вот что дальше, девушка пока не придумала. Судя по тому, что она видела, парень совсем плох и самостоятельно передвигаться не может, а это значит, придется определяться на месте — тащить его оттуда или закончить страдания бедняги прямо там.

Остаток дня Зара провела поблизости, опасаясь пропустить что-нибудь важное, но все текло, как обычно. Заполошно бегали дукенарии, сменялся караул, в сопровождении свиты ушел Варсаний, но заключенного больше не выводили и к нему никто не входил.

Вслед за вечерними сумерками на лагерь опустилась ночная чернота, и Зара пришла к выводу, что тянуть дольше нет смысла. Охранник у периметра вытянулся перед ней, видя идущего Великого логофета. Стражник у палатки сделал то же самое, а второй распахнул перед ней полог. Изнутри пахнуло спертым горячим воздухом, кровью и потом. Какое-то смутное предчувствие на миг остановило ее у порога, но что-то менять было уже поздно.

Отбросив сомнения, Зара шагнула в темноту, и тут же с двух сторон в нее вцепились жесткие руки. Послышался удар кремня, и загоревшаяся свеча осветила довольное лицо Варсания Сцинариона.

— А мы тебя уже заждались совсем!

Перестав дергаться, Зара окинула взглядом палатку: два крепких бойца держат ее по бокам, еще двое чуть дальше не сводят с нее глаз, а в углу лежит тот, ради которого она, собственно, сюда и пришла.

Варсаний неспешно зажег еще несколько свечей и подошел вплотную, освещая лицо девушки.

— Так вот ты какая, посланница Эртория.

Не отводя глаз, Зара попыталась вызвать великого магистра, но сигнал не проходил, словно ее накрыли невидимым куполом.

— Даже не пытайся — не получится. — Варсаний растянул губы в улыбке. — Видишь тех двух парней, что так пристально смотрят на тебя? Это сильнейшие менталисты империи. Зная твои таланты, я решил не скупиться. Согласись, двое всегда лучше, чем один.

Напряжение последних часов отпустило, и теперь Варсаний мог позволить себе многословие.

— Надеюсь, ты расскажешь мне все добровольно, не вынуждая прибегать к насилию?

Не слыша того, что ей говорят, Зара лихорадочно искала выход: «Пока не обыскали, шанс еще есть. Но для этого надо освободить хотя бы одну руку. Что сделать, чтобы мордовороты ослабили хватку?»

Проницательные глаза логофета уставились ей прямо в лицо.

— Что такого вы предложили Иоанну, что он пошел на союз свами?

— Вы же знаете, я ничего не скажу. — Зара вскинула голову. — И никакие пытки не помогут.

— Слышал, слышал. — Варсаний отошел на шаг и осмотрел девушку с головы до ног. — Нечувствительность к боли, ментальная защита и все такое. — Он благодушно улыбнулся. — Но знаешь, мне ведь особо твои показания и не нужны. Достаточно будет его. — Взгляд логофета указал на лежащего в углу конюха. — А кто ты такая, нам расскажет твоя татуировка на плече. Для обвинения Иоанна в государственной измене этого будет достаточно.

Варсаний вновь повернулся к пленнице, а та вдруг удивленно округлила глаза:

— Какая татуировка? Путаете вы что-то!

По лицу Сцинариона пробежала досада, и он подал охранникам знак — разверните ее. Приподняв девушку, как пушинку, те быстро повернули ее спиной, и логофет, схватив рубаху за ворот, попытался разорвать, но плотная ткань не поддалась. Варсаний дернул еще раз и сморщился, не добившись желаемого. Один из держащих Зару громил, инстинктивно желая помощь господину, отпустил руку и, вцепившись в ворот, одним движением разодрал крепкое полотно.

— Ну что же вы, милочка! Вот же она! — Обрадованный возглас логофета оборвался, потому что в тот же миг в руке пленницы сверкнуло лезвие, и второй охранник согнулся, получив удар в живот.

Того мгновения, что ее рука была свободна, Заре оказалось достаточно, чтобы выдернуть скрытый нож и ударить. Теперь она была свободна. Резкий разворот, короткий замах, и клинок вошел в широкую грудь другого стражника.

Показывая так не вяжущуюся с его фигурой прыть, Варсаний отскочил в угол, а Зара, оставляя застрявший в ребрах противника нож, рванула к выходу. Толкнув полог, она выскочила в ночную тьму, но не успела даже выдохнуть, как страшный удар в висок опрокинул ее на землю.

Из палатки показалось бледное лицо Варсания.

— Идиоты! Обыщите ее и свяжите. Чтобы больше никаких сюрпризов!

Подойдя, он взглянул в окровавленное лицо девушки и задумчиво прошептал:

— Говорят, ты стала очень близка нашему другу. Интересно, чем он готов пожертвовать ради тебя?

Конец третьей книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Месть Империи 3. Горе Побежденным

Content

Месть Империи 3. Горе Побежденным

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Nota bene