Игорь Белодед

Не, ни

© Белодед И., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Игорь Белодед читателя не щадит: переключает регистры, переплетает голоса персонажей, пишет по-набоковски густо, но у него собственный выразительный голос. „Не, ни“ – история трагическая, но нисколько не давящая. Поэтичность слога скрадывает темные уголки и смягчает острые углы».

Ася Шевченко, литературный редактор

* * *

И ничего не останется в памяти, откуда бы ты ни шел, куда бы ни приезжал, ты не вспомнишь даже раковину со сливом, в которую плакал, когда расставался с домом, и пенилась губка, и кожа истончалась почти до костей, и пальцы щипало так же, как глаза, и смеситель рвало, и казалось, что пар, исходивший из раковины, заполонит всю кухню, и ты окажешься в хамаме, где года четыре назад, до вашего с ней воскресения тер ей спину, опуская расстегнутый сверху купальник, мял сморщенные стопы, а кафель – охрово-сдержанный – прело говорил с вами, стеклянная дверь была приоткрыта на два пальца, и иногда с шипением из зарешеченного провала под кафельной скамьей напротив поднимался горячий пар, и люди, сидевшие там, – правда, в этот раз вспоминания их не было, – поднимали, почувствовав жар, ноги, и нелепые, будто испугавшиеся обожженной земли, восседали на скамьях в банных шапках, весело переглядывались, если были не одиноки, или же сосредоточенно обнимали колени мокрыми волосистыми руками и что-то беззвучное цедили сквозь зубы; в бассейне мы прятались за околосточным столбом, вставали на неровность, отделявшую глубокую среднюю дорожку от первой, мелкой, и от сходивших в нее ступеней короткой, ты хватала меня за шею, взбиралась на плечи, пока я, задержав дыхание, вытянувшись приготовившейся к прыжку лягушкой, не опускался на дно и, оттолкнувшись от него, как в гопаке, выскакивал из воды, а ты, отделившись от меня, что душа перед смертью, парила вверх, но затем, опомнившись, вочеловечившись, изъяв из себя протяжный звук «и-и-и-и-и-и», – так взрослые изображают детские звуки, подделываясь под ребячливость, хотя за ней не стоит ни свободы, ни воли, замирала на мгновение в воздухе и, сложив вытянутые руки перед собой, падала в воду – я с нетерпением ждал, пока твоя голова покажется из хлористых белесых взбрыков, чтобы побыстрее оттащить тебя обратно к столпу, потому что позади нас – или впереди? – всё путалось, – теребя воду, высоко задрав голову, плыла какая-то матрона, которой претили наши игры, вообще всякие игры, ибо для нее правильность означала скуку, и дряблость ее лица была лишним, если не окончательным удостоверением ее правоты и ее скуки, и, проплывая мимо нас, она недовольно морщилась, не потому что твой прыжок взбеленил воду вокруг нее, а потому что она боялась утратить себя, не поступи так, как было свойственно ее правильной и праведной правоте.

Губка исходила слюнями бешенства, в раскрытое кухонное окно шли звуки шуршавших машин, медленно двигавшихся по нашему переулку, и изредка любопытные головы вставали на жестяной козырек первого этажа, уже плотно вошедшего в плоть города, а может быть, никогда не бывшего первым этажом, а лишь подкопом, послереволюционной пристройкой, как наша квартира, сделанная из арки, заложенная по торцу тройной кладкой кирпичей – тычками и ложками, – и говорили: «Шторы-то на окна нужно вешать», – не так правильно, и не всегда говорили, по большей части прыскали, и их смех мешался в тебе с презрением к ним, и голова, казалось, вмещала так много, что нелепым представлялось, будто в ней соседствуют звуки и мысли: презрение к смеющимся прохожим и нечаянно горделивая любовь к арочным потолкам, потому как гостям ты непременно рассказывала о происхождении дома, показывала выемки в стенной кладке, где, по твоему уверению, держались штыри ворот, рука скользила на плакат с изображением газетного киоска в духе Баухауса, и, глядя на него, я думал, что это рука ребенка скользит и перемешивает выдранные из кубика Рубика цветные отделения, напячивает их одно на другое, и мне было отчего-то стыдно за простоту надписей на немецком языке, шедших по верху киоска, за их обыденность, что ли, так как подобное «сумасшедшее» (это твое слово) сооружение должно было нести на себе какие-то необыкновенные надписи, так же как в человеке, которого мы считали выдающимся композитором, нас внезапно отвращает запах изо рта, или незнание, пускай преодолеваемое, столицы Ирландии. Ду-ду-ду-ду – смеситель разрывало, а ты продолжала говорить, несмотря на любопытство, выказываемое или не выказываемое гостем, была в тебе не столько напористость, сколько самозабвение собственного хотения – волистость, придававшая чертам твоего лица какую-то жесткость – или, как знать? – эта жесткость была следствием твоей любви к женщинам, потому что никого из мужчин, даже меня… и срывалось, и пело, и пенилось, и помытые тарелки, серая – неизбежно моя, если пододеяльник, то, наоборот, цветастый, единоцветный ты оставляла себе, и наволочка под стать ему рябая, мы даже обедали одно время раздельно – и то, что я покупал тебе, не ел сам и гостям тоже предлагал что-нибудь из своего, не работала вытяжка, из нее капало, казалось, что стоит снять решетку раструбка, как оттуда вывалится мертвая крыса, или клопы – несметно-неимоверные, – их запах переспелой малины, вездесущесть этого запаха, как сейчас, когда я пытаюсь смыть со всего, что попадается на глаза, твои пятна – и пятна, которые ты показывала мне на кирпичном здании напротив под самым щипцом и говорила: «Закат!» – на что я отвечал: «Так какой же это закат? Еще и восьми часов нет! А закат теперь в десять!» – ты говорила: «Все равно», – и обнимала меня, и мы смотрели на явление солнца, полосующего надвое кирпичный барак, стоящий за колокольней восемнадцатого века, из второго яруса которой росла чахлая березка, края оконных проемов обнажились до кирпичей, а сама она казалась несущественным, безвкусным довеском к телу церкви – обыкновенному четверику из времен, когда князь, имени которого ты не хотела запомнить, держал здесь лошадей, и они паслись вдоль берегов речки, которая так и называлась Речка и которую императрица спустя пятьдесят лет после строительства колокольни указала взять в трубу, и так она текла под нами, когда мы обнимались, глядя на исходе июня на дом причта, и под нами зрело, расправляло ломкие хитиновые члены комарье. Я включал в розетку фумигатор с прикрученной к нему изнизу бутылью, будто чернильницей с зелеными чернилами, ты называла его «комарилка», и думал о родстве молнии и дыма в латинском языке, которое не умел объяснить, а за спальным окном – за другим окном, напротив кухонного, – виднелся край деревянного холодильника, который здешние проводники приезжих считали за диковинку и, окружив себя любопытными, точно ликторами, выкрикивали в прилепившийся к щеке усилитель шума: «В середине девятнадцатого века именно так и хранили снедь. В деревянных ящиках, что крепились на чугунных кронштейнах под окнами на том месте, где укорачивался жестяной отлив», – и приезжие дивились, и дворовые кошки прятались от громких звуков под машинами, и, оторвавшись вниманием от рассказа, я сам считал себя даровым добавлением к прилегающему, чем-то вроде конфет в огромных пиалах, что стоят на столе в конторе, и эта сущая безделица кажется не проявлением щедрости, а загодя рассчитанной милостью, которая заранее окупилась за счет первых расставшихся с деньгами – так и у нас на кухне, под столешницей, на полке-выемке стояла тряпичная коробка, в которой хранились мои сладости, и, когда я предлагал ее гостям, во мне была радость дарения, а в тебе радость того, что ты видишь воплощение своих детских грез, со временем – года через два – мне стало казаться, что и я в детстве мечтал об этой коробке с конфетами, где большая часть отводилась арахисовой разновидности, потом в ней лежало что-то вековое, вроде халвы в шоколаде, что липла к упаковке, и потому ее было неудобно и невкусно есть, вафельные конфеты – красно-белые и хрустко-недорогие, и теперь ведь ничего не останется от них, потому как всё распалось, как время, как это мгновение, которое мне не удалось собрать заново, кажется, я что-то сделал неправильно, когда я смотрю на кирпичные белые стены, на яблоки, написанные на холсте друзьями твоих родителей, и лишь через четыре года – и то по твоей указке – я понимаю, что они знаменуют собой, но и до сих пор окончательно не верю в то, что одно яблоко представляет собой идеальный прообраз другого, отнюдь не затхло-караваджевского, а обыкновенного яблока с прилавка – и купи мне, будь добр, шпинату, затем огурцов, лосося фунт, ветчину, грудинку на заморозку, испанский паштет, малиновое варенье, не то, что в прошлый раз, – подороже, без лимонной кислоты, и грушевый конфитюр – как можно больше! – питьевой йогурт и суфле-сырки в картонных упаковках, на которых можно прочесть, как я тебя полюбила, а может быть, и нет – не за твои руки, не за голос – картаво-пряный, не голос ведь меня брал тогда, когда я почти сказала «да» твоему предшественнику и оставила у себя кольцо, но кольцо потерялось, я приняла это за знак, однако за больший знак я сочла страх – как сейчас, – и эта любовь не была бегством от другой любви, эта любовь была попыткой приблизиться к тому, что называлось «семья», ты был таким большим, медвежьим, когда прислонил меня к белым кирпичам у того места, где теперь стоит наш выездной чемодан, а за ним между плинтусом и холодильником лежат ракетки для бадминтона, взятые в чехол, пара воланов: один перьевой со сломанными остями – гусиными или кого помельче? – другой – из полиуретана, и рыжая кожаная сумка, в которую мы собираем пластик, упаковки тетрапак, жестяные крышки из-под банок с вареньем, и раз в месяц, если не чаще, ходим напротив Андроникова сдавать мусор, рассовывая его в безымянные, что головы миног, отверстия, робко касаясь черных резиновых шлиц – четверка, пятерка, шестерка, – и этот мусор сох в сушильнице верхнего шкафа, изогнутой, как волюта, напоминавшей мне каждый раз тебя, потому как я люблю конструктивизм, а ты любишь – то ли по недостатку воображения, то ли от боязни времени – барокко.

Как на город, в котором ты никогда больше не окажешься, я смотрел по сторонам, и этот пространственный клочок, вся наша арка площадью 33 квадратных метра, включая спальню, кухню-зал, туалетную комнату, прихожую с двумя ступенями, кота по кличке Ясон, тебя и меня, разрасталась от чувства утраты – как Вселенная от Большого взрыва, – и, как бы я ни тянулся рукой вослед убегающему пространству, белым кирпичным стенам, плюшевому гусю по имени Гусь, которого ты извлекла из напольной сетки в лондонском супермаркете, где он был обозначен как «игрушка для собаки», и по каком-то вздорном сострадании к вещам, которые обречены утратить собственную сущность, ты поименовала его и сказала: «Я обещаю, что ты увидишь все великие реки и моря, пойдем со мной», – купленный за пару фунтов стерлингов, этот гусь перенес с десяток перелетов, увидел Финский залив, Босфор, Па-де-Кале, закованный во льды Стокгольм и еще сотню мест, которые я не назову, потому как воздух вокруг меня разбегался с большей скоростью, чем я даже успевал помыслить те места, в которых гусь побывал, и он отстоял от них дальше, чем от меня, и от этих мест скопом еще дальше, протяни руку к нему, я бы не достиг и полки, на которой он сидел, а лишь ощутил бы страшную бесконечность пустоты разошедшегося по швам пространства. И пожелай я перечислить все вещи, расположенные или располагавшиеся на 33 квадратных метрах нашего дома, мне бы понадобились дни воспоминаний и тысячи страниц для записи, и все равно я бы что-нибудь упустил и утратил бы что-нибудь важное, повлиявшее на нас, или, наоборот, совершенно неважное, что, сложившись вместе с другими упущенными воспоминаниями, не просто изменило бы наш облик в памяти, а действительно изменило наши прошлые поступки и тем более их толкование, и, двигаясь в вязкости, перебирая руками по столешнице вокруг раковины, крутя из стороны в сторону смеситель, я наконец добрался до сложенной четвертиной рыжей вафельной тряпки и стал вытирать воду вокруг себя, потом перешел на стены, ощутил их проходские неровности, даже под матерчатым куском, и на мгновение, с мыслью о том, что мы жили в пещере, но так и не вышли к солнцу, кухня вдруг собралась, и я увидел в нише над собой два стеклянных фужера, а между ними – очередная картина твоих знакомцев – абстрактная женщина с французским носом, вполне возможно, ты, но ты, которую ты знать не хотела, а с краю коробка с пустой бутылкой армянского коньяка, не выпитого, но выдохшегося еще в то время, когда мы были с тобой незнакомы, когда твоя судьба могла повернуться по-другому, и эти пятна выступили бы на чужих руках, и ты сказала, когда утратила его, вполне холодно и трезво: «Больше никаких детей», – и ящик с засеками от когтей по краю, в который ты собирала детские вещи, не в те недели, что узнала о беременности, а в годы прежде, вдруг опорожнился, я заметил это во время уборки, когда отодвинул его, и чувство обиды за бездетность, чувство несправедливости от того, что мы проклятая смоква, вдруг пригвоздило меня к месту с тряпкой в руках – как тогда – по прошествии двух лет я отмывал от кухонных филенок пятна, мыл посуду, скопившуюся за недели, – и плита, стоило взглянуть на нее, говорила со мной разводами, на ней было что-то написано, как сверху на алюминиевом раструбе вытяжки, – разноцветными буквами на магнитах размером с крупную клубнику – AKIRU – и я спросил, что это значит, ты сказала, неважно, все равно ты не поймешь, и странная боль от отсутствия во мне всей твоей жизни полоснула место сердца, и подумалось: а ведь мы знакомимся с осколками людей, женимся на них, заводим от них детей, и никому не дано восстановить облик дорогой нам женщины, и что любовь и есть восстановление полностью утраченного от долготы времени облика – единственно верного – пускай и в другом человеке – нет! – он не знал, что такое любовь, его любовь сводилась к подсчетам выпитого и съеденного, к тому, чтобы всегда холодильник был полон, как будто он не обращал внимание на то, что суть холодильника, в отличие от человека, в его наружности, чтобы я была постоянно сыта, всё его чувство сводилось к филистерской безопасности, даже удивительно, что настолько умный человек мог оказаться таким обывателем до мозга костей, как будто ум даже от глупости не спасает, не говоря о поражении, и, взглянув на меня, пересчитав яйца, он спросил: «Купить еще десяток?» – и хлебцы пели, и я хотела быть духом, а он тянул меня вниз, со своей обыденной сытостью, набитыми животами, мне вообще казалось изъяном, что я ем, – не потому что я становлюсь толстой или некрасивой, а потому что человек – дух, и только в этом его спасение, и даже кота, которого я однажды принесла домой, он не принял: ходил, напыжившись, с Ясоном, не отгонял его от хилого тела, и, когда тот умер, по-другому просто быть не могло, – он плакал громче меня, осознав вдруг, насколько он лишен любви ко всякой страдающей твари, поняв, что чувствует любовь лишь тогда, когда теряет ее, как и всякий не-дух.

Я сдала его плоть в крематорий, а через неделю вернулась домой с жестяной аляповатой банкой в руках, обклеенной черной бумагой с золотыми узорами, банка-туба была запечатана сверху, и к ней крепилось лакированное удостоверение о кремации, предполагаемый возраст кота, мое имя – подлинное, и его имя, данное ему за две недели до смерти, – Коляска, но мы не вывезли его, как ни старались, и потом, задержав слезы, я просила: пойдем развеем его прах над рекой, – на что он сказал: плоть должна идти к плоти, персть – к персти, и уверил, что место для развеивания праха мы обязательно выберем, а пока пускай он постоит рядом с кроватью – с той стороны, с которой он спал, и когда я передавала ему банку, мне показалось, что я слышу, как внутри нее подрагивают зубы, и на мгновенье представилось, что он сгорел не полностью и что горел живым, но он так плакал перед смертью – обыкновенный дворовый кот, лишь за две недели до смерти обретший дом, первый свой дом, потому как не может не обрести следующий, – что сомнений не оставалось: он умер по-настоящему, и так банка с пеплом, с остатками зубов и костей Коляски стояла на нижней полке высокого шкафа под изгиб потолка, и мы все никак не могли найти время много лет, лишь за неделю до отъезда в другой дом – далеко-далеко, мы наконец развеяли его прах, и он плакал громче меня, плакал, в отличие от меня, потому что я выплакала все свои слезы задолго до, – и в усадьбе Найденова – там сейчас больница, а со двора господского дома – самые некрасивые бронзовые львы, которые можно увидеть в обеих столицах, – мы развеяли его прах под кленом, на солнечном месте, потому как я нашла его недалеко от Воронцова Поля на солнце, он вышел на него, готовый умереть, а я продлила ему жизнь на некоторое время, но вывезти… вывезти… и я ему говорила, что у всех в жизни должен найтись тот, кто пожалеет его, пускай его жизнь сплошное несчастье, но обязательно найдется сострадающий, который накормит и приютит, и обязательно всякое живое создание обретет свой дом, пускай это случится слишком поздно, но действие любви, которое это создание испытает на себе, превзойдет все страдания, испытанные им прежде, потому что по-иному не может быть, потому что все мы достойны любви; так мы стояли на пригорке у высокого клена, стараясь развеивать равномерно прах перед ним, и твои слезы мешались с прахом кота, которого ты не любил при жизни, а по-настоящему полюбил – даже странно, отчего так? – лишь когда тот умер, был слышен поток машин, идущих вдоль Яузы, на скамье сидел ветхий старик, у облупившейся, полусгнившей беседки стояли влюбленные: рука парня расстегнула неподатливый бюстгальтер, случилась заминка, Коляске здесь должно быть хорошо, Коляска обрел если не покой, то пристанище, и дух его – я говорила тебе, а ты рыдал, – дух его уже не здесь, и не нужно тревожить то, что давно стало другим созданием. Тогда – на мгновение – я вспомнила, почему полюбила тебя, как ты смотрел на меня – прежде знакомства – съедал взглядом, как будто говорил, что если полюбишь, то намерт-во, раз и навсегда, и меня захватила не сила твоего чувства, его тогда еще не было, не его глубина, а отчаянность – как сейчас, ты стоял передо мной и плакал, потому как не боялся быть ребенком, не боялся показаться женственным или слабым, признавая свою нелюбовь, спрашивая на обратной дороге: а что, если, что-если-я-без-тебя – через месяц, когда тебя не будет со мной, поступлю неправильно – и неважно, с каким живым созданием, вот ты говоришь, что Коляска был послан тебе, но что, если я не смогу разглядеть посланное мне создание и поступлю жестоко? – что, если я вообще не способен любить? – что-если… тише-тише, посылается лишь то, что посылается, и мы все люди: слабые, жестокие и неспособные отличить ласточек от стрижей, хотя на полке над прахом Коляски стоял справочник-определитель птиц, который при уходе я оставил тебе – или твоим будущим детям – или просто любовникам, как и две сотни томов, что были в моей библиотеке, но сплелись с твоими книгами так, что я подумал: книги наши сплелись так прочно, что их невозможно разлепить, что же не так с нашей плотью? – осталась книга по египетскому искусству, которую я так и не прочитал – и, честно говоря, я слабо себе представляю, в каких обстоятельствах обращусь к египетскому искусству, потому что раньше я покупал книги, исходя из любопытства и совершенной, хотя не полностью, неподходящести их ко мне, так появился томик тибетской поэзии времен, соответствующих танским, проповеди Экхарта, биография Штрогейма – к чему она мне? – даосские трактаты о бессмертии, какая-то из Вед на санскрите и драмы Леси Украинки на украинском же, и, глядя на всё это разнообразие книг – стирай пыль хоть каждый день – на второй полке улитка из спирали чугуна, на третьей – раскрытая открытка, вставленная между книг, на ней изображен нахохлившийся снегирь, я думаю: это всё я бы без промедления бросил в костер воскресения Коляски, надеюсь, ему не было одиноко там внизу – на последней полке – без соседства с санскритом и украинским, без всех этих тягот человеческого духа, которые призваны сохранить ему жизнь, оставить хоть какое-то послевкусие бессмертия, но оставляют лишь горечь, как и мысли о сыне, которого у нас так никогда и не было.

Помнишь, мы увидели его на поэтическом вечере в доме Брюсова? на его седые – прежде времени – волосы, обыкновение говорить чуть-чуть в нос, аристократичность профиля и скульптурность облика – с такого лепят страждущих – я сразу обратила внимание, да и стихи, которые он читал там, были лучшими, и вел он себя так, как будто пространство принадлежало ему, теперь дело было за временем, и звали его Георгий, и было ему под сорок, и был он крупный московский поэт, вхожий и невхожий одновременно, потом в Гнездниковском я чудом отыскала книжку его стихов, отмечала красным карандашом понравившиеся места, а еще через три года мы познакомились с ним лично, он пришел к нам домой, говорил об Италии, о девушке, которая была младше его на четверть века, о том, как они из Болоньи ездили по Романье и дальше на юг – в Тоскану и Умбрию – и, разумеется, они расстались, он был пьян и голоден, готовил омлет по-турецки, перчил его сверх меры, и многоглазое нечто с порванным ртом, с вырванными ноздрями смотрело на меня со сковородки, и он смотрел на меня, как будто я должна была стать его следующей, а ты переминался с ноги на ногу, не в силах поддержать беседу, говорил о каких-то дорожных картах, был скучен и надоедлив, как домашний халат, и если бы ты только ушел, случилось бы непоправимое, и эта яичница, ты отъел от нее треугольник, который существовал в мире геометрии, но не в нашем – нет – такого узкого треугольника быть не могло, карие глаза пожирали меня, движения головы и рук обдавали спокойствием и красотой, Италия словами лилась из него, стихи Бродского – на десерт, потом вирши его собратьев, и он обращался к нам и спрашивал: «Разве так можно?» – и ты мотал головой, как будто что-либо понимал в поэзии, как будто не считал, что чем сложнее слово, тем оно поэтичнее, мы курили самокрутки, потом траву: я едва-едва, он сосредоточенно и затяжно, и Гусь переминался с лапы на лапу, он читал что-то из своей перечеркнуто-красной книжки, и я рассказала ему о трехгодичном нашем незнакомстве – как было просто подойти к нему тогда, взять за локоть, заглянуть в глаза, сказать, что его стихи мне понравились – это ведь правда? – и тогда бы человек и образ стали бы одним, а не жили бы раздельно так много лет, ведь он стал частью моей жизни, призван был что-то обозначать и тогда, и сейчас, и если тогда позабылось, то сейчас я поняла, насколько моя любовь к тебе бесстрастна, что бы ни случилось, он брал в руки виниловые пластинки, рассматривал со знанием дела обложки, и, казалось, этот красивый человек не знал, как себя вести, тушил свое обаяние, так как боялся вызвать в тебе ревность, и мы поставили ту самую пластинку, которая была нам обоим так дорога, и вдруг я поняла, что если могу слушать ее с другим, значит, что-то у нас не так, и я смеялась, никак не могла выбить траву из трубки, и он знал слово «бошки» в отличие от тебя, и трава его брала царственно, убаюкивающе, тогда как тебя вовсе не брала, и ты замыкался в себе, хотя в чем ты уступал ему? – и играло море, и я бросалась в него с обрыва, преск! – и чувствовала, как оно целиком объемлет меня, и я была камень, я чувствовала, как камень: плесень, окутывавшую его снизу, сверху капли дождя, поступь наступившего, ощущала звуки ветра не ушами – какие уши у камня? – глухим соударением ветра о себя саму, не знаю, как объяснить, я когда-то хотела написать рассказ от лица камня, и он бы лежал и думал, и созерцал, как мимо него проходили века, и восприятие времени его было бы таким же твердым, как он сам, пока, наконец, он не пошел бы на строительство стены, которую потом бы разнесли из пушек, но он все равно бы жил и медленно уходил под землю, пока его не откопали дети, которые играли в могильщиков, – и девочка бы сохранила его из сострадания, а потом спустя десять лет познала родовые муки, а камень – такая сущая безделица – лежал бы у ее постели, так что становилось понятно, что это ты – тот самый камень, который смотрел на него и думал: на что живут поэты, что он собой представляет вне книг, и он сидел в твоем крутящемся кресле, и я видел его сквозь ветки вербы, оставленные в вазе на столешнице, несколько книг – все как на подбор по дизайну – то советских остановок, то шведских хижин, и было что-то в этом взгляде утайное, как будто я наблюдал за ним исподтишка, хотя я вовсе не прятался, и он говорил, как писал, а потом вдруг признался, что он переводчик с английского, и ты предложила ему водить иностранцев по здешним местам, он заговорил про ГУЛАГ, завелся и начал клясть русских, а потом вдруг выдал название для ваших совместных прогулок: from Boyar’s Chambers to GULAG, – и мы смеялись, и на обвившей трубу гирлянде горели разноцветные огни, но не везде – над нишей они вечно светились красным, над подсвечником – шаманским солнцем – зеленым, над холодильником и вовсе не светились, там лежали хлебцы, стояла фотография пустыни из Дали, взятая в безвкусную латунную рамку, белый хлеб, на треть початый, пара упаковок голландских вафель и одна – бельгийских, вереск в небольшом белом горшке, который при жизни ты называла Хендриком, и, умерев, он обратился в сухостой – и так стоял, умерший и названный, живой труп, привезенный из Амстердама, как пожелтевшие иглицы в белой вазе с ромбическим горлышком на краю раковины в ванной, или вот сейчас – опушенные вербы на столе: растения всегда у тебя умирали, то ли ты часто уезжала за границу, а я заливал их водой, то ли рука у тебя была неблагодатная – их теплоту я забуду и больше не почувствую никогда, как будто время из разных месяцев, даже из разных часов движется по-другому, – и, чтобы описать любой его всплеск и водоворот, мне требуется больше слов, чем было на самом деле, и слова – как сухостой: вербы сменяли гвоздики, цветущие пухлым зеленым шаром, стоял у нас и белоголовник, и иглицы – одно время повсюду, я брал тебе раз в пару дней розубез оберток и перетягов, обыкновенную розу, окруженную кустистыми ветками, в нашем цветочном магазине, где я знал продавщиц по именам, и одна из них с красивыми, оленьими глазами была особенно несчастной, и была рада меня видеть, когда звенел китайский колокольчик над дверью, и я входил, и улыбался – и, может быть, она думала, что я подарю купленную розу ей, и всё у нас будет хорошо, но ей я ничего не дарил, и она провожала меня своим оленьим взглядом, и мне было одновременно умилительно и неловко, как будто я украл эту розу и иглицы, которые она называла рускусом, и первое время норовила исправлять меня, и мне было за нее стыдно, что простое она превращает сложное, и звон колокольчиков, и наваленные на столы бечевки и ленты, и прелый запах роз, и перевернутые десятилитровые ведра, и витрина, уложенная по низу соломой, и открывающаяся дверь, и входящий покупатель, и машина его, бросающая аварийные, красные цвета на прозрачное стекло и мокрый асфальт, – играл саксофон, поэт подвывал, окутанный своей сицилианской красотой, – и почему в мужчинах красота выглядит так бесстыдно? нет в них усредненной женской красоты, всякая их красота, сродни хурме, вяжет пороком, – ты смотрела на него, потом на меня, и он долго наблюдал за набухающей машиной в своем сотовом, попросил зарядку – и ты дала ему мою – и точно! эти блики на стекле цветочного магазина – были что блики гирлянд, включенных теперь, – времена совпали, обломились стойки – и конечно же мы вас ждем еще, осторожнее! обуваться здесь! к сожалению, коридор состоит из двух приступков, вот дверь, с внутренней стороны репродукция картины Ренато Гуттузо – рынок в Палермо – сплошная Италия, всегда и во всем, я был очень с нею счастлив – и она вернется ко мне, обязательно, разница в возрасте четверть века – даже не разница, а чих, для такого-то мужчины, свиной окорок – угу, – а здесь как будто – закройте глаза, мадам, освежеванное тело кота, – да, мастак был, а с внешней стороны наклейка Mind the gap, полупрозрачные круги с названиями станций лондонской подземки, а от глазка ромбом расходятся флаги стран, небольшие, с ноготь мизинца, их без конца обрывал какой-то неизвестный по пятницам, однажды даже заклеил глазок флагом Бразилии или Португалии, а до этого первым исчез флаг Израиля, потом Италии, так что под конец, вместе с теми, что я обнаружил на ворсистом коврике, осталось всего шесть флагов: Германии, Испании, Индии, Португалии и… взгляните за дверь, кажется, такси приехало, ну, разлука, как сторож ночной, полосует по сердцу, вставляет штык и заряжает перцем… прощайте… конечно, вы уносите с вами нашу любовь – прошедшее, будущее, настоящее прошедшее и прошедшее ненастоящее, Пастернак – папа, паслен – мама, квинтэссенция всего баклажан – австрийский мундир в какой-нибудь Галиции и Лодомерии, спасибо, ладонь – умирающая рыба – стыдно мужчине быть красивым, это размягчает похлеще успеха, не забудьте помахать Ясону в окно, он любит провожать гостей – как накурено, зря ты ему забивала! – полагаешь? – я почувствовал, почувствовал… – что именно? – что мысли потухают в голове, не успев развернуться и продуматься, – поешь что-нибудь, дурман пройдет, ты открываешь морозильник – куда? – зачем? неужели ты не думаешь о нашем ребенке? – с завтрашнего дня бросаю курить! – он так и не взглянул на нас в окно, не помахал, Ясон расстроился, в морозильнике поверх креветок и замороженной ягоды в целлофановом пакете хранилась трава, и каждое желтое пластмассовое яйцо было надписано сортом, – ты знаешь, как я к этому отношусь, – я ничуть не меняюсь, – конечно, – только ты становишься другим человеком – а может быть, трава, наоборот, мне говорит, какой ты скучный тип? Наставления. Препирательства. Ночной душ, поскрябывания кота по дну ванной кабинки, стенку которой я обрушил, когда перфоратором пытался пробить в ней отверстия для крепления лейки, все было в осколках, еще до того, как мы завели Ясона, а потом, будучи безработным, купил лист ДВП, разделил его на два – почти равномерных – и вставил половину вместо обрушившейся стены душевой кабинки, место, где из дерева выходил хромированный шар, уже почернело: гниль повсюду, в каждой душе, мы с каждым словом приближаемся к смерти – слышишь ты меня? – моется в душе, – я разрываю Ясону упаковку с влажным кормом, он опоясывает ноги ведьмиными кругами – не слышит, а даже если бы слышала… может быть, ее не было вовсе? – как сейчас в этой розоватой губке, выдави пену на пальцы – и засвербит, скукожится, натянется и приблизится к образу утопленника, – и я стоял на кухне и отмывал сковороду от пригоревших остатков турецкой яичницы, и воды не хватало на нас двоих, и я думал: Господи! Господи! почему мы даже поговорить о своих сомнениях не можем, почему, чем мы становимся телами ближе, тем как будто языками дальше? – и кот чавкал под ногами, и за окном то загорался, то вновь истово вспыхивал подвешенный по середине переулка фонарь, и спустя пару дней ты прочитала в новостной ленте, что поэт решил переехать в Италию к своей школьнице насовсем.

Тир-ли-бом, так не бывает, тук-тук-тук, соловьи фьи-фьи, ровное дыхание ночи, Ясон спит у меня между ног, как ты говоришь, «отлеживает», не пошевелиться, подле – Василь и Мяуч – игрушечные крыса и кот, сплетенные случаем в дружество, была бы моя воля, всё бы поименовал, всему бы присвоил имя, и язык разросся бы, расквитался за свою узость, тогда бы никто не говорил, а лишь называл, и неизвестно, что бы сделалось бесконечнее: язык или Вселенная, – ты лежишь ко мне спиной – ни прижать, ни обнять, ни сказать: я так устал от нашей холодности, – ты нема, ты спишь, ты видишь сны, а я мучаюсь от безъязыкости, нас пятеро на постели: трое живых и двое никогда не живших, – перебирание лап, тяжелый соп, еще чуть-чуть, и лапы провалятся во что-то мягкое, никогда не виданная лесная подстилка, убегает – он убегает от меня, а вверху поют птицы – не сказочные, скорее сороки, ца-ца-ца-ца! – подпрыгни под сосновые сучья, цапнешь одну за хвост, хвост разлетается синью, перья медленно ложатся на мох, земля кашляет и внезапно покрывается снегом, брр, холодно, это не с подоконника ловить снежинки – так произошел снег: перья задранных птиц, которые носит по миру, снег – следствие их смертей, причина – мои лапы, на передней пять когтей, на задней четыре, хвост что-то держит, по снегу идти холодно, я весь дрожу, морда липнет к коре, такое ощущение, что она из того же, что сетка на окне, словом, не дерево комода, на котором стоят цветы, – добраться до них, разорвать, пахнут летом и немного углом под обувным шкафом, снег жужжит! – чу! – перья оживают, из них являются белые мухи, освобождают пригорок от бели, и в отдалении, сквозь наплывшие живицей бока сосен я вижу: бежит кошка – огромная, она походит на мою мать и на дворовую кошку заднего окна одновременно, лицо у нее отчасти человеческое, хвост сечет сосны, ну куда же ты, мама? – кричу я ей вслед. А она мурлычет, отворачивается и бежит по косогорам, оставляя хвостом просеки и прореди, а потом вдруг обращает ко мне свое человеческое лицо, и я понимаю, что это она – моя хозяйка – и говорит: «Ты есть только собой», – бегу за ней изо всех сил, пытаюсь понять, что это значит, она снова за болотиной, в которую погружены высокие дома, оборачивается ко мне и продолжает: «Ты ес-с-с-с-с. Кс-кс-кс-кс», – и мне грустно, надсадно от самой мысли, что моя мать – это хозяйка – и я никогда не стану ей подобен, слово, как мяуканье, разбивается о слух, звуки походят друг на друга, я есмь я, они есть они, и мне никогда не стать этим огромным зверем не с моим лицом, и вновь скачет птица, я вишу на стволе, на нем мягко и необыкновенно, птица оказывается внезапно с человеческим лицом, и она говорит мне: «Кыса-киса-куся!» Так и говорит. Кыса-киса-куся. Ее не цапнешь просто так. Удар в бок, качусь клубком по тропе, и когти упираются во что-то податливое – нет ни матери, ни мух, – но когда-нибудь я снова с ней встречусь, и она научит меня понимать то, что пониманию не поддается, – он открыл глаза, смотрит на меня, и я шепчу ему: «Если бы ты мог хоть что-нибудь понимать, если бы…» – и указываю ему на высохшие банксии, на картину, на которой изображен белый парусник, что кладет сине-черную тень на море, он точно не знаменует собой надежду, в ночи он просто белое пятно среди черного фона метр на метр, окруженного белой кирпичной кладкой, и где-то там на комоде между склянок с просроченными духами, бижутерии и страшной глиняной руки, на которую надеты твои кольца, стоит в толстой раме черно-белая фотокарточка, ты рядом с матерью, тебе несколько месяцев, и жизнь без меня расстилается впереди тебя – и кажется, там в прошлом без тридцати лет у тебя было столько возможностей стать не собой, повстречать другого или третьего, измениться до неузнаваемости, что, чем больше в темноте я вглядываюсь в серо-белесую раму, тем резче ощущаю, что я совсем не знаю тебя: что я значил для тебя, когда тебе было несколько месяцев? – может ли любовь обратится вспять? или она существует только затем, чтобы ускорять и без того настоящее скорое время? На подоконнике за статуэткой молодой матери с девочкой, за пиалой Ясона – он предпочитает пить с высокого места, миску с водой вровень с мисками корма терпеть не может, – небольшим складником, с которого я всегда стираю пыль толщиной с палец, парой книг – среди них пухло-оранжевая индийская философия и западная философия в комиксах, – стоит еще одна фотография твоей матери, фонарь с улицы освещает ее, но мне не нужен свет, чтобы видеть ее, – ночной, павлиний свет, – я прекрасно помню, что она полулежит на приморье и смотрит вверх, вокруг прозрачная вода, умеренно ветрено, ей лет сорок, и она рада этому безымянному морю и этому безвременью – кажется, Греция, вернее всего острова? – она красива, породисто красива, всякая другая красота с годами истирается, а эта, наоборот, крепнет, ты в нее, и между двумя этими фотографиями пролегает не пара метров, вернее, три аршина, или сажень, а лет двадцать, – и так странно лежать с тобой рядом, пытаться обнять, а внутри себя понимать: ты обнимаешь вот этого младенца, сошедшего с образа, а вот ее мать – она всматривается в тебя во тьме, идет по лесу, прорежая окрестные сосны, и в твоем дыхании плещутся десятилетия, и Ясон снова просыпается и смотрит на меня, и я боюсь двинуться, боюсь потревожить и Ясона, и десятилетия, и объясняюсь младенцу в любви – как жаль, что всё так кончается, как жаль было утверждать маму в моих чувствах к тебе, говорить о будущности и неизменно лгать, потому что вся моя будущность рано или поздно оборачивалась прошлым, и что-то рассыпалось в прах, и я пытался восстановлением воспоминаний отмотать к той вехе, с которой все рушилось, но веха оказывалась вешкой, а потом обращалась в векшу и скакала мимо спящего Яса – сперва на край кровати, потом на ламинат с названиями главных улиц европейских городов – там были и Корсо, и Елисейские Поля, и Стрэнд, и, кажется, Грабен, мимо стеклянных матовых дверей, мимо шкафа с обувью – к двери с налепленными на нее снаружи флагами, прыгала на проигрыватель с пластинками, стоявший на белом квадратном столике, затем на диван, изодранный, приготовляемый к раю, на подоконник, за которым вяло шла уборочная машина, поднимая пыль вокруг себя, мерцая оранжевыми огнями – туда! – туда! – и что-то школьное, dahin, dahin, wo die Zitronen blühen, dahin! – и вдруг удар! – стучат в дверь, срывают флаги, топчут половик! – немедленно открывайте! – или будем ломать! – и что они только собрались ломать? – как будто им невдомек, что я могу сигануть в окно, выходящее во двор с деревянными холодильниками под окнами напротив, – мы знаем, что вы здесь! – и вторжение времени в мой дом, вторжение кричащего и бряцающего, звук отворения затвора, лучше бы стучались в соседнюю дверь, в психологический кабинет, им бы там заварили чай – шторы в горошек, полудюжина разочаровавшихся в жизни женщин, которая учит других, как правильно жить, – зачем кому-то рассказывать о жизни, раз твоя удалась? – и сколько раз их посетители по ошибке стучались к нам – не они ли обрывают флаги по пятницам? – и я открывал им дверь и вежливо указывал на соседнюю, а вечерами они выходили вовне, и из окна слышались их размеренные беседы, как будто все они – как на подбор – участвовали в радиопередаче, посвященной уходу за огородом, – птичий базар, ложь украшательства, сплошные «методики», «Тибеты» и «потенциалы», груз прожитых четырех-пяти десятков лет, иллюзия бесконечности жизни, как и этого вечера, когда перед котом, глаза изглядевшим на них, можно постоять и поговорить: закат нескоро, в окнах дома напротив огни мертвы, тополь за толем живописен и ветрист, небо чахлое, малокровно-весеннее – та-та-та-та – кому они только могут помочь? – скорее я поверю священнику, чем психологу, Бог тот еще ростовщик, ты всегда в выигрыше с ним, сколько бы ты ни промотал! – ради бога, отоприте! – что еще за голос? неужели психологов из соседней двери? – значит, будет штурм, как не хотелось бы! – отвори! – я не хочу, родная, я очень этого не хочу, тогда придется им снова указывать на соседнюю дверь, да и грязно кругом, я еще не отмыл шкафы! – зачем тебе их отмывать? все, что хотел, ты уже сделал – а если не сделал? что, если я поступил по-дурацки, что, если я себе все это выдумываю – вот этот твой голос, который в записи казался тебе «мультяшным», эти хриплые нотки – ты слишком много куришь, да еще самокрутки, табак девственного штата, прохудившаяся ткань самокрутчицы, фильтры как мятные леденцы и тонкая бумага, на которой тогда в кафе ты писала: «Когда ты так смотришь на меня, я не знаю, кто я и где нахожусь». Куда всё это делось? неужели раз испытанное способно уйти? – так устроена память! – а что мы пили тогда? – кажется, раф, – снова мятный? – наверное – видишь, я уже не помню этой мелочи, а что будет дальше? – я готов целовать каждое мгновение, проведенное вместе, но я не знаю, куда его целовать, – и вдруг ему не понравится? – и плеск волн, и твое – в первую ночь – может быть, ты все-таки разденешься – и бронзовая колокольня за окном – и закрой глаза, почудится грот, море отступает, цикада сиротливо звучит в животе кота, опунция надломлена, ее верхи, как уши Микки-Мауса, – небо полное, вычерпывай совком из-под мороженого, кресло крутится, ты всегда воевала за него с котом – ну-ка брысь, стоило встать, как он тут же занимал его – свято место, я ведь ненавидела эти твои простонародные замашки, я стыдилась быть русской, а ты, ты плевал на мое желание стать гражданином мира – ваза с возу, готовь палку летом, гни свою красную тонкую линию – и будет тебе по горам вашим, легкая небритость, картавость, будто твоей правильной речи был необходим изъян, иначе бы правильность выела всякую истинность говоримого, ворохи волос, сжать в ладонях – не выпускать – поднять лицо, и закатываются глаза, потом ты отпустил бороду, но она росла у тебя сипло – то ли по-поповски, то ли монгольски, скулы как мачты – и ты оборачивался ко мне на лекциях, пока нам рассказывали о Раушенберге или Лихтенштейне, и не сводил глаз, а однажды ты сел позади меня, и твой взгляд рукой лег на плечи – ты ведь меня очень любил, кот? – ненавижу уменьшительно-ласкательные именования, это унижает и существа, и предметы, и потом после пары мы выходили с тобой курить, и тогдашняя твоя – кем она была тебе? – обожательница, пассия, так ты говорил? – с таким неудовольствием смотрела, как ты выходишь со мной во двор и наблюдаешь за тем, как я выдыхаю клубы изо рта, – и что-то сложное было в кафе, разговоры о неудовлетворенности жизнью, и ты влез в нее, как паз, и я тебе говорила о своем женихе, о надвигающейся свадьбе и по глазам читала: Du bist so schön, – и время, расправив крылья, сотканные из минут, опустив шасси из будильников – у нас был один – не будильник – нет – просто Тоторо с цветиком в руке, и стоило его включить, он улыбался, и цветок в его руке обращался в вентилятор, иногда он звенел по утрам, но он быстро вышел из строя, зарядные батареи ты и не думал покупать, и так стоял он перед стеклянным кубом, обернутым полиэтиленом, а в нем лежали свернутые записки с неотложными делами, четверть – пустые, потому что даже неотвратимость должна быть милостива, открытыми они не могли бы долго уцелеть, Яс хватал их в зубы и уносил куда подальше, а иногда, раз или два найдя их, я была вынуждена заниматься делами, о которых говорилось в записках, какое унижение – вместо случая подчиняться прихотливости питомца, – и на-конец, решилась замотать стеклянный куб пищевой пленкой, и все равно иногда, отойдя от миски, на которой была изображена морская свинка, а рядом с ней стояла бывшая пепельница – в нее мы накладывали влажный корм, он умудрялся отвернуть пленку и достать очередную записку, и, кроме куба и Тоторо, на подоконнике пребывал вид Елисейских Полей, заклеенный с задника черно-белыми квадратами под стать окраске Ясика, лежала пара книг – что-то легкое и вместе с тем скучное, папки, счета за квартиру, если бы ты не напоминал, я бы забывала платить по ним, а еще ты твердил постоянно, зачем мы платим за радио, а за газ? ведь труба обрезана? – как крайняя плоть – и было страшно звонить и отказываться от этих мелочей, потому что однажды, когда мы прилетели из Тель-Авива, нам отключили свет, несоответствие киловатт-людей, или людей-киловатт – и нагреватель воды требовал повышенных квот, и, чтобы все было законно, мы должны были заплатить шесть миллионов рублей – да за что, Господи? – и ты отнес аквариум (он тогда стоял на подоконнике с цихлидой по имени Моника) психологам, а потом чудом все уладилось, но, чтобы лишний раз – от греха подальше – не искушать «Жилищник Басманного района», мы не решались позвонить и попросить не брать с нас плату за газ, телевидение и радио – а потом она умерла, года через два, когда случилось то, что обычно случается, если бы я была сентиментальной, я бы сказала: умерла, как наша любовь, но точнее будет сказать: умерла незадолго до, и ты ходил один – я тогда была в Петербурге – на Устьинский мост, наверняка в слезах, и выкинул рыбу вниз с моста в покойную реку – вода к воде? плоть к плоти? – ведь так? а аквариум мы выставили на помойку после долгих препирательств, как будто вещи для тебя значили больше, чем просто вещи, как будто они заключали для тебя время, не твои воспоминания, не клочки бумаги, оставшиеся с той учебы по современному искусству, а самые обыкновенные, бесхозные и бессмысленные вещи – ты что, боялся, что, утратив их, ты утратишь пережитое? утратишь, быть может, меня?

Две створки окна легко отпирались, средняя была глухая, диван раздвижной, раскладывался для гостей, красный шерстяной плед мелкой вязки, бирюзовая застиранная накидка с бахромой, на ощупь батист, чуть тронешь, и разбежится в руках, на ламинате – заметные лишь при дневном свете провальцы от каблуков, особенно пострадала Via Appia, под кухонной столешницей с торца – чайные полки и еще одна с влажным кормом – для красоты шерсти, против ожирения и для кастратов – Фа-фа-фа-ринелли! – и полка с медом, иные банки так долго не открывались, что намертво приросли к древесинам, отдираешь их – остается охровый липкий круг, особенно много пыли ложится на банки с черным чаем, под ним лапсанг сушонг, драконов глаз и молочный чай, был и ройбуш, но он постоянно кончался, кофе индийский – малабарский муссон – и еще какой-то, память, греби, греби! но память взбрыкивает и припоминает мяту в жестяных банках, душицу, древесные чаи, привезенные из Петербурга, два вида, и сайхан-дали, который ты на московский манер называла саган-дайль, – и память помнила, забывала и опрокидывалась, и бежала по узким московским переулкам – ни одного прямого, и голос из-за окна рассказывал, как сто лет назад там на взгорке стояли пушки и обстреливали Кремль, и голубое небо полосовали выпускные шары, такой терпкий вкус, как дерево, вырастающее из языка, переулок шел вверх, дворы перекрыты шлагбаумами, сирень вставлена за дворники на лобовом стекле, идут странные люди, так похожие на нас, они счастливы, они любят этот асфальтовый воздух, этот чеканный шаг, и в своих глазах несут наш мир, они полны спокойствия и уверенности в том, что время устроило из них спальню, а пушки бухают мимо огромного, расцветшего, как лотос, купола Ивановского монастыря, и я говорю тебе, что сделал бы из главного его храма базилику, просто продлил бы этот четверик к колокольням, обрушил окрестные позднестрои – и заиграло бы, и явилось бы что-то на всю Вшивую-Ивановскую, и ростки, как пророщенный картофель, других переулков разбегаются от нас, как будто нам положено водить, и льет поздний, весенний дождь, ты берешь меня за руку и говоришь: «Смотри!» – и под ногами начинает проступать, пока лишь ручьями, закованная императрицей в трубу река, и гром гремит так сильно, что машины, поставленные в разорванные белые прямоугольники, начинают голосить, и шума паркомата не слышно, только нудный, пузыристый дождь, и я говорю, что соцветия каштанов – это на самом деле потушенные канделябры, и пахнет сладковатой мокротой, ты забыла свой зонт – он ровесник Гуся, куплен в Лондоне и покрыт улыбающимися утками, следующими одна за другой, и, если начать его крутить, утки бегут друг за другом, от их хоровода в голове проступает явственное кряканье, ты говорила, что они поднимают тебе настроение, и черный плащ, и кеды, белые по носкам, на которые ты наклеивала супрематические фигуры, твои очки в черной оправе и в овале жесткого лица – как тебя зовут? – спросил я, и ты назвала два имени, – что же, значит, ты дважды рожденная? – пошутил я, – скорее дважды смертная – как это? – это как кошка, только с двумя жизнями, и один раз я уже, кажется, умерла, – и после дождя на асфальте под каштанами останется белая тайнопись, и дети, проходя в детский сад неподалеку, – ты вообще видела в нем когда-нибудь детей? – будут гадать, что это за язык, как я гадаю, стоя под душем, слушая, как Ясон скребется в матовую стеклянную дверь, а в подъезде случилось столпотворение – бессмертный полк? – Пасха? – каким языком сшить разные времена – и где оно, начало – под дождем ли? – или рядом с картонным стаканом мятного рафа, или в тот день, когда я тебе так и не сделал предложение? или в тот, когда все-таки сделал? или начала в тебе нет вовсе, и ты большая механическая кукла без чувств, которая слушает меня вполуха, исправно покупает Ясу корм, по расписанию занимается со мной любовью, дарит розы с иглицами? – и больше ничего, почему ты никогда не говоришь со мной о своих чувствах, почему мне приходится только догадываться, что ты ощущаешь под своим большим черепным сводом, ведь не может же быть, чтобы ты вообще ничего не чувствовал? не может же быть, чтобы тебе отшибло сердце? – как тебя зовут? – как ты мне тогда представился? – скучной своей фамилией, которая была так обыкновенна, что не верилось, будто бы ты хотел, чтобы я тебя под ней знала, – и время, время неостановимо, и пузырится дождь по обочине, набирает силу, разбивается о покрышки стоящих у бордюра машин, собирается заново и топит соседний переулок, затапливает Солянку, и будь здесь до сих пор соляные склады, то лужи бы соединились воедино, осолонились, и стало бы море, но не разойдется, никак не разойдется, медленно машины идут по лужам, пешеходы скинули туфли, кто-то идет босиком – и смеется! – кажется, это мы, посмотри на этих прохожих, что, если время порвалось и из него, как из мешка, набитого подарками, вывалились бы другие мы – более счастливые, более живые, что ли, и ты не боялся бы снять свои кеды – по цвету застарелого поло, в которое вцепился и носил, как будто дал обет нестяжательства, и мы заглядываем в окна странноприимного дома, смотрим на монахинь, приникших к стеклу, и ты высовываешь язык – и лужи взрываются, и мы хлюпаем по ним, и где гром, и где наш смех – не разобрать, но ты никогда не решишься на это, ты будто мелом обведен, и жизнь твоя не пресная, нет, а какая-то бесчеловечная, ты знаешь тверже, что ты в ней не сделаешь, чем то, что сделаешь, поэтому она пре-вращается в противоположность жизни – не смерть, нет, а что-то сестринское – и однажды кто-то с улицы попросился к нам в гости, тонкий, располагающий к себе голос: «Здравствуйте! А можно к вам зайти?» – и ты говоришь: «Конечно», – и я смотрю на тебя, ушам своим не верю, и на пороге показалась Лиза, отметилась татуировками на икрах, прической горшком, худосочной порочностью, еврейской олифой глаз, сказала, что занимается стрит-артом, я съел ее взглядом, потому как меся-цем прежде в субботнюю ночь неизвестные обезобразили наш переулок – и меня трясло, и я задыхался от ненависти, и если бы хоть кто-нибудь из них мне попался, я бы стал убийцей – ненароком, представляется хруст, и что-то тонкое опадает, смягчается, и ты топчешь получившийся труп, бьешь его в живот, но это не приносит тебе удовлетворения, потому что это сродни битью пустого мешка, и если бы только я поймал хоть одного из них: обезображенная каракулями дверь подъезда, простенки, дворницкая, пощажена колокольня и святой барашковый Николай в нише, не пощажена растяжка на доме в соседнем переулке, представлявшая идеальный прообраз дома, даже водосточные трубы затронуты каракулями – и вот перед нами теперь сидит Лиза и говорит, что они с ребятами рисуют и приносят добро людям, и мне тоскливо от этих слов, а ей тоскливо жить в своей Туле, ночевать здесь по знакомым, и она благодарна поднесенному чаю, заваренному в сите в виде клубники – нашем гостевом, она осторожно дует на гладь и спрашивает: «А чем вы занимаетесь?» – и я говорю про себя что-то, так что меня вроде и нет, и ты говоришь про себя, а затем про наш дом, что здесь когда-то была арка – снова и снова я слышу это, – и после революции этот подъезд решено было заложить кирпичами – плотью обрастает слово «уплотнение», я смотрю на ее мышиные повадки, глаз не могу отвести от девятнадцатилетних худых ног – и вожделение, и страх, и ожесточенность к ней и к себе сплетаются воедино, и ты говоришь ей, что, когда открыто окно, мы всегда дома, и при желании когда-нибудь Лиза может здесь переночевать, но кто-то ждет ее на улице, и, прощаясь, с порога она обнимает тебя, затем меня – я чувствую запах пота, исходящий от ее заправленной в комбинезон футболки, – это ужасает меня и вместе с тем притягивает – и невольно думаешь: сколько же у нее уже было? – она нацепляет на голову безразмерную кепку и говорит «до встречи», конечно же, она никогда больше не заглянет к нам, а на следующий день, по пути к воде, то есть к лавке, где все покупали вино и пиво и лишь я – непременно по две девятилитровых бутыли воды, так что под конец хитрый азербайджанец – держатель лавки – смекнул, как заставить меня приходить чаще, и выставлял в торговый зал лишь одну бутыль воды, и приходилось покупать в довесок еще шестилитровую, по пути к воде я увидел на углу соседнего дома граффити в виде глубоководной рыбы, и оно мне неожиданно понравилось: рыба со светильником перед разинутой пастью, тонко обведенная по контуру, я улыбнулся ей и кивнул смотрителю церкви, который по вечерам запирал огромные железные двери с желтыми крестами на створках, а внутри в правом приделе терпел крушение корабль святого Николая – иначе быть и не могло, потому что суда с такими холщовыми и квелыми парусами не плавают, и вот спасенный еще не-епископ воздевает руке горé и воскрешает утонувшего моряка, чудом очутившегося на палубе, – пенится и брызжет, еще чуть-чуть, и Речка выйдет из своей трубы и затопит наш дом – и ничего не останется, ни этой церкви, ни Яса, ни нас с тобой, нас вынесет по Солянке в Яузу, и там мы окончим пределы жизни, но, воскрешенные, чудом оказавшиеся на Котельнической набережной перед высоткой, мы вдруг откроем глаза, лежа возьмемся за руки, и я скажу: «Неужели ты не умерла?» – ты замотаешь головой и скажешь твердо: «Умерла. Точно умерла», – но как же? и перед нами будет новая река сносить в Яузу животных и людей – и все они, подобно нам, станут воскресать парами – и невидимый старец в крестовых своих одеждах будет летать над ними в силах – он так похож на моего дедушку, если бы только он не пил, все было бы хорошо, но так никогда не бывает, – а слева икона Богоматери – Одигитрия, увешанная дарственными грузными крестами, цепями, на которых золотились обручальные кольца, и большая часть ее была взята в оклад, и я вспомнил вдруг, как год назад был в доме причта при этой церкви на огласительной беседе и как миссионер говорил внушительно, что Россия потому такая огромная, что в ней есть православие, а меня так и подмывало спросить: «Выходит, Канада – вторая по намоленности страна?» – а потом, обескуражив его: «А как же Советский Союз, ведь земли у него было на треть больше?» – нашу беседу он начал не с толкования Книги Бытия, а без обиняков, переминая на пальцах огромные, как Россия, костяшки, сказал: «Ты умрешь, имярек, ты не осознаешь этого, но ты умрешь», – и я понял, что я действительно умру, но потом, воспользовавшись правдой, он начал рассказывать про площадь страны, про то, что жена должна быть послушна мужу своему, поставил искушение с головы на ноги и, прощаясь, спросил, в браке ли я живу с тобой или в сожительстве, – я, конечно же, не стал ему врать, хотя он не был даже священником, и, услышав ответ, он покачал головой и сказал: «Быстрее решайся», – а потом добавил, что здесь у них много незамужних молодых христианок, и меня покоробило это сводническое предложение, как будто он мне предлагал наседок или скаковых лошадей, и в следующую неделю он рассказывал о доме Павлова и говорил, что тот Павлов уверовал, пока он усердно набирал справку с храмовой печатью одним пальцем, но все-таки допустил опечатку в названии своей церкви, и символ веры с ударениями не помог, и крепко-накрепко запомните, что в церковно-славянском нет буквы «ё» – во единую, апостольскую и – забыл – соборную – церковь, и – любопытства ради – я спросил про «глаголавшаго пророки» – не значит ли это глаголящего пророчества? хотя знал, что нет, просто неприлично было понимать всё с первого раза – и, надев очки без дужек, внимательно, так читают Псалтирь, он писал, что я прошел все огласительные беседы и готов стать восприемником, хотя на третью беседу я так и не пришел – из-за Павлова, потому что он соврал про него, вернее, говорил про другого Павлова – как собак, – и тот Павлов вовсе не уверовал, но к нему приросла, как гниль, легенда, и, выйдя, я открыл сотовый и заглянул в него, чтобы узнать, не ездил ли он мне по ушам, как тогда с площадью России? и я не пошел в третий раз – и не жалею, но как же быть с правотой о смерти? потому что я действительно умру, и умру так, что никакой Николай меня не воскресит, даже если будет пролетать со своего корабля мимо – хоть на метле, хоть на чем, – и время, вочеловечившееся в тебе, я пью это время и не знаю, сколько мне осталось, и чувство омерзения к его замашкам, уважение к правоте и нежелание стать ведомым душит горло моей вере, и я помню, как смотрел на его плешь, пока он набирал справку, и думал: «Любопытно, а молился ли он когда-нибудь Богу, чтобы тот остановил выпадение волос?» И если в забывчивости действительно молился, то не завершал ли молитву эту словами: «Это мирское, пусть будет не по моей воле, но по Твоей», – произнеся громко последнее слово, тогда как предыдущие произносил про себя, – и Павлов, перестреляв сотню немцев, шел по развалинам за домом, который он оборонял, и вдруг посреди пепла и пыли нашел Евангелие, раскрыл его и уверовал, так случилось обращение человека в верующего – аминь – святую, соборную и апостольскую – церковь эту я не любила, в ней поселился какой-то казенный дух, женщина-смотрительница сидела в церковной лавке, как за прилавком, зыркала по сторонам и возьми и скажи: «Девушка, возьмите свечу по сто. В том благословление», – и я подумала: как так может быть? и кто меня благословляет на эти свечи, как тогда в Риме, в бездушном теле церкви с лампами вместо свеч – наш медовый месяц – как будто прикасаешься к трупу: не греет, – а здесь греет, но этот норов – да, это твое слово, – какая-то рыночная спесь, как будто ад вообще существует, как будто они действительно хотят бессмертия, но на что оно им? что может быть скучнее бессмертия праведников? какое это издевательство над миром, глумление соков – выходят хорами и начинают славить бога, и это ведь невозможно слушать, потому как в мире нет ничего таинственнее разнообразия, сочетания верха и низа, умно-смешного и до глупости серьезного, двухконфорочной керамической плиты, красных кастрюль, у большой вечно отваливается левая ручка, хотя, если ее повернуть, она станет правой, клей-момент не поможет, надо просто купить другую кастрюлю – и сковороду, которая мне надоела, которую я отдам тебе по воскресении. На подвесной кухонной полке, обращенной к прихожей, я обустроила небольшую комнату высотой сантиметров десять, в ней расположился сухоцвет в вазке, небольшая картина на как бы стене, изображающая застывшую во льде Неву, и кресло из обожженной глины, которое я сделала своими руками когда-то давно в художественной школе, и этот уют, пускай незаметный, мне дорог сам по себе, ты возвращаешься откуда-нибудь, обращаешь глаза в свое жилье и сразу видишь его маленькое повторение – своего рода фрактал, – там идет своя жизнь, хозяйка в отъезде, по врачебным делам она поехала в Финляндию – и осталось пустующее кресло, вид на замерзшую реку, ее любимая пальма с отлетающими листками и огромная ванна с конфетами размером с нее – протяни руку – там леденцы и шведская лакрица, должно быть, они уже испортились, но это не важно, важнее то, что ты не умел ценить этот уют, вместо постели – лежак, вместо дивана – бокодавильня, вместо стула – седальня, вместо дома – что у тебя было вместо дома? – не потерялся ли ты, не оплыл ли? – купите свечку по сто, и будет вам благословение, как будто его можно купить, а по воскресеньям в церковь ходили курсанты, и даже на ворота, закрывавшие от нас внутренний двор, были нанесены ведомственные кресты Минобороны, – и прохожие размашисто крестились – и от колокольни шел перегуд – скоп церквей – сорока сороков, и в арке трещало, и казалось, что мы живем в колокольном звоне, каждое наше движение – это перелив, вот малиновый, вот басовитый, и, открывая глаза, все втроем, Ясик тоже потягивался-озирался, мы улыбались друг другу, как будто тем самым показывали, что мы можем улыбаться этому раннему пробуждению, тогда как у иных давно бы разорвало тыквенные головы, – и ты шла на кухню, надев свои шерстяные штаны, на ляжке которых дыбился единорог, а под ним надпись nothing is impossible, готовила овсяную кашу, заправляла ее инжирным вареньем – для меня, малиновым – для себя, или делала творожники, добавляя в творог семена льна и обжаривая его до корочки, открывала ноутбук, выпивала сваренный в турке кофе – иногда, закипая, он проливался из нее, и днями на конфорках оставались круги, пока ты их не стирала средством, съедала сырок-суфле, выпивала баночку йогурта и принималась за работу, в десять часов кормила Яса влажным кормом, сухой – всегда у него был в наличии, и только когда ты приносила мне в постель творожники или овсяную кашу, колокольный звон замолкал, и мне казалось, что он становился светом, разлитым вокруг, и ты, этот золотой воздух, отливающий синевой кот, лижущий лапу на подоконнике, – все это было наполнено каким-то смыслом, который я не хотел разгадывать, оно было просто и значительно, лучше отказаться от допытываний, потому что иначе можно нарушить полноту жизни и остаться ни с чем: с пыльным книгами, с сохранившимися пометками, с выписанными на тыльной стороне обложки страницами, на которых есть понравившиеся выражения или непонятые слова, захочешь их посмотреть снова и поймешь, что эти слова тебе давно знакомы, и как ты мог быть собой и считать себя умным человеком тогда, не зная этих слов? и ведь знание иногда глупее незнания, потому как дает ложную надежду на ум, и ты думаешь, зачем вообще эти ветхие книги, раз ее нет с тобой, – не одной-единственной и, возможно даже, неверной, а просто ее – местоимения, за которым скрывается целый мир, – и это слово, которое ты узнал многим прежде, чем слова, подчеркнутые в книгах, вмещает для тебя всю полноту жизни – другие слова становятся не нужны, язык сжимается до десятка слов, и им можно сказать то же, что самыми сложными словами: я тебя никогда не, и если ты, я не, и мы – все мы – и нам, и перед нами, и ничего не, люблю, тебя, себя, меня, никогда не ты, я не-они, все мы всех перед нами – всё, тебя люблю, и ты, и я – и мы – без всяких связок, и с кухни доносится свербение кофемолки, ты мелешь кофейные зерна, а еще не так давно ты за обыкновение взяла разгрызать с утра какао-бобы вместо конфет, а вечером делать десерт из кокосового масла и семян чиа и заправлять его ягодами годжи с кленовым сиропом – вкус отменный, но какой-то пустой, его слишком много даже в одной ложке, и, прикасаясь к кирпичной стене, я смотрю на тряпичного зайца, свешивающегося с деревянного ящика, за алюминиевый крепеж прицеплены крючки, на нем два кухонных полотенца, когда сверлом я погружался внутрь стены, из получившихся дырок валила красная пыль, и как будто засушенная, толченая кровь оседала на выступы белых кирпичей, и подвешенные на саморез с дюбелем часы с арабскими цифрами, что спешили на десять минут, и полу-дюжина колб с пряностями, привезенными из Тбилиси и Тель-Авива, но я пользовался другими, с полки, прилегающей к сушильнице: там был и в бамбуковом туесе хмели-сунели, которым я посыпал курицу на сковороде, но сперва клал поверх нарезанные на проуны куски сыра, и красный перец, которым я брезговал, и молотый черный, которым ты перчила суп, получавшийся всегда водянистым, но я все равно хвалил его – не чтобы тебе сделать приятное, не потому что был лицемерен, а я действительно был, а потому что таково было твое видение всякого супа: любую наваристость ты в нем отвергала, если в нем содержалось мясо, то исключительно филейное, и таких мелко и дотошно нарезанных ломтиков картошки я ни у кого не ел, так что казалось: и картошки мало в этом супе, и ты никогда не солила его, только перчила сверх всякой меры, и пароварка изымала из себя пар – пара поддонов, но мы почти всегда использовали нижний – и то, чтобы варить в нем рис, и западающая кнопка включения, полчаса – для золотистого, двадцать минут – для кубанского, в нижнем отделении – вода, в ней слишком много железа – скоро еще? – ты подходила ко мне сзади, обвивала руками и спрашивала, глядя на часы, идущие вперед, – скоро еще? – без римских цифр, арабская их округлость располагала к неточности, тогда как с римскими столбами-числами попробуй забалуй – скоро еще? – и шипели куски мертвой курицы, – любопытно, сколько месяцев назад она умерла? – ты так и не стала вегетарианкой – и не надо, говорю я; есть животные, которых за глупость ненаказуемо есть, – курицы, индюки, прочая птичь; коров – нежелательно; свиньи – вообще наши братья, – глупый! ты все шутишь! – да нет! убивать глупость приятно – не пригорело, нет, сыр становился коростой, пыжился, растекался, пузырился, соединял намертво куриные куски, на оливковом масле – у нас даже масла для жарки были разные, точно ли мы жили вместе? – точно ли ты была моей жизнью? – и замолкала, и отодвигалась к стене сковорода с закрытой крышкой, я доставал из холодильника гранатовый и охотничий соусы, ставил на столешницу, смахивал в глубокую тарелку густо порезанные листки салата, куски огурца, перца и помидоров вместе с ошметками сыра – бальзамический уксус? – нет, без заправки, – и сперва я накладывал тебе рис в красную широкую тарелку, потом – курицу с застывшей сырной коркой – вилкой, никогда не признавал лопатки, было в этом что-то холостяцкое: салат отдельно и сбоку от риса, соусы – с собой, ты брала блюдо с благодарностью, сложив руки перед собой, мелко кивала и говорила: «Скорее! Сейчас начнется!» – и с застывшего экрана, как только я возвращался на диван со своей тарелкой, лилась выжатая из тюбика краска, и кто-то говорил одними губами, подведенными помадой, во тьме, так что казалось, за губами нет лица – ни тела – вообще ничего нет, и кто-то говорил, что сейчас расскажет историю о том, чего не было и нет, историю, в которую невозможно поверить, вы готовы услышать то, что невозможно услышать – ушами, что перестали быть ушами, как только в них попал первый звук, итак: был один, была вторая, он любил, она не знала, он убил, она всплакнула и сказала – хватит быть, и он исчез, и никто не знал, куда – он отправился, друзья! – мельтешит, здесь холодно, от стены до стены можно дотянуться рукой, но это неправда, пространство сжалось, вот и кажется всякое, впустите меня! слышите! я ни в чем не виноват! что я ей такого сделал! – молчание красных губ – и снова крик – и снова молчание, и только после третьего крика красные губы начинают улыбаться – тебе нравится курица? – лучшая! просто лучшая в мире, спасибо – целует жирными губами щеку, заросшую щетиной, в окне стоит розовое, как от торфяного смога, солнце – кивает, зовет меня, закидывает вопросами: а какого цвета была ваша входная дверь? а дверь в подъезд? а трубы были хромированные? а нагреватель в доме имелся, а холодильник превосходил ее по росту? ты точно помнишь, ничего не забывается? а сколько времени прошло с вашего расставания? Не помнишь? Помню громких людей на пятничных улицах, белой ночью я выглянул в окно – и посередине дороги шла троица: двое мужчин, один из которых держал гитару как автомат, и что-то наигрывал, второй ему подпевал, и женщина в тряпичной юбке и косухе, и я по-думал: конечно, они не живут здесь и вряд ли здесь будут в следующую пятницу – вот их мгновение запечатления – эти три фигуры бардовского пошиба перед колокольней, побитые жизнью, наверняка хмельные, что-то же это должно значить, раз я не спал, выглянул в тошно-белый рассвет, который и не рассвет был вовсе, а так – доенье ночи без конца и милости, пахтаешь звезды – и получается бессолнечный день – и три человека лет на двадцать старше меня, вот они умрут раньше, и почему только ненароком подсчитываешь: э-э-э-э, да он постарше меня лет на десять – славно! – как будто тебе доставляет удовольствие, что он умрет раньше тебя или что-то не испытал, или он разочарован, как эта троица – отец и сын, но прежде всё от отца, – запомни, имярек, случается так, что, по неразумию своему, некоторые говорят, что они нам братья, но какие же они братья, раз важнейших наших дог-матов не разумеют? – и, входя в костел, чувствуешь необязательность осенять себя крестным знамением, помачивать кончики пальцев в чаше со святой водой, становиться на колено, чувствуешь себя как за пазухой бога, и в этом чувстве есть что-то богоборческое, как будто то, что они католики, а вокруг тебя их храм, делает необязательным соблюдение общих заветов и заповедей, разошлось-раскололось время, помнишь, как мы однажды попали на мессу в Москве, стояли, оглушенные, прислушивались ко французскому кваканью, вглядывались в лица крестящихся и удивлялись: неужели здесь, в сотне метров от Лубянки может быть что-то подобное? – и Христос надрывался крестом на беленой стене, и орган раскрывался, как почка, булькал, прорывался внутри – и вот – в ушах уже листья от органа – а вокруг весна-весна, и стоит взмолиться, как листья опадут и из ушей выйдет слух, но только священник в белых одеяниях что-то объявил, все присутствующие вдруг опустились на колени, а мы, уличенные в нежелании преклоняться, выбежали стремглав из церкви, как будто застигнутые членами тайного общества на церемонии, на которой не должны были находиться, – застигнутые, но милостиво отпущенные безо всяких для нас последствий.

Знаешь что? всё дело в том, что тебе ни до кого не было дела, ты жил кожей, но не костями, и ни во что по-настоящему не верил: совершил ли ты хоть раз глупость только затем, что хотел ее совершить? было ли в тебе хоть что-то, что отделяло тебя от рядового, за исключением твоего собственного ума? и то была ли в нем твоя заслуга, а не твоей матери, с которой ты созванивался каждый день по дороге с работы, не твоего отца, которому ты звонил только в день рождения, на Новый год, а еще на 23 Февраля, и рассказывал мне, как тот служил в Афганистане, сначала глицерином откармливал крыс на складе в Кандагаре, а затем – на воздухе – с друзьями подбрасывал их и расстреливал из АК-47, крысы взрывались, а ребята смеялись, и, рассказывая это, ты не осуждал отца, а завидовал ему, как будто тебе было жаль, что на твою долю не выпало войны и ты толком ничего не знал, кроме своих книг и вещей нашего дома, которые наверняка перечислял, отходя ко сну, и трат, которые по вечерам набивал в свой ноутбук, согнувшись, в пятьдесят лет ты будешь мучиться от болей в спине, и твой диагноз пел: ско-о-олио-о-оз – и ты был нравственным горбуном, не потому что я вдруг поняла, что между нами ничего не может быть, и семья – семеро по лавкам, что твой кисель, – не удалась через год после того, как получилась, как я могу любить макароны без песто, как я могу любить мел без голоса первой учительницы, как я могу любить человека, который в полной мере-то и не был человеком и сидел подле меня, я – на крутящемся кресле, отвоеванном у Яса, конечно, мы купили его на распродаже, как ты любил все подсчитывать, но любовь не просчитаешь, а измену – тем более, ты на диване, подстилка сбилась, в нише за тобой стояли красный олень, пластмассово-полая его спина была полна четвертин розовой бумаги, алюминиевая, крашенная в красный метка-головастик с вырезанной, сплошной надписью: I am here, – и подставка для кружек в виде уменьшенной пластинки, а у самой стены черные король и королева, ты говорил в начале нашей учебы, что научишь играть, но так и не научил, бывало, к тебе приезжали друзья, и ты доставал огромную доску из-под коробок с обувью, с той полки в спальне, где были утюг и уложенные в ящик с выпирающей крышкой инструменты: дрель, перфоратор, пила, молоток, саморезы, гвозди, дюбели, метры с ломаной основой, сверла, гнутые отвертки с набором крестовин-наконечников, – доставал и непременно проверял заначку евро в порванном конверте, подсчитывал как бы между делом, но я знала: ты боишься, что тебя ограбит Яс, я, твои друзья, сантехник, поэт, квартирная проповедница, соседка из колодочной квартиры в доме напротив, соседка за стеной – громкая, как десять соседок, особенно по субботним утрам, ты боялся, что евро, конечно, пятисотенные – сиреневые – выпадут из конверта, забьются в щель, к ним продерется помоечная крыса, ты всего боялся, ты был мнителен до мозга костей, ты даже к Коляске не подходил, потому что боялся подцепить от него бешенство, а потом, когда он едва царапнул тебя, смотрел записи с умирающими от бешенства и не мог поверить своим глазам: как человек метался на койке, когда к его пересохшим губам подносили стакан воды, или внезапно открывали шторы – его била крупная дрожь, и он кричал: «Прекратите!» – и голос за кадром говорил, что больной умер через несколько дней после появления признаков свето– и водобоязни, укушенный енотом на даче, но ты-то не умрешь от бешенства, – и фигуры, которые ты осторожно трогал: легионеров, всадников, дорических колонн, двух огромных центурионов, императора и его замотанной в мухианский хитон супруги, – вяло скользили по доске, ты тер беспрестанно кольцо на безымянном – хотя отчего безымянном? – именном! – и имя его было моим – пальце и говорил, что «тронул – ходи», и, одерживая победу, по мне – случайно, что ты вообще видел дальше следующего хода? – или мнительность является производной от излишней рассудочности? и человек заставляет прорабатывать рассудок самые невероятные ходы и стечения обстоятельств лишь затем, чтобы тот не стоял порожним, – ты целовал меня, как бабушку, спрашивал: «Что на обед?» – и над тобой горело шаманское солнце-подсвечник, прищепленные за свешивавшиеся сверху шнурки, шелестели списки книг, которые должен прочитать настоящий писатель, но ни я, ни тем более ты не прочтут целиком этот бесконечный список, как будто нужно знать всех мертвых в лицо, как будто знание предполагает уверенность в том, что ты делаешь что-то стоящее, но на самом деле уверенности нет ни в чем, и те четыре рассказа, которые я написала в последние два года, ты хвалил без удержу, как будто что-то понимал в том, как складывать слова, а не мысли, как будто ты имел вкус – какой-то имел, но я устала от своих упреков, неудовлетворенности тобой и нашей жизнью, отключи, пожалуйста! – воду, не разбрызгивай ее у раковины, а когда разбрызгал – будь добр! – вот тебе тряпка – протри насухо! – я не кричу на тебя, просто я пытаюсь найти изъян, когда повстречала тебя первый раз и подумала: он будет моим, ты оборачивался ко мне с передней парты, преподаватель говорил об акционистах, и я по-думала, что мы тоже могли бы, как Абрамович и Улай, дышать одним воздухом, но ты не смог, хотя, погибая, наверняка бы отдал мне воздух из своего баллона целиком, а теперь – протирай, и душевая, которую ты разрушил и так и не купил новую, и лампочки – хоть можно поменять лампочки в светильниках? и половицы! мне вызвать человека, чтобы он за тебя всё сделал? человека, которым ты так и не смог быть? когда я высказываю тебе это, я кажусь себе истеричкой, но на самом деле я лишь говорю тебе: меняй что-нибудь, меняй в наших отношениях, потому что они похожи на корзину с грязным бельем: они полны хорошими вещами, но какой в них толк, раз они запачканы? раз время отступило от нас? и убери, пожалуйста, пароварку с глаз моих долой – это ведь тоже мещанство, избегать мещанства во всем, намеренно, наотмашь, насовсем, и ты боялась быть такой, как все, боялась, что однажды в сорок лет, взглянув на себя в зеркало, ты поймешь, что ничем не отличаешься от них – от соседей, у которых за стеной говорил телевизор, которые запасались рисоварками, пароварками, хлебопечками, сушилками, йогуртницами и чудо-печами, как будто завтра был календарный день гнева и они должны были со всем своим добром, как с костями, сперва умереть, а затем восстановиться из праха, и, обвешанные тюками, они предстали бы пред Господом, и Он задал бы им всего один вопрос: «Вы – то, что вы есть, или то, что имеете?» Как отделить одно от другого? Образ нашего дома есть во мне – или я его имею, подобно вещам, которые были у нас? – беспроводного пылесоса, стоявшего между душевой кабиной и стиральной машиной, весами, спрятанными под этажеркой, на которые ты ставила разорванные упаковки с тремя мотками туалетной бумаги, – и отчего застывшесть бытия выше, чем изменчивость обладания, бытие не сковырнуть ничем, как ногтем не поддеть решетчатую заглушку над сливным отверстием – и тебя уже нет рядом со мной, а я все равно по старой памяти протираю оранжевой тряпкой дерево вокруг раковины, не трогаю малиновое варенье, никого не привожу в дом, и, когда заглушка все-таки поддается, вспоминаю, как мы стояли в ванной перед замызганным зеркалом, прибираться чаще двух раз в месяц не выходило, ты обнимала меня левой рукой и, вытянув твою правую, зажав ее под мышкой, сгорбившись, я подстригал тебе ногти, и Яс с остервенением, как будто мы его не кормили, накидывался на отлетающие полулуния, а иногда дремал в раковине, и, когда ногти попадали ему на бок, нервически дергал ляжкой, рвался челюстью к ноге, но спросонья останавливался и дремотно-зло смотрел на нас, и я спрашивал тебя, кто подстрижет тебе ногти, когда меня не будет рядом? – ты пожимала плечами, говорила, что всегда находился кто-нибудь, кто заботился о тебе, даже тогда, когда ты сидела на одном рисе, а я думал: что, если для тебя я останусь тем человеком, которому ты позволяла дольше всех подстригать себе ногти и ребенок которого… был слишком слаб духом, когда ты смотрел на меня в тот день за рафом внутри стеклянного горба Цветного бульвара, и от нас, как чешуйницы в туалете, разбегались улицы, и я повела тебя в свой двор на Сретенке: глухая стена без окон, желтый цвет под изгвазданный классицизм, скрипучие качели на детской площадке и ведущая в никуда лестница, обрывающаяся в стене третьего этажа, на нее можно было забраться, наверху стоял табурет о трех ногах, с дырявой зеленой сидушкой, пепельница, вырезанная из дна пластмассовой бутылки, которые потом я давала тебе сминать, и ты с такой неохотой это делал – и доставала из мусорного ведра коробки из-под пирожных и говорила: зачем? неужели ты хочешь уничтожить океан? дельфинов в нем? немигающе, не силясь понять меня, хотя это было в твоих силах, ты смотрел на меня и потом хлопал глазами, как бражник, залетевший в вечернюю комнату, – тяжелыми, матовыми крыльями, – и оттуда открывался вид на полусотню домов, уходящих к Тверской, и я говорила: разве это не красиво? отсюда кажется, что Москву не поймать в руки, сколько бы у тебя их ни было, и будь ты многоруким Шивой, – ты усмехался и говорил: Авалокитешварой – я переспрашивала: овало?.. образными были твои ногти, мне все нравилось в тебе, каждый заусенец на приногтевой пухлости, твои полные колени – ты стеснялась их, но зря – такого тела не было ни у кого из женщин, что я знал, сколько ты была ростом – 164 сантиметра – что это вообще значит? – прибавь столетия, и будут годы! – славные годы, во всякие века, что в девятнадцатом, что в двадцатом, во все, кроме шестнадцатого, – и теперь, когда тебя нет со мной в этой тьме, я могу признаться: твоя грудь напоминала мне грудь матери, думай обо мне что хочешь, 39-й размер ноги, предпочтение отдавалось кедам, пробор посередине, волосы – пакля и смоль, лоб изборожден, что Марс, ты начала колоть его в двадцать пять, глаза зеленисто-карие, у крыльев носа сеть излившихся капилляров, и, смотря вниз на дома, я думал, что никогда не стану причастным Москве в полной мере, она не примет меня, и мой дом равно не отвергнет меня полностью, и пустота Москвы – в сущности, это самый пустой город на свете, если ты знаешь улицы, по которым нужно ходить, станет явственной в тот день, когда я пойму, что ты, Москва, наш неродившийся ребенок… но он обязательно будет, чего бы это нам ни стоило, мы все преодолеем, вечность колотится, дворник-киргиз, нежно обнимая метлу, смотрит на нас из внутренностей подсобки и, наконец, закуривает, в надвигающихся сумерках огонь сигареты отвоевывает прежде пустое пространство, никаких пассий больше нет, они мне не нужны, все просто, все, что было прежде, эскиз к жизни, – так я думал пять лет назад, и рука твоя в моей ладони такая родная, кажется, что и пот у нас общий, уже то-гда – в первый день – ты не стеснялась его, просто брала мою руку и вытирала о полы пальто, и листья шуршали, и дымок от самокрутки не застилал дома, восстающие, как мертвецы из могилы города, и идущие мимо бытований, прежних мест, к Кремлю, как будто с манифестацией, с безмолвным прошением, и что тебе раздвижение домов, что тебе трещины на асфальте, которых не было и нет, плитка перекладывалась каждый год, и у основания стены Белого города на пересечении Покровки с бульваром стали в том году собираться школьники и прозвали это место Ямой, так мы и жили неподалеку от Горки, Ямы и Лужи – Чистопрудного пруда – и дворник вышел из подсобки и стал шкрябать любовно асфальт, как будто это было тело его любимой, оставленной за три с половиной тысячи километров отсюда, и ты сказала: мне жаль этих людей, – мне тоже, – ответил я, – а знаешь, я хотела бы взять этого дворника и перенести в рассказ, не только его, но и тебя! – меня? – я буду смотреться там некстати – почему? – кто поверит в то, что человек, уставший от своей жизни, решил вдруг поменять ее и пришел на курсы по современному искусству только потому, что ненавидел его, а потом в первую же лекцию повстречал девушку, которая повела его в свой любимый двор на Сретенке, и, забравшись на недействующую пожарную лестницу, они вдвоем смотрят на осенний город и говорят о том, как один из них отказывается, чтобы его с потрохами переписали в рассказ, – боишься, значит? – боюсь, боюсь, что меня не станет, а черты, перенесенные тобой, будут жить не вечно, конечно, но одно-два поколения, не обесценивает ли это мою жизнь, раз я не могу ее описать так, чтобы она жила в глазах других? – и рвало, и бесилось, и пенилось, и по всему дому были раскиданы игрушки кота: мышь красная с порванным ухом, мышь черная бесхвостая, мышь серая бесхвостая с вырванным бисером носа, мышь серая новая, мышь серая просто бесхвостая, дразнилка в виде мехового осьминога на палке, перо на пластмассовом стеке, мышь черно-белая в пылевом шаре под шкафом напротив двери в ванную, в нем шестнадцать секций, и почти все они заставлены твоею обувью, лишь одна освобождена, в ней и любил проводить время Яс, третья от пола, так мы и прозвали ее жилой ячейкой для кота – жилой марсельской единицей – и, теряя его из виду, мы звали его что есть сил, но почти всегда он оказывался в этой ячейке и удивленно таращил на нас глаза, полностью он в нее не входил, изредка лежал в ней для застолбления пространства, и перед ним покоилась замученная насмерть мышь, сделанная из кожзаменителя, искусственного меха и клея, и, когда я чистил ламинат пылесосом, я ворошил эти игрушки и складывал их на твое кресло, а он лениво, но без оглядки бежал в спальню, таился среди коробок с обувью и без обуви под кроватью, средняя стойка которой давно была надломлена, и по-хорошему я был должен что-то делать, но я не делал, потому что после того, что стало с нашим сыном – ты опять о нем? ты разрушитель по природе своей – но я ведь старался – ради себя? все это куплено разве на твои деньги? с чего ты вообще взял? а даже если и обеспечиваешь? велика заслуга – кота? – не дури меня, и если ты еще раз вспомнишь о сыне, то я тебе, я тебе въебу… и мы стояли над озером в лесу, который нашли случайно в Подмосковье, взглянув через спутник на землю, ты ткнула пальцем в экран и сказала: грибы будут вот здесь, я чувствую; я согласился, и мы поехали на электричке сюда, миновали поле, я тебе рассказывал, что в пяти верстах отсюда почти четыреста пятьдесят лет назад столкнулись два войска – крымско-татарское и русское, наверняка их воины лежат глубоко в земле – скелеты, если не прах, – и мы шли через поле, трещавшее кузнечиками, ковыль задиристо кивал нам, над баней у опушки леса чадно выходил пар, как будто баня была застывший паровоз, за околицей домов и плетнями – неспелая вишня, рябь малины, двуногое человеческое создание, потерявшее голову в грядках, но нам нужно было дальше за ЛЭП, и фигура долговязой девочки на велосипеде, как будто и ее составляли такие же тонкие трубы, что раму велосипеда, застывшие в воздухе спицы, быстрые в своей обездвиженности, и пыль, стелющаяся за ней, – и вот, пройдя разбитые дороги, набрав в душные пакеты лисичек-переростков, мы стоим у озера и видим, как в нем захлебываются тысячи и тысячи выброшенных из окрестных муравейников самок с крыльями, хочется войти в воду, оно небольшое – двести на триста – в сущности, пруд, или наслать бурю на это торфяное озеро, вода в нем ржаво-чайная, наверняка чуть кислая на вкус, чтобы прекратить их мучения, потому что и мы – эти муравьиные самки, нам не выпадет основать собственный муравейник, и мы будем лежать на глади лесного озера, мелко захлебываться и думать только о том, чтобы быстрее умереть – и вечность – нет никакой вечности! нет ничего, ни в нас, ни между нами, – ты сжимала мне руку и говорила, и я вспомнил, как в электричке какой-то несчастный человек, годившийся тебе в отцы, пел, действительно плохо, и ты не выдержала «набора чудо-ножниц», открыток, глиняных фигурок, разносимых немыми, книг по истории России, пластырей, мороженого-эскимо за пятьдесят, стаканчика за тридцать пять – и сорвалась с места, и толкнула его плечом, и сказала, что спустишь его с поезда, я сорвался тебе вслед, в тамбуре другого вагона настиг тебя и стал отчитывать – и понял, что я виноват в том, что ты видишь такую жизнь, а ты понимала, что виновата перед ним, не столько оскорбив его, но не сдержавшись, и удар плечом, и следующая остановка – Чехов, и отяжеляющие руку лисички, и ты показала на кровавое пятно между ног и прошептала: «Кажется, всё», – и я поехал с тобой на такси – как же иначе, ты сама говорила, что машина нам ни к чему, – и предложила: может быть, поплаваем в озере из твоей крови? и, омывшись, они восстанут, может быть, и у них есть свои святые – Флор и Лавр, – и ты плакала, глядя на меня, ревела, тебя била дрожь, а я успокаивал тебя, и за окном замедлялся лес, и говорил: тише-тише, кот на крыше, я буду твоим котом, всегда, не беспокойся, нас ждут лисички и лесное озеро, все это нас ждет – и все это стоит того, чтобы перетерпеть вторжение жизни, которой мы не живем, в наш мир-мирок, прыг-скок, и как будет радоваться Яс, когда мы принесем ему лисички, их не трогает ни червь, ни слизняк, они довлеют себе, они, в сущности, космос, растущий из земли, тише-тише, и ты все равно рыдала – и двери, пыхнув, распахнулись, никто не вошел в вагон, зато перед нами открылась дверь между вагонами, и показался другой мужчина с лицом-тряпкой и гитарой в руках, и ты спросила: почему они живут такой жизнью? – и я подумал: может быть, нам не по пути, раз ты такая ранимая? раз я не могу тебе объяснить суть этой жизни, да что там суть, защитить от вторжения обыкновенного поющего без слуха и без надежды на что-то лучшее? эти грубые подмосковные лица – овощи на бычьих шеях, вот мистер свёкл, а вот госпожа морковка, и ты смеялась – и мне было стыдно, что я осмеиваю этих ни в чем не повинных людей перед тобой, за оконными разводами спешно прошла березовая роща, свисали и вновь взмывали провода, пролетали полустанки с названиями вроде Малиновка, Смородинное, Колхозное, наверное, нам не стоило покидать Москву, и я обнял тебя и повел в другой вагон, там было меньше людей, почти все поголовно в наушниках, окна с распахнутыми фрамугами, я вложил тебе планшет в руку и сказал: читай, ты смахнула, взглянула на меня благодарно красными глазами, я спросил: хочешь пить? – ты кивнула, я протянул тебе желтый термос с откручивающейся крышкой – мята и черный чай – руки у тебя тряслись, я взял из них термос, отвинтил крышку, на-клонил и с паром, с журчанием вылил в нее чай, протянул тебе, ты взяла ее обеими руками, планшет на коленях, робко кивнула, и я спросил, кого ты сейчас читаешь? – ты ответила, что поэта Георгия Г., которого мы слушали в доме Брюсова этой зимой – что же, нравится? – я чувствую себя глупой – значит, не нравится? поэзия должна вызывать иные чувства – поэзия никому ничего не должна, или должна одну-единственную вещь – быть всегда, может быть, ты и права, может быть, и мы должны только быть, но рано или поздно мы изменяем своему долгу – молчание – у тебя есть что-нибудь перекусить? – и я с радостью смотрю на тебя, касаюсь тыльной стороной руки твоих щек – умница, слезы уже высохли – и впереди нас ждет озеро, и, может быть, мы окунемся, боже мой, как я мечтаю о ванне, но дома ее нет, и все наши путешествия, двадцать стран, в которых мы побывали, какое мещанство – отмечать их кнопками, или стирать запрятанную в ящик карту ребром монеты – и куда только девается этот сор? – неужели на пол? – ты протягиваешь мне конфеты и говоришь: нам обязательно идти в Яффу? я бы тоже хотела с тобой полежать в ванне, но хозяева нашей квартиры – страшные зануды, ты изображаешь незнание английского языка, чтобы не говорить с мужчиной, который больше похож на итальянца или испанца, чем на еврея, – тонкая кость, хрящ носа – тоньше верхней фаланги мизинца – больная утонченность – идем? – и его жена, распухшая от довольства, Лена – бой-баба под тридцать, хлопает глупыми глазами и спрашивает: а разве Россия не в Европейском Союзе? Грязный Тель-Авив с неграми и арабами, то ли столица, то ли нет, и арабы в магазинах опасливо смотрят на нас, когда мы берем сущую мелочь: сегодня суббота, – говорят они, – и что? нам теперь не есть? – и расступаются перед нами, и дивятся своей троицей – да я бы при них зажарила и съела свинью, еще бы и косточки обсасывала, как жаль, что ты снова сделал меня мясоедкой, голодный Израиль, фалафели в пите, ортодоксы с головами, как болванчики, стоящие над спидометром, продала свою машину – и не жалею – в Москве она ни к чему, но здесь… какой же это Баухаус? курам на смех, что твое барокко в Словении – или в Словакии – имеют ли право такие страны вообще существовать? и ты плавал в море – начало апреля – я осталась на берегу, и ты сказал, что, возможно, какая-то часть этих вод содержит кровь Христа, разве он был здесь? но как-то же он бежал, будучи младенцем, в Египет? – остановка в Газе – поранил ногу о гальку, когда учился ходить, тарелка срезала горизонт и окрестные дома, пляж полнился, несмотря на погоду, – и мужчины, не красивее тебя, просто загоревшие, играли в волейбол над плохо натянутой сеткой, и я стала зарывать себя в песок – купальнику десять лет – ко мне подошел сомалиец, или провяленный начерно араб, и стал предлагать браслеты из бисера, сперва я отказывалась, потом мотала головой и наконец сказала, куда ему следует идти, по-английски, он улыбнулся во весь рот, – и сверху у него не было зубов, тогда как снизу уцелели почти все, ты плавал за буйками, чайки срезали небо вслед за фрисби, город наваливался на нас сзади, как будто высотностью ему надо было поразить именно на берегу, а дальше хоть бы хны, и вечером в Яффе в каком-то из баров у причала мы встретились с Антоном, вышли на улицу вместе с ним и сели за стол, стоявший почти вплотную к чьему-то катеру, и Антон был пьян, он разводился, говорил, что зовет всех нас в гости к своей жене, может быть, не сейчас, она осталась в Москве, но все-таки она очень славная, и я вспомнил, что она похожа на хозяйку нашей квартиры – бой-баба с темными волосами – а вы когда пожаловали? – нам подали кашасу – Антон снова скрывался в Израиле, на этот раз он написал о самолете, сбитом «Буком», никто не виноват, но наводчик наверняка спился в своей деревне на Курщине, или сгинул на погосте, я его так и не разыскал, но все эти имена всплывут через пару лет, что он чувствовал, когда хотел уничтожить очередной военный самолет? торжество справедливости? боевой запал духа? неужели черная земля выше человеческих жизней, пускай и двадцати украинских военных, – ты, кажется, хватил лишнего – не перебивайте! что мы там делаем? восстанавливаем справедливость? но если во имя этой справедливости мы вынуждены лгать о невинно убиенных, неужели наша справедливость стоит хоть одно выеденное яйцо? два? – яйки-яйки! – так они ходили по деревням, и так теперь ходим мы по их деревням, плутая, попадая в плен, отрицая очевидное? – но почему нам так хочется лгать самим себе – триста рабов божьих, чем они заслужили, только не говорите, что они были протестантами – и святой Николай посмотрел вниз, в воде отражалась подошва его кед, мачты яхт и игравшая в баре музыка – саксофон, помноженный на гитару, – и когда-нибудь мы всё признаем, и меня объявят борцом за свободу, но фигли! на что мне эта свобода сдалась, мне нужна правда! а мы настолько обожедомились, так они говорят, наши братские враги, что перестали отличать ложь для них и правду для себя, взять бы царя, высечь на Лобном и посадить его в одну клетку с богом, и пусть они друг друга жарят, и пусть воссияет правда – и пусть… – и, отказавшись от второго шота, ты спросила: а ты никогда не хотел его убить? – кого? – ты понял! – вы не поверите, однажды у меня была такая возможность, была какая-то бесконечная прямая линия, и я раз пять выходил из студии за кофе, после третьего раза охрана перестала меня обыскивать, я бы мог вполне пронести ствол, подойти к нему вплотную, обратиться раболепно: «Ваал Ваалович!» – и выпустить в эту старую, накрашенную куклу три пули, больше бы не вышло – он вздохнул, вода под его ногой изошла волнением, подошвы потеряли форму, мачты изогнулись, и если нет правды у нас в головах, откуда взяться правде у нас в сердце? – а ты? – повернулась она ко мне – что я? – ты хотел бы его убить? – пожал плечами, ответил: это ничего не изменит, когда поезд набирает ход, а стрелочник забыл перевести рельсы, никто ничего не изменит, если не один, то другой, если не человек, то обезьяна – да! да! он та еще обезьяна! – лицо обросшее, выросшее в довольстве, лицо пьяное и коротко стриженное – лицо начала двадцать первого века и времен Варфоломеевской ночи, – то есть ничего не делать? ты предлагаешь ничего не делать? ты всегда был трусом (но не высказала), ты всегда думал, прежде чем почувствовать, как будто чувству должно что-то предшествовать, как будто жизни должно что-то предшествовать, это ли не глупость, это ли не страусом бегать по здешним местам – сколь угодно долго в Египет или нет, но ты должен бороться, не потому что ты знаешь, за что нужно бороться, наверное, ты ничего не должен знать, но потому что творится неправда, или хотя бы не принимать ее, я тебя впустила в свой мир, а ты сейчас говоришь, что – и я не верю своим ушам, в нашей арке это было бы невозможно, – здесь нет места несправедливости, и пускай кто-то там хлещет водку и думает, как свинцовые шарики входили в плоть самолета, и у пассажиров от давления разорвало все внутренние органы, еще в воздухе они превратились изнутри в кровавую жижу, и мать, подле которой сидел Христос, и Иосиф, а те, кто их убил, едут сейчас в электричке к лесному озеру, продают мороженое, свистульки, ножи, пластыри – им наплевать на Христа, я не верю, никто из нас не верит, потому что веры нет, как и знания, и пускай я глупее тебя, но трусом быть нельзя ни в коем случае, даже если правоты нет и у тебя и ты не знаешь, против чего подниматься, потому что сам мир достоин того, чтобы подняться против него, не прикасайся ко мне, пей свою кашасу, смотри на мачты и башни, что безголовые великаны, и уж лучше быть таким великаном, чем мышью Яса, который грызет их, а иногда приносит их нам, и нужно играть, непременно кидать их в спальню, потом он возвращает их назад, и с каждым разом все дальше от тебя вываливает из пасти мышей, и ты – такая же мышь – где? – да вон промелькнула! – ты меня обманываешь! – настоящая полевка, думаешь, я способен на обман? Думаю, что да! И мышь, конечно, больше не показывалась. Однажды в Яффе мы сидели в баре у причала, шекель – по пятнадцать, город напоминал нам Сочи, только вместо шашлыков здесь были фалафели, а вместо армян – арабы, и ортодокс плюнул мне вслед, я услышал звук плевка, повернулся, он испуганно собрался и побежал, не помню, как он выглядел: пейсы, борода и цициты, черный лапсердак, белая рубашка, – и по пылящим его пяткам я понял, что это он плевал и что этот плевок предназначался мне, как будто я погубил триста душ, как будто я запускал ракету, начиненную металлическими шариками, – каково это? – когда разрывает изнутри и сердце, и печень, и селезенку? говорят, у повешенных всегда разрывает селезенку, и потом эти полосы на шеях, как знак свыше, как печать греха, не верю, никогда не верил, и смотрел на Антона что есть сил, пытался прожечь его взглядом, они курили самокрутки, потом траву, – сколько раз Антон пережидал громкие дела здесь – в Израиле, я помню его еще по Москве, когда она преподавала ему английский язык, хотя он и не особенно требовался ему, так, для поддержания уровня, свои-то статьи он писал по-английски, и я ревновал одно время, потом познакомился с его женой и перестал ревновать, не потому что она некрасива, просто есть у красивых мужчин черта – притягивать к себе какую-то дополняющую женскую некрасоту – и баранкой соединившись, пустятся в пляс – осторожнее! не обожгись! – и мочила баранку в открученном стакане термоса, как будто времени для тебя не существовало и пережитое тобой было несколько тысяч лет назад, до схлестывания праха воинов, до их перемешивания, до лисичек-переростков и нашей близости, и потом в его огромной квартире на Дизенгофе мы снова говорили, пили вино скопом, и вино заставляло его протрезветь от травяного чада, – можно я возьму у тебя уроки, как писать книги? – я сама не написала ни одной! – обязательно напишешь! – а что, если в ней не будет сюжета? – мне не по себе, что ты обращаешься с ним, как будто меня рядом нет, эта невыносимая твоя черта – вести себя с мужчинами так, что даже самые неприступные вдруг смягчаются, сочетание зверя, женщины и ребенка, ты непосредственнее меня, открытей миру в тысячу раз, а я всего боюсь, но ведь недаром я пытаюсь ластиться к миру, как шелудивый пес, а он-то знает, что я шелудивый, но отчего-то призывает меня, изредка гладит, но я уверен, что когда-нибудь он погонит меня прочь, если насовсем не забьет палками, – и кто-то свистит, и Антон призывает нас на балкон, и мы вываливаемся за перила и руками почти касаемся пальм, и город шебаршит, город пытается жить через людей, и ты смотришь на свои стопы, оборачиваешь их ко мне, и над пятками я вижу красно-мясистые мозоли, будь мы в Москве, я знал бы, где взять пластырь: в коробке с лекарствами, что стоит на этажерке в спальне на самом верху, на ней, бывало, спит Яс, когда не спит на мне, и крышка этой коробки, взятая во что-то льняное, почернела от его завалявшейся шерсти, в ней нет антибиотиков, разве что мои – сильнодействующие, второго поколения, несколько спреев для носа, в сторону! – в сторону! – градусник обыкновенный в футляре, в который можно дуть, как во флейту, какой-то гель, который ты пьешь вместо активированного угля, – ага, вот и пластырь – или отдельные овалы, спрятанные во внешнем кармане моего рюкзака, что лежит на чемодане у холодильника, – под ним ракетки для бадминтона, помнишь? – Антон рассеянно заглядывает в шкафы и ящики, ходит, шатаясь, по квартире и говорит, что внизу через несколько кварталов есть аптека, и я ему благодарен за то, что могу пригодиться тебе, и что-то билось вместо сердца, как будто камень, о котором ты хотела написать рассказ, – и после смерти мы бы превращались в обыкновенные звуки, кто улицы, кто раскатов грома, а кто реки, журчащей на перекатах, – иди же скорей! – или в слова! и все, что написано композиторами или такими, как ты, писателями – или художниками, Антон, ты слышишь? – перебрал лишнего? – это написано и создано из умерших людей, как флейта футляра из-под градусника, понимаешь? вы просто собираете то, что было, и придаете им качества, которых у них не было: цельность, протяженность, рок, – в аптеке по-английски я попросил «пласты», провизор – женщина под пятьдесят, в очках, делавших из ее глаз крупные обесцвеченные оливы, – вдруг ответила мне на чистом русском языке, и тоска отобразилась на ее лице, и мне стало жаль ее, она так услужливо-скоро принялась подносить штрих-код коробки к считывателю, что в этой поспешности, в наклоне ее головы, в вопросе, который она задала мне: «Давно приехали?» – я почувствовал какую-то неустроенность, тоску по времени, которое было у нее, а теперь ничего нет, я взял коробку из ее рук, еще раз прямо посмотрел на нее, благодарно сказал: «Спасибо!» – от души! хотя обыкновенно не выношу встречать русских за границей – черта, объединяющая всех русских, если только они поехали не в Турцию, но здесь было по-иному, здесь передо мной приоткрылся мирок этой украинской женщины, из какого-нибудь Житомира, что приехала сюда вслед за дочкой, что вышла замуж за молодого еврея-физика, и ей казалось, что лучше страны на свете нет, и молочные реки, и кисельные берега, и совершенная пустота – и учите иврит, пожалуйста! почему вы не почитаете наши традиции? вы, конечно, имеете право! но кто вы такая, чтобы? и с чего мы должны вам дать гражданство? как вы относитесь к сектору Газа, есть ли у вас родственники в Южном Азербайджане? и, если есть, то возьмите бланк и напишите сочинение под названием: «За что я люблю Израиль?» – и не забудьте перечислить все достопримечательности, которые на закате жизни увидели, – и Святая София, и Златоверхий с синими стенами, и как ярится Днепр при солнечной погоде! – и никакая птица не стучит в дверь клювом, или это сердце стучит от ревности, ведь вы остались наедине с Антоном, и, может быть, ты намеренно покарябала себе сухожилия, только и ждала, что остаться с ним вдвоем? встречные люди шепчутся между собой, вливают изо рта слова в чужие уши, показывают мне вслед вихлеватыми руками – это просто не может быть правдой, стоит мне прийти, как я услышу очередное: ты готов убить его? – и скука одолеет меня, я вспомню сотни подобных разговоров – в барах, на кухнях, в кафе – как я ярился, и что-то пело во мне, откликалось на них, а потом спадало, как пивная пена, оставалась пустота невыполненного, толком не продумываемого, не говоря уже близкого к исполнению, беспомощность слов, как лягушки в руках детворы, – убьют – не дрогнут, и икра смыслов останется на осоке, но почему сейчас я подумал о вас, неужели я не доверяю тебе? неужели любовь к тебе настолько сильней твоей любви, что я унижен этой силой, убог? и никогда ты не ответишь мне той силой чувства, которую я к тебе испытываю, – велосипедисты огибали меня на своей дорожке, солнце напекало макушку сквозь пальмы, и близости моря совсем не чувствовалось, от асфальта шел душный дневной жар, и я звонил с улицы к вам в квартиру и думал, что прошло всего пятнадцать минут, ничего не может произойти за это время, а если бы и произошло, то все равно бы не произошло, потому что любовь долготерпит, а я не умею любить без ревности и чувства обладания, хотя никогда не ревновала тебя ни к кому другому, была в тебе черта – вроде накопительства – ты всё дрожал над своими деньгами, а мне было без разницы, сколько у тебя вкладов, ты наверняка баловался криптой, кто не баловался в наше время? хранил доллары – пять тысяч – в измусоленном пакете в верхнем ящике прикроватной тумбы, и, когда мы куда-нибудь уезжали и оставляли Ясика с моей подругой, ты перепрятывал деньги, а потом по приезде бросался не к Ясику, завалившемуся набок на ковре в ванной, а в спальню проверять, на месте ли деньги, и время от времени он изблевывал серый ворсистый коврик по ночам, а потом, как ни в чем не бывало, шел спать к тебе и устраивался самозабвенно между твоих ног, а ты лежал и не двигался, и рядом с тобой, у изголовья лежали плюшевые кот и крыса – как соединение возвышенности, ведь какая-то была в тебе возвышенность? – и сугубой практичности, и утром приходилось бросать коврик в стиральную машину и стирать отдельно ото всех вещей порошком с запахом альпийской свежести, хотя в Альпах так не пахнет, разве что на химических заводах в Альпах, и другие вещи дожидались своей очереди в корзине для белья – она никогда не пустовала – на самом дне лежал твой шерстяной свитер или гостевое постельное белье вместе с моими шерстяными носками – олени по лодыжкам – в ней иногда спал Яс, отчего-то больше всего он любил не постельное белье – оно напоминало ему ночной сон на постели, – а твои рубашки, которые после стирки сушились на плечиках, подвешенных за двери, и если их было больше двух с обеих сторон, дверь в ванную не закрывалась, Яс изодрал обои у включателя перед ванной, а еще притолока была в следах от когтей, толстый слой пыли на нижнем ободе ванной кабинки – обязанность протирать ее лежала на тебе, еще более толстый – на нагревателе, обыкновенная температура нагрева горячей воды – 69 градусов, а на верх душевой кабинки я боялась заглянуть, от греха подальше, гели для душа и укладки для волос стояли на стиральной машине, там же лежала огромная книга по дизайну, которую никто из нас не читал, даже сидя на ободке, мертвый фен, штекер от зарядного устройства для пылесоса, моток туалетной бумаги, сноп курительных палочек в бутылке-вазе, внизу стояло конусообразное ведро с накинутой на край зеленой тряпкой, и с другого края – пара изодранных желтых перчаток, в них мы чистили унитаз, дно кабинки и раковину, ты с такой неохотой это делал, как будто это унижало твое достоинство – ты перфоратором разрушил одну стену кабинки и подвесил этот проклятый душ на стену из ДВП, а за месяц до этого вылетел в кювет, избавился от машины и вспоминал, как два впечатления – крошащейся стены кабинки и стекла двери с водительской стороны – сошлись во времени, и ты не мог поверить, что так бывает, что неудача следует за неудачей в таком повторяющемся смысле, как будто судьбе иногда лень сочинять – и по ночам Яс ловил чешуйниц, мы не включали вытяжку в ванной, и если встать перед раковиной, происходившее во дворе со старыми холодильными ящиками слышалось таким близким, будто голоса говорили с тобой, и я смотрела на зеркало, заляпанное снизу разводами воды, искала седые волосы, десны кровоточили, ставила щетку в выемку зарядки и думала, боже мой, неужели вот это моя жизнь? неужели мне чего-то не хватает и я несчастна не потому, что несчастна, а от простого довольства, от йогуртов в холодильнике, от розы в вазе на столешнице, от завтрашнего обеда с тобой в пабе, от чувства твоего плеча, когда мы смотрим аниме, и огромные красные губы поют назло соседке, которая ложится спать в восемь часов, и под раковиной гели для стирки черного, белого белья, для повседневной стирки, средство для очистки стекол, доместос, расхлябанный зев пакета из-под порошка с мерным стаканом – и неужели это моя жизнь? – с мыльницей, невесть что там делающей, – никогда не была хозяйственной, так ты тоже ничего не делаешь по дому, но какая мне разница, кто ты мне такой? и взгляд с ужасом падает на огромную золотую каракатицу, пожирающую безымянный палец – что-о-о-о-о? на что я подписалась? – и римский медовый месяц, и церковь, в которой распиливают святых, – и силенсио! приросшее к пальцам, и гуси одной святой, и власяница – другой, и отпавшие фаланги в ковчеге, и мне снилось однажды, как мы зашли в церковь, а там в полном облачении – пасхально-золотом – в ковчежце под алтарем одной из капеллы спал священник, я помню, мы с тобой видели так мертвого Христа, но чтобы живой священник? и, когда мы подошли к служке, чтобы он нам всё объяснил, он пожал плечами и указал в стоявшее на алтаре зеркало, – и перед горними ангелами, перед силами и престолами я молилась, чтобы у нас всё стало хорошо, когда потеряла его, и даже пояс Богородицы – да что угодно – я ходила тогда к Матроне в Покровский, хотя не верила, нет, отстояла в очереди несколько часов, положила к ней белые розы, хотя могилы я не увидела – или что я должна была там разглядеть? – и кружилась голова, и мужчины с красными повязками выше локтей отделяли одну толпу от другой, и мне казалось, что я на митинге, не у могилы святой, от запаха цветов было дурно, кто-то целовал ступени, по которым шли люди, и ужас постиг меня, когда я потянулась к иконе – столько ртов, наверняка больных – а, ладно, будь что будет, прямо в уста, поцеловать святую в рот, может быть, икона, стоящая посреди, что-нибудь почувствует, хотя по виду святая была сухарем – ну же, просительница, божья раба, несчастная неполнотой счастья своего! даруй мне ребенка, даруй его до конца, чтобы он вышел из меня человеком, заступница, пожалуйста, не потому что я так уж хочу детей… а потому что… может быть, я наказана за богохульство, Матрона? – пройдите, девушка! – но я еще не приложилась к мощам? – вот сюда! и гудело, и билась сотня лбов о каменистые плиты, чего они хотят от высохшего урюка – сумела бы она меня разглядеть, – а еще святая испускала духи, а это нам искушение, так говорили поставленные при ней иноки, ибо всякое искушение – испытание, нашпигованные старыми смыслами и словами, глупые и рабские, я не хочу быть с вами, птицей быстрей бы на волю – подальше от просящих – исполнить просьбу каждого, и почему я вообще в монастыре, хотя по-хорошему первое и последнее место, в котором я должна быть, – это дом?

Каждый вечер он сидел на подоконнике и, завидев меня, вынырнувшим из-за угла, удивлялся и оповещал тебя: «мяу!» – ты говорила, что его мяуканья, будь то просьба о пище, или требование убрать за ним, отличаются одно от другого, подносила его мордой прямиком к губам, сюсюкала над ним, а потом вдруг сказала, что нужно избавиться от него, не потому что ты разлюбила его – ты по-прежнему любишь его, но потому что он может оказаться опасным для нашего ребенка, я принялся спорить – ты хочешь, чтобы я стала бесплодной? – к чему это? – отдадим его бабушке всего-навсего на год, ему будет приятно сменить обстановку, – и я вспомнил твою бабушку-актрису, жившую в Ясенево, каждый раз, когда мы приезжали к ней, она прихорашивалась, как на выезд, и душилась такими сильными духами, что пахло не только в подъезде, но, казалось, на выходе из метро, и теперь ты говоришь, что мы должны отдать Ясона-странника этой женщине, которая и говорит-то с аффектацией, ни слова в простоте, я не знаю, кем она себя представляет, то ли Сарой Бернар, то ли Ермоловой, но по ее выходкам, манере держать голову, спрашивать о новостях и рассказывать, как она «зачатилась», – что может быть хуже старости, которая желает молодиться, – видно, что ее время прошло, как и наше пройдет, и она убьет его заживо, – тогда давай позовем друзей, объявим о предстоящем, и, может быть, у них ему будет лучше, ты хоть сможешь ездить к нему без тошноты – и вы решили на этой встрече готовить суши, все снова свалилось на меня, до сих пор в заднем кармане серых штанов сохранилась четвертина бумаги, в ней твоим почерком написано, что следует докупить: 500 гр. лосося, рисовый либо обычный уксус + тростниковый сахар, и слово «тростниковый» подчеркнуто и напротив него поставлен восклицательный знак, хотя прежде я уже купил два фунта семги, огурцы, авокадо, соевый соус, имбирь с васаби, дощечки для скручивания, рис для суши, тонкие листки водорослей, но этого оказалось недостаточно, и, пока в огромной кастрюле вы варили рис, я ходил по закрывающемуся на переустройство магазину и думал, что так, должно быть, выглядит конец света: полки с молоком и производными опустошены, зато варенья хоть отбавляй, цена от прежней скинута наполовину, к считывателю штрихкодов выстроилась очередь, перебитые позвонки полок расходились в стороны, на них нашелся тростниковый сахар и рисовый уксус, но свежего лосося было не достать, я наткнулся глазами на полку с кошачьими игрушками и прихватил для Яса белую, огромную, с хомяка, мышь, которая, как выяснилось дома, вместо писка издавала чириканье, и в отделе с алкоголем ничего не было вообще, не говоря о саке, которую никто из твоих подруг не принес, за лососем пришлось ехать в Замоскворечье, и, глядя на подложку, замотанную в пленку, из трех небольших кусков проступал сок, я думал, что мы неправильно поступаем, раз отдаем Яса в чужие руки, ты не советовалась с лечащим врачом, а если и советовалась, то это все равно вероятность, и ты, которая всегда подбирала на улице животных, как ты могла быть жестокой к собственному питомцу? конечно, ты скажешь, сын, рождение после тридцати, и вообще мы не готовились, а тут такое, как брус, как стреха, и нужно становиться матерью – так тяжело и вместе просто – и сколько в нас не нашего, а родового, насколько мы не человек, а люди, и я вдруг почувствовал себя ужасно одиноким в этом универсаме, здесь действовала карта лояльности, женщина, пробивавшая лосося, была умиротворена, я вышел оттуда, с ноги распахнув дверь, я торопился со всех сил на тризну, а на улице ненастилось, сложенный будто из глазурных пряников, храм Григория Неокессарийского (имя зодчего – Полубес) противостоял затянутому тучам небу и говорил: смотрите, какой я нарядный, и бог такой же нарядный, есть он там или его нет; я пришел домой, вы варили рис, и я взглянул в кастрюлю, затем поздоровался со всеми, Даша – удивительно, что у нее нет детей, была единственная с мужем, само слово «мама» подходило к ее мягкому облику, она была младше тебя лет на пять, и ее муж Федор – рахитично-утонченный – говорил цитатами из Бродского и Иванова, но сам отчего-то не решался сочинять, я прочитал на упаковке, сколько требуется воды, но вы кричали, что рис варится правильно, и, голодный, раздосадованный суматохой, я стал опускать лопатку, пригоревшую с одной стороны, в варево и говорить: а это что такое? кто-нибудь из вас вообще варил рис? неужели ни у кого не возникло мысли снимать хоть иногда пенку и накипь? – и шум был нестерпимо похож на сухостой, который грызешь в их отсутствие, и в черепе что-то билось и отдавалось в хвост, почему им недостаточно меня, зачем им эти бесхвостые коты, что смотрят на меня, и в их умилении сквозит высокомерие, мне ничего не стоит стать вами, но боги решили так, как решили, а вы сидите на своих поддонах, смеетесь, не мяукая, и ваш язык липнет к нёбу, от такого языка хочется перестать говорить, и даже если сейчас вы обернетесь временем, вы не поймаете меня, потому что бежать вам придется век или два, и кто-то чешет меня за ухом, хозяйка подносит меня к окну – и там слава, и царства их – горние-прегорние, но не это нужно мне, Ясон да Ясон, как будто вы знаете всего одно слово, но это слово вам не поможет, потому что и вы смертны, что бы ни говорили, ни делали, и если я смерть, то почто мне щадить вас? как будто я не посылаю вам предзнаменований – и другой, мужеского пола, берет меня за нижнюю часть тела, осторожно поддерживает, и я вспоминаю, как он брал меня так много лет назад и говорил: «Наш кот, настоящий, дворовый, как назовем его?» – и гул из прошлого схлестнулся с писком настоящего, и в реве времени не найти себя, изо всех сил раскачивает и читает словами с одинаковыми окончаниями, но не отвратить и не отделить одного от другого, ведь вы живете круг, и ничто не может остановить заведенный порядок, но я прихожу, стучу браслетами, говорю вам: «Пора!» – вы и так долго пробыли на этой земле, и мужей ли увожу я? жен ли их? нет, я увожу впавших в начало жизни стариков, и хуже рождения ничего не может быть, не потому что дальше вас ждут страдания, а потому что вы вырваны из молчания камня, вы чувствуете себя живыми, но, может быть, чтобы понять вас, живым и не нужно быть, все ваши чувства и мысли разлиты вокруг вас, и своей жизнью вы ничуть не прибавляете к ним, а лишь убавляете и утихомириваете, как писк настоящего во мне силится схлестнутся с гулом прошлого, и не отличить начала и концы, не отличить, что было мной, а что – моей матерью, различий нет, стрелка сбилась и погнулась, вы так одержимы прямотой, что даже не задумываетесь произносить слова наоборот, а может быть, смысл как раз в том, чтобы не произносить их вовсе – весь этот шум, весь этот «котик, котик» и чириканье мыши в прихожей – и ты будешь счастлив, и звук застегиваемой переноски над головой, и если бы вы только перестали ощущать направление «прямо», может быть, тогда бы вы поняли меня – и мысль, ведь ничто иное нас не объединяет, – хозяйка льет воду из глаз в зарешеченный бок переноски, Он кусает губы, и вновь небо расстегивается надо мной, и мне протягивают лосось, завернутый в рис, и голод, как крик, подступает ко мне сзади и выворачивает внутренности, и не я ем, а все мы, бывшие до и грядущие после, они ненасытны, вкус пищи пропадает в их голоде, и если Он захочет отделить меня от них, то все равно ничего не выйдет и время изольется светом, как беспрестанное «котик-котик», и если бы они видели свою смерть близко так, как они видят меня, они перестали бы жить с радостью не потому, что смерть лучше, а потому, что то, что следует за ней, ничем не отличается от того, что было перед их рождением, и если начало есть конец, то, может быть, их жизнь не стоит и лосося, завернутого в рис и что-то травяное, как будто вырвали мою траву и смешали ее с дворовой, и снова расходится переноска – дайте хоть высунуть голову – и на меня падают поверженные мыши, как головы отстрелянных охотником животных, среди них я царь и бог, но не только среди них, здесь сыро и темно, и голоса, что стена снаружи, вода катится каплями по ее щекам: «Прощай, Яс!» – как будто они меня больше не увидят, но не далее чем через три недели я снова буду дома, и если бы мы знали, мы не стали бы проводить его через изгнание, и мне бы не пришлось делать выбор между ребенком и котом, тогда мое сердце не ожесточилось бы, может быть, это было начало конца, а может быть, оно затерялось в год, когда ты увел меня от жениха, брака с которым я внутренне не хотела, и то, что начиналось ложью, должно было ею завершиться, и твои запонки на полке, прилегающей к нише с видом на Неву, были серебряные и тряпичные, другие – позолоченные – сразу отправились в верхний ящик высокой прикроватной тумбы, равно и коробки из-под линз, ты даже их умудрялся не выкидывать, ради которого пришествия ты хранил их, да еще с линзами, отслужившими свое? фотокарточки в конверте, лицо одутловатое, самодовольное, не твое, в жизни ты был куда более умным и миловидным, юбилейные червонцы, горсть евро, банковская карта с истекшим сроком действия, как наши чувства, вглядываясь в прошлое, я пытаюсь понять, где я вообще допустила мысль, что могу не любить тебя, где налажала, и, может быть, вовсе не я? и все попусту, ты поник головою, сказал, что не станешь доедать суши, что первый блин комом, но о коте, которого только что унесли Даша с Федором, ты не заикнулся, за все приходится платить, и впервые в моей жизни плата проходила в любви – и любовь к несуществующему перевесила любовь к четырехлетнему живому, без которого жизнь была непредставима, сварить тебе кофе? – да, пожалуйста! – и я всегда доводила до кипения воду в чайнике, прежде чем залить кофе в турке, ты любил разреженный со сгущенным молоком, я – двухложковый с молоком обыкновенным, ты сидел под штативом, к которому была прицеплена лампа, с нее свешивались перья, которыми, бывало, играл Ясон, и читал что-то на планшете, подобрав под себя ноги, и весь твой вид говорил, что ты читаешь о безопасности нахождения кошек рядом с беременными, ты смахивал и пролистывал, ворочался в подушках, я видела прямоугольник плавок между ног – нет, ты не любил меня, и сколько раз я тебе говорила, и кофе пузырился, перламутр и чернь, он почти пел, он готов был пропеть Фа-фа-фаринелли! – как тот кастрат из позапозапрошлого века, и ты говорил, что наши сильные стороны зачастую подкреплены сторонами слабыми, и приводил зачем-то его в пример – оскопление – и не будет детей – тарзанка на сосне, кровь на мху, раскачивается, изо всех сил, и над озером реет черноголовая секретарская чайка – и ничего не пролилось, кофе разлит по кружкам, твоя всегдашняя – белая, полулитровая – из «Старбакса» стоит рядом с тобой, в ней наверняка улун, который ты пил до меня всыпотку, и только при мне стал пользоваться ситом – совершенствование и оздоровление – ты шмыгаешь носом, наверняка еще чуть-чуть, и сорвешься, и заговоришь со мной о нашем поступке – большая часть кофе мне, меньшая тебе, разбавить водой, плеснуть молоко и выдавить в твою кружку сгущенного молока, и ведь ты за весь вечер не обмолвился словом с Аней – она старше меня на год – и до тебя у меня никого не было ближе, пару лет назад вы повздорили из-за состава воды, и ты говорил, что воду пить не-обязательно, но обязательно – жидкость, а петь ей, чтобы якобы изменить структуру ее, – это вообще язычество, она не вытерпела и стала спорить с тобой, потом вдруг сказала, что американские ученые открыли ген гомосексуализма, ты сказал, что все это враки, что она порет чушь, потому что непременность отличается от вероятности, которая, пожалуй, может быть наследственной, как твоя голова от ее головы, и сравнение было явно не в ее пользу, и тем же вечером ты мне говорил, что не веришь, будто она еврейка – Ельникова – ее родители сменили фамилию с Танненбаум – на русскую, и вообще это не делает ей чести, потому что самых глупых и самых умных людей ты встречал в среде евреев – и ты благодаришь меня за кофе, и где этот меч – ну же! рази! – мне не стыдно? давай же! – ты внезапно скидываешь ноги с дивана, прикладываешься к моему животу и начинаешь слушать, как будто на такой неделе вообще можно что-то услышать, и ты гладишь живот, как арбуз, выбираемый в августе, словно ищешь сухой корешок, и не веришь, что на нем нет желтого пятна от пребывания на земле, и я стою перед тобой, сидя, ты смыкаешь руки на моей пояснице, и я говорю тебе: «Спина!» – ты бросаешь взгляд на коврик для йоги, что, скрученный, поставлен стоймя у столешницы, за твоей испанской гитарой, взятой в чехол, на которой ты не играешь уже много лет, а единственное, что можешь сносно играть, – песни конца восьмидесятых, «Колесо-о-о-о вращается быстре-е-е-ей!» – и я не могу тебе подпевать, и сколько раз я тебя просила выучить что-нибудь по-английски, неужели это так сложно сделать, и ты брал аккорды, ожесточал голос и запевал «There is a hou-ouse…», а я говорила, что это не то, всё не то, и ты спрашиваешь: «Ты ведь больше не станешь заниматься йогой?» – и твое объятие, твой голос и нежелание вспоминать больше Яса трогают меня, и впервые за несколько месяцев я отвечаю тебе: «Нет, любимый!» – и я смотрел на изречение Канта на верхней полке, прилегающей к вытяжке, оно было сделано в виде плаката, последняя буква каждой строки удлинялась до бесконечности, и думал: отчего с немецкого «над головой» они перевели таким странным образом? – я бы в жизнь не догадался, и нравственный закон – я обнимал труп с трупом в животе, не было в тебе совести, и ты боялась, что я снова начну с упреков, но для кого-то это сущая мелочь, и пускай я не вегетарианец, я буду жрать их плоть, как свою собственную, и никто меня не остановит, все мы пожираем себя или себе подобных, но когда живое просит тебя о чем-то, высшая разновидность предательства – не отвечать на его зов, отворачиваться от него, и когда-то в августе, когда мы играли в бадминтон у нашей баптистской церкви, я нечаянно ракеткой сбил насмерть стрекозу – она упала передо мной на асфальт, я вдруг сказал в себе: пускай я буду наказан за эту смерть, просто не могу смотреть на то, как мучается живое, я не верю в смерть, не хочу быть ей причастным, и уж тем более не хочу производить ее своими руками, и в следующий раз, когда мы миновали шлагбаум и справа от молельного дома заходили во двор, кто-то окликнул нас из машины, стоявшей подле и намеревавшейся трогаться, и спросил, не помолиться ли мы собрались в церковь, если так, то он ее откроет, и мы ответили: «Не помолиться», – и указали на ракетки, и кто-то снова улыбнулся, видимо, их пастор, и уточнил, точно ли не помолиться? – мы замотали головами, и тогда, трогаясь с места, он сказал: «А жаль, как хорошо было бы помолиться», – и мы закивали и заулыбались ему в ответ, и я вспомнил, как у церкви Трех святителей неподалеку нам не дозволяли играть в бадминтон, и служка говорил то Страстная, дескать, братья, то Пятидесятница, то что-нибудь еще, и эта стрекоза была мелочью по сравнению с тем, что мы делаем, и время – нет, ничего не говори, – и город со всей силы навалится на маленькое создание в переноске, что спустилось в метро, и скрежет, и грохот, и ужас скальных отвалов, и бой тысяч барабанов, сделанных из человеческой кожи, и маски с кровоподтеками глаз, и ожерелья из зубов, и многорукие боги с человеческими головами в руках, и богини, оплетающие языком глазные яблоки, и от удовольствия прикусывания их жмурящие глаза, их обнаженные чресла, соединение бога и богини на весу, растоптанная кожа служит им ковром для совокупления и стояния, и чаша с внутренностями пышет, и святые во фригийских колпаках, сделав скучающие мудры, с улыбкой смотрят на происходящее – и боги говорят светом, сотрясают землю от края до края, и волан, залетев высоко, вдруг оказался на сетке, натянутой над первым этажом примыкающей ко двору школы, никак не достать, и охранник, вышед, присвистнул и сказал: «Чемпионы! Теперь не достать!» – улыбка скрадывала досаду, как можно было так отбить мою подачу, и умирающая стрекоза корчилась передо мной, и голос говорил: умертви ее, умертви, она никогда не станет тебе настоящей женой, и матерью твоим детям, и скол на грифеле гитары, и порванная четвертая струна, мне бы только дотянуться и запеть: «Вращается быстре-е-е-е-е!», – а ты хоть знаешь, что это за колесо такое? уж точно не от машины, на которой я сбила лису, – я до сих пор вспоминаю об этом со слезами на глазах, а ты говоришь, что мне не жалко Яса, как тебе такое могло прийти в голову? это было в Ярославской области, куда я гнала, чтобы поскорее отвезти бабушку на дачу, лиса выскочила с обочины и бросилась прямиком на капот – всё вдрызг, радиатор умер, бампер к хуям, все кончилось тихо и мирно, за эвакуатор пришлось выложить почти пять тысяч, и, пока водитель прицеплял к моей старой «Вольве» тросы, я смотрела на мерцающие оранжевые огни и думала, лишь бы не лисенок, лишь бы не он, и бабушка, запричитав, вдруг сказала, что лиса была бешеной, я ухватилась за эту мысль, как утопающий за спаса-тельный круг, хотя утопающий непредсказуем, и какой уж круг, даже колесо не поможет, я думала, что убила живое существо, стала причиной его гибели, будет ли мне что-либо за это, а если не будет, то насколько это справедливо? лиса ты моя лисонька, ее откинуло метров на тридцать вперед на встречку, кто-то уже проехал по ней колесами, и эту окровавленную шкуру, ошметки на сетке, ошметки на раме, ошметки даже под капотом, которая через день-другой сольется с дорогой, если никто не уберет ее отсюда, я любила больше себя тогда, не знаю, как объяснить, я как будто опьянела и утвердилась в себе одновременно, как будто почувствовала свою сопричастность этой хрупкости – лиса-самоубийца – кто из нас не думал, не жалел, и бабушка рядом кроваво-красным ртом дала уже имя ей, под стать себе она назвала ее Розалиндой.

В холодильнике пропадали сливы и персики, Яс любил их жевать больше своих сухарей, особенно плоские, но все равно не справлялся со всеми, нижние выдвижные ящики были мокры от гнили, слева лежали морковь и вялые огурцы, они лопались и погибали, но не так, как скукоженные яблоки в деревянной чаше справа от твоего стола, на нем постоянно обретался табак, сколько бы я ни протирал столешницу, ты кричала, чтобы я не смел мыть твои пепельницы, а я не мог перестать, потому что от них воняло, у курильщиков забивается нюх, и тебе просто так не сказать: я не переношу, что ты куришь траву всякий раз, когда пытаешься что-нибудь написать, это неправильно не в смысле неправильности, а долга, ты будто не уверена в себе, будто думаешь, что жизнь становится веселее, когда можно выкурить из трубки бошки, – и когда я не следовал за тобой, ты становилась навязчиво-разговорчивой, говорила, как раскуривалась год, прежде чем трава тебя взяла, а я думал о том, что наш сын вырастет уродом, пытался запретить тебе, но возможно ли ветру приказать не дуть? я не мог угнаться за твоей свободой – мещанское воспитание, побеленная кость – в загашнике неуемная ненависть к провинции, ты казалась мне воплощением свободы, когда на озере скинула с себя одежду и сказала: «Пойдем плавать, мы все равно не поможем умирающим в нем муравьям!» – и я был стыдом, вдруг кто-нибудь увидит, и я хотел, чтобы видели, в глубине души, считая тебя моей, но это не имело смысла, – запах травы бьет в ноздри, как только отпираешь следующую за входной дверь, слева другая дверь ведет в подвал Союза художников, он принадлежит дочери какого-то казанского графика, код написан у замка, тщательно вымаран – 044k2630, и если вдумываться в эти числа, проступает внутренняя взаимосвязь, начало и конец совпадают, а разница между началом второй половины и ее концом равна основанию первой половины, раздвоенной, за буквой «k» скрывается добавление и сложение, сложи все числа скопом и получишь ноль – это счастливый билет, только его нужно немного подрихтовать, четыре плюс четыре равно восемь, сложение двойки, тройки и шестерки (здесь тоже всё не так просто) дает одиннадцать, восемь и одиннадцать – итого девятнадцать, один и девять равно ноль, то есть выходит, что ничего не было? ни запаха марихуаны и сырости в подъезде, ни двери, оклеенной флагами и значками лондонской подземки? ни тебя самой? – и эта странная истина будоражит мне мозг, как я могу помнить то, чего не было, и восстановить его во тьме памяти? – и как несущее, вроде нашего сына, может быть существеннее, чем любовь ко мне, к Ясу – что, если все наши чувства на самом деле испытываются к тому, кого нет, мы любим, но любим давно умершего и не осознаем этого, а мысль живет рядом, бьется, но она о другом – не о любящем, – что, если через тысячу лет мы откроем, что чувства наши так же несовершенны, как глаза совы, неприспособленные к дневному свету, как ноги орангутанга, неприспособленные к хождению, – и мы, в сущности, не любим, а испытываем волнение, а природа любит по-настоящему, и время просто не может быть нолем, кирпичные белые стены, рядом с конфетной коробкой лежат мотки скотча – белого, цветного, черного, – выдвижной нож для разрезания бумаги, большие ножницы с тупыми лезвиями, метр с загнутым язычком, початый клей-момент, намертво вросший в упаковку, под ним – валики для чистки пальто и пиджаков от пыли – в самом низу полки, на них, нераспечатанных, скапливается больше всего пыли, напротив входной двери к углу стены, ободранной Ясом, прислонен складной стул, на левое его плечо накинута кипа авосек и сумок, на верхней – бежевого цвета – отпечатан советский фотоаппарат, что, если через какие-нибудь тридцать лет я буду смотреть на окружающее, как мы сейчас смотрим на него, и смысла в нем будет меньше, чем в кнопочном сотовом, – через время не продраться, не протянуть руку, не объяснить, зачем ты хватаешь людей из жизни и обращаешь их к себе: нуля не может быть, нуль – какая-то ошибка, и ты говоришь, что в подъезде отнюдь не пахнет марихуаной, может быть, соседи виноваты? – но соседей нет, лишь велосипедист, который по вечерам с грохотом со второго этажа спускает свой велосипед, а затем с таким же грохотом поднимает его, ему свыше сорока, но он хватается за возраст, днем его можно увидеть на роликах, вечером – на велосипеде, мне кажется, он никогда не работает, а живет только ради того, чтобы жить здоровее, – да! утром он наверняка ходит в бассейн – круг за кругом, сидит в хамаме – дверь наотмашь, – от спиртного воздерживается, как, впрочем, и ты, но у тебя от него болит голова – лишь вино по выходным, и то одна бутылка на двоих, большая часть ее все равно выпадает на мою долю, – и ты смотришь на меня, вынимаешь глазами сердце и говоришь, что я не понимаю тебя, хотя на Сретенке тогда, на пожарной лестнице, тебе казалось, что всё было по-другому – ты так на меня смотрел, что я могла плавать в твоем взгляде, и в нем было столько любви, что хватило бы на тысячу лет, а теперь не то, теперь в твоих глазах нет обожания, покорность – да, умиленность – да, я для тебя зверек, которого приятно тискать по утрам, в сбившихся одеялах среди пятерых – трех живых и двух никогда не живших, – и если я захочу прорваться в день нашего знакомства, то время в нем закрутится так быстро, как будто день был не день, а всего лишь минута: лекция-взгляд-другой, от ворот поворот, самокрутка на перемене, раф в кафе, снулая рука, запахнутое пальто, начало октября, я выхожу замуж – а ты способен меня понять? – отговорки на отговорках, когда любишь, ты даже вопросом о понимании задаться не способен, – ромашка на озере – хочешь погадать? – мне это не нужно! ты у меня есть! – я проживу меньше тебя! – с чего ты взял? – я курю, а ты такой правильный, что даже тошно, – вот от правильности я и умру – и удар в дверь, и испуганное: неужели он? – ОМОН так не будет церемониться, у ОМОНа дел невпроворот, не то чтоб отлавливать мужа пропавшей жены – кто это? Леша? – твой жених-физик, ты рассказывала о нем всё, особенно о постельных неудачах, и, вслушиваясь, я ликовал и уж никак не мог предположить, что через четыре года… отсюда не видно? он сейчас пойдет на улицу – штор не было на окнах – конечно, я должен повстречаться с разъяренным физиком, – и спустя пару месяцев мы действительно повстречаемся – он ударит меня по лицу, пока я буду со смехом убеждать его прекратить, все уже в прошлом и быльем поросло, и в ответ я разобью ему очки, которые ты заботливо примешься снимать с его покрасневшего лица, кожа на шее вздулась и посинела, как баклажан, глаза как будто уменьшились, даже до того, как ты приняла очки от него, – в голове слегка зазвенело, и меня захлестнуло веселье – меня? меня? – он способен ударить меня? – я надвигался на него, пытался затушить драку на лестничной клетке, ты закрыла дверь – и он кричал, что отвадит меня от чужих невест, – и я получил по уху – звон фанфар, слух заискрился, улыбка натянулась на губы – давай же! бей! наверняка раскраснелся, как и он, и все завершилось свалкой, он завалил меня! – беречь затылок! но я тут же вскочил, ровно так же завалил его перед дверью психологического кабинета и подмял под себя – гнев иссяк, с гневом долго не забалуешь, и этот жилистый физик с длинными волосами, мне было ведь его жаль, я не испортил ему жизнь, я, возможно, спас его от брака с тобой – и как в такого можно влюбиться? своеобразный вкус, я вспомнил, как повстречал его на улице, когда уходил от тебя спешно, у угла странноприимного дома, и с любопытством вгляделся в него – узнал по нелепой шапке, из которой словно корни сосен росли, и по казенному лицу, виденному на водительских правах, – он прошел безучастно мимо, а я подумал: что может быть проще, чем подойти к нему и сказать, что ты – моя, почему он был между нами в продолжение стольких месяцев, чувство властности захлестнуло меня, как будто в моих пальцах был шершавый конец мотка его жизни, как будто власть над чужим человеком дает нам знание того, чего он сам о себе не знает, и это тешит самолюбие, заставляет подняться над человеческим, ты дышишь другим воздухом – чуть морознее, чуть разреженнее – а теперь он стучит в дверь, а мы затаились у кровати, выключили свет, при желании ведь можно подойти к окну, забраться на жестяной козырек и осмотреть кухню, а потом со двора проделать то же самое, хотя окно спальни выше противостоящего на локоть-другой, и ты говоришь: тсс… но ведь он не должен был прийти? – не должен, но, видимо, решил иначе – и стук все настоятельнее – так стучат те, кто имеет право войти в дом и без стука, хотя в нем чувствуется нетерпеливость и разлад, и гнев, – а у него разве нет запасных ключей? – мотаешь головой – я не помню, как надел плавки, ты лежишь, запахнувшись в свой красный короткий халат, вокруг ничего от прежнего – со временем я буду оставлять здесь – со своего края кровати – ноутбук, какие-то записи по работе – книги, сложенные стопкой, планшет, рядом со шкафом встанет мой чемодан, а сейчас только двухметровое зеркало, прислоненное к книжным полкам, удивленно смотрит на нас – от кого мы это прячемся? – и мы слышим, как хлопает подъездная дверь, неужели можно выдохнуть? – но нет – твой сотовый заходится в звонке, и ты отключаешь звук, он даже не дрожит, только раздражительно светится в темноте, потом Леша выкрикивает твое имя на улице – все-таки забирается на козырек, руками хватается за слив, вглядывается в потухшее окно, в котором отражается желтый дом напротив со включенной рожицей окон, с огромным черным черепом тополя в фиолетовом небе, – он не видит нас, и снова заходится сотовый, ты молча смотришь на меня, я даже обнять тебя не смею, и дверь в подъезд открывается с писком, и он отчаянно, с размаху ударяет по стальной двери – может быть, открыть? – спрашиваю я, – ты хочешь с ним столкнуться лицом к лицу? – да какая разница! все равно ведь столкнемся! – ты не можешь знать наверняка, – а я знаю, говорю, что между нами случится драка через пару месяцев, это так же верно, как то, что он знает, что ты дома и не одна, иначе стал бы он биться головой о дверь? – мне стыдно! – что? – ведь он мне сделал предложение – последний робкий стук, после такого диминуэндо костяшек по двери понятно, что он уйдет, ничего не добившись, – но тогда почему ты не скажешь ему, что все кончено? – не все так просто – а как же иначе? – во тьме твое лицо обретает что-то усталое, кожа отдает воском, и я представляю себя Буддой, что видит старение и распад женщины за мгновение, прах прахом, но я не мог допустить такого с тобой, потому что ты была больше своего тела и неумело присоединенной к ней души, – и так мы лежали на полу, вдыхали запахи друг друга и долго еще не решались встать – ты закусила, наконец, губу, поднялась с пола, – мне кажется, тебе следует уйти, – я уйду, но прежде скажи: ты действительно потеряла кольцо, подаренное им? хотя все кольца были нацеплены на глиняную пятерню, что стояла на огромном белом комоде в спальне, Яс приловчился лапой открывать нижние отделения с постельным бельем с правой стороны и шерстяными вещами – с левой, отделения сообщались, так что ему было достаточно приоткрыть ящик с бельем – сверху гостевое, а вот – мое с изображением паровозов, самолетов, грузовиков и автомобилей, – и просто перелезть к шерстяным свитерам и затаиться, ты говорила, что я тебя даже не стараюсь понять, а мне казалось, что твои слова пустые, будто ты говоришь не то, что хочешь выразить, как можно вообще тебя понять, когда тебя нет? – может быть, и меня нет, но это совсем другая история – и пело, и пенилось, и рука медленно стирала разводы на кухонных дверцах, на половых шкафах, и вода была рудая в раковине, я двигался сомнамбулой и всё пытался припомнить, накормлен наш кот или нет, и куда он только мог запропаститься, неужели в шкафу в спальне между твоих платьев, что строжайше запрещено, – и сделать шаг мне стоит нескольких лет, и, как бы я ни хотел добраться до него, это невозможно, миски нет на полу перед дверцей, за которой стоит мусорное ведро, в нем фантики от конфет, остатки куриного жира и кожи с бедрышек, кофейная гуща, размотанные листки улуна, ополовиненный батон, тронутый плесенью сбоку и сверху, полукружия разбитых яиц, пожухший салат, банановая кожура, сердцевины яблок, сливовые кости, рисинки, бумажные пакеты из булошной, при всем желании пластмассы не найти, а вверху в сушильнице перевернутые рядом с тарелками стоят бутылки из-под молока без пробок, упаковки из-под творога – и стоит обернуться, медленно-медленно, как я сталкиваюсь взглядом с твоим печальным Гусем, что сидит в нише, где прежде стоял холодильник, и горбится – что, хорошо тебе было в твоем заграничном Лондоне? – и даже если крикнуть, я все равно не докричусь до тебя, и Гусь грустен, потому что целую вечность он вынужден сидеть в пыли, вместо того чтобы смотреть на великие моря и реки, – ты обманула его, не то чтобы ты ничего ему не показала, но ваша любовь кончилась, он наскучил тебе, и наша любовь стала таким же Гусем – чем-то, чему мы отчаянно приписываем существование, хотя, выписывая его с большой буквы, разговаривая с ним, выкладывая снимки с ним в Сеть, мы не способны сделать его действительно живым – ничто не способно, даже если схватить его за кривую шею, он не вскрикнет, гогот пресекся в нем давно – в прошлом эоне, – и я ведь ничем от него не буду отличаться, я, что так ничтожен и далек от всякой белиберды добра и зла – сколько раз я подавал просящему милостыню? – однажды, правда, купил лекарство нищему, что поднимал шлагбаум во двор, когда шлагбаум вообще был, теперь вместо него – высокий забор, самораздвигающиеся ворота, выезд для машин в другой переулок, он не просил у меня денег, а если и просил, то всякий раз я ему отказывал – рябой, белокурый, русский – мы здоровались с ним, он назывался Денисом, имел воспаленные губы, растрескавшиеся по углам, дубовый цвет лица – человека, крепко пьющего, глаза глубоко посаженные, будто выложенные из толченого стекла, на руках язвы и порезы, кожа одутловатая, тронь ее – слезет кусками, он ненастоящий – на самом деле он нацепил на себя наряд человека – и вот однажды, робко и просительно, Денис подошел ко мне и спросил, поздоровавшись: «Дико извиняюсь, если сможете, денег не надо, нет, просто принесите в церковь и оставьте у женщины – она знает – вот это лекарство», – он раза три назвал его по слогам, и в аптеке я спросил у провизора: «От чего оно?» – женщина посмотрела на меня испытующе, сдвинув очки на переносицу, и ответила: «Для снятия последствий гепатита», – каких именно, я не стал спрашивать, и я отнес мазь в осетинскую церковь, так мы ее называли по священнику-осетину, а еще в былые времена при ней пекли чудесные осетинские пироги с яблоками и сыром, но увы – время не длится вечно – и перед ней взвивался топорный памятник детям – жертвам Бесланского штурма – и горели лампады, и круглый год лежали плюшевые игрушки, и, уже выйдя из больницы, когда мы решились пройтись по Солянке и Спасоглинищевскому, я вдруг увидела, что какая-то женщина протягивает руки к игрушке, кажется, Тигру, я дернула тебя за рукав и сказала – как можно, и, держа его поперек тела, выбивая из него попутно пыль, она вручила его своему семилетнему сыну, засеменила толстыми ногами, натянутыми джинсой, заулыбалась, сметая с лица обесцвеченные волосы – как можно! – это же сродни тому, как побираться на кладбище – но это не всё, – ребенок за пешеходным переходом посмотрел на этого Тигра и швырнул его под колеса идущих мимо машин, и мать его дернула за рукав, и начался гомон, и ты сказала: бездетность – это наказание или божье благоволение? – я пожал плечами, я думал об этом нищем, о своей доброте, которой не было, судорожно перебирал имена тех, кому помогал в жизни, пальцы одной руки, второй – и поролон разметывало по дороге – и Тигр с выпущенными внутренностями – и ты, поникшая и бледная – впервые за столько дней вышедшая из дома – и нищий, и другой нищий, и друзья, которым я не отвечал на благодарность, даже толком подарок не умел выбрать, да и тебе даря – как от сердца отрывал – и эта дурацкая мазь – может быть, единственный поступок – и четыреста рублей за огласительную беседу в храме, чтобы послушать байки о Канаде и России, даже за показ Коляски ветеринарам мне было жаль платить, и каждого распнутна грехе своем – а если этих грехов двадцать тысяч? значит, из земли будет торчать двадцать тысяч крестов… ты думаешь, от твоего тела что-нибудь останется? не накручивай себе, был бы ты добр, был бы матерью Терезой, а так ты обыкновенный человек – вот-вот, – и у перекрестка снова набухала толпа, и какой-то пропойца затягивал песню, а другой под нее отплясывал, но был еще третий, который под песню о Луне приставал с протянутой шляпой в руке к прохожим – обыкновенный! но я так хотел быть необыкновенным, хотел полететь на Марс, изобрести что-то новое, писание – это твоя стезя, но, может быть, вместо стихов я хотел возвести плотину, а вместо этого я корплю на обыкновенной работе, подгоняю друг к другу обыкновенные числа, которые разрастаются в отчеты, которые никто не читает все равно, а даже если бы читал, то не понял бы в них ничего, и я сам иногда не понимаю, зачем я это делаю! а быть добрым – это такой человечный способ быть необыкновенным, значит, ты совсем никому не сделал добро и теперь думаешь, что карма столь твердолоба? и дурное семя лучше уничтожить в зародыше? и, быть может, то, что произошло с ним, – глаза в асфальт – наказание за твою обыкновенность? – тише-тише, кот на крыше – и красные губы пожирают черный экран, зовут в него и говорят: здесь так хорошо, здесь нет никаких забот, ты так любил ее, что достоин всего самого лучшего – но это неправда! – ой ли? – это неправда! – и тот зимний физик, и размет его смешной шапки, и внутренности медведя на обочине, не купить ли нам розу? – и азербайджанец, который спаивает Дениса и множит пропойц – и огромная синагога, ошибившаяся местом, почему не мечеть? – почему киргизы, узбеки, аварцы, таджики, даргинцы, чеченцы, черкесы, лезгины вынуждены ездить на край света ради того, чтобы помолиться, а здесь собираются скучные особы в ермолках, вяло ворочают своими сальными языками – Лев Христофорович, изволите ли семгу! – конечно, Марк Анатольевич, по тысяче двести – славен Аллах – и мы все рабы его – нет уж, если на то пошло, то виноваты мы оба – и нам обоим отвечать, – и Страшный суд был захлопнут на двести двадцать восьмой странице в книге об итальянских фресках – самой большой в нашей библиотеке – не по числу страниц, а по размерам, ее трудно на весу было вставить в картонный подкнижник даже мне – и во время медового месяца в Риме мы решили поехать в Тиволи, и я, хотя был в Италии третий раз, и ты – хотя была во второй – забыли прокомпостировать купленные на вокзале билеты, стелились поля за окном, зачинался виноград и олива, городки разбегались в долины, как благообразные черти, которых пытаешь святой водой, грузовики едва тащились, солнце стояло высоко над головой, я держал перед собой пухлый томик «Войны и мира», которую перечитывал во второй раз, ты смахивала с планшета – не то что кровяное озеро и огромные лисы-грибы, но вдруг в наш вагон зашел улыбчивый контролер, наткнулся на громких китаянок, что-то им любезно сказал, они протянули ему деньги, и он рассмеялся в ответ, а я по глупости говорила – Европа, Европа! – здесь всё по-другому, с отеческой улыбкой он подошел к нам – посеребренные волосы, тщедушность щек спорит с небритостью, нос клювом, и мы протягиваем ему билеты, и солнце играет на шитье его рукавов – и так благостно в душе, а в книге дыбятся кони и проле-тают ядра, здесь все по-иному, и он протягивает наши билеты обратно и, не меняя улыбки, говорит: 100 евро! – простите? – вы не прокомпостировали билеты – но ведь они стоят по полтора евро! – увы – что, увы, гнида? – говорю по-русски – он отвечает по-английски: It’s the law of the Italian republic – мне начхать на Италию с ее идиотскими законами – улыбка сползает с его лица – и солнце колеблется с вышины – если вы откажетесь платить, я позову полицию, в разговор вступаешь ты и говоришь ему: может быть, договоримся по-другому? – по-другому нельзя – говорит он, осклабясь, китайские девушки с радостью мне заплатили, заплатите и вы, иначе в Тиволи через две остановки я позову полицию – иди ты! – зови кого угодно! – значит, полиция? – валяй-валяй! – ты смотришь на меня с ужасом, он, сохраняя свое апеннинское достоинство, пожимает плечами и говорит – карабинеры – да хоть легионеры – и, попутно проверяя билеты, уходит из вагона в соседний – поезд подбирается к полустанку – что ты делаешь? ты хочешь, чтобы нас выдворили из страны? – и тогда он берет меня за руку и властно говорит: «Собирайся!» – и если бы он всегда был таким властным и решительным, а так вместо доброты в нем смесь нерешительности и попустительства – планшет в рюкзак, в твоем – бутылка ламбруско и много-дневное печенье, и мы вскакиваем с места и бежим за контролером – и я не понимаю, что ты хочешь сделать, неужели скинуть его с поезда? – и мы бросаемся к дверям в тамбуре – заперто! – что ты делаешь? что? – вскакиваем вслед за ним в другой вагон – отталкиваем его в сторону и, открыв двери, спрыгнув первым, ты подаешь мне руку и говоришь: «Скорее!» – оказывается, поезд остановился, контролер вскидывает свою опешившую голову из вагона, мы перескакиваем через ограждения перрона – перед изумленными лицами итальянских рабочих, что выкопали трубы, – на лету прочитываем название полустанка, которое тут же забываем, – и поезд, от нечего делать, отбывает в сторону Тиволи, ты говоришь: «Отлично!» – но что отлично-то, – теперь мы знаем, в каком направлении идти, и, может быть, автобусы, или попутка, и, оказавшись, в нежилой части городка, мы поднимаемся по дороге – навстречу нам идет велосипедист – и я спрашиваю его, где Тиволи, он оказывается англичанином и неопределенно – так и высветилось их любимое слово – vague – в глазах, как семафор, машет в сторону давно ушедшего поезда, и сотовый говорит, что до Тиволи пять километров пути по серпантину, и мимо следующие автомобили не останавливаются, и ты говоришь: «Ну и ладно – дойдем так!» – и твоя бесшабашность, и огороженные виноградники с обеих сторон вертлявой дороги и открывшийся вид на долину захватывают меня – и я вдруг понимаю: не эта красота меня одолела, а то, что все произошедшее выбивалось из нашего плана, у тебя все было рассчитано до минут – здесь такая-то галерея и церковь, а теперь все оборвалось – и ты не растерялся – вот за что я тогда тебя полюбила в нашем дворе на Сретенке, ты откупориваешь бутылку вина – хочешь? – и снимаешь меня на телефон! – горизонт слегка завален – и впереди нас ждет акведук и огромный водопад с проплешинами в самом Тиволи, который мы бы не увидели, если бы шли к виллам с вокзала, – и я счастлива, потому что худшее, что можно представить, – это твое желание чувствовать рамки – под локтями, под ладонями – и как славно, что сегодня у нас с тобой случилось это происшествие и ты не будешь с умным видом зачитывать годы возведения из путеводителя, на что следует обратить внимание в левом трансепте, на что – в правом, и мы просто идем с тобой мимо виноградников – и местами попадается знакомая растительность – не борщевик, но ивы или каштаны – и цветы, похожие на наши колокольчики, – и солнце над головой – и солнце в груди – и пускай этот день продлится вечно – спасибо тебе за него, дорогой, спасибо большое, хотя почти всегда ты поступаешь так предсказуемо, что мне уютно с тобой, но от этого уюта и довольства – страшно.

На обрезанной газовой трубе в прихожей висела верхняя одежда: твой черный плащ, к лацкану которого крепилась крохотная медная лиса, другая, огненно-деревянная, была прицеплена к черному рюкзаку, а еще значок из Таллинна, гласящий, что ты любительница природы, круглые кнопки с образцами тканей Степановой, огромная фиолетовая лама, которую иногда ты носила на груди; затем мой черный плащ на пластмассовых плечиках, я надевал его дважды по осени – он был длиннопол, старомоден и узок, твои пуховики, мой огромный черный пуховик, по веснам отправлявшийся в чемодан у кровати, пальто розового цвета из тех редких оттенков, что не делали женщину похожей на поросенка, итальянские пиджаки с сыромятными заплатами на локтях, серое пальто с цельнокроеными рукавами, шерстяное пальто с траченной молью спиной, но зашитое намертво, – его я любил больше нового – ты умоляла меня принести ламу в палату, говорила, что тебе тоскливо здесь, а я думал: мой сын стал кровью, и я почувствовал себя богом, который не хотел отдавать его в кровь, но он не послушал меня и вышел прежде времени, – и тебя положили к молодым мамам, потому что мест больше не было, пять дней, не больше, ты провела в больнице – я не представляю, что ты пережила, когда смотрела на них и знала, что все кончено, один к десяти – частотность выкидыша, и лама была сумасшедшая, кислотная, с белой окантовкой золотого нимба на голове, и я привез тебе ее – на следующий день в рощу с дубками ты вышла с ламой, нацепленной на лацкан белого халата, пояс волочился по земле – мне так жаль – мне так… ты ничего не понимал, не чувствовал, что-то говорил об Италии, о том, что мы обязательно всё преодолеем – и я не верила, что это случилось со мной, случайность спасла меня от твоего ребенка – и, когда я увидела тебя в первый раз, на лекции, я представила, как ты входишь в меня, и я беременею от тебя, и испугалась, что твой ребенок разорвет мне внутренности – кровоотделение, как при сильных месячных, меня могли бы не забирать в это желтое здание – в совсем другую Москву – к этим переставшим быть женщинами мамам, разговоры которых крутились вокруг урогенитальных и рвотных предметов, и стоило начаться – крапивница – как тут же отдавалось: скарлатина! – и они представляли, как их дети погибают от болезней, и в душе молились – я знаю вас – о том, чтобы болезнь перекинулась на другого, пахло отчего-то карболкой и манной кашей – распухшие сестры в белых передниках нежно шаркали по коридорам – и где-то на другом этаже лежали дети, которых показывали матерям трижды в день, и, возвращаясь обратно в палату, те говорили, как похожи эти комки на них, на папу-бабушку-прабабушку – до седьмого колена, как будто вглядывались в их жизни, как гадалки, видели длинный нос там, где хрящи не срослись, взрослую лысину на месте родничка – боже мой! – как я была счастлива, что не обратилась в глупую самку, и вместе с тем мне было настолько больно – и тысячи вопросов роем вились вокруг меня: стала бы я хорошей матерью? что я могу дать своему ребенку? и, может быть, хорошо, что случился выкидыш, потому что он мог умереть, став человеком, в первый год жизни? и ты так старался войти в мою печаль, что мне казалось, будто этой печали в тебе больше, чем во мне, взял за руку, провел пальцем по внутренней стороне ладони, сказал, что мы еще обязательно попробуем – даже к зачатию детей ты подходил рационально – попробуем! как будто дети появляются от опытов по исследованию того, как одна жидкость встречает другую, и волшебным образом они соединяются в ком-то, чтобы родилось нечто, – и пожалуйста – соударение колец – ты толком их выбрать не мог! – и подарил мне помолвочное уже после того, как сделал предложение, – и если бы сын родился и стал похожим на тебя, – и любовь ополовинилась бы, не знаю, на кого вообще ее хватило, наверное, я плохая мать – ничего не поделаешь – и как иногда тошно быть собой, как хочется обернуться совсем другим человеком – даже не женщиной – уж ты-то в своем довольстве никогда об этом не думаешь – тебе хорошо и так, и эдак – и лама блеет, и округлые листы с овальцами по краям шелестят под ногами, изредка нога чувствует круглые желуди – катайся на них – как я хотела бы стать тобой: сожрать тебя изнутри, вытравить эту самоуверенность, хотя бы на чуть-чуть, внести в тебя щепотку раздора, чтобы любить тебя сильнее, чтобы ты был хоть каплю страстнее – мне не хватает неуравновешенности – ну, пожалуйста, перестань быть нормальным – до печенок – до этого да, либо нет, а что сверх этого, то от лукавого, хоть какой-то вывих ненаходимый, почему не разболтать тебя, почему ты замер на диванном месте, оперся спиной о подушку, на наволочке которой застыл в скачке черный заяц, и надпись гласит: «Hare!» – и ты прижался к нему, убил наповал, так одна из женщин вокруг рассказывает, как в детстве придавила крольчат насмерть своим весом, – и все смеются до очередного клича: «Скарлатина!» – и будь немного другим, ну, пожалуйста, чуть шероховатым, не надо полностью меняться, вообще не надо меняться, но в этом сращении качеств какая-то правильная безвольность – ты создан для семьи, а я, может быть, нет? и почему я только радовалась, что с ребенком вышло несчастье, почему глаза сухие – не в день тот, не в день после, но в последующие? – как будто выкидыш я приняла как облегчение, – я всегда чувствовала глубже тебя – и Яс смотрит третьим глазом и улыбается клыкастой улыбкой – совсем немного другим, хотя бы на один день – один день, особенно в детстве, прожитый не собой, меняет мир, – у меня был очень способный ученик, которому вдруг понадобился английский, он схватывал на лету, ему не хватало до настоящего дарования знаешь чего? – ему не хватало сумасшедшинки, переменного желания не называть белый цвет белым, хотя он мог быть сколь угодно белым, как этот халат – как это небо – и мои губы – да что угодно – и плескало, и пело, и пенилось, – ему не хватало ненормальности, хотя бы маленькой – вот такой – с нашего сына, вышедшего из меня, и он мог бы стать гением, – и эта твоя рассудочность, не слушай меня, пожалуйста, да, капельницы, да, отпросился с работы, дела – как дела, кормят сносно, то есть манная каша в ужасных буграх – что-то же в них таится, а стоит ее разжевать, как тянет выбросить изо рта, будто чужое семя, и ровно четыре года назад мы познакомились, вначале было оглушение, я не мог поверить, что такие женщины вообще существуют – настолько свободные – не в смысле распущенности, а в смысле духа, таких мужчин еще следовало поискать, и я привез тебе из лавки тирамису – единственное, которое ты признавала за таковое в Москве, – ты так скоро остывала к сладостям – конфеты, избранные тобой, сменялись голландскими вафлями, а затем лакрицей, и я не поспевал за сменами вкуса, и, может быть, путал твою свободу с неприкаянностью, может быть, свободы без неприкаянности нет вовсе, как отчаяния нет без страха, – и твоя рука такая тонкая, я держал ее в бассейне, когда, прогнувшись лягушкой, весело подбрасывал тебя в воздух, и ты разбивала воду своим телом, как словом разбивается гладь времени, – и если я дотянусь до тебя, если коснусь еще раз твоей белой кожи, которая вслед за моим прикосновением изойдет мурашками, я, наверное, умру, и Яса никак не найти в квартире, сквозь грохот подземки – кс-кс-кс-кс, все так и норовят сунуть пальцы в переноску, как будто явление божка, вроде меня, сразу отвлекает их от обыденности, и, может быть, они заводят подобных лишь потому, что не в силах быть подобными котам – ленивыми, свободными и начхать хотевшими на всё, кроме пылесоса и ласок хозяйки, – и он возвращался по Солянке обратно – и даже гроб не заказать – как всё это странно – а с чего, в сущности, начинается человек? – яйки-яйки – кричали мы! и ломали входы в хату и спускались в подклет – черт знает, как он по-южному зовется, – и звонит твоя мама, звонит бабушка – последняя в слезах, никак не может выйти из роли актрисы, и я думаю, что худшие актрисы – это те, что играют актрис, и тогда в Риме всё прояснилось между нами, когда мы стали мужем и женой, я взял за нас ответственность, и впервые ответственность была мне не в тягость, – хочешь, я покажу свой любимый двор? тот, что на Сретенке? – нет, китайский! – и ты повела меня по Маросейке, говорила, смотри в оба, и прежде узкая улица стала еще уже, снег под ногами был податливый и хрусткий, свет от витрин ложился на него по-вечернему, и я говорил, что знаю всё в этом городе, меня нечем удивить, и ты шла в своей вязаной шапке, прикрывавшей уши, но без козырька, – да, разумеется, я попросил положить тирамису в картонную коробку вместо пластиковой, – и лукаво озиралась на меня, я назвал тебя Эвридикой, хотя ты была Орфеей, и машины проплывали мимо, дворники скрежетали лопатами по асфальту, и небо было такое низкое, что, разродись оно еще немного снегом, его можно было бы потрогать, ощутить на своем лице, на освобожденных от перчаток руках, в ресторациях залысины сидели за столами, гоготали, латали время и за хорошей едой пытались вспомнить, как они были молоды, напротив них скучали колючие глаза, как в гнездо, укутанные в длинные ржаные волосы, сверкали бокалы, покачивались, сияя, фонари, и снег был желто-черным, как флаг Австрийской империи, – и мы были осколками времени, двигались задом наперед, и двор всё никак не начинался, долго еще? – ты манила меня и улыбалась – и было что-то в тебе черепашье, в нелепой шапке – и бывает же, что нелепость идет людям, подчеркивает их вкус, как будто является границей, за которую дальше способность хорошо одеваться не пойдет ни при каких обстоятельствах, и утепленный плащ по щиколотки, и прорезиненные сине-серые сапоги, и, остановившись перед стальной дверью в воротах (раньше мне казалось, что в нее невозможно пройти), ты запросто оттолкнула ее и очутилась в арке, и спросила: чего ты ждешь? – и я покорно последовал за тобой – ошкрябанные полукруглия стен, застывший запах мочи, я приготовился было к разочарованию, но напротив выхода из арки образовался огромный подслеповатый дом, с рогами антенн, с наростами потушенных чердаков – неровный, скалистый, по-московски неблагообразный, и ты приблизилась ко мне и сказала: не туда смотришь, – взяла за руку и развернула меня в сторону ушедшей арки, вдруг всё задвигалось, закипело, завихлело, и над двухэтажной невзрачной купеческой лавкой воззвенела, восстала целая симфония труб и сопел, норовящих окончиться, не спустившись до первого этажа, из них валил пар, сипел дымок, дрожал воздух, под обрубленным балконом стоял, затянувшись, человек в белом колпаке, огонек сигареты прожигал окрестную тьму, и скрежетало, и вытягивалось, и не верилось в совершенную мертвенность этих труб потому, что они двигались и сипели, и даже останавливали идущий с неба снег – отправляли его обратно в небо, говорили: нельзя! нельзя! – как забаловавшему псу, били по носу, и ты сказала, что это твой китайский двор, и я согласился, что так Китай и выглядит, хотя ты не бывала в нем, – да, эта хаотичность желобов и змеевиков, расплющенных сопел и стоков, и вдруг ты обняла меня (я опустил подбородок на твою нелепую шапку) и сказала: все, что было моим, станет теперь твоим, но ребенок так и не стал – тогда в такси я подкладывал под тебя первое попадавшееся под руку и говорил, что не дай бог – руки холодели – не дай бог я останусь крайней кровью в роду – неважно! лишь бы с тобой все было хорошо, без сына – так без сына, я даже не знаю, кто должен был родиться, – и если я кого-то любил по-настоящему, то не его, а вас всех – и тем больше, чем больше во мне было отчаяния и боли, – а теперь я смотрю на тебя совершенно спокойно, слушаю, как ты издеваешься над соседками по палате, думаю – неужели ты завидуешь их счастью, мимо ушей пропускаешь вопросы: «А почему ты не взяла фамилию мужа? А почему у него нет машины?» – и чем-то мещанским веет от всякого собрания разнородных женщин, пусть и одинакового возраста, насильно удерживаемых в одном пространстве, – и мы стояли посреди двора, обнимались намертво, и ты говорила, что уезжаешь в Стокгольм и что не хочешь свадьбы, никаких родственников и пошлых конкурсов, все должно быть тихо и мирно, желательно даже без белого платья, и тебе так стыдно, что ты обманываешь его, это какой-то рок обмана, что преследует тебя, и все твои отношения заканчиваются им, но у нас точно все будет по-другому, а завтра залитый солнцем остров, качающаяся в небе чайка и добрые старики, которые будут рассказывать о том, как важно изгнать из своей жизни пластик – напрочь, потому что природа не терпит пустоты, а уж время и подавно, но в тебе не было ни капли человеческого, ты будто не сына потерял, а претерпел мельчайшее недоразумение, и с чего ты вдруг стал вспоминать время, когда мы не были вместе, почему не скажешь, как ты сокрушен, почему даже сейчас от тебя веет спокойствием – хоть один волос упал с твоей головы? – на спор, что нет, ты хоть раз в эти дни отказался от обеда в столовой, хоть раз задумался о том, что последуешь за своим сыном очень скоро – и если для меня это было облегчением, то для тебя, видимо, тоже – и нет ничего хуже, чем быть нелюбимым ребенком, отец объедал меня в детстве, а когда он умер, – да, божественный тирамису, спасибо, кот! – я поняла, что не чувствую к нему ничего – холодный лоб, венчик со святыми, подойдите ко гробу, прежде чем его пожрет огонь, хотя для порядка следовало вынимать таких из гроба – и как там внизу они, любопытно, жгут ему подобных? – студентка консерватории или училища за электронным органом заводит унылую песнь – голос распорядительницы – смелее подходите, прощайтесь – и я прикоснулась к крышке гроба, и ничего не отдалось во мне, к чему сжигание? к чему бройлерная смерть? – и черный дымок курился над трубами – чахлый и подлый, от мертвого тела пахло, и оно было моим прародителем, в голове не укладывалось: вот лежит что-то, давшее мне жизнь, почему оно умерло, почему не продолжилось ни в ком другом? – он всегда хотел сына – и сына у него не было – и подведенные, как намеренно для обильных красивых слез, глаза бабушки, серая тень матери – сгорбившаяся, птичья, под вуалью разомлевшее и распухшее лицо – вот и всё, гори-гори ясно! – и как я могла вообще подумать подобное? – как могла произнести про себя, когда его опустили вдруг вниз, вперед подалась мама, бабушка же, напротив, отпрянула, из любопытства я заглянула в разверзнувшуюся яму – ничего, ни отца, ни смысла, лишь какие-то штевни и штыри, отдает нержавейкой и ухоженностью, его наверняка там внизу уже приняли на руки – и не восстанет из гроба, и когда последний раз я говорила ему, что люблю его? – а ведь любила, сквозь детскую обиду, какую-то недоговоренность любила его, и если бы простила его, то перестала бы быть собой – и весь бунт, боязнь нормальности прошли бы, и кем бы я осталась – просто телочкой? – с папá и мамá? – телочкой, призванной внести в этот мир плоть с крайней плотью – по крайней мере до обрезания? – я не хочу такой судьбы, отец, когда-нибудь я последую за тобой в этот провал, возьму тебя за руку, скажу «прости меня», но есть прощение, которое лучше допустить как можно позже, я знаю, что ты живешь, то есть ты умер, но не до конца, и стоит тебе захотеть… только не надо мне сниться, я не хочу чувствовать себя виноватой – да и не буду, – все равно чувство вины не заглушит свободу, которая проступает сквозь меандры черных труб, ухоженные клумбы, квелых служителей, выстроившихся в ряд после церемонии прощания, и каждого нужно отблагодарить – таковы порядки – за то, что несли тяжелый труп, претерпевали запах, а ты ведь не легок, отец, – за то, что, потупив глаза, сдерживали улыбки, обритые лбы – лица без бород и усов – в черных галстуках, в белых перчатках – и кто-то нашептывает маме на ухо: скорее на поминки, в автобусе теперь без гроба просторно, и за водительским креслом расположился ухарский портрет отца – помним, скорбим, разговоры курятся, осторожно пробуют перескочить на общие воспоминания, потом – на общие места, вроде: одну жизнь живем, никто не возвращался еще; а я вернусь, во что бы то ни стало я обману смерть и вырвусь из нее – и как вы с Ясом удивитесь – и будете смеяться сквозь слезы, вот вставшая из гроба женщина, упразднившая само разделение на камни и людей, – ты можешь гордиться мной, отец, я обязательно восстану из мертвых и скажу, каково там – не так витиевато, как ты любил, без скабрезностей – это слово моего мужа – ты его не знаешь, конечно, но я расскажу, расскажу, что такое пустота и как отовсюду льется свет, и все эти видения – шлак, не верь им – главное, зайти в лоно, что светится спокойно и ясно, но прежде осознать, что ничего нет, и ты не умер, ты продолжаешь жить, как жил в других обличиях тысячелетия – и тогда, как по щелчку пальцев, – поминают вразброд и врасстрой – ты исчезнешь, то есть полностью, и исчезновение из мира означает победу над ним, и я так хочу вернуться к нашей кровати с подкошенными стойками, под которой сложены коробки с обувью и без, и Яс время от времени выбегает оттуда с клочками пыли на усах, рядом стоит квадратный зеленый стол, на нем стакан воды, которую я прошу наливать тебя каждый вечер перед сном, и, чтобы Яс не совал в него свои любопытные усы, я закрываю его на ночь подставкой для кружки, и воду я прошу набирать не из крана, а из девятилитровых бутылей, которые ты покупаешь на углу Солянки и заливаешь ее даже в чайник – из-за домашней воды в нем образуется накипь, – и обязательно ложусь спать до двенадцати, иначе просыпаюсь на-утро с ужасной головной болью, не понимаю, зачем ты засиживаешься до трех часов ночи, как тебе хватает здоровья, ты моложе, конечно, на полгода, но, может быть, у мужчин старение происходит медленнее – и они умирают в возрасте моего отца, – и дымятся индийские палочки, подставка для них в виде растекшихся по длине карманных часов керамическая, ее ты разбил в первый год нашего знакомства, пришлось склеивать, хотя это плохая примета, потом была испанская чашка – такую больше нигде не найти, потом тарелка, которую я разбила в гневе на тебя, и на ламинате осталась выбоина – между столешницей и плитой, потом пара глубоких тарелок, за которыми я отправила тебя за МКАД – ты жил в нашем доме, как пришелец, как кочевник в среде земледельцев, разорял ненароком, и даже толком любви не вносил, ты относился к дому, как стойбищу, не имел красоты чувства, холодно восхищался обстановкой, не вникая, так восхищаются Джорджоне или Беллини – за внешний лоск, а смыслы – ни к чему, и эта твоя неглубина – почти поверхностность – раздражала меня, особенно когда ты задавал вопросы, что ты поела, как дела, и тут же переспрашивал, выкинув из головы малейшее вспоминание о моих ответах, – однажды я будила тебя, чтобы встретить рассвет, потому что за пару дней до ты сказал, что мечтаешь о том, и ты отмахивался от меня битый час, говорил, что тебе на работу, дай мне выспаться, что бог, при чем здесь бог, разве он тебе снился? – и, обидевшись, я ушла на кухню, и ты все-таки поднялся вслед за мной, кое-как надел линзы и принялся уныло смотреть в серо-глиняный рассвет, день был неудачный, но зачем было говорить, что хочешь встретить его со мной? – кто тянул тебя за язык? – зачем было говорить, чтобы сказать угодное мне? – в тебе было столько долженствования, как будто внутренности твои были выложены модальными глаголами, это делало тебя неживым, картонным, иногда мне казалось, что у Яса внутренний мир был глубже – он хотя бы проклевывался в нем, он двигал во сне лапами, изображал бегство или погоню, а в тебе ничего не двигалось, ты лежал покорно, не шелохнувшись, боясь потревожить Яса в своем межножье, а когда ты лежал ничком, рядом с подушкой натекала слюна, и простыня в том месте была мокрая, и я думала, может быть, так дух из тебя выходит? – показывая вверх на стакан, говорила: смотри! видишь его? – ты кивал – потом показывала на стену и говорила: у стенок стакана и воды в нем тени разные – одна действительная, тонкая, но уверенная в своем существовании, другая – разреженная и рябая, и еще рядом была тень от воздуха, который шел в окно, открытое на проветривание, ты отмалчивался, и все равно мне не хватало тебя, и бирюзового коралла, подвешенного за изгиб светильника над головой – подарок Леши – и твоего спокойного дыхания в спину! – какой ты жаркий! – и шкафа – такого же в точности, как с твоей стороны, и на нем лежит огромная шишка из Иерусалима, которая чуть было не убила тебя, свалившись на голову, в парке под кнессетом, все-таки что-то есть в мире, и стоит пустое блюдо из красного дерева – совсем неглубокое, и дно в нем сделано в виде слепка огромного листка – вяза или, может быть, граба? – лежат галечные, побеленные камни, и поставленные на попа, едва раскрытые, как мехи, книги, одна про Леонардо, другая – томик со стихами Рильке на русском и немецком языках – в твой первый уход я листала его, я знала, что ты прячешься в арке дома напротив и наблюдаешь за тем, как я прощаюсь с женихом, так и не ставшим мне мужем, и ты видел, что мы обнимаемся – и, может быть, поцелуй! – но нельзя просто так вынуть родного человека из сердца, смешать его с шумом дороги, отпустить без объятия, по щелчку пальцев не делаются чужими людьми, даже сейчас – мы уже не одна плоть, а потом, когда он ушел, ты показался на пороге и кричал, что все видел, что я обманывала тебя, но на деле ты сам себя обманывал, ты сказал, что уходишь от меня, и собрал какие-то вещи, выкатил свой небольшой – для ручной клади – чемодан, и я стояла в кухонном окне, но ты даже головы не повернул, как ты мог так мимолетно вычеркнуть меня из сердца – может быть, в тебе ничего и не было? – эта холодность, я до сих пор помню, как ты, зайдя, посмотрел на меня, как на блюдо, подаваемое в счет опоздания основного в заведении, как завсегдатай – перемены не происходят так быстро, чувства живут дольше, чем доли секунды, и я растерялась, не знала, что делать, может быть, до сих пор я по наитию выбирала между вами, ненароком смотрела, как вы поведете себя в иных обстоятельствах, и Рильке раскрытым лежал передо мной в кругу света, я взяла его в руки и увидела, что ты подчеркивал строки в немецких стихах на левых страницах и ставил вопросительные знаки в переводах – на правых, и вдруг я заметила какую-то строку, не помню, какую именно, там говорилось, что настоящей красоты пугаешься – не в смысле страшишься, а в том смысле, что она сродни страху, что-то первобытное, первоосновное, составляющее мир, и я подумала, как человек, который читает подобное на немецком языке, может быть таким холодным и бесчувственным, как будто он не видит сложности этого мира, как будто не желает признавать сложность за кем-либо иным, кроме Рильке, и то лишь когда тот писал стихи, – и я заплакала от несправедливости и обиды, от того, что ты меня тогда бросил в первый и последний раз – никогда не бросай меня, слышишь? – накричи на меня, втопчи в прах к праху, но никогда не уходи от меня, я этого просто не переживу, ты – это я, а я – это ты, держи меня крепко, не отпускай, а если отпустишь, то одной заплаканной страницей Рильке не ограничится, книга до сих пор раскрывается на ней, и когда ты уйдешь окончательно, я попрошу оставить ее мне, она поможет пережить твой уход, напомнит, что между нами все было не так уж гладко, – и я попытаюсь расправить топорщившуюся страницу, но мне это не удастся, так же как тот день я не вычеркну из памяти, – и хотя я вернулся под предлогом, что у нее остались мои книги, я уже тогда решил, что останусь с ней, и переулки корежились, как смятая бумага, выводили меня не туда, и на углу Забелина рвало человека, он стоял на коленях, и люди шли мимо – наконец он упал, я заглянул ему в лицо, а оно оказалось желтым, как у полной Луны, представь себе человека с лицом Луны – это был он – и с Ивановского на наш переулок можно было пройти через сад, прилегающий к ресторации, благо чугунные калитки были открыты сутки напролет, я любил Москву за подобные мелочи – в углу скамейка, рядом с ней урна со съемной пепельницей и плевательницей, и как мне было больно, что я ушел от тебя, как было мерзко от того, что стал чьим-то любовником, не пришел завоевателем, а исподтишка, втихомолку, низость – худший из грехов, и не отмыться, зачерпни воды красного озера, напоенного месячными, – увольте, и как среди этого стыда можно было испытывать любовь, как любовь вообще могла стать семенами в яблоке стыда и низости – на самом деле не было никакого яблока – только то, что гнило вместе с собратьями на кухне в глубоком деревянном блюде – и почему ты не ешь? – молоко приходится выливать в унитаз, оладьи на нем завести никто не додумается, и хлебы – выкидывать, даже бананы покрываются трупными пятнами, уж их-то можно было доесть, плесень берет икру мойвы, трогает виноград, заставляет лимон посинеть изнизу – что за манера пить кофе с лимоном? – не считаться ни с чем, всемирная любовь и шведская семья – не дури, пожалуйста, я хочу держать в руках свою женщину, обнимать своего ребенка – не взятого из зверинца, это должна быть моя кровь, чтобы порезать палец у него и у меня и соединить их воедино – моя кровь – не зря мы вместе были столько лет, – а теперь моя кровь осталась на нашем диване, на заднем сиденье такси, на больничных простынях – хочешь, собери ее заново и слепи человечка, может быть, он восстановит твою разбежавшуюся Москву с кирхами, синагогами и мечетями, с Кривоколенными, Последними и Обыденскими, с названиями переулков, от которых сосет под ложечкой, в поджелудочной, то есть почти не жилец – и я вернулся к тебе в тот день – конечно, заглядывал в твой сотовый – не говори ничего, ты сама его оставила на стиральной машине, смотрел тупо на мандалу, повешенную над сливным бачком, и читал сообщения про разрушенную жизнь другого человека – я ее и разрушил – и знал, что понесу наказание, и мандала была сиреневая, взятая в алюминиевую рамку, и другая – черная – висела в простенке между входной дверью и холодильником, и Яс, когда еще не разменял свой первый год, лапами сбивал магниты с холодильника, которыми ты прикрепляла понравившиеся тебе открытки, там были и Йоко Онос Ленноном, – почти целиком обнаженные, и кто-то еще – и шли надписи в переводе на русский, что двое человек – это уже компания, и что лучшее молчание – это молчание вдвоем, и напротив него на книжных полках стояли пряничные голландские дома, перед книгами лежал зеленый медиатор, пара игрушечных драконов из шоколадных яиц, и протянулась пластмассовая – странно, отчего она тебя не отпугнула, – подставка, длиной почти во всю полку – amsterdam – с отколотой Ясом последней буквой «m», но потом ты заклеила ее и поставила выше – от греха подальше, чтобы Яс ее не мог больше достать, а у самых нижних полок гудел увлажнитель воздуха, подаренный на свадьбу твоей бабушкой, – и нужно было перестать совать нос в вашу переписку, нужно было подняться и выйти к тебе, но сил недоставало, я знал, что выйду не в то время, когда мы были любовниками, а в позднее – настолько позднее, что, может быть, ничего нет за пределами этих кафельных плит, искрошившихся по краям, и стоило открыть матовую стеклянную дверь с заедающим замком, на которой с внешней стороны на вешалке сушилось твое черное платье, как я окажусь в совершенно других стране и времени – и языка не узнаю, как ни напрягу слух, хотя бы один латинский корень, хотя бы один немецкий, ничего, и если посередине Москвы я чувствую себя в пустыне, то что должно случиться там за дверью – одно неверное движение – и я не вернусь обратно к тебе, хотя я никогда не был тебя достоин – не в смысле ума или нрава, а в том, что всегда ставил тебя выше, – это была моя потребность, так я любил, как будто униженно, жертвенно, и тебе казалось, что любви вовсе не было, – и ты позвала меня на день рождения в ваш музей – внутри двора среди бесчисленных перевязей переулков – за шлагбаумом собралось человек тридцать-сорок, даже соседи с окрестных квартир, был выставлен стол, горели бенгальские огни, шумели выкатывающиеся свистульки – и я не знал толком, кого поздравлять, букет цветов всего один, а день рождения был строенный, и я мучился от робости, от незнания лиц, выплывающих из темноты, и ты знакомила меня со всеми и каждым: вот мужчина с залысинами, почти карлик, говоривший фальцетом, без месяца министр, который, по слову твоему, никогда не брал взяток, и я не находил, о чем с ним говорить, переминался с ноги на ногу, он смотрел вверх на меня – на голову, как на гору, – и своим женским голосом рассказывал о пути наверх, и я думал, что его властолюбие происходит от подчеркнутой женственности, что он решил карабкаться во власть, потому что, реши по-другому, он был бы смешон, а теперь над ним никто не смеет смеяться, – и его красавица-жена, красивая какой-то свитерной красотой из-за каштановых волос и уютного лица, – она была вашим директором; и переводчица с немецкого – мужеподобная, чрезвычайно умная, они как будто составляли противоположность с чиновником, – я, как под снег, проваливался в разговор с ней, все знали, что ты и я скоро поженимся, все кивали нам, и бокалы полнились сами собой, хотя, кажется, разносчиков не было, обыкновенный день рождения в московском переулке – день аггела и гнева – и где-то там в сотне метров на бульваре текла будничная жизнь с попрошайками и зазывалами – одного – негра на Солянке – я узнавал и даже здоровался за руку, он говорил со мной по-английски, и я думал: какой чудесный негр, такой вежливый и добрый, почему он стоит здесь по утрам, хотя знает иностранный язык? – и откуда в нем эта беспредельная жизнерадостность, как будто его действительно ждет что-то хорошее, кроме смерти, – и переводчица говорила о немцах с придыханием, я вспоминал университетские годы, стены-лабиринты, Минотавров со старушечьими лицами, чувство обреченности и одиночества – ты не была со мной – и если бы я был ветром, я повернул бы время вспять, как реку заставил идти против течения, и тогда бы я знал, что со мной будет, но совершенно не понимал, что со мною уже было – и как бы тогда я отличал грядущее от бывшего? – плыви, опустив голову в воду, одна рука над водой, затем другая – и ты единственная изо всех женщин, что плыла таким образом, не враскидку, не враскорячку, но настоящим кролем – одна дорожка, на водной глади у того края кровью выступают числа с табло, и ты плывешь вперед изо всех сил – не угнаться, то есть любому другому не угнаться, и так весело оставлять было позади гребущих женщин, как на трассах – обставлять тихоходов, – и ты говорила: тихоход detected – и немецкая литература переживает сейчас новый расцвет – и имена заменили в нашем разговоре слова, она набирала их, как камни, в рот, побивала меня ими, как вы не знаете такого-то, и какая-то соседка – девушка, у которой было собственное дело по связям с общественностью, южанка, с неизбытым еще говорком и предательским звуком «гэ», попробовала втиснуться в наш разговор – и пришлось идти за кусками пиццы, свертками ветчины, сыра и винограда, проткнутого витиеватыми щепками, пожалуйста, берите дар, данайцы, но она очень скоро заскучала и отошла – и появлялись другие женщины – безупречно-красивые, но красота как будто была в них не главной чертой, а производной от их музейного дела – платья сидели на них безукоризненно, косой покрой, забранные назад волосы, утишающие желание очки в квадратных оправах, на руках – перстни со стеклянной нашлепкой, в которой пузырились желтые и красные воды, и мне было не по себе, хотелось раздвинуть этот мир и выбежать на бульвар, приставать к людям, просить закурить и на мелочь до Чехова, до озера, вы знаете, то самое, на берегу которого сосняк и которое возникло на месте песчаного карьера, не слышали, нет? – погодите! – и к женскому чиновнику подходили на поклон люди – говорили на ухо, слагали рассказы глаза в глаза, о чем-то, должно быть, просили – а, вот ты где? – тебе здесь совсем не нравится? – почему ты меня бросила? мне на мгновенье показалось, что я перепутал времена, – это как? – я очутился во времени, когда впереди нас ждет знакомство – так это же хорошо! – и наши отношения будут улучшаться с каждым днем, и любовь крепнуть, и наконец она достигнет своего величия, застопорится, несколько романтических штрихов – и все затихнет – бедный-бедный смешной дуралей – и поднимали тост и разбивали бокалы, но пьяным никто не был, красиво-шерстяная жена блюла женоподобного мужа, свистульки расходились на многие лета, и кто-то предложил показать нам верх дома, и мы скопом пошли на чердак, затем вышли на жестяную двускатную крышу, смотрели на объевшуюся Луну, и я вспоминал человека с Луной вместо головы и спрашивал у тебя, что бы это значило, и ты держала меня за потную руку – ничто не должно отталкивать в чужой плоти, решившей стать твоей, и прошептала на ухо: ты такой милый, и так теряешься среди людей, как будто ты не человек, а кот, – и я благодарно взглянул на тебя в ответ – что-то меня задело в твоем замечании, подумалось, что я стану подушкой у спинки дивана, метровым бананом, с которым ты спала, обнимая его теперь все чаще – не меня, не Яса, а этот несчастный вытянутый банан, набитый поролоном, и кто-то рассказывал за нашими спинами об Аризонской пустыне, что якобы каждый год в ней собираются самые свободные люди со всего мира и сжигают деревянные строения, которые мастерили с неотвратимым тщанием, и водят хоровод, взявшись за руки, – вот она, свобода, – и выходишь из палатки навстречу солнцу, оно облизывает тебе лицо, сжигает брови, спрашивает: проснулся, свободный человек? – и ты отвечаешь: проснулся, солнце, и ни перед кем не держишь ответ, питаешься амброзией, а когда чувствуешь, что твоя жизнь приближается к концу, призываешь своих присных и просишь их убить тебя, ибо твоя жизнь приблизилась к концу, и вместо сжигания они приготавливают тебя на огне и приговаривают, какой свободный был человек – взвился саксофон – захлопали хлопушки – и на следующий день ты, вернувшись с урока, говоришь, что Антона взяли прямо при тебе, только он принялся сочетать прошлое продолженное с простым прошлым временем, как к нему вошли и сказали: «Антон Егорович, на выход!» – а что, собственно? – и вас провожали стальные взгляды, и, когда он проходил из переговорной мимо редакторских столов, занялись рукоплескания, и люди в штатском неприятно морщились, и вначале говорили: «Граждане, уймитесь», – а потом махнули руками, и ты шла за ними, рукоплескания нарастали, лифт никак не хотел подниматься – девушка? вы кто? – и ты оробела, во рту свинец, в глазах монеты – возьми одну, подложи под язык – и ответила: «Я с ним!» – один из спутников, поразительный незапоминаемостью, осклабился и сказал: не беспокойтесь, мы вернем его вам, только поговорим, а то он прекратил являться к нам на беседы, вот мы и явились к нему – игра в кошки-мышки – мы просто сделаем ему внушение, что Россия большая и потому православная, то есть наоборот, но не суть важна, и если бы он написал хоть что-нибудь менее крамольное, а то сейчас такое время, когда враги не дремлют и смотрят на него сквозь сетку переноски, и делают сочувственные глаза, как будто я заболел, и воздух ненасытный, свистящий, словно за пределами переноски казнят людей, а они, вместо того чтобы умирать, – поют – одного за другим подводят к стене – и земля дрожит, освобождаясь от своих хозяев, казнь приводит ее в возбуждение, и с каждым убитым рождается огромный кот, зазывно смотрящий на мышей в небесах, так что можно рассмотреть прожилки краснот на глазах, огромные двоящиеся глаза, от такой внимательности жутко, как будто им больше нечем заняться, как следить за мной, как будто они не от мира, а от пустоты, и огромные мыши подъедают небо, мы когда-нибудь потушим его, и люди, содрогаясь, как в Бубастисе во времена, когда и среди них рождались великаны, будут поклоняться нам, всякая спесь уходит, стоит им оказаться лицом к лицу со мной – и они больше походят на себя, когда в храме стоят напротив меня и тянут руки в переноску, – слава богу, не дети – и соединение хозяев – Его и Хозяйки: мы не можем отвернуться от него, и скрежетанье колес, и у Хозяйки вместо глаз – во́ды, куда входишь, как в душевую кабину, и они не расширяются, они замыслили что-то свое, и запах света внутри желтых стен становится терпким и сдавленным, запах подвала, превосходящего нашу арку, запах застоенности, людских потов и тяжелых, трусливых мыслей, я сидел на подоконнике, а чужие хозяева подходили ко мне и говорили: «Котик-котик, мы тебя снимем и выложим в Сеть», – и лапа следовала за человеческими пальцами – ощущение холодной крови, беспримесного страха – какой плохой котик! – он тебе что-нибудь разодрал? – не суй пальцы в за-оконное пространство, когда не знаешь, что тебя там ждет, не пытайся за счет дружелюбия скрыть отсутствие добросердечности или даже доброты, не выводи меня из себя, и уж тем более не выводи себя из меня – и это вечное «я считаю», «я думаю», когда следует говорить: «мне считается», «мне думается», не мысль внутри меня, а я внутри мысли, потому что «я» – совсем крохотное, меньше мозга, меньше чувства насыщенности или света в вагоне метро – и нет ничего унизительнее, когда его превозносят, как будто различия во времени что-то значат для мысли, – багульник парит, лапа проваливается во что-то мягкое, не отодрать, но наконец – она – не ты – с ужасом понимает, что это махровое полотенце, взятое с рогов-штырей над твоей головой, – и я так испугалась, когда он заглотил половину ватной палочки, представила, как мы отвозим его в ветлечебницу, а там детина, засучив рукава, в маске на пол-лица отпирает нам дверь, обитую искусственной кожей на медных поклепках, и показывается красивая – и от того еще более ужасная – медсестра, несет, как блюдо, перед собой поднос с инструментами из нержавеющей стали, от которых поднимается белый пар, и говорит, что к операции все готово, они вскрывают ему брюшную полость, и, насвистывая, вытаскивают окровавленную вату и пластмассу, и я вспоминаю, как увидела умирающих дельфинов, и решила, что никогда больше наш мусор не будет выкидываться скопом – губы красно пели – и ты сказал: враки, мы все равно ничему не поможем – как не помогли самим себе – о чем ты? – ни о чем, ведь это не ты потерял ребенка! – как не я? о чем ты вообще говоришь, как можешь мне в лицо бросать подобное? – я так готовилась к тому, чтобы стать матерью, так хотела и так боялась – и вдруг расцвело, и я вышла на улицу, туман в городе пушил фонарные головы, пойдем в наш двор? – черный плащ ниже щиколоток, шею закрывает двойной ворот водолазки, ты меня просишь зашить под воротом, а у меня просто нет сил, оставим все как есть, – и вверх по переулку пустота, горит свет в заведении, в котором мы так и не побывали, однажды, когда ты выходил на улицу спасать котов, которые истошно кричали под окнами, хотя оказалось, что это крики не страдания, а весенней похоти, ты зашел в перемычку между домами и позади заведения, в курительном месте, огороженном перилами, спросил показавшегося посетителя, неплохо ли тут кормят, на что тебе ответили тремя глаголами: «Стоит зайти попробовать!» – но мы так никогда и не зашли сюда, и сейчас по прошествии стольких лет я пугаюсь списка не сделанного нами, хотя мы божились, но было лень, потом недосуг, а потом и вовсе неохота – и так обидно что-либо никогда не совершить, не дочитать Канта, хотя я сделала ему супрематическую обложку и осилила сто страниц, и сколько таких книг в мире за века, хотя каждый день сетевые новости идут на ура – снимок на снимке – вот я в Голландии, а вот на острове Пасхи, кому это любопытно, раз никогда в жизни я не сделаю то, что превосходит человеческую нормальность, ты относишься к этому спокойно, тебя, кажется, не трогает собственная ограниченность, и дело не в закате, не в Канте, а в том, что этот запахтанный туман и фиолетово-бронзовый свет, льющийся из неба, и парок изо ртов, и мелькающие синим сигнализации стоящих мирно машин, испарина на задних стеклах, палаты семнадцатого века, перестроенные под купеческий дом без мезонина, с вырубленными в стенах окнами, кое-как, топорно, окрашенные при таком освещении в невозможно розовый свет, и каштаны, отцветшие три месяца назад… что, если я хочу попробовать их соцветия на вкус, что, если я хочу совершить какую-нибудь глупость, оседлать тебя, например, подбежать вон к той паре и прокричать парню в уши: будь безумен! перестань быть собой! тысячи человек уже были тобой! не робей! вперед! сделай хоть не ее, хоть себя счастливым! – забраться по уступу вверх на второй этаж бывшего московского архива – каменных, приземистых палат, отвернуть водосток – попробовать на вкус керамическое изображение Нисроха, размещенное на торце соседнего дома – бывшей типографии, в которой торгуют одеждой не для всех – или стать доброй и поменять пароль от сети и вместо Inlandempire написать Internet – пусть всякий догадливый пользуется, хоть сосед, хоть мимоидущий, и сказать тебе: я поменяла пароль, название осталось прежним – мое второе имя, а пароль – догадывайся сам, догадаешься? – конечно, со второго раза, в этом я не сомневаюсь, и, поправляя магниты на холодильнике, вглядываясь в пряничные фахверковые домики, висящие на нем, ты возгордишься, ведь, господи, когда-нибудь тебе было тошно от самого себя, хоть когда-нибудь хотелось лезть от собственного несовершенства на стену, ты излучаешь такое довольство, когда поправляешь магниты или шаришь черенком дразнилки под холодильником и вместе с клоками пыли достаешь позабытых мышей, которые, я думала, потерялись навсегда, вроде оранжевой, неворсистой, лишенной всякого меха – искусственного, настоящего, – должно быть, она постная на вкус, и мне претит твоя самоуверенность – странно, ведь должна нравиться, но нет – ты памятник самому себе – вмести этот мир разом, в себя, чего ты боишься! – и гало фонаря над головой, и темень, оставшуюся на асфальте от поливальных машин, до каждой пригоршни атомов, до прожилки и выреза листа – я во всем и все во мне, а в тебе только ты сам, и бесполезно что-либо говорить, указывать на непонимание, когда оно непреодолимо, как слепому от рождения рассказывать о радуге, он запоминает расположение цветов, но не схватывает сути, так же и ты – и двадцать самок-матерей – и туман, откусывающий колокольню, пристроенную к церкви, – не продраться – ты научился говорить о любви кое-как, но, пожалуйста, откинь предупредительность, дело не в том, что я просила тебя попробовать со мной MMDA на Новый год, это не кислота и даже не мет, к нему нет никакого привыкания, просто раздвинуть границы, ни на мне это не отразится, ни на нашем следующем ребенке – попробуй, чего ты боишься, что мир окажется вдруг не таким, как ты представлял, что каждый охотник окажется вдруг оленеводом, и вместо фазана будут филины, и ты потеряешься в собственных словах? – и самая ужасная встреча Нового года была у нас втроем, ты включил новогоднее поздравление, и кукла бегло тараторила об испытаниях, предстоящих и бывших, и башня кренилась, и часы на ней с оттяжкой били, тут не до праха в шампанском, и что ты загадал? – что загадал? – чтобы с твоими родителями было всё хорошо, со мной, с Ясом, и на твоей скучной работе с посконными немецкими словесами тоже всё шло хорошо? – и, может быть, мир во всем мире – не потому, что тебе его действительно хотелось, а потому, что нужно было довести число желаний до десяти под стать ударам курантов, а если их окажется девять, то что-то обязательно не сбудется, как будто мир во всем мире или «чтобы у всех всё было хорошо» лицемерно прикрывает оставшиеся девять пожеланий, уж я-то знаю, что ты их считаешь и говоришь перед каждым из них «итак», нас было трое, и на столе почти ничего не было, потом – после восковой куклы – вдруг полилась страшная музыка – и, как тогда в электропоезде, идущем на юг, ты, преодолевая брезгливость, принялся меня успокаивать – и зажигались звезды, на улице пахло порохом, Яс прятался от залпов салюта под кровать, и я плакала, потому как не могла принять быдловатые напевы, выдаваемые за народные, и ты сразу же выключил их, я хочу любить всех людей на свете, но чтобы эти люди обладали хоть каким-нибудь вкусом, а не это дно, и потакание желудкам, что жрут напрямую, минуя рот, и кишечник им оплетает вздыбленные уды, им хочется подпевать знакомым звукам – и даже не пять минут, а просто что-то трехнотное, и улыбаются охваченные бенгальскими огнями куклы второй степени, и желают всего и сразу, и это так лицемерно, так гадко, как будто они не скрывают своего презрения к тем, кто на них смотрит, и каждое их движение, каждый взгляд и жест говорят: «Хей! Ты смотришь на меня! А знаешь, сколько стоит минута моего экранного времени? Столько, сколько не стоят твои потроха и твоих предков до десятого колена!» – и это называется встреча года? – но что в них поменяется, если они начинают первую минуту года с пошлости, она еще больше их поглотит – и руки, как черемуха, будут тянуться из земли, съешь ягоду, вложи ее в рот, и стягивает язык, нёбо вмиг сушится, и пачкаются пальцы – каково это – сожрать человека? – хотя бы кусочек, только затем, чтобы освободить его от пошлости, человека-чучело, напрочь пропитанного суждениями о России и правильности, – распахнуть окно, выйти вон, прямиком с подоконника, высвободиться из собственной кожи, оставить ее внизу, у художницы в мастерской, а самой надеть другую, стянуть с ее картин и выйти на улицу напротив колокольни восемнадцатого века – толком ни барокко, ни предклассицизм, смесь голландского со старорусским, и сказать миру: я не боюсь быть другой, потому что собой я уже быть устала! – я не боюсь быть собой! – а ты боишься, что круг-лая таблетка способна изменить тебя? боишься, что земля уйдет из-под ног – и я боялся, что мимоза, приготовленная впервые в жизни нами двоими, окажется невкусна, я так тщательно тер сыр, что разодрал себе сбоку мизинец, кровь не текла, а пребывала на пальце перед слезшим белесым шматком, так что приходилось подносить его к губам и выпивать, ощущение прохлады и наполненности, железистый сок, без лука, конечно, без лука, вот какой наш праздничный стол, и яиц не хватало, осторожно, только не в большой кастрюле, и разделочные доски были малы, и самое главное – я совершенно позабыл купить майонез, и близился десятый час, конечно, все кругом было закрыто, что за глупости – вот так наспех встречать второй год вместе, и я хотел бы, чтобы время можно было собрать вместе, как складки на одеяле, сказать ему «не остановись», оно не послушается, а просто соберись в памяти так, чтобы прошлое я испытал за каких-нибудь двадцать минут, – и погрузиться в полузабытие, на кой нам отваренная картошка, мандарины почти не пахнут, не трогай их, если хочешь, я приготовлю смузи, натолкаю в стеклянную горловину измельчителя банан, очищенный от кожуры и тронутый гнилью на верхнем конце, тщательно наломав его, залью молоком, потом брошу пару разделанных слив, добавлю столовую ложку черничного варенья, вот так я хочу поступить с прошлым, из его разности сделать смесь: часть оставить для Яса у миски с водой на подоконнике – и когда застынет и образуются мухи, поставить под шквал смесителя – вот так – и сладость разольется по горлу, и я ничего не вспомню, не отличу свои воспоминания от твоих, его воспоминания от своих, закон жизни – скажешь ты, а я отвечу: половодье времени затопило нас в пойме жизни, одной на двоих, я ведь тебя просила брать консервные банки с кольцами на крышках, что мне теперь делать? – поедая горошек, спустите воду, вода на вкус застоявшаяся, напоминает тину, осторожнее с банкой! – порежешься, еще не хватало! – и если есть хоть вероятность вечности, ради разнообразия жизни, я буду с тобой, слышишь? мы все преодолеем, труп ребенка, два трупа ребенка, труп рыбы или просто окровавленную и набухшую яйцеклетку, хватайся за мою руку, идем в наши дворы – на Сретенке, на Хохловском, на Маросейке – они принадлежат нам – хочешь, выйдем к Яузе на горбатый мост или к огромной бирюзовой колокольне в Серебрянической слободе, храм при ней не работает который год – или я просто вовремя не могу в него попасть – потому что незачем? – что я скажу в нем и кому? – слева ставят за упокой, а за здравие подходите к любой иконе, зависит от святого, мне не к кому идти, они мне чужие, у них не было Москвы, не было тебя, у них было лишь собственное понимание бога, которого нет у нас, и по бокам от аналоя стоят кренящиеся в разные стороны хоругви-репиды – лик благообразный, новый, и нет ничего пошлее этой новизны в ликах, как тогда в Риме любая мелочь, состарь ее на пять-семь веков, кажется превосходящей наши храмы, чувство вырванной истории не вытравить из себя, и, проходя по слободе ночью, я видел, как в переулке у нежилого дома, под фонарным благословением, целовались двое мужчин, один лез другому в штаны грязной, заскорузлой рукой, и меня поразило, что гомосексуалисты тоже бывают бездомными и пьяницами – и колокольне было без разницы – слышали ли мы ее хоть раз в выходные? – церквей больше, чем школ, все сходится в едином гуле, через который не прорваться машинному гудению, и славно, что больше, церкви избыточны, как всякое искусство, и чем оно более избыточно – кладешь палец на мои губы, ты всегда принимала мои суждения в штыки, считала меня ниже себя, не знаю, как это в тебе сочеталось: преклонение перед моим умом и нежелание прислушиваться к моим словам, чего бы они ни касались, ты делала из лица простоквашу, или мне показалось, что он лез рукой в ширинку другому – он его поддерживал, и фонарь в контражуре делал их темными, и, наконец, другой припал спиной к стене – рука зашарила деловитей – как будто не в первый раз, ну конечно, не в первый – и стыд, нет, я не стыдился, я всего лишь недоумевал, развернувшись всем туловищем, глядя на них во все глаза, – их было на мне двадцать тысяч – и если я меньше тебя смыслил в современном искусстве, то лишь в первые месяцы нашего знакомства, потом наверстал, но не полюбил, как вообще можно смотреть на них сердцем, кишками – всегда пожалуйста, мозгом – прежде всего, но сердцем – увольте, оно колотится как сумасшедшее, вот там за Яузой, вгоняя в себя кровь и разрежая ее водой, вгоняя и разрежая, за усадьбой стоит шлюз, на нем пара-тройка пришвартованных судов, сквозь желтую листву заметелило, на запруде текли, переворачиваясь, доски и прутья, сгнивающие листья, покачивался катер – и я обнимал ее – другую – я так и не рассказал тебе о ней не потому, что любил ее, а потому, что чувствовал изъян в нас, как будто мы кричали друг другу в уши и ничего не слышали, она была ниже меня на две головы, и я так ее не поцеловал, и каждый день на работе мы встречались с ней, и иногда на машине мужа она подвозила меня почти до дома и грустно провожала взглядом сквозь затворенное окно, а однажды проводила в аэропорт, я обнимал ее, рука шарила, как у тех – слобожанских – по спине, но я не мог ее поцеловать – и гладить волосы доставляло неизъяснимое удовольствие – и я знал, что поплачусь – я и поплатился – как сейчас, хлещет из смесителя – я боюсь подставить руку, боюсь обнаружить, что мне будет не больно, не действует ни жар, ни холод, эфирное тело, без греха и смысла, мне было радостно от того, что я держал границу, думал, это что-то значит, вот она, сила воли, хотя на самом деле это была сила случая – мы всячески избегали находиться наедине в замкнутых пространствах, – и ее шуршащая юбка, она на самом деле шуршала, потому что была болоньевой, и пшеничность волос – я не мог влюбиться в эту картинку, и мой затаенный стыд, и вместе нечеловеческая гордость, что вот он я – равновелик своему желанию, – и самое гадкое, меня удерживало представление о верности, а не сила моего чувства, все началось с того, как она пришла ко мне в кабинет – слово за слово – и рассказала, что ходит к психологу и хочет уйти от своего мужа – измена подползает, когда о муже говорят с презрением и необязательностью, – невыносимые книги по психологии, как стать умной за 60 минут, тошнотворная самореализация, помноженная на мотивацию за вычетом прокрастинации, и она говорила, что умнеет час от часу не легче, ни за что не верьте людям, которые говорят, что они развиваются, потому что это безвкусно – она тебе не ровня, даже не эпизод – но все-таки в осеннюю метель я обнимал именно ее у шлюзов – ты можешь считать, что мне было холодно или ее вовсе не было, и потом мы обедали вместе, не помню, платил я за нее или нет – разумеется, не платил – и как я мог вляпаться в интрижку, и значило ли это, что я не любил тебя, тогда зачем сдерживался, то есть старался, чтобы между нами не было ничего по-настоящему, но я хотел ее обнимать, и снова меня останавливала не любовь к тебе – может быть, я тебя и полюбил-то, когда потерял, как дворового кота, – а то, что она раздражала меня выше зуда ниже живота, и я был безменом – перевешивало то одно, то другое, и не мог ни на что решиться, ни толком порвать, ни сделать решительный шаг – и будь что будет, и жухлые дубовые листья кружились в водоворотах, как же быть, шептала она, и я знал, что еще чуть-чуть, и она заведет свою всегдашнюю шарманку: может быть, я глупая, но я понимаю, что совершенно неважно, что она понимает, эта многоименная блондинка – Елена или Ольга – само утверждение «может быть, я глупая…» предполагает выбор между правдивостью и вежливостью, уж на сковороде, костяшки туда-обратно, и она смотрит с такой призывной надеждой, как будто у нее ко мне действительно любовь, как колики, в кишечнике вместо сердца, и ждет, что я скажу: «К черту мою жену и твоего мужа, я всю жизнь дожидался только тебя», – только этого не случится, как не случится того, что ты меня простишь и прощенным полюбишь назад.

В углублениях переходника месячная пыль, коснись ее указательным пальцем – и он удлинится, под диваном пара-тройка мышей, завалявшаяся ручка, на проигрывателе, не работавшем полгода, вместо пластинок стопка книг, он имеет обыкновение читать разом штук пять, говорит, это помогает ему сосредоточиться, но я-то знаю, что он скучает, без этой чехарды ему совсем было бы худо, не потому что я изменилась, изменения не происходят так сразу – после больницы – или после того, когда он подошел ко мне – краснеющий – и вдруг сказал, что обнимал какую-то женщину, и я солгала, что знаю, а внутри меня промелькнуло: мне совершенно наплевать, будь это сам Никола Чудотворец, целуйся хоть со своим отражением, и прибей ты, наконец, к дивану когтеточку, в клубах пыли, она лежит у порога спальни, и Яс пугается всякого движения, когда, выпустив когти, дерет ее с удовольствием и не отличает дивана от дранки на полу, в прихожей пять пар обуви, четыре из них – твои, разберись, пожалуйста, с ними, выкинь кеды, продравшиеся на носке, неужели нельзя их вынести вон, волан промышляет небо, трепещет на ветру, одно из перьев надорвалось, развихлявшись, и пожилая женщина, наблюдая с балкона за нашей игрой, подсуживает мне, но все равно выиграешь ты, зато с небольшим перевесом – ничего! у тебя еще все впереди, когда распогодится, на приступке – глубокие трещины, пылесос втягивает куски отлетевшей краски и долго несет ее с постукиванием по трубе, полет рисинок от пола, стоявших в высокой стеклянной тубе с алюминиевой крышкой, паста твердых сортов, булгур, макабрические гнезда макарон, черный рис, коричневая гречка, безвкусный кускус – ко всему этому я притронусь, когда тебя не станет в моей жизни, а пока уволь – мне скучно, невыносимо с тобой в этой неровно начертанной на ламинате пентаграмме – чего ты ждешь, мне выпал повешенный, у которого разорвана селезенка, а еще черный и белый сфинксы мирно смотрят в разные стороны, возьми под уздцу – и будет великолепие, в нижнем ящике – кофемолка, салфетки, запасная турка, горловина от миксера, одноразовая посуда и приборы, приправы, не прошедшие отбор, парафиновые свечи с половину мизинца, ароматические индийские палочки, белые свечи в круглых алюминиевых подставках, немного конфетти и сложенные вчетверо кухонные полотенца – как попало – мы стояли на Сретенке под раздвижение домов, я пытаюсь ощупать тебя в том времени, но у меня ничего не выходит, как будто я полюбила не тебя, а совсем другого человека, но самое страшное – это ты, ты добр до тошноты ко мне, уравновешен и спокоен, да закати ты хоть раз скандал, разбей красную огромную тарелку не по неловкости, а от гнева, и мне будет легче, ты чист передо мной, твоя порядочность, как зеленый керамический кактус напротив залитых тобой, умирающих растений, которые никто из нас не помнит по названию, и даже если доискаться до причин и следствий не охлаждения, а нелюбви, я отыщу лишь слова, описывающие их, и время можно вернуть, лишь заставив его повторяться, это так странно, крутящееся кресло, за окном поникшая колокольня, из боковины которой, что хмель, выпросталась березка, и я пытаюсь разогнать в себе чувства, но они не идут, я как будто умерла, мне нужно ощупать воздух вокруг, но руки натыкаются на что-то струганое, и ставь свой чай на подставку, благо их в доме больше, чем нас, и злость кривит наш дом, говорят, в старости она едина с силой жизни, – не сквернословит, даже это меня выводит из себя, Антон говорит: успокойся, посмотри на него внимательней, он почти homme ideale, и курятся благовония над растекшимися часами, и Антон снова путает were и was – и этот человек пишет статьи по-английски – говорит, что развод как лакомство, двое детей как приговор, в случае чего они обязательно до него доберутся, никакой Израиль не поможет, зачем ты это делаешь? – не в силу идеалов, это все чухня – как это будет по-английски? – bullshit или horseshit? – а просто игра в подлови ловящего, и даже суток не провел, меня встречали под рукоплескания и ладоневтирания, но, в сущности, нет ничего проще, чем говорить правду, все равно она вытечет из дырявого времени – скрути и мне – протягиваю ему сверток и трубку – так же, как всегда? – да, без добавок, он знает, где взять траву, она успокоит его, убаюкает, как тогда, на Дизенгофе, я сказала ему: у нас все равно ничего не получилось бы, но мы могли постараться и все равно остались бы друзьями – воздух дрожит между ячейками сетки, выплывает дух включенного двигателя, и, перегнувшись через другую створку окна, я прошу водителя отключить его – весь воздух – в выдвижном ящике стола двенадцать пятитысячных купюр в конверте – ржаво-рыжие, отталкивающие – нужно положить их на счет, хотя бы будут проценты, а так мертвый груз, пара накопителей, уж не знаю, что на них, два внешних жестких диска с проводами, снимки за пятнадцать предыдущих лет, все, кто был, стерлись из памяти, и тогда на кухне она загибала пальцы, отвечавши, сколько у нее было, и пальцев обеих рук не хватило, это продолжалось битый час, и я впивался в нее глазами и не верил, как можно позабыть тех, с кем ты была близка, а потом спустя несколько лет и мои воспоминания осели, как годовая могила – хочешь, подсыпь кузовом песка, хочешь, ставь надгробье на опалубок – и десяток лиц – разных и именных – обращается в вихрь женщин, которых ты выделяешь по цвету волос или по степени говорливости, по глупости или еще чему-либо, и время, проведенное с ними, полностью не вспоминается, лишь какие-то сполохи, что к чему, и мечешься, не понимаешь, почему нельзя вспомнить день целиком со всеми мыслями, вкусами, запахами, все как-то обрывочно, и неужели это называется жизнь, когда большая часть твоего времени уходит в неповторимость забвения? – без него было бы просто повторение и свержение огненных вихрей, и ластик с изображением мамонта, и никому не нужные пастельные мелки, и цветные карандаши, и карандаши обыкновенные – толстые и тонкие, – и фунты с молодой королевой на реверсе, и евроценты, скучные по сравнению с фунтами, деликатно-кастрированные, и наушники, и зарядка от сотового, которого уже нет много лет, и провода от неизвестно чего, и белые шнуры, и черные шнуры, и ручка с пересохшими чернилами, и подо всеми вещами – подстилка из разрозненного, просыпавшегося табака, и сверток табака на черный день, и бумаги для самокруток, начатые с первых страниц блокноты, а потом заброшенные – и если бы я стала вдруг собой, я бы наверняка сжалась в карлика, потому что невозможно жить в этом времени, не ужавшись, так много пробелов – и дело не в знаниях, знания – по твоей части, в каком году был основан Константинополь – что мне от этого числа? – и даже от года, в котором он был взят османами, что представлялось концом мира, теперь просто точка в пустоте, зовущейся историей, от которой удобно отчитывать, вести обозначения, которая просто, наконец, красива – и этого достаточно, чтобы помнить, а все людские жертвы, посаженные на кол, расчлененные и четвертованные – что им в моем сожалении – я прах, Антон, и если это время тебе кажется больше, чем время твоего отца, ты ошибаешься так же, как он, – и зрачки суженные, глаза красные, он хочет хорошо накуриться, оттолкнуться от земли, и когда я вижу такое желание, мне становится не по себе, – одно дело – расслабление, другое – желание с головой упасть в дым, раздрыстать себе все внутренности, нечаянно споткнуться, растянуться под кроватью и ждать, как заколотится дверь, одно столетие, второе, кошки-мышки и салазки, и если бы я могла перепрыгнуть на тридцать лет вперед, захотела бы я посмотреть на то, что со мной стало? – и, кажется, я потеряла кровавый сгусток, который, они убеждали меня, был моим сыном, а я им не верила, иглы проступали сквозь кожу, дюжая медсестра потряхивала волосами, стальными от заколок, я не верю в свою смерть, это просто невозможно, дважды два – братоубийственный, Антон? – сейчас посмотрю – нет, в английском куда витиеватей – fratricidal – и хотя я знаю твою жену, всем от развода станет только лучше, даже если ты никого не повстречаешь, у тебя будет время разобраться в себе, это счастье – цедить время, как сливки, поедешь снова в Израиль, это мило, что вы дозволяли друг другу почти всё – и ты теперь сидишь передо мной – без кед – шестая пара на приступке – рубашка с закатанными рукавами, небритость недельная, глаза узко-синие, выдыхаешь дым, как будто ты на съемках сигаретного ролика, и ты знаешь, как говорить правду, но как сохранить собственную семью, ты не знаешь, се человек, губы студеные, бурые, как бурелом, – не продраться, ты весь какой-то шиповник, волосы жесткие – то ли ерш, то ли еж на голове – на запястья повязаны изгрязнившиеся нитки, одна – с бусиной от сглаза – сине-черно-белой, такие встретишь на каждом доме в Турции, вделанные в стену или входную дверь, не удобрить тебя, не обуздать, а возделать, привести в равновесие, хотя я сама неуравновешенна, поэтому мы с ним будем вместе – в доме, под которым закованная в трубу течет речка, облака хватаются за тополь, но деревьев здесь немного, прошмыгнешь арку, стяжка-растяжка-укрывка, перед ними – строительные леса, но рабочих давно нет, церковь с ангелической лепниной над окнами, они вырастут и потеряют миловидность, обзаведутся сферами, мечами и копьями, будут разить нечестивого, и над воротами бывшего воспитательного дома разрушенная мать играет с гипсовым ребенком, у которого нет ноги, ее лицо печально, глаза пусты, трещина идет со лба, тень от клена омрачила его, и домов здесь больше, чем людей, особенно по вечерам, прижимистые, трехэтажные – иные доходные, что пониже – обращены в ресторации, повыше – в последние пределы состоятельных старух или сдаваемые площади, вырваться невозможно, иной раз представляешь, как все улицы перекрыли бы шлагбаумами, и наш переулок совсем обезлюдел бы – была плитка под окном, как по мостовой, а теперь – асфальт, так что высокий человек может заглянуть к нам в окна, сказать – привет! можно к вам зайти? – и если есть просящий, то это скрытый бог, ты не откажешь ни в стакане воды, ни в осмотре кухни, и деревянный огромный тюльпан, вырезанный из ДВП, с угловатыми краями, покрашенный по стеблю зеленым, по бутону – красным, стоит теперь рядом с увлажнителем воздуха, за ним книжные полки, и мне кажется, что я сама состою сплошь из книг, больше ста в год не получается, а обыкновенно и того меньше, полюбившимся – делаешь обложки, подбираешь затейливые закладки, вот – помпейские фрески на закладке – куплены в Неаполе, солнце светило сквозь просветы бедняцких домов, и мы жили в огромной комнате с плафоном, на котором сохранились бездарно выведенный виноград и цветы семнадцатого века, и рев мопедов, и хозяйка гостиницы, говорившая, как она обожает всё американское, что это мечта – поехать в США, а пока она даже в Риме не была, – и цыганка с ребенком, подо-шедшая к нам, пока мы дожидались рыбную пиццу за 10 евро за уличным столиком, просившая напевно: американо! американо! плиз-с! мани! – протянутая рука, рожковая луна в небе, посматривание на часы – когда паром в Сицилию из этого города-Ада? – Дит – он сказал, и тогда я не поняла, о чем он, я думала, по-русски говорит им – идите, здесь все равно вам нечего ловить, и официанты, равнодушно смотревшие на нас, и неподалеку на площади дети, игравшие с мусором, если и была здесь какая-то красота, то она осталась в пище, и пухлые подростки, сродни подмосковным по глупости в лицах, и сфольятелла на завтрак и на обед, почему бы тебе со мной не выпить кофе? остановись уже, ведь ты не время, и он один таки поехал в Помпеи – и взахлеб рассказывал о поездке, как был наедине с городом, и я была ему совсем не нужна, медовый месяц от звонка до звонка, длинные тени подвечернего солнца на выкопанных, освобожденных от пепла мостовых – почти как наша – только посередине дороги положены валуны, по которым в непогоду можно переступать на другую сторону улицы – и смотрели в потолок на отколупывающийся вино-град, и снова хозяйка – хотите американское печенье? за границей по-английски говорил почти всегда ты, я отдыхала – и как у него уровень? – у тебя лучше, Антон, и от моря пахло гнилью и потраченной жизнью, не то что мечты о подвенечном платье, и ключица саднила от поцелуя медузы – шурх да шурх, – и я просыпалась посреди ночи и смотрела на него, как безмятежно он спит, пыталась войти в его дух, но ничего не получалось, что его беспокоит, в каком сне он пребывает? почему отстранился от меня, непознанный, сокрытый, и почему вы меня бросили? Он и хозяйка, время, как когти отлетают, держат ребенком упеленатым, и серповидными ножницами шурх да шурх, и шорох в подъезде, как подстрижение, – что одиночество, как не заброшенность? – и как вы меня могли столкнуть с зеркалом, которое пусто, за которым нет никого, огромное, оно стоит у Его стороны кровати – и никто не смотрится в него, изредка выносят на кухню – туда-сюда гоняют пыль, – что значит лишиться дома – он всегда был у меня, матери не помню, среди других котов жизнь тянулась, как по накатанной, – и первая хозяйка, и вторая – девочка – отказались за то, что ходил туда, куда не положено, – молодость не ощущается, бьется, как барабан из человеческого живота – ну почему ты не лежишь на груди моей? – два всхолмия, а в них наверняка живут мыши – мыши сердца, как его диктатура, тук-тик-тук-тик, и сдвижение первой миски, соударение второй – осознанность в глазах появляется со стуком дверцы холодильника – вернуться в прошлое невозможно, как будто застыл, как будто проснулся в другой сон и никак не могу захватить тот первый – отказались – что такое дом, как не дорога к нему? – сорока дразнится – сорока огромная птица – цокот-клекот, прорваться бы за укрепления, схватить за хвост, распалить его на-двое – и этот запах скомканной земли и полыни – ноздри мокрые, раз-два-раз-два, ни стыда, ни совести, как будто дразнят бога молитвами, если ты существуешь, боженька, то сделай так и так, и что с того, если я существую, я меньше бесхвостых котов, меньше их мира, что, если я маленький бог, размером с нательный крест, и мне стыдно показаться, – выходи, они кричат, выходи из своей непознаваемой тьмы, а я говорю: идите нахуй, я не хочу показываться, потому что я мал и убог, потому что меня, может быть, вообще не существует, как и камня, который я в силах и не в силах одновременно поднять, кто вообще сказал, что бог должен превосходить тварное? кто сказал, что мир не соединение Его и хозяйки – и если лечь ей на колени, она тянет губы вверх и говорит: «Ты мой лучший кот на свете!» – и смерть опускает глаза, погоди-постой, приходи как-нибудь в следующий раз – и Он вышел во тьму, из которой возвращается вечером, Он состоит из улицы больше, чем хозяйка, и теперь напротив нее другой он – не сызмальства знакомый, а так – рыже-ражий, победоносный и робкий – от носков запах табака, из кед – отсутствие всякого запаха, только у мыска левого саднит сладким, как йогурт на блестке упаковки, как смузи на подоконнике рядом с миской, полной воды, и машины – большие насекомые – переставляют лапы, так что лап не видно, и меняются лица, что, если Он, проходя мимо, каждый раз надевает лицо под стать времени суток и разнообразию, вьются мушки, ожидание превосходит время, почему Он не приходит – или проходит, будучи неузнанным, и, стоит ему улыбнуться сквозь тусклое стекло, как губы теряют ровность, и рука идет к стеклу, но не касается, впереди сетка, и хозяйка говорит: входи в дом мой, странник, как будто может отказать ему в приеме, он улыбается и издает звук второй буквы имени – четвертобуквие, – и редкие люди огибают его и смотрят из-за плеча в дом, где знают, что такое потерять ребенка без возможности его похоронить, вы должны двигаться дальше – это, конечно, не мое дело, но что-то застопорилось, и если вы хотите быть Россией и что-то удержать, то удержать ничего не получится, жизнь выбьет табуретку у вас из-под ног, потому что время невозможно не столько остановить, сколько быть за ним – и большое пятно вокруг тебя – наш сын был наверняка меньше – чаще гулять и есть побольше свежего, и стать положительными людьми – такой я чувствовала себя, пеленал в заботу по-матерински, носил на руках – на спор, донесешь – не донесешь, и иногда было стыдно, что я набрала, не хотела вставать на весы, ты говорил, садись на меня, такой сильный – от метро до цветочного магазина без передыха и дальше – и на углу кофейня, которая долго билась за существование, но арендная плата и ее погубила, то был переулок, в котором каждый год закрывались и открывались кафе, и зазывалы старались перекрикивать друг друга, случался гомон, и, может быть, ты слишком нежил меня, и в твоей любви место страсти занимала нежность, особенно после смерти отца, когда ты взял меня за руку и сказал: «Я буду тебе отцом, мужем и братом», – забыл добавить «сыном», и все-таки было в тебе что-то немужское, ты взвешивался чаще меня на квадрате серых весов, я боялась ступать, а ты стоял, сияя, как будто вода из бассейна сглаживала тело, как гальку, и всё устаканилось, приняло равновесное положение, и целый год ты не мог купить батарейки к весам – пара цинковых таблеток – что с тобой не так? – и в провалах между кафелем белые швы, и в углу за спальным окном живет паук, к которому Яс равнодушен, и гладь каналов на ксилографии – помада против обветривания, крем для растирания спины – курицы клюют горох вяло, у тебя больше получались гуси, бегущие по шпалам, как будто не успевали в последний вагон, – ты слишком меня баловал, нежностью заставляя забыть смерть, и готовил почти всегда ты, пароварку ставь под вытяжкой, иначе древесина размокнет, и однажды рука сама вывела синим карандашом на стене за плитой write as a rain, и ты целовал мне руку – вкус наверняка тебе казался чужим, равно и запах, как будто целуешь совсем другую женщину, и красные крупные поры на спине, и родинки на плечах, и толстые перевязи вен на запястьях, и ноги полные, всегда их стеснялась, не слонопотам, но приближение к старости – раньше всего стареют ноги – покрываются красным крапом, и толстые коленки – не противоречь мне, я просила тебя купить креветки, не могла без них жить, и будь добр семги полфунта, совсем немного, на подложке, половину жарила сразу, другую – прятала в морозильник, где всегда пребывали куриные бедрышки в отдельных пакетах, замороженные вековые овощи, кубики застывшей воды, многолетние опята и лисички, привезенные из твоего дома, переданные как привет бабушкой, но слава богу – твоих на свадьбе не было, Россию так просто не обверстать, и закоченевшая клюква, стоит ее растопить, как поплывет, а сейчас не тает во рту, как ни обволакивай ее языком, и белая рыба – мне такая не нравится, и овощные галеты, и креветки про запас, отделяешь голову, затем ножки – небольшое тельце – на укус, – в них что-то зреет, какой-то необъяснимый смысл, и кастрюлю сразу ставишь под потоки вод, иначе запах водворится на неделю, ничем не отмыть, как пятна, которые ты тер с остервенением, и пыль – раз в полторы-две недели стирал со всех полок на кухне, на вытяжке, и всё равно тряпка не брала на книжных полках, на выемках под столешницей, на обувных ячейках и в жилой ячейке кота – уму не поддается, как от человека может быть столько крови, вроде бы ничего не случилось, даже пальцем не задел, ты неправильно режешь! – надо не поперек, а вдоль – жир выкидывай, поскреби ножом, можно даже не отбивать, поперчи, положи поверх нарезанный прямоугольниками сыр, снова порезанный на меньшие прямоугольники, – и почему самый мерзкий из сырных заменителей называется «российским», и дело не в уважении, а в том, сможете ли вы ее содержать, я не знаю, что между вами произошло, говорила фиолетовая женщина со снимка, постаревшая на эпоху, но моя дочка нуждается в лучшем уходе, и я пока не уверена, сможете ли вы его обеспечить ей, не в денежном смысле, а в более глубинном, и пускай я вдова, но я дала своей дочери всё, что могла дать ей мать, и даже больше, жила ради нее – не совсем ради – у меня была жизнь и за бортом, но после постигшего нас несчастья, да-да, если можно, еще чашку чая, я совсем растерялась, не дай бог вам потерять того, кто составлял половину вашей жизни, вот здесь пусто, вот здесь отвал, а Лешу я знала лично, а вас совсем не знаю, что вы за человек, чем живете, очень хорошо, что вы так светло на нее смотрите, но я больна, и как только меня не станет, на кого она останется, кто позаботится о ней? – заламывались руки, остывал чай, боялся отвести от нее глаза, спрятаться в каком-нибудь углу, все норовила спросить, сколько я зарабатываю? вдвоем ли мы полетим в отпуск? – ты сжала руки и сказала: ты держался молодцом, побольше бы уверенности и пониже голос, а так все чудесно, и заметил седину у корней волос, как будто ей есть что скрывать, кроме возраста, какой у нее был муж? и почему так рано ушел? – и неужели через тридцать лет я буду смотреть на тебя и видеть тебя, а окружающие будут видеть твою мать? – прожилки вен на тонких пальцах, слепая улыбка, роговица угловатых очков, перед ртом – застывшая рука с птичьим молоком, низ крошится, середина белая, выходит из берегов, – зубы траченные, но восстановленные, наверняка рассказывает о стоимости своим подругам – хвастает или прибедняется, и верхний слой совсем тонкий – глазурь – от укуса встает дыбом и отделяется, и, переворачиваясь, летит вниз – и отчаяние, и боль, и непонимание, как на иголках сидишь – то ли школьник, то ли подозреваемый – да что я сделал вашей дочери, если надо, я женюсь на ней, но не сейчас, потому что еще не время – расходящееся и собирающееся вновь – я подниму – ничего страшного, при ней с пола и захвачу в рот этот кусок искусственного шоколада – плохое воспитание – подумает, а я подумаю – почему я остался с ней один на один, как будто тогда в будущем, на огласительной беседе, а теперь будет толкование Книги Бытия, значит, Змей создал Землю, а потом случился Потоп, и Земля стала Тьмою, и Свет перестал светить, потому что Дух парит, где только может, а я забываю об этом, карабкаюсь вверх на деревянный помост, кричу – кто следующий, а мать улыбается-кивает, и я ей не сын, и как претерпеть столкновение – мы познакомились на курсах по искусству, все вышло совсем безыскусно, но день, а тем более час наступления любви я не помню, это обволакивающее чувство, как будто в горле мятный леденец, в тот день Москва валилась на нас, как будто сплошь состояла из картонных разрисованных домов, и люди были двумерными, не выпадали из этого мира, и играла шарманка – голоса мальчика и девочки пели – и расхлястанное пальто было расстелено в переходе, стояла консервная банка с отогнутой крышкой – звон монет, порхание редких купюр – кто бы знал, что у денег такое разное звучание, думала девочка, пусть они различаются всего на рубль, по звуку можно определить всё, необязательно видеть мир, необязательно быть с ним в мире, – золотая кайма на чашке, мельхиоровая ложка с пожелтевшими орлами, опустившими отяжелевшие головы к стульям, струны осеннего воздуха дрожат, и она говорит о том, чтобы наклеить здесь обои, неплохо бы положить и какие-нибудь ковры – хотя бы стеганый палас, – и ты испепеляешь их взглядом в воображении и говоришь, только если время потечет вспять и мы все сгорим в мировом пожаре, и мир начнется заново – не правда ли? – очень милые чашки – это подарок дедушки – киванье означает смирение, согласие и принятие к сведению – кто-то звонит ей, отходит к подоконнику, который будет принадлежать нашему коту через два месяца, кричит в трубку – вырваться из огненного круга, и спицы, объятые огнем, вращаются, тогда я подумал о том, чтобы взять имя кота из древнегреческой мифологии – ты как, держишься? – осталось всего ничего – она скоро уйдет, и мы не увидим ее до свадьбы – смешок блюдец, а вы знаете, говорит, возвращаясь, она всегда была проблемной девочкой, убегала из дома, приносила в дом шелудивых псов, а когда я говорила ей: не надо! – злилась на меня и говорила – убью, – обыкновенная интеллигентная семья – улыбка бьет вхолостую, улыбаться в ответ не хочется, чувствуешь себя дичью, которую по ошибке усадили за стол охотнику, а где-то за дверью скребутся гончие, повизгивают борзые, не правда ли, заливное отменно? – киваешь с оторопью, зато теперь живет одна, совсем взрослая, а мне все кажется, что мы застряли во времени, из которого не выберемся даже перед смертью, недавно я ходила к нему, – сосны скрипят, белки приветливы, обыкновенное кладбище на окраине по охровой ветке вверх – под стать сучьям сосен, а оттуда с надгробных памятников глядят не мертвецы, а совсем моложавые трупы, – ей недоставало свободы, хотелось делать всё вопреки, и с отцом у них были отношения так себе, и искусство она стала изучать вопреки, потому что он был предпринимателем, – Царствие Небесное! И осанна в высших, как ни крути, – и обняла на прощание – показалась совсем маленькой, как будто обнимаю нашу дочку, преждевременно состарившуюся, и из такси махала в окно, на ветру прослезилась, захлопнула полы пальто, и опустила стекло, и махала до самого выезда из переулка, пока ты не повернула ко мне лицо с карими глазами и не сказала: а теперь, дорогой, скажи, кто ты? и точно ли ты – это ты?

Море раной расходилось под паромом, отбывавшим из гавани Неаполя, белая кровь пенисто выплескивалась из-под кормы, и тысячи чаек летели нам вслед – невероятно белые на небесном, сумеречном заднике, сбрызганные кистью, и я вспомнил парусник в спальне на стене, и подумалось, что каждая вещь в нашем доме имеет, в прошлом или будущем, свое подобие вовне, иначе жизнь была бы бессмысленно бесконечна, ничего бы не стоила, ни копья, подобия охватывают подобия, и жить эти семьдесят лет, возможно, не стоит, чтобы понять, как незначительно твоя правда отличается от той вечной правды, что смотрит на тебя сквозь чаек, – и ты, прижавшись, стоишь у перил на верхней палубе, и спрашиваешь, мы увидим Капри? я говорю, обязательно, даже проплывем мимо, только он будет гореть огнями в ночи, – по левому или правому борту? – не выслушав, вдруг просишь заснять тебя с чайками, пока виден Неаполь, и, подав сотовый, мягко улыбаешься, твое лицо не меняется, когда ты готовишься к запечатлению, ты вообще никогда не меняешься, ни когда ты в церкви, ни когда в постели – и это ужасает меня, я не выношу твоей правды, или что это – бесчувственности жизни? неосознанности того, что она такая рваная? – и играет музыка в отдалении за трубами – доступ сюда закрыт, все остальные внизу, на средней палубе, а их за ограждениями человек пятнадцать – учеников с руководителем, и они танцуют под испанскую попсу, боже мой, что у этих итальянцев в голове? – бум-бум-бум, уж лучше sola mia, – и я завидую их молодости, господи, будучи лет на десять-пятнадцать старше, чайки вихрем вьются за паромом, и люди снизу бросают на нас удивленные взгляды, свешиваясь из-за перил, и море режется и вновь сшивается – хоть бы хны – и, может быть, воскрешать действительно легче, чем рождать заново, как бы это ни противоречило здравому смыслу? – на тыльную сторону ладони ветром принесло брызги – и вот мы в нашей спальне – стены ожили – и время – не нужно много места для воспоминаний, чтобы повторить мир, достаточно одного атома, но, чтобы повторить любовь, недостаточно даже двух людей – он один, во тьме, к нему, конечно, кто-то приходит, но он хандрит, память в одиночестве обостряется – две женщины не-хозяйки застилают стол черной простыней и спрашивают: он ел что-нибудь сегодня? следите внимательно за ним, он отойдет через несколько часов, хруст корма-кормы за ушами, и что я вам всем сделал? – роются во внутренностях, сшивают-расшивают, и хруст обращается в вой, без права на ошибку, врач и медсестра, некоторые хозяева спиртуют и оставляют в холодильнике, вам точно ничего не нужно? – и хочется облизать нижнюю часть тела от лап до живота – что-то утратил, он что-то утратил, но что именно? приступает человечец и говорит: склонись перед лишением, – а я отвечаю: если впереди меня смерть, то какой смысл жить предсказуемо, – шерсть дыбом, пол ворочается туда-сюда, как будто плывешь в душевой кабинке, лапы моют и втирают пахучее мыло в кости, проснись, Ясон, и голос-двойник, вочеловечившись, смотрит на меня с радостью, умилением и спрашивает: это время загнано в комнату или ты? – и Матерь – настоящая, соединение Его и хозяйки на весу, – гладит по загривку, и лапы расходятся, шерсть топорщится, она залежалась – не вставай, милый сын, относят на продранный диван, закутывают по уши в полотенце – я чего-то лишился, но чего же? – их голоса, как залпы, – нас ждет расплата – ты серьезно? – карма иногда работает самым непостижимым образом – карма или возмездие? – в нашем случае возмездие приступает из-за спины, смотрит в заляпанное разводами воды и зубной пастой зеркало, когда ты стоишь перед ним, выбирая кольцо, подходящее к образу, вот это переливается красным, это оранжевым, как осмелиться подать тебе другие кольца с комода и растревожить осиное гнездо твоих предметов? – на краю стоит огромное светильник-яйцо, сложенное из смальты, светит оно так себе, точно дух во тьме, над ним, подвешенные за полки, пропыленные оригами-журавли, я не знаю, откуда они у тебя, возможно, из дома бабушки, но точно из тех времен, когда меня для тебя не существовало, я не стираю с них пыль в наказание, коробки из-под обезболивающего – мигрень предшествует месячным, а потом наступает просветление, седьмой день творения, пара пластмассовых наручных часов, одни – деревянные – мой подарок – стекло отражает суковатый бирюзовый коралл, подвешенный за изгиб светильника в изголовье кровати, – подарок бывшего жениха, мне неприятно, что, свисая, он почти касается твоего лица, рука втирает ночной крем тщательно – в лицо, которое ты красишь изредка для съемок, и оно становится чужим, прирастает годами и пороком, какой-то рельефностью, которая могла бы сойти за загадочность, знай я тебя меньше года на два, – и заколки, английские булавки, значки – лиса потерялась в больничной палате, зато лама осталась при тебе, и ни одного снимка из нынешнего времени, ты будто боишься, что время вычерпает тебя черпаком – и что осталось тебе из самой себя, кроме ощущения, что ты – это ты из далекого детства, когда в Парке Горького еще стояли американские горки, а люди пили пиво прямиком на газонах, и не было никакого современного искусства, как раковая опухоль перекинувшегося от Третьяковки сюда и сюда, когда-нибудь мы все станем искусством, вначале, после смерти, ожившей Вселенной, а уже потом искусством, как повторение несуществующего, – надеюсь, тебя не укачивает, дай мне руку, мне так стыдно, что я тебе не ровня, что я совсем не романтик, то есть романтик, но я чувствую какой-то разлад, что пошел на верхнюю палубу, преодолевая преграды, услужливые лица, призывающие спуститься чуть ли не в машинное, и роторы изо всех сил режут небо, винты перемалывают рыбу – и чаек нет, только безграничные звезды и вконец утихомирившиеся школьники, – тебя нет со мной, потому что ты сказалась больной, завтра в пригороде Палермо мы будем сидеть в квартире с видом на море, смотреть на закат, на белую до бельма в глазу яхту, за верхние снасти которой подвешены штаны и джинсы, на кухне томится курица, я подую на глубокое блюдо, без благодарности ты примешь его из рук, едва кивнешь, и я готов целовать тебя, чтобы заразиться, – бульон горячий, тарелка обернута кухонным полотенцем – пара мандаринов – неочищенных – хочешь сладких? – и весь рот в соке от мушмулы, даже простыв, ты ее кусаешь, как будто мою плоть из воспоминаний, и сок стекает на шею – посмотри на меня, жар есть? ты вообще меня узнаешь? – и яхта стоит на месте, море на закате тоже обездвижено, лишь солнце медленно перемещается по небу, никто не плавает, середина мая, мушмула проливается на пол, так приятно брать из нее косточку в рот – мусолить, как гальку, и главное – не испытывать искушения разгрызть ее, как с абрикосовыми косточками, цвет – вздорный, со старческими пятнами по приглушенно-оранжевому лику, мякоть упругая и немного суховатая, плодоножка небольшая, на вкус древесная, посиди со мной, посмотри на застывшее море, я так хочу, чтобы оно целиком осталось в нас, пускай разделенное надвое, как закат горизонтом, я хочу, чтобы все замерло, как и мы, и пускай горло-горло, набери на пляже воды в носоглотку – не бойся, сейчас мы вместе, но завтра ты снова уйдешь от меня в какой-нибудь музей, или в свою голову – это хуже, потому что я до сих пор не знаю, кто ты – одна сатана, но сатана разобщенная – рука прозрачная, вся в соке, перестань слизывать его с моих пальцев, ты точно заболеешь, этого еще не хватало – и в бульоне нет ничего, кроме курицы, – солнце движется, ты молчишь, ты замер, может быть, погрузился в созерцание, может быть, залип, и как я могу любить камень, который ты? чувствовать к тебе что-то, кроме благодарности за нежность, и мысль о нашем разобщении стала вместо отражения солнца на морской глади, я смотрела на нее и думала: господи! неужели и в этот раз я ошиблась, и если сейчас, в медовый месяц, я вдруг поняла, что это не любовь, может быть, я буду наказана вовек? – оближи губы – горят неимоверно – можно жарить яичницу – кипень моря и вялость волн, не зря ему требуются тысячелетия, а мне годы – нет, пустоты не может быть, я не могла ошибиться! – кому жаловаться? – застывшему тебе, вперившемуся в одну точку, зрачки сжались в черных мух, потом совсем исчезли – нет их – сплошная голубизна моря, что в глазах, что за окном, и я вижу, как ты хочешь мне сказать что-то, понимаю, что любишь меня, и я кладу палец на твои губы и говорю: не надо, – и касаюсь этим же пальцем головы, оправдание так себе, и если бы было можно остаться хорошими друзьями, как будто любовь, как бензин, заливают в бензобак души, и, видимо, мой объем из малых сих – из малолитражек, хоть ты и говорил, что возьмешь машину на Сицилии, – держишь руль крепко, или наоборот – одна рука свешивается через опущенное стекло, и потом за автобусом на пешеходном переходе, не успев затормозить, – дело двух секунд – ты сбиваешь собаку, минуешь опешившего хозяина – глаза в глаза, звук скрежещущих тормозов, и неотвратимость юза – тебя относит в кювет, будто намеренно вырытый рукой бога, у села, название которого ты усвоишь на всю жизнь, и последнее, что ты помнишь отчетливо, перед тем как хозяин немецкой овчарки бросился отпирать водительскую дверь – и отпер ее, потому что ты не успел ее закрыть изнутри, – труп собаки сползает с капота на примятый бурьян у ствола ивы – и конечно, после такого я не могла тебе позволить угробить нас в медовый месяц, и вместо овчарки я представляю бешеную лису – я сбила ее из-за стечения обстоятельств, а ты свою овчарку – по неловкости, дело замяли, вира за убитую собаку не превысила пяти тысяч, и ты сам рассказывал, как хозяин – совершенно заурядный, с пересеченным лицом, пересчитывая при тебе деньги, слюнявил пальцы – потом, когда машину подняли краном эвакуатора, ты сидел в ней сверху, и она представилась тебе совсем мертвой, хотя от силы был поврежден бампер, двигатель не задет, капот помят незначительно, постукивания по коленкам – и нет мне покоя, как в тебе – ловкости, все разобьешь, все зальешь, особенно цветы, – и этот прутовик с огромными отростками без тебя два года рос и богател, а теперь – концы отростков повсюду: на увлажнителе, на полу, на столе вперемежку с табачными завитками, неужели нельзя поливать его водой не из смесителя, сам ведь ты ее не пьешь? – почему ты всё делаешь вполсилы, как будто тебе наплевать, и даже если я соберу по крупицам воспоминания о тех мгновениях, когда я была счастлива, обратно их не прицепить, море бьется, как сердце умирающего, и мне хочется обнять тебя, и одновременно оттолкнуть – и где-то там в Москве наш дом, по которому я скучаю, – по Ясу, ставшему Фа-фа-фаринелли! – он наверняка бы сам одобрил оскопление, и если бы можно было закрыть глаза и проснуться под звуки ко-ко-ко – разносчик-араб продает кокосовой напиток, хотя кокосы на Сицилии не растут? – ко-ко-ко-ко! – и потом мы еще долго будем вспоминать этот звук, произнося всякий раз его на новый лад, окно спальни выходит на балкон, нависший над узкой улочкой, – протяни руку вперед и снимешь белье, сушащееся в доме напротив, у старухи, что вышла в тень, чтобы послушать утреннюю агитацию, доносящуюся из маленького автомобиля, что разъезжает по мостовой и твердит из репродуктора одно и то же, одно и то же, а вечером на прогулке мы замечаем у каждой двери по вделанному в притолоку крюку, на них мешки с мусором, городок крохотный: старая часть обходится минут за двадцать – и силы покидают меня, ты отводишь меня наверх – в наш итальянский дом, а сам идешь бродить по улицам без меня – в одиночестве мне так тоскливо, что я готова полюбить тебя заново, и точка, после которой стало всё не так, никак не угадывается – ни ребенок, ни марихуана, ни переменные в виде измен и расставаний, – я как будто постарела навек, и высшая мудрость в том, чтобы примириться с тем, что ты напортила, и горло саднит – крохотные миндалины – обратить бы их в миндаль, заглотнуть, – и бешено за окном носятся летучие мыши – даже не чайки, голосок – как поскрипыванье калитки, и слово «дуршлаг» ты зачем-то произносишь через «ю», и эта блуждающая «р», и твоя пленительная картавость – хозяйка твоего произношения, но по-французски ты не понимаешь, так, верно, горбунам говорят, что они походят на царственных особ или добросердечны, как Квазимодо, – море твоего языка шепчет и переговаривается, и запах тины, и желание броситься вниз в раскрытое на скалы окно, чтобы удариться о камни сплошь в водорослях и лишайниках – на большом валуне сидит ленивая чайка – бросить в нее мушмулу – ничего не стоит, и вырваться из круга напастей и предсказуемости – я не хочу, чтобы моя жизнь кончалась смертью, я не хочу жить как не в себя, и пускай я буду бедной, калечной, какой угодно, я не хочу умирать, не сейчас, пожалуйста, ни тем более через сто лет, изобретите что-нибудь, похожее на вечность, эта кратковременность меня сводит с ума, а тебя всё нет, и фонари здесь бледно-желтые, тогда как у нас – в нашей Москве – клюквенно-сияющие – и Яс сидит на окне и не понимает, почему мы его покинули, почему вообще мы уходим и приходим, – и, может быть, твой бог тоже взирает на нас с недоумением? – не отпускай меня, что бы я ни говорила, куда бы ни шла, кого бы ни любила, ты мне нужен, и пускай впереди смерть, я знаю, что и из нее ты меня вытянешь, я не знаю как, но верю – больше, чем в бога – в то, что вопреки своей неловкости ты всё сделаешь правильно, это верно, как круглость сыра в сырной лавке, как то, что самое вкусное мороженое мы пробовали на окраине Рима – и черт с ним – с Римом, мне просто хочется вернуться домой – я так устала, как ты устал, когда на днях мы пришли в ботанический сад Палермо, оказавшийся худшим из всех садов Европы, и даже магнолии в нем теряли последние лепестки, собери их с дорожек, которые не подметали бенгальцы, на которые не ступала нога европейца последний месяц, – и скрючившиеся пальмы, и пожухший ананас, который до второго пришествия не даст ни одной завязки, ни зацепки, ничего – и охровые банановые листы, и только жакаранда чувствует себя бодро, крепится, говорит окружающим пустотам: ничего, – и кем же это надо быть, чтобы запустить ботанический сад почти в Африке – триста километров на юг – и будут вам сахарные пески – и ты кричала, и я успокаивал, говоря: ты все равно ничего не изменишь, даже если попросишь у них книгу жалоб и предложений и напишешь, что это ужасный сад, купи просто закладки с изображением другого сада земных наслаждений, а этот оставь в покое – и, в сущности, неважно, что кактусы надломлены, что дорожки засыпаны пожухшей листвой, а пальмы никто не поливает, потому что нас изгнали и изгонят не один раз, не противься ходу времени, успокойся, дыши глубже, и если ты хочешь бороться с несправедливостью, начни с себя, ты полагаешь, что ни в чем не виновата, но что-то же ты загубила, хотя бы в детстве, неосторожно ступив на лезшую из мха сосенку, – и надломила ей ствол, человек, казалось бы, противоречит разрушительности времени, но на самом деле – он мера всякой беспорядочности и непокоя, он разрушает, не понимая, и время отвечает ему тем же, но бесполезно, ты меня не послушала и пошла в кассу, чтобы затребовать книгу жизни, но там тебе сказали, что они ее не держат, и, успокоившись, ты вернулась ко мне, пока я стоял на бульваре под жакарандами и ждал худшего, ты была настолько правдива, что твоя правдивость ощущалась вздорностью, и бульварные жакаранды перемигивались с ботаническими – и каково вам, хей? – что такое свобода асфальта – и человеческое окружение, а не всякое разнотравье, – нам всем неизъяснимо повезло, так почему бы не заделать обнаженную кирпичную кладку четверика, не вырвать березку из колокольни, мы живем в запустении, ходим под арками, ночуем в одной из них, трепыхается укрывка, идет гомон несуществующих телес рабочих, но мы-то знаем, мы были внутри будущих руин – и так жаль, что нас не станет вместе с этой Москвой, как однажды ты пришла ко мне и спросила – хочешь мет? – нет, это в другой жизни – ты спросила: помнишь Антона, Израиль, все дела? – конечно! давно он не появлялся на занятиях – найден мертвым в перелеске неподалеку от своего дома – как так? – ничто не дрогнуло в тебе, ни прожилки – неужели до него добрались? – жена говорит, что он сам наложил на себя руки, но это похоже на вброс, – и я вспомнил, что в последнюю нашу встречу он рассказывал, как, надев бронежилет, ползал по-пластунски по чернозему в Ростовской области, заглатывал землю ртом перед отправкой в соседнюю область – таково решение редакции, – никогда бы не подумал, что бронежилет такой тяжелый, и каска сваливалась на глаза, и все равно бы не спасло в случае чего, говорили бывалые, и их инструктор – англичанин, ветеран Иракской, Афганской и, верно, Фолклендской кампании, – внушал, переминаясь с ноги на ногу, – лысый, как заваксенный сапог, – до синевы – такое чувство, что под кожей не череп, а бьющаяся вена, что они обязаны поступать так, как велит он, тогда есть шанс, хотя бы один к десяти, на выживание – и, сияющий, Антон сидел передо мной на Кузнецком Мосту и рассказывал, как они выжили, но вообще боевой опыт что-то меняет, он остановил бракоразводное дело, но не в этом суть, ты начинаешь по-настоящему ценить жизнь, то есть и прежде ты ее ценишь, но теперь ты хочешь правильно распорядиться ею, обыкновенно – усмехнулся – эта мысль вбивается в голову с детьми, мне она вбилась войной, и не на что жаловаться, время от времени меня, конечно, кошмарят, но даже если за мной снова придут, это неважно, важно одно мгновение, которое хочется нашпиговать всем-всем-всем, как бабушка в детстве делала колбасу на мясорубке, проталкивая свинину в бычьи кишки, перчила и засыпала крупной солью – объеденье – но теперь вечный пост, и странно, если это наша последняя встреча, а ты меня запомнишь жалующимся на гастрит, самое смешное, я изменился до неузнаваемости, во мне осталось от себя разве что имя, а окружающие, видевшие меня последний раз лет двадцать назад, запомнят меня незадачливым школьником, хотя я перестал быть им, что это за память, которая не следует за воспоминанием? не хочет пробиться до самой сути? может быть, запомненное раз и навсегда вопиет о пересмотре, может быть, неблаговидное хочет, чтобы его увидели изменившимся и подобревшим, почему память не умеет представлять? тебе кажется это бредом, не отводи глаза – вот мы сидим с тобой в русско-немецком доме – за кружками чая – ты пришел сюда по своим делам, я здесь зависаю годами, и думаешь, бо! какого хера я слушаю эту дичь? но это не дичь, то есть я не умею объяснить, как это важно, быть может, у тебя получится лучше, потому что нет ничего важнее, чем обе-лить в воспоминаниях уродства, которые составляют память, ты скажешь, с этим хорошо справляется время вместе со старостью, и я посмотрю на тебя из своей смерти и скажу – этого недостаточно, если все представить свободным, все освободится, понимаешь? – Москва тараканится под нами, швейцары открывают чикам двери, машины несутся на красный, тысячетелый клубок изнывает от неги и наготы, хочет брать всех подряд, только представь, сколько сотен тысяч сейчас совокупляются в Москве или думают о сексе? – тебя поразит этот нерасторжимый клубок – как змеи, не разодрать, как насекомые, умирающие, но продолжающие совокупляться, как богомол с оторванной головой все равно продолжает вводить свой сучковатый кончик самке, – все это нуждается в обелении, я был на Донбассе, Майдане и в Крыму – я прошел через многое, и вся твоя правда знаешь где, и вся моя правда заодно? – посиди минуту в тишине, и вот она, прав-да, поэтому я перестал ходить на митинги, поэтому я хочу, чтобы у вас все было хорошо, чтобы вы прилепились друг к другу и не разлеплялись – вы двое – и стали потом тремя и четырьмя, дети сами по себе – ни счастье, ни несчастье – они бронежилет и каска, они – застревающие пули в столбах ЛЭП, мимо которых ты идешь со съемочной группой и начинаешь тихонько, вполсилы про себя молиться, неважно кому, неважно даже, слушает ли этоткто-то, я очень боялся умереть, боялся сделаться жижей – не сходил с ума – но страх, это животное стремление жить вопреки всему, хватая воздух всей глоткой, наверное, тогда я и перестал быть собой, когда понял, насколько я укоренен в этой животности, что-то надломилось, так и предать можно, и изгадить напарнику жизнь и даже остаться без угрызений, если повезет, страх делает твердой веру, раньше я смеялся, слыша на церковной службе, что богобоязненность – мать мудрости, теперь я понимаю, насколько страх может быть умным, как к свиноматке, к нему присасывается столько хороших черт, раскрой карман шире и будьте вместе, никуда не расходитесь – дай мне слово – на первом этаже в доме без штор, и пусть она отказывается их вешать, пусть негостеприимна до чертиков, только ты предлагаешь мне конфеты и кофе – малабарский муссон, – и крабы клешнями хватаются за полосы света на пляже после тайфуна, раздобревшие и выжившие, – и рука старика отправляет их в соломенную корзину – один за другим – это великий жнец, и пусть стол у вас настолько узкий, что полные приборы на двоих на нем не поместятся, и ты ешь, поставив тарелку на боковину дивана – на место Яса, и шашечная накидка на диван, и ее ноги рядом с твоими, закутанные в красные плед, и она курит, глядя в вечернее отражение сквозь стекло, и свет полупритушен, и ты опираешься спиной на подушки с красными журавлями на наволочке – куда они летят, думаешь ты? – dahin-dahin – и она читает тебе что-нибудь из сценария, все хорошо, только здесь поправь, и показывает запись с дельфинами – и путает голландский с немецким, и просит тебя перевести, а ты разводишь руками, язык понятен, как две рыбы, вытянувшиеся на разделочной доске, у вас всегда пахнет уютом, и вам самим друг с другом так уютно, что это, быть может, любовь, а все остальное чахлая, перезревшая страсть – и спрашивает, сделать тебе кофе со сгущенным молоком, погадать на гуще – и Яс приносит мышь, ты бросаешь ее – и в воздухе, перевернувшись, он ловит ее, но в этот раз не доносит до дивана, кладет перед столом, на котором стоит проигрыватель, а с края – стопки твоих книг, которые ты прочитаешь в одиночестве, но скорее всего не прочитаешь до конца света – что-то про Каббалу и эмблематику, так хотелось превзойти собственную эпоху, свернуть горло времени, надругаться над ним, чтобы лев, как вол, жевал солому, а ты был звездочетом, хуже того – мистагогом, и поднимаешься с дивана, коснувшись слегка рукой ее теплой ноги, плетешься за мышью и бросаешь ее в этот раз далеко в спальню – и он не ловит ее в полете, но, множа топот, бежит в спальню, он счастлив – и, может быть, он уже не вернется по ламинатной Via Appia, останется там и будет драть мышь, загнав под твое одеяло, а настоящая Аппиева дорога так похожа на поле, мимо которого вы идете к кровяному озеру – переростков не берем – это тихая охота – не допускает жалости к комбатантам, а тем более к не – и ты снова говоришь: переведи! – как будто переливание одного языка в другой способно внести в мир что-то лучшее – бла-бла всегда пожалуйста, но с богом по-немецки не заговоришь, он все равно не поймет, – и идеша сквозь мраку и воды, и носится-це птице небесны, и льется голос человеков из нее – и словá я понимаю, но смысла речи нет – двенадцать дев стоят у храма, сложенного из тел праведников, когда-нибудь и мы воскреснем – вдвоем, без ребенка, но, может быть, с Ясом, узнаем друг друга и возвеселимся, Господь со мною и с каждым, чья плоть оделась заново, что-то долго нет мыши, и в окне твое отражение, и в спальне – мое, это значит, во дворе не работают фонари, это значит, наш дом выполз из времени, перережь пуповину – и Антон воскреснет с нами, я хотел бы иметь такого сына, а послед скорми собакам, и снова стук под ногами – это он принес мысль! – подкинь ее, только без обманок, если взялся кидать, то кидай в полную силу, не прячь мысль за пазуху или в другую руку, ну же! я жду! бросай ее! – и так жаль, что он не увидит ни Аппиевой, ни этого поля, что его мир ограничен нашим домом, а когда-то он странствовал, в своем Подмосковье, спасаясь от детей в покрышках, и нарастает тошнота, когда смотришь на чужих, вообще ничего не проклевывается, только раздражение, но уж лучше быть лишенным любви, чем ума, рукоплесканий в этот раз нет, потому что никто не вернется назад – и такое ощущение, что ты все больше отдаляешься от меня, а Израиль и Антон в нем были совсем у других людей, как будто со смертью человека перекроилось и наше прошлое, я хочу восстановить в памяти все ощущения, но я их даже не могу попомнить, душа изнашивается, и он тянет мехового осьминога с пластмассовой рукоятью, только с тобой он играет, со мной – ни в какую – и кофе вскипел – раскрой дверь холодильника, на дверной полке каретка под яйца, все заполнено, до единого, это твоя гордость – порядок сытости, под ней лежат сырки и стоят питьевые йогурты – это моя радость, и всё никак не могу распрощаться с вареньем из бергамота, хамон и прошутто – просто объеденье – пожелтевший огурец, скорчившийся от боли, вдруг за окном проходит уборочная машина – самая большая добыча Яса, осьминог забыт, оставлен на полу, на подоконнике, заслоняя собой Эйфелеву башню и Елисейские поля, сидит он и смотрит на оранжевое мелькание огней, не верит в такой нервный свет – и я тебе жена, и ты, верно, думаешь, что между нами кошка пробежала, – медленно машина воздымает крутящиеся пылевые круги, так это правда, мне просто надо побыть одной, и поэтому завтра я уезжаю в Петербург, – говоришь, как ни в чем не бывало, нет удивления на сердце, на лице есть его подобие, но внутри – всё так и должно быть – каменные сфинксы качают цементными бедрами, зевают беззубо, потягивают бронзовые крылья, покрывшиеся патиной, ты в Петербурге одна, а когда-то мы были вместе – дует черный ветер, желтые блики на радужке, кофе уже остыл, и никакая сгущенка его не вытянет, я не хочу тебя терять – сказать, не сказать, язык стал похмельным, присох к гортани – не выговорится, как скороговорка не сложится, ты моя жена, а я? – нетерпение хвоста – куда, зачем? – мне просто нужно побыть одной, потому что окружающее невыносимо, – там, где ты сделал мне предложение, с видом на стелющиеся жестяные крыши, на восставшие из рудных могил антенны, на парусиновую треть неба, на цинковые белила за двести банка, и колонок куда уж лучше белки, просто одной, потому что в этом городе не будет не столько тебя – ты мне не препятствие, в нем не будет живущих, окружавших Антона, почему он, светильник, погас, а они бегают мукоедами по приправам, пролагают пути в шкафах, на кухонных полках, они не задумываются над своей жизнью, боготворят посылающего их на убой – уже не безмозглые, а просто безголовые – и даже если будет залп, никто не пойдет к женскому батальону, – вино и сигареты, разговоры на грани, мне просто обидно за несправедливость – честность наказуема, если ты рвешь глотку за правду, то жди, когда тебе на нее поставят сапог, а если ты молча поддакиваешь, ты просто герой здравого смысла! – ну же, хуевы герои здравого смысла, скажите, что гомосексуализм – это болезнь, что Россия состоит из умственно отсталых, и в этом ее правда, тысячелетия имбецилы с вынутыми мозгами возводили вам государство и продолжают возводить, – лишь бы не было войны – не до жиру, быть бы живу, зато Крым – наш, фиглярская совесть, взятая у истории напрокат, не дай бог плюнуть в вечный огонь – боитесь, что плевок затушит его? – и погаснет вера ваших отцов в великое ничто? – ну же! – вы просто шакалы, которые кормятся прошлым, грифы, чующие падаль истории за километры, сказать – не сказать, вы привыкли быть русскими больше, чем людьми, – и вы отвратительны этим, конечно, всё можно списать на время, оно стерпит, а мы ни при чем, хата с края, не моя – другая, и ты смотришь на меня как побитый пес, не хочешь отпускать меня на Ленинградский – мимо наших улиц и переулков – по Покровке, по Басманной и через тупик, который на самом деле не тупик для идущих – бесфонарное пространство вдоль путей, все равно я буду молчать вместе с тобой и не пойду на похороны – слишком громко и запредельно близко, сходи, если хочешь, вспомни все ваши встречи, не наберется десяток, я буду пить Неву из гранитного горла, горлопанить на Фонтанке, стану перелетной птицей с серебряным зобом, захочешь – посвисти, а хочешь – сделай из меня куклу и посади вот сюда на полку, на это кресло – малое даже для хомяка – рядом с вазкой, в которой отлетает сухостой, и вкус лакрицы во рту перезревает и не перебивает сигаретный дым, хочешь – надену калоши, серые по голенища, но его не вернуть, как ни проклинай, завалиться в двухэтажный поезд – на верхнюю полку, отвернуться, сжать челюсти, сказать – что такое всё, что я любила, если его пожирает и время, и смерть? – поразиться обыденности этого чувства, вновь как-нибудь его помыслить, чтобы самой себе доказать, что я могу быть оригинальной, например, представить, что это ты умер, но, в сущности, ты не мог умереть в этом воздухе – ты приспособился под него, единица равна единице, все, что сверх, то откаты, и ты твердо стоишь на этом времени, как на мосту в Зарядье, боюсь высоты, а вдруг рухнет, и нас придавит непредставимым бетоном и стеклом в грязной воде, а если не придавит, мы растворимся в ней, прежде чем выплывем, ты смотришь на шпиль воскресения и говоришь – снять тебя? – и мы играем в определи-откуда-человек: приезжий познается по неуверенности в движениях, по джинсам на ногах, как правило, он обременен семьей: женой с аляповатой сумкой, сумрачным мальчиком, подстригшимся под приезд в Москву, и лица у них сплошь темные, как будто бог действительно вырезает их из дерева и вдыхает жизнь – оторопь берет, но ты не такой, на указателях, воткнутых в землю, обозначены растения, которые тщетно выискиваешь за краями клумб, выложенных камнями, и говоришь – вот колоколец, а вот – камнеломка – и мы, как слепые, осязаем стену, как без глаз, ходим ощупью, спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми – как мертвые – любимый! – держи меня крепко, чтобы не упасть и не разбиться о воды, я так хотела маленького нашего повторения, а потом приняла таблетку – только тс-с-с-с, Ясон, об этом никто не должен знать, перед отъездом все тебе расскажу, поцелую в мокрый нос, только ничего и никому, после выкидыша, второй раз, втайне от него, и если я дух, то он отягощен плотью, никак не могут кости от нее избавиться, он будет тлеть тысячелетия в могиле, еще одного выкидыша я бы не выдержала, не смотри на меня так – мне просто нужно время – всё время целиком, чтобы сделать хоть что-то достойное, набрать его в рот и спрыснуть на марлю, на которой утюг, – по-иному не умела гладить, а лучше набрать воды в обрызгиватель и опрыскать платья, и пусть перед выходом они сушатся, подвешенные за плечики на дверях, все оседает, все сглаживается, всякая боль – наша река, и утюга на каждую поездку не оберешься, и твой чемодан стал моим чемоданом – хвойный, с терракотовым зевом и невысокой рукоятью, асфальтовая музыка отъезда, провожать не надо, я почти смирилась с тем, что мы чужие люди, на наши обеды в министерстве я заказывала семгу, в пяти минутах ходьбы от дома, поваренок-украинец лукаво приветствовал нас, подмигивал, корчил рожи, а-би-жа-е-те! – фрикативное «гэ» лилось изо рта, как дерьмо, тучные женщины пробивали обед, ты, затянутый в галстук, здоровался с кем-то за руку, говорил о больших и важных, турбины точно к сроку, уж мы позаботимся, ватты и кило, семга воскресала в животе и пела от восторга воскрешения, ты не ел рыбу, говорил, что запуган в детстве рассказами про описторхоз, когда тебя изнутри поражает нечто, ночует в твоих почках, пробавляется в печени, добирается вальяжно до мозга – и ты наказан за то, что хотел стать равным царю тайги – медведю, – смешно слушать, вилка елозит по пустому блюду, окружающие скучны, как ковер на стене, и неужели ты принадлежишь их числу? – разуверь меня, ты не можешь быть ими, ты не можешь быть со мной, – застуженная чайка, продрогшая до костей, вылетает из кухонной полки, говорит га-га! – Ясик бросается ей вслед, переполох, птица залетела в дом, не к добру, и чайка мнит себя буревестником, садится у прутовика, вгрызается в него, я прошу тебя остаться, я готов унизиться – вся моя любовь – череда унижений, и когда-нибудь я скажу хватит! – как твоему Гусю – налетался, твое место там, где пылятся пластинки, которые она ставила в первую ночь, где стоит подаренная поэтом книга, перечеркнутая красным, – напутствие на долгую жизнь, стань классиком, чтобы по тебе прыгали – на одной ноге, затем на двух, шар, собранный из резинок, вельветовое подземелье – альбом, выпиленный саксофоном, деревянная киви с широким задом, обложенная камнями, как будто для жертвоприношения, хризоколла и яшма, теплая на ощупь, так и хочется взять ее в рот и умереть, как в детстве, играя с отвинченным наконечником кровати, и последняя мысль – не то, что я умру – нет, никакой смерти в шесть лет я не ощущал, а представление, как меня, живого, будут резать, чтобы извлечь из грудной клетки шар, а я лежу и думаю про себя – как же я теперь буду смотреться в зеркало со шрамами на груди, лампа на прищепке, ты направляешь ее на изгиб арки, разукрашенные акрилом бутылки с грошовыми свечами внутри, подвешенные за потушенные светильники, свернутый коврик для йоги, на нем Ясу так нравится спать во время твоих упражнений, а я сижу, запертый в спальне, и прислушиваюсь к твоим выдыханиям, как только начинаешь говорить о настоящем, вязнешь в недоговоренности, и точка доступа с пыльной полосой по верху и обрубленной антенной толщиной с бобовый стручок, и провода с изодранным у гнезда изолятором, так что проглядывают контакты – замкнет, не замкнет, но новые по почте не вздумай заказывать, все равно напутают, вскроют, исковеркают – планшет с изодранным чехлом, перевернутый на мягкую сторону, от Яса подальше, здесь тебе не когтеточка, и ночью я читаю при тебе – белым по черному – ложишься до полуночи, иначе – больной человек наутро, голова-тыква, и между холодильником и диваном еще один шкаф с книгами, прикрытый распечатанными листками с цитатами, вроде «Everything is art, and these words are too», стопка мелочи на третьей полке, раньше Яс пробовал забираться туда, но безуспешно, отгоняли, там все равно нет ничего, кроме пыли и книг по искусству, давно прочитанных, усвоенных и забытых, мы все помешались на нем, и наш дом стал его частью, словно по надписи выше, и, протирая пыль, я иной раз боюсь сдвинуть тарелку, потому что нарушится порядок, к которому я имею лишь косвенное отношение, не примак, но дориец в ахейских пределах, которого ты просишь сминать бутылки из-под молока, срываешь этикетки, ну же, чего ты стесняешься? – мни больше, а в голове – Яс испугается и снова выпрыгнет из окна, и на этот раз его никто не отыщет и не отловит, как тогда, точный срок в этом доме – для слабаков, для тех, кто не жарит на оливковом масле, плетеная высокая бутыль, из покупной приходится выливать, и в явлении пузырей ожидать что-то недоброе, как будто насекомое в янтаре, но самого не разглядеть, как ни бей пальцем по стеклу, пузыри медленно поднимаются в желтых водах, покупается масло – по твоему настоянию – во дворе церкви Косьмы и Дамиана, над классической голубизной высится уродливое здание агентства по контролю за оборотом наркотиков – будто тысячезубое – показывает зубы во все этажи-ряды, понукается уродством, недотрога, вопиет о том, чтобы его быстрее снесли, втоптали в Москву, как тысячи зданий до него, расчистили место напрочь, оставили голубые ели, церковь, греческих торговцев подле, разбили сад, завели бы пару-тройку рыжих котов, а ведомство с секретарями, осведомителями, уполномоченными и трудолюбами целиком вывезли бы в Подмосковье – куда подальше, котики-наркотики, приговариваешь ты и щуришься сквозь вислые лапы елей на солнце, и ходят понурые дежурные – обходят здание по периметру, смотрят в льдистые лужи, гадают о невестах, кажутся беспомощными, так и хочется подойти к ним и стукнуть по шее – тебе не людей охранять, а песочницу, вот бы вышла история, а так жизнь множится днем, похожим на предыдущий, и самый первый наш день (лекция-кафе-обрубленная лестница-маковки на завязках-хочешь быть со мной?) кажется бесконечно долгим, и чем ближе дни к последнему, тем всё менее они бесконечны, и на пороге сквозь чалый стук показывается он, с прилизанными волосами на затылке, и говорит – здравствуйте, давно не виделись, делаю большие глаза, думаю о том, чтобы переодеться, заходите – ради бога – в ногах правды – да-да, я просто проходил, без всякого предупреждения – а я без предубеждения – чай-кофе? – только без танцев, – недоминистр улыбается, и я испытываю стыд за то, что выше его на столько голов, и чертово раболепие не вытравить ничем, он просто человек – небольшой, с женским голосом, возмужавшая сирена, но положение свое он как будто несет впереди себя, и ты показываешься из комнаты, хлопаешь себя по лбу, говоришь: совсем забыла, тянешься к морозильнику – и он отвечает, как ни в чем не бывало, что он не сноб, – косячок, не откажусь! – но лучше трубка, есть снобизм среды, так это не про него, а есть снобизм человека, вырвавшегося из своей среды и карабкающегося к высшим, и самое большое – затяг-второй – раз-оч-аро-вани-е – это необходимость пить с тем, кто тебе неприятен, я нескромен, стою здесь со скрещенными руками – аггел гнева и Судного дня, испепеление грядет – конечно, без затяга – вторгся в ваше жилище, но это потому, что жена… только тс-с-с, ваш директор по совместительству, то есть и мой – в некотором роде – не то что третирует – нет, я всегда держу язык за зубами – или губами, а тут – кот, говорите, тогда почему он прячется? – жене молчок – и, в сущности, власть липнет к рукам, как жвачка – к волосам, особенно использованная власть, вы меня понимаете, и вы – обращается к нам, хотя меня нет на кухне, ты мне подмигиваешь, говоришь, побудь в другой комнате, это у него пройдет, не первый раз, и, отдышавшись, вперившись в лицо трехмесячной девочке, запечатленной рядом с матерью, я думаю, как она стала из девочки продавщицей марихуаны директорам департаментов и их разоблачителям, – как ты всё это совмещала в себе? – и он говорит без умолку, и ты поддерживаешь его в говорении, и мне страшно, что в таком положении вы мне равно чужды, и пускай ты не берешь надбавки, даже по-дружески не перепродаешь, а отдаешь за те же деньги, что купила, непременно раз в месяц, и сколько тысяч раз я тебе говорил, чтобы ты прекратила, а ты начинала о свободе, о том, что тебе сейчас тяжело – сколько лет ты хочешь отходить от выкидыша, сколько зим? – у него даже имени нет! – ни облика, ни имени, ты вообще хочешь детей? носить их с собой в аэропортах – вместо рюкзака – и никакого стеснения свободы? – прищепка лампы надо мной, приклеенный к спинке кровати черный кот, привезенный из какого ада? – вверху сухостой зерновых, коробки линз, в верхнем ящике – бесчисленные упаковки, юбилейные никелевые червонцы, булавки, две колоды карт, Повешенный из колоды Таро, серебряная печатка, порванная золотая цепь, договор на вклад – первый-второй, тряпичный заяц – хранитель и собиратель иголок, банковские карты с вышедшим сроком, смятый договор на посещение бассейна, содержащий твое второе имя и мое первое – спустя минут десять ты стоишь передо мной, пока он скрывается в туалете, и говоришь, что любишь меня – и что-то бьется, и я никак не могу найти краны, чтобы затянуть их, хоть трубы перекрывай – поет смеситель, и тряпка исходит розовой гнилью – малиновой и бордовой, и стук в дверь – отоприте! – он точно не расшибется там? – Яс проследит за ним, сжимаешь руки, смотришь испепеляюще, но все равно говоришь спасибо – да за что? – за то, что принимаешь меня и мою свободу, и так хочется выгнать его взашей, повалить тебя на постель – вместо того чтобы объяснять с расстановкой, что я ничего в тебе не принимаю и твоя свобода, быть может, просто слабость в пику умершему отцу, которого ты носишь в сердце, хотя пора, господи, носить чуть ниже моего ребенка – к черту вечность! к черту возможность быть другим, карабкаться сквозь наши дворы к лестнице, к которой ты однажды меня привела, зубы изо льда свешивались с кондиционера, стены были исписаны умеренно-философски, и сказала: эта лестница – вход в новый мир, и колокола прошили воздух, и щербатые купола рассыпались в лемехи, и между отдельными ударами пролегало несколько нас, меняющихся, расстающихся и вновь встречающихся, как будто перезвон был настоящим, как будто он был точкой, из которой вытекает время, как струя из-под Яса, и приходилось смывать ее душевой водой, а потом протирать ему лапы, он мяукал, как только я касался его полотенцем, а у тебя – хоть бы звук издал, и лапой сам захватывал дверь, я намеренно оставлял ему небольшой зазор – не помешал вам? кажется, отлегло, и мне так стыдно, что я вторгся в вашу жизнь, но и отблагодарить хотелось за приход, и попробовать травы, не скрою – небрежность, с которой он говорит, кажется заимствованной, как будто он заглотил внутрь красноречивое животное, сколько лжи в себе носит человек, лопатою не перекопать, и сколько лжи во мне, хотя я мирно веду свою статистику, столько-то предприятиями поставлено, столько выплавлено тонн, произведено штук, никаких больших дел – так, мелочовка – и он смотрит на меня, женоподобный карлик, улыбается, а про себя думает – хороша жена, мне бы такую на один раз, но и при пытках он не признается в том, государственный интерес, верность слову и выпитому накануне – никакой зависти, приглушенная волна родства поднимается с пяток, слизывает и кричит – ко-ко-ко-ко! – и ты трогаешь камни в трансепте, дергаешь решетки перед капеллами – не поддаются, и солнце связано спицами завтрашнего дня, так жарко, что готово потечь прямиком на голову – лудящая парь, с горы открывается вид на такое синее море, что оно белеет у горизонта, до самой невозможности белого, и не сходится с небом, а изливается на него, держишь огромную шишку – помнишь Израиль? – улыбаешься, а если бы она упала на тебя – и на плоских камнях козьи шарики – то тут, то там, и британец, судя по лицу, по-старчески вдохновенно орудует палками, скоро он достигнет разрушенной крепости, как и мы, и жена его, вопреки возрасту, в футболке и кедах, щурится на растекшееся солнце – спрашивают дорогу, но прежде улыбаются, улыбка их тверже света, брось ты эту шишку, ради бога, и нужно было забраться на гору, чтобы увидеть, что она выжжена, что тропы изгажены горными козами – так близко от города – пересчитать по домам – и рогатый собор, как корова, подпирает его, внизу остались звуки и рыбные запахи полудня, суета лавок, в которых продают магниты на холодильник в виде собора или скалы, с которой мы смотрим вниз, и огромные чайки нагло наблюдают нас, пролетая мимо, через чахлые обожженные кусты – чуть ниже опунции и кактусы, а здесь маккия – вот сухой можжевельник-недотрога, вот ладанник и мирт, и сосна – отличная от наших – худобой, разладом, одиночеством – не собраться в бор, не пойти всем скопом, даже тень не синяя, а серая, и под ними желтые камни, в которые впился лишайник, – тысячи неродственных зеленей, в крепости их сбивают копытами и слизывают языками горные козлы, а здесь полный цвет – пойдем на самый верх – и они уже внизу впереди нас – пожилой британец и его жена, и мы не будем подобны им, в лучшем случае разбежимся, в худшем пребудем всегда, как стороны одной монеты, любопытно, он изменял ей, так и подмывает спросить, вы хоть помните все зло, причиненное и измышленное, вам не страшно, что вы всю жизнь были собой – и всегда вместе – и хоть это не так – ого, на левой руке нет кольца – солнце исхлестало щеки и складки лба, разрябило шею, и женщина в панаме – не поворачивается язык до старухи, – и мужчина в кепке улыбаются, минуя нас, – ты хотел бы такого счастья? – может быть, это на самом деле мы? когда-то я верила в двойников, что проходят сквозь жизнь и говорят тебе: поступай подобным образом, или ни-чего не говорят, а в тебе остается смутное чувство встречи с самим собой, жизнь полна таких разрывов – вот мы стоим на самом верху, хоть бы ветер дул, ты в своих синих шортах сожжешь до схода кожи икры, и это ли не счастье, что мы можем сейчас быть самими собой, даже если что-то во времени порвалось, и оно просыпалось на нас иным часом? – сжать в объятьях, уловить за шкирку и отнести в угол – и ни с кем не делиться, ни с чем, даже с местом, которое ты занимаешь в пространстве и которое видишь глазами, где вы, чайки – гордые галки небесного свода, трубчатые кости неба, позвонки облаков – не поймать ни одной птицы – это значит прожить жизнь зазря, как человек кормящий, – довесок к дому, наполнение миски, перетекание смысла – каждый вечер обманчив, стук дверей обманчив – и безымянный-многоименной говорит тебе: «Они вернутся, Яс! Они тебя не бросили, а я просто временный комиссар!» – и улыбается, и смеется, и на разложенном диване в кухне обнимает чужую женщину – не хозяйку – и заставляет ее кричать приглушенно, прикрывает ей рот и, опуская руку, ищет меня во тьме – первая рука – вторая – внезапно весь пол обрастает руками, щупают, манят, пытаются уловить за хвост, хватают за лапы – иди к нам – и в кулаках зажатые мертвые мыши, но я-то знаю: стоит зазеваться, как сграбастают и потянут вниз, к своему владельцу – безымянному-многоименному! – и гнется человек под зонтом, и отлетает шум с деревьев, что, если пройдет жизнь, а они не возвратятся? что значит лишиться дома, будучи в нем? – улыбчивый накладывает чайной ложкой влажный корм в миску поменьше, облизывает ее, говорит, как вкусно, и по насыщению чудится, что мысли – те же птицы, заденешь одну, она закричит и всполошит других – и неважно, что ты думаешь, важна песня птиц, их соединение и дружество, ночь живая, ночь откусывает сумерками углы, скрадывает комнату, и даже если ты уверен, что комната пребывает всегда, это не порука тому, что, проснувшись в ночи, ты вдруг не поймешь: тьма съела комнату – прячешься в шкаф – тебя ищут, но временные комиссары нерасторопны, ищут по откусанным ночью углам, по заглотанным плинтусам, по обмусоленным стеклам – нигде нет, а над тобой расходится танец платьев – черное шерстяное, серое хлопковое, и батист, и бархат, нужно лишь поднять лапу и просунуть коготь – занавеска отходит – вот ты где! – кричат, радуются, как не в себя, и ночь тошнит углами комнаты, брение из плюновения, клочки пространства – как завалявшаяся шерсть, шершавого языка не слушается, и тоска – всего лишь точка в тебе, что ширится как зрачок, – и думаешь, не может точка превратиться в море, над которым не прокричит ни одна птица, как будто ты заглотил ночь – вместе с сухарями, с оставленным в коробке йогуртом, и теперь ночь ширится в тебе, заполоняет всё – и зрачки щелкают и говорят: а если мы ляжем так, а если набок, а если мы сделаемся козьими? – ужасный взгляд, обезображенный тоской, и язык ложится между зубами, не поднимается в молитве, он непонятен и чужд – он вне меня, хвосты воспоминаний раскиданы по плитам ванной и ворочаются, и между ними не побеленные зазоры, и запах на приступках в коридоре тревожный, и в ячейках от некого прятаться, море тоски не обратится в океан скорби, поймать бы хоть одно воспоминание, и множится улыбка – и потухает, как вспыхнувший у тротуара майский тополиный пух – проглотишь летом комара, осенью – сонную муху, но и они не приблизят к ушедшему, такое чувство, что ты что-то утратил, но совладать с утратой, осознать ее полностью, а тем более понять, что же ты утратил, ты не в силах – и только в шкафу можно быть самим собой – без слов – и если я позабуду, как они выглядят, значит ли это, что я вспомню совсем другую жизнь – сдвижение солнечных зайчиков на подоконнике, блуждание красного пятна по закрытым наглухо ящикам, кого они хотели обмануть своей указкой – недоумение черт, прыск смеха – что же ты не ловишь красного шмеля? – король забавляется – и если что-то и задерживается в памяти, то какие-то полутона, чувство огромной утраты, что не выразить, не рассказать никому, ты в клетке из молчания, ты в доме, который тебе не принадлежит, и скоро тебя отправят в совсем другой дом, где лица на белых стенах – взгляни внимательно, и мухи отлетят от них, перестанут заслонять пророчества – ни мене, ни текел, большая неизъяснимая тоска по ним – по их соединению, и разве могут они раздельно существовать даже в своей забвенной дали? – один и два, два и один – так колотится ночь в груди, придет час, и она выплеснется на улицу, а они подумают – это солнце отступило от нас, и только я один буду знать правду: это я выпускаю тьму из себя каждую ночь, это я сдвигаю и раздвигаю миры, и теряю нежность, и дурею от каждой ночи, потому что одиночество пронзает меня, как будто гладят против шерсти, не дают забраться на ящик к штанам, на которые нанесен единорог, – теплые штаны – так приятно выпускать в них когти, вспоминается иное время, когда день напролет ты мог скакать по спинкам кресла, а потом – по дивану, забираться под накидку, ожидать Его прихода – и этот мир создан по случаю того, как Он заглядывал под нее и говорил: ку-ку! – руки оживали, обращались в пятиногих насекомых, размножались на ходу, шебуршание по накидке, диван, как огромный птерикс, если бы можно было отмотать к тому времени, вспомнить, кем ты был, но нельзя ведь, как ты, проводив ее, смотрел в окно, а там совершенно пьяный человек кромсал растение у подъезда напротив – не подсолнух, а что-то безымянное, чему ты не давал обозначения, скорее всего, не зацветший розовый куст – и вначале ты думал, что он рвет стебель по нужде, потом увидел, как в руках его блеснул нож, ты затушил свет в кухне, подумал о ней – каково ей в Петербурге, – и вдруг тебе стало стыдно за собственную трусость – нож! ну и что! – а если он все кусты и деревья в округе поломает? пьяно-безумный мужчина с ножом в руке! я должен выйти! – и почти без сопротивления я натянул штаны, распахнул дверь и вышел в ночь, мужчина успел отойти по переулку вверх, он оставлял после себя порванные листья и иссеченные стебли – пустые улицы, притихшая луна – что я ему скажу, когда доберусь до него? как увернусь от ножа – один переулок, второй наобум – и вдруг, поворачивая в третий – от алтарной части кирхи, я вижу, как какой-то парень бьет мужчину по лицу, и тот, выронив нож, садится на тротуар и опускает голову в руки, парень с девушкой проходят мимо меня – боевито и отчаянно – и я не знаю, что делать: теперь сострадание зашевелилось ко мне к безымянному-многоименному, прохожу мимо него, затем обратно, снова мимо него, он не поднимает головы, лезвие отброшено, сумка, накинутая прежде через плечо, лежит перед ним, и мне гордо за себя, и стыдно за то, что я не могу помочь ему, и страшно, как возмездие неотвратимо, – и если этот человек снова явится сюда, в наши пределы, или снова захочет сесть под каштаны, или изорвать приподъездные бархатцы, я буду начеку, я не спущу с него – ни взгляда, ни кожи.

В спальне у комода были разноцветные ручки, куп-ленные в Израиле и Италии: потяни за одну – и вместе с ящиком выйдет прошлый год, воткнутые один в один носки, полоски трусов – обыкновенно сложенные, потяни за другую – и ящик выйдет вместе с нашим днем знакомства, когда ты повернулась ко мне и сказала: «Привет! Ведь ты не куришь? А проветриться не хочешь?» – асфальт был хрустким от застывших луж, тополя, как кисти земли, делали небо серым – еще цинковости, а сюда свинцовости, – ты стояла рядом и курила почти в меня, а я рассказывал о себе, и ты наверняка думала: ба! да он не прост, но почему стесняется своей непростоты? – и говорила, что любишь и мужчин, и женщин, и самое сильное чувство у тебя было к женщине – в другом мире, в другом городе, и ты бы всё отдала, чтобы почувствовать его еще раз, но всё стирается из памяти, когда-нибудь я буду прикладывать к шкафу листок с надписью «шкаф», взятый из внутренностей красного пластмассового оленя, что стоит в выемке на том месте, где в будущем нашем доме крепились штыри ворот, – налетит ветер и смешает все листки – и что случится со мной, если я перепутаю последовательность слов, останусь ли я собой, если назову шкаф стулом, а стул холодильником, если нашу первую встречу буду помнить после расставания с тобой, курчавый запах табака и гнущиеся стволы, полосующие небо, и руки в митенках, и покраснения на костяшках – отопри дверь! – пожалуйста, я вернулся, я вдруг понял, как ты мне важна, а все, что было до тебя, – неважно в этом времени, оно сжалось до нас двоих – и если за окном есть жизнь, то это задник, несущественная декорация, где механические куклы открывают безмолвно рты, взять тебя за руку и губами свести потоки слез с горячих щек, и проститься, и заставить простить, и взвыть – так глупо подозревать тебя в чем бы то ни было, так глупо бросаться головою вниз на черные скалы из вулканического туфа и пепла, слежавшегося здесь за века, и ты говоришь, что в путешествиях было бы куда больше удовольствия, если бы мы не знали город возвращения, не просчитывали загодя, вот здесь нам потребуется сто евро, вот там – полтора часа до сдвижения поездов, итого на город останется половина дня, на заказ кофе с холодной водой ровно десять минут, и этими фресками нужно восхититься, а рыжим котом, вышедшим из переулка, или цветом неба, если смотреть на него сквозь струи фонтана, восхититься нельзя, и как я могла тебя полюбить, когда курила и думала – вот он входит в меня, и мир, двадцать миров, схлестнувшись шарами, и туфовые камни под ногами – сорвешься – упадешь вниз на скалы – и море слижет тебя и унесет в нашу спальню к паруснику – пространства нет, и стоит приподнять картину – другая завешана твоими пиджаками, сорочками, одна на одной, манжеты под запонки, и галстук, который я тебе подарила первым – шерстяной, хоть бы выбросил его, но нет, надеваешь по праздникам, а язычок подцепляешь скрепкой, как будто никто не видит, и на этой картине изображены круги и квадраты, составляющие человека – тебя и меня, – что-то в духе Клее – и мы окажемся в другом месте и времени, прозрачные стены арки, если стоять на коврике, можно действительно ощутить, как через тебя проходит повозка, и ты не хочешь посторониться – плеск волн – тпру! – расхриста тебя, в сторону, шелудивый! – и море бьется под нами, где-то там греческий берег, позади город, сложенный из черного камня – от примеси вулканической пыли, и такое чувство, что его спалили сами горожане лет сорок назад, и восстанавливать его нет никакой охоты, недостроенный собор, от купола которого черепицей расходятся крыши домов – мандариновые в полдень, манящие полакомиться светом, зовущие сойти, и вдруг ты говоришь: отвернись! ты не должна это видеть, и прижимаешь меня к себе, и под нами стоит десяток человек, носилки и что-то вытянуто-белое на них, и ты говоришь, что все хорошо, но я знаю – это был утопленник, и хотя я его не видела – лишь белое пятно, я не верю тебе, зачем ты укрываешь меня от жизни? и, когда я все-таки вырываюсь, ты заслоняешь собой море и говоришь, что там ничего нет, только черная вода и черный песок, на котором следы не так заметны, как на желтом, и черные крабы бегут по нему, чтобы отложить свою черную икру, прилипшую к клешням, зачем ты лжешь! – и, глянув вниз, я ничего не вижу, гранитная набережная срывается в воду, крошатся перила, перегнись через них, и в Фонтанке увидишь свое отражение – пережеванное, как кассетная пленка, небом, и от одиночества мне хочется петь – нет никакой вины, нет долга, нет твоего нависшего чувства – роди мне ребенка взамен выкинутому, вот тебе старший аркан, только, чур, не раскрывай до Москвы, – и вьется цыганка, и лукавится, и господи – неужели ты хочешь обвести меня вокруг пальца – на тебе сглаз! – так пусть он перейдет на тебя! – плюется и отходит к пешеходному переходу, подавляя гнев улыбкой, и так не хочется возвращаться обратно – нет никакого мы, любовь, как утопленник на берегу Ионического моря, я говорю тебе, ты ошибаешься, зачем его было класть на носилки, может быть, это был не он на носилках, а тряпичное полотно, а сам он лежал рядом, застегнутый в черный мешок, и это был обман зрения – желаемое за действительное – я хотел бы, чтобы он просто захлебнулся и снова задышал, а не пролежал в воде пару дней, разбившись о скалы, и бегуны поворачивали головы, смотрели на нас опасливо, требуя соучастия, а я указывала на застывшие сухогрузы вдали и говорила: я совершенно свободна, раскрой двойные рамы, раздвинь притолоки и распахни шторы – и свет зальет тебя, заспиртует в стеклянной комнате-колбе, и воздух станет призмой, в которой двигаться воспрещено и невозможно, собрать взглядом жестяные отливы, насекомоподобные антенны, чайковое небо в одно чувство – так и следует смотреть на мир – не так, как ты, вот это у нас небо, вот облака, а вот летит золотая птица – ничего этого нет, но есть слитость всего, как ты этого не понимаешь, чувствуешь, как по написанному, отойди от своих книг, подними голову от планшета, сидишь сычом по вечерам, учишься чувствовать от букв, что толку в букве «а»? в ней одной, без сопредельных сестер? что толку, если ты отличаешь паром от сухогруза, но не чувствуешь этого мгновения, когда стоишь на кухне и пытаешься отмыть ее от красного, и даже не задумываешься, что есть это красное, и бог смеется над тобой – обыкновенный маленький бог с помутившимся рассудком – умалившийся и тем возвеличившийся, и река собирается в потоки-полосы и восстает, крутя их вокруг себя, как обручи, и ты спрашиваешь ее – я не понимаю, как такое возможно, и почему она не оттирается? я всего лишь люблю ее! – я всего лишь вижу в ней буквы – и потоки распадаются и с тяжелым звуком падают на асфальт, как будто кто-то выливает ведро воды с третьего этажа, как будто вдоль тротуара идет поливальная машина и гудит подвернувшимся пешеходам, и нерасторопный водитель приглушает струи, хмурится, а успевших отойти в арки приветствует новыми потоками, рука к руке, стекло к стеклу, щелкнуть костяшками пальцев, дернуть один за другим до хруста, никогда не делай так! – сколько раз просила! – и ты лежишь рядом со мной, обыденность и готовность принять вину без противления, в трусах, в задранной чуть выше пупка футболке, и смотришь на меня и говоришь прости, я не понимаю, как вышло, ты образ, который я не могу разгадать, ты цвет, который я не могу определить, иволговый? терракотовый? жженная умбра? или провяленный лимон? прокисший бордо? или добавить холодного? обратить тебя в черничный, как цвет губ, которые ты накрасила однажды для съемок и спросила – мне идет? – и я поразился тому, как ты постарела, если взглянуть на прежние фотокарточки, время заметно, а если на тебя, то нет ника-кого времени, – конечно, ты выглядишь лучше всех! – почему я должен кончаться каждое мгновение, может быть, я не хочу жить в ночь с двадцать первое на двадцать второе, а тридцатое – хочу прожить за два дня, что за несправедливость – эта постоянная течь времени, как будто бог по недосмотру вывинтил все краны и ушел на вечеринку – не будет до утра, просьба не беспокоить – и перелив едва справляется с напором воды, и все равно под низом ад с квадратными чертями, сжатыми до пауков, точеные члены, маленькие обезьяньи головы и куда бы протиснуться, господи, ад – это страшная теснота души, и сколько можно говорить, когда чистишь зубы, вовсе необязательно оставлять воду включенной, ты же не бог, береги время, помочил щетку – и выключил воду, и когда ты не хочешь, чтобы я слышала, чем ты занимаешься в туалете, вовсе необязательно включать воду, в доме на Солянке осыпалась муза с венком в руке на фронтоне, остались лишь ее черты и часть венка – кого оно венчает? – на нашем доме нет муз, затейливая кирпичная кладка кое-где, балконов ни-ни, как и в доме напротив, дай руку, еле теплую руку, пойдем покажу еще один двор – такая игра отыскивать новые места в, казалось бы, знакомых переулках, мы выходим на Хитровку – сирень умерла, нищих разогнали, студенты читают на поднятых скамейках, указательный палец на губах, набираешь на замке три числа, дворовая дверь подается – и мы оказываемся в совсем другом времени, как будто сон мой воплотился здесь, и середина девятнадцатого века навалилась на нас смрадом подпития, ночлежным духом, выдранными волосами, словно скальп в углу, штофами и полуштофами, питейные пространства оживают, и ямщики матерятся и бодаются с коробейниками, и загулявшие купчишки, ты видишь, вынимают ножи, под облепленными салом и комарьем фонарями – и эхма и айда, как такое может сохраниться в нашей Москве, может быть, бог не открыл кое-какие краны, может быть, в раковине время течет по-другому! – любимый, не отпускай меня в Петербург, если хочешь, останься со мной, кот с мужем, жена при нем – как довесок тела, как фунт семги, изрезанной поперек, – Яс и я – и как обратно выйти в новое время, вот здесь через железную дверь без засова, – рука к руке, прикладываешься к вагонному окну, пахнет разлукой и креозотом, пахнет перестукиванием запахов и беспокойством туго натянутых образов, как белье сушится в полдень на дворовых дугах, вьется хмель и виноград, цепляющийся за кирпичную стену, посажены туи и можжевельник, кованые лавки друг напротив друга, мне очень тяжело без него, всё кажется, что он живой, но какой-то незнающий, прошло полгода, всё переменилось, а он, такой жадный до событий, ничего не знает: чем живет его Донбасс, по-прежнему ли подают кашасу в Яффе, или ее вовсе нет, погребена под ракетными залпами арабов – и город-придумка распускается, как павлиний хвост, в нашем мозгу – одном на двоих, это так странно, что он остался вот здесь и вроде бы как застыл, не двигается дальше рубежа, как штырь переключения передач замирает в делении «P» – и дальше пустота, поломка, что если кто-то в будущем будет думать о нас так же – наш сын, который когда-нибудь родится, а скорее дочка, что если я застыну в твоем мозгу, как в холодце муха, сядем на лавку и покурим, глядя в землю, ты не куришь, бассейн два раза в неделю, турник раз в три дня во дворе дома, который охраняют крестьянка с ружьем и рабочий с искрошившимся долотом, огромные признаки ушедшего времени, как – ed, пережитки, а что, если когда-нибудь они оживут? – так я хотела написать рассказ об ожившем Ленине напротив детской библиотеки, что теперь смотрит на синие зубья Делового центра и скалится, по-монгольски щурится, а потом, вдруг увеличившись в размерах, оживает и начинает крушить окрестные дома, давит людей, как тараканов, и объединить этот рассказ с рассказом о камне: диптих – как большое и малое, и в него будут стрелять из танков, но он будет уворачиваться, и потом пойдет к памятнику Петру на Москве-реке, и будет битва, – в общем, «глупость – два гиганта, которые погребут друг друга в зловонной реке, бессмысленные в своей злобе, они даже говорить ничего не будут, а может быть, битвы не будет, Ленин попытается скинуть Петра со своей каравеллы – и баста – захлебнется в реке, придавленный неожившим колоссом, – это значит мы боремся с мертвым прошлым, но, даже покоясь, оно способно придавить нас, лучше не ворошить, не трогать его, как вещи с верха комода, придет час, и я их разберу, синее ожерелье из переработанного пластика, деревянные наручные часы, флаконы в виде мужских и женских торсов, жестяная лошадка размером с ноготь, булавка, отпирающая сотовый, обезболивающие, с угла на этажерке тряпичная коробка с забранными из магазина вешалками, и ты мне говоришь: а ты мог бы украсть голову рыбы с рынка? – и я спрашиваю: зачем? – просто для того, чтобы перестать быть собой, расшатать собственные границы? клокочущие навесы, мухи, облепляющие выпотрошенные рыбьи тела, со вкусом уложенные среди мелко дробленного льда, с прилавков стекает вода, тяжело ступать, воздух, как ласточками, прошит юркими, довольными итальянскими словами, еле живые креветки, продрогшие, окоченевшие, поводят своими ломкими конечностями, крабы в черных панцирях почти поголовно мертвы, изрезанный сибас улыбается уголками пасти, мухи кружат-кружат, пытаясь отложить личинки в рыбьи головы, утреннее солнце мягко греет сквозь завеси, натянутые над проходами, и ты ешь лимонный щербет деревянной палочкой, указываешь с одного прилавка на другой, и в голове у меня: господи, неужели я вор, зачем оскорблять другого, ближне-далекого, чтобы испытать себя и стать хуже, ты останавливаешься перед зубастой мордой дорады, подносишь ей щербету на палке – медовый месяц, мертвые осьминоги во льду, лужи от истаявшего льда, улыбчивые служки перекидывают швабры из рук в руки и вытирают их, купаются в тошнотворных, трупных запахах моря, раздражающий носоглотку вкус щербета: сладость идет вниз, в бронхи, трепет вверх, к носу, и ты подмигиваешь мне и показываешь на прилавок с рыбьими головами, трое пожилых покупательниц судачат напротив – отсутствующие взгляды торговцев, и ты заговариваешь с одним из них, говоришь, будь начеку, я всегда начеку, только куда прятать рыбу? – в руках авоська, и ты спрашиваешь его о сардинах и макрелях, отводишь его на другую сторону прилавка, слышен зуд итальянских старух, и, господи, что я делаю, не ощущая ни тяжести, ни легкости, беру первую попавшуюся рыбью тушу и бросаю в раскрытую авоську, воздух сжижен, семь потов, места для раздумий не осталось, во мне пузырь ожидания, грешная жизнь – к чему приведет кривая дорожка, и вдруг я слышу звук расхождения ткани, и огромная голова рыбы-меча с треском и хлюпом валится на деревянный помост, и головы торговцев расходятся в смехе, и занятый то-бой продавец – щетка усов, благородная седина, глаза-маслины, – начинает смеяться, ты тоже разражаешься смехом, и мне ничего другого не остается, как присоединиться к вам, за голову-меч, конечно, мы расплачиваемся, и продавец – хороший малый – набивает в целлофановый пакет маленьких осьминогов, вручает их нам и говорит что-то по-итальянски, вытягивая губы, прилагая к ним руку из сложенного указательного и большого пальца, причмокивая, разрывая круг, – голова-де просто объеденье – и, выходя с рынка, ты смотришь на меня с осуждением – да господи, что я такого сделал – попытался быть хуже, чем хотел, и у меня ничего не вышло? – и кто же знал, что первой подвернется голова рыбы-меча и что она изрежет время в прорехи, – непутевый, какой ты у меня непутевый, говоришь с любовью и сожалением, и мне так неловко, что эти два чувства соседствуют в твоих словах, и мне дурно от себя, уж лучше я бы украл эту рыбу в честь твоего выздоровления, в честь того, что я могу быть другим, а вместо этого коптильня неба, пепельный город с черными крыльцами – стучи в любое, не отворят, – ты смотришь на меня так, как будто никогда не любила, ну хотя бы чуть-чуть, и я ненавижу себя за сомнения, за то, что вынужден тебя умолять – давай все будет по-прежнему, как будто под нами не море и позади нас не море, а остров нашего дома, как во сне исхоженный по углам, у плинтусов собираются клубы пыли, и Яс, когда я включаю пароварку, лезет на дверь и говорит: выпусти меня в подъезд, как будто там его кто-то ждет, иногда я поддавался на его уговоры, ты замечала его настойчивость в следующий раз и спрашивала – с чего бы? – дверь на чердак открыта, но он трусит, он никогда не сделает последний шаг, никогда не догорит благовоние на склеенных растекшихся часах – и пузырятся книги по искусству, ты гадательно водишь пальцами по ним и о каждой новой книге говоришь: что нас ждет? давай погадаем? и книги непременно говорят, что тебя ждет долгая счастливая жизнь, а теперь твоя очередь! – а мне они говорят что-нибудь обыкновенное, ничего не прольется, и кровь, смешанная с подтаявшим льдом, который я подносил к твоей голове – милая, родная, да что же это такое? – и что-то набухает внутри, и ты лежишь передо мной без движения, и, вместо того чтобы выбегать вслед за Ясом и звать на помощь, я склоняюсь над тобой и расстегиваю ремень… тише-тише, кот на крыше, за все наши унижения, за все склеенные мгновения – клея не оберешься, море стучится в окно, спрашивает покрыть наличники пеплом, а может быть, камней натаскать с самого кромешного дна? – и что-то здесь неправильно, и ты говоришь в трубку, как хорошо тебе в Петербурге, и поникшая лампа выхватывает круг пола и сжигает темноту в своем оконном отражении, и ты была на Фонтанке, и там, и сям, и желтые казармы собирались и разбирались при тебе, на плацу воскресали люди из позапрошлого века и требовали денег за съемки и потрясали костями – это так безвкусно, уж лучше киргизы в костюмах панд, домогающиеся до детей, и я говорю, что люблю тебя, и так жаль, что тебя нет рядом, и ты меня вдруг спрашиваешь, что значат для тебя эти слова? – и я теряюсь, и ты говоришь, ну вот, большая часть твоей жизни проходит в неосознанности и, даже если бы не любил, ты не был бы в силах осознать собственную нелюбовь, как сдвижение челюстей, как тыльная сторона ладони, которую ты кусала мне в первые месяцы нашего знакомства – не тили-тесто, а любовник с любовницей, а потом все пошло наперекосяк, и даже медовый месяц оказался липовым, и ты лежала передо мной, не говоря ни слова, и я читал – вот Via Appia – и она переходит в Елисейские Поля, и ты сказала, что устала от меня, что пора нам податься в Рим, потому что здесь нечего ловить, потому что вокруг какая-то стрижизнь, показала на небо, полное ими, спросила у нашего домохозяина – прокуренного и толстого фавна Валерио, который любил марихуану так же, как Россию, – что это за птицы, он по-итальянски ответил – rondoni! – а потом перевел на английский, два слова схлестнулись, и я подумал, сколько же таких слов, сохранивших подобие первого слова, и это похоже на бред сумасшедшего, чтобы один язык да и распался, может быть, когда-нибудь мы все будем говорить по-русски – либо да, либо нет, – и если тянуться до будущего, дотянешься лишь до опалубка собственной могилы, игра закончится проигрышем, как бы ты ни жил, как ни любил жену, умершего ребенка, говорящего с тобой кота – давай же вызывай скорую помощь, что ты мешкаешь! – и это было бы так смешно, что он говорит, если бы не унижения, что я претерпел и еще претерплю, неужели ты не чувствовала этот огненный шар, что я ношу в себе, и штаны спущены, и вспоминаются слова миссионера, что муж подчиняется жене, как масло – ножу, и я этот нож, вначале он режет куриное тело, потом астральное, – что же ты мешкаешь? – мы жили на улице, где у каждой двери стояли гробы, гробовщики, готовые сострадать первому встречному, были затянуты в черные костюмы и темные галстуки, а гробовщицы в монашеском облачении смотрели из раскрытых дверей строго перед собой, потом весь город наполнился женщинами, как во́ды, идущими из церквей, кухонь, переулков, в руках каждой – по розе, верхняя половина тел – монашеская, а нижняя – разброд и шатание: ситцевые платья и сомнительные юбки, и негры стояли у затопленного амфитеатра и кричали: «Розы по евро! Розы по одному евро!» – и бегали туда-сюда, на своих быстрых ногах, как будто кучерявых, – и женщины, раз в году становящиеся монахинями, внезапно запели, объяв собой припаркованные автомобили, вобрав застывшие автобусы и кареты скорой помощи, церковный гимн, и фавн Валерио нам сказал, что так они отмечают праздник святой Риты – невидящий взгляд, толстые ляжки, пальцы из твердых сортов пшеницы – объедение, скажи ему, что мы приехали только сегодня, он бы принял это за чистую монету, заставил бы себя не узнать нас, и он показывал вверх, курил самокрутку и говорил о том, как ему осточертела здешняя жизнь, что вот в Петербурге все по-иному, большой город, очень большой, а здесь ты на задворках Европы, только с Африки приносит людскую гниль на плотах, нет бы расстреливать этих беженцев, или хотя бы рыбу кормить, то есть он вообще вегетарианец, хотя и в бога не верует, спаси, господь, но это ведь просто невозможно, что происходит с этим наплывом африканцев, и слава богу, что Сицилия настолько небогата, что они редко оседают здесь, приличия нужно соблюдать, но им здесь не рады, и с улицы послышались новые плески песнопений, и на столе – чаша с мушмулой, взгляд цепляется за нее, как будто она из другого времени, которое не позабылось даже в мельчайших ощущениях, ты можешь вспомнить сон, записанный на клочке бумаги в двух словах, затем раскрутить его до цельного впечатления, и у тебя была задумка о целом городе снов, где встречаются сны всех живущих и умерших, и каждому на протяжении жизни снится всего одна улица или мост в этом городе, а соберет их последний живущий – и город оживет, законченный и явленный, а может быть, у каждого свой город Сновск, и после смерти сновидцев их города стоят покинутые и опустошенные, со вздыбленными брусчатками, с оборванными мостами, с вырубленными столбами передач и домами-комнатами, теряющимися посреди полей, – стоит только раз очутиться во сне мертвого человека, всеядные фонари тянутся к голове, небо местами обращается в потолок, люди, встреченные на улицах, напоминают тебе кого-то, и после того, как ты проснешься, ты забудешь все лица, останется только ощущение знакомства с некоторыми из них, и время там течет вспять, если вообще течет, вернее, оно течет в некоторых местах, на площадях, в предместьях, а на бесконечных переулках, на проспектах, которые называются «проектируемый проезд такой-то», его вовсе нет, и ты тормошишь его за лапы и говоришь: просыпайся, Ясон, я не знаю, что мне делать, море под кормой плещется воинственно, чайки дербанят огромную рыбу, на которой держится земля, и ты снова впадаешь в город, но я знаю, стоит тебе только зевнуть и начать вылизывать себя, как ты проснешься окончательно, в сбитых простынях, под согнутыми ногами, которые я поднимаю ради тебя и закрываю одеялом, чтобы тебе было тепло и уютно, ночью она обхватила подушку руками и ногами, нательный крест прилип к спине под правой лопаткой, такое ровное и прелое дыхание – не разбудить бы, не потревожить – и все-таки чих! – ты просыпаешься, что-то бормочешь, поправляешь волосы на виске и снова впадаешь в свои пространства, где для меня места нет, которые я не узнаю, даже если вскрою твой сотовый и начну читать переписку – монотонно, месяц за месяцем – наткнусь на что-нибудь подозрительное, и все выплеснется наружу и встанет на свои места, – глубокое дыхание, и фонарный отблеск на матовом лице, с раскрытого окна на кухне доносятся пятничные звуки, холодильник приглушенно работает, и звуки ночи какие-то полые, обнять тебя – не отпускать, и выходу нежности нет – не хочу тебя разбудить, просто лежать рядом и смотреть на распластанного Христа на твоей спине – он маленький, серебряный, чуть длиннее ногтя, с изогнутыми ногами, и даже если я прикоснусь к тебе, ничего не изменится, ты не встанешь, даже если я овладею тобой, или начну бить ногами по животу, ты не встанешь – стук доносится с самого неба, и я не тронул тебя пальцем, это не я, что, если мертвый город твоего сна тоже где-нибудь витает, и я проснусь в него и встречусь с тобой – нет, не притворяйся, ты живая, и не кричи под руку, Яс – у тебя есть еда, по крайней мере была – вчера, сегодня, позазавтра, мне просто нужно побыть одному, то есть с ней, сколько раз слышал, что питомцы отгрызают своим мертвым хозяевам пальцы, чтобы выжить в закрытой квартире, вначале смотрят любовно, а потом от голода забывают все на свете, но ты не мертвая, нет-нет, ты просто упала, и никакого запаха, и если дотащить тебя до церкви, я попробую, просто попробую, может быть, поможет, ведь не может же быть, чтобы не помогло, я помню, как ты смотрела сосредоточенно перед собой в старом соборе Сретенского монастыря, в воскресенье мы пошли туда – любовник и любовница – и мне было не по себе, стыда не было, просто не по себе, как бывает, когда жмет обувь или утром ты разорвал свитер в подмышках, и теперь неловко поднимать руки перед чужаками, и Он въезжал на коте в Иерусалим – и турки гнали его и говорили: так какой же ты бог, если даже осла себе не мог найти? – и море плескалось под ним, и он выуживал корабли со дна морского, яко кит, и говорил засоленным мертвецам: не называйте себя счастливыми при жизни, а только благоденствующими, и ты была так глубоко в себе, что я подумал, что ты молишься, чтобы избыть меня из своей жизни, и смазливые семинаристы в подрясниках толпились вокруг нас, грузные от золота в зарукавьях и кольцах женщины клали покаянные поклоны, и с покрытых фресками столбов глядели святые и думали: блудник и блудница, без раскаяния, без мысли о грехе смотрят на нас – и хоть бы что – и черные лица были заносчивы и горестны, и в сердце билась обида – как так, почему ты так далека от меня, почему я не могу быть в твоей вере, хочешь, я разворошу этот вертеп, разгоню ягнят по загонам, лошадей – в стойло, и никто не придет поклониться ему, и рождества, быть может, не случится, часто кладутся кресты, как шпалы, и прежде чем задумаешься о произнесенных словах, отвлекаешься на спины впереди стоящих, на черный пол, на закоптившихся святых в византийского покроя плащах и в доспехе – как цветы, расцветают славянские слова, как цветы, названия которых ты не помнишь или никогда не знал, милая, повернись ко мне, ну хотя бы сейчас, и кто-то шикает за спиной, и свечи трещат, и басок дьячка настоятелен, словно воспитательница детсада учит держать правильно ложку, и манная каша, и бог – и если бы я мог тебя воскресить, но как можно воскресить то, что не умерло, – успокойся, пожалуйста, я скоро приеду – и твой картавый голос в трубке такой далекий и близкий, и тоска, проступающая в нем, не надо, ты хороший муж, лучше всех на свете, ведь лучше мне все равно никого не найти, язык липнет к нёбу, ладони вспотевают, твоя непутевость, как будто немужественность, человеческое просыпается в тебе лишь иногда, как будто ты сам огромная могила сна, ты неплохой, и все-таки нелюбовь – разновидность мести, пять лет словно во сне – и проспали они еще тысячу лет и проснулись, и спросили встретившегося им пастуха – какое сейчас время? – а он, увидев их, бросил хлыст и побежал к стаду и пал вместе с ним с обрыва, и тогда они пришли в город, торговцы обступали их и говорили на неизвестном им языке, и пытались выведать, откуда они, а те отвечали: мы проспали под камнем тысячу лет, и мы видим, что ничего не изменилось, кроме языка, что же не так с нами? может быть, вернемся обратно в нашу пещеру, братья? и крестьянки приносили им сыр и молоко, и пономари звонили в колокола, и, когда захотели представить их пред начальниками и стали искать по городу, не нашли их, потому что они ушли, а наутро разыскали разбившихся овец с пастухом – и иногда я смотрю на тебя, как те очнувшиеся юноши, не знаю, сколько их было, душа-провал, кинешь спичку в нее и не услышишь звука, кинешь монету – ничего, кинешь чурку – и даже соударения о стенки не услышишь, вода была свинцовой, я была без зонта с утками, а он подошел ко мне и сказал: «Поделиться зонтом?» – улыбнулся, и я думала, что это ты, – и город, как юла, закрутился вокруг, и он рассказывал за уютным чайником в подвальном кафе, что переехал сюда из Москвы и что, в сущности, из бегства складывается жизнь человека, но он не считает это бегством, ему нужно было отыскать себя – молчание – и, кажется, ему это удалось, взгляд в упор, и мне захотелось укусить его за руку, потом он сказал: «Здесь вечером будет вечеринка – кислота не возбраняется», – и, сворачивая ему самокрутку, я вспомнила наши дворы, и киргизов, раскачивавшихся на брусьях, и киоск, в котором мать священника продавала осетинские пироги, и охранника, курившего папиросу, прислонившись к колонне портика, и глядевшего в кессонные потолки, в которых притаились птицы и ангелы, и выбитую дверь на балконе купола Воспитательного дома, и сотни парт, гнутыми ножками прицепленных одна за другую у плаца перед ним, и грохот белых лебедей над головой Девятого мая, и дребезжанье трамваев в дождь на Бульварном кольце, и внезапный обрыв его неподалеку от Яузы в средостении троллейбусных тросов, и грохот посуды в окне дома при сербской церкви, и плески фонтана перед ней, и бог мозаистый, нерусский смотрит с притвора и приделов, и, входя, ты думаешь – вот, я попал в другую страну – непременно южную, и воздух в ней становится теплее, и смальта радостно блещет, как рыбья чешуя, и дом-утюг с заложенными кирпичом окнами первого этажа, и желтый сталинский дом, клещами зажавший усадьбу, перестроенную из палат, и кряхтение уборочных машин под окнами, желтушный их, убийственный свет, и китайский фильм, который снимали в переулке, когда я выглянула в майские ставни, операторы и обслуга все как один изобразили страх на лице, женщины даже пригнулись от неожиданности, и я думала предложить им чай, и главный актер раз двадцать перебегал с одной стороны переулка на другую, и неслось откуда-то такси и останавливалось, погодя сдавало назад, и переводчики кричали в огромные рации: машина едет, – и кто-то задерживал прохожих – благо был вечер – и потом пропускали: мол, проходите быстрее, и съемочная группа была сплошь китайская, и потом у церкви на главного героя – горская красота, малый рост, – раз десять наезжал грузовик – и он лежал на проезжей части в крови, и я думала, господи, сколько же раз он будет ударяться головой об асфальт, и, выйдя, мы спросили название ленты, и нам ответили что-то вроде «Безжалостный-три», и я подумала, ради чего всё это, – я тоже снимала филь-мы – когда-то давно, обыкновенные документальные фильмы, а в них все вымазано деньгами, и белые раздувались паруса за окном, и юпитеры били в стекла, и истеричная женщина в доме напротив с третьего этажа вдруг не выдержала и почем зря стала крыть китайцев, и ей ответили переводчики, что они здесь не задержатся до рассвета: ночи нынче короткие, – пойдут искать другой переулок, пожалуйста, не беспокойтесь, Ясон вышел на подоконник, вскинулись телефоны, и китайцы заохали, потому что перед вами сокровенный – соединение двух начал – и если вы готовы молить меня о благоденствии, то пожалуйста, маленькие люди, погрязшие в суете преклонения, баш на баш, ваше удивление на мое почитание, и шерсть во рту полнится, и работают вспышки, привычка к ним феноменальна, ничего не трогает – отваление камня и предстание – ночная муха заелозила по стеклу – бросок-другой – охи усилились – и смыкание челюстей, и любование собой, и облизывание лапы – китайцы готовы встать на колени, суета сует, вырваться из круга рождений и смертей, и Хозяйка довольно кладет руку на голову и говорит, что я куда-то там попаду, но за чертой нет ничего, хватит меня пичкать пустыми обещаниями, вспомните лучше стрижку когтей перед зеркалом: Он держал меня и заставлял их выйти из подушечек, Хозяйка с ножницами наперевес стригла их и умилялась, стригла и умилялась, а теперь два расщепленных на задних лапах, хоть выгрызай, нерадение заботы, и Хозяйка не будит Его, и рассказывает мне о тех краях, где они окажутся втроем, и не будет никакой лжи, она так от нее устала, и так хочется им крикнуть что-нибудь по-китайски, чтобы они застыли на месте, соляные столбы, и Хозяйка продолжает говорить, всё у нас будет хорошо, что бы ни случилось, – пятый год вместе – и если предстоит смерть, то мы выдержим, но она не понимает: я смерть, и я смотрю на нее сквозь желтые глаза, и говорю: не каждый из живущих может похвастаться тем, что поил смерть или кормил ее, а ты можешь, и тебе зачтется, но никто не возвращался от меня, от моей внутренней ночи – как вы тогда мне капали на холку, и хотелось облизать все лопатки, но тело не давалось, я смерть, и если я скажу тебе здравствуй, ты закричишь, так что давай лучше молчать, потому что за окном стало пусто, соседка гнева дремлет, люди отступили без поклонения, и если бы я мог вас всех спасти, моих создателей, но в мире есть что-то высшее – выше, чем начало и концы, в мире есть что-то большее – больше, чем поклонение, на груди я никогда не любил лежать, слишком неуютно, и в детстве вы не сразу пускали меня на постель, а потом притомились: смерть лежит у тебя в ногах, но ты не ощущаешь ее холода, или занимает твое крутящееся кресло, или ест твоих домашних мух – ты чувствуешь меня? – и колокола заутрени прошьют небо, Пятидесятница, выпущенные в небо белые голуби, весь день патрульная машина стоит под окнами, и скучающие взгляды полицейских застыли в зеркале заднего вида – им выносят из церкви что-то на обернутом полотенцем подносе, хохочут-переговариваются, но все-таки угощаются – что-то вроде кулича, белая глазурь сползает на руки, штукатурка неба от звона отлетает кусками: где отлетело – белая отметина облаков, и если бы они знали, кто на них смотрит, если бы перестали быть собой – Хозяйка перестала быть Хозяйкой, Он вычел Самого Себя, потому что в будущем ни у чего нет будущего, гладят против шерсти, подбрасывают в воздух, но ловят – беспокойство теплящегося окурка, прожигают ночь – вот здесь и вот там, вначале у невидимой головы, потом у черной руки, выпустите меня отсюда, я не хочу видеть этого, и в мозгу что-то светло-кислотное – и вот наше озеро, только осенью, мы идем с тобой по берегу, оставляя на песке неглубокие следы, песок – серый, неохотный, ты спрашиваешь – мы все-таки нашли его, разве не замечательно? – киваю – и вода отступила, видно по берегу, пожухшие, безымянные растения, под соснами – извивы корней и огненно-желтые иголки, кое-где мшистая земля, не надо туда идти, лучше по берегу, и озеро кажется не таким кровяным, скорее каштановым, и не таким безлюдным – по противоположному берегу вышагивает человек в сапогах, а перед ним бежит, высоко задрав хвост, собака – и почему тебе грустно? – нам не стоило сюда приезжать – почему? – по той же самой причине, по которой неприятно видеть любимого человека в болезни, то есть не слушай меня, вот озеро – вот оплывший замок на песке, не обошлось без людской помощи, и, смотря на озеро, я смотрю как будто на нас, понимаешь? – я помню его летом в полной силе, а теперь мне за него стыдно, – и ты подзываешь меня, замешкавшись, я оборачиваюсь – скорее! – и указываешь на стрекозу, которая без движения застыла в прибрежной воде у камня, покрытого мхом, может быть, спасти ее? – берешь прут тальника, выуживаешь ее и говоришь разочарованно: какой там, октябрьская стрекоза по определению стрекоза мертвая, – поворачиваешься ко мне – будем надеяться, что она умерла от холода, а не долетела с того берега всего пары метров – и захлебнулась в воде, как я захлебываюсь в тебе, кричу – спаси! – и вкус твороженный, вкус перезревшего сыра – и боже мой, ведь это не ты! – и он говорит – хорошо тебе было? – и я не помню, я была на озере – кто вы такой? – как же, Фонтанка, дождь, взаимное притяжение, подложить еще под язык? – и что же я потеряла? – и выбегать нет смысла – играет музыка за сдвинутыми дверями, бум-бум-бум, уходить некуда, Христос с ноготок на груди целует меня в губы – и страшно отвечать, и вместе с тем сладко, и если в первый раз я думала, что это ты, то во второй было сладко от самой мысли, что я настолько бессмысленная и глупая, как будто я падаю внутрь себя с огромной высоты – как в октябрьское озеро – умершее, мрачное, вычерпывай какой угодно каской – бери меня полностью, потому что это невозможно, я не могла поступить таким образом, это кто-то другой, тогда почему мне так горделиво стыдно, бессмысленно хорошо, как будто я самка, которой больше ничего не нужно, я не помню, когда у нас было последний раз, помню белые кирпичи – громогласные, почти сплошь ложкѝ, щиток, покрывающий счетчик, а на нем висят шерстяные карманы, в которых свертаны вязки шнурков, пара перчаток, которые ты не носишь, скомканные митенки, посмотри внимательнее и найдешь ложку для обуви, и отметина на ламинате от разбитой тарелки, и чемодан, за которым лежат взятые в чехол ракетки, и если ты мне скажешь, что не знаешь, как нам быть дальше, я не поверю, если ты скажешь, что готов меня простить за то, что было в Петербурге, не поверю, мне должно быть так хорошо с тобой, но почему так плохо, ты заставляешь меня чувствовать унижение за твое прощение, и оливковое масло в высоких бутылках, и счета за квартиру, слетающие на пол, если открыть дверь – два оборота – третий нейдет – теперь ты знаешь, но почему ты молчишь? – я перережу тебе горло, только не прощай, и гнев зачинается в тебе, и мне хорошо от того, что я его чувствую изнутри тебя – ну же! – толкай! – мало, мне всего слишком мало! – и твой первый ребенок – и второй ребенок – и от третьего я избавлюсь так же, ну же! сыграем в эту игру с перетягиванием одеяла, чтобы больно было не только мне, чтобы ты наконец стал самим собой, а не моим мужем, которого я ненавижу и зову по имени – еще раз, на этот раз отчетливо и медленно – ты хочешь сказать, что в Петербурге ты кого-то встретила и переспала с ним, разделив с ним, как облатку, MMDA? – не слышит, качает головой, и пол уходит из-под ног, еще чуть-чуть, и провалюсь в подвальную мастерскую, жизнь не имеет права меняться вот так, не посоветовавшись со мной, как по щелчку пальцев или пробок за щитком, на который ты оперлась рукой, и стала какой-то незнакомой, как будто ушла в тень, и проступило прошлое, и мне это снилось – ты знаешь, еще в самом начале, когда мы смотрели на город с идущими от нас домами, у нас была власть их подчинить, перестроить, обратить из доходных – в конюшни, а они разбегались от нас, и больше всего мы не жаловали постройки последних лет, оставляли на их месте скверы – это был наш город, застывший в начале пятидесятых, с тех пор не разливавшийся в пригороды, неразреженная кровь, и ты вдруг сказала, что в мужчинах больше всего ценишь непредсказуемость, а я ответил, что в женщинах больше всего ценю верность, сухие листья во дворе, шкрябанье дворника, – и взрыв смеха, и они поднимали бокалы и говорили – выпьете с нами, многие лета, женоподобный муж обходил каждого и чокался с ним, и, будь я дерзче, я бы чокнулся с его лбом – и просто обнять тебя и простить, что бы там ни было, ты вырываешься из объятий и кричишь – тряпка! – как я могу тебя любить, ты такая же принадлежность этого дома, как огромная столешница, или увлажнитель воздуха, или поток воды из смесителя, а может быть, тебя вовсе нет, может быть, ты привидение, дух, который здесь поселился? и никак не хочешь уйти? дух не добрый и не злой, самый обыкновенный, даже не демон, и уж тем более не черт, оставь меня, я вижу кота, я вижу окружающие предметы, но я не вижу человека перед собой, была бы хоть какая-нибудь польза – так нет же, просто пребывание рядом, тошно, от всепрощения, от твоего барашкового Николая в нише церкви, поставь свечку – ну же – мы никогда не вернемся в Рим – за упокой самого себя – потому что это тебе не повредит, может быть, пройтись со свечкой, заглядывая туда-сюда, чтобы она трещала, изгнать тебя из моей памяти, как боярышник, растущий у бабушки под окном в Ясенево, как отца, который умер – и слава богу – и все мое неприятие этого мира – слышишь, дух, все мое неприятие – началось тогда, фрейдистская ты поблядина! – давай выводи из детства, нас все равно разделяют времена, ты принадлежишь другому месту – пустому месту, а я хочу жить свободно, отпусти меня, и пусть не петербургский, пусть другой, мне нужно вырваться из этого круга, схвати меня и не отпускай, и не отталкивай, даже если я сейчас рвусь из объятий – вот сейчас – сейчас – еще рывок – ну что же ты не держишь меня, и почему я падаю, и так сладко убаюкивает боль – и закрываются глаза – и вскрик так похож на молитву?

Угол столешницы. Не может быть. Столько крови не может натечь. Яс нюхает ее волосы, пачкает нос во влажной крови, нет, ничего не произошло, белые кирпичи стен, арочный потолок, я ее и пальцем не тронул – держал крепко, не гнулся на ветру – за окном проходят мужчины: смеются, никто не встанет на жестяной отлив, не заглянет в комнату без штор, где лежит она и я стою перед ней, не вызывать скорую помощь, она не поможет, и даже если… нет… надо вытереть кровь вокруг, из смесителя хлещет, и тряпку приходится выжимать, и я не верю в происходящее – и Яс смотрит на меня так странно, что мне становится не по себе, будто я вычеркнут из жизни, нельзя судить человека за одну ошибку – он жаждет сострадания, не говоря о милосердии, обнимала меня и шептала: это солнце полосует надвое дом притча, – и я поднимал тебя на плечи и говорил: лети! – и плески воды, и улыбка на губах, и твой радостный крик – поднести, что ли, зеркало к губам, проверить пульс, ищу-обнажаю запястья – ничего не чувствую, как она ко мне, и дыхание не проступает – так страшно, будто я проснулся посреди ночи, Яс в ногах, она подле, и мне стало жутко от нахлынувшей тишины, и что-то здесь не так – оборачиваюсь к ней, заглядываю через плечо, а там уже и лица нет, на меня смотрит улыбчивый череп с венцом седых волос, здравствуй, муж, ты так меня любил, – отгоняю видение, машины шуршат, и кровь не перестает, значит, она жива, такая липкая, на вкус – говяжья печенка, и подкладываю под голову ей Гуся, он так и не увидел сотни рек и морей, но пускай хоть так – черный Гусь, надеюсь, тебе удобнее, и позвонить твоей матери или бабушке – рука не поднимается, как им объяснить, за растерянностью кроется какое-то другое чувство – вроде облегчения, все давно шло наперекосяк, а объяснить не могу, но если так, почему полюбовно не разошлись – теперь уж разошлись – мирами, и если кто-то будет стучать, что мне ответить, показать окровавленного Гуся, сказать, что меня нет? – и Яс прячется от смерти в шкаф, куда ему вход заказан, ты ведь живая, ты просто меня дурачишь, и мой голос не может быть в одиночестве, слышишь – голова-болванчик – туда-обратно, на холодильнике застыли голландские пряничные дома, никаких видов Турции, Египта и проч. – у тебя всегда был вкус, превосходящий мой, да почему был! с утра тебе станет легче, то есть… люди не умирают в таком возрасте, с ними вообще ничего не случается, ты сама была духом, это, в конце концов, обидно, но ты встанешь – встань и иди – я сказал – прикладываю руки к голове, столешница, шкафы, плита – все испачкано, надо просто всё вымыть, хватит притворяться! – хватит меня испытывать – надо просто набрать 112 и сказать, что жена мне сообщила о любовнике, а я толкнул ее, то есть нет, все равно никто не знает, что произошло, – господа присяжные, господин епископ Николай, господин ключник Петр и ваше лысейшество Павел – о да, у меня еще остаются силы шутить, значит, ничего не произошло, значит, она не умерла, ведь я остался самим собой, чувство юмора среднее, полет – белеет, нет, ты не можешь умереть, скорее все слова, сказанные между нами, продуманные, произнесенные – без разницы – должны восстать из немоты, должны сделать свой мир, который бы был от века, в котором бы не было смерти, Яс, куда ты запропастился? – и твоя шапка с отворотами для ушей, и плащ – накрыть – не накрыть, это означает смирение с происходящим, но ничего такого не произошло, я слышу твой голос – и он говорит мне, говорит мне… неважно, я проваливаюсь в какое-то место, где нет ума, где сгорбившиеся мозги, закутанные в платки, завязанные на месте подбородков, говорят друг с другом – как у вас дела? – да что вы говорите – ну пожалуйста, ответь мне хоть что-нибудь, скажи, что я дурак, что я не умею шутить: тряпка – так тряпка, почему ты не живая, почему холодная, почему так быстро это происходит, и за окном восстали светá – опять ходят уборочные машины – и куда запропастился Яс! – тебе холодно, надо накрыть, и скажи ты ради бога, чтобы я убрал пароварку со столешницы, смотри, я убираю! – и посуда – и боже мой, не я тебя толкнул, ты сама оступилась – и если что-то действительно произошло между нами, но ничего нет – это все щелчок пальцев, мое представление, ты есть и я есть в тебе, а все остальное неважно, и вздыбившийся Гусь, и Яс под кроватью, он обязательно полетит в Америку – смотреть Восточное побережье, – и он отблагодарит тебя, что один, что другой, потому что ты всегда держишь слово, хочешь, я побрызгаю тебя из твоих бутылок, может быть, ты хочешь пить – или есть, может быть, хочешь, чтобы я тебя оставил? – я пойду полежу – и господи – я не хочу находить черепную коробку на твоей по-душке – это всё мое больное представление, как тогда ты курила прямо в меня и говорила: все заканчивается прежде, чем даже начинается, я знаю наш конец – и какой он? – свадьба – и время раздвижения и сужения, фонарь покачивается на ветру, во дворе мяукает кошка, ты на кухне отдыхаешь и молчишь, боюсь тебя побеспокоить, самое страшное – не твоя обездвиженность, а невероятная обыденность происходящего, правота надломилась – надо больше тебя обернуть – в плащ и в пальто – хочешь, в мой пиджак, какое белое лицо – глаза закрыты, дыхание на нуле, ты разыгрываешь меня, десять лет занималась йогой, а теперь решила уйти от меня первой, звонит твой сотовый – мама, – скидываю, ей ничего не надо знать, звонки раз в месяц, и то говорит о своих болезнях, ты скучно слушаешь и прижимаешься ко мне, когда я читаю под ламповой прищепкой, звонок повторяется, и кто-то стучит в дверь – нет, снова велосипед соседа задним колесом задевает дверь, и звуки спускающегося – тырк-тырк-тырк, – давай же, встань, выйди в подъезд и скажи ему, что его прогулки тебе опостылели, здесь твой дом, собранный из воспоминаний, как кубик Рубика, и каждый раз заново и ошибочно, такая белая кожа – прожилки на прожилках, если бы я мог стать тобой хотя бы на время, часы стекают со стены и время курится, ну пожалуйста, вставай, я неверующий, никогда не был, но есть что-то такое, что над нами – арочный свод, другие дома и чердак, и над ними небо, неважно, как ему имя – и даже если ты не существуешь, наплевать, бог не обязан никому существовать, пожалуйста, воскреси ее, верующий как-нибудь сам разберется, а я и, главное, – она – никак не могут без чуда, потому что абсурдно являть силу безбожнику, такому, как я, и гирлянды включены, хочешь, я приглушу свет, а вторую лампу-прищепку направлю на потолочный изгиб, существование – это твое дело, но воскресение наше, ну пожалуйста, колени испачканы в крови, прилипли к полу, не выстирать, неважно, Гусь утопает в твоих волосах, вытянута, как на похоронах, в гробу, лица нет, заглянуть под накинутые пальто-плащи, отогревайся, милая, это всего лишь болезнь, так не бывает, такая утонченная красота, первый раз с первых месяцев меня охватывает волнение, трудно дышать, пошевелилась? не может быть, надо тщательнее молиться, я знаю, что она не умерла, даже не думала, дернулась нога – Господи, если ты не существуешь, то воскреси ее и не существуй дальше – я перестану быть собой – что угодно отдам, и где теперь Ясон? куда он запропастился? корм стоит нетронутый – не отвлекаться, если молиться все время, время станет молитвой и обернется вспять, или хотя бы перетечет ошибку, ничего не было, мизинец пошевелился, Господи – большой, огромный, страшный, яви свою силу, – не ради меня, но ради умершего и неродившегося, что смеется во дворе и говорит: папа и мама, мне очень хорошо здесь, там я был всего лишь кровавым пятном, а здесь ангелы носят меня на руках и пеленают херувимы – куда запропастился Ясон? – ночь не вышла из него – отправился в путешествие – вставай, нам пора идти его разыскивать, ему совсем плохо без нас, если моя любовь хоть что-то значит, прошу тебя, вставай, божество карающее и воскресающее, на последнем издыхании, серебряный Христос распластался на груди, он набухает, поднимает голову – нет-нет, не тебя я воскрешаю, это уже было, хватит увеличиваться в размерах, подбородок? тень-движение? шорох слов, может быть, губами двигает – или пепельное утро кладет тени по углам – где же наш отец, Ясон, почему не дал ночи изойти из себя, грудь поднимается – и раз, и два – не отвлекаться-молиться, а как – я не умею, и Богородица, и помилуй мя, и что-то Иисусово – я не знаю, вот мои простые слова – хочешь, выстрой из них мир, забери дух из меня и вдохни в нее – дышит? она ведь дышит? что это? как будто лопаются сосуды в мозгу, колокола гремят, созывают на службу – одевайся, мы должны хоть раз пойти на заутреню, пускай на шапочный разбор, хватит меня разыгрывать, я знаю, что ты живая, а если не встанешь, то я оберну тебя и понесу туда – и там ты точно встанешь, милая, я не знаю, что мне делать, ты такая красивая, как будто от бога отпала часть, обернуть тебя в черный плащ – твой любимый, к лацкану которого ты крепила медную взвившуюся лису, ну вставай, в таком виде выходить на улицу стыдно, и если ты не воскресла здесь, то придется в церкви, это неприлично, но необходимо, хочешь, я уйду, но прежде нам нужно дойти до нее, я говорю тебе – Ясон убежал из дома – нужно пойти, и мне неважен сын, мне неважен мир, пускай я умру на следующие сутки, но на эти я воскрешу тебя во что бы то ни стало, вставай, неверующая, вставай, засоня, такая потяжелевшая, как будто из свинца, и Черное море лижет тебе белые пятки – и целую тебя в них, опять говяжий привкус во рту – и кровь застыла вокруг тебя – хочешь, поиграй в классики, только вставай – и красный венец, и немытые волосы, глаза закрыты – и прическа зализана набок, перед людьми стыдно, ну хватайся за мои руки, хоть немного держись, нам нужно выйти из двери, увешенной флагами – новая партия – вот тебе и Израиль, и Италия, и Испания, – соседи не успели ими поживиться, а может быть, это посетители психологического кабинета, хочешь, я тебе спою песню, которую разучивал до него, когда думал, что у нас будет сын, про мясника, который не верит в собственные силы, и ножик точится, и какая же ты тяжелая и одновременно хрупкая, голову так нельзя держать – наотмашь – отвалится, я прошу тебя, спустись вниз вот так, выщербленные ступени, рука тянется к кнопке выхода – если нажать, будет звук, осталось всего ничего – и запекшиеся губы, и синева шеи, и как ты холодна-свежа, Христос завалился на спину, не он нам нужен, остается всего перейти пустой переулок – жизнь еще не успела сюда заявиться, вот так, дорога шириной в полторы полосы, паперть с крыльцом: первая ступень, и вторая – и-и-и-и-и третья, ты моя умница, так редко хвалил тебя, держись за меня, ты же почти воскресла там – дома, значит, в храме и подавно оживешь, я очень боюсь – не твоей смерти, нет, просто надо обратить время вспять, кресты на дверях, боюсь, что мы воскреснем порознь и не встретимся на грядущем суде – я не виновен, не виновен – открывается дверь – кто-то немо кричит, звуков нет, здесь неспокойно, главное, дойти до аналоя, а там будь что будет, голова покрыта, этим я озаботился, и пять старух в косынках криво крестятся, и епитрахиль священника касается пола – пропустите меня – ну же – вот здесь, воскреси ее, а я подожду за пределами храма, потому что я не-достоин, Господи, потому что… потому что… ну куда же ты? и зачем бежишь меня? все хорошо, слышишь, и в подъезд, и в распахнутую дверь – и на оба замка, чего ты боишься? вода из смесителя хлещет, и стук доносится сперва в окно, а затем в дверь, кто ты таков? – помнишь, как в Риме нам было хорошо, в нашем свадебном путешествии – и если хочешь знать, я тебя прощаю, никакого воскресения для этого не нужно, распахнутых объятий, сдвижения челюстей, разрыва аорты, или биения вен на виске, смеситель ревет изо всех сил, ты решил затопить наш дом – все драишь и вычищаешь его от крови, но не отмыться, и мне было так хорошо с тобой, прости, что вчера так повела себя – и внезапно умерла, – так не бывает, конечно, но случается, – и если ты сам меня можешь простить, не слушаешь, я бы обиделась, вчера и позавчера – год назад и месяц, но я кое-что увидел: вафельная тряпка отжимается в раковину кровью – какой ты чистоплотный, и всегда бы так, и что же ты остановился? – говори со мной! – слышишь, не прекращай, не замыкайся в себе, все хорошо! и эти безумные стучат изо всех сил – какая полиция, не верь ты им ради бога – куда запропастился Ясон – надо отправиться на поиски, ну, милый, будь таким же решительным, как в Италии, удача улыбнется нам, хоть когда-то, дай руку, не проходи через меня, зачем ты идешь в ванную, запираешься в душевой кабине, и в руках у тебя салатовый керамический нож, они кричат, что будут выбивать дверь или залезут в окно, не верь им, ну прекрати, хватит плакать, мужчинам это негоже, как тогда с Коляской, ты снова думаешь, что никого теперь не любишь, что всё было случайно, дай мне руку вот так, вот так – ну же, кот, пожалуйста, оставь себя в покое – ну как хочешь, не обращай на меня внимания, лучше пойдем на его поиски, и время, схлестнувшись с потоком из раковины, – и этот беспредельный стук, как будто меня уже закапывают, никакого сжигания, как с отцом, – дай помогу – если ты решился, вот так, вдоль, а не поперек, глубже, сильнее, ты лучший муж на свете – мой кот, чудесный и светлый, режь глубже и на второй руке, давай я сделаю воду сильнее – пускай шпарит изо всех сил, я была очень счастлива с тобой и навсегда буду, и тысячи Ясонов будут окружать нас, и новый мир займется на развалинах этого, как пламя, которого нам не хватало, щепотка страсти – молодец – и так приятно быть снова вместе, и если ты спросишь меня, прощаю ли я тебя, я отвечу, что не только прощаю, но еще бесконечно, тоскливо люблю.

Content

Игорь Белодед
Не, ни