Джин Макин

Бросить вызов Коко Шанель

Jeanne Mackin

The Last Collection

© 2019 by Jeanne Mackin

© Галочкина А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть I. Синий

Из трех основных цветов синий таит в себе наибольший парадокс: это цвет тоски и печали, но в то же время цвет радости и новых свершений. Ночью с корабля видно, как синяя вода сливается с синим небом, поэтому синий – это цвет, означающий отсутствие границ и пределов.

Если бросить соль в огонь, пламя станет синим. Соль, попавшая на рану, возобновляет боль, усиливает ее. Видеть, как другие целуются и обнимаются, сродни соли на ране, сродни голубому пламени, обжигающему меня с ног до головы.

Синий лучше всего отражает противоречивость сердца, потребность быть любимым и опекаемым, но в то же время стремящимся к свободе.

Синий – это цвет уортовского платья, которое Эльза Скиапарелли, будучи маленькой девочкой, нашла на своей древнеримской веранде, а также цвет дешевых романов, обнаруженных Коко Шанель на чердаке приюта.

Синий – это то, что сделало фирменный цвет Эльзы Скиапарелли, «шокирующий розовый», столь особенным: розовый с примесью синего, превращающий скромный румянец в электрическую волну. Добавив нотку синего, Скиапарелли превратила девичий розовый в цвет соблазнительницы.

И, конечно, синий – это парижское небо в июньский день.

Послушайте – я поведаю вам историю, в которой, подобно трем основным цветам, переплетутся три, главных элемента: политика, мода и, конечно, любовь.

1

Нью-Йорк, 1954

– Это вам. – Лиз, ассистентка галереи, протянула мне телеграмму.

Бледно-голубая бумага, жирные синие буквы. Я нервно повертела ее в руках. За время войны мы привыкли бояться телеграмм. Война закончилась, и тот, кому было суждено, уже вернулся домой, но остался страх прочитать: «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»

– Не откроете? – спросила она.

– Да, да. – Я колебалась. Единственные люди, которых я любила и которые все еще оставались рядом, жили всего в нескольких кварталах отсюда, в центре. Если бы у них что-то случилось, вряд ли бы они послали телеграмму; они находились на расстоянии одного телефонного звонка. Открывай, приказала я сама себе.

Я села на ящик и стала разрывать бумагу поломанными ногтями, напоминая себе, что иногда телеграммы сулят и хорошие вести. Такое бывает.

Сообщение было кратким:

Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться.

Скиап.

Эльза Скиапарелли. Конечно, Эльза из тех, кто отправляет телеграммы вместо того, чтобы позвонить за океан, и дело не в стоимости звонка, а в одной из ее многочисленных фобий и суеверий: она ненавидела телефоны.

Шум галереи на Мэдисон-авеню – удары молотков, жужжание рулеток, скрежет приставных лестниц, передвигаемых по полу, – внезапно стих. Нью-Йорк растворился в пространстве, и я снова оказалась в Париже.

Я закрыла глаза и представила аккордеониста на углу улицы Сент-Оноре, игравшего «Поговори со мной о любви», гортанный смех Скиап, когда она рассказывала очередные сплетни своей ассистентке Беттине. Обычно все они были о Коко Шанель, ее главной сопернице. Чарли, красавчик в смокинге, белокурая дива Аня, заставляющая всех в баре «Ритца» привстать со своих мест и повернуться. Вкус крепкого кофе, запах хлеба, цвета, сияние Эйфелевой башни, средневековые витражные розы в окнах церквей.

Сколько уже лет прошло? Мне было двадцать пять, когда я познакомилась со Скиап в Париже. Ей было сорок восемь – всего на девять лет больше, чем мне сейчас, и я считала ее старой, хотя она никогда таковой не была. «Женщины не стареют, если их одежда всегда остается новой, – сказала она мне однажды. – Взрослые женщины не должны одеваться по-детски, но они также не должны воспринимать возраст как что-то неизбежное. В моде это точно не так».

После войны наши со Скиап пути разошлись, нам не терпелось вернуться к жизни, к тому, что было поставлено на паузу, и обрести то, что было утрачено. Конечно, нельзя вернуться назад. Время – это стрела, которая смотрит только вперед. Я хорошо усвоила этот урок. Если слишком часто оглядываться в прошлое, превратишься в соль, как жена Лота. В соль, которая горит синим.

В любом случае зачем Скиап так «нужно» увидеться со мной? Почему бы просто не написать «хочу» или потребовать встречи, как она любила делать? Обычно Эльза добавляла в свои послания капельку драматизма, капельку собственной важности и эго, которые часто встречаются у крайне целеустремленных и успешных личностей. Она заслужила эту драму, так как была очень знаменитой, некоторые бы даже сказали – печально известной Эльзой Скиапарелли, дизайнером самой красивой, а иногда и самой странной женской одежды, которая когда-либо появлялась на свете.

– Плохие вести? – Ассистентка поставила на пол деревянную раму, которую несла.

– Нет. Не могу сказать точно… Это от одной старой подруги. Из Парижа.

Она картинно вздохнула. Сотрудница галереи мистера Розенберга была очень эмпатичным человеком. Такие люди могут обнять безо всякой причины, а стоит им заподозрить, что у вас что-то случилось, они возьмут вас за руку. Мне нравилось это качество и то, что ее руки, бледные и худые, напоминали об Ане.

– Париж. Я бы с удовольствием съездила однажды. Вы же там были, не так ли?

– Да. Была. – То еще было времечко. – Мы почти закончили. Может, на сегодня все?

Мне требовалось подумать о телеграмме и принять решение.

– Но мы должны оформить выставку к понедельнику.

Ассистентка выглядела более встревоженной, чем обычно: мы готовились к моей первой выставке в знаменитой галерее Розенберга, и к этому нельзя было относиться легкомысленно. Мне доводилось участвовать в нескольких групповых выставках и даже продать пару картин, но, если в этот раз все пройдет хорошо… это станет большим шагом.

Лиз взглянула на телеграмму, которую я все еще держала в руках.

– Ну хорошо, – согласилась она. – Закончим завтра. Отправляйтесь домой.

Точно такие же слова сказала мне Скиап много лет назад. Жизнь делилась на рефрены, возвращая меня в прошлое.

Эхо ее фразы не испугало меня, однако перечитывание телеграммы наводило ужас. Приезжай в Париж. Нам нужно увидеться. Точно так же писал мой брат Чарли шестнадцать лет назад.

Конечно, я поехала – в обоих случаях было невозможно поступить иначе. Когда Лиз начала прибираться, я нашла клочок бумаги и принялась составлять список, необходимый для любого сложного путешествия, совершаемого в напряженное время. Я останусь на открытие, а потом полечу на самолете в Париж. На самолете! До войны океан был заполнен пароходами, курсирующими туда-сюда; теперь же люди путешествовали по воздуху. Дешевле. Быстрее. Скиап была одной из первых, кто совершил трансатлантический перелет, ей нравилась возможность завтракать в Париже в понедельник, а во вторник уже быть в Нью-Йорке.

Лиз сложила стремянку и еще раз озабоченно посмотрела в мою сторону поверх своих очков, которые всегда носила очень низко. Так же делала Коко Шанель, когда думала, что ее никто не видит.

За окном галереи на Мэдисон-авеню бурлила жизнь: Нью-Йорк оправился после войны. Полки магазинов по соседству были забиты; витрины «Бонвит Теллер», «Мэйсис» и «Хенри Бендел» выглядели роскошно. Город стал сильнее, чем когда-либо, как больной гриппом, который после нескольких дней, проведенных в постели, проснулся и внезапно обнаружил себя здоровее. Мамы и няни гуляют с сытыми детьми, на женщинах новые послевоенные пальто и платья, в основном «Диор» или его копии, и новый образ включает в себя километры ткани на пышных юбках, говорящие о богатстве и процветании, и узкую талию, добавляющую женственности.

Женщины на Мэдисон-авеню выглядели такими веселыми в своих новых нарядах, мода на которые должна была вернуть миру величие или, по крайней мере, нормальную жизнь. Одежда – это не просто одежда, учила меня Скиап. Это настроение, желания, качество нашего внутреннего мира и наши мечты, выставленные напоказ. Внешний вид женщины становится символом мечтаний и надежд целого поколения. По словам моей подруги, одежда – это алхимия, философский камень. Вторая кожа, которую мы вправе выбирать, преображающая сила искусства, которую мы носим на спине.

Во время войны женщины заполняли нехватку рабочих рук на заводах по производству боеприпасов, проводили одинокие ночи на крышах небоскребов, прислушиваясь к злобному рычанию мессершмиттов. Некоторые ухаживали за ранеными в Нормандии или Арденнах. Теперь все закончилось. Женщины сидели дома, создавали семьи. Нью-Йорк был полон младенцев и колясок, а благодаря новым бюстгальтерам женская грудь стала такой же пышной и точеной, как оружие.

Но время от времени мимо окна проходили и женщины с иным выражением лица, заставляя меня вздрагивать: потеря нарисовала темно-синие тени вокруг их глаз перманентным маркером. Мое лицо выглядело точно так же во время войны, когда я открыла свою телеграмму со словами «С горьким сердцем сообщаем вам, что…»

Я смотрела в окно галереи, пока Лиз не вышла из кладовки, позвякивая ключами. В следующий раз, когда я посмотрю в окно, передо мной будет не Мэдисон-авеню, а Вандомская площадь, вид на которую открывался из бутика Скиап в том элегантном и знаменитом округе Парижа, который охранял Наполеон с высоты своей колоннады. Наполеон и его маленькие солдатики. Вот только без Чарли. Без Ани… и без многих других.

Что ж, Скиап. Послушаем, что ты хочешь мне сказать. Может, у нее появились новые сплетни о Коко Шанель, ее старой сопернице? Эта мысль заставила меня улыбнуться. Как в старые добрые времена, полные злобы и веселья…

Нет. Не будет. Ничто уже не будет таким, как было раньше.

А потом я вспомнила о еще более давних днях, о долгих печальных днях, когда я еще не познакомилась со Скиап и когда, несмотря на молодость, думала, что моя жизнь уже закончена.

Англия, 1938 год

В жизни случаются моменты идеальных совпадений, когда звезды выстраиваются так, как нужно. Каждая обыденная деталь, начиная с подгоревшего утреннего тоста и заканчивая зацепкой на новых чулках, оказывается решающей, как будто сама вселенная становится вопросом, требующим ответа. И от этого ответа зависит вся ваша жизнь.

Остаться или уйти?

Такой момент наступил для меня 6 июня 1938 года.

– Тебе телеграмма, – сказал Джеральд, школьный медик, мой куратор и в прошлом мой шурин. К тому времени мы оба распрощались с любыми семейными узами, ограничиваясь чопорными приветствиями и холодными кивками, когда встречали друг друга в школьных коридорах или собирались, чтобы обсудить работу.

Телеграмма, лежавшая у него на столе, уже вскрытая, была из Франции. Поскольку я работала в школе, Джеральд решил, что любая моя корреспонденция касается исключительно работы и он имеет право прочитать ее. Но в этот раз он оказался не прав.

– От твоего брата, – добавил он, но не передал мне конверт. Мне пришлось протянуть руку и самой взять его со стола.

Приезжай в Париж. Хочу увидеться. Приехал из Бостона, буду тут все лето. Встретимся в кафе «Дё Маго». 9 июня. Два часа дня.

Чарли.

Я перечитала записку дважды, затем сложила ее и сунула в карман.

– Ты ведь не поедешь, – сказал Джеральд, отрываясь от папки с медицинскими картами. – Повидаться с братом.

Его взгляд был ледяным. Я не винила его за это и не была удивлена. Если бы ситуация была обратной, если бы я считала, что Джеральд виновен в смерти моего брата, я бы смотрела на него точно так же и даже хуже, взглядом дракона, дракона, который желает его испепелить.

– Не поеду? – переспросила я.

– Занятия еще идут. Семестр не закончился.

– Конечно, – кивнула я. – Вот заметки за неделю.

Я вела записи о девочках, посещавших мои уроки рисования, особенно о тех, кто болел, и Джеральд, будучи школьным доктором, прилежно их читал. Школа-интернат имела прекрасную репутацию в плане обучения и ухода за особенными девочками, теми, кто отличался серьезными и долговременными проблемами со здоровьем. У нас было несколько выздоравливающих от полиомиелита, неспособных уверенно ходить, которые нуждались в ежедневном лечении и физических нагрузках, и девочка с таким сильным заиканием, что она еле могла говорить. В школе они могли получать должное лечение, одновременно общаясь со сверстницами.

Ведение записей об ученицах было одним из пунктов моего контракта со школой. Взамен в контракт входило бесплатное жилье и питание, а также приличная, если не сказать щедрая, зарплата. Два года назад после похорон Аллена, когда я понятия не имела, как и где мне жить, эта работа казалась разумным решением. Предложение, поступившее от школы, было своего рода ответом и означало, что я смогу остаться там, где была счастлива с Алленом.

Передача этих заметок стала восприниматься как предательство учениц, подрыв их доверия. Искусство начинается как приватное исследование мечтаний и желаний, которое должно храниться в тайне до тех пор, пока художник не решит, что оно готово к аудитории. Мои заметки Джеральду выдавали те секреты, которые я видела в картинах и отмечала во время разговоров в классе. А что насчет тех темных уголков сознания, которые нужно оставлять лишь себе, тех таинственных закоулков, куда другие не могли бы вторгнуться со своими «следует» и «не следует», всякими фрейдистскими теориями и авторитетными предписаниями?

Флорри, тихая девочка с рыжими косичками, вчера призналась, что нарисовала набросок обнаженного мужчины, но порвала его прежде, чем кто-либо смог его увидеть. В следующий раз, сказала я, сначала покажи его мне. Рисовать руки и ноги, со всеми костями и сухожилиями, – сложно. Все остальное на самом деле довольно легко. Взгляните на статуи Микеланджело. Простая геометрия.

Флорри, будучи умной девочкой, хватило ума не захихикать. Через несколько лет она выйдет замуж. А потом станет матерью, занятой, ответственной женщиной, хранящей на чердаке сундук, полный неиспользованных художественных принадлежностей.

– На этой неделе заметки вышли какими-то скудными, – отметил Джеральд, все еще не глядя на меня.

– Не о чем было писать. – Конечно, я не собиралась раскрывать ему растущее любопытство Флорри к мужскому телу. – Отвратительная погода, не так ли?

Дождь барабанил в окна, стекая вниз печальными ручейками. Не поехать в Париж? После того, как Чарли попросил увидеться с ним?

– Полезно для растений. – Джеральд изучал аккуратно разложенные по его столу бумаги, отодвигая и сортируя их и как бы намекая тем самым, что встреча окончена.

– Столько зелени, – сказала я.

Зеленый – это производный цвет, получаемый путем смешивания желтого и синего. Синий – небо, желтый – солнце; хлорос, или зеленый, – природа. И в этом вся проблема: только истинная зелень природы выглядит естественно. Вся остальная зелень выглядит так, как и должна: лишь подделкой. Зеленый цвет ненадежен. Существует так много неправильной зелени, зелени, в которой доминирует желтый, придавая ей болезненный оттенок, похожий на последствия от синяка, или зелени, в которой синий слишком темный, так что зелень выглядит подобно грозовой туче над разъяренным океаном. На мой взгляд, только когда на картине зеленый акцентирован черным, это выглядит аутентично. Черный пигмент создается из обожженных костей. Огонь. Так много в нашей жизни связано с огнем и разрушением.

– Путешествовать в наши дни стало очень трудно, – произнес Джеральд. – А всё австрийские беженцы, которые кричат у посольств.

Часы печально тикали. В коридоре раздались шаги: одна из девочек опаздывала на урок. Я изучала узор на потертом ковре, разрываясь между повиновением Джеральду, своим долгом перед школой и растущим желанием увидеться с Чарли. Мы так долго не виделись.

Джеральд поднял голову, и я увидела в его взгляде все тот же страшный вопрос: Почему она жива, а мой брат мертв? Я была виновна в смерти его брата, такое не прощают. Я его понимала.

В тот вечер я поела вареной говядины с овощами вместе со студентами и другими преподавателями в школьной столовой, а затем отправилась в свою студию. Я не брала кисть в руки со времен той трагедии, со смерти Аллена. Краски бросали мне вызов, цвета не выходили такими, какими должны были. Я бы попробовала нарисовать этюд синим, но, высохнув, он станет серым, исключительно серым, и я не понимала, изменилось ли мое зрение или проблема в красках. Я чувствовала себя певицей, потерявшей голос, знающей ноты, но не способной их воспроизвести. Смерть меняет все, заставляет реальность подобно воде ускользать из-под пальцев.

В тот вечер я пыталась подготовить холст, просто чтобы проверить, остался ли у меня навык. Мне казалось важным не утратить техническую способность рисовать, даже если искусство уже покинуло меня. Ученицы были на танцах в актовом зале, пили ананасовый пунш и притворялись, как когда-то мы с Алленом, что находятся где-то в другом месте, торжественном и радостном. Из граммофона до меня доносилась песня Фредди Мартина «Апрель в Париже».

Одна из любимых песен Аллена. Я отвлеклась, так что нанесла слой слишком густо и испортила холст. Я решила больше не пробовать. Зачем впустую тратить школьные принадлежности? Я выключила свет, заперла класс, пересекла покрытый гравием школьный двор и зашла в свою маленькую спальню, расположенную над школьными гаражами. Там пахло бензином, но зато у меня был свой отдельный вход, капелька личного пространства.

Ухала сова. Где-то в полях за ухоженными лужайками залаяла лиса, закричал кролик. Жизнь и смерть в мирной английской сельской местности.

Подкрадывалась темнота, дождь легко стучал по крыше. Что, если я все-таки поеду в Париж и увижусь с Чарли? Я позволила себе слегка предаться счастливым мечтаниям, и перед глазами начало появляться нечто бледно-голубое, возникающее из серого. Не совсем радость, но что-то близкое к этому: предвкушение.

Я не видела брата с похорон мужа. Чарли хотел навестить меня, но я всегда говорила нет. Мне не хотелось жалости или напоминаний о прежних временах, хотелось побыть наедине с моим разбитым сердцем.

Мой отец был врачом, ставшим знаменитым во время Первой мировой войны благодаря своим методам пересадки кожи. После того как они с матерью умерли от испанского гриппа, нас с Чарли взяла к себе сестра отца. Мне было пять лет, а Чарльзу всего три. Он едва помнил родителей, поэтому все детство я делала небольшие наброски портретов мамочки и папочки из своих собственных воспоминаний и показывала их Чарли, чтобы он знал их хотя бы по моей памяти. Искусство обладает способностью сохранять для нас самые лучшие моменты прошлого.

Тетя Ирэн вышла замуж за человека, владевшего северо-восточной частью франшизы «Фуллер Браш Компани», но у них не было детей. Их стиль воспитания предполагал, что нас кормят, содержат и дают образование, но не лелеют, так что мы с Чарли выросли полностью зависимыми друг от друга, двумя основными цветами, которым не требуется третий для полноты картины.

После того как я окончила школу, тетя и дядя поддерживали меня в течение года учебы в лиге студентов-искусствоведов. Я представила один портрет маслом на небольшой выставке в маленькой галерее в центре города и думала, что вот оно, начало моей карьеры, но когда мне исполнилось девятнадцать, тетя Ирэн сказала: «Хватит! Ты не можешь вечно быть студенткой!» Она предложила «добить» меня поездкой в Париж на месяц. Я отказалась ехать без Чарли.

Это был август 1933-го, когда после мирового кризиса за музеем Метрополитена на Пятой авеню вырос Гувервилль – город лачуг из жести и картона, построенный новоявленными бездомными. В Париже деньги растягивались – всякий раз, когда тетя говорила это, я представляла себе банкноты и монеты из резины, растягивающиеся как порванные резинки для волос. Мы ходили по магазинам, обедали в ресторанах, гуляли в парках. Когда тетя отдыхала в жаркий полдень, мы с Чарли ходили в Лувр.

Однажды, когда я в очередной раз пришла взглянуть на «Мону Лизу», на скамейке, которую я к тому времени уже считала своей, сидел молодой воспитанный англичанин в твидовом костюме. Он, не отвлекаясь, смотрел на «Мону Лизу», и рыжий цвет его волос и усов, резкая линия носа напомнили мне один из ранних автопортретов Ренуара. Что бы вы ни говорили о приторной сладости некоторых его сюжетов, Ренуар знал, как работать с цветом.

Англичанин галантно поднялся и предложил мне разделить с ним скамейку.

– Аллен Саттер, – сказал он, беря меня за руку. Одним этим прикосновением, теплым рукопожатием, меня как будто вырвали из глубокого сна.

– Лили Купер, и мой брат Чарли.

Мы втроем уселись и начали притворяться, что изучаем «Мону Лизу», в то время как я искоса то и дело поглядывала на Аллена, и он отвечал мне тем же. Он был худым и высоким, с темно-карими глазами, а не бледно-серыми, как обычно бывает у рыжих, и это необычное сочетание пробудило во мне желание написать его портрет. А потом я представила, каково было бы поцеловать его и обнять.

Почему именно он? Это было подходящее время, подходящее место, и в его темных глазах горел такой озорной блеск, что мне захотелось рассмешить его. Ударом молнии называют это французы, то есть любовь с первого взгляда. Любовь – это то, что мы чувствуем к другому человеку, и отчасти то, что этот другой человек заставляет нас почувствовать к самим себе. С самой первой встречи с Алленом я ощутила себя уверенной и красивой, как девушка на одной из картин Ватто с «галантными празднествами».

После знакомства мы виделись в Лувре каждый день в течение следующих двух недель, пока моя тетя дремала после обеда.

Когда тетя Ирэн наконец-то решила возвращаться в Нью-Йорк в сентябре, я отказалась поехать с ней, настояв на том, что собираюсь остаться в Париже и изучать искусство.

Она пристально посмотрела на меня, услышав об этом.

– Если до меня дойдет хотя бы малюсенький слушок о твоем плохом поведении, твое пособие будет урезано и ты немедленно вернешься в Нью-Йорк, – сказала она. – Ты все поняла?

Чарли уставился в потолок и легонько ткнул меня под ребра.

Когда на пирсе Чарли обнял меня на прощание перед тем, как подняться на борт, у меня возникло первое и единственное мимолетное сомнение. Мы всегда были неразлучны.

– Будь плохой, – прошептал он. – Повеселись.

Три месяца спустя мы с Алленом поженились на церемонии в мэрии Парижа.

Полагаю, на этом для тебя все кончено, – написала тетя в ответ на мою телеграмму с сообщением о замужестве. – Постарайся быть счастливой. Ты вскоре обнаружишь, что это не так-то просто. Удачи и любви. Держу кулачки.

Мы с Алленом провели наш медовый месяц в однокомнатной студии на левом берегу, ели хлеб с сыром и редко вставали с матраса, который лежал на полу. Мы были так молоды и наслаждались друг другом, что и представить себе не могли, что нам понадобится что-то еще. В тот первый год я даже не скучала по брату, который начал изучать медицину в Бостоне. Аллен был беспечен и шутлив – идеальное противоядие от моего мрачного детства, его солнечно-желтый цвет соседствовал с моим серо-голубым. Однажды он научил детей в нашем многоквартирном доме наполнять шарики водой и сбрасывать их с крыши – утренняя работа, которая не вызывала симпатии у соседей. Он был игривым и страстным в постели, обучая меня наслаждениям, которые могут доставить плотские утехи, раскрывая, как цвета вспыхивают на закрытых веках в момент, когда ты достигаешь оргазма.

Аллен работал репетитором по математике и помогал студентам готовиться к сложным экзаменам для получения степени бакалавра, а я получала пособие – оно должно было выплачиваться до моего двадцать первого дня рождения, – так что мы целый год жили в Париже с матрасом на полу и единственной конфоркой, протащенной в комнату. Но одним утром глупые шутки закончились, и Аллен напустил на себя серьезный вид. Когда я спросила, что случилось, он ответил, что пришло время задуматься о будущем.

– Я должен обеспечивать тебя, – сказал он. – У нас ведь могут появиться дети.

Дети. Хотите верьте, хотите нет, но я даже не думала об этом и не понимала, как в мире может быть больше любви, чем у меня уже есть.

– Дети, – повторила я. – Отлично. Может, потренируемся?

Его брат Джеральд устроил его учителем математики в школу-интернат для девочек в пригороде Лондона, где сам работал доктором. Лишь недавно став серьезными людьми, несколько неохотно мы покинули Париж и отправились в сырую, холодную Англию. Как бы сильно я ни успела полюбить Париж, я не возражала, потому что была рядом с Алленом. Вместе мы составляли в моих глазах целую вселенную.

Мы все еще были тихой вселенной из двоих человек, все еще ожидающих первой беременности, когда я, спустя два года такой жизни заскучав от сельского существования, упросила Аллена пойти со мной на танцы в город.

Он устал и хотел остаться дома. Он уже надел тапочки, раскурил трубку. На столе лежала стопка контрольных по алгебре, ожидающих оценок.

– Пойдем со мной, – умоляла я.

И он согласился.

Если бы я тогда знала, как легко за следующим поворотом может оказаться полное разрушение, я бы заперла его в комнате, как сокровище, и себя вместе с ним.

Вместо этого я убила его. Я была за рулем, наехала на лед и врезалась в дерево. Краткое воспоминание, крик в ушах – и вот я очнулась уже в больнице. Рядом сидел Чарли, который пытался утешить меня, успокоить и вернуть к жизни, но даже ему это было неподвластно. Моя вселенная рухнула, потому что Аллен погиб в этой автокатастрофе.

После похорон я отправила Чарли обратно в Бостон, продолжать учебу в медицинском институте. Джеральд, мой шурин, разрешил мне оставаться в школе столько, сколько понадобится, и перевел меня в комнату поменьше, комнату на одного человека, комнату вдовы. Это было моим наказанием, и я приняла его, я хотела этого. Джеральд больше никогда не смотрел мне в глаза.

Но теперь Париж, город, где я влюбилась в Аллена, звал меня снова. Париж и Чарли – я жаждала их увидеть. Обоих. Мне хотелось сделать глубокий вдох, пройтись по городским улицам, хотя бы немного отдохнуть от страданий, от постоянной тоски по Аллену. Я нашла клочок бумаги и начала составлять список необходимых вещей.

Через два дня после получения телеграммы Чарли Джеральд отвез меня на вокзал. Я выставила девочкам итоговые оценки, передала документы и досрочно завершила семестр. Джеральд был в ярости, и по его лицу было видно, что он жаждал, чтобы я потеряла в Париже свой паспорт и никогда больше не возвращалась, не появлялась у него на глазах, не служила постоянным напоминанием: я жива, а его брат нет.

Когда на следующий день я вышла на Северном вокзале, стоял солнечный июньский полдень, и похожий на пещеру вокзал был полон девушек в летних платьях, предпринимателей с портфелями и закатанными рукавами, молодых мужчин, сидевших за столиками кафе и пьющих кофе, наблюдая за толпой и высматривая кого-то, а может, и просто любое симпатичное личико. Я поймала такси на улице Дюнкерк и отправилась на встречу с Чарли, моим младшим братом.

Когда я приехала в кафе «Дё Маго», все еще с небольшим головокружением после пересечения канала и поездки на поезде, его там не было. Я проверила телеграмму – время и место были верными. Чарли опаздывал. Совсем не похоже на вежливого, ответственного Чарли, но стояла весна, меня окружал Париж, и я решила не волноваться и осмотреться, понаблюдать за парижанками, устроившимися в креслах: как эти красавицы с темными глазами и яркими платьями, словно бы сошедшие с картин Матисса, склоняют головы набок, поднимают чашечки кофе, собственнически обхватив их рукой.

Сен-Жерменский квартал был наводнен людьми, кафе переполнено. Все столики, сгрудившиеся под выцветшим навесом или вынесенные на улицу, были заняты, в воздухе витали гул разговоров, звон кофейных ложек о фарфор и случайные взрывы смеха. Когда дверь кафе широко распахнулась, я рассмотрела две китайские статуэтки в ярких тонах, стоящие на колоннах, из-за которых кафе и получило свое название. Эти двое выглядели очень довольными и обладали таким спокойствием, как будто ничто не могло их удивить.

Солнечный свет озолотил тротуар и серые фасады зданий на противоположной стороне улицы. Мимо с важным видом прошествовал кот; выгнув спину, он вынюхивал дорогу к рыбной лавке. Школьники в голубой форме и шотландках, продавец фруктов с лотками апельсинов, яблок и винограда – все цвета радуги, собранные в одном месте.

Небо было того же оттенка голубого, который Россетти использовал для изображения неба на картине «Любовь Данте». Я не была большой поклонницей эфемерных прерафаэлитов, но их передача реальных цветов неба производила неизгладимый эффект.

– Еще кофе? – надо мной навис официант в строгом костюме с черными брюками и белым полотенцем, повязанным вокруг талии. Я постучала пальцами по книге, разложенной на столе, притворившись, что поглощена собственными мыслями, хотя с тех пор как я заняла столик полчаса назад, я не прочитала ни единого слова.

– Да, пожалуйста.

Он прищурился и слегка наклонился ко мне.

– Может аперитив? «Перно»?

Я покачала головой.

– Только кофе, пожалуйста.

Группа молодых людей, одетых в новую форму французской армии цвета хаки, заняла столик рядом со мной. По данным Би-би-си, около двух с половиной миллионов молодых французов надели военную форму в этом году, и все же мы все надеялись, продолжали верить, что войны не будет. Рузвельт повторял это снова и снова в своих «Беседах у камина».

Был теплый день, поэтому недавно призванные молодые солдаты сняли свои головные уборы и аккуратно сложили в карманы, убедившись, что золотой якорь, символ армии, остается на виду и блестит. По громкости их обсуждения меню и полевых тренировок я поняла, что они пытаются меня впечатлить. Один из них, самый высокий и красивый, подмигнул мне. Я нахмурилась и отвела взгляд.

За столиком напротив меня сидели четверо молодых немецких солдат, щеголяя своими высокими черными ботинками и формой, выкроенной по фигуре, и искоса поглядывали на проходящих мимо девушек, перешептываясь, как это делают мальчишки, игнорируя любопытные, порой даже враждебные взгляды пожилых посетителей кафе, наверняка помнивших Верден, Сомму и другие кровавые сражения времен Первой мировой войны.

В марте Германия аннексировала Австрию, но многие люди считали, что они имели право вернуть территорию, когда-то принадлежавшую им. Раз Гитлер буйствовал в Германии – это их проблема, а не наша. По крайней мере, мы так думали. Это было то время, тот короткий период времени, когда французские и немецкие солдаты еще могли мирно обедать в одном кафе.

За столиком по другую сторону от меня сидела молодая пара, пристально глядя друг другу в глаза и игнорируя всех вокруг. Пели птицы. Легкий ветерок покачивал края тента, заставляя его развеваться словно парус. Счастье омывало меня, как волна берег, но я была отделена от него, как вода и песок отделены друг от друга даже при соприкосновении.

Полчаса спустя я пила уже третью чашку кофе. Где же Чарли? Неужели он забыл? Это было совсем на него не похоже, хотя, возможно, он изменился. Я вот определенно изменилась.

Но стоило мне начать волноваться, как у тротуара перед кафе остановилась голубая «Изотта» с откидным верхом. Машина цвета пачки сигарет «Голуаз», того самого оттенка синего, который Гоген использовал, чтобы нарисовать лагуны Таити. Водитель, лицо которого было прикрыто шелковым шарфом и солнечными очками, подъехал вплотную к деревянной тележке, так что продавец овощей, вздрогнув, отскочил к обочине.

– Эй! Красотка! – крикнул водитель.

Я уставилась в книгу, из которой не прочитала еще ни строчки, и притворилась, что не слышу.

– Лили, – произнес голос более мягко.

– Чарли? Чарли! – Все краски улицы засияли еще ярче, когда я узнала его голос. – Где ты взял эту машину? – крикнула я в ответ. На таком автомобиле ездили кинозвезды вроде Гэри Купера или Фреда Астера, но явно не студенты-медики из Гарварда.

– Одолжил у друга, – подмигнул Чарли.

Он снял солнечные очки и начал внимательно изучать мое лицо. В его глазах было так много… любви и беспокойства и чего-то еще, чему я не смогла бы дать точного названия. Ожидание, торжественность. Он выглядел так, будто за спиной у него спрятан какой-то подарок.

– Залезай! – пригласил он. Его рука лежала на дверце машины, я уцепилась за нее, крепко сжав, будто меня вытаскивали из опасного места.

– Так давно не виделись, – сказал он.

Мы еще немного постояли так, наслаждаясь воссоединением. Спустя какое-то время он рассмеялся.

– Что это на тебе? – Я опустила глаза и стряхнула несколько ворсинок со своего платья. Талия начиналась под линией груди, длинная юбка доходила почти до лодыжек.

– А что не так?

– Ничего, но выглядит просто отвратительно.

– Одежда не имеет значения.

– Поверь мне, еще как имеет.

– Итак, твой друг с машиной. Это женщина?

– Если быть откровенным, то да, женщина.

– Если ты так не хочешь о ней рассказывать, то могу предположить, что замужняя.

Чарли перестал улыбаться.

– Ох, Чарли, а ее муж знает, что ты одолжил у него и жену, и автомобиль?

Мой брат имел особую… репутацию, и в этом была не только его вина. Женщины находили его неотразимым, и, по словам тети Ирэн, уехав из Нью-Йорка в Гарвард, он оставил далеко не одну дебютантку с разбитым сердцем.

– Нет, не знает, но мы ведь ему не скажем?

– То есть мы с ним встретимся?

– Надеюсь, что нет, но этого нельзя исключать. Ты надолго? Уже забронировала номер в отеле «Регина»?

Респектабельный отель «Регина», расположенный в нескольких шагах от Лувра, был тем самым отелем, который наша тетя выбрала много лет назад. «Прощай, прощай, черный дрозд», – пропела она, когда впервые увидела его.

– Нет. Я решила остановиться в гостинице «Париж». Она дешевле.

– И расположена на левом берегу, где живут все художники, – кивнул он. – Меня не проведешь. Ты сняла комнату Оскара Уайльда? Интересно, там остались те же обои? «Либо эти обои уйдут…» – Чарли ткнул меня под ребра.

– «Либо я», – закончила я. Предполагается, что это были последние слова несчастного Оскара Уайльда перед его смертью. Он ушел, обои остались.

Чарли крутанул руль, и автомобиль отъехал от тротуара. Я вздрогнула, как только он нажал на педаль газа.

– Все в порядке, Лили, – сказал он.

С момента аварии прошло два года, но у меня все еще кружилась голова от страха всякий раз, когда я садилась в автомобиль, все еще ощущался тот внезапный крен, утянувший автомобиль с дороги в густые заросли.

– Куда мы едем?

– За подарком на твой день рождения. Чем-то, что можно надеть на вечеринку.

– На вечеринку. Как мило с твоей стороны, Чарли. – Я попыталась придать голосу энтузиазма, но он все равно почувствовал мое нежелание. Я усилием воли расслабила руки и опустила их на колени ладонями вверх.

– Когда ты последний раз веселилась, Лили? Думаю, давно. Но сегодня мы это изменим, и да, для меня в этом есть своя выгода. Если сегодня все пройдет хорошо и всем понравится, позже меня пригласят на еще более роскошную вечеринку. Ту, на которую ходит много богачей. Ты должна выглядеть как можно лучше, так что мы купим тебе платье. У тебя есть с собой наличные? Мне может не хватить.

– Немного есть. И мой день рождения только через два месяца.

– Это неважно. Итак, мы едем к Шанель!

– Коко Шанель? Высокая мода? Может, купим что-то в обычном универмаге?

– В этот раз мы не экономим. Ты должна выглядеть шикарно. Даже лучше, чем шикарно. Великолепно.

– Это так не работает, Чарли. Даже если мы найдем шикарное… великолепное платье, которое будет стоить всех денег, которых у нас нет, на подгонку уйдут недели. – Кроме того, великолепная, да даже шикарная, – не те прилагательные, которыми можно описать женщину в трауре, женщину, которая, взглянув в зеркало, видела отражение трагедии, которую сама и сотворила.

– Ну пожалуйста, Лили, – начал он тоном, который использовал, когда мы были маленькими и я не разрешала ему играть с моими бирюльками, пусть сейчас ему и шел уже двадцать второй год, а мне стукнуло двадцать три.

Я стянула с него водительскую кепку и взъерошила волосы.

– Твоя взяла. Но только не Шанель. – Я хотела купить платье в другом месте. Аллен иногда заглядывал в модные журналы, которые я читала, и ему не нравились изделия Шанель, он считал их слишком строгими, почти маскулинными.

– Ты шутишь? Каждая женщина хочет иметь вечернее платье от Шанель.

– А эта женщина в данный момент хочет Скиапарелли. Давай поедем туда. Ее дочь училась в нашей школе. Интересно, помнит ли она меня.

Моя ученица Мари Скиапарелли – она использовала фамилию матери, а не отца – имела акцент, который свойственен тем, кто везде является одновременно и чужим, и своим. Она родилась в Нью-Йорке, училась во Франции, Германии и Англии. У нее был полиомиелит, и Аллен с его братом Джеральдом были очарованы ее историей болезни, длинным списком методов лечения и операций, которые сумели превратить ее искривленные полиомиелитом тонкие ноги в ноги красивой молодой женщины, которая плавала и каталась на лыжах.

Иногда по воскресеньям из Парижа приезжала ее мать, закутанная в меха, обвешанная тяжелыми украшениями и в невероятно стильных платьях и костюмах, чтобы отвести дочь на воскресный обед.

– И повидаться с британским любовником, – прямо заявила мне Мари. – На самом деле с двумя. Братьями.

В одно унылое ноябрьское воскресенье, когда небо было затянуто серыми облаками, мадам Скиапарелли пригласила нас с Алленом присоединиться к ним.

– Гого говорит мне, что ей нравятся ваши уроки рисования, – сказала она, стоя в коридоре школы, ее крошечная голова еле выглядывала поверх огромной соболиной шубы. – Так что присоединяйтесь. Ростбиф и салат. Никакого хлеба и пудингов. Из-за этой школы моя дочь растолстеет! – Даже в полутемной комнате благодаря драгоценностям и золотым вышивкам мадам светилась, словно райская птица, забредшая в голубятню.

Мы поехали в Лондон, шофер мадам лавировал между велосипедистами и прогуливающимися священниками, и в столовой отеля, щедро уставленной сверкающим серебром и белыми скатертями, мы наелись ростбифа – больше мяса, чем мы обычно съедали за две недели в школе.

Мари – я все еще не могла называть ее этим странным прозвищем Гого, которое использовала ее мать, – вела себя застенчиво и редко поднимала глаза от своей тарелки. Мадам Скиапарелли сыпала шутками и историями. Даже суровый официант улыбнулся, когда мадам рассказывала историю о том, как в молодости поехала на Кубу с певицей Ганной Вальской. В перерыве ей пришлось тайком выводить Вальскую через задний ход, так как гаванская публика начала бунтовать из-за ужасного голоса певицы.

– На улицах Гаваны меня приняли за Анну Павлову. Мы были так похожи, – вздыхала мадам. – Так жаль. Мне не очень-то нравятся танцоры.

Мари вскинула голову и со знанием дела приподняла одну бровь.

– Они склонны красть мужей у других женщин, – добавила она.

Мать проигнорировала ее.

Эльза Скиапарелли в своем нескончаемом монологе, перемежаемом шутками, поведала, что она родилась в Риме; затем сбежала – именно это слово она использовала – из строгой семьи в Нью-Йорк вместе, как я предположила, со своим мужем, который вскоре ушел; после, снова одна, отправилась туда, куда устремлялись все творческие люди и искатели приключений, – в Париж.

– Я езжу в Рим только навестить мать, и стараюсь делать это как можно реже. Рим полон коричневых рубашек. – Она вздрогнула. – Ужасный человек этот Муссолини. Что он сотворил с моей страной! Увидев его фотографию с Гитлером в газете, я села на бордюр и заплакала.

– Муссолини и итальянский модный совет запретили печатать там мамочкины дизайны, – пояснила Гого. – Она отказалась от приглашения на ужин с дуче.

– Позвольте раз и навсегда заявить, что я не буду иметь ничего общего с фашистами и, боже упаси, не хочу, чтобы они носили мою одежду. Ну что, по чашке кофе? Пора возвращаться.

– Разве она не очаровательна? – спросила я Аллена, когда лимузин мадам отъехал от школы. – Такая уверенная в себе и одновременно простая в общении. Утонченная. А эта великолепная меховая шуба!

– Неплохо для пожилой леди, но мне нравятся мадам помоложе. – Он поцеловал меня в шею, как раз в то место, где колючий шерстяной воротник платья касался кожи.

– Ну что ж, – сказал Чарли, забирая кепку и надвигая ее на лоб. – Пусть будет Скиапарелли. Выбор за тобой. Но мне нужно сделать один звонок. Мы должны были кое с кем встретиться в салоне Шанель. – Он зашел в кафе и через минуту снова вышел, смущенно улыбаясь.

Чарли на голубом автомобиле встроился в плотное движение Сен-Жерменского квартала. Мы пробирались по переулкам и проспектам, уворачиваясь от тележек с фруктами и овощами, конных полицейских, переходящих дорогу пешеходов и других автомобилей. Переехали через Сену.

– Мост Руаль, – закричал Чарли. – Тюильри, – снова воскликнул он, когда мы пронеслись мимо пастельных садов. – Помнишь?

Мы играли там в детстве. Чарли увидел, что я вцепилась в дверь так, что побелели костяшки, и притормозил.

Прозрачная Сена, деревья в листве, горшки с красной геранью на каждом крыльце и окнах, ряды школьников в форме, следующих за черно-белыми монахинями, красивые жандармы, и над всем этим незримо нависало ощущение, что это лучшее место на земле. Даже я, равнодушная ко многому, чувствовала это. Июнь в Париже.

– Вандомская площадь. – Чарли притормозил у обочины.

Огромная открытая площадь переливалась в лучах солнца, раскрашивая тротуары и каменные фасады.

– Вон там, наверху, Наполеон, – сказал он, указывая на центральную колонну, украшенную бронзовым орнаментом, выплавленным из пушек времен битвы при Аустерлице. – Они продолжают снижать высоту колонны, расплавляя бронзу, и переделывают его наряд.

– Не думаю, что императору понравились бы голуби, сидящие у него на плечах.

– А вот, кажется, – он махнул рукой, – и бутик Скиапарелли. Ты уверена? Посмотри на эту дурацкую витрину.

Позолоченные бамбуковые стебли обрамляли стекла так, что окно походило на музейную экспозицию, или на дворец с закрытыми ставнями, или… на тюрьму? За окном, позади позолоченного бамбука, стояли соломенные фигурки, склонившись над подносами с землей и держа в руках кувшины, как будто ухаживали за летним садом. Но вместо цветов из земли торчали лобстеры, некоторые наполовину вкопанные, с красными клешнями, выступающими на фоне неба. Фигуры были одеты в платья, которые свисали с плеч до самых колен, красочные, с множеством различных пуговиц разных цветов и форм. Некоторые пуговицы были в форме рыб, другие представляли собой большие квадраты или цветочные горшки.

– И правда странновато, – согласилась я. Однако цвета платьев были прекрасны – глубокие, насыщенные оттенки оранжевого, синего, красного.

– Скиапарелли шила приданое для герцогини Виндзорской. В журнале «Вог» был целый разворот.

– Бьюсь об заклад, она бы не носила то ожерелье из позолоченных шишек. – Чарли указал на украшение.

– Полагаю, что нет, – хмыкнула я.

Первый этаж бутика был заполнен готовой одеждой: шляпами, шарфами, сумочками, свитерами, перчатками – вещами, которые можно было носить без многочисленных примерок, необходимых для пошива одежды на заказ. Консультанты в элегантных черно-белых костюмах скользили по залу, показывая изделия и отвечая на вопросы. Я примерила летнюю шляпку с широкими полями.

– Такую же шляпку купила Марлен Дитрих, – сообщила консультант. – Вам идет.

– Не сегодня. – Чарли снял ее с моей головы и прошептал: – Никаких аксессуаров. Мы не в «Мэйсис», и есть причина, по которой на этих вещах нет ценников.

– Верно, – сказала я, придя в восторг от перчаток, которые только что заприметила. Они были цвета запеченного лосося, с оборкой по центру, которая напоминала рыбьи плавники.

Женщины оборачивались на нас, холодно оценивая меня и мою одежду; судя по презрению на лицах, они записали меня в побирушки. Эти женщины, богатые и стильные, никогда бы не появились нигде в вещах, купленных по скидке, или в обносках. Но их взгляды задерживались на Чарли, они смотрели на него так, как дети смотрят на витрины с тортами и конфетами. Высокий и подтянутый, он был похож на летчика Лаки Линди. Чарли, с его густыми белокурыми волосами, сапфировыми глазами и привычкой застенчиво переминаться с ноги на ногу и прижимать шляпу к груди, словно нуждаясь в защите, должно быть, считался самым красивым мужчиной в Париже. Намек на уязвимость мужчины тут же подстегивает кокетство женщин.

Чарли проигнорировал их, что заставило женщин уставиться на него еще пристальнее, и мы поднялись по лестнице в выставочный зал. Мы сели на маленькие позолоченные стульчики. Чарли положил ключи от машины на чайный столик между нами.

– Могу я вам чем-то помочь, месье? – спросила молодая женщина, ее глаза сузились от удовольствия.

– Да, пожалуйста. Платье для моей сестры. Что-то… – Он не мог найти подходящее слово. – Что-то струящееся, если понимаете, что я имею в виду.

– Сестры? – Она искоса бросила на меня коварный взгляд. Чарли был светловолосым мужчиной скандинавского типа, в то время как я была темненькой. Каштановый цвет волос, карие глаза, оливковая кожа – наследие дедушки из Италии. – Конечно, – сказала она в той манере знатока, которая свойственна всем продавцам.

– Синий по-прежнему твой любимый цвет? – спросил меня Чарли.

– Наверное.

Я никогда не задумывалась. Это был любимый цвет Аллена.

– Синее платье, – сказал он девушке. – Вечернее.

Через несколько минут перед нами появился манекен с подведенными черными глазами, в темно-синем платье в пол, обтягивающем до колен, а затем расходящемся до щиколоток. На розовом жакете, надетом поверх, были вышиты слоны.

– Нет, – отрезал Чарли.

Он был прав. Я, не привыкшая к вечерним платьям, совершенно точно споткнулась бы в подобной одежде, хотя мне и показалось, что слоны добавляли нотку необычности.

– Что-нибудь покороче, – попросил Чарли.

У следующего платья был вырез практически до талии. Чарли поморщился. Следующее платье шло вместе с фиолетовым болеро в стиле матадора, расшитым танцующими лошадьми с перьями.

Когда перед нами появился четвертый манекен, уложенные локоны девушки уже слегка растрепались, а в глазах появился нетерпеливый блеск, и мы с Чарли оба с интересом подались вперед. Платье из белого шифона с принтом в виде синих линий нотной тетради и с красными розами в качестве нот. Узорчатый вырез, подчеркнутая талия.

– Это оно, да, Лили? Сколько стоит? – спросил Чарли, что было еще одним свидетельством его обаяния, так как никто другой не смог бы задать столь грубый вопрос в салоне высокой моды и остаться безнаказанным. Девушка наклонилась к нему и что-то прошептала на ухо. Платье зашелестело от ее движения, красные розы затрепетали.

Его пальцы забарабанили по деревянному подлокотнику кресла.

– Как трехмесячная зарплата стажера, – прошептал он мне на ухо. Внутри меня все оборвалось, желание заполучить это платье ускользало из-под ног, как будто бы говоря, я так и знала. Как ты могла желать вообще хоть что-либо?

Около арочного входа возникло движение. Все повернулись, чтобы посмотреть на только что подошедшую женщину, высокую, величественную, в светлом летнем платье, развевающемся у колен, как будто бы она несла с собой свой собственный ветерок. Это была женщина, которая заставляла всех обращать на себя внимание благодаря своей внешности и чувству стиля. У нее были светлые волосы, но без того бронзового оттенка, который давала латунь; ее глаза были цвета меди, длинные и узкие, так что казалось, что она улыбается всегда.

– Чарли. Как я рада тебя видеть! – Она подошла к нам и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. Была ли я единственной, кто заметил, что она тактично взяла со стола ключи, которые он туда положил? И сунула их в сумочку.

– Я приехала, как только смогла. Столько дел! Чарли, что ты сказал этой женщине? У Коко истерика, что я ушла, не сделав заказ.

– Только то, что мы встречаемся в салоне Скиапарелли, – заявил Чарли.

– Боже мой. Ну немудрено. Коко и Скиап ненавидят друг друга. Она, как бы так сказать, вне себя от ярости.

– Они же занимаются одним и тем же. Я думал, они коллеги, – смутился Чарли, краснея.

– Это врачи могут считаться коллегами, но не дизайнеры. – Она рассмеялась, продемонстрировав неровный зуб – изъян, делавший ее еще более очаровательной. – Но почему мы здесь? Ты же знаешь, что я люблю Шанель.

– Выбор моей сестры. Аня, это моя сестра Лили.

– О. Как ваши дела? – официальным тоном спросила она. – Мне кажется, я немного тебя побаиваюсь. Чарли так много рассказывал о своей старшей сестре.

Продавец придвинула к нашему столику третий стул, и Аня села между мной и Чарли. Я заметила, как их пальцы соприкоснулись под столом, а затем переплелись так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я отвела взгляд, ошеломленная подобной близостью.

– Какое странное место, – прошептала Аня. – И эта витрина! Они показали вам что-то стоящее?

– Да, но вот цена…

– Внушительная, конечно. И что понравилось? – Чарли описал ей платье, и одна из ее длинных бровей, бледных, как крыло мотылька, взлетела вверх. – Я видела его. Оно из коллекции, которую Скиапарелли демонстрировала перед «Цирковой коллекцией».

Тон, с которым она произнесла словосочетание «Цирковая коллекция», указывал на то, что мы все должны были знать, о чем идет речь. Но я, учительница рисования в школе для девочек, и Чарли, студент факультета медицины, не имели ни малейшего понятия. Аня заметила тень невежества на наших лицах.

– «Цирковая коллекция», – повторила она. – Пуговицы в форме скачущих лошадей, платья, расшитые слонами, барабанами. Скиапарелли представила коллекцию в феврале, когда Гитлер возглавил немецкую армию и его стали назвать директором манежа.

– Этот сумасшедший, – пробормотал Чарли. – И почему немцы от него не избавятся?

– Он пообещал им работу, – тихо сказала Аня. – Он обещает, что сделает Германию великой. И они ему верят.

– Он уже заставил работать коммунистов. В трудовых лагерях, – хмыкнул Чарли.

Последовало долгое молчание. Упоминание о Гитлере всегда переходило в нечто подобное, прекращая разговор и превращая слова в бессмысленные звуки. Никто не знал, что делать с ним и с тем, что происходило в Германии и в Австрии, никто не понимал, что будет дальше. До нас уже доходили новости о лагерях, о том, как Гитлер отменил все немецкие законы и оставил заключенных на милость охранников и администрации. Мы сидели, ведя светскую беседу о погоде, последних голливудских фильмах, о том, вернется Мэй Уэст на экраны или нет. Ее последний фильм провалился, и «Голливудский репортер» внес ее в список провальных для кассы актеров наряду с Гретой Гарбо, Фредом Астером и Кэтрин Хепберн, о ком, как они уверяли, мы никогда больше не услышим.

Аня наклонилась над Чарли, чтобы обратиться непосредственно ко мне, и я заметила, как он вдохнул запах ее духов, на мгновение прикрыв глаза и наклонив голову, как будто солнце внезапно осветило его лицо.

– Как твоя поездка? – спросила она. – Переправа через Ла-Манш была не слишком плоха? У меня случается эта, как она там называется, Чарли, mal de mer? Морская болезнь?

– Если смотреть прямо перед собой, а не вниз, укачивает не так сильно, – сказал он, открывая глаза.

– Твой брат такой умный.

– Да, – согласилась я. – Он такой.

Чарли был старостой своего курса на медицинском факультете Гарварда, но не любил этим хвастаться.

Разговор зашел в тупик. Бронзовые часы тикали, стоя на мраморном камине.

Продавцы перешептывались по углам, уныло поправляя изделия на витринах и раскладывая свитера… самые странные свитера с бантами, сюрреалистично вписанными в плетение.

– Мадам не хочет что-нибудь примерить? – Девушка, которая одарила меня таким взглядом, будто я пробралась сюда через задний вход, теперь чуть ли не пресмыкалась перед красавицей Аней.

– Нет, думаю, нет. Слишком все странное! – Она рассмеялась.

– Давай же, Аня, – предложила я. – Раз уж мы здесь.

И зачем я это сказала? Зачем я решила заговорить, поощряя эту великолепную Аню примерить платье, которое было смехотворным и не обязательно красивым?

– Что ж, у нас есть немного времени, – согласилась Аня.

Парад начался снова, модели с важным видом демонстрировали одно платье за другим, пока Аня в задумчивости наклоняла голову и прикладывала палец с красным камнем к подбородку с ямочкой. В ее обручальное кольцо был вставлен огромный бриллиант, который сверкал каждый раз, когда она двигала рукой.

– Это! – воскликнула Аня, когда принесли манекен в длинном облегающем платье из черного атласа с белой блузкой в крестьянском стиле из органзы, подвязанной на талии. Полчаса спустя она также выбрала коричнево-желтый утренний костюм с пуговицами большого размера, коктейльное платье, расшитое блестками и сияющее, как чешуя русалки, и экстравагантные широкие шелковые брюки в четырех разных цветах.

– Такая шалость! – умилялась Аня. – У Коко я покупаю красивые костюмы и платья, но, возможно, ей не хватает щепотки юмора? У нее такая серьезная одежда.

Я взглянула на Чарли, который начал ерзать, как ребенок, которого задерживают после школы. Его девушка была богатой. Или, по крайней мере, ее муж. Я почувствовала глухой удар внизу живота, который был дурным предзнаменованием.

Аня как раз вставала, чтобы пойти в примерочную, когда атмосфера в комнате вдруг наэлектризовалась.

– Она здесь, – пробормотал кто-то, и было такое ощущение, что даже вешалки, на которых висела одежда, вдруг выпрямились.

Эльза Скиапарелли, маленькая и стройная, с оливковым цветом лица и глазами с нависшими веками, была скорее привлекающей внимание, чем красивой, но она оставалась в точности такой, какой я ее и запомнила. Со своим торжественным древнеримским лицом она могла бы сойти за святую, готовящуюся к мученической смерти, столь суровым было ее выражение. На ней был простой черный костюм, подпоясанный на талии, на запястье – огромный браслет с трижды обернутой золотой змеей, а на голове – маленькая шляпка с завитком в виде черного пера, которое почти закрывало один глаз.

Она вошла в зал и бросила злобный взгляд на застывших продавцов. Те разбежались по разным сторонам, вернувшись к своим стойкам и примерочным. Затем хозяйка салона направилась прямиком к нам, расплывшись в улыбке. Точнее сказать, к Ане.

– Мадам Бушар? Точно, это вы. Как чудесно наконец встретить вас в моем салоне. С вами хорошо обращались? Что-нибудь приглянулось?

– Я давно хотела прийти, – соврала Аня. – Да, самое восхитительное платье, жакет и костюм. Для пляжа…

– Я сама проконтролирую примерку, – объявила мадам Скиапарелли.

– Моя подруга тоже нашла себе платье. Только вот… – Аня, которая была на восемь дюймов выше Скиап, наклонилась и прошептала что-то на ухо дизайнеру. Скиапарелли нахмурилась, а затем прошептала что-то в ответ. Они переговаривались так в течение нескольких минут.

– Лили Саттер, – сказала я, прерывая их и протягивая руку. Я ждала, вспомнит ли она наш совместный ужин в Лондоне с Алленом и ее дочерью, как Аллен позабавил ее, пытаясь объяснить парадокс стрелы Зенона, связанный с изменением и временем.

– То есть их не существует? – кричала она на Аллена. – Ничего никогда не меняется? Это очень плохо для моды.

Но она не вспомнила, и было бы невежливо упоминать о знакомстве с ее дочерью в тот момент, когда мы торговались о цене платья.

Скиапарелли и Аня продолжали шептаться еще несколько минут, после чего Аня улыбнулась мне.

– Ты можешь купить это платье за полцены. Оно из заказа, который так и не забрали. Идет?

– Да! – Я схватила платье со стула, на который оно было положено, и подошла к зеркалу, приложив его к себе спереди.

Позади меня в зеркале отразилась мадам Скиапарелли. Ее деловое выражение лица сменилось любопытством.

– Я ведь знаю тебя, – сказала она. – Учительница рисования Гого в той отвратительной школе. Она из-за нее так потолстела!

– Да, – отозвалась я, испытав облегчение от того, что она заговорила об этом сама. – Однажды вы пригласили меня на ужин. Ростбиф и салат, никакого хлеба и пудинга.

– И вашего мужа, который заявил, что ничего не меняется, и нес ту бессмыслицу про Зенона. Как он?

Я отложила платье и почувствовала, как все краски этого дня тут же померкли. Чарли положил руку мне на плечо и крепко прижал к себе.

– Он умер, – тихо сказал Чарли. – Два года назад.

– О, моя дорогая. Мне так жаль. Вы двое так любили друг друга. Это было заметно. – Она слегка развернулась, задумавшись, затем подошла к стеклянной витрине и достала шляпку из голубого атласа, похожую на матросскую фуражку. – Это тебе, к платью. Подарок. – Она бросила недовольный взгляд на мою потрепанную соломенную шляпу, лежащую на столе рядом с кофейной чашкой Ани.

– Я не могу… – запротестовала я, потеряв интерес к платьям и шляпам.

– Это ерунда, – настаивала она. – Будучи ребенком, в Риме я раздала все мамины шубы и вечерние платья. Выбросила их из окна людям на улице, как Екатерина Сиенская. После этого меня лишили сладостей на неделю, но оно того стоило. Иногда полезно отказываться от вещей. И от людей тоже, – добавила она.

Я обняла ее: по ощущениям это все равно что обнимать ребенка, такой она была крошечной. Словно одетый с иголочки ребенок.

– Как мне вас благодарить, мадам Скиапарелли?

– Я подумаю над этим, – сказала она. – Но называй меня Скиап. Все мои друзья так делают, и с тобой мы тоже подружимся. – Она посмотрела на Аню. – Мы ведь подружимся, верно? Примерь платье, и, если нужно будет что-то переделать, я отправлю его в отель сегодня вечером. Ты ведь идешь на званый ужин к Элси? Пойдешь в нем.

– Переделать за сегодня? Вы с ума сошли! – пожаловалась продавщица.

Скиап хлопнула в ладоши. В арку вбежала швея, розовая подушечка для булавок на ее запястье подпрыгивала, а несколько рулеток, обернутых вокруг шеи, покачивались. Поразительно быстрыми и точными движениями она измерила меня от плеч до талии, от талии до колена, вокруг груди, плеч, ее руки двигались так четко, словно у яванской танцовщицы, проводящей ритуал.

Аня втолкнула меня в примерочную и переодела из выцветшего хлопкового платья в платье от Скиапарелли, прежде чем я успела вымолвить хоть слово. Пришла швея и сняла повторные мерки, пока платье было на мне. Ткань была такой легкой, что вздымалась и закручивалась при малейшем движении.

– Хорошие плечи, – заявила Скиап. – Тонкая талия. Сняли все мерки правильно? – спросила она швею, которая все еще стояла на коленях с булавками во рту. – Хорошо. Оно должно сесть идеально.

Затем настала очередь Ани. Зеленое платье с блестками разгладили по груди, бедрам и ногам. Оно сидело идеально, даже по длине. Аня имела идеальные формы для модели.

– Я бы с удовольствием надела его сегодня, – сказала Аня.

– Обязательно наденешь это самое платье. – В глазах Скиап блеснул огонек. Он предвещал грядущую победу, но об этом я узнаю лишь спустя время.

Когда мы выходили из магазина, Скиап еще раз обняла меня. Она повернулась и посмотрела в окно на колонну, на вершине которой позировал Наполеон, возвышаясь над Вандомской площадью.

– Ты, скорее всего, года на четыре старше Гого? Ты напоминаешь мне о том времени, когда моя дочь была школьницей и все еще нуждалась в своей мамочке. Дети так быстро растут, – вздохнула она. – А потом уходят. Его маленькие солдатики, – пробормотала она. – Это наше с Гого выражение. Она говорит «Наполеон», а я отвечаю «и все его маленькие солдатики». Для нас это способ сказать «я тебя люблю».

Как раз в тот момент, когда мы перешагивали порог магазина, внутрь зашла компания, говорившая по-итальянски. Мы с Чарли достаточно хорошо знали школьную латынь, чтобы понять их речь. Они обсуждали парады в Риме, прошедшие несколько недель назад, когда туда приехал Гитлер, и ликующее величие Муссолини, показавшего ему город.

– Не весь город, – тихо сказала Эльза Скиапарелли. – Папа римский запер двери музеев Ватикана и выключил свет.

Итальянцы ее не услышали, да и не должны были. В конце концов, они были ее клиентами. Эти слова предназначались только нам с Чарли.

– Судя по тому, что я слышал о творческих амбициях сэра Гитлера, это был мудрый шаг, – заметил Чарли.

Когда я немного споткнулась, выходя за дверь, Скиап сказала:

– Быстро. Коснись чего-нибудь железного – на удачу. – Она направила мою руку к металлической форме шляпы на столе.

2

Коко

Коко Шанель сидела за столом, закипая от злости. Очки в черной оправе съехали с носа, придавая ей совиный вид, а левой рукой женщина накручивала на палец бусы из явно поддельного жемчуга. Под ними скрывался настоящий жемчуг, подаренный князем Дмитрием. Ей нравилось смешивать подлинник и подделку. Все как в жизни, говорила она себе. Все как с мужчинами.

В закрытую дверь постучали.

– Да-да?

Коко быстро сняла очки. На людях она старалась, насколько это возможно, избежать того, чтобы ее видели в них: очень толстые линзы увеличивали морщинки под глазами. Она выпрямила спину. Как у всех детей, выросших под слишком большим авторитетом взрослых, которые убеждали ее проводить как можно больше времени, склонившись над книгой и убегая в другие миры, ее спина округлялась, если не держать ее в тонусе.

– Войдите.

В комнату вошла администратор салона, высокая строгая женщина, которую нелегко напугать, отчего произрастало ее умение находить контакт с Шанель, известной своим трудным характером.

– Звонок из другого офиса, – сказала она. – Леди Мендл хочет убедиться, что вы получили приглашение.

– Элси знает, что я его получила. Она любит поворчать. Пусть немного поволнуется. Это хорошо для бизнеса. Передай, что я не могу подойти к телефону, у меня примерка с… – Коко сделала паузу. Надо придумать что-то стоящее. – Скажи, что с принцессой. Пусть гадает.

– Хорошо, мадемуазель. – Дверь вновь закрылась.

На самом деле принцесса, о которой она подумала, но не назвала имени, не была у нее ни на этой неделе, ни даже в этом месяце. Она пошла в салон той итальянки. Она сбежала, как и некоторые другие клиенты. Бизнес по-прежнему процветал. Мадемуазель была одной из богатейших женщин в мире, именем нарицательным в народе, поставщиком не только одежды, но и образа жизни, мечтаний современной женщины, стройной, свободной, подтянутой, независимой. Коко Шанель перенесла женщин в двадцатый век, освободив их от корсетов и двойных стандартов. Я, подумала она. Я сделала это. И даже больше.

Но теперь эта итальянская переселенка превращала женщин в клоунов. Платья с дурацкими пуговицами размером с теннисные мячи, натыканные повсюду перья, шлейфы длиной в три ярда, вышивки в виде животных и блестки, как на цирковых костюмах. Пальто из плетеной меди весом по меньшей мере сто фунтов. Кто такое наденет? Шляпа в форме ботинка… просто шутка, конечно. Но та, другая шляпа, то ужасное изделие, которое она называла головным убором идиотки, продавалось тысячами… Это была вязаная шапочка, плотно натянутая на голову. Даже у американской наследницы Дэйзи Феллоуз хватило наглости надеть такую для похода в салон Шанель!

Так не пойдет, сказала себе Коко. Отнюдь. Она только недавно начала обретать покой и сумела убедить себя в том, что Скиапарелли была лишь модным веянием на пару сезонов, как Аня выкинула этот трюк.

– Мне пора, – сказала она, вставая так быстро, что уронила записку, которую ей принесли минуту назад, – сообщение, оставленное по телефону в бутике внизу. Аня выбежала, не взглянув ни на одно платье, не сделав ни единого заказа. Скрывшись от глаз, Коко наклонилась, чтобы поднять записку. Встречаемся у Скиапарелли, а не у Шанель – гласила она.

Эта итальянка, опять.

Одно или два платья не имели значения: Коко могла уйти на пенсию и по-прежнему зарабатывать на своих духах «Шанель № 5» больше, чем большинство людей могло заработать за несколько жизней. Но Аня имела вес. Она была тем типом покупательниц, которые благодаря своей красоте заставляли всех вокруг оборачиваться, куда бы они ни пришли, и она появлялась везде. Все мужчины хотели ее. Все женщины хотели быть похожими на нее. Если она начнет носить Скиапарелли, захотят и другие. Это был вопрос репутации, известности. Так не должно было случиться.

Снова раздался стук. На этот раз Коко не потрудилась снять очки – ассистентка видела ее в них уже тысячи раз.

– Да-да? Что теперь?

– Леди Мендл настаивает на разговоре с вами.

– Скажи ей, что я перезвоню позже. Занята.

Вновь оставшись одна, Коко коснулась стоявшей на столе статуэтки: маленькая мужская фигура работы Арно Брекера, любимого скульптора Гитлера. Фигура была сродни Аполлону в своем неоклассическом почитании мужских форм. Ее друг Сальвадор Дали, увидев статуэтку, упал на пол в притворном припадке. Он хотел выкрасить ее в лимонно-зеленый цвет и вбить в нее гвозди не потому, что придерживался твердых взглядов относительно политики Германии, а потому, что ненавидел, всей душой ненавидел неоклассицизм.

Дали был красив, будучи смуглым испанцем, но слишком странен, чтобы заняться с ним сексом. Коко сдвинула свои прямые густые брови. Как давно она последний раз была влюблена, по-настоящему влюблена? Да, у нее были мужчины. Так, игрушки. И бывшие любовники, теперь ставшие старыми друзьями, все еще иногда делили с ней постель.

День выдался грустный, а от воспоминаний о своей спальне, обо всех одиноких ночах, ей стало еще грустнее. Ни один из ее любовников не мог сравниться с Боем Кейпелом, первым среди первых. Он был самым красивым, самым щедрым, самым понимающим. Он помог ей начать бизнес, а его красивые английские блейзеры вдохновили ее на новые образы. Как ей нравилось рыться в его гардеробе: накрахмаленные рубашки и плиссированные брюки, дюжины шелковых галстуков, пальто для верховой езды и ботинки – все сшито на заказ, продумано до мельчайшей детали.

Она так до конца и не оправилась после его смерти, случившейся двадцать лет назад. Прошло уже два десятилетия? Представить невозможно. Казалось, что только вчера; и каждый раз, когда она вспоминала об этом, ощущался ножом в сердце. Бой погиб в автокатастрофе, когда ехал к ней на рождественские каникулы.

А затем три года назад умерла вторая ее большая любовь, Поль Ирибе, художник, который использовал лицо Шанель для стольких прекрасных картин. И снова внезапно, играя в теннис у себя дома на юге в Ла-Пауза. Коко любила физические упражнения, верховую езду, плавание и теннис, но каждый раз, беря в руки теннисную ракетку, снова видела его, падающего на землю. Так много смертей. Они преследовали ее с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать и ее мать умерла, оставленная мужем в бедности. Однажды ночью в крошечной арендованной комнате на чердаке, где она спала с матерью и сестрой, Коко – в то время еще носившая имя Габриэль – услышала, как хриплое, астматическое дыхание матери замедляется, становится все тише, а затем исчезает совсем.

Слишком давно это было, сказала себе Коко, подойдя к зеркалу, чтобы нанести помаду. Зачем вспоминать об этом сейчас? Она увидела себя, смотрящую в ответ: красные блестящие губы, большие темные глаза.

Она не влюблялась со дня смерти Ирибе. Много секса, много вечеринок. Но она всегда чувствовала себя одиноко, не только после, но и во время, когда шелковые простыни все еще путались и извивались, когда все еще хлопали пробки от шампанского, она как будто была одна. И это заставляло ее чувствовать себя старой.

Нет, так не пойдет. Она встала, одернула юбку, расправила плечи и направилась к двери.

– Шарлотта! – крикнула она одной из своих ассистенток. – Позвони леди Мендл. Скажи ей, что я могу говорить. У меня к ней вопрос.

Будет ли там сегодня барон Ганс Гюнтер фон Динклаге? Они виделись на нескольких званых ужинах, но поговорили лишь мельком. Как и Бой Кейпел, он был мужчиной необычайной красоты и культуры. На скачках в Лонгчампе она чувствовала на себе его взгляд, и его желание грело ей сердце. Она не проявляла никаких знаков внимания. Не встречалась взглядами, не коснулась его руки, принимая от него сигарету, не вставала ближе, чем все остальные, во время вечеринки.

Она чуяла, что он не тот мужчина, с которым можно просто развлечься, не тот любовник, который хотел бы провести с ней только выходные. Если она планировала ответить ему взаимностью, это должно было что-то значить. Если бы он сделал шаг. Если бы… Шанель все еще могла выбирать из огромного списка любовников, но она достигла того возраста, когда больше не принимала свою привлекательность и способность удержать кого-то рядом с собой как должное.

Он был моложе. Он был влиятельным и важным лицом в абвере, немецкой разведке. По силам ли ей удержать в руках такого мужчину, который мог выбрать себе любую из красавиц Парижа?

Она проверит. Коко чувствовала, как прежняя энергия наполняет ее, и от мыслей о трофее и борьбе, ведущей к нему, желание растеклось по венам. Сегодня она выйдет из офиса немного раньше обычного, зайдет в свой номер в «Ритце» и будет долго принимать ванну, потом тщательно выберет себе наряд и позаботится о том, чтобы макияж был идеальным.

Сегодня вечером.

– Никаких ужинов в следующем полугодии, – наигранно проворчал Чарли, когда мы вышли на улицу. – Хотя признаю, что платье тебе идет. Скиапарелли, ха? Неплохой дизайн, я считаю.

– Да что ты понимаешь в дизайне и одежде, – поддразнила его Аня.

– Только то, как ты в ней выглядишь. – Он пожирал ее глазами. – Эти новые вещички мне нравятся.

– А старые нет? – Аня притворно надула губки, но ее глаза искрились весельем.

– Думаю, эти нравятся мне больше. И ты выглядишь в них гораздо счастливее.

– Тогда сегодня вечером я надену новое атласное платье с блестками. Для тебя. Скуплю все у Эльзы Скиапарелли.

– И как итальянку могут звать Эльза? – спросила я, напоминая о своем присутствии.

– Ее родители так сильно хотели сына, что, когда она родилась, отдали медсестре право назвать ребенка. – Аня посмотрела в голубые глаза Чарли и наклонилась к нему. – По крайней мере, так она рассказывает. А где уж тут правда – кто знает.

Ее шофер в форме появился из-за угла, посмотрел на часы и выбросил недокуренную сигарету на обочину. Он шел размеренно, без капли угодничества. Я решила, что это потому, что он работает на мужа, а не на жену. Чарли и Аня виновато отпрыгнули друг от друга на расстояние вытянутой руки. Шофер открыл пассажирскую дверь.

– Увидимся вечером? – спросила Аня у Чарли прохладным тоном.

– Почему бы и нет. – Он наскоро поцеловал ее в щеку, и я поняла, что эта отчужденность, эта публичная беспечность были всего лишь спектаклем. После того, как Аня села в машину и шофер отъехал от тротуара и влился в поток машин, Чарли взял меня за руку и мы пошли на угол ловить такси.

– Где вы познакомились? – спросила я.

– Здесь, в Париже. После того несчастного случая, когда ты попала в больницу…

– И Аллен умер, – закончила я.

– И Аллен умер, а ты никого не хотела видеть, тогда я подумал, что, вместо того чтобы вернуться в Нью-Йорк, мне стоит остаться здесь на некоторое время, чтобы быть ближе к тебе, просто на всякий случай. Я провел лето в медицинском колледже Сорбонны, подтягивая свой французский и анатомию. И однажды я увидел Аню в парке, эту прекрасную девушку, от которой у меня перехватило дыхание. Мы разговорились. Слово за слово… Потом, когда я вернулся в Нью-Йорк, она не выходила у меня из головы. Так что этим летом я вернулся и начал искать ее. И нашел. В том же самом парке.

– Спасибо, что был рядом, хоть я этого и не знала. И спасибо за платье, Чарли.

– Теперь я не буду есть несколько недель и не смогу купить книги для следующего семестра. Абсолютно ничего страшного. Скиапарелли все-таки дала нам очень хорошую скидку. Это суперспособность Ани.

Подъехало такси, и мы забрались внутрь.

– Дочь Скиапарелли училась в нашей школе, – сказала я.

– Это объясняет, почему она решила подарить тебе шляпу.

Чарли назвал водителю адрес моего отеля.

В такси он снова обнял меня за плечи.

– Тебе пришлось нелегко, – сказал он. – Я рад, что ты приехала. Посмотрим, получится ли у меня снова заставить тебя улыбаться. Я правда скучал по тебе, Лили. Сама жизнь уже тоже соскучилась. Ты исчезла. Возвращайся. Время пришло.

Мой номер был самым дешевым в отеле: почти что детская кровать, стул с прямой спинкой, комод с тремя выдвижными ящиками и порванная шелковая ширма, скрывающая раковину. Комната располагалась на четвертом этаже, под карнизом, так что я едва могла встать в полный рост, но окно выходило на восток, и я могла видеть, как солнце встает над красными крышами левого берега.

Я распаковала вещи и развесила ту немногочисленную одежду, которую взяла с собой, положила расческу на умывальник, а фотографию Аллена – на маленькую прикроватную тумбочку.

На улице Бо Ар под моими окнами женщины подметали ступеньки, мимо проносились студенты из Латинского квартала, а дети в синей школьной форме гоняли мяч и играли в пятнашки. Выглянув из окна, я могла увидеть Нотр-Дам и витражи на окнах в виде розы, переливающейся всеми цветами.

На улице было так много цвета: красный полосатый тент кондитерской, витрины с розовой геранью и зелеными папоротниками, розовые и желтые летние платья женщин, пыльно-угольные береты мужчин. Я заснула под ржавый ритм скрипящих пружин кровати, то погружаясь, то выпадая из цветового пространства, как пчела, потягивающая нектар.

Меня разбудил шум с улицы и крик ребенка, которого успокаивала мать. Проснувшись лишь наполовину, я подумала, что снова нахожусь в больнице и зову Аллена и что этот крик – мой собственный; мне казалось, что я чувствую гипс на своей сломанной ноге и бинты на обожженной левой руке.

Болезненная обстановка аскетичных белых палат, подобных бесцветной пустыне, бесплодной и перегретой, место, где люди ходят на цыпочках по высохшему бетону вины и горя, где никто никогда не повышает голоса. Чтобы перебить всю эту белизну, в больнице мне снились очень яркие сны, все оттенки синего, красного и желтого, кружащиеся, переходящие во все остальные цвета, а затем снова разделяющиеся.

Синий. Цвет болезни, обреченности, цвет одновременно воздуха и воды, дня и ночи. Будучи прикованной к постели, я могла достаточно сконцентрироваться, чтобы белая униформа медсестер стала синей в моих глазах, и я чувствовала себя живой от этого простого акта творения, а затем память снова окрашивала все в белый. Я заставляла себя вспомнить секрет основных цветов – их никогда нельзя получить путем смешивания.

Синий, красный и желтый нельзя подделать или намеренно воспроизвести, они существуют сами по себе, меняясь, как настроение, но всегда по собственному желанию. Всегда будучи идеальными.

Аллен был человеческим эквивалентом основного цвета.

Проснувшись несколько часов спустя, я потянулась к Аллену, моя рука искала знакомого утешения на его плече, спине. Паника охватила меня, когда я вспомнила, где я и что я теперь одна. Смерть – тот факт, который усваивается крайне медленно. Каждый день случалось три или четыре ситуации, когда я забывала и, следовательно, должна была снова осознавать, что Аллен мертв. Момент пробуждения был одной из них.

Мгновение спустя раздался стук в дверь, и голос портье через замочную скважину произнес:

– Вам посылка, мадам.

Скиапарелли сдержала свое слово. Я нехотя открыла коробку и разложила несколько слоев ткани. Даже в коробке платье выглядело великолепно. Какая бездумная трата! Скорее всего, я надену его от силы раз. Я плеснула водой на лицо и руки, натянула платье через голову и зачесала волосы назад, не взглянув в треснувшее зеркало над умывальником.

После этого я повернулась и посмотрела на себя. Платье село идеально, подол из белого шифона развевался в районе икр, вышитые красные розы обрамляли плечи и шею, будто рама для картин. Розы на белом шифоне придавали моей оливковой коже розовый оттенок. Вырез открывал плечи и шею.

Мне хотелось, чтобы Аллен мог увидеть меня такой.

– Шикарно, – сказал Чарли, увидев меня позже в лобби отеля.

– Я думала, что должно быть великолепно, – поддразнила я.

– Близко к этому. Кстати, ты здесь надолго? Возможно, мне следует записаться на тренировки, чтобы спасать тебя от настойчивых ухажеров. – Чарли поднял кулаки и нанес удар невидимому противнику.

– Не смешно, – сказала я. – Ухажерам меня не заинтересовать.

– Когда-нибудь, Лили, ты все-таки должна позволить себе вернуться к нормальной жизни. Ты должна начать все сначала.

– Я здесь на неделю.

– И только? Я буду тут до конца месяца, и я надеялся, что ты составишь мне компанию. Мне бы хотелось, чтобы ты осталась подольше. Ну пожалуйста.

– Я поняла. Ты хочешь, чтобы я сопровождала тебя и твою девушку.

– Это было бы неплохо. Мы могли бы проводить больше времени вместе без лишних пересудов. И мне бы хотелось, чтобы ты узнала ее получше. Подумай об этом. Ну то есть куда тебе спешить?

Чарли взял меня под руку, и мы вышли в бледные июньские сумерки. Он был в смокинге, весь в черно-белых тонах, с красной гвоздикой в петлице, со сдвинутым набок цилиндром, и все прохожие глаз не сводили с этого красивого молодого человека в вечернем наряде.

– Ты выглядишь так, будто тебе нужно побыть вдали от этой школы, – заметил он. – Я никогда не пойму, почему ты решила остаться там после смерти Аллена, вместо того чтобы вернуться в Нью-Йорк.

– Там я чувствую себя ближе к Аллену. – Как я могла покинуть место, где мы с Алленом были так счастливы, где каждый столик, каждая комната, каждая садовая дорожка напоминали о нем?

Чарли словно прочел мои мысли.

– Его там больше нет, Лили. Он ушел навсегда. Я знаю, что твое сердце разбито, я знаю, что ты любила его. Но это своего рода эмоциональное самоистязание, и я не позволю тебе продолжать. Живи с разбитым сердцем, но главное – живи. Не отгораживайся от всего и всех, кто может принести в твою жизнь немного счастья. И, честно говоря, будущее Европы сейчас выглядит не столь уж радужно. Франция может оказаться втянутой в войну, и если туда вступит Франция, то Англия сделает то же самое. Кто знает, где и когда остановится Гитлер.

– Теперь ты похож на паникера. Никто в это не верит, Джеральд уж точно. – Те несколько разговоров, которые случались у меня с братом Аллена за последние два года, были такими же безликими, как статьи в газетах.

– Что ж, мне кажется, что Джеральд вполне может даже немного восхищаться Гитлером, его законами и порядками и поездами, ходящими вовремя. Довольно многие в Англии, включая герцога Виндзорского и его жену, кажется, откровенно симпатизируют ему. Но ты, Лили… Ты чересчур похудела, а твоим волосам нужен хороший уход. Держу пари, ты даже перестала рисовать.

– Я пытаюсь. Время от времени.

Мы остановились у реки, Чарли облокотился на перила, а я на него. Где-то под нами, в темноте, после дневной работы женщины стирали белье, и мы слышали, как они переговариваются между собой, и чувствовали запах отбеливателя. Раздался лязг и грохот, в реку полетела бутылка.

– Думаю, они расслабляются, выпивая немного вина. Мне бы тоже не помешало, – сказал Чарли. – Лили, мне становится грустно оттого, что грустишь ты.

– Ты – единственный, кого я люблю в этом мире, мой младший братик. И прямо сейчас я сильно беспокоюсь о тебе.

Мы продолжили нашу прогулку, повернув в другую сторону от реки и направившись к Вандомской площади, чувствуя нотку стеснения от признания во взаимной любви. Любовь может быть чем-то само собой разумеющимся, но, когда о ней говорят вслух, она наполняет тебя, улицу, город; она становится конечным пунктом, за которым всегда следует типичная светская беседа, так как все самое важное уже было сказано.

– Почему мы идем пешком, Чарли? Где машина?

– В такой час уже занята.

Как и Аня, подумала я, но не сказала вслух.

– Выше нос. Ты прекрасно выглядишь, – заверил меня Чарли, когда мы оказались у входа в «Ритц». Вандомская площадь уже была освещена десятками уличных фонарей, круглые пучки света от которых танцевали в сгущающихся сумерках. Днем шел небольшой дождь, отчего тротуар блестел. Прожектор, направленный на статую Наполеона на высокой колонне, был включен и буквально пронзал темноту ночи, будто упавшая звезда, которая оставила вечное напоминание о своем падении.

Огромный отель с колоннами и сводчатыми окнами был столь велик, что мог вместить целое поселение. Его нельзя было охватить взглядом полностью; приходилось поворачивать голову влево и вправо, чтобы осмотреть его от начала до конца. Позже Аня рассказала, что там работало по меньшей мере пятьсот человек.

Я посмотрела на один из балконов второго этажа и увидела женщину, стоявшую там, слегка облокотившись на перила, и накручивающую на палец жемчужное ожерелье. Она была одна, и дело было не в том, что рядом с ней никого не было; она была одна во всех смыслах этого слова. Одиночество отражалось в ее позе, во взгляде, устремленном вдаль. Это был первый раз, когда я увидела Коко Шанель, одинокую женщину, которая казалась такой же одинокой, как и я.

Должно быть, она почувствовала мой взгляд. Она посмотрела на меня сверху вниз, после чего повела плечом и скрылась внутри.

– Ну что, готова? – Чарли галантно согнул руку, чтобы я взялась за нее.

Рука об руку мы поднялись по ступеням отеля «Ритц».

Будущее всегда на два-три шага впереди нас. Мы шагнули в это будущее с его радостями, опасностями и множеством воспоминаний. Я чувствовала, что Аллен рядом, я ощущала легкое прикосновение его руки к моей шее, которая затекла после целого дня рисования. Тебя нет уже два года, сказала я ему. Две минуты, две секунды. Все одно.

Скиап

Был уже вечер, когда Эльза Скиапарелли сбросила свои туфли на каблуках, потерла затекшие пальцы и вытянула ноги на заваленный бумагами стол. Ей уже пора было одеваться, но она хотела насладиться победой, одержанной днем.

Настоящий переворот – именно так можно было назвать полдень с мадам Бушар, ни больше ни меньше. Одна из самых известных и почитаемых клиенток Шанель только что заказала сезонные наряды от Скиапарелли. Одна из последних парижских противниц пересекла модную границу и сегодня вечером будет блистать в платье, которому не требуется переделка, так как у мадам Бушар была идеальная фигура, такая же, как у американской богини Беттины Баллард, для которой изначально и было сшито это платье. Беттина не особо переживала из-за того, что платье продали, по крайней мере, после того, как узнала, кто его приобрел.

– И она наденет его сегодня вечером, – рассказала ей Скиап.

– Это сведет Шанель с ума! Ее лучшая клиентка придет в одежде от Скиапарелли! – Они с Беттиной немного потанцевали, после чего Беттина ушла на ужин с мужем.

В узком холле своей студии Скиап – так она называла себя и того же просила от друзей – могла слышать, как гризетки носятся взад и вперед с рулонами тканей, убирая дневные рабочие принадлежности и готовясь к вечеру, к походу в различные кафе и танцевальные залы, а также к отходу в постель, где они заканчивали свой долгий день.

Она платила им столько, сколько могла; слухи о ее большевистских наклонностях имели под собой прочную основу. Но в парижских швейных мастерских была традиция, согласно которой гризетки увеличивали свой доход за счет платных вечерних клиентов, и кто мог их осуждать? Коко начинала как гризетка; скорее всего, у нее были платные клиенты, которыми она занималась после долгих часов, проведенных за швейной машинкой.

Скиап же вышла замуж. Замужество было полной катастрофой во всех аспектах, кроме одного: это дало ей Гого, дочь, которую она любила больше всего на свете.

Она работала не покладая рук, чтобы разбогатеть ради своей дочери. Она заискивала перед самыми известными, самыми влиятельными людьми Европы, чтобы обрасти нужными связями, полезными дочери, и теперь хотела убедиться, что сможет вывезти Гого из Европы до того, как разразится катастрофа.

Солнце опустилось за крыши и шпили городских зданий, отчего в темной студии стало еще темнее. На Вандомской площади, дом двадцать один, комнаты были больше и светлее, но Скиап предпочитала эту, отсюда она могла видеть и слышать все, что происходило на улице.

Несколькими часами ранее красивый мальчик-американец и его сестра стояли там с мадам Бушар, ожидая появления водителя мадам.

– Чудесные! – сказала мадам Бушар о своих новых платьях. – Почему я не приходила сюда раньше? Я скуплю всю коллекцию. – Скиап вслушивалась в каждое слово. Вслушивалась и ликовала.

Впрочем, она знала, почему мадам Бушар не появлялась здесь раньше: ее возлюбленный… не этот американец, а другой, немец… не любил Скиапарелли. Скиапарелли, которая во время всеобщей забастовки два года назад вела переговоры со своими рабочими, а не пыталась вышвырнуть их на улицу, как это сделала Шанель. Что ж, лучше уж большевизм, чем фашизм.

«Я всем им покажу, – подумала она. – Мадам Бушар наденет платье от Скиапарелли на вечеринку у Элси сегодня вечером. Пусть Муссолини подавится своей трубкой». Муссолини, который думал, что сможет напугать ее, подослав своих головорезов и шпионов в квартиру ее матери в Риме.

Та американка, учительница, способствовала появлению мадам Бушар, так что нужно как-то ее отблагодарить. Услуга должна быть большей, чем просто снижение цены на платье. Она одевала некоторых женщин бесплатно, потому что они появлялись везде и хорошо смотрелись в ее одежде, чего нельзя было сказать об этой американке. Она, словно Атлант, удерживала на своих плечах тяжелую ношу печали, а печаль не была чем-то привлекательным.

Скиап встала, потянулась, закурила сигарету и от радости станцевала небольшую джигу в центре студии. Она позвонила в колокольчик. Вошла ассистентка, уже одетая в повседневную одежду, красную юбку и жакет, и встревоженно всплеснула руками.

– Мадам! Неужели! – Языческий танец Скиап закончился посреди студии рядом с грудой отвергнутых идей и экспериментов, буйством цвета и фактуры – красный атлас, плетеная золотая тесьма, коричневая фланель, оранжевый шелк, изделия из которых хорошо выглядели на бумаге, но не сгибались, не висели и не складывались так, как она хотела, в реальности. Огромная куча испорченных тканей заставляла ее выглядеть еще миниатюрнее, чем обычно, делая похожей на непослушного ребенка, что усиливалось озорной улыбкой на лице.

Ассистентка погрозила пальцем и забрала у Скиап сигарету, двигаясь аккуратно, чтобы не просыпать пепел на какие-нибудь ткани до того, как она найдет пепельницу.

– Что же надеть на сегодняшний вечер? – спросила Скиап у стен, зная, что ее помощница точно не сможет ответить на столь сложный вопрос. – Это должно быть что-то особенное и привлекающее внимание, но не слишком броское. Ты же знаешь, как консервативны эти люди.

Скиап знала это не понаслышке. Она знала, что многие люди считают ее одежду подходящей скорее для костюмированных вечеринок, чем для более практичного гардероба, и описывают ее вещи как странные и сюрреалистичные. Но мода – это же искусство, а не ремесло. Почему бы ей не быть сюрреалистичной? У Дали, Ман Рэя и Магритта это сработало. Конечно, они были мужчинами, а следовательно, творцами. То есть если она была женщиной, то могла рассчитывать лишь на звание портнихи? Ну уж нет!

– Что-нибудь непромокаемое на случай, если пойдет дождь, – посоветовала ассистентка.

– Ты считаешь мои платья нелепыми?

– Миру всегда необходимо немного смеха, не так ли?

Скиап взяла книгу со стола рядом с собой и сделала вид, будто собирается кинуть ее в девушку. Ассистентка, уже зная ее довольно хорошо, не дернулась и не подняла руки.

– Положите на место, иначе завтра утром вас не будет ждать чашка кофе.

– Сегодня вечером, – сказала Скиап, опуская книгу. – Сегодня вечером я раз и навсегда покажу миру, кто является дизайнером номер один. Сегодня вечером большинство женщин придет в платьях от Скиапарелли, а не от Шанель. Ох, вот бы Гого была здесь.

– А где сейчас Гого? – Ассистентка задернула занавеску, готовясь запирать помещение.

– Думаю, в Лондоне. – Скиап надвинула шляпу на один глаз, пристально разглядывая себя в зеркале. – Или это было на прошлой неделе. Может, в Каннах? Ты же знаешь Гого. Она не любит подолгу находиться на одном месте. – Именно благодаря этому она с детства получила свое прозвище: еще толком не научившись ходить, Мари уже всегда пребывала в движении, передвигалась по полу, карабкалась на стулья и диваны.

А потом настало время делать первые шаги, но когда Скиап навещала свою малышку, отправленную к сельской медсестре вместо шумного болезненного Нью-Йорка, она увидела, что ее дочь не только не ходит, но и не ползает так, как следовало бы.

Полиомиелит. Муж разбил ей сердце, бросив ее, но это чувство было иным. Вина, страх, отчаяние. Да, отчаяние.

Болезнь дочери не сломила ее так, как может сломить дурацкая любовь к мужчине. Напротив, это закалило ее сердце, сделало невероятно уверенной в том, что она сможет вновь сделать Гого здоровой. И она смогла. Но какой ценой! Врачи, операции, терапия, специализированные школы, еще операции. Было время, еще когда Гого была совсем маленькой, Скиап замечала, как лицо дочери омрачалось страхом, когда та видела приближающуюся к ней мать, так как это всегда означало какую-то новую терапию, нового врача, новое упражнение, возможно, даже еще одну операцию.

Это была цена, которую мать обязана была заплатить, цена любви, которую она дарила.

– Ну так что? – Скиап поправила свой жакет. – Может, я надену сегодня новое горчично-желтое платье. Тебе не кажется, что в нем моя кожа кажется слишком оливковой, с таким зеленоватым оттенком?

– Нет. Этот цвет отлично подходит для брюнеток. Вы будете сиять как свеча, как огонь.

Эльза притворно плюнула три раза. Тьфу, тьфу, тьфу.

– Не упоминай про огонь, когда надеваешь что-то красное. Это не к добру. Иди вызови такси. И если Гого позвонит…

– Я запишу номер и скажу, что вы перезвоните ей позже.

Когда дверь кабинета закрылась за ней, Скиап легонько похлопала по ней, на удачу и в знак любви.

– Не забудь запереть все двери и окна, – сказала она.

– Никогда не забываю, мадам.

– Да, знаю. Но у меня предчувствие.

– У мадам часто бывают предчувствия. Все будет заперто.

Скиап коснулась двери еще три раза, чтобы в итоге получилось четыре, ее счастливое число.

3

Когда Сезар Ритц строил свой великолепный отель, он стремился воплотить два важных принципа: роскошь и приватность. В парижском «Ритце», в отличие от других отелей, нет вестибюля. Вход устлан толстым ковром, по бокам которого стоят несколько услужливых клерков, а дальше сразу начинаются частные комнаты.

Праздношатающиеся фотографы и обозреватели светской хроники были здесь персонами нон грата. При отсутствии просторного лобби им негде прятаться.

Мы с Чарли, притворившись ничуть не удивленными, последовали за коридорным, который провел нас в частные покои леди Мендл, мимо знаменитого бара, где Ф. Скотт Фицджеральд однажды съел целый букет, лепесток за лепестком, в попытке соблазнить молодую женщину. Я заглянула в комнаты, и Чарли сделал то же самое. Там, блистая среди голубого дыма, сидела Аня и болтала с барменом. Я подняла руку и хотела было окликнуть ее, но Чарли остановил меня.

– Проходи дальше, – сказал он себе под нос. – Мы с Аней не можем войти туда вместе.

Отдельную комнату, куда я поднялась по парадной лестнице вслед за Чарли, наполнял аромат сотни гардений, которые стояли в вазах на столах и по углам. Фуршет состоял из блюд с охлажденными омарами и ростбифом; стеклянных баночек с икрой, сервированных в вазочки побольше, наполненные льдом; и засахаренных мандаринов, разложенных словно на голландских натюрмортах. Красные, розовые, угольно-черные, синие, белые оттенки цветов отражались от полированного металла.

Я взяла тарелку и положила в нее салат из лобстера.

– Здесь двести самых близких друзей леди Мендл, – прошептал Чарли, ухмыляясь, и мы вновь почувствовали себя детьми, одевшимися во все самое лучшее и влившимися в общество взрослых. Однако подруги нашей тети никогда не одевались вот так, от-кутюр, развесив драгоценности на запястья, шею и мочки ушей.

– Улыбайся, – прошептал Чарли, провожая меня к входу. – Притворись, будто мы проводим так каждый вечер. Веди себя как богачка. – Он легонько ущипнул меня за руку.

– Хочешь сказать, мне не следует тереть салфеткой подбородок? – прошептала я в ответ.

Мы прошли мимо подиума, где джазовая группа играла «Джорджию в моих мыслях». Темноволосый усатый гитарист брал аккорды лишь двумя пальцами левой руки; остальные два пальца были прижаты к ладони, будто замороженные. Его рука выписывала пируэты по грифу гитары с головокружительной скоростью.

– Джанго Рейнхардт, – представил Чарли. – Цыганский джазовый музыкант. Чуть не сгорел во время пожара в табаре, когда ему было восемнадцать, и заново учился играть поврежденной рукой. – В этот момент Рейнхардт поднял голову и нахмурился, будто понял, что мы говорим о нем.

Через минуту после нас вошла Аня и села за столик с группкой женщин, которые выглядели так, будто им принадлежала большая часть рубинов, добываемых в Индии, и алмазов из Южной Африки. На Ане было новое платье от Скиапарелли, бледно-зеленое, расшитое блестками, тюрбан темно-зеленого цвета, обернутый вокруг головы, и тяжелое ожерелье из бирюзовых и золотых топазов. Когда она поднялась, чтобы поприветствовать нас, все повернулись в ее сторону. Позже я поняла, что Аня всегда производит такой эффект.

– Не нервничай, – прошептала она мне после того, как одарила Чарли la bise, французским приветственным поцелуем в обе щеки, который во Франции мог быть адресован практически любому, кроме дантиста, собирающегося вырвать тебе зуб. В моей памяти возникли их сплетенные под столом руки в салоне Скиапарелли, будто говорящие «никогда не отпускай меня».

– Я не нервничаю.

Чтобы нервничать, нужно переживать об этом месте, этих людях и их мнении. Чтобы нервничать, нужно быть полностью пробужденной внутри. Прошло уже два года с тех пор, как я последний раз нервничала, как я последний раз была полностью в сознании.

Аня взяла меня за руку и провела через освещенную свечами комнату. Чарли последовал за нами. Она нашла маленький столик в углу комнаты и усадила меня туда.

– Улыбнись. Это Сесиль Битон, фотограф. – Аня кивнула в сторону худощавого лысого мужчины, жадно оглядывавшего толпу в поисках достойных снимков. – Рядом с ним Дейзи Феллоуз, наследница швейной фабрики, с герцогиней д’Айен. А тот мужчина, который выглядит как бездомный, это Кристиан Берард, художник. Там актер Дуглас Фэрбенкс с женой Сильвией. Дэррил Занук, продюсер. Морис де Ротшильд, банкир. Герцог и герцогиня Виндзорские…

– А это… – продолжила она более мягким голосом, когда Чарли подошел к столу с тарелкой фуа-гра и печеньем, – это самый красивый и самый прекрасный мужчина в мире. Без гроша в рукаве.

Мы сидели и слушали музыку, страстный джаз с саксофоном, извлекающим грустные ноты. Группа официантов передвигалась по переполненному залу с ведерками шампанского, подносами с коктейлями цвета драгоценных камней: аметиста, рубина, кварца, жемчуга. Аня взяла один из коктейлей цвета аметиста под названием «Авиатор», приготовленный из джина и фиалкового ликера. Фиолетовый – производный от синего и красного, холодного и горячего, цвета знати и траура, цвета раннего вечера в пасмурный день.

Чарли передал мне коктейль и прошептал:

– Постарайся хорошо провести вечер, Лили.

Комната мерцала от сочетания хрусталя, свечей и расшитых блестками платьев. Я мысленно сравнила этот вечер с моими вечерами в Англии, большинство из которых я провела в одиночестве в студии, притворяясь, что вот-вот начну рисовать, слушая тиканье часов, помехи на радио и ощущая, что никогда и ничего больше не изменится.

Чарли ходил от столика к столику, болтая со всеми: у него в этот вечер была своя миссия – никогда не поздно задуматься о богатых покровителях. Зал был полон богатых американцев, а также французов и англичан. Я видела, как много взглядов устремилось к нему, женских и мужских, следя за этим очаровательным амбициозным молодым человеком. Аня тоже упорхнула к другим людям, как только поняла, что мне комфортно просто сидеть и наблюдать.

Я достала из сумки карандаш и начала рисовать на салфетке: просто линии, никакой структуры, никакого намека на свет и тень, только черный графит на белой бумаге.

– А вы тихоня, – сказал мужчина, наклонившись, чтобы прошептать это мне прямо в ухо. – И я бы не позволил Берарду увидеть эту карикатуру на него, которую вы нарисовали.

Это был черноглазый гитарист. Вблизи я смогла разглядеть капельки пота на его высоком лбу и седые волосы, начинающие проглядывать в его черных усах. От его черной куртки и рубашки пахло дымом походных костров.

– Полагаю, Берард счел бы ее оскорбительной.

– Нет. Он бы позавидовал. Она очень хороша. – Джанго сел напротив меня и глотнул коктейль, который оставила Аня.

– Мне по душе ваша музыка, – признала я. – Особенно ваша версия песни «Очи черные»[1]. Обычно ее играют очень медленно, с такой грустью.

– А я играю ее как джаз. Жизнь и без того печальная штука. Музыка должна заставлять тебя двигаться. Но ты, сестренка, я вижу, не танцуешь. Почему?

– Не в настроении. Тебя зовут Джанго. Что это значит? – спросила я.

– Цыганское слово. Означает «очнувшийся». В отличие от большинства в этой толпе. Это же сплошной цирк, не так ли? Вон та женщина… – Он кивнул в сторону столика слева от нас. – На ней столько золота, что на него можно было бы купить себе целую страну. А может, она у нее уже есть. – Он рассмеялся и закурил сигарету.

– Это герцогиня Виндзорская, – кивнула я, надеясь, что герцогиня нас не услышала.

– Герцогиня! – Джанго окликнул ее и помахал рукой. Уоллис Симпсон натянуто улыбнулась и посмотрела в другую сторону. Я поняла, что участники группы не должны сидеть с гостями. Но какая разница? Я придвинула свой стул поближе к Джанго и улыбнулась ему, заговорщически вглядываясь в его темные цыганские глаза.

– К черту герцогиню, – прошептала я.

– Вот это настрой, сестра. К черту ее и ее мужа, любящего нацистов. Не могу дождаться окончания рабочего дня. Слишком много снобов, слишком много золота. Я скучаю по своим людям, и, поверь мне, они не едят икру в «Ритце».

Он откинулся назад и прищурился, вглядываясь в меня сквозь сигаретный дым.

– Американка? Первый раз в Париже?

– Второй. Приезжала сюда, когда была моложе.

– Странное же время ты выбрала для возвращения. – Он кивнул в угол зала, на стол, за которым сидела группа мужчин в военной форме и громко смеялась. В немецкой форме.

– Знаешь, они ненавидят цыган. – Джанго закурил сигарету. – Может, даже сильнее, чем евреев.

Один из солдат, должно быть, услышал эти слова. Он повернулся и уставился на нас, переводя взгляд от Джанго ко мне. Джанго в свою очередь смерил его взглядом, после чего настала очередь офицера покраснеть и отвести взгляд.

Гитарист пробормотал что-то на языке, слова которого казались древними как мир и столь же непонятными.

Чарли и Аня стояли в тени, прислонившись к колонне.

– Ты знаешь последнюю строчку песни «Очи черные»? «Знать, увидел вас я в недобрый час». Эта блондинка приносит неудачу, и она будет передавать ее дальше. Ты пришла с ним?

– Это мой младший брат.

Громкий шум в другом конце зала прервал гул разговоров, и все внимание переключилось туда, как будто мы были на корабле, который накренился.

– Это Элси, – пояснил Джанго. – Элси де Вулф. Леди Мендл.

Стройная женщина, чей возраст сложно было понять, вошла в зал и по-королевски оглядела его. Она была освещена сзади, и огни в холле делали ее похожей на ангела с верхушки рождественской елки. Крой ее красного платья с рукавами, ниспадающими поверх юбки, и высоким воротником напоминал восточный стиль.

Точно платье от Скиапарелли, подумала я.

Леди Мендл с гордо поднятой головой направилась прямиком к столику справа от нас, и когда она заговорила с герцогиней Виндзорской, это услышали все.

– Уолли! Дорогая моя. Почему ты не сказала, что навестишь нас? Я бы в кои-то веки пришла вовремя!

У Элси де Вулф был самый явственный и громкий нью-йоркский акцент, который я когда-либо слышала, и это настолько не сочеталось с ее стильной внешностью, царственной манерой, с которой она вошла в зал, и с почтением, с которым все остальные посетители явно к ней относились, что я не смогла сдержать смех.

Джанго затянулся сигаретой и выпустил дым поверх моего плеча.

– Не позволяй акценту одурачить тебя, – сказал он. – Она здесь самый умный человек, как среди мужчин, так и среди женщин. Попытайся расположить ее к себе и задержаться рядом, если хочешь добиться успеха.

Он затушил сигарету о бронзовую пепельницу, отодвинул стул и пробормотал:

– Что ж, вернемся к работе.

Остальные музыканты уже собрались на сцене и исполняли первые такты песни.

– Они уже начали без тебя, – заметила я.

Он ухмыльнулся.

– Если эта толпа не перестанет вести себя как живые трупы, они без меня и закончат. Спасибо за компанию.

Эльза Скиапарелли появилась в середине второго сета. Она была одета в фиолетовый джемпер, расшитый серебряными цветами. Ее зоркие черные глаза оглядели комнату, заметив меня, она помахала рукой.

Краем глаза я видела своего брата и его девушку в центре танцпола, кружащимися вместе, его белокурая голова склонилась к ее, еще более светлой. Мне стало любопытно, был ли ее муж в этой толпе, наблюдал ли он за ними. Скиап тоже увидела Чарли и Аню и ненадолго остановилась, чтобы поговорить с ними. Мне показалось, она сказала им что-то, что напомнило о том, что они здесь не одни, потому что после этого они стали танцевать на некотором расстоянии друг от друга.

Скиап подошла и села рядом со мной:

– Только что предупредила мадам Бушар, что блестки могут отвалиться, если она продолжит танцевать так близко к вашему брату. Да и люди уже судачат. Вижу, платье село отлично. Хорошо.

Скиап улыбнулась, так что ее маленькое благодатное личико просияло. Один из официантов, обслуживающих зал, немедленно принес ей стакан шампанского, но она к нему даже не притронулась. Ее поза говорила о том, что для Скиап данное мероприятие – часть работы, а на работе она не пила.

– Тебе следует встать и походить, чтобы продемонстрировать людям свой наряд, – посоветовала она.

– Обязательно. Через пару минут.

Музыка закончилась, и Чарли с Аней вернулись к столику. Аня раскраснелась и выглядела очень мило, Чарли же казался обеспокоенным. Скиап, прищурившись и осознавая последствия всей этой сцены, подняла бокал нетронутого шампанского за пару.

– Видите вон ту женщину? В черном бархатном платье с открытой спиной? – Скиап наклонилась ко мне, и ее глаза сверкнули. – Это одно из моих творений, но она сняла белый атласный бант, который должен находиться чуть выше попы. Я предупреждала ее, что, если она продолжит переделывать мои платья под себя, ей будет запрещено посещать салон. Я творец. Мои творения не подлежат изменениям.

– Да и зачем? – согласилась Аня.

Мне показалось, что реакция Скиап была слишком резкой для обычной размолвки с клиенткой, пока не увидела, на чем сконцентрирован ее взгляд: женщина сидела за одним столиком с немецкими офицерами.

Скиап встала.

– Что ж, пора идти общаться. Ах да, скажу еще одну вещь: автомобиль барона фон Динклаге подъехал минуту назад. – Она произнесла слово «барон» с некоторой желчью в голосе. Было очевидно, что Скиап не питала особой любви к титулам. Она улыбнулась Ане и ушла.

– Я думала, он все еще в Санари-Сюр-Мер, – прошептала Аня и побледнела.

После чего опустила руку Чарли. Они оба стали похожи на двух провинившихся подростков, которых застукали за чем-то нехорошим. Кто такой барон фон Динклаге? Я не могла понять. И кем он приходился мадам Бушар? Уж точно не мужем, если только она по какой-то причине не использовала другое имя. У меня возникло желание убежать и увести отсюда Чарли, как в детстве, когда за нами гналась рычащая собака, а я утаскивала брата подальше от опасности.

Что, если бы я тогда так и сделала? Все сложилось бы по-другому?

Группа Джанго заиграла быстрый фокстрот как раз в тот момент, когда в зал вошла женщина, которую я видела на балконе. Я узнала это длинное ожерелье из жемчуга и облегающее трикотажное платье. Теперь, при более ярком свете, я могла разглядеть черты ее лица: густые черные брови над черными глазами, вытянутый алый рот. Она была худой, как восклицательный знак, и слегка отклонялась назад при ходьбе.

Ее сопровождал мужчина в военной форме, немецкой форме. Он был на голову выше, широкоплечий, суровый, такой же красивый и светловолосый, как Чарли.

– Коко Шанель. На ней жемчуг – подарок великого князя Дмитрия, – прошептала женщина, стоящая позади меня.

– И браслет с бриллиантами от герцога Вестминстерского, – добавила вторая женщина. В ее голосе читались одновременно благоговейный трепет и неодобрение.

Коко, не улыбаясь, оглядела комнату. Судя по их рассеянности, она и сопровождавший ее немец встретились случайно, а не запланированно. Фон Динклаге слегка поклонился, как будто собирался пересесть за другой столик, но Коко положила руку ему на плечо, и ее браслет с бриллиантами блеснул тысячами граней. Немец утвердительно кивнул. Они сели за пустой столик, через два от нас.

Аня допила очередной коктейль, который принес Чарли, и слегка отвернулась от него, чтобы оказаться лицом ко мне. В ее глазах я увидела панику. Я никогда не была на охоте, но, наверное, примерно так выглядела лиса, когда собаки нападали на ее след.

Я улыбнулась, немного посмеялась, сказала что-то глупое, вроде тех замечаний, которые ты делаешь в середине повседневного разговора, притворившись, что мы уже несколько часов говорим о ее парикмахере. Аня подыграла.

– Слишком много помады для волос, – согласилась она. Чарли с опаской встал и направился к буфету.

Фон Динклаге помог Коко снять ее элегантное болеро и передал его помощнику, который следовал за ними по пятам. Мужчина, молодой и почтительный, наклонился, щелкнув каблуками, и отправился на поиски гардероба.

К этому времени Аня тоже встала из-за столика. Ее первоначальная паника сменилась уверенностью. Она подошла к барону, протянула ему руку и подставила этому представительному мужчине, который оглядывал зал так, словно ожидал аплодисментов просто в честь своего появления, щеку для поцелуя.

Чарли, вернувшийся с тарелкой клубники, наклонился ко мне и заговорил как можно тише.

– Это Ганс Гюнтер фон Динклаге. Глава отдела немецкой прессы и пропаганды в Париже. Аня – его любовница.

– А с Коко Шанель они тоже любовники? – спросила я. Было что-то интимное в том, как она смотрела на него и взяла за руку, когда он отодвигал ее стул. В воздухе витала тайна и опасность.

– Не знаю. Надеюсь. Может, это будет держать его подальше от Ани. И это Коко Шанель? – Мы с Чарли не сводили с них взгляда, наше внимание было приковано к происходящему так, словно мы были на костюмированном спектакле со световыми эффектами: знаменитая дизайнер, немецкий офицер и Аня, стоящая рядом с опущенными руками, как ребенок, которому вот-вот сделают выговор.

Чарли выглядел абсолютно несчастным.

– Ох, Чарли. Во что ты ввязался?

– В любовь, – ответил он.

Коко подняла взгляд от того места, где положила свою сумочку.

– Добрый вечер, – сказала она Ане, наконец-то признав ее присутствие. – Новое платье, я смотрю. У Скиапарелли отличное чувство юмора. Вы поэтому так наскоро покинули мой салон?

«Скажи что-нибудь, – мысленно приказала я Ане, – что-нибудь остроумное и беспечное». Но она не смогла. Взгляд черных глаз Коко, кажущихся больше из-за тусклого освещения, был слишком пугающим.

– Это так? – Фон Динклаге отклонился, чтобы рассмотреть ее получше. – А мне даже нравится это платье. – Он поспешил поправиться. – Конечно, оно не такое красивое, как ваши, мадемуазель Шанель.

Мадемуазель. Он не называл ее Коко. Они не были любовниками. По крайней мере, еще нет. Но, судя по выражению лица Коко, будь на то ее воля, могли бы стать.

Помощник, стоявший в напряженной позе позади фон Динклаге, заметил наши взгляды. Он покраснел, когда мы встретились глазами, а затем нахмурился. Коко и фон Динклаге встали из-за стола, чтобы отправиться танцевать, а помощник подошел и встал передо мной, щелкнув каблуками. На вид он казался моим ровесником. В уголках рта виднелись первые морщинки – признак того, что ему уже далеко за двадцать, но у него был тот же светлый цвет лица, что и у Чарли с Аней, который выглядел почти детским.

– Спасибо, извините. Я не танцую, – сказала я.

– Разрешите присесть? – Он сел, не дождавшись моего ответа.

Аня и Чарли снова танцевали, но на довольно большом расстоянии, ведя себя не как любовники, а как просто знакомые мужчина и женщина. Они избегали смотреть друг другу в глаза, даже когда перешептывались, обсуждая других людей, которых всего несколько мгновений назад для них не существовало. Мне стало интересно, о чем они разговаривают. На ее лице сквозил страх, на его – беспокойство.

– Ваш брат знаком с мадам Бушар? – спросил помощник, постукивая пальцами по столу.

– Думаю, да, – сказала я, изображая незаинтересованность. – Хотя я не уверена. Она очень хорошенькая, не правда ли?

– Если вам нравится такой типаж. – Он продолжал барабанить пальцами по столу.

Что ж, игра началась, да еще и так стремительно. Мой первый день в Париже, а сцена уже готова, актеры выбраны, а я ощущала смутное покалывание в затылке, то волнение, которое испытываешь в театре перед поднятием занавеса. Такое ощущение, будто идешь гулять по незнакомой улице и случайно обнаруживаешь себя на кладбище.

Большая часть вечера прошла как в тумане, потому что один коктейль, который я позволила, превратился во второй и третий, и я ощутила знакомое онемение во рту и в носу, которое говорило о том, что я выпила слишком много и пора остановиться.

Музыка Джанго Рейнхардта, этот грустный саксофонный джаз, проникновенный перебор гитарных струн, требовательность барабанов заставили встать и меня и отправиться танцевать с помощником, который оказался за моим столиком. Он был удивительно неловок, настолько, что мне стало его немного жаль.

– Мне недостает опыта в танцах, – признался он.

– И то только марши, наверное.

Он услышал нотку враждебности в моем голосе и вновь покраснел.

– Да, у нас есть военные марши. «Чертова песня». Но также Мендельсон, Гендель, Шуман.

В какой-то момент я поймала на себе взгляд Коко Шанель, ее глаза были широко раскрыты от любопытства и внушительной доли враждебности.

Помощник, имени которого я до сих пор не знала, напевал во время танца, нежные вибрации щекотали мое ухо. В течение вечера мне удавалось время от времени наблюдать за Чарли, Аней и фон Динклаге. Иногда я замечала, как Аня танцует с кем-то с напускной маской веселости, плотно сжатыми губами и улыбкой, никогда не отражавшейся в ее глазах.

Леди Мендл следила за тем, чтобы шампанское лилось рекой, а всем посетителям было с кем посмеяться. Это была ее вечеринка, и она подходила к ней с профессионализмом, уводя одних людей друг от друга, а других сводя вместе. Я чувствовала какую-то цель, стоящую за всем этим смехом, разговорами, как будто бы я попала в самый разгар какого-то спектакля. Комнату переполняли тайны, измены, соперничество и враждебность, но помимо этого всех объединяла непреодолимая потребность просто наслаждаться тем, что есть, ведь из-за опасности войны на горизонте эти люди, отчаянно любящие есть, пить и веселиться, чувствовали, что им есть что терять.

В полночь, колдовской час, к столику подошла Коко Шанель. Я неловко поднялась, чтобы поприветствовать ее, будто собиралась поклониться королеве или что-то в этом роде. Коко улыбнулась, обрадованная моим почтительным отношением. Она изучала меня, как студенты-искусствоведы, пытающиеся определить визуальный стиль через позу модели, вычленить эмоцию согнутого локтя, значимость одной слегка опущенной брови.

– Такая молодая, – пробормотала она себе под нос. Коко в тот год исполнилось пятьдесят пять лет, она все еще отличалась красотой, но той, которую начинают описывать как «хорошо сохранившуюся». Пятьдесят пять лет для женщины, особенно для женщины, построившей свою славу и состояние на привлекательности, – опасный возраст. А фон Динклаге, пробывший на вечеринке всего час, уже заскучал.

– Интересное платье, – сказала Шанель, и по ее тону было понятно, что оно совсем не кажется ей таковым. – От Эльзы Скиапарелли? Оно тебе не идет. Не тот цвет. Тебе следует носить что-то цвета слоновой кости, не белое, да и сидит оно так себе. Жаль, что вечеринка леди Мендл оказалась такой скучной и дурацкой. Должно быть, дело в этих платьях от Скиапарелли. Даже мадам Бушар, которая выглядит так красиво в моих нарядах… Эти смехотворные платья с перьями и крестьянскими вышивками до добра не доведут.

Она закончила разговор, пожав плечами, и сказала помощнику:

– Барон готов ехать. Пойдемте.

Я почувствовала, как через весь зал на нас устремился взгляд Скиап. Она показала мне большой палец, и я поняла, что эта ночь стала для нее победной. Уходя, Коко прошла мимо Скиап, и они смотрели друг на друга как две голодные львицы, увидевшие добычу. Воздух между ними стал таким колючим, что они могли бы проткнуть себя им.

С уходом фон Динклаге в зале стало спокойнее. Аня и Чарли вновь танцевали рядом, прикрыв глаза.

Где-то около двух часов утра за мой столик присела леди Мендл.

– Зови меня Элси. – Она пронзила меня взглядом.

Элси была одной из немногих, кто был абсолютно трезв.

– Итак. Ты старшая сестра Чарли.

– Да, – кивнула я.

Потерев ладонью свое подтянутое, нестареющее лицо, она наклонилась чуть ближе.

– Знаешь, нам всем очень нравится Чарли. Прекрасный мальчик.

– Я люблю его как брата, – сказала я.

Элси засмеялась.

– Поговори с ним. Мне кажется, он в неприятной ситуации.

Я скопировала ее позу, опершись локтем на стол и уткнувшись лицом в ладони. Комната вокруг меня слегка кружилась.

– Он меня не слушает, – пожаловалась я. – Ох, разве я не пыталась предупредить его об опасностях, связанных с женщинами. Вы бы только видели его на балах дебютанток в Нью-Йорке. Груды разбитых сердец.

– В этот раз сердце разобьют ему.

– Мне нравится Аня, и она, мне кажется, тоже в него влюблена. – Муж, напомнил мне внутренний голос. У нее есть муж.

– Мне тоже нравится Аня. Я никогда не утверждала обратное. Что ж. – Элси вновь выпрямилась. Наш минутный тет-а-тет закончился. – Никогда не жалуйся, никогда не объясняйся, – сказала она, вставая с места. – Ты здесь надолго? Да? Надеюсь, мы увидимся снова. Может, поговорим о Нью-Йорке.

– Возможно, но я уже давно там не была, – сказала я.

– Подумать только, раньше эмиграция приравнивалась к бунтарству. Времена изменились.

Она нежно пожала мне руку и смешалась с толпой, ее красное парчовое платье растворилось в буйстве красок.

– Ты понравилась Элси, – сказал Чарли позже, около трех часов ночи, набрасывая мне на плечи шаль. – Нас пригласят на бал Дерста.

Его галстук-бабочка развязался, пиджак был помят, а в глазах сквозила потерянность маленького мальчика – выражение, которое я начала ассоциировать с отсутствием Ани. Она ушла раньше, одна, как будто разное время ухода могло стереть открытую интимность их танца, за которым наблюдало так много людей.

– Бал Дерста. Очередная вечеринка, – протянула я.

– Нет, это не так. Это будет самый большой бал сезона, на котором соберутся лучшие люди. И самые богатые. Когда-нибудь такие знакомства точно пригодятся.

Чарли был амбициозен. Закончив учебу, он планировал открыть клинику, а это стоит денег. Много денег. Без хотя бы парочки богатых покровителей он мог на это не рассчитывать.

– Ну даже если и так. Меня здесь уже не будет, так ведь?

– Ты всегда можешь вернуться, ты же знаешь. На день-два. Я уверен, Джеральд и администрация школы не будут возражать.

– Скорее всего, нет.

Когда мы с Чарли покинули «Ритц», вечеринка все еще продолжалась, хотя и декорации, и гости уже выглядели потрепанными. Пары устало прижимались друг к другу на танцполе, едва двигаясь. Женщина отрубилась в углу, вытянув ноги, так что людям приходилось перешагивать через нее. Пьяные мужчины спорили, размахивая друг перед другом сигаретами.

Джанго стоял, прислонившись к дверному проему на выходе из отеля, держа сигарету в зубах. Он разговаривал с каким-то мужчиной, и я услышала медленное нарастание несогласия в его тоне и убедилась в этом, увидев изгиб его густых черных бровей.

– Спокойной ночи, – крикнула я ему.

Он махнул рукой, даже не взглянув на меня.

– Ты заметила, что, когда фон Динклаге уехал, все начали рассуждать о вероятности войны? Сейчас в городе слишком много немцев. Все задаются вопросом почему. – Чарли пнул носовой платок, который кто-то уронил на улице, и швейцар «Ритца» сурово взглянул на него, а затем подошел и осторожно поднял платок большим и указательным пальцами.

– Рузвельт говорит, что мы не будем вмешиваться, даже если начнется война, – сказала я.

Чарли вздохнул так, как он делал в детстве, прежде чем начать дразнить меня.

– Рузвельт – первопроходец Америки. Многие с ним не согласны и уверяют, что, если в Европе начнется война, мы тоже вступим.

– И ты тоже, Чарли?

– Если до этого дойдет.

– А что Аня думает по этому поводу? Что говорит ее муж?

Чарли внезапно притих. Его руки дрожали, когда он закуривал сигарету.

– Прости, – выдохнула я.

– Ничего страшного. Ты думаешь, мне весело от мысли, что я влюблен в чужую жену, и от попыток найти во всем этом какой-то смысл? Я пытался забыть ее, но она… – Он сделал паузу и затянулся. – Она – та самая. Ничего не могу с этим поделать, Лили. Представь, что тебе нужно было бы как-то справиться с чувствами к Аллену. Любовь берет верх над тобой, не так ли?

– Да, – согласилась я. – Это настолько охватывает тебя, что ничто другое уже не имеет значения.

Подъехало такси, и Чарли открыл мне дверцу. Мы слишком устали, чтобы идти дальше пешком.

– Итак, расскажи мне о нем. О бароне, – сказала я, прижимаясь к Чарли, чтобы согреться.

– Друг семьи. Больше даже деловой партнер. И да, они являются или, по крайней мере, были любовниками. Из того немногого, что Аня рассказывала, я подозреваю, что муж это даже одобряет. У барона хорошие связи, и он занимает высокое положение в правительстве Германии, что может оказаться полезным, если начнется война. Не делай такое лицо, Лили. Здесь это не такая уж и редкость.

За окном такси Сена сияла в предрассветных лучах, как потускневшая оловянная посуда.

Чарли мрачно взглянул на реку. Ночь сменялась рассветом, и Париж из серости окрашивался лавандовыми оттенками раннего утра.

– Она тоже меня любит. В этом я уверен, – добавил он.

– Тогда почему Аня просто не разведется с мужем и не сбежит с тобой? Это не лучший выбор, но хоть что-то.

– Дело в ребенке. У Ани есть маленькая дочь. И ее муж не отдаст нам ребенка.

Я опустилась на мягкую обивку, шокированная этим открытием.

– Ох, Чарли, – вздохнула я. – Ты в такой беде.

4

Когда я проснулась на следующий день – на самом деле день был тот же, – птицы, сидевшие на каштанах, уже закончили свой утренний ритуал пения, а соседские домохозяйки звали детей на обед. Едва открыв глаза, я сразу погрузилась в тревогу и чувство вины, что заставило комнату закружиться еще сильнее, чем при похмелье. Я пропустила первый урок, Джеральд непременно разозлится.

Медленно, ощущая сердцебиение, бьющее по вискам, словно молоток, я села на кровати и вспомнила, где нахожусь. Париж. Никаких уроков. Никакого Джеральда. Свобода охватила меня. Мне не придется бояться ненавидящего взгляда Джеральда или перешептываний школьниц, превративших историю Аллена и Лили в трагедию, которую рассказывали друг другу поздно ночью, в темноте.

Под дверью лежала записка.

Увидимся, – писал Чарли. – Заеду за тобой в шесть. Мне нужно посетить лекции в Сальпетриере. Оставшийся день проведем вместе.

Целый день, в котором не нужно ни перед кем отчитываться, в котором нет ни работы по дому, ни уроков, ни скучных посиделок с преподавателями школы. Этот день был чистым холстом, который я могла раскрасить сама. Однако за удовольствием тут же тянулось чувство вины, словно бродячая собака, которая не хотела уходить.

Я была одна.

Я надела свое старое платье и покинула отель, чувствуя на себе подозрительные взгляды разодетых парижанок, которые с первого взгляда могли распознать вышедший из моды наряд. В кафе я выпила чашечку кофе и съела булочку с маслом. Прогулялась вдоль книжных киосков, притаившихся под платанами, после чего заглянула в другое кафе на берегу реки за еще одной чашечкой кофе, с самого начала зная, куда я на самом деле направляюсь, но желая отложить и просмаковать это, как предвкушают рождественские подарки и объятия в темных комнатах.

Сена искрилась серебром в ярком послеполуденном свете. В саду Тюильри было полно нянечек, толкающих детские коляски, молодых влюбленных, прогуливавшихся в обнимку. Клумбы под кронами деревьев были усеяны розами такого же цвета, как на одном из платьев в салоне Эльзы Скиапарелли. Шокирующий розовый. Но сейчас мне хотелось увидеть не розовый, а голубой: «Мону Лизу» Леонардо, с разноцветным небом и рекой на заднем плане.

В то лето в Париже эта картина больше всего поразила мое воображение своими золотыми, красными и синими оттенками, где синева была выполнена из драгоценного азурита и ляписа с гор Афганистана. На скамейке перед ней я влюбилась в Аллена, который обожал эту картину за ее таинственную геометрию.

– Здесь нет прямых линий, – с восторгом отмечал он. – Никаких намеков на начало или конец или на движение. Никакой борьбы.

Я вошла в переполненный Лувр в крыле Денон, поднялась по парадной лестнице, вновь влюбившись в мозаичные полы, величественные сводчатые потолки, толпу людей.

Улыбка Моны Лизы отражала концепцию картины Леонардо: счастье. Лиза была женой Франческо дель Джокондо, и само это имя означало улыбающаяся, счастливая, беззаботная – все то, что было полной противоположностью несчастливой, печальной, отчаявшейся. Когда ты впервые влюбляешься, Мона Лиза улыбается, соглашаясь с вашей радостью. Когда ты остаешься без возлюбленного, ее улыбка становится напоминанием о вашей потере.

Многие наблюдающие за «Моной Лизой» не понимают, что цвета, эти приглушенные коричневые, красновато-коричневые, золотые и голубые оттенки, были изменены временем. Лак добавил слой желтого всей картине. Первоначально небо и озеро за спиной Лизы были невероятного голубого цвета, а рукава – ярко-красными. Увидеть Мону Лизу означало увидеть сразу две картины: ту, что существовала раньше, и ту, что есть сейчас. Она стала символом того, что украдено временем.

Я села на полированную деревянную скамью, погружаясь в эти меняющиеся синие тона, красный цвет дороги позади Лизы, темноту ее одежды, которая в те времена, когда да Винчи писал картину, считалась очень стильной. Даже вечная Мона Лиза хотела быть модной.

Это всего лишь картина, сказал бы Джеральд. Но спокойствие синего и приглушенный оттенок красного навеяли воспоминания. Я тихонько заплакала, слезы текли по моим щекам. Я плакала так, как не плакала со времени похорон. Люди проходили мимо меня на цыпочках, и я вспоминала, что мой отец сказал мне однажды после целого дня катания на коньках в центральном парке, за год до того, как в город вторгся испанский грипп: когда пальцы ног отморожены, они немеют, но когда кровь вновь начинает течь по ним, что сигнализирует о возвращении жизни, появляется боль и ужасное жжение.

Я сидела перед любимой картиной Аллена, и меня пронзало жаром от горечи потери.

Чарли с Аней пригласили меня на ужин в кафе «Доум», где мы могли недорого поесть и сидеть столько, сколько захотим. У Ани под глазами пролегли фиолетовые круги, она утратила прежнюю непринужденную жизнерадостность. На ней был костюм от Шанель с приталенным жакетом и эполетами в стиле милитари и браслет из пяти нитей идеально подобранного жемчуга. Чарли скрестил руки на груди. Казалось, они были в разгаре ссоры, поэтому я какое-то время мысленно говорила за троих, задавая вопросы и отвечая на них сама. Как прошел день? Отлично. А твой? Удалось ли выспаться? Не особо.

Может, сплетни?

– Любопытно встретить Коко Шанель, – начала я.

Это пробудило к жизни хотя бы Аню.

– Любопытно, – повторила она. – Такое незначительное слово для нее. Ты же знаешь, что она родилась в бедности. В большой бедности. Где-то на юге. Ее мать умерла; отец бросил ее, сестер и братьев. Она научилась шить в приюте, хотя и рассказывает людям, что ее воспитывали тети. Детство, – вздохнула Аня. – Сколько историй мы придумываем сами для себя.

– Нас с Чарли воспитывала тетя, – сказала я, вспоминая, как потеря родителей еще сильнее привязала нас с братом друг к другу. – У Шанель есть близкие?

– Где-то есть сестра, – сказала Аня. – Кто-то рассказывал, что у Коко, возможно, есть и ребенок, которого она представляет своим племянником, но я так не думаю. В ней мало материнской любви.

Ее голос стал тихим, что, как я потом поняла, было признаком того, что она думала о собственной дочери.

– Какие истории придумывала ты? – спросил Чарли, положив руки на стол, надежные сильные руки. Но, возможно, Аня еще не знала, что он вот так рассматривает свои руки, когда ему плохо.

– О прекрасном принце, который приедет за мной. У него светлые волосы и голубые глаза. Дай-ка посмотрю. Он выглядел прямо как ты!

– И вот я здесь. – Не в силах сопротивляться ей, не в силах продолжать эту ссору, в чем бы она ни заключалась, он взял ее руку, ту, на которой не было обручального кольца, и поцеловал ее.

– Коко знала, как использовать свою внешность, – выдохнула Аня. – Она знает, как доставлять удовольствие мужчинам. Я доставляю тебе удовольствие, Чарли?

– Ты ведь уже знаешь ответ.

Аккордеонист занял свое место в углу и заиграл печальный мюзетт парижских улиц. Там, за нашим маленьким столиком в кафе «Доум», я потянулась за багетом, а официанты в черных костюмах и белых фартуках суетились вокруг, Аня начала плакать, две крупные хрустальные слезинки скатились по ее щекам.

– О боже, – простонал Чарли. – Я не могу это выносить.

Он встал – стул заскрипел по полу, как коробка передач в плохо оборудованной машине, – и тихонько направился в сторону бара. Я села рядом с Аней и накрыла ее руку своей. Ее плечи затряслись, и она спрятала лицо в кружевной накидке. Мы сидели так довольно долго, пока накидка не упала на стол. Аня поморщилась и выпрямилась, одергивая изумрудное болеро, надетое поверх платья.

– Хочешь поговорить? – предложила я.

– Все так ужасно, – сказала она своим глубоким, красивым голосом. – Все так ужасно и так трудно. Чарли этого не понимает.

Она не стала объяснять, что именно не понял бы Чарли, но, учитывая, что у нее был муж, ребенок и любовник и она, похоже, была также влюблена в моего брата, я подумала, что ситуация вполне объяснима.

Долгий летний день подошел к концу, и вечер украл все краски. Мы с Аней сидели в серости сумерек, перемежаемых мерцанием свечей, тлеющих кончиков сигарет и фар проезжающих машин. Мы сидели снаружи, и я слышала, как Чарли спорит с кем-то в баре. Он не вернулся к нам, и когда в десять за Аней приехала машина, она наскоро обняла меня и отправилась к водителю, который уже открыл для нее дверь. Ее плечи обреченно поникли. Кто-то ждал ее на заднем сиденье: мужчина сидел, отвернувшись от кафе. Фон Динклаге.

– Аня! – крикнул Чарли, выбегая на улицу, когда машина уже отъехала.

– Ты опоздал, – сообщила я. – Присядь со мной. Выпей чего-нибудь. Чарли, что ты вообще о ней знаешь?

– Она из Варшавы. Вышла замуж совсем юной, по договоренности. Думаю, это помогло оплатить какие-то долги ее отца. Ее муж – торговец антиквариатом. Мебелью. Другими вещами.

– Антиквариат? – Она носила драгоценности, о которых герцогини могли только мечтать, и, казалось, одевалась исключительно от-кутюр. Ее мужу пришлось бы продать много стульев времен Людовика XVI, чтобы оплатить все это. Мне стало интересно, не придумала ли Аня, как и Коко, собственную историю.

Чарли отвернулся и провел своим длинным крепким пальцем по декоративной лепнине на черном железном стуле кафе.

– Кем мы были вчера, не имеет значения.

В нем говорил врач. Прошлое можно было отрезать, как поврежденную ткань, как сломанную конечность.

Следующий день мы с Чарли провели вместе, от завтрака до отхода ко сну, и по его полной самоотдаче я поняла глубину его ссоры с Аней. Они держались друг от друга подальше.

– Просто позвони ей, – посоветовала я. Мы поднялись на Эйфелеву башню, побывали в Версале. – Слишком много садов, слишком много роз. Я устала быть туристом, да и ты на самом деле витаешь где-то вдали от меня.

– Прости, – вздохнул он. – Но я не могу просто так позвонить ей.

Нет, конечно, нет. Неизвестно еще, кто может ответить на этот звонок.

Мы сидели в тени платанов на площади Дофина, наблюдая, как старики играют в боулз. Чарли, устроившийся рядом со мной на скамейке, наклонился вперед, чтобы я не могла видеть его лица.

– Я хочу, чтобы она ушла от мужа. Поехала со мной в Бостон. Возможно, она неидеальный выбор для врача. Жениться на разведенной женщине…

– Если она вообще сможет получить развод…

– Разведенная женщина не была бы первой в моем списке, но я люблю ее, Лили. И ничего не имею против ее дочери. Я виделся с ней однажды. Ей около семи, выглядит точь-в-точь как Аня, милейший ребенок.

Чарли, мальчик, который учился на отлично и преуспевал в спорте; который встречался с девушками, чьи отцы владели банками, а матери устраивали благотворительные балы, которые занимали видное место на страницах светской хроники; Чарли, который планировал открыть частную клинику, рискнул бы всем этим ради Ани.

– Она чудесная, – согласилась я, – но…

– Стой, – прервал он. – Никаких нотаций.

Мы сидели в тишине и наблюдали, как пожилые мужчины играют в боулз с таким ожесточением и соперничеством, которые заставили меня задуматься, на какие поступки они были готовы в прежние годы ради своих любимых.

– Я очень сожалею о случившемся с Алленом, – сказал Чарли. – Не могу представить, как трудно тебе пришлось. Хотя, может, теперь и смогу, после всей ситуации с Аней. Если я потеряю ее…

– Понимаю. Тоска по Аллену – единственное, что у меня осталось.

– Тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе, кто будет здесь, рядом.

– Думаешь? Знаешь, я ведь никогда по-настоящему не оставалась одна дольше чем на месяц или два. Мой шурин не проявлял ко мне особой снисходительности после смерти Аллена, но, по крайней мере, он убедился, что у меня есть крыша над головой. Теперь я понятия не имею, на что я способна.

Он не выглядел уверенным.

– Разве сейчас не лучшее время проверить? Скоро может начаться война.

– Если и так…

Война – это что-то, что случается с другими людьми, так ведь? В течение двух лет я чувствовала неприкосновенность, непроходимое ощущение, что самое худшее уже случилось. Во всяком случае, в Париже это ощущалось сильнее всего. Ничто не способно было затронуть меня. Ничто, кроме печали моего брата.

5

Коко и Скиап

В пятом акте тучи сгустились. Бури, убийства, слезы и, наконец, победа.

Коко сидела в своей личной ложе в опере, стараясь не обращать внимания на пустое сиденье рядом. Снова одна. Но ненадолго, пообещала она себе.

«Гамлет» был любимой французской оперой фон Динклаге – по крайней мере, он так сказал. Другие – «Беатриче и Бенедикт», «Кармен», «Жизнь парижанки» – отличались некой фривольностью, которая годилась для танцевальных залов, но не для большой сцены. Опера должна была возвышать и вдохновлять душу, а не наполнять ее интимной эфемерной романтикой, которая улетучивается так же быстро, как пузырьки из открытой бутылки шампанского. Но вот «Гамлет»… Вагнер одобрил бы партитуру Амбруаза Томаса и либретто Барбье. Они позволили себе несколько вольностей: не было никакой финальной многолюдной сцены, где все, включая Гамлета, умирают. В этой версии, заканчивающейся на кладбище, Гамлет убивает фальшивого короля и слышит возгласы призрака своего отца: «Живи для народа! Бог сделал тебя королем!»

Это был прекрасный момент, по мнению Коко, блестящий момент, но каких же трудов стоило добраться в эту точку! Что ж, в следующий раз, когда она встретится с фон Динклаге, она сможет упомянуть об этой постановке, о прекрасном голосе Офелии – кто ее играл? Коко тайком надела очки и, посмотрев в программке, запомнила имя.

У нее болела спина, затекли ноги, и больше всего на свете хотелось оказаться в своей маленькой мрачной спальне в дорогом маленьком номере отеля «Ритц», чувствуя, как сон наконец подкрадывается к ней, овладевая нежнее, сладостнее, чем любой любовник. Этому могла помешать лишь бессонница, которая мучила ее с тех пор, как умер Ирибе. Независимо от того, насколько Коко уставала, ей никогда не хотелось спать.

Скоро, пообещала она себе. Скоро ее кровать, ее маленькие помощники, так она называла маленькие таблетки, или, может быть, даже шприц, помогут ей уснуть. И когда-нибудь после этого, через день, неделю, месяц, фон Динклаге приедет к ней. Власть мадам Бушар над ним не продлится долго, и она, Коко, могла подождать, потому что знала, что он придет. Он должен. Она так повелела!

Но сначала нужно выйти из театра. Это оказалось настоящим испытанием, потому что Скиапарелли, эта итальянка, тоже была там в этот вечер, сидела не в ложе, а в партере, так что вся публика будто бы расположилась вокруг нее. Такое умение выступать напоказ, такая потребность быть в центре внимания. Коко слышала, что эта женщина была в Нью-Йорке со своим мужем, фальшивым польским графом, который бросил ее, они появились вместе на сцене в дешевом представлении о чтении мыслей и гипнозе, и нью-йоркская полиция довольно спешно попросила их покинуть город, пригрозив выдвинуть обвинения в мошенничестве. Ха! По крайней мере, нью-йоркская полиция сумела распознать бездарную мошенницу.

Коко рассчитала наилучший момент, чтобы покинуть ложу и спуститься по левому крылу величественной мраморной лестницы. Слишком рано – и ее никто не увидит. Слишком поздно – и все уже уйдут или, того хуже, соберутся вокруг этой Скиапарелли.

Сосчитать до ста. Медленно подняться, позволить помощнице накинуть ей на плечи накидку. Медленно подойти к парадной лестнице, на минутку задержаться на самом верху в эффектной позе, а потом…

Они окружили ее. Фотографы, журналисты, поклонники, клиенты, неизвестные женщины, которые хотели стать клиентками и мечтали о частных показах, но не знали ничего лучше, чем носить тяжелые меха теплым вечером, мужчины, которым нужен был совет по поводу гардероба для своих любовниц, мужья, которые выбирали особенный подарок, чтобы компенсировать особенный «проступок», обнаруженный их женами.

Это была опера, а не мюзетт, так что они были вежливы, не толкали и не кричали, но все равно выражали свое обожание.

Она притворялась безразличной, усталой, даже немного скромной, отвечала «да», «нет», «да», «да», «нет». «Может быть».

Там был фон Динклаге, стоявший далеко за пределами круга ее поклонников и наблюдавший за происходящим, под руку с этой белокурой шлюшкой, мадам Бушар. В платье от Скиапарелли. Другом. Сколько она их купила?

На лице Коко застыла улыбка. Она помахала рукой. Фон Динклаге с большого расстояния отвесил ей легкий поклон, не отрывая взгляда от ее лица, пробегая глазами по фигуре. Ему нравилось то, что он видит, Шанель читала это по его глазам. Его вежливость и внимание на вечеринке у Элси не были вынужденными или наигранными. Ее улыбка стала искренней. Она почувствовала, как между ними пробежала дрожь общей страсти. Скоро.

Раздался взрыв громкого смеха. И вот позади фон Динклаге и мадам Бушар появилась она, Эльза Скиапарелли, вырядившаяся в нелепый белый крепдешин с серыми полосками и в развевающуюся накидку из гусиных перьев. «Тонущая утка» – так назвал бы ее Бендор, герцог Вестминстерский. Он ненавидел ее и ее большевистские наклонности.

Скиапарелли шла вместе с испанским художником Сальвадором Дали, одетым еще более вызывающе – в изумрудный атлас. Черные усы художника были слишком длинными и слишком уложенными.

Дали поклонился фон Динклаге, эффектно обернув плащ вокруг руки, и театрально поцеловал руку мадам Бушар. Втроем они начали серьезный разговор, вероятно, о голосе маленькой сопрано в душераздирающей версии Офелии. Но итальянка держалась слегка в стороне, глядя на Коко сверху вниз.

Ни одна из них не помахала и не кивнула. В этот момент в огромном фойе существовали только два человека Эльза Скиапарелли и Коко Шанель – и энергия, струящаяся между ними, готова была воспламенить все вокруг.

«Скучно, – подумала Скиап. – Неужели она никогда не носит ничего, кроме черного, неужели в ней нет ни капли чувства юмора или остринки?» Но это был хороший трюк – спуститься по парадной лестнице в одиночестве, даже ее помощница держалась позади. Торжественный выход. Скиап все это видела, внимательно наблюдая и делая все возможное, чтобы отвлечь мадам Бушар и ее немца как можно дольше, чтобы они не смотрели вверх, на эту лестницу из белого мрамора, на эту женщину в черном и жемчугах, на продуманный черно-белый костюм и лицемерную чопорность.

Это сработало. Шанель была уже на последней ступеньке, когда фон Динклаге наконец поднял глаза и заметил Аню. Его взгляд задержался на ней, и Скиап не могла прочитать выражение лица своей новой клиентки. Испугалась ли мадам Бушар конкуренции или почувствовала облегчение? Не каждая любовница мечтала, чтобы ее любовник всегда был рядом, и мадам Бушар, казалось, сильно увлеклась этим американским мальчиком. Муж, богатый, как Крез, хотя никто точно не знал, откуда он берет деньги, красивый покровитель, считающийся одним из самых влиятельных людей в правительстве Германии, и мадам угораздило влюбиться в мальчика, которому пришлось торговаться из-за стоимости платья.

Что ж, так устроен мир. L’amore domina senza regole. У любви нет правил. Или здравого смысла, если уж на то пошло. «Молодец, Аня, – подумала Скиап. – Прикоснись к железу на удачу, она тебе понадобится».

Картина маслом: Коко и фон Динклаге смотрят друг на друга, мадам Бушар смотрит вдаль, Скиап наблюдает за всем этим. Мгновение прошло. Коко отвела взгляд, поговорила с мужчиной, который только что похлопал ее по плечу, и теперь Дали тянул Скиап за руку; он хотел уйти прямо сейчас, чтобы спуститься к реке, в одно из матросских питейных заведений, где, как предполагалось, был человек, способный проглотить ножи длиной в два фута.

Люди, которые мгновение назад казались застывшими, как на фотографии, начали двигаться, разговаривать, направляясь к многочисленным арочным проходам оперного театра, на улицу Скриб, где их ждали такси и лимузины.

– Фрицы скоро двинутся в Чехословакию, помяни мое слово, – услышала Скиап слова мужчины позади нее, сказанные в разгар спора, который она, будучи слишком сосредоточенной на Коко, заметила только сейчас. – Любитель нацистов Генлейн завернет ее в подарочную упаковку на день рождения Гитлера.

– Даже если и так, – сказала его спутница. – Чехословакия так далека от Франции. Какая разница? – Она пожала плечами, так что ее меховая накидка слегка соскользнула с плеч.

«Какая разница? – Скиап почувствовала приступ паники. – Неужели я единственная, кто это видит? Кто что-то понимает? Нужно придумать путь к отступлению. Я должна знать, что смогу вывезти дочь из Франции, когда придет время. Нужны связи. Больше связей. Хороших связей. Аня может помочь с этим». Повинуясь импульсу, Скиап крепко обняла Аню, ее маленькая темноволосая голова едва доставала девушке до плеч.

Фон Динклаге, не улыбаясь, взял Аню за руку и увел ее. Он даже не взглянул на Скиап, и она знала почему. Два года назад он пришел в ее салон с одной из своих любовниц, и Скиап отказалась здороваться с ним, этим воплощением нацистской пропаганды. Учтивый и холодный, как московская зима, он был из тех людей, кто менял тему, как только поднимался еврейский вопрос, кто отказывался признавать наличие трудовых лагерей, которые Гитлер начал строить, едва взойдя на трон канцлера. Из-за вещей, которые он отстаивал, Скиап и отказалась приветствовать фон Динклаге, и это было большой ошибкой. Держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Конечно, Коко видела все, это пренебрежение в глазах фон Динклаге, и была удовлетворена, заметив, что Скиапарелли была так же смущена, как и она. Их взгляды встретились, вспыхнули, и обе отвели глаза.

– К шпагоглотателю! – весело сказала Скиап сердитому Дали, который был зол на то, что последние несколько минут ему уделялось так мало внимания. – Пойдем быстрее, потому что как только моя дочь будет здесь, я не хочу, чтобы она знала, что я хожу смотреть на такие ужасы.

Скиап и Коко развернулись спиной друг к другу и ушли через разные выходы.

Следующие несколько дней мы с Чарли и Аней практически все время проводили вместе. Было в нашей веселости что-то вынужденное, и маленькая морщинка на лбу Чарли стала постоянным атрибутом. Мы с Алленом были счастливы вместе, в отличие от Чарли и Ани, которые метались между ссорами и отчаянием. Однако нам с Алленом не требовалось прятаться, лгать и притворяться.

Однажды днем, когда Чарли нужно было отправиться на очередную операцию, я повела Аню в Лувр, и мы сидели в задумчивом молчании перед «Моной Лизой», Аня изучала ее лицо, по-детски сложив руки на коленях, ее красный лак на ногтях перекликался с красными цветами дороги в пейзаже, ее голубое платье вторило синеве реки.

– У тебя такие же медно-карие глаза, как у нее, – сказала я ей.

– Скажи это Чарли. Он хотя бы посмеется. Боюсь, сейчас он делает это слишком редко. – Она встала, и ее каблуки застучали по паркетному полу. В ее сторону развернулись сразу несколько голов; охранник у двери небрежно пожал руку у запястья – тот самый парижский жест, являющийся эквивалентом посвистыванию. Она ничего не замечала, погруженная в собственные мысли.

Мы вышли на улицу, между зеленью садов Тюильри и оловянной Сеной.

– Я должна вернуться в Англию через пару дней, – сказала я.

Аня застыла, в ее глазах пробежала паника. Она взяла мои руки и прижала их к своей шее. Мы были похожи на двух персонажей сцены готовящегося убийства, настолько драматичным было выражение ее лица.

– Не уезжай, – попросила она. – Пожалуйста, Лили. Чарли намного счастливее, когда ты здесь. – Она опомнилась и отпустила мои руки, улыбнувшись одним уголком рта. – Да и что там делать в этой Англии? Париж же лучше, правда?

Я подумала о своей комнате над гаражом, обо всех местах, где я встречала напоминания об Аллене: каждый поворот, лестничная клетка школы, сад, лесные тропинки. Я подумала о том, как Джеральд смотрел на меня, о своей студии, где два года не могла начать рисовать, о чистилище, на которое было похоже мое существование там. Орфей и Эвридика. Живи в подземном мире со своим возлюбленным или оставь его позади и возвращайся к свету.

– У меня скоро закончатся деньги. – По исполнении двадцати одного года мне перестали платить пособие, и я жила на ту небольшую сумму денег, которую мы с Алленом скопили для покупки дома.

– Что-нибудь придумается. Я чувствую. Пожалуйста, пожалуйста. – Аня снова взяла меня за руки, на этот раз с радостью, потрясла их и потянула в направлении офиса «Американ Экспресс» рядом с отелем «Де Вилле».

Задерживаюсь в Париже, – написала я в телеграмме Джеральду. – Надеюсь, у тебя все хорошо.

Джеральд ответил на следующий день. Хорошо. Отнесу твои вещи на склад. Ни единого дружеского слова, ни намека на то, что моя работа все еще будет ждать меня, когда я вернусь.

В моем воображении это стало с грохотом захлопнувшейся перед моим лицом дверью, и вот я уже стояла в офисе «Американ Экспресс», трясясь от сомнений и уже скучая по воспоминаниям, которые хранились там, в школе. Сколькими еще способами ты можешь потерять любимого человека? Казалось, каждый день предлагал что-то новенькое.

– Ты выглядишь бледной, – сказал Чарли на следующее утро.

– Я в порядке. Знаешь, решила чуть задержаться в Париже. До той большой вечеринки, о которой ты мне рассказывал.

– Бала, – поправил Чарли. – Это самый крупный светский бал сезона. Спасибо, Лили.

– Никогда бы не подумала, что ты так увлечешься костюмированными вечеринками. Понимаю, что там будет много потенциальных покровителей, но ведь дело не только в этом?

Мы пили кофе и ели бутерброды в одной из безымянных кафешек на углу, которые раскиданы по всему Парижу; заведение находилось напротив чайной «Кадор Андре». Витрины были заполнены розовой, зеленой, голубой и желтой выпечкой, живописно имитирующей витражи в виде роз.

– Аня обещала принять решение к тому времени. По крайней мере, ее муж обещал сообщить, сможет ли она получить развод или нет.

– Ты хочешь сказать, что она действительно рассматривает этот вариант? Уйти от мужа и…

– Да. Она всерьез думает об этом.

– А ребенок?

– Она никуда не поедет со мной, если не сможет взять с собой дочь. Боже, Лили, что я могу ей предложить? Я все еще студент медицинского факультета, без денег, без ничего.

– У тебя есть все, о чем может мечтать влюбленная женщина, – сказала я. – Этого достаточно.

– Я так сильно ее люблю. Боже, я даже не могу позволить заплатить за ее одежду.

– Не думаю, что это решающий фактор, Чарли. Кроме того, она будет хорошо выглядеть в чем угодно, даже в бумажном пакете.

Красавица Аня носила одежду от кутюр с утра до вечера и, вероятно, даже в постели. Одежда может стать своего рода броней, талисманом на удачу. Я ношу Шанель, говорит женщина. Кто может обидеть меня в костюме от Шанель? Я ношу Скиапарелли. Кто посмеет оскорбить меня? Если бы все было так просто. Но, может, даже иллюзорное чувство спокойствия не будет лишним, когда на самом деле никто не в безопасности.

– Куда сегодня отправимся? Где Аня? – спросила я Чарли.

Было около одиннадцати. Деревья отбрасывали на тротуар короткие рваные тени, вокруг пестрели летние краски: девушки в ярких платьях, ящики с цветами на окнах, голубое небо, переходящее в серебристый цвет, прямо над головой.

– Мы встретимся с Аней в салоне Коко Шанель.

– Я думала, она решила предпочесть Скиапарелли?

– Я тоже. Видимо, нужно угождать обеим сторонам. Тут все сложнее, чем в политике. – Чарли засунул руки в карманы и сгорбился. В тот день дул горячий ветер, поднимая пыль и пепел с дороги и бросая волосы мне в глаза, когда мы пересекали оживленную улицу Сент-Оноре. Нужно подстричься, подумала я, устав заправлять волосы за уши, как делала это раньше.

Салон Шанель находился на улице Камбон, сразу на углу Вандомской площади. Они были в двух шагах друг от друга, Коко и Скиап. Вандомская площадь считалась самым изысканным торговым районом Парижа, поэтому, конечно, бутикам следовало открываться именно там, чтобы быть в центре внимания, но двух законодательниц мод, скорее всего, раздражала вероятность постоянно сталкиваться друг с другом.

С улицы в знаменитый магазин Шанель вела зеркальная лестница. Умно, подумала я. Ни одна женщина не посмотрит в зеркало и не подумает: «Как же хорошо я выгляжу! Мне вообще не нужна никакая новая одежда!» Нет. Она посмотрит, нахмурится, одернет жакет, подтянет юбку, поправит шляпку и подумает: «Пришло время для нового образа, нового гардероба». Они проделывали весь путь по этой длинной лестнице в магазин Коко Шанель в ожидании того, чтобы заглушить недовольство своей внешностью новым платьем, новой кофточкой, новыми украшениями.

В салоне Коко не было той дружелюбной атмосферы, характерной для магазина Скиап; продавцы, все одетые в черное-белое, стояли по стойке смирно, сложив руки на талии, как школьницы, готовые рассказать домашнее задание. Комнаты пугали своим великолепием: сверкающие зеркала, позолоченная мебель, толстые ковры. В тот день было многолюдно. Светские дамы выбирали летнюю одежду, смелые наряды для яхтинга и купальники из знаменитого трикотажа, который сделал Шанель такой популярной.

Мы с Чарли сидели на бежевых диванах в ожидании, пока Аня закончит примерку, и в это время я наблюдала, как модели расхаживают по комнате, надевая и снимая легкие пальто и свитера, теребя нити искусственного жемчуга. Элегантная одежда, почти вся в черном, белом и бежевом цветах. Я вспомнила, как Аня рассказывала мне, что Шанель выросла в приюте, которым управляли монахини, носившие черно-белые одеяния.

Мы проносим наше детство через всю свою жизнь, независимо, как сильно мы выросли и сколько нам лет. Внутри меня сидела маленькая девочка, которая всегда будет помнить красные шарфы фигуристов в Центральном парке в тот последний день, который я провела с отцом, перед тем как испанский грипп забрал его и мать. Обеспеченное католическое детство Эльзы Скиапарелли отражалось в ее коллекциях, эти безумные цвета были такими же яркими, как полосатая оранжево-синяя униформа швейцарских гвардейцев Ватикана, а ультраженские формы бюстов и корсетов она подглядела в сундуке на чердаке. Детство Шанель также прослеживалось в ее работах: трикотаж, который она сделала модным, был тканью рабочих, приглушенные цвета отражали аскетичную жизнь в детском доме.

Чарли стало не по себе, он сидел на бежевом диване среди всей этой женской суеты, ерзая и поглядывая на часы.

– Сколько примерок нужно для одного платья? – пробормотал он. – Что за пустая трата времени.

– Ты даже не представляешь, – сказала Аня, подкрадываясь к нему сзади и закрывая ему руками глаза. – И почему сразу трата времени? Вспомни, как красиво Аня выглядит в своих нарядах.

– Аня прекрасно выглядела бы и в мешке из-под муки. – Чарли убрал ее руки и посмотрел на нее снизу вверх.

«Только не целуйтесь, – подумала я. – Не здесь, не на виду у всех этих людей».

– Ты никогда не видел ее в мешке из-под муки или хоть в чем-то менее эффектном, чем кутюр. В этом часть ее очарования. – Аня рассмеялась.

– Мадам! – Портниха окликнула Аню, как будто та была провинившейся школьницей. – Подойдите сюда! Я еще не закончила! – Аня вскинула руки в притворном ужасе и вновь исчезла.

В другом конце зала открылась дверь, и на пороге появилась Коко Шанель в бежевой кофте. Она оглядела комнату, оценивая посетителей.

– Ах. Девушка с вечеринки Элси, – сказала она, увидев меня с Чарли. – И ее симпатичный братец.

Чарли залился ярким румянцем.

Коко улыбнулась, задержавшись в позе, которую фотографировали снова и снова: одна нога немного впереди, бедра наклонены вперед, одна рука в кармане, другая – на бедрах, открывая пространство между руками и телом, как это делают власть имущие люди на портретах времен Ренессанса.

Маленькая голова с короткими черными волосами, острый нос с постоянно раздувающимися ноздрями, как будто приступ гнева уже приблизился и охватил ее. О том, что Коко славилась своим свирепым нравом, я уже знала из сплетен Ани, но у нее было такое худощавое и хрупкое тело, как у статуэтки из слоновой кости с извилистыми изгибами.

Аня была красива, Скиап была энергична и уверена в себе. Коко же являлась воплощением стиля.

Она одарила нас своей яркой металлической улыбкой, голова слегка повернута вбок, лицо на грани застенчивости и кокетства. Возможно, она и начинала как полуобнаженная певичка в дешевом ревю на юге – по словам Ани, – но она приобрела грацию и статус, усвоила тяжелые уроки, которые превратили крестьянскую девчонку в одну из богатейших женщин мира, обладающую соответствующей красотой и навыками общения.

– Тебе нужен новый гардероб, – заметила она, пристально взглянув на меня.

– Да, но мой акционный портфель пока что невелик, и мне бы не хотелось продавать семейные драгоценности, – ответила я. – Я всего лишь школьная учительница, мадемуазель.

Моя дерзость застала ее врасплох. Люди не позволяли себе так разговаривать с Коко Шанель.

Она рассмеялась, затем подняла руку, и я увидела, что в ее руке маленькие ножницы, а не сигарета.

– Позволишь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, ухватилась за выцветший шелковый розовый корсаж, который был пришит к моему старому кардигану, ловко срезала его и разгладила ткань на ключице.

– Так-то лучше, – сказала она. – Не нужно никакой мишуры. Свитер и так отличного цвета, если его можно разглядеть.

Я взглянула на себя в зеркало. Без старого куска корсажа и правда было лучше. Проще, чище, моднее.

– Аня выйдет через минуту, – сказала Коко Чарли. – Мы почти закончили. Какая милая женщина. Как бы хотелось, чтобы на всех моих клиентах одежда смотрелась так же хорошо, как на ней. Жаль только, что она выбрала это платье от Скиапарелли. Оно ей не подходит, совсем. А ты… – Она повернулась ко мне. – Заходи как-нибудь. Посмотрим, что можно придумать. – Она снова улыбнулась и исчезла за дверью. После ее ухода продавцы вздохнули с облегчением.

– Не могу позволить себе самолюбование, – сказала я Чарли.

– Хорошо одеваться – не самолюбование, даже если примерки и занимают уйму времени. – Аня вновь вышла из примерочной, со свежей помадой на губах и светлыми волосами, зачесанными назад. Чарли вскочил на ноги, когда увидел ее. Мне бы хотелось, чтобы он мог хоть чуть-чуть скрыть свои эмоции, заставить ее хоть немного сомневаться, но потом я увидела искорку в ее глазах и поняла, что она чувствует по отношению к нему то же самое.

– Тебе оказали большую честь, – сказала мне Аня. – Мадемуазель Шанель обычно не выходит поговорить с посетительницами. Думаю, ты вызвала у нее интерес. Она любит американцев.

– Ты одержала победу, – пошутил Чарли.

Остаток дня мы провели вместе, гуляя, утоляя голод и осматривая достопримечательности. На бульваре Сен-Жермен мы миновали длинную очередь у аптеки, состоящую в основном из мужчин и нескольких женщин, избегающих зрительного контакта с проходящими мимо.

– Поговаривают, что Франция собирается запретить контрацепцию, – сказала Аня. – Они хотят, чтобы у всех нас было больше детей. Очень много детей.

– Главы стран жаждут больше детей, когда знают, что приближается война, – хмыкнул Чарли. – Конечно, все потенциальные отцы будут в окопах, так что в этом нет логики.

– Войны не будет, – возразила Аня. – Франции она не нужна. Так все говорят. Именно поэтому они позволили Гитлеру взять Чехословакию.

– Но она нужна Гитлеру. Презервативы будут не единственной вещью, которая скоро исчезнет. На твоем месте я бы купил хорошую теплую шубу. Грядут холода. – Чарли поглубже засунул руки в карманы.

– Чарли, ты меня пугаешь, – сказала Аня.

– Я этого и добиваюсь. Я хочу, чтобы ты уехала со мной, когда я покину Париж.

– Вы должны увидеть мост Александра III, – уверяла Аня. – Мы должны поехать в Сен-Рош, где похоронен Корнель. На кукольные представления в парке Монсо, в катакомбы в Монпарнасе…

И мы поехали. Чарли притворялся, что у него одышка, а лицо Ани сияло от радости, пока мы мчались по достопримечательностям Парижа, как будто у нас был только этот день, один-единственный, чтобы насладиться ими. Годы спустя я поняла, что мне следовало быть более внимательной.

К вечеру мы совсем выбились из сил и оказались в поэтическом кафе на Монмартре, где развалились на хрупких старинных стульях, пили пиво и ели сэндвичи с сыром. Поэзия в тот вечер была с большой долей гнева. Мой школьный французский не позволил понять все, но то, что я поняла, имело острый привкус опасности в сочетании с кислой горечью. Это заставило меня вспомнить слова тети, сказанные однажды вечером об очереди за хлебом и трущобах, которые выросли как грибы после краха рынка, это были слова о том, что люди обросли слоем дополнительной ткани поверх своих эмоций. После того как мы с Чарли окончили среднюю школу в Нью-Йорке, она и мой дядя, ныне вышедший на пенсию, покинули город и переехали в Лос-Анджелес в поисках большего количества солнца и более легкой жизни.

Двое шумных людей за соседним столиком начали спорить и кричать. Они ругались о политике, один мужчина поддерживал мнение Чемберлена о том, что Гитлер остановится в Австрии, а другой кричал: «Никогда!»

– Скукота, – протянула Аня, выдавив улыбку. – Давайте пойдем в казино и посмотрим новую программу Мориса Шевалье.

– Я не могу себе это позволить, – пробормотал Чарли.

– Зато я могу. Ну пожалуйста, Чарли. Порадуй меня.

И так мы оказались в казино, окруженные мужчинами в смокингах, женщинами в боа из перьев и официантами, которые старались усадить нас как можно дальше от центра зала, пока Аня не вложила им в руки пачку банкнот.

В программе «Парижские любовницы», как обычно, было много обнаженных девушек и несколько экзотичных танцевальных коллективов – в тот год это были «Шестнадцать рыжих и белокурых девчонок», но звездой представления был Морис Шевалье. Он спел все свои самые большие хиты, приподнимая шляпу, постукивая тростью и подмигивая во время исполнения Valentint и Prosper. Но когда он запел «Лили Марлен», публика вскочила со своих мест, завывая от удовольствия и хлопая в ладоши.

Он пел с сильным немецким акцентом, передразнивая голос Адольфа Гитлера, что делало песню о любви комичной и нелепой.

Аня смеялась так сильно, что подавилась шампанским, и Чарли пришлось бить ее по спине.

Однако смеялись не все. Коко Шанель сидела через шесть столиков от нас, и выражение ее лица соединяло в себе враждебность и тоску. Только человек с такими огромными черными глазами и густыми бровями мог сделать такое лицо. Она сидела вместе с фон Динклаге. О боже. Аня видела, что он там?

– Пора уходить, – сказала я, и Чарли с Аней мгновенно все поняли. Аня оставила на столе еще двадцать франков, и мы выскользнули через боковой выход, смеясь, как прогульщики в школе.

К тому времени в Париже стало тихо и темно, все было закрыто, и мы без сил опустились на скамейку на берегу Сены.

– Возможно, на сегодня хватит, – согласилась Аня. – Но мы не должны терять время, понимаете? Можно купить все, но только не время.

– Верно, – согласился Чарли, поднимая глаза. Черные тучи проносились над головой в полуночном небе. Резкий ветер задрал юбку Ани до колен и сбил шапку Чарли. – Думаю, надвигается шторм. Мы насквозь промокнем, – крикнул он, гоняясь за своей ковбойкой по улице.

6

Скиап

Капли дождя стекали по окну, оставляя дорожки, похожие на вены на руках старика.

Вы можете временно убрать морщинки кремом, приклеить накладные ресницы к своим поредевшим, подтянуть талию корсетом, даже найти хирурга, который подтянет ваше опавшее лицо. Но руки… нет никакого решения для старых рук. Скиап положила свою маленькую ладошку на стекло. Она все еще была красивой, решила она. Пухленькая и с длинными пальцами. Но она вспомнила руки своей матери, как вены на них были похожи на голубые ручейки дождя на стекле. Время. Так мало времени.

В доме стояла абсолютная тишина. Все его обитатели: кухарка, горничная, шофер – погрузились в сон; все, кроме Скиап, которая не могла уснуть. Она прислонилась головой к окну, вглядываясь в темную сверкающую ночь. Три часа утра. Час сожалений.

Так много сожалений.

Еще бы им не быть. Она жила без ограничений, без осторожности, но обязательно со страстью и долей эгоизма. Именно так амбициозные люди и добиваются успеха. Если хочешь всегда быть хорошей, доброй, скромной, тогда выходи замуж за работящего мужчину и проведи остаток своих дней, вынашивая и воспитывая его детей.

Скиап никогда больше не выйдет замуж; она решила это давным-давно. Даже за своего лучшего кавалера Генри Хорна, очень красивого англичанина, который помог ей открыть лондонский магазин и обустроить маленький домик в Мэйфилде, или за его старшего брата Аллана, скучного, правильного Аллана, который мог быть таким милым, когда они оставались одни. Она удивлялась сама себе, что взяла обоих братьев в любовники. Но они действительно отлично ладили: никакой ревности, никаких ссор, только дружеское общение во время охоты в выходные в Шотландии и цивилизованных обедов в Лондоне.

Лондон. Бедный Лондон. Его не пощадят. Она чувствовала это, этот громкий рев над головой, похожий на рев голодных львов, отдающих жужжанием бомбоубежищ.

Вдалеке прогремел гром. Скиап, испугавшись молнии, отскочила от окна. Теперь она бодрствовала из-за страха, ее легкая бессонница сменилась бескомпромиссной бдительностью. Она досчитала до двухсот, умножая на четыре, свое счастливое число, накинула на плечи пурпурный шелковый халат и вставила ноги в тапки, отороченные огромными и пушистыми перьями; прошла по темному коридору, по лестнице, мимо столовой, своего кабинета и всех комнат этого великолепного дома, за десятилетия заполненного всяким – произведениями искусства, диковинками, полезными вещами, глупостями.

Она мысленно перечисляла темные комнаты и рассмеялась, проскользнув мимо обеденного стола и стульев, аккуратно расставленных в ровный ряд. Стулья были обтянуты тяжелой парчой. Так было не всегда. Когда она впервые приехала в Париж много лет назад, она устроила званый ужин для людей, которые могли помочь или навредить ее новому модному бизнесу. Ее отец, знаток Средневековья, научил ее этому: уделяй потенциальным врагам столько же внимания, сколько друзьям, – без этого битва, считай, уже проиграна.

Поскольку в первые годы ей не хватало денег и опыта – признайся, сказала она себе, ты ничего не понимала в тканях, – она обтянула стулья в столовой дешевым белым эластичным материалом. В тот вечер ее дебютного званого ужина пятнадцать лет назад было жарко. Слишком жарко. Пока люди сидели, болтая и попивая шампанское – можно сэкономить на многих вещах, но не на вине, оно всегда должно быть самым лучшим, – вечерняя жара начала плавить резиновую ткань.

Когда гости встали, чтобы расходиться, у всех на платьях и брюках красовались белые отпечатки скелетов, а на бедрах и ягодицах – следы от резины. Скиап приглянулся этот эффект, и она использовала его годы спустя в своем знаменитом, печально знаменитом, платье-скелете. Кости под кожей.

Шанель была там в тот вечер. Это была их первая встреча, и Скиап сразу же поняла, что Шанель будет ее врагом, а не другом. Когда гости поднялись после долгого ужина и обнаружили свои испорченные вечерние наряды, рассмеялись все, кроме Шанель. Ее темные маленькие глаза сверкали неодобрением; холод, исходивший от нее, заморозил и остальных. После этого гости довольно поспешно ушли.

Еще один раскат грома, на этот раз ближе, словно предчувствие чего-то огромного и злобного кралось по земле. Быстро в подвал. В подвале Скиап всегда чувствовала себя в безопасности.

Ее подвал был очень большим, с рядом сводчатых комнат, перетекающих одна в другую, как в средневековом монастыре. Он напоминал ей иллюстрацию в одной из книг отца: монахи выстроились за длинным столом в сводчатой комнате, работая над своими священными страницами: в руках перья, на лицах блаженство.

Она заказала похожий стол для своего подвала и оставила комнату настолько нетронутой, насколько позволял современный мир: здесь не было электричества, только масляные лампы и свечи, мебель из дерева или камня, пахнущего приятно знакомой сыростью.

Скиап сидела во главе стола и слушала. Хорошо. Здесь внизу не слышны раскаты грома.

По телу пошла дрожь, и женщина сильнее закуталась в свою шаль. В Ницце тоже дождь? В безопасности ли сейчас Гого и спит ли в своей постели в доме, куда ее пригласили? Трудно уследить за ней, хотя она знала все, что положено знать матери.

Гого. Ее чудесная дочь. Она не знала, что такое любовь, пока не взяла на руки эту хнычущую красную новорожденную малышку. Все, что она делала, – шестнадцатичасовой рабочий день, постоянный поиск новых идей, обхаживание богатых и влиятельных клиентов – все это было ради Гого. Чтобы Гого была в безопасности и чтобы у них было достаточно денег.

Конечно, Гого смотрела на это иначе. Гого видела только, что ее матери часто нет, что ее мать занятая и отстраненная. Возможно, она даже вела себя немного холодно, как и ее собственная мать. Но когда-нибудь у нее будут собственные дети, и Гого, возможно, поймет, что жертва матери может заключаться в служении любви, служа собственным амбициям. Когда-нибудь она поймет, что операции, лечение, которые Гого ненавидела, были частью этой любви. Она преодолела последствия полиомиелита, и Гого снова стала идеальной, прямой. Сохранялся лишь небольшой намек на хромоту, но, как сказали врачи, с этим ничего нельзя было поделать.

Она готова была на все ради своей дочери. Но как же глупо она поступила, отказавшись поприветствовать фон Динклаге, когда тот однажды зашел в ее потрясающий бутик. Даже ее кавалер, Генри, этот добродушный мужчина, разозлился, когда она рассказала ему об этом.

– Разве ты не знаешь, кто он и кем он, скорее всего, станет при Гитлере? – пробормотал он. Его слова формировались вокруг огромной сигары, зажатой во рту, так что опасное предложение пыхтело, как поезд, покидающий станцию в облаке дыма. – Черт возьми, Эльза, черт возьми. – Они все еще лежали в постели в его квартире на улице Аппер Гросвенор, и он повернулся к ней своей обнаженной спиной.

Она никогда больше не совершит подобной ошибки. Она тогда не знала, что фон Динклаге станет немецким офицером, обладающим информацией о жизни и смерти и о том, когда вермахт начнет свой марш на Францию, когда он приблизится к Парижу и превратит город в тюрьму.

«Никаких оправданий, – сказала она себе. – Ты должна защитить свою дочь, ошибки непозволительны».

В течение нескольких месяцев она думала о том, как заполучить глаза и уши в салоне Шанель, как разузнать ту информацию, о которой не будут шептаться в ее собственном салоне, потому что она слишком четко обозначила свои пристрастия. Скиап, любительница большевизма; Скиап, отказавшаяся обедать с Муссолини, которая слишком явно ненавидела Гитлера, несмотря на то что многие из ее богатых клиентов поддерживали его. Герцогиня Виндзорская по-прежнему приходила и покупала новые сезонные наряды, но одежду для визитов в Германию она заказывала только у Шанель. Гитлер одобрял здравомыслящую Шанель, хотя поговаривали, что, по его мнению, женщины лучше всего смотрелись в традиционных немецких костюмах.

Боже, как, должно быть, уродливо выглядят эти фрау в берхтесгаденском гнезде, в этих фартуках и дирндлях и с косичками, закрученных за ушами, как огромные улитки. А вот блузки с пышными рукавами и вышивками… это может быть интересно. Ситуация в Париже усложнялась, и немного ностальгии пришлось бы кстати новым настроениям.

Скиап потянулась за листом бумаги и карандашом – в каждой комнате их можно было найти в большом количестве. Художники не могли предугадать, в какой момент посетит вдохновение, и идея могла легко затеряться в процессе между первым порывом и наконец-то найденным карандашом.

В темноте, продолжая водить рукой в маленьком ореоле света, отбрасываемого единственной свечой, Скиап набросала эскиз платья: длинное, с зауженной талией, что-то вроде фартука, который завязывался сзади, создавая видимость турнюра. Оно было похоже на то, что она нашла на чердаке матери, платье, которое давным-давно носила одна из женщин ее семьи, возможно сестра матери, о которой говорили, что она была настолько красива, что священники, едва завидев ее, убегали, опасаясь за свою душу.

Гого была немного похожа на нее из-за огромных ясных глаз. Гого стукнуло восемнадцать: слишком мало, чтобы понимать, что происходит в мире, слишком мало, чтобы интересоваться чем-то, кроме парней и вечеринок на яхте.

Скиап, еще дальше отогнав сон, отложила эскиз и начала составлять список. Список пунктов для отъезда из Парижа. Номер один. Закрыть магазин в Лондоне. Улица Гросвенор, тридцать шесть, сослужила хорошую службу – этот магазин помог ей заявить о себе и заслужил репутацию, позволившую проводить время в Лондоне, пока Гого училась в школе. Но посмотрим правде в глаза, подумала она. Английская аристократия имела привычку не платить по счетам, и лондонский магазин с момента своего основания приносил убытки. Она больше не могла себе этого позволить, не сейчас, когда надвигается война и скоро станет невозможно курсировать туда-сюда между Лондоном и Парижем, невозможно достать все необходимое даже для парижской клиентуры. Нет. Закрыть. Сосредоточиться на Париже. На Гого. Генри поймет.

Номер два. Получить информацию. Время будет решающим фактором. Она не уедет раньше, чем это будет абсолютно необходимо, но опоздать даже на день будет катастрофой. Все возвращалась к одному: информация.

Мадам Бушар. Аня – любовница фон Динклаге. Слава богу, эта американка привела ее в бутик «Фантастик».

Цвет – это реакция попадания света на сетчатку, поэтому свет и цвет – это отражение времени. Цвет говорит о нашей смертности, и времени абсолютно все равно, что Аня и Чарли любят друг друга или что я все еще в трауре. Оно неумолимо движется вперед со скоростью марширующей армии.

Несколько дней спустя, кода Чарли послал Аню в мою комнату, утренний свет отдавал голубым. Это был тот голубой, который навевает ностальгию, привносит осознание того, что каждый день не будет таким же прекрасным, как обещает нам этот свет.

На Ане было желтое шелковое платье, отбрасывающее на шею под подбородком золотые тени. Лицо любовницы моего брата было мрачным.

– Что-то случилось, Аня?

Она села на мою незаправленную кровать и начала накручивать бахрому покрывала на палец.

– Помимо уже известного? Да. Новости из дома. Я не сказала ничего Чарли; это сделает его, я не знаю, слишком тихим, а мне сегодня нужно веселье. На мою подругу напали. Друзья Гитлера. Ее семью выгнали из дома. Я не знаю, куда они пойдут, где будут жить.

Аня повернулась ко мне спиной, и я поняла, что должна уважать то пространство, которое она создала между нами, что некоторые вещи, которые мы обязаны выражать словами, выходят далеко за рамки простых банальных реакций, объятия, похлопывания по плечу. Польша казалась такой далекой – ровно до этого момента. Теперь угроза была в комнате, прямо рядом с нами.

– Мне бы хотелось…

– Чего, Аня?

– Чтобы отец приехал сюда, уехал из Польши. Но сейчас поговорим о чем-нибудь приятном. Надень шляпу, и забудем об этом в присутствии Чарли. Никаких переживаний. – Она задержалась перед моим туалетным столиком. Там лежала стопка книг, купленных за последние несколько дней в книжных киосках вдоль реки. Биографии художников, книги по теории цвета.

– Чего ты хочешь? От жизни, я имею в виду, – спросила она, проводя пальцем по корешкам.

Я хотела Аллена. Аллена, маленький домик, детей. Существовало ли еще что-то, кроме этого?

– Если использовать это слово в глобальном смысле, я художница, по крайней мере, когда-то была ею. – Я провела расческой по волосам. Я подстригла их накануне, чуть выше подбородка, до самых мочек ушей, так что они плотно прилегали к голове. Завитки по обе стороны щек образовывали красновато-коричневые запятые вокруг моего рта. Я не узнавала себя в зеркале, и это было приятным ощущением. – Я хотела бы рисовать и показывать свои работы.

– Рисовать что? Какого рода картины?

– Для начала портреты. Мне нравится изучать лица людей. Твое, например. Знала ли ты, что у тебя тень только в одном уголке рта? При слабом освещении она выглядит голубой, как синева вокруг шеи матери на картине Климта «Смерть и жизнь».

Аня поднесла руку ко рту, как будто могла дотронуться до цвета, о существовании которого даже не подозревала.

– Я работала над портретом Аллена, когда он умер, – сказала я. – Но не смогла его закончить. После этого я пробовала писать пейзажи. Но там было слишком много зеленого. А потом и вовсе не смогла больше рисовать.

– Лили, ты действительно так сильно любила своего мужа, когда выходила за него?

От этого вопроса у меня подкосились коленки, и я села на кровать.

– Больше всего на свете.

– У меня все сложилось иначе.

– Расскажи.

– Я вышла замуж, когда этого захотел мой отец, и вышла за человека, которого он и выбрал.

– Но ты же могла отказаться.

Она засмеялась.

– Вы, американцы, такие смешные. Вы так сильно верите в свободу принимать собственные решения. Здесь все по-другому. Мы вступаем в брак, чтобы удовлетворить интересы наших семей, а потом…

– Потом вы заводите любовников. Не думаю, что я видела хоть одну счастливую супружескую пару за эту неделю.

– И разве это столь ужасно? Если все работает и все счастливы?

Счастливы? Она разобьет сердце моему брату. Чарли был американцем, как и я; Чарли хотел любви и брака, а не искать любовь где-то в другом месте после женитьбы. Он хотел Аню.

Она дотронулась до обручального кольца на моей левой руке.

– Это не твоя вина, это была автомобильная авария. Чарли сказал мне, что ты ни при чем.

– Я виновата. Аллен был уставшим и не хотел никуда идти.

– Мне жаль. Но это был несчастный случай, Лили.

– Возможно. Но это случилось со мной. С ним.

Бал Андре Дерста должен был состояться в лесу Морт-Фонтейн. В качестве темы был выбран популярный роман Фурнье «Большой Мольн» о мистическом замке в лесу, который оживает, а потом снова исчезает, заставляя молодого человека блуждать в растерянности, до конца жизни пытаясь вновь отыскать этот лесной рай. Позже я осознала, что выбор темы был пророческим: Париж в тот последний год перед войной стал потерянным раем.

– Кем мне быть? Красной Шапочкой? – спросила Аня. – Знаешь, оригинальная версия заканчивается плохо для бабушки и маленькой девочки. Волк съедает обеих.

Она грызла сломанный ноготь. Этот сломанный ноготь беспокоил меня. Обычно у Ани был идеальный маникюр, так тщательно она следила за своей внешностью. Неровный зуб добавлял ей привлекательности; но этот ноготь говорил о какой-то стороне Ани, о которой ни я, ни Чарли не знали. Она опоздала на встречу с нами, но Чарли не стал расспрашивать.

Мы стояли на улице перед входом в мой отель, все еще решая, как провести вечер. Погода сменилась с легкой весенней на более сильную жару, и воздух, насыщенный сыростью и уличным песком, был почти что виден, окрашивая город в серый цвет. Чтобы фон на картине отделялся от переднего плана, на него нужно было нанести тонкий слой серого, дабы создать впечатление отдаленности.

Англия и школа казались такими далекими, и это расстояние ощущалось приятно и правильно. Я поняла, что мне не нужно смотреть на тот самый дуб за воротами обнесенного стеной сада, чтобы вспомнить, как Аллен сидел под ним. На самом деле на расстоянии воспоминания казались более четкими.

– Думаю, тебе стоит нарядиться Белоснежкой, – предложила я. – Она убежала в лес, спасаясь от своей злой мачехи, и ты будешь выглядеть так красиво вся в белом.

– Мне нравится. Белоснежка, – согласилась Аня. – Чистая, невинная. Никто меня не узнает.

Чарли издал что-то вроде рычания и раздавил сигарету каблуком. Ему не нравилось, когда Аня отпускала подобные комментарии, самоуничижительные отравленные стрелы.

– Если Дерст ожидает увидеть непорочных дев, ему следует пригласить девушек из другого города. Сомневаюсь, что в Париже есть такие, – заметил он.

– Нужно попросить Эльзу Скиапарелли сшить тебе костюм, да? Потребуется доля юмора и хитрости, чтобы наряд сработал, – сказала я.

– Коко предложила свои услуги. Может быть, я закажу у каждой, а потом выберу. – Аня озорно улыбнулась. – Пусть обе переживают.

– Ты заставляешь многих людей переживать, – проворчал Чарли. – Реши уже! – Губы Ани задрожали. – Я имею в виду реши, куда пойдем сегодня вечером. – Он смягчил тон и обнял ее за плечи.

– Ты. – Аня указала на меня. – Ты должна пойти в чем-то красивом, чем-то прозрачном. Знаю! Ты должна быть лесной феей, вся в розовой и зеленой дымке и с крылышками. Я накрашу тебе глаза синими тенями, сделаю ресницы длиннее, чем у Джоан Кроуфорд, и нарисую родинки на щеках.

– Звучит неплохо, – согласился Чарли.

– Пойдем к Бриктоп, – предложила она. – Хочется музыки. И танцевать. Идем, а то ночь пройдет впустую.

– Бриктоп, – согласился Чарли, направившись вниз по улице, как человек, выполняющий важное поручение.

Как мог молодой человек так торопиться, когда ночь была такой тяжелой и изнуряющей? Все то время, что я была в Париже, а это уже три недели, он был полон той энергии, которую ощущаешь, когда опаздываешь на прием, а автобус не приходит; когда врач смотрит на тебя с жалостью и не может подобрать слов.

– Чарли, не так быстро! – Аня, смеясь, побежала за ним, ее белокурые волосы отливали серебром в тусклом вечернем свете.

– Пойдем со мной, быстрая женщина, – сказал он, замедляя шаг и заключая ее в крепкие объятия. – Пойдем, пойдем.

Стоя посреди улицы, они разделили долгий поцелуй, который обжег меня соленым голубым пламенем, так, как будто это было что-то, что со мной больше никогда не случится.

«У Бриктоп»[2] на улице Пигаль был переполнен. Толпа, запах алкоголя, пота и дыма в сочетании с духотой летнего вечера делали воздух еще тяжелее. Можно было почти увидеть, как звуки трубы повисают в воздухе, прежде чем упасть на головы танцоров.

Сама Бриктоп со своими огненно-рыжими волосами вышла поприветствовать нас. Она поздоровалась с Аней тремя поцелуями в щеки: в правую, в левую, в правую. Существовали ли люди, которых Аня не знала? Хотя, возможно, все знали не ее, а ее мужа. Может быть, он был финансистом тех, кто остается за кулисами, и поддерживал на плаву много бизнесов в трудные времена? Я старалась не думать о ее муже, точно так же как и Чарли старался не думать ни о нем, ни о любовнике, но они были рядом, как невидимая власть, наблюдающая за нами.

– Шикарно выглядите! – крикнула нам Бриктоп своим западновирджинским акцентом. Она была знаменита сигарами, которые курила, сверкающими волосами и веснушками, унаследованными от отца-ирландца, в то время как мягкие африканские черты лица и плотные локоны достались ей от матери. Бриктоп начинала как танцовщица, она научила Коула Портрета танцевать брик боттом, а теперь была владелицей ночных клубов в нескольких странах. Таков был Париж до войны. Ты могла появиться из ниоткуда, быть никем, а в итоге стать королевой общества и чертовски богатой женщиной.

Указывая дорогу сигарой с красным кончиком, Бриктоп подвела нас к столику в дальнем правом углу, столику, с которого, как я заметила, открывался лучший обзор всего клуба. Мы видели почти все остальные столики, но наш был в тени, поэтому нас не видел никто. Джанго Рейнхардт и его группа выступали на сцене. Он улыбнулся, завидев меня. Я помахала в ответ.

– Я думала, сегодня вечером будет выступать Джозефин Бейкер, – произнес раздраженный женский голос сзади. – А вместо нее тут этот цыган-гитарист.

– Джозефин совсем обнаглела, – ответил ее спутник. – Она уехала и вышла замуж за французского еврея. Что за будущее их ждет. – Его смех был гортанным и жестоким.

Аня застыла, одна рука выбилась из-под легкого свитера, а другая согнулась под жестким углом.

– Какой позор, дорогой, – сказала она Чарли голосом, предназначенным для того, чтобы ее услышали. – Поразвелось этих ужасных туристов. Ты только посмотри, что на ней надето! Они разрушат это место.

Женщина побледнела.

– Боже. Что с ней не так? – пробормотал ее спутник.

Мы танцевали несколько часов, все втроем, обняв друг друга за плечи, немного выпивши, немного отчаявшись, каждый по своей причине.

Аня и Чарли снова поцеловались по дороге домой, не обращая внимания ни на меня, ни на взгляды прохожих, ни на все выходившее за пределы их объятий, от чего они пытались отгородиться.

– Белоснежка? О да! – Эльза Скиапарелли едва могла сдержать восторг. – Нужно подобрать правильный оттенок белого, скорее более кремовый, чем серый. Ты же не хочешь выглядеть измученной. И поверх будет красный жилет, расшитый блестками, чтобы искриться и сиять.

Она почти танцевала от радости. Она знала, что и Коко тоже будет шить костюм для Ани на бал. Конечно. Эти парижанки, казалось, знали все обо всех, кто с кем спал, чей отец, муж или любовник близок к банкротству, чья дочь-подросток уехала на полгода к «тете» и оставила там своего незаконнорожденного ребенка, кто прятал синяки под шелковым платьем, а кто слишком часто употреблял морфий, чтобы заснуть. Последней, насколько я слышала, была Коко.

То, где женщина покупала одежду, было почти что достоянием общественности по сравнению с другими слухами, которые передавались шепотом в салонах, кафе и на званых обедах.

– Я украшу белый подол пайетками в виде созвездия Медведицы, – щебетала Скиапарелли.

Большая Медведица. Ее личный символ, известный во всем мире. На лице Эльзы Скиапарелли было скопление родинок в форме Большой Медведицы или, как мы с Чарли и другие американцы называли это, Большого ковша. Она придумала украшения и вышивки в виде этого созвездия, и это было сродни отметке «сделано Эльзой Скиапарелли». Коко Шанель была бы в ярости.

– А ты? – Она взглянула на меня скептически. – Кем ты будешь?

– Лесной феей, – ответила за меня Аня. – Вся такая розовая, блестящая, с крылышками.

– Хм-м. – Скиап подперла кулачком свой маленький заостренный подбородок и посмотрела на меня с такой сосредоточенностью, с которой домохозяйки на рынке оценивают улов дня. – Да, – кивнула она. – Это может сработать. У меня осталось немного тюля. Все, что нужно, это присборить талию и добавить ленты, удерживающие платье на плечах. Час работы.

– А что насчет вас? – спросила Аня.

Конечно, Скиап собиралась на бал. Все, кроме, пожалуй, молочниц из Оверни, были приглашены на бал Дерста.

– Я? Я буду деревом, – ответила Скиап, поднимая руки и размахивая пальцами так, будто это листья, дрожащие на ветке. – Но это секрет. Никому не говори!

Салон в тот день был полон. В нем находилось, пожалуй, сорок женщин на разных стадиях покупки, оформления заказа и примерки. Одна из них внимательно слушала; другая что-то записывала и после беседовала с мадемуазель Шанель. На следующий день Ане доставили коробку из салона Коко: белоснежное платье из простого бежевого трикотажа с жилетом цвета ржавчины. Она принесла его в мой гостиничный номер и примерила.

– Красиво, – согласилась я. – Элегантно. Но…

– Но не весело, – согласилась Аня. – И Чарли нравится платье от Скиапарелли. Но как я скажу мадемуазель, что не буду это надевать?

– Может, она не заметит. Может, это не имеет значения, – предположила я, но Аня посмотрела на меня так, как будто я только что сказала, что земля плоская.

– И я думаю, что не стоит рассказывать об этом Эльзе. А то будет война. – Аня сложила платье обратно в коробку.

На следующий день Ани с нами не было.

– Она уехала повидаться с мужем, – процедил Чарли. – Чтобы серьезно поговорить. Насчет ребенка.

Брат был таким серьезным, каким я его никогда не видела. Но я понимала, что поставлено на карту.

Через два дня мое платье от Скиапарелли для бала Дерста пришло в огромном картонном футляре, набитом таким количеством бумаги, что мне пришлось откинуть несколько шуршащих слоев, прежде чем мои руки коснулись шелка. Это было не простое платье из тюля, которое она обещала. Это был великолепный шелк, украшенный дюжиной маленьких металлических брошек с изображением насекомых. На правом плече сидел жук, над левым бедром порхала бабочка. Из-за простых, свободных линий и так как в салоне уже знали мои размеры, платье не нуждалось в примерке.

Я поняла, что это был акт благодарности. Я привела к ней Аню, и теперь на бал Аня наденет платье от Скиапарелли. Мне было интересно, как на это отреагирует Коко. У меня возникло желание сложить платье обратно в коробку, вернуть его в салон и сесть на ближайший пароход до Англии. Я впала в ступор, как делает каждый, когда на его пути возникает лестница. Я не суеверна, говорите вы себе. Но все равно обходите лестницу, а не проходите под ней.

В коробке также была открытка и небольшая записка от Скиап, в которой она просила меня снять все украшения, прежде чем надевать платье. Как будто бы у меня были украшения. Очередная ее шутка.

Когда я надела платье, мне показалось, что я внезапно могу существовать вне моей собственной кожи, надеть новый слой, который был одновременно мной и кем-то другим. Это была я, но преображенная.

– Мило, – оценила Аня. – Такая легкость. Перестань хмуриться, Лили! Нам будет так весело сегодня вечером.

Чарли ждал внизу, в «Изотте», а она поднялась со мной.

– И оно идеально подходит для бала Дерста. Еще один заказ, который не забрали?

– Возможно. Я точно не смогу себе это позволить. Как разговор с твоим мужем, Аня? – Она знала, что меня интересует. Каково будущее Чарли?

– Поговорим об этом позже, – Аня нахмурилась. – Слишком много тонкостей.

Она прикрепила крылья, которые сделала для меня, это были проволоки, изогнутые в форме половинок сердечек и обтянутые шелком. Я надела башмачки вместо туфель на высоких каблуках, и Аня вплела стеклянные жемчужины в мои волосы и закрепила еще несколько вокруг запястий, а затем опрокинула на меня банку с мелкими блестками. К девяти часам, когда наступили летние парижские сумерки, в их приглушенном свете я сверкала, как рождественская елка.

Аня была в наряде Белоснежки с красным лифом и желтой юбкой, которые придумала студия Уолта Диснея, но Скиапарелли сделала наряд более соблазнительным и сложным, с длинными узкими рукавами и облегающими тканями. Скиап добавила по низу вышивку из кристаллов, чтобы Аня сияла при каждом движении. А спереди на юбке была вышита Большая Медведица, фирменный знак Скиапарелли.

Чарли отказался от костюма волка и пришел просто в образе Чарли, красивого, как кинозвезда, но с шелковыми листьями, пришитыми на рукава и лацканы. Они шелестели на ветру, когда мы выезжали из Парижа на бал.

Этим вечером нас вез водитель Ани, и я сидела на заднем сиденье с Чарли и Аней. Мои дурацкие крылья закрывали нас троих, как огромные крылья ангела на плохо расписанных средневековых алтарях. Чарли и Аня, сидевшие рядом друг с другом, из-за водителя притворялись, что поддерживают разговор между всеми нами, но я распознала тайный язык влюбленных, в котором «помнишь, когда» и «а что ты думаешь» не просто слова, а почти что занятие любовью.

Я чувствовала подозрение и осуждение водителя. Он не купился на нашу с Аней легенду: я – неразлучная подруга, у которой, так уж случилось, был брат, который всегда привязывался к нашей компании. Он догадался, что происходит; он догадался, о чем на самом деле шел разговор. Я не могла отделаться от мысли, что водитель, нанятый мужем Ани, не был так привлекателен, как водитель фон Динклаге, тот серьезный, неулыбчивый белокурый парень.

Вечер сиял голубизной – блеск лацканов Чарли, голубые кристаллы на платье Ани, небо над головой, темно-синее бархатное небо со сверкающими звездами. Я не была счастлива – без Аллена точно, но я начинала вспоминать, каково это – ощущать счастье. Даже поездка на автомобиле, которой я боялась, оказалась не так уж плоха. Время от времени мы делали поворот, и мои руки сжимались в кулаки, а костяшки белели, но затем дорога выпрямлялась, и я снова была в порядке. Несмотря на это, меня не покидало дурное предчувствие, которое всегда охватывало меня в машинах после аварии. Аня была в отличном настроении и отказывалась относиться к чему-то серьезно и отвечать на какие-либо вопросы.

Воздух был мягким, температура – слишком идеальной. Гнетущая дневная жара переросла во что-то мягкое и ласковое, более близкое к желанным объятиям, чем к удушающему одеялу. Чарли и Аня тихонько переговаривались. Под прикрытием накидки на коленях они вновь держались за руки, как в тот первый день за чайным столиком у Скиапарелли.

– Что за ночь, – вздохнула Аня. – Я никогда это не забуду.

Чарли что-то прошептал ей, и я увидела, как водитель глянул в зеркало заднего вида.

– Аня, с моими крыльями все в порядке? Они ведь не сломаются, правда? – спросила я, напоминая, что они не одни.

Это была моя первая и единственная костюмированная вечеринка. Подобные мероприятия придумывались для очень богатых и, как я считала, очень скучающих или, по крайней мере, для тех, кто боялся скуки больше, чем любого другого состояния. Там были люди с таким количеством денег, которое я не могла даже представить, одетые в костюмы, готовые сразить наповал, иногда вовсе не поддающиеся описанию. Чем хуже была экономика – а в Европе и Соединенных Штатах она ухудшалась с каждым днем, – тем моднее становились балы. Это была настоящая сказка, как будто с ее помощью можно было игнорировать правду.

…Как будто реальность, в которой существовал Гитлер, можно было игнорировать.

Когда реальность становится невыносимой, мы начинаем притворяться. В это играют как дети, так и взрослые, за исключением того, что их притворство обходится дороже, как в долларах, так и в эмоциональных потерях, так как реальность поджидает тебя за каждым углом.

В Париже в том году уже прошел серебряный бал, где все были одеты в серебро, а комнаты – отделаны серебром. За ним последовал золотой бал; бал Расина, на котором все предстали в образах персонажей его пьесы, словно древний режим восстал из своей заплесневелой могилы.

Это было безумием – игнорировать реальность в тот момент, когда она вот-вот должна была обернуться в нечто ужасное. Существовало так много вещей, на которые стоило обратить внимание: заголовки газет, страх в глазах некоторых людей, беспокойство, подобное тому, что бывает в стаде перед молнией. Мы превратились в пассажиров «Титаника», все еще надеявшихся, что глухой удар и качнувшийся корабль – это просто отголосок большой волны, а не айсберг.

7

Когда мы покинули пределы Парижа, городские огни позади нас потускнели, а звезды над головой стали ярче. Аня и Чарли начали напевать друг другу песни Коула Портера о любви. Чарли пел своим глубоким, немелодичным баритоном, а голос Ани блуждал в английских текстах, как ребенок, потерявшийся в магазине игрушек.

– You’re the top! – заорал Чарли ей в ухо, на что она вместо «Махатма Ганди» пропела:

– Ю а май хэт Ганди[3].

Каждый раз, когда мы смеялись, в этом чувствовался какой-то надрыв. Сегодня вечером Аня решала будущее Чарли. И свое. Я хотела, чтобы она отправила его домой одного. В конечном счете так было бы намного проще. Но потом я вспомнила Аллена и то, что означает слово «одного», когда ты любишь кого-то, и всем сердцем понадеялась, что она оставит мужа ради Чарли.

Но что, если муж не позволит ей взять ребенка с собой?

Когда машина остановилась на длинной подъездной дорожке, выложенной гравием, прежде чем выйти, мы надели маски. Моя была белой в тон платью, с кристаллами вокруг прорезей для глаз и перьями в уголках. Только надев эту маску, я перестала думать и погрузилась в сказку.

Андре Дерст создал идеальную копию заколдованного замка в лесу Мортефонтен, с зеркальными комнатами, зеленью, прозрачными ширмами вместо стен… внутреннее стало внешним. Мы не могли понять, где начинался замок, а где лес. Люди в костюмах птиц, друидов, сатиров бродили по комнатам и саду. Женщина в костюме леопарда скользила вдоль площадки вместе с мужчиной в костюме льва. Группа людей прибыла в костюмах стаи голубей; кролик танцевал с цветком.

И все это было освещено тысячами свечей на ветвистых канделябрах.

Аня и Чарли в танце уплыли куда-то вдвоем почти сразу, как только мы появились, оставив меня одну в комнатах, сверкающих таким количеством свечей, таким количеством хрусталя, что казалось, будто они охвачены огнем. Посреди всей тьмы тут повсюду был свет, призмы отбрасывали радугу на стены, зеркала отбрасывали отражения, а окна с более темным светом все еще мерцали. Все равно что пройти сквозь пламя и не обжечься.

Я обнаружила, что, будучи в костюме, тебе не страшно, что у тебя нет пары. Возможно, такова природа одиночества: она требует чувства самости, а когда ты не являешься самим собой, когда на тебе костюм, ты никто и кто угодно одновременно; нет никаких границ, нет никакого разделения даже, возможно, между жизнью и смертью. Легкий ветерок щекотал мою шею, и мне показалось, что к жизни вернулось воспоминание о том, как моей шеи касалось дыхание Аллена.

Я начала чувствовать себя лесным существом, одиноким, настороженным, видимым только тем, у кого хватает терпения и зрения, чтобы разглядеть тебя настоящего, уловить движение за этой маскировкой. Если кто-то брал меня за руку, Ришелье в красном плаще или Арлекин, я танцевала, кружась в вальсе, отчего подол моего платья развевался, или встраивалась в шеренгу танцующих и клала руку на плечо человека передо мной, входя в хрустальные залы и выходя из них.

Когда мимо прошел официант с подносом шампанского, я взяла бокал. Много бокалов. Пару часов спустя кто-то положил руку мне на талию, когда заиграл фокстрот.

Это был помощник фон Динклаге, тот серьезный немецкий мальчик.

– Тебе следовало хотя бы надеть маску, – сказала я ему. – Все-таки это костюмированная вечеринка.

– Не думаю, что мы тут надолго, – сказал он.

Следовательно, фон Динклаге был здесь. Ну конечно. Я надеялась, что Чарли и Аня держатся в тени.

Он слегка надавил на мою поясницу, притягивая ближе к себе. Я почувствовала теплое дыхание на своей щеке и на секунду закрыла глаза, наслаждаясь запахом чеснока и лосьона после бритья. На мгновение его лицо коснулось моих волос. Затем мы оба отступили на полшага и снова стали двумя едва знакомыми людьми.

– Ты хорошо танцуешь, – сухо сказал он, безуспешно пытаясь завязать светскую беседу.

– Где барон?

– Где-то поблизости, это уж точно. Думаю, он не будет возражать, если я немного потанцую. Все-таки это костюмированная вечеринка.

И так мы потанцевали.

В ту ночь там были люди, чьи лица всплыли в смутных воспоминаниях о моей первой ночи в Париже, в отеле «Ритц», и еще много людей, которых я совсем не узнала, мужчины с военной выправкой, женщины, увешанные драгоценностями, мужчины в платьях, женщины в смокингах, инженю в пастельных нарядах. И Чарли и Аня, прекрасные Чарли и Аня, настолько погруженные друг в друга, что чувствовали себя наедине, даже танцуя в переполненном зале.

Аня увидела меня через плечо Чарли, а затем заметила моего партнера по танцам, отчего ее глаза расширились. Они танцевали на другой стороне зала, возле дверного проема, украшенного цветами, и Аня вывела через него Чарли. Помощник фон Динклаге успел заметить их до того, как они исчезли, но ничего не сказал.

Коко прибыла около одиннадцати в прозрачном зеленом платье, которое напоминало листья папоротника, колышущиеся на ветру при каждом движении. Это была Коко, пытающаяся слиться с природой, но все же Коко.

Вскоре после появилась Скиап, одетая, как и обещала, в костюм дерева, покрытая грубой коричневой тканью, похожей на древесную кору, с ветвями, торчащими из рук и макушки головы. Несколько птиц из ткани и перьев сидели у нее на плечах. Эксцентричная, комичная, всегда делающая вид, что все так просто, Скиап своим появлением заслужила более громкие аплодисменты, и я увидела, как улыбка Коко померкла.

Скиап подошла ко мне и крепко обняла, и я почувствовала, как грубая ткань, имитирующая древесную кору, впилась в мои обнаженные руки.

– Смотри, – сказала она, – вот Элси в оранжевом тюле с блестками. Это я придумала дизайн. И этот, и этот… – Она украдкой указала на всех женщин в комнате, одетых в Скиапарелли, ее маленькие ручки в коричневой коре, покрытой фетровыми листьями, размахивали направо и налево.

– Я пока увидела только три платья от Коко. Да, – ухмыльнулась она. – Это победный вечер. Но, даже несмотря на это, у меня плохое предчувствие. Нет, продолжай улыбаться. Возможно, это ничего не значит, может, просто звезды странно расположились. Мой гороскоп говорит, что сейчас сложное время для Дев.

К тому времени я уже знала, что Скиап суеверна, но от ее слов в тот вечер у меня по рукам побежали мурашки. На карту было поставлено слишком много, и Чарли, родившийся в сентябре, тоже был Девой.

Коко в своем прозрачном зеленом платье подошла к нам поприветствовать Скиап: так человек, получивший второе место, признает, что приз достался кому-то другому. На ее лице застыла улыбка, красные губы вытянулись так сильно, что из-под них блеснули зубы.

Завсегдатаи вечеринок танцевали вокруг нас, создавая опасную картину из Скиап, Коко, меня и музыки, этого неистового исполнения «Манны небесной[4]», звучащего слишком громко, слишком быстро.

Аня танцевала с кем-то, кто был мне незнаком, и помахала мне рукой, кружась у него под мышкой. От этого движения белоснежная юбка Ани развернулась в пышный цветок, открыв яркую вышивку в виде Большой Медведицы, эмблемы Скиап, от которой невозможно было отвести взгляд.

Что-то опасное промелькнуло в суровом взгляде Коко.

– Она не стала надевать наряд, сшитый мной, – произнесла Коко, обращаясь ко всем и ни к кому.

Фон Динклаге в это время стоял рядом, держа два бокала мартини. Он предложил ей один, и когда Коко взяла его, рука дрожала так сильно, что половина пролилась на пол.

– Полегче! – засмеялся фон Динклаге.

– Она не стала надевать наряд, сшитый мной, – повторила Коко, в этот раз специально для фон Динклаге.

– И что! Это просто платье. Не будь такой меркантильной.

Слово «меркантильная» заставило ее съежиться. Ну конечно, она была меркантильной. Она же деловая женщина. Она была той, кому в поместье барона указали бы на вход для прислуги.

Было бы менее обидно, если бы он плеснул в нее своим напитком.

Конечно, такой человек, как фон Динклаге, из древнего рода, обладающий многовековым богатством, решил, что за ее мотивами скрывается простая корысть, не понимая, что на карту поставлена честь и репутация.

Коко побледнела. Ее лицо застыло в маске ненависти.

Скиап танцевала, перемещаясь по залу в окружении хлопающей толпы пьяных поклонников. Она размахивала руками-ветками, покачивала головой, так что казалось, что верхушка дерева качается на сильном ветру. Люди смеялись и аплодировали еще громче.

Музыка сменилась на мягкую, нежную «Как ты выглядишь сегодня вечером», и вокалист группы правдоподобно имитировал дрожащий голос Фреда Астера[5].

Коко начала пританцовывать, ее голова и плечи описывали едва заметные изысканные круги. Фон Динклаге взял ее за талию, чтобы начать танцевать, но она вырвалась. Вместо этого она затанцевала в сторону Скиап, ее развевающаяся зеленая юбка стелилась, как лесная трава, перед коричневым деревом Скиап. Они танцевали рядом, две женщины, уже немолодые, но все еще нуждающиеся в обожании, две бизнес-леди, вовлеченные в жесткую конкуренцию, две женщины, которые не могли быть более разными в своей эстетике и взгляде на мир.

Время замедлилось, как это бывает, когда видишь машину с отказавшими тормозами, несущуюся прямиком в дерево. Время замедляется, но все, что ты можешь делать, это наблюдать, потому что и ты находишься в том же замедленном времени, как и приближающаяся катастрофа.

Кто знает, что еще творилось в голове Коко в тот вечер? Возможно, прошлой ночью ей приснились те холодные белые стены и черные двери в приюте, отец, который бросил ее и мать, которая умерла, многочисленные травмы детства, которые преследуют тебя даже во взрослом возрасте. Возможно, те раны, тот страх и отвержение, вновь пробудились, когда она увидела Аню в платье от Скиапарелли.

Возможно, она вообще ни о чем не думала, а только реагировала, как реагирует сухое дерево, когда к нему подносят спичку.

Коко продолжала наступать в танце, покачивая бедрами и руками, а Скиап, смеясь, отходила назад, пока Коко не настигла ее и не притянула к себе так, как это сделал бы мужчина. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, обе женщины улыбались, смеялись, танцевали. Коко, взявшая ситуацию в свои руки, отводила Скиап все дальше, дальше, дальше, пока та не уперлась в один из напольных канделябров Дерста. Коко отпустила ее и отошла в сторону.

Мгновение Скиап стояла там, не понимая, что произошло и что должно было произойти. Затем россыпь веток, составлявшая ее костюм из древесной коры, загорелась. Голубое сияние появилось на ее плечах, поднимаясь со спины, которой она коснулась канделябра.

Мы наблюдали за этим, застыв от ужаса, как кинозрители, ожидающие, что поезд сойдет с рельсов и упадет в ущелье.

Голубое фосфорное пламя плясало по ветвям, отходящим от рук и головы Скиап, пламя было в опасной близости от ее лица и пальцев. Скиап больше не смеялась, она в замешательстве и панике кружилась, как делают раненые звери при близкой опасности, когда они слишком напуганы, чтобы бежать. Она кружилась в языках голубого пламени, концы которых были окрашены в красный, в то время как завсегдатаи вечеринок двигались вокруг нее, указывая пальцем и смеясь.

«Это сон, – подумала я. – Это просто ночной кошмар». Пламя мерцало, переливаясь голубым цветом. Сияющий костюм Скиап с распростертыми объятиями встретил пламя, так что вскоре, за секунды, которые показались часами, языки пламени уже лизали ее руки, опаляли волосы, а я стояла там в оцепенении, уставившись на нее с ужасом и чувством вины.

Леопарды, тигры, клоуны, несколько Клеопатр сняли свои маски, чтобы было легче смеяться, думая, что это все иллюзия, часть мероприятия. Разве Элси де Вулф не нанимала для своего бала акробатов и танцующих слонов? Они думали, что Коко и Скиап спланировали это, хотя как можно было поверить в подобное, учитывая, что они – как и все мы – знали, как Коко и Скиап относились друг к другу.

Наконец ужас, который заставил меня стоять на месте как вкопанную – как долго? Три секунды? Четыре? – перерос в панику, и я побежала к Скиап.

Чарли оказался рядом, подталкивая меня и пихая в руки бутылку воды.

– Руки, – проинструктировал он, а сам лил воду на голову Скиап, сбивая пламя, которое подбиралось все ближе и ближе к глазам и ушам. Шипя и искрясь, ветки на голове вобрали воду, и пламя покорно угасло.

Люди начали выливать на Скиап свои напитки.

– Еще воды! – кричали они. – Где пожарные?

Они еще долго продолжали швырять в нее напитками даже после того, как пламя было потушено.

Скиап, невредимая, но выглядевшая как затонувшая крыса, извалявшаяся в мусоре, начала смеяться, но смех был слишком преувеличенным и неестественным. Я никогда раньше не видела такой мольбы в чьих-либо глазах. Я знала, что ей было нужно, в чем она нуждалась.

Я тоже засмеялась, обняла ее за мокрые дрожащие плечи, снова посмеялась, ха-ха, ну как смешно! Если бы Скиап не смеялась и я не смеялась вместе с ней, то получилось бы, что все окружающие смеются над ней, а не с ней. А если парижское общество смеется над тобой – считай, что это конец карьеры. Никто здесь не любил жертв.

К тому времени Коко уже исчезла, и никто не стал ее искать. Фон Динклаге тоже не было видно, и я надеялась, что он забрал Коко домой. Я не хотела, чтобы она оставалась одна.

Это может показаться странным, учитывая, что она только что сделала со Скиап, но выражение лица Коко, когда Скиап загорелась, напугало меня столь же сильно, как и пламя на костюме Скиап. Да, на ее лице было холодное удовлетворение, но также и ужас от того, что она только что сделала, и некоторая покорность. Как будто это должно было быть сделано, так как иного способа победить соперницу раз и навсегда у нее не было. Но у каждой победы есть цена, и Коко уже задавалась вопросом, какую цену заплатит она.

– Привет еще раз, – сказала Скиап Чарли, когда тот снял свою куртку и накинул на ее дрожащие мокрые плечи. Она улыбнулась своей лучезарной улыбкой, но в глазах все еще стоял ужас.

– Привет, – сказал Чарли. – Рад снова тебя видеть. – Так поступал хороший врач. Успокаивал. Притворялся, что все хорошо, все в порядке. – Голова не кружится? Нужно вытереться и согреться.

Чарли был один. Где же Аня? Ушла, я так полагаю.

Скиап отказывалась признавать, что была в состоянии легкого шока, что кончики ее пальцев и нос были розовыми из-за слишком близкой встречи с пламенем. Когда Чарли попытался вытереть ее лицо, она оттолкнула его руки.

– Я все сделаю, – сказала она.

– Хорошо, – согласился Чарли.

Я помогла Скиап подняться наверх, в дамскую комнату, и снять продолжающий тлеть костюм.

– Ты только взгляни на меня, – сказала она, усаживаясь в розовое кресло и глядя в зеркало. – Катастрофа.

– Найти твоего водителя?

– Нет. Конечно, нет. Я остаюсь. Уйти сейчас – самое худшее решение. Мой гороскоп оказался верным. Плохой вечер.

– Боюсь, для Чарли тоже.

– Его никто не поджигал, – запротестовала она.

– Как раз наоборот.

– Нет, не обнимай меня. Иначе на платье останутся пятна. С макияжем тоже беда.

– Мы немного приведем тебя в порядок, и ты будешь красивее, чем когда-либо.

– Красивее. Ха! – Голос Скиап был хриплым. – Даже моя собственная мать никогда не считала меня красивой. У меня была тетя Зия, которая была настолько красива, что в городе устроили настоящий праздник, когда она вышла замуж и уехала жить неизвестно куда. А я? Священникам не о чем было переживать.

– Никто не будет выглядеть идеально после того, как его только что подожгли, – отметила я.

Она издала смешок, похожий на звук разбивающегося предмета.

– Я ей еще покажу, – процедила Скиап. – Я этого так не оставлю.

– Может, это получилось случайно.

Скиап в ярости фыркнула.

– Может, то, что два плюс два равно четыре – тоже случайность. Боже, как я скучаю по Гого. Почему ее так долго нет? Мне нужна моя дочь.

Ее маленькое чистое личико было красным от пламени. Она промокнула нос, после чего скомкала платок и бросила на пол. Под костюмом дерева на Скиап было платье-футляр с блестками, и пятна от дыма и воды казались просто элементами металлической вышивки. Она встала, чтобы проверить, не разошлись ли колготки, а затем вновь вернулась в зал.

Я отыскала Чарли. Мы пробрались сквозь смеющуюся толпу и вышли на улицу, чтобы найти тихую скамейку и посидеть вдали от шума.

– Трудно поверить, что это та же луна, под которой я был счастлив несколько часов назад, – произнес он.

– Аня не поедет с тобой?

– Нет. Она останется здесь, с ребенком. Муж не позволит ей оформить опеку, если они разведутся.

– Мне очень жаль. – Я взяла его за руку и держала. Его лицо было каменным, каким становятся лица мальчиков, когда они изо всех сил пытаются не заплакать.

Мы сидели так очень долго, глядя на предательскую луну, большую и круглую, подходящую для сказки, но сейчас напоминавшую раскрашенный кусок картона. Костюмированный бал продолжал греметь и кружиться, бабочки с крыльями из марли, короли в позолоченных коронах… Мы больше не питали никаких иллюзий: это просто люди в странных одеждах, слишком усердно пытающиеся повеселиться, разношерстная компания потрепанных, подавленных людей, которые, казалось, едва знали друг друга. Сказочный бал стал местом, где произошла трагедия.

Праздник закончился немногим после рассвета, когда люди выглядят хуже всего: размазанный макияж, круги под глазами и впавшие щеки, помятые костюмы, некоторые даже порванные. Водители выстроились в очередь на «Бентли» и «Мерседесах», чтобы забрать своих хозяев, и именно водители, опрятные, в черно-белой униформе, отдохнувшие, просветленные, выглядели лучше, чем посетители вечеринки.

Весь блеск улетучился. Бриллиантам нужен свет, который они могли бы отражать, а утреннее небо налилось свинцом. Драгоценности дам выглядели как дешевые подделки, свечи и факелы в бальном зале сгорели дотла еще несколько часов назад.

Мы с Чарли отыскали такси в конце длинной очереди сверкающих автомобилей с шоферами и вернулись в Париж одни.

Часть II. Красный

У Гете любимым оттенком красного был чистый кармин, нанесенный на белый фарфор, – страсть и чистота, слитые воедино. В отличие от синего, в красном мало парадоксального. Этот цвет разделяет и определяет, ему нельзя ничего противопоставить. Кармин, блестящий оттенок красного, исходит от самой смерти, из тел насекомых, сваренных до такой степени, чтобы выделилась кислота, это цвет, который одновременно очень красив и мимолетен: кармин недолговечен. Многие художники используют его для отображения сильных эмоций, но потом обнаруживают, что, как и страсть, кармин быстро тускнеет.

Гитлер перевернул теорию Гете, когда приказал дизайнерам своей униформы поместить белый круг на красный фон, а в центре белого круга изобразить черную свастику.

Пламя часто рисуется кармином, и картины, изображающие батальные сцены, полны кармина. Сражения полны кармина.

Красный – цвет любви и цвет смерти.

И конечно, это всегда цвет страсти.

8

Точно так же, как случаются моменты сближения, случаются и моменты расставания. Ухода.

Через четыре часа после прибытия в отель Чарли, часов метаний, тревожных снов и сожалений, мы снова прыгнули в такси и помчались на Северный вокзал. Я стояла на платформе с Чарли в ожидании его поезда, безразличная к взглядам других пассажиров. Я все еще была в своем вечернем платье, этом чудесном творении Скиапарелли, не совсем предназначенном для железнодорожного вокзала, а теперь еще и запачканном пеплом, джином и размазанным макияжем Скиап.

Образ Скиап в огне – по крайней мере, ее костюма – преследовал меня. Эта сцена казалось кульминацией и пророчеством и полностью пробудила меня от того душевного полусна, в котором я пребывала последние два года. Этим утром я впервые сначала подумала не об Аллене. Первые мои мысли были о Скиап и Коко.

Железнодорожный вокзал кишел людьми, все толкались. Чарли закусил губу и продолжал оглядываться через плечо, надеясь на появление Ани с чемоданом в руке, но она не появлялась. Надежда, обреченная обернуться разочарованием, – ужасное зрелище.

– Он передумал в последнюю минуту. Муж, – сетовал Чарли. – Ублюдок. Не дает ей развод и не позволяет забрать ребенка. В самую последнюю минуту. Все это время он просто издевался над нами. Аня должна была уехать со мной сегодня утром.

Его руки дрожали от гнева и разочарования, поэтому он крепче сжал свой чемодан, чтобы унять дрожь.

– Так что теперь? Как ты? Что планируешь делать? – спросил он. – Вернешься обратно в школу?

– Я думаю ненадолго задержаться в Париже. Я еще не готова возвращаться.

Возвращение казалось шагом назад, в то время как Скиап уже начала утягивать меня в будущее. Я хотела увидеться с ней снова, узнать, как у нее дела. Она покинула бал раньше меня, тихо и не попрощавшись. Ускользнула. Что ж, вполне логично в ее ситуации.

– Хорошая идея, – кивнул Чарли. – Пока ты здесь, можешь присмотреть за Аней? Я беспокоюсь за нее.

Поезд Чарли подъехал к станции, и платформа заполнилась людьми, которые выходили из него, звали носильщиков, брали чемоданы и бросались в объятия. Я прижалась к Чарли, положила голову ему на плечо. Прощай, еще раз прощай, мой любимый братец. После смерти Аллена я держалась в стороне даже от Чарли, опасаясь как раз того, что происходило сейчас. Я снова оставалась одна.

– Скоро обстановка здесь накалится, – сказал он. – Будет небезопасно, Лили.

– Если начнется война, Америка в нее не вступит.

Он попробовал другую тактику.

– Знаешь, ты могла бы поехать со мной в Бостон. Займемся вместе домашним хозяйством.

– Боже, Чарли, – отшутилась я. – Блестящий молодой доктор, за хозяйством которого следит его овдовевшая сестра?

– От тебя не потребуется гладить белье и составлять меню, – проворчал он.

– В любом случае нет. Не беспокойся обо мне, Чарли.

Чарли выглядел полностью убитым. Его голубые глаза стали бледными, почти бесцветными; светло-русые волосы безжизненно лежали на голове, обрамляя форму черепа.

Чарли собирался отправиться в Англию, а оттуда в Нью-Йорк.

– Тот же маршрут, что и у «Титаника», – пошутил он.

– Это не смешно.

Толпа на платформе снова поредела. Люди садились в поезд.

– Конечно, смешно. – Он заставил свой рот растянуться в подобие улыбки и издал звук, нечто среднее между смешком и вздохом, и это волшебным образом переросло в искренний смех.

– Я буду скучать по тебе. – Он крепко обнял меня и прижал к себе. – Веди себя хорошо.

– Обещаю вести себя так же хорошо, как и ты.

– Тогда у нас с тобой неприятности. – Старая шутка, но на этот раз она обросла новыми смыслами.

Шипение поезда. Дым. Скрежет металла о металл, плачущие и машущие носовыми платочками женщины, дети, требующие сладостей у одноногого мужчины, сидящего у газетного киоска, воркующие голуби с глазами-бусинками, пронзительный свисток кондуктора, прощальный взмах рукой из окна, воздушный поцелуй – и вот мой брат исчезает. Я стояла там, пока поезд не скрылся из виду, а серые клубы пара и дыма не растаяли в жарком, закопченном утре.

Я вернулась в отель, не обращая внимания на удивленный взгляд консьержа, и поднялась по пыльным скрипучим ступенькам в свою комнату на чердаке, переоделась в обыкновенную юбку и блузку, умыла лицо водой и посмотрела на свое отражение в треснувшем зеркале, которое превратило мое лицо в несколько разных квадратиков.

Посмотри на себя, подумала я. Широко раскрытые глаза, как у напуганного кролика. Я чувствовала себя пустой, как колодец, который пересох и ждет, пока в него упадет какое-то решение.

И я была голодна. Очень голодна. Я открыла сумочку, достала потрепанный экземпляр «Теории цвета» Гете, куда засунула остатки своих сбережений. Мне предстояло найти работу.

Коко

Коко изобразила на лице свою самую теплую, самую очаровательную улыбку, ту самую, для которой пришлось слегка наклонить голову, как это делают дети, одновременно застенчивые и озорные.

– Какая проблема с платьем? – спросила она.

Салон был почти пуст, поэтому она говорила тихо, почти шепотом, чтобы ее не услышали те немногочисленные посетители, которые остались.

– Мадам говорит, что этот цвет ей больше не идет. – Горничная говорила громко, так что покупательницы повернулись в их сторону.

Коко почувствовала, как лицо заливает румянец. Мадам послала к ней горничную. Мадам не хотела лично встречаться с Коко Шанель.

– Его никто не надевал, – солгала горничная, следуя инструкции. Мадам надевала это платье вчера, на бал Дерста.

«Следующее утро», так Коко называла это событие, когда «ангелы» общества начинали возвращать поношенную одежду, требуя полного возврата или нового платья взамен. Она знала по именам по крайней мере еще трех мадам, которые вернут свои платья по окончании бала Дерста, сопровождая это бессовестной ложью.

И как трудолюбивой женщине зарабатывать себе на жизнь? Хотя, возможно, в этот раз все будет по-другому. Может, в этот раз ангелы решат сохранить свои платья в качестве сувениров с той ночи, когда мадемуазель Коко выставила себя дурой. Коко вздрогнула и вновь загнала воспоминание внутрь своего сознания: те языки пламени, тот явный ужас на лице Скиапарелли, смех остальных, слишком пьяных, чтобы понять, что происходит на самом деле. Как она могла такое сотворить?

– Если она хочет его вернуть, конечно, я приму, – сказала Коко. – Вера, забери платье и помести его на вешалку со скидкой… поскольку, да, оно ношеное. Вот пятно. Яйцо, я полагаю, с тарелки с закусками. Но мы запишем это на счет мадам. – Ассистентка забрала платье из рук горничной с презрительным фырканьем, о котором, несомненно, доложат мадам, но это даже к лучшему. Мадемуазель была любезна. А ее помощница, ну что ж. Кому-то нужно присматривать за магазином, не так ли?

Горничная развернулась и ушла, даже не сказав спасибо. Они всегда так делали, оставляя Коко злиться на ангелов, которые редко платили наличными, возвращали поношенную одежду и использовали продавцов в качестве своих духовников и психоаналитиков, отнимая у них время и удерживая от обслуживания других клиентов.

О, как она устала, и не только из-за недостатка сна. Эта глупая выходка прошлой ночи дорого ей обойдется. Чтобы не дать ангелам заговорить, ей придется смириться с грубостью и тем, что ее используют.

Она этого не планировала. Конечно, не планировала. Так ведь? Она знала, что мозг работает на разных уровнях: одна часть поет глупую песенку из кабаре, другая чувствует, как натирают дешевые туфли на высоком каблуке, от которых кровоточат пальцы, а третья сканирует толпу в поисках приятного лица, великодушного, воспитанного лица, принадлежащего мужчине, который может подарить девушке отличное времяпрепровождение и одновременно помочь ей выбраться из этого кабаре и этого дешевого костюма. Каждый слой работает одновременно.

Так могла ли она спланировать все, сама об этом не подозревая?

Черт. Конечно, нет. Это несчастный случай. Она даже не видела канделябр. Эта ложь заставила покраснеть даже Коко Шанель. Кто мог не заметить горящий канделябр в нескольких дюймах от себя.

Я. Я не заметила.

Сегодня в магазине было тихо, что к лучшему. Ожидались неизбежные возвраты и, может, что-то еще, например небольшой поток туристов, приезжих, желающих приобрести что-то гламурное, сувенир, которого им не хватало в повседневной жизни, напоминание об изысканности и досуге парижского светского ангела. Парфюм. Они приходили и покупали самый маленький флакончик «Шанель № 5», потому что это было единственное, что они могли себе позволить, и даже тогда их мужья, банковские клерки из Лондона, фермеры-молочники из Оверни, стояли и хмурились, отдавая деньги. За духи? За такую маленькую бутылочку? – жаловались они.

– Я буду в своем кабинете. Не мешать, – сказала Коко ассистентке.

– Конечно, мадемуазель.

Вот черт. Неужели ее собственная работница смотрела на нее с ухмылкой? Был ли в Париже хоть один человек, который не знал о случившемся?

Коко закрыла дверь чуть громче, чем планировала. За закрытой дверью она надела очки и откинулась на спинку стула, согнувшись так, как никогда не позволила бы себе, будь рядом кто-то другой, кто угодно.

Однако бал Дерста оказался полным провалом. Барон посадил Аню в такси и отправил домой, а сам сопроводил Коко обратно в Париж на своем автомобиле с водителем. У двери в ее номер в отеле «Ритц» он поцеловал ей руку и улыбнулся такой улыбкой, которая означала: «Скоро, скоро. Но не сегодня».

Как он хорош собой. И как богат. Деньги сами по себе не имеют значения, но сколько всего можно с ними сделать. Их всегда будет мало, чтобы полностью похоронить детские воспоминания, миску с черствым хлебом и молоком на завтрак, сон с сестрами в одной постели, деревянные сабо, всегда на несколько размеров больше, чтобы до них можно было дорасти, пока ноги расползались и расползались, превращаясь в подобие сломанных шпателей.

У нее никогда не будет достаточно денег, чтобы заставить забыть те ранние годы, темные и голодные годы.

А тем временем ангелы общества искали способы ее обмануть, часто выходя сухими из воды, а работницы все требовали и требовали: большей зарплаты, более короткого рабочего дня, хорошего обеда с мясом каждый день.

Как и во всех домах моды, Коко обедала со своим персоналом в комнате, отведенной для приема пищи и перерывов. Сегодня у них был жареный цыпленок и суп, приготовленный из остатков спаржи, и они пожаловались. Печенье на десерт было черствым, свежих фруктов не было.

Она могла бы им показать. Может, завтра она подаст полупустую миску с черствым хлебом и молоком. Посмотрим, как они запоют. Но, конечно, она так не сделает. Об этом узнает весь Париж еще до того, как миски будут вымыты. Большевики пойдут к ее магазину с маршем и плакатами в знак протеста.

Пусть эти недовольные запишут, сколько часов она работала, на какие риски она пошла, чтобы добиться успеха! Она вытащила себя со дна, даже хуже, чем со дна, и теперь они завидовали богатству, которое она заработала. Немцы были единственными, кто стоял между такими работягами, как она, и большевиками.

Коко взяла альбом и изучила эскиз, над которым работала: вечернее платье из белого атласа с лифом в красную, синюю и белую полоску. Будто цыганское, подумала она, и с явной нотой патриотизма. Получилось не так изящно, как ей бы хотелось. Рукава нужно сделать немного уже, а полосатую кайму по краю – менее экстравагантной. Она сдвинула очки с носа, взяла карандаш и начала вносить корректировки.

Работа всегда была ответом. Ответом на все вопросы.

Спустя три дня после бала, после того как Чарли уехал, я проснулась, и мои руки лежали под головой. Я больше не тянулась к Аллену во сне. Это заставило меня расплакаться: еще один элемент забывания. Одевшись и выпив кофе в кафе за углом, я отправилась в Лувр. «Мона Лиза» висела там и, казалось, ждала меня, и я сидела подле нее долгое время, восхищаясь цветом и геометрией, стараясь вспомнить все, что Аллен когда-либо говорил об этой картине.

За эти три дня я не разговаривала ни с кем, кроме официантов в кафе. Одиночество окутало меня, словно стеклянная стена, и я скучала по всем и вся, даже по хмурым взглядам и язвительным комментариям Джеральда, болтовне маленьких девочек в школьном коридоре, шуткам Чарли, смеху Ани.

Когда кто-то останавливался рядом с моей скамейкой, мне так хотелось заговорить, даже с совершенно незнакомым человеком, что мне приходилось заставлять себя продолжать смотреть перед собой, на картину.

– Красиво, не правда ли? – спросил мой новый сосед, его немецкий акцент резко обрывал слова.

– Очень, – согласилась я и разрешила себе слегка повернуть голову в его сторону. Это был водитель фон Динклаге.

– Выходной? – спросила я, скрывая удивление.

– Именно. Барон уехал из города. А я люблю приходить сюда, в музей, когда выдается возможность.

– Это моя любимая картина. Моя и моего мужа.

– Признаться честно, я отдаю предпочтение Боттичелли. Меня зовут Отто Вернер. – Он склонил голову в легком поклоне.

– Лили. Лили Саттер.

– Позволишь?

– Конечно.

Он сел рядом со мной.

Отто казался застенчивым, а я растеряла умение вести светскую беседу, так что после этого мы сидели в тишине. Бок о бок, глядя перед собой, пока я не впитала в себя столько красок с картины, сколько смогла в тот день. Когда я поднялась, чтобы уйти, он сделал то же самое.

Когда мы встали лицом к лицу, он сделал настолько неожиданный жест, что я потеряла опору, как бывает при сильном ветре. Он взял мою руку и поцеловал ее.

– Зачем?.. – спросила я, отдергивая руку.

– Ты выглядела такой одинокой. Мне жаль твоего мужа. – Он ответил на вопрос прежде, чем я успела его задать. – Мадам Бушар рассказала мне. – То есть они с Аней говорили обо мне? Зачем? – Ты огорчена. Пожалуйста, прости, – сказал он, уставившись в пол. – Мы не сплетничали, я просто… – Он не закончил предложение. – Твоя подруга. Мадам Скиапарелли. С ней все в порядке? Она не пострадала?

– Думаю, все в порядке, хотя никому не пришлась бы по душе эта маленькая шалость. Что барон думает по этому поводу?

– Как и всегда – что женщины ведут себя как сумасшедшие. Что это дурацкий поступок, признак слабого пола и не стоит уделять этому много внимания. – Отто густо покраснел. – Мне жаль, – сказал он. – Мне не следует говорить о бароне в таком тоне. Это вероломно и подло. Он очень уважительно относится к мадемуазель Шанель. Она сильная женщина и трудолюбивая, придерживается правильных политических взглядов. И очень милая.

– Верность так важна?

– Это самое главное. Пожалуйста, передай своей подруге, что я спрашивал о ней. – Легкий поклон, хмурый взгляд, чтобы скрыть подобие улыбки, после чего он ушел.

В тот день стояла жара, первая настоящая жара, возвещающая о приходе лета, превратившая город в духовой шкаф. Солнце сверкало так ярко, что лучи казались острыми, металлическими. Люди двигались как в замедленной съемке, пот заливал им глаза.

На Вандомской площади, возле бутика Скиап, я подняла глаза и взглянула на статую Наполеона на вершине колонны, восхищаясь его бахвальством, навеки запечатленным в камне. Считалось, что он всегда был неутомим, отчего ссылка на остров казалась особенно мучительной. Конечно, все лучше, чем сидеть в камере, но он ходил по острову, круг за кругом, пытаясь израсходовать всю ту неиспользованную энергию, ища выход и зная, что никогда не найдет.

Таким для меня было горе – постоянным хождением по кругу. Все жизненные пути закручивались в круг вины и потерь, из которого я не могла вырваться. Почему я так разозлилась, когда тот молодой человек, Отто, выразил сочувствие в связи со смертью моего мужа? Потому что мое горе превратилось в нечто другое, в личную рану, а не достояние общественности, во что-то, с чем я сталкивалась в темные предрассветные часы. Оно принадлежало только мне и не предназначалось для того, чтобы делиться с незнакомцами.

Скиап была наверху, в своем кабинете, ругалась по телефону по поводу рулона ткани, который так и не доставили. Она выглядела хорошо, ни на ушах, ни на кончиках пальцев не было никаких розовых следов, ничто не указывало на то, что всего несколько дней назад ее поджигали.

– Ох, как я ненавижу разговаривать по телефону! – пожаловалась она, повесив трубку. – Ему следовало прийти сюда лично, вместо того чтобы заставлять меня кричать в какой-то прибор. Как ты, Лили? Как брат? Он был очень добр ко мне. Думаю, из него получится прекрасный врач.

– Он вернулся в Бостон.

– А ты?

– В смятении. Меня словно покрошили на кусочки и сделали салат.

– Мне кажется, так сейчас себя чувствует большинство людей в мире.

«Может, сейчас не самое подходящее время, – подумала я. – Эльза Скиапарелли не в лучшем настроении».

– Я только что была в Лувре, – сказала я, думая, что небольшая болтовня поможет разрядить напряженную атмосферу этого переполненного, загроможденного сокровищами кабинета с его мерцающими рулонами ткани, прислоненными к красным обоям, образцами вышивки, лежащими тут и там, как драгоценные камни. – Встретила там водителя фон Динклаге, – сказала я. – Он спрашивал о тебе.

Отчасти я поддерживала беседу, чтобы оттянуть момент, когда придется просить ее об одолжении, но мне казалось важным упомянуть, что водитель нового любовника Коко Шанель интересовался ею.

Она стояла и смотрела в окно, повернувшись ко мне спиной.

– Неужели? А вы с ним… вы друзья? – Ее голос сменился с визгливого и раздраженного на низкое дружелюбное мурлыканье. – Об этом смятении ты говоришь? Салат с клубникой и сливками?

– Никаких десертов. У меня нет денег, и мне нужна работа.

Она вновь села, сложила руки на столе и улыбнулась. В тот день на ней был черный костюм со скромной белой блузкой, выглядывающей из-под воротника, и из-за этого наряда красная помада казалась еще краснее. Пепельница на столе была полна наполовину выкуренных сигарет, кончики которых были окрашены в красный цвет.

– И что ты умеешь делать?

Она оглядела меня с ног до головы, оценивающе, всегда оценивающе. Это стало тем, что мне нравилось в Париже, как все здесь долго и пристально вглядываются во всё, и не только художники. Все мы оцениваем, подмечаем, отмечаем. Запоминаем. Как будто ожидаем, что многое из того, что мы видим, чем наслаждаемся и восхищаемся, скоро исчезнет.

– Рисовать, – сказала я. – Может, требуется помощь с витринами?

– Возможно. Беттина занимается витринами, и конечно, тебе придется отчитываться перед ней, но, я думаю, она будет рада помощнице. Она доложит, как ты работаешь, хорошо или плохо, ей решать, и если ты ей понравишься, то я предложу тебе немного наличных и хорошую скидку на одежду. Тебе понадобится новая одежда. Пусть твоя подруга, мадам Бушар, поможет с выбором. Приводи ее почаще. Я дам вам обеим хорошие скидки. И образцы, если они не потребуют слишком больших переделок.

Я вспомнила выражение удовлетворения на лице Скиап, когда она подсчитала женщин на балу Дерста, одетых в Скиапарелли, а не в Шанель.

И именно так, по приглашению самой Эльзы Скиапарелли, я попала в мир моды.

Беттина, с которой я познакомилась на следующий день, была не особо рада ассистентке.

– Еще одна подмастерье? – спросила она. В высоких домах моды так называли низших из низших, девушек, чьей основной работой было просто подбирать булавки с пола и подметать обрезки.

– Она говорит, что художница. Может помочь с оформлением витрин и примерочных, – отозвалась Скиап. – Если тебе понравится ее работа.

Она пристально смотрела в окно на колонну с Наполеоном в центре площади. Прошлым вечером туда сгрудили мешки с песком. Заголовки в тот день жирным шрифтом гласили, что Муссолини подписал военный пакт с Берлином.

– Скиап, – произнесла Беттина, добавив в голос жалобных ноток. Она смотрела на меня так, как моя тетя однажды смотрела на бездомного щенка, которого я принесла домой, не испытывая никакого сочувствия ни к ребенку, ни к щенку.

Скиап улыбнулась Беттине. Улыбка Скиап помогала ей выигрывать любые споры.

– Это означает, что у тебя будет меньше работы, – отметила она. – И будет кто-то, кем ты можешь командовать и на кого кричать. Разве не этого ты хотела?

Беттина закурила сигарету и изучающе взглянула на меня сквозь голубой дым.

Будучи высокой стройной жительницей Нью-Йорка с холодным взглядом, Беттина имела лицо Мадонны эпохи Возрождения, но свирепый нрав всегда подчеркивался скоростью, с которой она передвигалась, и сердитым цоканьем каблуков. Беттина, как шутили продавцы, ходила так, словно за ней гнался сам дьявол. Другие же резко возражали: Нет, это она бежит за ним! Смотри! Он убегает в другом направлении, спасая свою жизнь! Но подобные разговоры не возникали, когда Беттина находилась в бутике или где-то в пределах слышимости, так как у нее был отличный слух. Это соответствовало остроте ее характера.

– Что ты умеешь делать? – спросила Беттина в тот первый день моей работы у Эльзы Скиапарелли. – Очевидно, что стильно одеваться – не твое.

Это было сказано просто как констатация факта, а не попытка обидеть. Продавщицы, которые складывали свитера и вытирали пыль с полок, подались в нашу сторону, пытаясь подслушать.

– Я могу нарисовать фоны и декорации для ваших витрин.

Беттина затянулась сигаретой и снова внимательно меня осмотрела. Я встретилась с ней взглядом, не дрогнув, даже слегка опустив подбородок, как бык, готовый броситься в атаку, чтобы придать лицу свирепости.

Это ее позабавило.

– Хорошо. – Она засмеялась. – Нарисуй восход солнца. Очень большой восход солнца, чтобы можно было заполнить все стекло.

– С какой точки обзора? – спросила я.

Беттина вновь затянулась.

– Я думала, оно восходит только на востоке.

– Но из какой части Парижа?

– На твой выбор. Никто не заметит разницы. Это же всего лишь небо.

Всего лишь небо? Я вспомнила иллюстрацию к апрелю в «Часослове» де Берри, как небо менялось от жемчужно-бледно-голубого до глубокого морского оттенка, а голубые одежды влюбленных на переднем плане перекликались с драмой, происходящей над головой.

– Вышивка солнца, – процитировал как-то Аллен одного орлеанского поэта; мне пришлось поискать в книгах.

Вот что такое восход. Вышивка солнца, добавляющая коралловых и золотых оттенков серому горизонту. И поскольку красота требует противоречия, огненный восход всегда должен компенсироваться прохладными оттенками синего и зеленого, задерживающимися на западе.

В тот день я направилась в «Сеннелье» на набережной Вольтера, напротив Лувра, в магазин, где Сезанн и большинство других художников после него приобретали свои художественные принадлежности. Я стояла как вкопанная перед полками с пастелью, тюбиками и кистями, и во мне шевельнулось чувство, дремавшее в течение двух лет. Цвет. Так много цвета. Я купила бумагу, коробку пастельных карандашей и дополнительную горсть карандашей цвета индиго, лазурно-голубого и кармина.

Но как я собиралась рисовать в своем крошечном гостиничном номере восход солнца такой величины, чтобы заполнить всю витрину магазина?

На следующее утро с первыми лучами солнца я принялась рисовать восход на маленьких листочках бумаги, которые впоследствии планировала собрать в коллаж. Если мне разрешат повесить картину так, как я хочу, стыки не будут заметны: один большой восход будет серией нескольких мелких. Месяц рассветов, представленных одновременно, какие-то грозовые, какие-то безмятежные, какие-то пастельные, какие-то серые.

– Пойдет, – согласилась Беттина два дня спустя после того, как я соединила все вместе булавками вместо скотча. Я создала восход солнца, который чем-то напоминал платье, скрепленное булавками, но еще не сшитое.

Скиап тем утром пришла чуть позже и долго стояла на улице, задумчиво разглядывая витрину.

– Это необычно, – кивнула она. – Думаю, сработает. Пойдем со мной, Лили. Сейчас мы выберем платье, которое будет выставлено на витрине рядом с твоими многочисленными восходами солнца.

Я думала, что Беттина разозлится из-за того, что мне была оказана такая честь, но, когда я оглянулась через плечо, она улыбалась легкой кошачьей улыбкой, как будто специально отпустила мышь, чтобы потом снова с ней поиграть. Мужчины, которые утверждают, что женщины – мягкие, ранимые существа, никогда не работали в индустрии моды.

– Когда я была маленькой, – сказала Скиап в тот день, когда мы вместе перебирали вешалки с платьями в поисках того, которое она хотела мне показать, – я часто забиралась одна на чердак нашей виллы в Риме – так много ступенек! – и играла с одеждой, убранной там в сундуки. Я наряжалась в испанские кружевные мантильи и китайские броши, бюстье и корсеты, сапоги с двумя дюжинами пуговиц на каждом. И там было одно платье, которое выглядело так, словно его надевала средневековая принцесса, похоже на то, что носили дамы из «Часослова» герцога де Берри.

– Я как раз держала в уме «Часослов» де Берри, когда рисовала восход, – сказала я с удивлением.

– Значит, ты все сделала правильно, потому что я увидела это там, в твоем коллаже. В библиотеке моего отца в Риме хранилась копия «Часослова» семнадцатого века. Папа был ученым, знаете ли. О, какие книги у нас были! Вот оно. – Скиап сняла фиолетовое платье с вешалки, на которой были представлены модели из ее последней коллекции. – Вот это подходит для средневековой принцессы. – Талия платья спереди была занижена и украшена гирляндой из оранжевых и золотых музыкальных инструментов, труб, рожков и пианино.

– И вот это. – Короткие перчатки из того же фиолетового шелка, с вышитой золотыми и серебряными нитками виолончелью на одной руке и тамбурином на другой.

– Вышивка Лесажа, – пояснила Скиап. – Лучший. Всегда лучший выбор. Что думаешь?

– Великолепно. Как шагающая музыка, – сказала я.

– Точно. Да, шагающая музыка. Чудо. Знаешь, однажды я прыгнула в чан с ртутью, когда была совсем маленькой. Я думала, что это вода, и хотела ходить по воде, как Иисус. Вот насколько сильной была моя вера.

– Вера в Бога? – спросила я.

Она рассмеялась.

– Нет. Моя вера в себя. Я думала, что пройдусь по прохладной воде, даже не намочив ступни, только низ. Но ртуть обжигает словно огонь. Вместо того чтобы походить по воде, я погрузилась в серебряное пламя. Я бы умерла, если бы слуга, шедший за мной, не увидел, что произошло, и не спас меня. Моя мать всегда говорила слуге присматривать за мной. Но с тех пор я очень боюсь огня.

Ее черные глаза сузились, и я поняла, что мы обе вспоминаем бал Дерста.

Беттина тщательно расправила платье на манекене Паскалине, высокой деревянной женской фигуре с короткими, классически уложенными локонами и взглядом сфинкса. Мне доверяли бумагу, карандаши и чернила, но не одежду. Беттина повернула Паскалину боком, чтобы та смотрела вдаль своими спокойными глазами из дерева и стекла. Рядом с ней на полу Беттина положила детский барабан и дудочку и рассыпала конфетти и серпантин пастельных тонов, чтобы добавить еще больше цвета. Это было похоже на конец вечеринки, и веселье смешивалось с какой-то грустью.

– Пойдет, – сказала Беттина, и из ее уст это была высшая похвала.

Позже в тот же день, когда я вернулась в бутик, чтобы снова полюбоваться своей работой, рядом с витриной собралась горстка женщин. Я смешалась с ними и пришла в себя, когда услышала, что все разговоры, охи и ахи были направлены на платье и перчатки, а не на мой восход солнца. Но так и должно быть, упрекнула я себя. Ты просто нарисовала фон. Вот и все. Вот почему бутик Скиап вывешивал одежду на простых соломенных фигурках: в моде самое главное – одежда.

Войдя в магазин, я увидела, как Скиап и Беттина притаились в дверях примерочной, разглядывая женщин в магазине.

– Да. Она здесь, – мрачно пробормотала Беттина.

– Я вижу ее, – поддакнула Скиап.

– Кто? – прошептала я, присоединяясь к их разговору.

– Мадемуазель Иветт. Она работает на Шанель, – сказала Скиап.

– Она всегда приходит взглянуть на новые витрины, – добавила Беттина. – А потом возвращается и докладывает об этом Шанель.

Беттина прошипела несколько слов по-французски, о значении которых я могла только догадываться, но они определенно не были из школьного словаря.

– Шанель ненавидит, когда другие копируют ее. – Беттина достала из кармана серебряный портсигар. – Так что вот, подослала шпиона, чтобы увидеть, что мы задумали.

Мадемуазель Коко, как и другие кутюрье, внимательно следила за конкурентами.

Шпионка Шанель, мадемуазель Иветт, в последний раз оглядела салон, прежде чем подойти к полке с вязаными свитерами белого цвета с голубыми бантиками. Все это она, вероятно, видела раньше, поскольку это были вещи из старой коллекции, но все же она чувствовала, что должна продолжать разыгрывать из себя женщину, совершающую повседневные покупки.

Минуту спустя она игриво помахала нам рукой и ушла. Беттина закурила. Продавщицы, которые все это время молча стояли, раздраженно прищелкнули языками и вернулись к своим занятиям.

– Как думаешь, это она была у тебя в офисе на прошлой неделе? – спросила Беттина у Скиап. – Может, она прокралась наверх?

Кто-то просмотрел все бумаги, оставил открытыми ящики, объяснила Беттина. Рутинная работа, но ничего не было украдено.

– В любом случае…

Они со Скиап обменялись тайными взглядами.

– Нет, – сказал Скиап. – Она бы попыталась замести следы. Тот, кто был в офисе, хотел, чтобы я знала, что они были там. Ах, моя дорогая, – сказала она, беря меня за руку. – Ты выглядишь напуганной. Разве ты не знала, что я самая разыскиваемая женщина?

– Не шути так, – сказала Беттина. – Сейчас небезопасное время для подобных шуток. Вчера арестовали одного из товарищей Гастона. Полиция разыскивает коммунистов; все, что им нужно, – немного информации.

– Эти люди такие смешные, – настаивала Скиап.

– Кто? Кто смешные? – спросила я.

– Дай-ка посчитать. – Скиап села на один из своих скандальных розовых стульев и подняла руку. – Во-первых. Американцы. Ты же знаешь, я была коммунисткой в юности, когда жила в Нью-Йорке с… – Она сделала паузу. Скиап никогда не упоминала имени своего бывшего мужа. – Американцы такого не забывают. Во-вторых. Французские коммунисты, потому что они думают, что я недостаточно коммунистка. – Беттина поморщилась. Ее муж был одним из ведущих коммунистов в Париже. – Итальянцы, потому что я живу во Франции, и французы, потому что я родилась в Италии. Далее. Коко Шанель и ее люди, потому что журнал «Таймс» сказал, что я популярнее.

– Не забывай про фон Динклаге, – пробормотала Беттина.

– А что насчет фон Динклаге? – спросила я.

– Однажды он пришел в салон с одной из своих женщин, и Скиап отнеслась к нему с пренебрежением.

– Он нацист. Почему я должна притворяться его подругой? – Скиап замахала своим маникюром, как будто ее беспокоили налетевшие мухи.

– Иногда нужно проявить немного дипломатии, – заметила Беттина.

– Иногда нужно придерживаться своих убеждений, – возразила Скиап. – Тебе разве нечем заняться? Пойди проверь швейную, убедись, что девушки там шьют, а не просто болтают. А ты, пойдем со мной. – Скиап поманила меня указательным пальцем. Ее лицо выражало решимость, между темными бровями появилась небольшая морщинка. – Поговорим. Теперь ты работаешь на меня.

9

– Я? Шпионить? – запротестовала я, когда мы со Скиап оказались за закрытой дверью ее кабинета.

Она стояла у окна, глядя на колоннаду и статую Наполеона на вершине.

– Не совсем шпионить, – сказала она, поворачиваясь и устремляя на меня свой пристальный взгляд темных глаз, взгляд, от которого продавщицы разбегались в стороны, а покупатели покорно вскакивали со своих мест. – Просто слушай. Смотри. Обращай на все внимание. Время от времени навещай эту Шанель. Ради мадам Бушар, равно как и ради меня. И ради Гого. Она должна скоро вернуться в Париж; она не может отсутствовать вечно. И мне нужно обеспечить ее безопасность.

В голосе Скиап слышалась обида, материнская боль от осознания, что ее дочь предпочитает находиться где угодно, только не с ней. За время, пока Гого училась в школе, где работали мы с Алленом, я запомнила ее как очень скромную, замкнутую и подавленную. Скиап явно могла иметь большое влияние на других людей.

– И как мое наблюдение за Коко и фон Динклаге поможет тебе и Гого?

Скиап посмотрела на меня как на слабоумную.

– Фон Динклаге – глава пропаганды. Он знает все о действиях немецкой армии, как только Гитлер что-то запланирует. Было бы неплохо быть в курсе планов Германии в отношении Парижа, не так ли? Поговаривают, что фон Динклаге станет новым любовником Шанель. А ты уже дружна с его водителем.

– Не совсем, – запротестовала я.

– Да, совсем, я уверена.

Скиап изучала свой неровный ноготь, который обломала днем и не нашла времени восстановить.

– Ты… – Она снова окинула меня оценивающим взглядом. – Ты наденешь мою спортивную одежду. Брюки-кюлоты, длинную юбку с разрезом и облегающий жакет. И шляпку. Ты всегда должна носить шляпку с приколотой к ней брошью или пером. Это добавит небольшую изюминку. Вроде этой. – Она порылась в корзинке с образцами, стоящей рядом с эбонитовой ширмой, и достала темно-алую вязаную шапочку, наподобие той, которую бабушка надевала на ребенка для длительных игр в снегу, но эта была связана из хлопчатобумажной нити, предназначенной для теплой погоды, с воткнутым коричневатым пером фазана. Когда Скиап натянула ее мне на голову, очень низко надвинув на один глаз, это придало шика, причудливости и небольшой загадочности. Что происходит с женским лицом, когда виден только один глаз?

– Я закажу тебе точно такую же в темно-зеленом цвете, с синими блестками и небольшим букетиком из перьев с одной стороны. Для вечерних выходов. А эту, – она легонько постучала по алой шапочке, – эту ты должна будешь надевать каждый раз, когда идешь к Коко Шанель. Она поймет, что это из моей коллекции, и это сведет ее с ума.

Скиап радостно засмеялась.

– Ну так что? – спросила она.

Я все еще изучала свое отражение в зеркале. Короткая стрижка, игривая шляпка, красная помада, использовать которую меня убедила Аня. Я не знала, что бы сейчас подумал Джеральд и школьницы о своей учительнице рисования. Или Аллен. Это был еще один шаг в сторону от него в этом долгом, вечном расставании.

– Хорошо, – согласилась я.

– И возможно, тебе стоит чуть выщипать брови. Выгнуть их немного дугой, – посоветовала Скиап. – Это сделает глаза больше.

В тот же день я поднялась по гламурной и пугающей зеркальной лестнице в салоне Шанель. Солнце стояло в зените, на улице было так жарко, словно открылись все печи Парижа. Июльский зной, мерцающие тротуары и листья каштанов, сворачивающиеся по краям в целях самозащиты. Я шагала крайне медленно из-за вялости и терзавших меня сомнений.

Когда женщина приходила в салон Шанель, она не могла избежать того, чтобы не увидеть себя, поднимающуюся по лестнице, и не заметить все изъяны. Возможно, Коко воспользовалась советом дельфийского оракула – «познай самого себя» – и взяла его в качестве девиза своего бизнеса, заставляя клиентов долго разглядывать себя, прежде чем войти в салон.

– Вечернее платье, – сказала я продавщице, которая стала с опаской разглядывать меня, когда я поднялась в сверкающий хрусталем и позолотой салон. – Что-нибудь атласное, с глубоким вырезом. Может, коктейльное?

– Несомненно.

Мне предложили шампанское. Я отказалась. Вместо этого принесли кофе. Чувствуя себя более чем глупо, я осматривала каждый уголок салона, отмечая про себя эффектную дорогую мебель, витрины, людей.

– Такое платье вы хотели? – Передо мной появился манекен, повернувшись вокруг своей оси, демонстрируя, как платье с косым разрезом кружится при движении. – Герцогиня Виндзорская недавно приобрела себе похожее.

Платье было из черного атласа, блестящего, как лак, струящегося, как вода, полностью облегающего фигуру, за исключением глубокого выреза со сборкой, который ниспадал до линии груди, добавляя объемности.

– Очень милое. – Я отхлебнула кофе, чтобы она не заметила зависти на моем лице. Одежда Скиап была красивой, причудливой, с намеком на восточную роскошь, с вышивками золотой и серебряной нитью и перьями редких птиц. Шанель создавала одежду для женщин, которые предпочитали реальность фантазиям, женщин, которые так сильно верили в свою красоту, что не нуждались в украшениях, им достаточно было хорошего кроя и подходящей ткани. Но я уже отдала предпочтение дизайнам Скиап, ее настойчивому убеждению в том, что одежда – это искусство, а не просто мода.

– Нет, это не пойдет. Достань черное трикотажное платье с запахом, – произнес хриплый от сигарет голос у меня за спиной. Я оглянулась через плечо и увидела Коко Шанель. – Нет. Что-то… то платье, которое заказала Диана Вриланд. Покажи ей эту модель.

Коко села рядом со мной на диван и пристально посмотрела мне в глаза, храня молчание, пока помощница не вернулась с другим платьем. У него была огромная юбка из серебряного ламе, расшитая искусственным жемчугом, и кружевное болеро, тоже украшенное жемчужинами. Оно должно было весить не менее тридцати фунтов, но выглядело очень красиво.

– Великолепно, – согласилась я.

– Я решила, что ты, возможно, предпочитаешь что-то более необычное, чем простую деликатность, – хмыкнула Шанель. – Но что на тебе за дурацкая шляпа. Она тебе совсем не идет. По правде говоря, она никому не идет. – На ней было одно из трикотажных платьев из ее коллекции, короткое, плотно прилегающее к телу и закрепленное на талии широким поясом. – Как поживает моя дорогая подруга Скиап?

– Никаких следов ожогов, – сказала я, и Коко вздрогнула.

Мгновенно придя в себя, она откинулась на диване, положив одну руку на спинку.

– Ты совсем на него не похожа. На твоего брата. Как жаль. – Она похлопала меня по колену. – Наслаждайся, моя дорогая. Жаннет, покажи ей столько платьев, сколько она пожелает. Кроме новой коллекции, конечно. Только то, что уже носили. И никаких скидок, никаких кредитов. Я думаю, она их получает в другом месте.

Коко встала и холодно улыбнулась мне через плечо. Она вышла, слегка развернувшись, демонстрируя в выгодном свете свою стройную элегантную фигуру.

– Впрочем, – бросила она через плечо, – пойдем со мной. Давай пообедаем вместе. Я не могу допустить, чтобы ты вот так вот отвлекала моих консультантов.

Мы вышли из салона на улице Камбон, после чего помощница тяжело вздохнула от облегчения, и перешли улицу к отелю «Ритц», Коко шла впереди. Боковой вход вел в квартиру номер 302.

– У меня здесь апартаменты. Так удобно, – сказала она, пока мы шли по коридору, поднимались по лестнице и шли еще по одному коридору, совершенно беззвучно из-за покрытого толстым ковром пола.

– Удобно по отношению к вашему салону? – спросила я.

– Это да. А еще, когда немцы войдут в Париж, хороший отель будет безопаснее, чем частный дом или квартира. Они остановятся здесь, ты так не думаешь? Немецкие офицеры? Лучше отеля не найдешь ни в Париже, ни во всей Франции.

– Они могут и не войти, – заметила я. – Нет уверенности, что будет война.

– Конечно. Я оговорилась. – Но это прозвучало так, словно взрослый успокаивает ребенка.

Я уже видела какие-то детали апартаментов Коко в отеле «Ритц» двумя годами ранее, в «Харперс Базар», в рекламе ее духов «Шанель № 5». Коко позировала для рекламы сама, не используя профессиональную модель. Внимание привлекали не ее потрясающее черное вечернее платье и драгоценности, а ее пристальный взгляд. Она чуть отвела глаза от камеры, со слегка скучающим и немного вызывающим видом, ее длинная худая рука покоилась на каминной полке. Подобную позу использовала бы для своей фотографии королева, за исключением этого косого взгляда.

Я думаю, Коко получила огромное удовольствие, когда горничная открыла перед нами дверь и я остановилась в холле, разинув рот. Здесь, в этом гостиничном номере, Коко могла позволить себе все фантазии, которые не позволяла в одежде. Стены были покрыты резными китайскими лакированными ширмами, за исключением стен, вдоль которых стояли книжные шкафы. Пол был устлан коврами из Обюссона. Над мраморными каминами висели картины, а столешницы были уставлены ценными предметами искусства. Номер был похож на шкатулку с драгоценностями.

Никто ни разу не мог обвинить Коко Шанель в том, что она простой, незамысловатый человек. Здесь, в этих комнатах, были представлены две наиболее яркие черты ее характера: ее аскетичное происхождение, крестьянская бедность, за которой последовали тяжелые годы пребывания в монастырской школе, что отражалось в самой Коко, в ее простом черном трикотажном платье-футляре. И здесь же сквозила ее любовь к роскоши, к бижутерии, которая имитировала настоящие драгоценности, к блеску всего искусственного.

– Симпатично, не правда ли? – сказала она, махнув рукой с кольцом в сторону мраморного камина и позолоченных ширм.

– Очень, – согласилась я, думая о своем гостиничном номере в мансарде с умывальником за порванной льняной занавеской.

– Пожалуйста, присаживайся. – И мы сели на уютный мягкий бархатный диван.

– Бедная Скиап! – Она зажгла сигарету и затянулась. – Она никогда не простит то, что я испортила ее костюм. Она ведь не пострадала, да? Боже, какая я неуклюжая. – Коко сидела в окружении бархатной мебели и дорогих ковров, сверкающих антикварных ширм и столиков времен Людовика XVI, ведя себя так, словно она всего лишь просыпала на Скиап пепел от сигареты.

Я поняла, чего Коко от меня ждала и хотела услышать, скрывая это за ложной симпатией к Скиап. Сплетничали ли о ней? Что говорили? Эго. И Коко, и Скиап были колоссальными фигурами, у обеих было эго олимпийского божества.

– Нет, она не пострадала. Пламя потушили до того, как был нанесен какой-либо серьезный ущерб. За исключением платья, конечно. Оно было сожжено.

– Я оплачу ущерб. – Мысли крестьянки. Исправить все путем обмена монетами.

– Ей это не нужно. В конце концов, это был несчастный случай, – поддела я ее.

У Коко хватило ума покраснеть, так как мы обе знали, что это не было случайностью.

Горничная, склонив голову, объявила о готовом обеде, и Коко повела меня в свою столовую. Мы сидели вдвоем, пока горничная выносила охлажденный огуречный суп и жареную баранину с салатом. Коко ела очень мало, в основном размазывая еду по тарелке тяжелыми серебряными столовыми приборами.

– В тот вечер… – начала она, и я отложила нож и вилку, чтобы лучше сосредоточиться на том, что она собиралась сказать. Баранина была восхитительной, особенно учитывая, что последние два дня в попытках сэкономить я не ела ничего, кроме хлеба и кофе.

Коко промокнула уголки рта. На белой салфетке остались следы красной помады, и Шанель неодобрительно нахмурилась, глядя на них. Она накручивала на палец жемчужные бусы и скользила глазами по богатой, вычурной, роскошной столовой, пока подбирала слова.

– Это была случайность, – сказала она наконец.

– Верится с трудом.

– Так говорят люди? Так думает Скиап? – Она не могла оставить этот вопрос в покое, не хотела признавать, что чем больше мы говорили об этом, тем меньше у нас оставалось возможности притвориться, что это была случайность.

Коко снова принялась крутить жемчуг, на этот раз с такой силой, что мне показалось, что нитка вот-вот порвется. Она передумала и положила обе руки на стол, рядом со скомканной, испачканной губной помадой салфеткой и хрустальным бокалом с водой с красным отпечатком накрашенных губ.

– Знаешь, – сказала она, не глядя на меня, – когда я была маленькой и жила в замке с Этьеном Бальсаном – ты ведь слышала о нем… о моей первой любви? – мне приходилось есть со слугами. Никто не знает об этом. Он забрал меня из ревю, где я выступала. Боже, костюмы, дешевые, отвратительные костюмы. Это он научил меня пользоваться вилками. – Коко, одна из богатейших женщин мира, схватила вилку и швырнула ее через всю комнату, как капризный ребенок. Ее горничная, стоящая в углу, молча подняла ее и положила на приставной столик. Она исчезла за дверью и вернулась обратно со свежими тарелками и миской с виноградом и апельсинами.

– Эта Аня, – сказала Коко, очищая апельсин. – Ты хорошо ее знаешь?

– Мы познакомились недавно, – сказала я, не желая обсуждать Аню или брата.

– Барон фон Динклаге знает ее. И довольно близко. Она его любовница? – Она все еще не была окончательно уверена. Конечно, она не могла задать этот вопрос ему. Не могла задать этот вопрос никому другому, не выдав себя. Кроме меня, которая в Париже считалась никем. На секунду я позволила власти, которая находилась в моих руках в этот момент, возбудить меня так, как делают это аквамариновые мазки. Я ничего не ответила. Промолчала. И продолжила чистить апельсин.

– Полагаю, она конвенционально красива, – сказала Коко. – Я слышала, что ее семья в Варшаве держит свалку.

Они держали антикварный магазин и, по словам Чарли, специализировались на мебели в стиле Людовика XVI.

– Так много книг, – заметила я, пытаясь сменить тему. На столе лежала одна из них, и я взяла ее в руки. «Мушетт» Бернаноса, бестселлер того года во Франции, рассказ о страданиях молодой крестьянской девушки.

– Ты читала? – спросила Коко.

– Пока нет. Нравится?

– Стиль повествования Бернаноса похож на рождественские елки, украшенные множеством игрушек. Главное – вовремя остановиться. Скиапарелли, как и Бернанос, лишена этого чувства. Но история хорошая. Я прочитала всю серию. – Коко указала на книжные полки, на груду еще не разложенных книг. – Не могу начать книгу и не дойти до конца. Книги спасли меня, когда я была юной. Живя в приюте, я ночью пробиралась на чердак. Там были сундуки с книгами, в основном дешевыми романами, но я проглатывала их один за другим. Из этих книг я узнала о жизни, о той жизни, которой хотела жить.

Откровение и интимность того, что она сказала, казалось, удивило ее саму. Она остановилась на полуслове и улыбнулась своей официальной улыбкой, улыбкой Коко Шанель, со слегка опущенной головой, приподнятыми губами и широко раскрытыми глазами, как будто только что сверкнула вспышка.

– Дай угадаю, – сказала она. – Твоя семья… вы ведь из Нью-Йорка, не так ли?.. большой дом и библиотека, полная книг в кожаных переплетах, которые никто больше не читает. Я права?

– Я прочитала многие из них. Небольшая привилегия не гарантирует безграмотности.

Она рассмеялась.

– Очень хорошо! Я думаю, мы подружимся, ты и я. Книги научили меня многому, но не всему. Этьен научил меня ездить верхом, вести светскую беседу, помог оставить позади мои детские привычки протирать тарелку с супом куском хлеба, спать по четыре-пять человек в одной кровати, мыться раз или два в месяц в воде, которой уже кто-то воспользовался. А потом заставил меня есть на кухне со своими слугами.

– Я не собираюсь тебя жалеть, – сказала я. – Все мы, по крайней мере большинство, пережили вещи, которые до сих пор приходят к нам в кошмарах.

Коко в замешательстве уставилась в тарелку. Когда она снова решила взглянуть на меня, на лице опять была улыбка.

– Твой муж. Да. Я знаю. У нас общая боль. Автомобильные аварии. Именно так погиб Бой Кейпел. Моя первая настоящая любовь.

Я встала, и моя салфетка упала на пол. Горничная вновь подошла и подняла ее.

– Я всего лишь говорю, что не стоит судить. Пожалуйста, сядь, – попросила Коко. – Я знаю, что Эльза Скиапарелли смеется надо мной. Она смеется над всеми. Ну достаточно. Мне становится скучно. Сегодня слишком жарко, не так ли? – Она встала. Горничная начала убирать со стола неестественно тихими, точными движениями служанки, которую научили быть невидимой. Коко знала о таком не понаслышке.

Мы вернулись в гостиную и сели на кожаный диван. В движениях Коко была элегантность, полная очарования, уверенности и стиля, но за всем этим все равно скрывалась маленькая девочка, брошенная отцом и воспитанная в чрезмерной строгости в бесцветном приюте с голыми стенами и мрачной тишиной.

– Барон фон Динклаге интересуется, насколько хорошо ты на самом деле знаешь Эльзу Скиапарелли. Она же коммунистка.

– Это было давно, в Нью-Йорке.

– У нее все равно остались симпатии. Она поддерживает не ту сторону. Россия не сможет спасти Францию, когда начнется война.

– Разве Гитлер не собирается подписать соглашение с Черчиллем и Даладье? Так говорили в Би-би-си. – Как и большинство парижан, я начала слушать радио, вечерние новости и читать газеты.

Коко окинула меня недобрым взглядом.

– Как будто это что-то остановит. Ладно, можешь идти, – велела она. – Мне нужно вернуться в офис.

Но в дверях она вновь остановила меня.

– Подожди! – Коко затащила меня обратно, ухватив за шляпу, которая была на мне, за этот странный маленький алый колокольчик, который подарила мне Скиап.

– Что за нелепая вещица, – фыркнула Шанель. – Надень это. Гораздо более подходяще. – Она взяла одну из своих собственных шляп из антикварного резного шкафа – соломенную, с крошечными полями, которые загибались чуть выше бровей.

– Молодым девушкам не нужна загадка, это для женщин постарше, которые потеряли свою свежесть. Тебе сколько, около двадцати пяти? Поверь мне, возраст настигает быстро. Не торопись.

Она сделала шаг назад, любуясь своей шляпкой и тем идеальным образом, которого ей удалось достичь.

– Красиво, – согласилась я. – Но…

– Это подарок, – прервала Коко. – Я настаиваю. – Она взяла маленькую алую шляпку Скиап и бросила ее в корзину для бумаги возле двери, высыпав на нее содержимое пепельницы. – И еще. – Она потянула за мое льняное платье с коротким рукавом. – Оно должно сидеть на плечах. Если в плечах неидеально, то неидеально нигде. Пусть подгонят по твоим меркам.

Коко начала было закрывать дверь, но затем снова открыла ее.

– Спасибо, что пришла, – сказала она. – Знаешь, у меня не так уж много друзей. Люди либо боятся меня, либо не любят. Ты другая.

После того как дверь за мной захлопнулась, я, словно во сне, побрела по коридору отеля «Ритц», прочь от апартаментов Коко, по плюшевым коврам, мимо сверкающих занавешенных окон и маленьких позолоченных приставных столиков гранд-отеля. Солнце заливало стеклянный купол дворца красным цветом, оттенки были такими яркими, как и в интерьерах Матисса. Малиновый, алый, китайский красный, сиена, марена, бесформенные представления чистого цвета. Кому нужны линии и идеи? Цвета было достаточно.

Я пересекла просторный гранитный периметр Вандомской площади, стараясь не ступать на тень колонны Наполеона. Меня больше не волновала развязность императора, меня поглотило огромное пустое пространство, выставленное напоказ.

– Когда немцы войдут в Париж, – сказала Коко. На мгновение перед моим взором промелькнула площадь, заполненная солдатами вермахта, и я вздрогнула.

Я прошла мимо отеля «Ле Мерис», менее грандиозного, чем «Ритц», но такого же роскошного. Аня сказала мне, что с верхнего этажа отеля открывается лучший во всем Париже вид на Эйфелеву башню и сады Тюильри. Аня знала все о подобных вещах. Возможно, это было еще одно качество, за которое Чарли ее полюбил, – та мирская суета, которую она носила как вечернее платье, небрежно и с особым вкусом.

Я скучала по ней, по ее веселью, энергии, обаянию. Мы не виделись со дня бала. Где же она? «Чарли, должно быть, так страдает», – подумала я.

На следующий день, когда я дала полный отчет о времени, проведенном в салоне Шанель, о крое, цветах, тканях, аксессуарах, Скиап рассмеялась, подмигнула и поблагодарила меня, добавив:

– Но, конечно, я все это уже знаю. Как и сказала Коко, их уже носят на улице.

– Кто там был? В салоне? – хотела знать Беттина.

– Я никого не узнала, – замялась я, – хотя там было несколько женщин с кольцами с большим бриллиантом, размером с миндаль.

– Она бесполезна. Скиап, о чем ты только думала? – Беттина вышла из кабинета, стряхнув пепел сигареты на ковер.

– Не обращай на нее внимания, – рассмеялась Скиап. – Я думаю, она надеялась узнать нацистские секреты или что-то в этом роде.

– А Коко ими располагает?

Скиап нахмурилась.

– Она водит дружбу с нацистами и антисемитами.

– Ты уже знаешь больше, чем у меня когда-то получится выведать. В чем тогда смысл?

– Разве у всего должна быть цель? Пока не знаю. Когда я придумаю этому какой-то «смысл», я тебе расскажу. Может, это останется просто маленькой шуткой.

Беттина вернулась с рулонами ткани в руках и свежей сигаретой, зажатой красными губами.

– Выбери что-нибудь, – сказала она Скиап. – Мне нужен фон для витрины. Ты… – Она ткнула сигаретой в мою сторону. – Нужна морская сцена. Сможешь нарисовать волны?

Позже в этот же день я вернулась в «Сеннелье» за тюбиком пруссианской голубой краски для волн, о которых попросила Беттина, наслаждаясь запахами старой пыли и красок и тщательно пересчитывая монеты, чтобы убедиться, что мне хватит на неделю аренды.

У витрины с цветными карандашами стояла девушка, которая показалась мне знакомой, и затем, когда я изучала стеллаж с красками, я поняла, кто же это. В последний раз я видела ее в школе в Англии, у нее было детское личико, пухленькое и невыразительное, но дочь Скиап выросла в милую, стильную молодую женщину.

– Мари! – Я тронула ее за плечо, чтобы привлечь ее внимание, и она повернулась ко мне. На ней, конечно же, было летнее платье от Скиапарелли с принтом в виде бабочек и шляпка-клош, ее каштановые локоны были тщательно уложены по краям. Посетители магазина, в основном мужчины с забрызганными краской рубашками, искоса бросали на нее оценивающие взгляды.

– Миссис Саттер!

Мы долго смотрели друг на друга, каждая видела в лице другой общие воспоминания о школе, ужасном терапевтическом кабинете для «особых» учеников, тех, кто еще выздоравливает после болезни, безвкусной переваренной еде, холодной воде из-под крана, хозяйке дома, требующей выключить свет. Даже то, как она обратилась ко мне, назвав «миссис Саттер», походило на официальный тон школьницы, выражающей почтение к любимому учителю.

– Я слышала о несчастном случае. Ваш муж, мистер Саттер. Мне очень жаль. – Гого снова превратилась в робкую девушку, которой она была во время учебы в школе. Несмотря на то что разница между ними была всего пять лет, по привычке она обращалась ко мне почтительно.

– Пожалуйста, зови меня Лили, – сказала я ей, не желая говорить об Аллене. Трудно обсуждать такое горе и утрату с молодыми людьми, еще не испытывавшими подобного. – Я теперь работаю у твоей мамы, украшаю витрины.

Она отступила назад и окинула меня тем самым оценивающим взглядом парижанки.

– Хорошо, пусть будет Лили, – согласилась она.

– Что привело тебя в «Сеннелье»? Ты занялась живописью?

Гого засмеялась, тем самым наполненным и ярким смехом, как у матери.

– Нет. Я просто откладываю встречу с мамочкой. Собираюсь с духом. Я вернулась с парусного отдыха и еще не была дома. Пойдем со мной, встретимся с ней вместе.

– Ты здесь уже целый день и до сих пор не виделась с матерью?

– Несколько дней гостила у друзей. Мы ведь не расскажем ей об этом? – В такси мы с Гого вежливо сели по разные стороны, поглядывая друг на друга. Какой она стала хорошенькой и такой стильной.

– Мне нравится каре, – сказала она мне. – Стрижка. Ты больше не выглядишь столь грозно, как раньше, с волосами, туго зачесанными назад.

Неужели школьницы воспринимали меня именно так? Как кого-то свирепого? Аллен иногда называл меня его плюшевым медвежонком, но ведь в уединении наших спален мы все отличаемся от привычного образа?

– Так мне называть тебя Гого или Мари? – спросила я.

– В Париже – Гого. Мама с друзьями так делают, так что ты можешь тоже.

Когда мы вошли, Скиап стояла на первом этаже, критикуя выставленные на витрине перчатки, Беттина рядом курила вездесущую сигарету и корчила рожи за ее спиной.

– Гого? – замерла Скиап.

– Сюрприз!

– Я думала, ты в Ницце!

– Так и было. Но теперь я здесь.

Мгновение они смотрели друг другу прямо в глаза, так как были одного роста.

Позже в одном из журналов я увидела фотографию Эльзы Скиапарелли с дочерью, одетых одинаково, смотрящих друг на друга таким взглядом, который затмевал все остальное, взглядом, полным любви и вопросов и небольшой каплей враждебности. Нелегко быть дочерью известной женщины, женщины, которая иногда работает двенадцать и более часов, игнорируя все остальное. Нелегко быть матерью чрезвычайно красивой молодой женщины, которую едва знаешь, так как проводишь много времени в разлуке.

Скиап и Гого смотрели друг на друга, и казалось, что комната готова взорваться. В одном их взгляде, казалось, выразились все эмоции, которые могли возникнуть между матерью и дочерью, хорошие и плохие.

Мать, однако, отражалась на лице дочери довольно смутно. Глаза Гого были карими, но не такими темными, как у Скиап. В них были золотые крапинки, так что, когда она стояла на солнце, они отливали янтарем. Ее каштановые волосы были светлее, скулы более выраженными. Скиап была эффектной. Гого была красавицей, и я вспомнила, что Аня говорила, что муж Эльзы, фальшивый польский граф, был особенно симпатичен.

Гого и Скиап после долгой оценки бросились в объятия друг друга.

Я оставила мать и дочь наедине с их воссоединением, задаваясь вопросом, существует ли вообще такая вещь, как искренние отношения, не омраченные сомнениями, сожалением или горечью. Аллен был не в духе, когда мы вернулись домой с того лондонского ланча с Эльзой Скиапарелли и ее дочерью много лет назад. «Какая трата времени, если подумать, – заключил он. – Так много разговоров о моде».

– Вечеринка на яхте была скучнейшей. Все, о чем они говорили, – это о герцоге и герцогине Виндзорских и о том, как романтично он поступил, отказавшись от трона, чтобы жениться на любимой женщине, – рассказывала Гого на следующий день, расстилая салфетку на коленях. – Это абсурд, сказала я им. Он друг Гитлера. Если Англия вступила бы в войну, он, скорее всего, оказался бы на стороне Германии, и поэтому королевская семья решила откреститься от него. Но потом выяснилось, что несколько присутствующих на яхте тоже считали Гитлера отличным парнем. Так что я поспешила уйти.

Мы сидели за столиком на улице в «Доум». Стояла удушающая жара, и каждый раз, когда мимо проезжала машина, вверх поднимались пыль и песок. Нам приходилось постоянно стряхивать его с юбок и смахивать с тарелок с омлетом и картофелем фри.

– Шанель, кажется, тоже одобряет поведение Гитлера, – сказала я.

– Вы встречались?

– Несколько раз. Мы обедали несколько дней назад, и она дала мне шляпу и несколько советов по внешнему виду.

Гого окинула меня оценивающим взглядом, став похожей на мать больше, чем ей бы хотелось.

– Вы… ты одеваешься намного лучше, – сказала она. – Это одно из маминых платьев?

– Да. Отмененный прошлогодний заказ. Она дает мне скидки, а иногда просто дарит платье.

– Держу пари, Коко попросила надевать ее шляпку на встречи с мамой.

– Так точно.

– Они терпеть друг друга не могут. Когда мама впервые приехала в Париж, она пригласила Шанель на ужин. Из любопытства Шанель пришла, но вела себя грубо. Она буквально зажимала нос пальцами, будто чувствовала какой-то неприятный запах. Высмеяла мамину мебель.

Гого отложила вилку и сделала глоток воды, которая от жары стала теплой и безвкусной.

– Должно быть, это ужасно, – сказала она. – Потерять мужа. Я помню его. Как я боялась этих уроков математики. Он был таким раздраженным.

– Аллен был раздраженным?

– Не всегда. Но иногда да, очень. – Я попыталась представить Аллена раздраженным. – Я хочу еще картошки фри, только не говори маме. Она боится, что я снова располнею. – Гого подозвала официанта, и тот быстро подскочил, горя желанием обслужить хорошенькую молодую девушку, которая заставляла прохожих на бульваре Монпарнас оборачиваться.

– Почему Париж? – спросила она. – Почему ты не вернулась в Нью-Йорк? Ты ведь оттуда?

– Мой брат был здесь. И я пока не готова вернуться. – Каждый день предоставлял новые возможности потерять Аллена, но как только я пересеку океан и оставлю позади все места, которые мы знали, потеря станет полной, и я была не готова к этому.

– Вы… ты все еще рисуешь? Я имею в виду что-то, кроме витрин? – Гого ушла из школы за год до смерти Аллена. Она не знала о пустых холстах, стоящих в углу моего школьного кабинета.

– Я прекратила рисовать после смерти мужа.

– Что ж, я думаю, пришло время начать снова, – сказала она голосом, очень похожим на Скиап.

– Возможно, у меня ничего не получится. Нечего начинать.

Гого посмотрела на меня из-под своих очень длинных ресниц.

– Возможно, ты просто боишься. Знаешь, каким было мамино первое творение? Вечернее платье для похода на бал в Париже, когда она только-только приехала сюда. До моего рождения, до того, как она вышла за моего отца. Она не могла позволить себе купить его, поэтому отправилась в галерею «Лафайет» и купила темно-синий крепдешин и оранжевый шелк. Она не умела шить, даже сделать один стежок, поэтому просто накинула все это на себя и заколола булавкой. Она отправилась на бал и впервые танцевала танго, хотя не знала, как его танцевать. Остановило ли ее это? Что ее почти остановило, так это платье, потому что булавки начали выпадать. Партнеру пришлось увести ее из бального зала, прежде чем она останется совершенно голой. А теперь взгляни на нее.

– Вдохновляющая речь. Но…

– Никаких но, миссис Саттер. Я имею в виду Лили. Вы ведь знаете, сколько раз она рассказывала мне эту историю? Она хотела, чтобы я была такой же целеустремленной, как она.

– А чего хочешь ты?

– Мужа. Детей. И жить подальше от мамы. Конечно, я ее люблю, но пребывание рядом с ней утомляет. Она высасывает из комнаты весь воздух, когда находится рядом.

Я подумала о планах, которые мы строили с Алленом: маленький домик, дети. Когда Аллен умер, вместе с мужем я потеряла и будущее.

Нам принесли десерты, маленькие охлажденные чашечки с шоколадом.

– Вам нужно рисовать, – настаивала Гого. – Что вы теряете?

Несколько минут мы ели в тишине, наслаждаясь едой, компанией друг друга и даже знойной погодой.

– Итак, твой брат. Он симпатичный? – Гого улыбнулась мне поверх чашки кофе.

– Очень. И уже в кое-кого влюблен.

– Это плохо.

– Хуже, чем ты думаешь.

10

– Чем вы там занимаетесь, мадам Саттер? Горничные жалуются на беспорядок. – Портье отеля уставился на меня поверх очков. Я планировала выйти из своей комнаты раньше обычного в попытке избежать встречи с ним, но он, похоже, рано приступил к дежурству.

– Ничего, – сказала я с улыбкой, надеясь, что это обеспечит мне победу.

– Вы там рисуете?

Поймана с поличным. Возможно, пятно кармина от упавшей пастели выдало меня окончательно. И радужные разводы на раковине, и одно или два грязных пятна на простынях…

– Чуть-чуть, – призналась я.

– Это запрещено. У вас есть время до конца недели, чтобы выселиться самостоятельно, или вас выселят.

– Но…

На его лице появилась безжалостная ухмылка, брови опустились до самых уголков глаз.

– Никаких но, мадам Саттер.

Я плюхнулась в кресло под настенным календарем и вздохнула. Улыбка не расположила его ко мне, но вздох помог.

– Скоро август, – сказал он тоном, который, пожалуй, был на градус дружелюбнее. – Люди сдают комнаты и квартиры и уезжают из города. Некоторые вовсе не вернутся. Я могу назвать вам имена некоторых арендодателей. – Хмурый взгляд сменился полуулыбкой. – Если вы рисуете, мадам, вам требуется освещение получше, чем в той комнате.

– Спасибо.

– Пожалуйста. И не забудьте оставить чаевые горничным, когда будете уходить. Только когда в прачечной пошли жалобы, они донесли это до меня. Ах да, вам еще кое-что пришло. Телеграмма из Бостона.

Я вскрыла ее.

Прибыл в целости и сохранности, уже в рабочем костюме. Скучаю по тебе и розэ из кафе «Дё Маго». Переживаю за Аню, от нее никаких вестей. Пожалуйста, выясни что-нибудь и напиши. С любовью.

Я не видела Аню с бала Дерста и поняла, что понятия не имею, где ее искать. Она никогда не упоминала дом, улицу, город или деревню где-либо во Франции. Я могла бы спросить в салоне Шанель, был ли у них какой-то адрес доставки, но почему-то это казалось мне неразумным поступком. Шанель нацелила свои когти на любовника или покровителя Ани или кем там был для нее фон Динклаге, и даже невинный вопрос мог оказаться провокационным. Что, если Аня жила с ним?

Сначала о насущном, напомнила я себе. Скоро я окажусь на улице, так что надо найти комнату, где я могла бы рисовать, не беспокоясь о состоянии пола. Я почувствовала трепет, когда сказала себе это. И впервые со смерти Аллена мне снова захотелось рисовать, найти образ и перенести его на холст со всеми красками, яркими или приглушенными, красными, синими и желтыми – основными цветами, передающими вибрацию ощущений.

Я провела весь тот день и следующие два, прогуливаясь вверх и вниз по крутым мощеным холмам Монмартра – улице Лепик, бульвару де Рошешуар, площади Сен-Пьер, – стуча в двери, заглядывая в мансардные помещения длинных коридоров с голыми лампочками. В летний зной подъем давался нелегко даже в сандалиях и рубашке без рукавов, и когда выпадала возможность, я останавливалась у Сакре-Кёр на самой вершине, чтобы прохладный воздух из его темных недр вернул меня к потной, задыхающейся жизни.

Монмартр, самый высокий холм Парижа, стал частью города около семидесяти лет назад, и в нем все еще чувствовался дух отступничества, неприрученности, а для меня он был чем-то новым. Мы с Алленом никогда не посещали эту часть города.

На третий день я нашла себе жилье на верхнем этаже трехэтажного здания на улице Равиньон. Это была большая комната для одного, с двумя окнами, выходящими на север. Свет с севера наиболее стабилен, он остается неизменным большую часть дня, избегая резких изменений, которые происходят на восточной, западной и южной стороне. Северное сияние, как и Полярная звезда, является якорем; вы всегда можете на него положиться.

Два окна занимали почти всю стену и находились ровно между двумя каштанами, так что те не загораживали свет. И что самое прекрасное – другие районы Парижа расстилались передо мной как безумное лоскутное одеяло. Я никогда еще не была так близка к полету, как стоя у этого окна, – столь высоко находилась комната.

– Вы подвержены меланхолии? – подозрительно спросила хозяйка. – Отсюда можно лихо навернуться.

– Нет. – Я покачала головой. – Вовсе нет. Я возьму ее. За месяц вперед?

Ее глаза заблестели.

– За два, – сказала она.

– Я не могу себе этого позволить.

Вскоре мои скудные сбережения полностью иссякли бы. Мне пришлось бы просить у Скиап повышения и сказать ей, что я больше не могу покупать ее одежду, даже со скидкой, но если я буду бережлива и буду есть всего раз в день, то смогу позволить себе студию.

– Тогда за один. Но платить нужно своевременно каждый месяц, понятно?

Я вернулась в отель, собрала сумку и свои краски и переехала на улицу Равиньон, поставив фотографию Аллена на стол и убрав свое завернутое в ткань платье от Скиапарелли с бала Дерста в ящик разваленного качающегося шкафа.

А теперь, подумала я, нужно найти Аню. Я выпила кофе в маленьком кафе недалеко от «Мулен Руж», сидя в тени каштана и пытаясь восстановить в памяти свои разговоры с возлюбленной Чарли, чтобы найти упоминание какого-нибудь места. Но у меня не получилось. Мои знания об Ане были пустыми, как холст без краски.

– Попробуй сходить в «Ритц», – предложила Беттина на следующий день, когда я пришла в салон Скиапарелли за заданием. К летним нарядам вскоре нужно было подготовить новую витрину.

Поскольку Скиап была художницей (а не просто дизайнером и не просто швеей, как объясняла она сама), в ее коллекциях присутствовала философия, а тема показа отражала эту философию. Скиап была одной из первых, кто начал так делать, и ее темы больше походили на анонсы вечеринок, чем на названия коллекций платьев. Февральской зимней коллекцией, как не очень терпеливо объяснила мне Беттина, стала коллекция под названием «Цирк», вдохновленная П. Т. Барнумом, с узорами как у шутов, яркими принтами в виде карусельных животных и пуговицами в форме танцующих лошадей. Скиап представила ее в тот же день, когда Гитлер взял под контроль немецкую армию.

– Наша Скиап очень внимательна, – умилилась Беттина. – Хлеб и зрелища. Это то, что римские императоры давали рабочему классу, чтобы заткнуть им рты. Скиап хочет пробудить их, заставить обратить внимание на фашистов и на то, что происходит.

У нее была музыкальная коллекция, с платьями, на которых были нашиты ноты и инструменты. Мое бело-голубое платье, лежащее сейчас в ящике шкафа на Монмартре, было как раз из этой коллекции. Языческая коллекция отличалась элегантными ровными линиями, с платьями, драпированными словно туники на греческих статуях, и вышивками в виде цветочных венков. Этой зимой Скиап представит коллекцию «Зодиак» с золотыми и серебряными нашивками, вдохновленными двором Людовика XIV, «короля-солнце» – еще одна отсылка к власти, жадности и диктаторам. Эта коллекция также отдавала дань уважения великой картине Рафаэля «Суд Париса», точно так же как и предыдущая языческая коллекция середины сезона была вдохновлена Боттичелли. Выбери свою сторону, говорила Скиап. И добавляла расшитые блестками изображения созвездия Большой Медведицы, того же созвездия, которое располагалось на ее щеке в виде маленьких родинок.

Одежда для «Зодиака», особенно вечерние жакеты, были густо украшены металлическими нитями и пайетками, так что они сияли, как звезды на бархатном небе, как солнце и луна, кружащиеся в свете Млечного Пути. Там была черная бархатная накидка под названием «Фонтан Нептуна», которую могла носить только женщина с недюжинной физической силой, настолько тяжелой была золотая вышивка. Элси де Вулф, которая, по словам Беттины, на протяжении десятилетий стояла на голове, заворачивала ноги за уши и практиковала другие позы йоги, носила ее с легкостью и элегантностью. Я наблюдала более слабую женщину, согнувшуюся под тяжестью накидки после показа.

Мода – это цвет или его отсутствие. Оскар Уайльд носил лиловые брюки и желтые пиджаки, в то время как большинство мужчин его поколения заковывали себя в черно-белые костюмы человека новейшего времени. Цвет был символом чести. Уайльд бы одобрил цвета Скиап, выбранные для самого эпатажного короля. Да, черт возьми, сам Людовик, «король-солнце» Версаля, одобрил бы их.

Когда Беттина примерила шокирующую розовую бархатную накидку, расшитую золотыми нитями и пайетками, казалось, что трубы процессии возвещают о прибытии «короля-солнце»; когда она надела бархатное сливовое платье и жакет с ярко-желтой подкладкой, примерочная наполнилась запахом духов мадам де Монтеспан. В этих примерочных разыгрывались тайны Версаля, и другие модели, захваченные этим настроением, ходили на цыпочках, суетились и ворковали, словно придворные дамы, – все, за исключением Беттины, которая стояла в своей привычной позе, уперев руки в бока, и невозмутимо курила сигарету.

– Скиап, – возразила она, – я признаю, что платья прекрасны, но все мы знаем, что сделал Людовик XIV: он превратил абсолютную монархию в еще более абсолютную, убил всех своих противников и замучил бедных гугенотов так, что они практически канули в Лету.

– Верно, – отозвалась Скиап, держа булавки во рту. Ее изящные руки взбивали и расправляли подол горчично-желтого платья.

После меня хоть потоп, говорила нам Скиап. Потоп надвигался. Разрушение. Сначала вечеринка, потом пожар.

– Ты выглядишь ужасно, – отчитала Беттина манекен тем летним днем. – Слишком загулялась. – Беттина осторожно сняла жакет, приколотый булавками, и манекен оказался с обнаженными руками, красивый, подмигивая и плотоядно ухмыляясь, чтобы всем было совершенно ясно, что вчерашний вечер, по ее мнению, удался на славу.

– Ох, уходи! – рассмеялась Беттина.

Мы услышали за дверью легкую возню, а затем послышалось, как кто-то идет на цыпочках по коридору. Доски пола скрипели под весом подслушивающего.

– Я думаю, Иветт – не единственная шпионка среди нас, – предположила Скиап. – В моем столе все перерыто. Опять.

Она сказала это беспечно, но я услышала в ее голосе еще кое-что, более мрачный оттенок зарождающегося страха. Ее дочь теперь в Париже. Любая мелочь имела значение.

– Вчера мою сумочку обыскали, когда я на минутку оставила ее на стойке, – нахмурилась Беттина. – Все на месте, но я уверена, что в ней копались.

Парижская полиция тем летом из кожи вон лезла, чтобы разыскать и арестовать коммунистов за любые незначительные правонарушения – просроченные лицензии на ведение бизнеса, нарушения общественного порядка и подобные вещи, на которые при любых других обстоятельствах просто закрыли бы глаза.

– Они уже выполняют за Гитлера его работу, – с горечью сказала Беттина. – Избавиться от коммунистов, чтобы никто не встал на пути фашизма.

Скиап пробормотала себе под нос одно из своих итальянских ругательств. Она ушла, чтобы встретиться с владельцем фабрики, который хотел показать ей образцы тканей.

– Уверена, они тут не ради моды, – фыркнула Беттина после ухода Скиап. – Это может быть шпион Муссолини. Знаешь, после того как она отказалась пить чай с Муссолини в прошлом году, он устроил обыск в квартире ее матери в Риме. Сантехники, коими они представились, пришли в два часа ночи в поисках несуществующей утечки. Они прошлись по всем комнатам, а ей пришлось стоять и наблюдать за этим, притворяясь, что она верит, что они и правда сантехники.

– А что они искали?

– Вероятно, признаки агитации за Россию. Немцы тоже были бы заинтересованы в подобном, если бы оно существовало.

Годом ранее Скиап посещала Советский Союз в качестве гостьи Сталина и занималась разработкой платьев для советских женщин. Даже коммунистам приходится одеваться по утрам. Даже женщины-коммунистки предпочли бы иметь красивое платье, а не какой-то мешок.

– Для простого дизайнера одежды у нее, похоже, действительно есть талант наживать страшных врагов и друзей на политическом поприще, – хмыкнула я.

Беттине не понравилось это замечание, поскольку она сама вышла замуж за француза-коммуниста. Очень симпатичного, но все-таки коммуниста. По Парижу ходила шутка, основанная на реальных фактах, что можно легко определить, какие женщины флиртовали с месье Бержери, мужем Беттины, по дыркам от сигарет на их одежде в тех местах, куда Беттина в качестве мести тыкнула своей горящей «Голуаз».

Скиап знала о вредной привычке Беттины – о ней знали все – и время от времени говорила, что той стоит остановиться, пока она на самом деле кого-нибудь не подожгла. Скиап, будучи суеверной, дрожала от страха. И после этого Коко сделала ровно то же самое – подожгла ее.

– Ты рисуешь маленькие коробочки, – сказала Беттина, откладывая карандаш, который она использовала для исправления моего скетча для новой витрины. – Думаешь, можно закрыть крышку и быть в безопасности внутри? Ты ошибаешься. Когда начнется война, никто из нас не будет в безопасности. Все эти маленькие коробочки раздавят вместе с тобой.

– А Коко? Как она относится к коммунистам? – спросила я.

– Презирает их. Ненавидит профсоюзы, права трудящихся, всю эту чепуху. Все, что может встать между ней и прибылью. – Усмешка Беттины была настолько утрированной, что она могла бы легко стать прообразом мультяшных карикатур. – Коко и Скиап. Нельзя найти двух женщин, более непохожих в своих философиях.

– Мне кажется, у них много общего. Талант. Амбиции.

– Все в Париже, по крайней мере, те, чьи имена ты знаешь и будешь помнить, обладают этими качествами. Запомни, быть красивой – это всего лишь еще одна форма таланта. Спроси об этом свою подругу, мадам Бушар. Она полна таланта. Хочешь ее найти? Попытай счастья в «Ритце». Это место, куда ходят все талантливые женщины. Будто созвездие на ночном небе. Кстати, сможешь нарисовать это? – окликнула меня Беттина, прежде чем скрыться в примерочной.

Красное небо, решила я. Такое красное, как перед восходом солнца, красное утреннее небо, предупреждающее моряков. Предостерегающее небо с созвездием Большой Медведицы и большие темные глаза Скиап, смотрящие на нас из-за звезд. В углу, на востоке, будет розовый цвет обожженных кончиков пальцев, цвет герани, увядающей в августовскую жару.

В тот вечер я обнаружила Аню в отеле «Ритц», она сидела за столиком у бара в одиночестве. На ней было одно из платьев Скиапарелли, то самое, которое она заказала в мой первый день в Париже, когда они с Чарли держались за руки под столом в зале Скиап.

– Ты, должно быть, ненавидишь меня, – вздохнула она.

– Нет, нисколько.

Я говорила правду. За ее красотой, как за пентименто на картине, как за ошибкой, которую художник пытался закрасить, проглядывала уязвимость. Она проявлялась в том, как стремительно Аня оглядывалась, как притоптывала ногой, если рядом происходил какой-то спор, словно готовясь сбежать.

К нам подошел официант, и я заказала мартини.

– Повторить, мадам? – спросил он Аню.

– Еще два, – кивнула она. Официант понимающе улыбнулся.

– Нахальный тип, – отметила я, когда он ушел.

– Просто он знает меня, – вздохнула Аня.

– Чарли передает привет. От него пришла телеграмма. Он беспокоится о тебе.

– Чарли. Милый, добрый Чарли. – Она откинулась на спинку стула и скрестила ноги. – Я скучаю по нему. Очень сильно. Но не так сильно, как я скучала бы по своей дочери, если бы мне пришлось ее оставить. Какая мать смогла бы так поступить?

Аня затушила сигарету и положила руки на колени.

– Антон, мой муж, никогда не разрешит мне забрать ее. У него есть любовница, которую, мне кажется, он очень любит. Но без дочери он тоже не может.

– Мне так жаль.

– Ты ведь хочешь узнать про фон Динклаге, но слишком воспитанна, чтобы спросить. – Она откинула прядь волос со щеки, и ее лицо стало жестким. Беззащитная Аня исчезла, на ее месте снова появилась уверенная в себе, известная в светских кругах красивая женщина, которая вошла в бутик Скиап так, словно он принадлежал ей.

– У него хорошие связи. Для меня и моего мужа, а также для отца. Мужчины, знаете ли, совсем не как вино. Нельзя сравнить урожай. Можно наслаждаться и бордо, и белым райно. Что ж. Такова жизнь, верно?

– Ты его любишь?

– Люблю ли я фон Динклаге? Это самый глупый вопрос, который я слышала. Мне кажется, что надвигается буря, и фон Динклаге может стать моим зонтом.

– Только если ты не согласишься уехать с Чарли в Бостон. Даже если Франция вступит в войну, Соединенные Штаты этого не сделают.

– Бостон. Пить чай с женами студентов медицинского факультета. Так и вижу эту картину. – Она рассмеялась, и самым странным было то, что в ее смехе не было ни горечи, ни цинизма, только удивление, как будто я предложила ей сводить тигра в оперу. – Я ведь не подхожу Чарли? Он амбициозен и однажды станет отличным врачом. Ему нужна хорошая жена, правильная жена. Это не я.

В тот вечер бар был полон народу, все шумели, но, когда вошла Коко, внезапно стало тихо. Все повернулись и уставились на нее, как по команде. Она была в одном из своих черных футляров, и чернота одежды и черные волосы, обрамляющие напудренное лицо, казалось, попали в яркий луч прожектора. За ней следовали фон Динклаге и Отто, его водитель.

Коко остановилась в дверях, оглядывая зал в поисках подходящего столика, и тут же увидела нас с Аней, сидящих вместе. Фон Динклаге тоже. Он слегка поклонился, обозначив приветствие, затем повернулся к нам спиной и последовал за Коко к столику, где официант уже раскладывал для них салфетки и столовые серебряные приборы.

– Вот черт, – сказала Аня, поворачиваясь к ним спиной.

– Ревнуешь?

– Вовсе нет. Но разве ты не заметила, как она посмотрела на меня? На мне платье от Скиапарелли. Она пожалуется ему на это. Завтра мне придется пойти в ее салон, чтобы загладить вину. Мне нужно поддерживать с ней хорошие отношения.

– Зачем?

– Потому что мне нужно поддерживать хорошие отношения с ним. Разве ты не видишь, что происходит в мире, Лили? Что они делают с евреями в Польше? Что они сделают с евреями здесь, если сюда войдут немцы? Знаешь, где я росла в Варшаве? На улице Злота. Это еврейская община.

Мы допили наши напитки в тишине. Что тут говорить? Аня могла поехать к Чарли и быть в безопасности, но ей пришлось бы оставить дочь. В любом случае это означало бы разбитое сердце. Я думала, что только смерть Аллена могла причинить подобную боль.

Когда я уходила, Аня потягивала очередной мартини, а Коко и фон Динклаге были погружены в какую-то тайную беседу, склонившись над своим столиком. Они проигнорировали меня, но Отто, сидевший в стороне, одарил меня осторожной дружелюбной улыбкой.

Я кивнула в знак приветствия и вышла на Вандомскую площадь, чувствуя спиной его пристальный взгляд и вспоминая прикосновение его руки к моей талии во время нашего танца.

Вечер не принес с собой прохладу, жар поднимался с тротуара вместе с пылью. Я вернулась в свою студию на Монмартре, где теперь было жарко, как в духовке, и встала перед окнами, наблюдая за сверкающими огнями города внизу. С такой огромной высоты все казалось таким далеким и незначительным, даже моя скорбь по Аллену. Там, где раньше была острая боль, теперь осталась лишь пустота. И страх за Чарли и Аню. И воспоминание о руке Отто, нежно прижимающей меня все ближе.

Августовская жара отражалась на лицах владельцев магазинов, офисных работников, барменов, в них сквозило желание ехать подальше, оставить этот душный Париж и отправиться на каникулы к морю, в родную деревню, в горы. Женщины были одеты в простые блузки и легкие юбки или платья, обнажающие руки и плечи. Мужчины расстегнули воротники рубашек и закатали рукава, пот блестел над верхней губой и на лбу.

Несмотря на невыносимый зной, я рисовала в своей студии на Монмартре по несколько часов в день, начав на рассвете и заканчивая, когда наступала полуденная жара и весь Париж, казалось, погружался в спячку. Я нарисовала волну для витрины Скиап, а после этого лесную экспозицию с синими деревьями вместо зеленых. Цвета были подобны драгоценным камням, скорее насыщенные, чем приглушенные, цвета, которые встречаются во снах, граничащих с кошмарами, балансирующих на острие ножа между «да» и «нет», между «остаться» и «уйти», «вместе» и «в одиночестве», цвета, которые существуют скорее в воображении, нежели в реальности. Они мне нравились. И все это время я задавалась вопросом, каким получится мой холст. Он был там, в углу, готовый, выжидающий.

Я была не единственной, кто работал в жару. Крупные модные дома Парижа готовили следующие коллекции, в середине лета занимаясь наметкой и скреплением мехов и тяжелых парчовых костюмов для предстоящей зимы. Я часто ходила к Скиап, и в дни моих посещений она выглядела уставшей, вымотанной, занятой, часто что-то бормотала и отмахивалась от меня, если я задерживалась слишком долго.

Однажды, придя в бутик, чтобы показать Беттине набросок, я увидела припаркованный снаружи «Мерседес» с работающим мотором и кучей девушек на заднем сиденье, обмахивающихся шляпками и смеющихся.

Гого выбежала за дверь и чуть не сбила меня с ног в спешке.

– Мне надо бежать, – сказала она, – быстрее, пока мама не вышла. Ох! Я наступила тебе на ногу? – Она передала свой чемоданчик водителю, который приподнял кепи в знак приветствия и сунул саквояж в багажник автомобиля.

– Нет, нет, – соврала я. – Куда направляешься?

– Пока не знаю. Куда-то, где есть вода и ветерок. Мама, конечно, расстроена.

– Неудивительно, такое ощущение, что ты только что приехала.

– Присмотри за ней вместо меня. У нее привычка попадать в неприятности. Убедись, что никто больше ее не подожжет. – Гого поцеловала меня в щеку, запрыгнула на переполненное заднее сиденье и исчезла.

Скиап вышла из двери как раз в тот момент, когда «Мерседес» отъехал. Она отчаянно замахала рукой и послала дюжину воздушных поцелуев в направлении удаляющегося автомобиля, бросила на меня обвиняющий взгляд и исчезла в дверях бутика.

Во вторник в середине августа я, как обычно, сидела в кафе на углу, собираясь заказать привычный шестичасовой «Перно», когда ко мне подошла женщина, одетая в копию маленькой вязаной шапочки-«сорванца» от Скиап. Я не была уверена, но мне показалось, что ее черный костюм был подделкой Шанель, а туфли выглядели дороже, чем стоили на самом деле. Под руководством Скиап и Беттины я училась распознавать подобные вещи.

Хорошо, хоть и сомнительно одетая незнакомка села рядом со мной и заказала кофе и булочку с маслом.

Официант подумал, что мы пришли вдвоем, и записал оба заказа вместе.

– Нет, – сказала я, – мы не…

Она перебила меня.

– Все в порядке, – сказала она, отмахиваясь от него. У нее был скрипучий голос с ярким нью-йоркским акцентом. – Пожалуйста, позвольте мне. Было бы неплохо с кем-нибудь поговорить.

На ней был летний жакет, спущенный с плеч и собранный на спине. Скиап не одобряла подобную привычку, поскольку она давала слишком большую нагрузку на жакет.

– Некоторые женщины просто хотят похвастаться бирками, – критиковала она. – И обычно так делают те, кто носит подделку.

– Вам нравится в Париже? – спросила незнакомка, очевидно чувствуя себя вправе начать разговор, так как угостила меня «Перно». – Не слишком дорого?

– Нет, – сказала я.

– И все-таки дороже, чем можно было бы ожидать. В наши дни так сложно найти работу, которую вы называете трудоустройством, не так ли? – Ей принесли булочку с маслом, и она с жадностью принялась за нее, отламывая большие куски и намазывая их маслом, а затем отправляя в рот целиком. Ее щеки надулись, как у бурундука, и она запила все большим глотком кофе, чтобы покатать во рту, прежде чем проглотить.

Я не ответила на вопрос. Я была устроена у Скиап неофициально, мне платили из-под полы. Я никогда не называла ее своей работодательницей и, находясь в бутике, вела себя не как сотрудник, а как подруга Беттины. Работа регулировалась строгими законами, и, хотя Скиап не возражала против нарушения правил в свою пользу, ей не хотелось, чтобы ее поймали за это.

– Но есть способы зарабатывать деньги. Хорошие деньги, – продолжила женщина, стряхивая хлебные крошки с пальцев. – Ты умеешь рисовать?

– Немного. – Я насторожилась, предчувствуя ее следующие слова.

Художники были шпионами индустрии моды, обладавшими тремя конкретными качествами: они умели наблюдать, запоминать и рисовать. Все дома, специализирующиеся на подделках, и владельцы крупных универмагов нанимали их перед показом новых коллекций. Их работа состояла в том, чтобы ходить на показы, концентрироваться на нескольких избранных нарядах, платьях и костюмах, которые наверняка будут хорошо продаваться, запоминать детали, а затем, когда никого не будет рядом, зарисовывать их. Мастерские и перекупщики платили до сорока франков за эскиз, а хороший специалист мог заработать до четырехсот франков за один двухчасовой показ. Это было больше, чем большинство швей зарабатывало за несколько месяцев.

Из-за таких художников каждый дом моды обучал одну или двух своих продавщиц наблюдать за толпой во время показа, чтобы поймать того, кто, возможно, делает какие-то пометки или рисунки в своих программках или даже просто слишком внимательно разглядывает какое-то конкретное платье.

По словам Беттины, именно скетчеры и их воровство привело к тому, что Коко не раздавала программок во время своих показов, а только крошечные листочки бумаги, на которых зрители могли записать номера платьев и костюмов и ничего больше.

Скиап смеялась над ними.

– Всегда будет что-то, что они не смогут заметить, – говорила она мне. – Точный размер полосок на подкладке, дизайн пуговиц. Копии всегда продаются почти за бесценок, и все знают это, в результате чего реальные покупатели только еще больше хотят приобрести настоящую вещь, настоящее платье от Скиапарелли.

– Вы работаете в универмаге или в модном доме, занимающемся подделками? – спросила я женщину, допивая последнюю каплю в своем бокале и подавая знак официанту.

Женщина сильно покраснела и ничего не ответила.

– Это за мой напиток, – сказала я, протягивая официанту несколько монет.

Женщина, все еще красная как свекла, написала свой номер телефона на клочке бумаги и протянула его мне.

– У нас самые высокие расценки.

На следующий день я увидела, как она входит в салон Коко. Я направлялась в «Ритц», чтобы встретиться с Аней в баре, а женщина сворачивала на улицу Камбон. Скорее всего, в сумке у нее были ножницы, и она собиралась срезать образцы тканей с широких швов, которые оставляли кутюрье. К сожалению, это было обычным явлением: некоторые предметы одежды были настолько изрезаны ворами, что у них не оставалось нормальных швов, лишь несколько ниточек, сдерживающих детали вместе.

Аня засмеялась, когда я рассказала ей об этой встрече.

– Бедная Коко, – сказала она, помешивая свой мятный джулеп.

Мне стало любопытно, откуда она узнала об этом типично американском напитке, но спрашивать не стала.

– Коко так ненавидит подделки. Это из-за того, что она выросла в бедности. Ее возмущает каждый пенни, который принадлежит ей по праву, но вместо этого достается кому-то другому.

– Так вот почему Скиап это так не волнует?

Скиап выросла в большом доме, полном дорогой мебели, серебра и слуг.

– Для Скиап важны не деньги, а эго. Она считает, что, когда воры перестают копировать чьи-то дизайны, это значит, что кутюрье больше не в моде. С таким же успехом она может лечь умирать или закрыть бизнес, что для нее, возможно, равнозначно.

– «Что бы о вас ни говорили, хуже этого может быть только одно – когда о вас не говорят». Оскар Уайльд, – процитировала я.

Аня надвинула шляпку с полями на глаза и подмигнула мне.

– Лично я предпочла бы быть одержимой деньгами, как Коко, чем эгоисткой, как Скиап. И если ты когда-нибудь расскажешь ей об этом, я с тебя шкуру спущу.

– У Коко тоже немалое самомнение. И я думаю, что кто-то уже шпионит за Скиап.

– Скорее всего. Может быть, даже полиция, поскольку им хочется вытравить коммунистов. Скиап следует быть осторожной, – сказала Аня. – Она нажила себе врагов, и Коко Шанель – далеко не единственная.

– И фон Динклаге тоже.

– Да, и он тоже. – Она вновь поправила шляпку. – Как там Чарли? Он не писал мне уже несколько недель. Он меня…

– Да. Все еще, – ответила я. – Он все еще любит тебя. Для него это больше, чем просто интрижка, Аня. Ты же знаешь это, не так ли?

– Для меня тоже. Это было намного больше, но… – Она отвернулась, чтобы я не смогла увидеть ее лица. – Моя дочь. Я не могу оставить ее. Не могу.

11

Показ новой коллекции от-кутюр – это целая радуга эмоций: красное возбуждение, синяя нервозность, желтый оптимизм, фиолетовое сожаление. В течение нескольких месяцев Коко, Скиап и дизайнеры работали над новыми образами, новыми концепциями и стилями, целыми десятками, соревнуясь не только с конкурентами, но и со своей собственной историей. Дизайнеры не могут повторяться, но при этом должны оставаться близкими своему бренду, они должны быть узнаваемы, чтобы, когда покупательница наденет свое новое платье, люди могли сказать: «О, это Шанель» или «Это Скиапарелли. Она придумала нечто интересное в этом сезоне, не так ли?» Словно прогулка по канату для твоего воображения.

Все великие модные дома Парижа представляли свои новые коллекции в течение одной недели, и составление расписания было похоже на разработку стратегии битвы; показы – это сражения, в которых есть и победители, и проигравшие.

На той неделе, неделе представления коллекций в конце августа, население Парижа увеличилось вдвое. В дополнение к тем парижанам, которые вернулись со своих летних каникул, приехали и покупатели со всего мира. Идя по улице де ла Пэ, можно было услышать испанский, греческий, итальянский языки и все разнообразие американских акцентов от Техаса до Бронкса.

Здесь были герцогини из Баварии и помощницы по закупкам из «Мэйсис», английские дебютантки, готовящиеся к своему первому сезону, аргентинские любовницы, надеющиеся напоследок обновить гардероб с помощью скучающего мужчины. Жены. Дочери. Все женщины, которым был небезразличен собственный внешний вид и которые могли попасть в Париж, приехали сюда. Отели и рестораны были переполнены, кафе по вечерам забиты. Париж трепетал от возбуждения.

Коко и Скиап показали свои новые коллекции в один день, с разницей всего в несколько часов, но Коко была первой. Я пошла на вечерний показ и постаралась не обращать внимания на неприятный взгляд удивления, которым швейцар на входе одарил мое повседневное платье от Скиапарелли, когда я протягивала ему билет.

Эти билеты были настоящими маленькими чудесами, зарезервированными для крупных покупателей, редакторов крупных модных журналов и газет, важных шишек в мире моды, а также самых известных посетителей: герцогини Виндзорской, Элси де Вулф и других людей с большим состоянием и хорошим вкусом. Джанет Фланнер, корреспондент «Нью-Йоркера», не пропускала ни одного показа. Но Коко приберегла один из этих ценнейших билетов, одно из кресел в зале, для меня. Акт доброты? Возможно.

Демонстрационный зал на втором этаже был заставлен рядами стульев с шелковой обивкой и кадками с белыми орхидеями. Воздух заполнял аромат ее самых популярных духов «Шанель № 5». Освещение было приглушенным, чтобы сгладить уже немолодые лица, но достаточно ярким, чтобы продемонстрировать одежду. Струнный квартет играл Вивальди. Шум разговоров почти что заглушал квартет, и люди, преимущественно женщины, вертелись на стульях в ожидании.

Продавцы притаились за колоннами и в углах зала, готовые конфисковать любой карандаш или ручку, слишком долго задержавшиеся над программкой. Коко не позволяла людям делать заметки во время показа, опасаясь копирования и людей, делающих наброски. Журналисты и известные покупатели будут приглашены еще раз чуть позже, чтобы более внимательно ознакомиться с коллекцией, но широкой публике нельзя было ничего писать во время самого показа.

Я оглядела аудиторию, чтобы проверить, не было ли здесь той женщины, которая подошла ко мне и предложила делать наброски. Я заметила ее. На ней была шляпа, сдвинутая на затылок, плохо сшитый жакет – я потихоньку училась некоторым премудростям торговли, – она сидела в третьем ряду. Я поймала взгляд одной из ассистенток Коко и потихоньку, надеясь, что никто больше этого не увидит, указала на женщину. Ассистентка подошла к ней и что-то прошептала. Женщина покачала головой. Ассистентка не уходила. Пожав плечами, женщина протянула ей свой карманный блокнот.

Она оглянулась, увидела меня и посмотрела уничтожающим взглядом, но я была рада, что помешала ей. Я ненавидела мошенников. Коко заметила перепалку, и когда я снова посмотрела в ее сторону, улыбнулась в знак благодарности.

Коллекции всегда демонстрировались в определенной последовательности: сперва повседневные и спортивные наряды, удобная одежда, которую представляли модели, выглядевшие так, будто готовились к выходу на теннисный корт или прогулке по Булонскому лесу; затем дневная и городская одежда, изысканные костюмы для чаепитий, коктейлей и дневных представлений; а после великолепные вечерние и свадебные платья.

Модели дефилировали, держа в одной руке номер своего наряда, а другую положив на бедро или разглаживая ею лацкан пиджака. Они разворачивались, чтобы показать наряды со спины, а затем снова поворачивались к нам лицом, прежде чем исчезнуть, сменившись на другую модель и другой костюм. Зрители подавались вперед на своих стульях, их глаза горели жадностью, пока они записывали номера нарядов, которые хотели иметь в своем гардеробе.

На протяжении всего показа Коко сидела наверху лестницы, наполовину скрытая за колонной, на лице отражались усталость и беспокойство. Однако к концу показа задумчивость сменилась удовлетворением. Аплодисменты, когда она спускалась по ступенькам, были такими громкими, что удовлетворили даже требовательную Коко Шанель.

– Платье из ламе с болеро, – крикнула женщина рядом со мной своей спутнице, ее пронзительный голос был едва слышен из-за аплодисментов.

– Домашний костюм с принтом и огромным ожерельем! – согласилась ее подруга.

Коллекция Коко имела успех.

Но коллекция Скиапарелли имела грандиозный успех.

Толпа изголодавшихся по моде женщин помчалась по серым булыжникам Вандомской площади под громкий стук каблуков, как только закончился показ Шанель, еще до того, как стихли последние аплодисменты. Я наблюдала за тем, как Коко забеспокоилась, глядя, с каким нетерпением они ждали того, что придумала Скиап. Скиап могла спланировать свой показ так, чтобы он не шел столь вплотную к показу Коко, но, когда я увидела женщин, журналистов, скупщиков из магазинов, мчащихся через Вандомскую площадь к бутику Скиап, я поняла, что это была ее месть за бал Дерста.

Я могла задержаться, побеседовать с Коко, поздравить ее. Но я тоже не хотела пропустить ни минуты шоу Скиап. Я уже видела наряды, но Скиап не просто демонстрировала одежду, а даровала своей аудитории настоящее театральное зрелище.

Когда мы вошли, бутик был погружен в темноту. Швейцар торжественно открыл дверь, и билетеры повели нас вверх по лестнице к нашим местам, на которых мы ерзали как школьники. Когда все затихли, заиграла музыка в стиле барокко, придворная музыка Люлли, написанная для двора Людовика XIV. Медленно, имитируя восход солнца, зажегся свет, ровно настолько, чтобы мы смогли разглядеть то, что перед нами, но не так сильно, чтобы заглушить созвездия из лампочек, приделанных в определенном порядке к потолку бутика. Шоу началось.

Модели Скиап танцевали под «Ночной балет», медленно кружась, протягивая руки невидимым партнерам, и все мы перенеслись на придворный бал Франции семнадцатого века. Мы наблюдали за происходящим затаив дыхание, не желая разрушать чары. Никто ничего не писал: мы были слишком погружены в эту фантазию.

Коллекция завершилась вечерними платьями по фигуре из муарового шелка, которые меняли цвет по мере того, как модели проходили по подиуму, а в конце девушки надели накидки, покрытые блестящей вышивкой из страз, предназначенные для ношения поверх платьев. Модели и платья казались частью самого неба, сверкающего и переменчивого, полного падающих звезд. Это было захватывающее зрелище.

Гого, вернувшаяся со своего отдыха в Ницце, смуглая, как грецкий орех, аплодировала, ни разу не опустив руки на колени.

– Чудесно, – прошептала она мне на ухо. В тот день Гого обожала свою мать, восхищалась ей, любила ее. И мы все были с ней солидарны.

В конце показа журналисты и закупщики окружили Скиап. Светские дамы тоже остались, обратившись к ассистенткам Скиап, которые теперь позволяли покупательницам рассмотреть одежду вблизи, пощупать ткани, обратить внимание на детали вышивки, чтобы те смогли решить, какие наряды заказывать. Я стояла на задворках толпы и наблюдала, но Скиап взглянула на меня и подмигнула. Подожгла меня, говорил ее взгляд. Что ж, я задала ей жару.

Я вспомнила старую пословицу, которую однажды сказал мой дедушка еще в Нью-Йорке, когда я злилась из-за какой-то детской обиды. Планируя месть, рой сразу две могилы.

После показов Париж, город вечно меняющегося, пестрого света, вновь изменился: знойное лето и безумная неделя показа коллекций сменились осенью. Туристы и закупщики разъехались, и город стал похож на женщину, которая стала немного мудрее, немного спокойнее.

Меня же обуревало множество чувств, но только не спокойствие. Я яростно рисовала по два, иногда по три новых холста в неделю, едва давая краске на одном нормально высохнуть, прежде чем приступить к новому, пытаясь запечатлеть цвет во всей его изменчивости: краски деревьев, мутную реку, одежду женщин, порозовевшие от холода щеки школьников. Повсюду был цвет, и я была поглощена потребностью не перерисовывать его или пытаться запечатлеть, а разговаривать с ним, добавляя собственные краски к безмолвному разговору оттенков.

Цвета в палитре смешивались почти что сами по себе; мое небо было голубее голубого, оттенки красного переливались страстью. Освещение на чердаке квартиры было великолепным, и все чаще, вместо того чтобы думать о сюжетах, о людях, гуляющих у реки, или о городском пейзаже на рассвете, больше всего изображаемых на картинах Парижа, я думала только в категориях цвета. Я не смогла закончить портрет Аллена, и линии, конкретные сюжеты казались мне не стоящими перенесения на холст. Пейзажи, которые я пробовала нарисовать, – Сена на закате, серые тона фасада Нотр-Дама – казались простыми, симпатичными, но не более чем сувенирами для туристов. Цвета, однако, появлялись на моих полотнах крупными блоками и овалами.

– Но что это? Я вижу только красный и синий, – сказала Соланж, горничная, которая раз в неделю подметала у меня полы взамен на уроки английского.

– Это и есть то, что ты видишь, – сказала я. – Цвет.

– Но здесь должно быть нечто иное, – настаивала она. – Дерево. Пруд. Двое влюбленных вон там, в углу, где синий и красный соединяются вместе.

– Значит, ты видишь не только цвет.

Она задумалась об этом, прикусив губу и опершись на ручку метлы.

День, когда я закончила свой первый холст вообще без каких-либо вспомогательных линий, застал меня врасплох. Я собиралась нарисовать двух детей, играющих пляжным мячом, но они отказывались появляться. Вместо этого появилось размытое пятно, спираль, которая с помощью кисти превратилась в желтое пятно. Это были мазки радости, а не дети, испытывающие радость. Это было воспоминание о радости.

Аллен больше не снился мне по ночам. Я больше не просыпалась, обнимая руками пустое пространство. Но я не забыла, нет. То, что я чувствовала к Аллену, никогда не забывается, никогда не заканчивается. Однако я приняла как потерю, так и необходимость каждый день делать шаг вперед, в неизвестное будущее. Будущее, как и любое искусство, абстрактно. Мы должны увидеть в нем все, что можем, и принять незнание того, что сокрыто от наших глаз.

И пока я пыталась осознать эти факты моей жизни, Париж неохотно принимал свои изменения. К концу сентября Чемберлен, Даладье, Муссолини и Гитлер перекроили карту Европы, сдав Чехословакию гитлеровской армии. Фюрер не остановился после аннексии Австрии, как надеялись многие. Мне было интересно, какого цвета будет Чехословакия, ныне марионетка Германии, на новой карте мира.

– Это ошибка, – покачала головой Скиап. – Огромная ошибка – заключать сделки с таким человеком. Он монстр.

Казалось, за одну ночь мешки с песком расплодились по всему Парижу, защищая памятники, здания, мосты. Мешки были установлены перед Нотр-Дамом и Триумфальной аркой, перед Сен-Мишелем и Ле-Алем. Листья пожелтели, погода стала прохладнее, и Париж, прекрасный веселый Париж, загрустил.

В воздухе витало ощущение срочности. Люди теперь ходили чуть быстрее. Моя квартирная хозяйка начала запасаться мукой, сахаром и вином, набивая сумки и коробки под лестницей.

Аня прилетала и улетала как птичка, как бабочка. Летом ее муж увез ребенка с собой на юг Франции, но теперь они вернулись, и Аня проводила с ними выходные где-то недалеко от Парижа. Когда она была не с дочерью, то навещала друзей в Лондоне, ездила на спа в Виши.

Однажды в конце ноября я снова встретила ее в «Ритце». Загорелая, в больших солнцезащитных очках, превосходивших размерами черепаховые очки Коко, но все равно недостаточно крупных, чтобы скрыть темное пятно около правого глаза. В баре было темно, а она в этих очках, должно быть, и вовсе ничего не видела.

Бар в «Ритце» готовился к коктейльному часу – расставлялись свечи, расстилались белые скатерти, мужчины и женщины в фартуках выравнивали стулья и столы. В таком темном помещении они были похожи на посетителей из неприятного сна: неулыбчивые, молчаливые, искоса поглядывающие на нас с Аней.

Мне никогда не нравился бар в «Ритце». Слишком многие приходили сюда в надежде застать пьющего писателя Хемингуэя. Слишком много мужчин до сих пор вспоминали старые добрые времена, когда два года назад женщины не имели права посещать бар и сидели отдельно в маленькой комнатке на другой стороне зала.

– Что с тобой? – спросила я, снимая очки и изучая синяк под глазом Ани.

– Врезалась в дверь.

– Больше похоже на удар кулаком по лицу.

– Ошибаешься, – сказала она. – Я врезалась в дверь, и если ты скажешь кому-нибудь что-то другое, я… я…

Она не смогла придумать подходящей мести.

– Еще один. И один для моей подруги. – Аня прокатила свой бокал с мартини по цинковой стойке прямиком к бармену.

– Гвидо все еще здесь? – спросила она, не отрываясь от своего бокала. Гвидо был водителем.

– Да. И он не особо рад.

Аня бросила монеты на блестящий цинк, и бармен угрюмо собрал их.

– Еще бы. Он потерял все свое свободное время, потому что ему приказали присматривать за мной. Мне больше нельзя водить машину самой. Никуда. Муж не одобрил мою последнюю вольность.

– Вольность? – переспросила я.

– Я решила немножко погреться на солнышке с подругой в Бовиле и отклонила приглашение на вечеринку у фон Динклаге.

Аня выглядела разбитой и несчастной, с размазанной тушью, растрепанными светлыми волосами, выпавшими из шиньона, который она носила днем. Платье лилового оттенка плохо сочеталось с цветом лица; ей нужны были яркие краски. Все же, глядя на Аню, я знала, что Чарли из всего этого увидел бы только любовь всей своей жизни, сидящую на барном стуле и слегка перебравшую.

– Странный муж, который предпочитает, чтобы его жена проводила время с любовником, а не с подругой.

Аня побледнела.

– Я же говорила тебе, Лили. У фон Динклаге хорошие связи. И они, и он сам понадобятся нам в ближайшее время.

– В английском языке есть слово для описания твоего мужа, – сказала я. – На французском такое тоже есть? Сутенер? Сводник?

– Черт возьми, Лили, все не так просто и мерзко, и не могла бы ты хотя бы на мгновение перестать меня осуждать? Если нет, то допивай свой напиток и уходи. – К этому моменту она уже плакала, и конечно, я не могла уйти. Вместо этого я обняла ее и позволила тихо всхлипывать, прижавшись ко мне, пока я допивала свой мартини.

– Так-то лучше, – вздохнула она, вытирая глаза и убирая черные пятна макияжа носовым платком. – Пойдем в кино. Мне нужно отвлечься. – Она споткнулась на выходе из бара, и Оливер, метрдотель «Ритца», проходящий мимо, поймал ее за локоть.

– Мадам Аня, – сказал он мягко. – Вы плохо себя чувствуете?

– Ни в коем случае, – ответила она, одарив его своей ослепительной улыбкой.

Мы посмотрели «Алжир» с Хеди Ламарр и Чарльзом Бойером, и Аня на протяжении всего фильма отпускала язвительные, глупые замечания, так что люди, к несчастью сидевшие рядом с нами, неоднократно пытались ее утихомирить.

– Только посмотри на это платье! Какое тряпье! Посмотри, как она сутулится. Если она и дальше будет продолжать столько есть и пить, то уже к тридцати ее грудь опустится до талии.

В какой-то момент, во время одного из долгих поцелуев Хеди и Чарльза, она взяла меня за руку.

– Я так скучаю по нему, – шепнула она, глядя прямо перед собой на экран, на котором Чарльз Бойер и Хеди Ламарр бежали, обнявшись, по лабиринту Касбы. – Но мне пришлось бы от многого отказаться.

Когда мы вышли из кинотеатра, Аня выглядела еще более подавленной, чем раньше.

– Возможно, смотреть на историю любви было не лучшей идеей, – заметила я. – Встретимся завтра? Опять в «Ритце»? – Что-то в ее лице напугало меня, полное отсутствие какого-либо выражения в глазах, как будто она собиралась совершить какой-то отчаянный поступок.

– Да. Завтра, – кивнула Аня.

Все следующее утро я провела за рисованием, но цвета не смешивались должным образом, выглядели слишком плоскими на холсте, как будто мое беспокойство за Аню и Чарли повлияло на химический состав пигмента. И у меня заканчивались расходные материалы. Я уже потратила все деньги, которые Скиап дала мне на бумагу и пастель для ее витрин.

Когда я зашла в бутик, Скиап была наверху, проводя инвентаризацию со своей главной швеей, готовясь приступить к выполнению заказов на новую коллекцию. Это была рутинная работа, с которой даже лучшие генералы не справились бы хотя бы с минимальным хаосом: бутик Скиапарелли производил тысячи платьев и комплектов в год, сшитых вручную, подогнанных под мерки не один, а множество раз – даже такая простая вещь, как ночная рубашка, могла потребовать трех примерок. И все это делалось в сжатые сроки, чтобы поскорее начать работать над следующей коллекцией.

Я вошла в офис и села ждать в темном углу, зная, что лучше не встревать, пока Скиап, Беттина и швея перешептываются друг с другом, листая диаграммы и карточки с пуговицами.

Когда спустя напряженные полчаса они закончили, Беттина взяла свою куртку и сумку, чтобы уйти.

– Ты слышала? – спросила она меня. – Черное шелковое муаровое платье от Скиап с полоской на боку настолько популярно, что шесть женщин надели его на одно и то же мероприятие.

Беттина восторженно загоготала. Она была красивой женщиной, которая любила моду, но в то же время любила и подшучивать над богачами.

Скиап закрыла за ней дверь, и мы сели рядом, каждая в ожидании, что разговор начнет кто-то другой. Скиап умела читать мысли. Она всегда знала, когда что-то происходит, когда мое появление означало нечто большее, чем просто дружеский визит.

Она окинула меня своим привычным долгим критическим взглядом.

– Знаешь, большинство женщин переоценивают свою внешность, свое обаяние. У тебя все наоборот. Ты отлично понимаешь цвет. Мне нравится сочетание бледно-голубой блузки с серой юбкой. Может быть, я выставлю их вместе в торговом зале. – Она подарила мне юбку и блузку в разное время, не предполагая, как мне показалось, что я буду носить их вместе. Но, как она и сказала, цвета подходили друг другу.

Она закурила сигарету и выпустила облако дыма.

– Шелковая пряжа, которую заказал Лесаж, не похожа на ту, которая использовалась для показа, – вздохнула она. – Он погубит меня. Ему придется заказывать новую партию, покрашенную на заказ, и из-за этого мы будем на неделю отставать от графика.

– Катастрофа, – согласилась я, задаваясь вопросом, уделяли ли Черчилль в Англии и Даладье во Франции столько же внимания деталям и расписанию, сколько парижские модницы своей одежде.

– Что ж, ему придется нанять еще несколько вышивальщиц и заставить их работать сверхурочно, когда прибудут шелка. И, я думаю, пришло время запастись инвентарем. Скоро будет трудно достать ткань иного цвета, кроме хаки.

Она в задумчивости поджала губы, осматривая все ящики и шкафы в своем кабинете и переживая, что однажды настанет день, когда она откроет их и не найдет внутри ничего.

Скиап посмотрела на меня из-под нахмуренных черных бровей.

– Ты чего-то хотела, – сказала она.

– Аванс. Или немного денег взаймы.

– И это все? Я думала, что-то случилось с Гого. Вы виделись?

– Да, она сейчас в городе. Но у нее так много друзей.

– И она любит путешествовать. Мы едем кататься на лыжах в январе. Перед этим она, скорее всего, проведет месяц в Лондоне со своими друзьями. – Мать ликовала от гордости. – Она самая красивая девушка в Лондоне. Сколько? Аванс?

Я попросила небольшую сумму, эквивалентную оплате за несколько часов, ровно столько, чтобы рассчитаться с «Сеннелье» и продолжить рисовать. Стоимость холста и красного кадмия удвоилась всего за несколько месяцев. Инфляция и опасения дефицита влияли на цены всего.

– В следующий раз, когда пойдешь в «Сеннелье», надень хороший костюм. Один из моих, – посоветовала Скиап. – К тебе будет больше доверия, если они решат, что ты богатый новичок-любитель.

К этому моменту была уже середина дня, слишком поздно для рисования и как раз время для коктейлей с Аней, поэтому я пересекла Вандомскую площадь и направилась в «Ритц». Там собралась небольшая толпа, наблюдавшая, как коридорный что-то отчищает с гранитного тротуара перед отелем. Я протиснулась сквозь толпу, чтобы посмотреть. Надпись «смерть евреям» была написана красным.

– Граффити по всему Парижу, – сказала Аня, подходя ко мне сзади и заглядывая через плечо. – Какой-то обожатель нацистов был очень занят.

В тот вечер в «Ритце» было тихо. Люди разговаривали шепотом и держали верхнюю одежду поближе к себе, как будто им могло внезапно понадобиться уйти. Месье Озелло, управляющий отелем, был вне себя, расхаживая взад-вперед, разговаривая сам с собой и теребя лацканы своего костюма. Это был мускулистый мужчина с квадратным лицом, похожий на Кларка Гейбла. Видеть таким расстроенным этого человека, обычно так хорошо владеющего собой, очень пугало.

Его жена Бланш, симпатичная брюнетка, уроженка Нью-Йорка, прошептала что-то мужу, затем подошла и встала рядом с Аней.

– Ты в порядке? – спросила она, кладя руку на плечо Ани.

– В полном, – кивнула Аня, допивая свой мартини.

Мадам Озелло наклонила голову и ушла.

– Она еврейка, – пояснила Аня. – Она говорит, что католичка, но на самом деле еврейка. И я тоже.

– Но ты теперь замужем за гражданином Франции. Разве это не защитит тебя, если… – Я не смогла закончить предложение.

– Может, да, – пожала плечами она. – А может, и нет. Правила, похоже, пишутся на ходу.

– Тем больше причин уехать, – отметила я. – Только за этот месяц я получила пять писем от Чарли, и каждый раз он спрашивает, не передумала ли ты.

– Я не оставлю дочь. Но, о, Лили, я так сильно люблю Чарли. Сейчас даже больше, чем когда он уехал. И да, я немного напугана.

В тот день мы много выпили. И к концу вечера Аня твердо решила наконец прийти к какому-то соглашению с мужем. Возможно, он позволит ей взять ребенка на полгода или на учебный год.

– Или даже в гости. – В ее глазах отразилась надежда. – Поездка в Нью-Йорк. А когда мы будем там, мы останемся. Просто не вернемся назад.

Она бы купила билет на «Иль-де-Франс», отправлявшийся из Гавра в Нью-Йорк. Первым классом, конечно.

Три дня спустя я провожала ее на вокзале. Дочери с ней не было, но Аня, казалось, была полна надежды.

– Я сделала это! Я наконец-то уговорила его. Он позволит мне забрать дочь.

– Аня, но как?

– Я сказала ему, что мы обе вернемся через пару месяцев. Я солгала. Он отправит ее ко мне в следующем месяце вместе с няней.

Я задумалась, а что, если муж Ани поверил в ее ложь, как она и надеялась, но в свою очередь также солгал ей.

– Я люблю Чарли. Действительно люблю, – повторила она, возясь с бирками на своем багаже, и я задалась вопросом, пытается ли она убедить в этом меня или себя. – Я знаю, что будет тяжело. – Ее голос стих.

Это мягко сказано. Начнем с других жен студентов медицинского факультета. Да и как можно развестись на расстоянии? Как Аня справится с жизнью в Бостоне? Я попыталась представить ее в скромном черном платье, в единственных украшениях – маленьких жемчужных сережках, туфлях на разумных однодюймовых каблуках. Без синей «Изотты» и водителя ей придется много ходить. Знала ли она, насколько одиноко чувствуют себя жены врачей, какими независимыми и находчивыми им приходится быть, чтобы сохранить семью?

И действительно ли она верила обещанию мужа?

– Аня, не плачь. Чарли все сделает, – сказала я, обнимая ее.

– Ты действительно так думаешь? – Она посмотрела на меня умоляющими распахнутыми глазами маленького ребенка, которому сказали, что он все-таки может пойти в цирк. – Как одеваются женщины в Бостоне? Надеюсь, я упаковала правильную одежду.

Как будто ее гардероб станет самой серьезной проблемой.

– Ох, моя дорогая, Чарли нравится все, что ты носишь, и ты это знаешь. Что касается остальных, они привыкнут. Привнеси в их жизнь нотку Парижа.

Я помогла ей найти носильщика, который взял бы ее многочисленные чемоданы, помогла выбрать журналы в киоске – «Вог», «Таймс», «Журналь де ла Смен».

Было серое утро, сырое и тревожное, опадали последние листья, люди утыкались в поднятые воротники своих пальто. Мы купили по чашечке кофе в привокзальном буфете и заняли маленький столик у окна в ожидании поезда.

Аня залпом выпила рюмку виски, которую купила к кофе.

– Фон Динклаге не знает, что я уезжаю. Может, ему и все равно. Я думаю, они с Коко теперь любовники; зачем ему я? Надо еще выпить. Я так нервничаю. Я нормально выгляжу? Лили, чем я буду заниматься в Бостоне, когда закончу с обустройством квартиры? Я куплю розовые занавески в спальню Кати. Она любит розовый. Нужно найти для нее преподавателя по бальным танцам. Она только начала заниматься и очень любит танцевать. – Руки Ани дрожали. Поезд за окном тронулся, сопровождаемый громким скрежетом металла о металл, клубами пара, криками прощания, всеми теми же звуками, которые сопровождали отъезд Чарли.

– Ты не думала об учебе? Пойти изучать что-то? – Я знала, как бы моя тетя ответила на этот вопрос: будь хорошей спутницей Чарли, работай над собой. Чарли работал по двенадцать часов в день. Там не будет никаких вечеринок, никаких коктейлей, но будет Катя.

– Что? – Страх делал ее голос тихим и тоненьким.

– Ну, ты когда-нибудь хотела рисовать? Лепить? Выучить немецкий? Шить одежду?

– Немецкий я уже знаю.

– Может быть, вечерние уроки классики? Аристотель и Вольтер?

Она скорчила гримасу скучающей школьницы.

– Ты умеешь готовить? – спросила я.

Аня и Чарли будут жить вместе, бок о бок, а не в отдельных маленьких квартирках. Совместное проживание до того, как пожениться, не приветствуется в Бостоне, хотя все знакомые прекрасно бы поняли их ситуацию.

– Да! – Аня наконец улыбнулась. – Я умею готовить яичницу. Умею готовить эскарго и рагу. О, и я готовлю потрясающий тарт татен.

Конфи из улиток и утки, возможно, будет сложно найти в Бостоне, но если под тартом она подразумевала яблочный пирог, то все получится.

– Тогда готовь еду для Чарли. Составь ему компанию, и в свободное время посещайте музеи, совершайте долгие прогулки с ребенком, полезные для здоровья.

О боже, это был совет, который дала мне мать Аллена, когда мы с ним поженились, еще до того, как я стала школьной учительницей рисования.

Аня смотрела на меня так, словно больше не понимала моего языка.

– В детстве я училась играть на фортепиано, – сказала она. – Может…

Мы допили кофе как раз в тот момент, когда объявили об отправлении поезда.

Жене врача следует читать медицинские книги, чтобы она могла понимать его рассказы, когда он возвращается домой из клиники. Ей следует развлекать его друзей – мужчин, которые говорили исключительно об исследованиях и финансировании, и их жен, которые говорили о детях. Я не могла представить, чтобы красивая, привыкшая к светской жизни Аня смогла это сделать.

Я боялась за Аню и на мгновение разозлилась на Чарли. Он, однажды раскритиковавший Джозефину Бейкер за то, что она держала гепарда в качестве домашнего животного и выгуливала его на усыпанном драгоценностями поводке, собирался приручить Аню. Я обожала своего брата, но я знала, что он может быть требовательным и суровым.

Мы остановились, чтобы обняться, возле ее купе, и на мгновение я подумала, что Аня может передумать. Но она вздохнула, улыбнулась, храбро надвинула шляпу на глаза, поднялась по ступенькам, открыла дверь и исчезла в великой неизвестности.

Когда поезд тронулся, я осознала свое одиночество. Я пыталась порадоваться за Чарли, чье желание исполнилось, но в душе было ноющее предчувствие, что добром это для него не кончится. Как и для Ани.

От цепенящей пустоты, пришедшей на смену моему трауру и скорби после смерти Аллена, у меня скрутило живот. За исключением Скиап, у меня действительно больше не осталось друзей в Париже.

Повинуясь инстинкту, я отправилась в Лувр. Железнодорожный вокзал был таким серым, таким оживленным из-за прощаний и печали, которые витают в воздухе, когда люди расстаются. Мне нужен был цвет.

12

Перед входом в каждое крыло Лувра были разложены мешки с песком. Мешки появились по всему Парижу: у подножия Эйфелевой башни, у Триумфальной арки, у церкви Мадлен, построенной в честь Наполеона и его армии, перед роскошными отелями. Франция не была в состоянии войны. Пока нет, говорили эти мешки с песком. Пока нет, но не принимайте ничего как должное: ни голубое небо или золотые осенние деревья на парижских бульварах, ни увядающую красную герань в ящиках на окнах.

Я вошла в музей через крыло Наполеона. Может, из-за того, что я только что попрощалась с Аней, но этот день, казалось, говорил мне о том, чтобы я уделила особое внимание окружающему миру, запомнила образы Парижа, которые хотела сохранить на всю оставшуюся жизнь, в особенности это величественное здание, строгое в своей математически выверенной архитектуре, являющееся отправной точкой исторической оси, проходящей через Париж, Тюильри, площадь Согласия, Елисейские Поля и Триумфальную арку.

– Встань здесь, – сказал мне Аллен однажды много лет назад. Он развернул меня спиной к входу, чтобы по каждую сторону было по крылу. – Смотри прямо перед собой. – Я так и сделала и увидела весь путь от площади Согласия, возможно, длиной в целую милю или больше, простирающийся через город. – Ты смотришь на великую ось Парижа, – сказал он. – Она следует за солнцем с востока на запад, за исключением того, что ось отклонена на несколько градусов.

– Ничто не идеально, – отметила я.

– Мы, – улыбнулся он. – Мы идеально подходим друг другу.

И вот в этот день я снова стояла там, думая об Аллене и прощаниях, о том, как красный цвет рассвета отражается на закате, как все движется по кругу.

Я прошла через крыло французской живописи в Лувре, чтобы изучить красные одежды ангелов, охраняющих «Святого Мартина» работы Фуке. Мартин, бывший солдат, ставший священником и епископом, был одним из самых популярных святых Франции, прославившийся тем, что прогнал варваров из Парижа, даже не подняв оружия.

На месте картины теперь висела табличка, сообщающая о том, что «Святого Мартина» унесли на реставрацию. Небольшая толпа собралась перед голой стеной, почесывая затылки и хмурясь.

– Святого, который отгоняет захватчиков, забрали, – прошептала женщина и перекрестилась.

– Святого Мартина-защитника взяли под защиту, – пошутил молодой человек.

– Заткнись, – прикрикнул на него мужчина постарше.

Плохой знак. В оцепенении я поднялась на второй этаж посмотреть, не убрали ли еще одну мою любимую композицию де Латура «Карточный шулер». Нет, она все еще была там, со своими идеальными красными, коричневыми и розовыми оттенками, вибрирующая от едва сдерживаемой страсти. А перед ней сидел Отто, водитель фон Динклаге. Я начала махать ему, даже не подумав, и остановила себя. В любом случае приятно увидеться с ним, подумала я, вспомнив бал Дерста, на котором мы танцевали вместе. Отто был одним из немногих друзей, оставшихся у меня в Париже, за исключением Скиап и Коко.

Он выглядел поглощенным картиной, и на его лице читалась какая-то печаль, заставившая меня остановиться. Он скучает по кому-то, подумала я. Или чему-то.

– Еще один выходной? – спросила я, подходя.

Отто вскочил на ноги.

– Несколько выходных. Барон сейчас в краткосрочной поездке в Германию, и там я ему не нужен.

Ах. Так вот почему Аня решила уехать на этой неделе.

Отто бросил на меня быстрый взгляд, затем снова обратил взор на картину, и тоска вернулась в его глаза. Мне стало интересно, по кому он скучает.

– Она удивительна, но очень хорошо это скрывает, тебе не кажется? Обманывает, пока ее обманывают. Мне нравится эта картина. Скоро ее тоже заберут. Иногда я задумываюсь – вот знай художники, что случится с их работами, они бы не стали их рисовать…

– Сомневаюсь. Боюсь, мы ничего не можем с собой поделать. Дело не в готовой работе, а в процессе. Так мы чувствуем себя живыми. Наиболее живыми.

Я села на скамейку рядом с Отто. Другие посетители галереи одарили нас подозрительными взглядами.

– Они собираются убрать их ночью, а если кто-то спрашивает, говорят, что просто уносят на реставрацию, – тихо сказал Отто. – Вот только они не вернутся, я про картины. Мне кажется, это мудрый поступок. Фюрер – большой поклонник искусства.

Из Лувра по частям вывозили бесценные шедевры, и фон Динклаге знал об этом. Но поскольку Франция не была пока вовлечена в войну, он никак не мог это остановить.

– Мадам Бушар покинула Париж? – спросил Отто.

– Практически только что. – И как Отто узнал? Он следил за нами?

– Я подумал, что она выберет время, когда барона здесь не будет.

– Ты знал, что она собиралась уехать?

– Я знал, что она влюблена в твоего брата и у нее не так уж много причин оставаться. Вскоре ее муж перестанет защищать ее. Она еврейка, а он – нет. В Германии такие браки сейчас незаконны.

– Законы о чистоте расы. Скорее всего, придуманные людьми с тем же менталитетом, что рисуют сейчас свастики по всему Парижу. Но это Франция, а не Германия. Ты веришь в эти законы?

– Нет. Но сейчас закон таков, и фюрер могущественнее любых наших взглядов.

– Муж Ани отправит к ней ребенка?

– Надеюсь на это. Там Катя была бы в большей безопасности.

Мы долго сидели в тишине, достаточно долго, чтобы одна толпа людей сменилась другой. Выражение, которое я до этого заметила на лице Отто, вернулось. Печаль.

– Прогуляешься со мной? Может, пообедаем? – спросил он.

Он казался другим человеком, когда был сам по себе, а не стоял позади фон Динклаге с суровым и неулыбчивым лицом. Он казался таким же одиноким, как и я.

Мы съели по омлету и выпили сладкого белого вина в кафе на улице де Риволи, зайдя в помещение, так как день стоял холодный и ветреный. Мы оба делали вид, что не замечаем взглядов, которые бросали на нас другие посетители заведения. На Отто не было военной формы, но от него веяло чем-то военным, это отражалось в его походке и даже в том, с какой прямой спиной он сидел на стуле в кафе.

– Так что, ты художница? – спросил он, когда тарелки забрали и нам принесли наш кофе. Он откинулся назад, чтобы закурить сигарету, и предложил мне одну. Он выдыхал дым идеальными кольцами и протыкал их пальцем, смеясь над собственным фокусом.

– Если использовать этот термин достаточно вольно, то да, я рисую.

– Пейзажи? Портреты? Или ты декадент?

– Все чаще и чаще я просто рисую цвета, а не сюжеты или людей. Так что по твоим понятиям я, скорее всего, декадент.

– Не по моим понятиям. По понятиям моего отечества. Искусство должно возвышать людей и прославлять страну. – Он наклонился вперед, положив локти на стол, и вновь сделался серьезным. Он как будто пересказывал урок или нечто прочитанное в брошюре.

– Нет, – сказала я. – Искусство должно быть просто искусством. Его единственная цель – заставить людей взглянуть на него и увидеть то, чего, возможно, они раньше не видели или не подозревали, что видели.

– Это американская точка зрения.

– А я американка.

– Верно. И мне интересно, почему ты так надолго задержалась в Париже?

Было ли это предупреждением?

– Пойдем со мной, если хочешь, – сказала я, вставая. – Я покажу тебе несколько хороших современных работ, произведений искусства, которые не представляют собой пропаганду. Пойдем в галерею Розенберга.

– Ты сможешь идти в этих туфлях или взять такси?

На мне были туфли на каблуках, подаренные Скиап, и в них было тяжело ходить по мощеным улицам, но они имели красивый малиновый оттенок. Поскольку мне больше некуда было наряжаться, я носила их днем.

– Мне некомфортно в машинах, – призналась я. – Давай пройдемся пешком. Просто не слишком быстро.

Отто улыбнулся.

– Порядочная немка никогда бы не надела такие туфли. Но мне нравится.

Мы прошли несколько кварталов, придерживая головные уборы, чтобы их не сдуло, и слегка наклоняясь навстречу ветру. На тротуаре под ногами шуршали пожухлые листья, а над головой покачивались голые ветви деревьев. Я подвернула лодыжку, не слишком сильно, но достаточно, чтобы потерять способность нормально ходить. Я с раннего утра была в этих малиновых туфлях, и мои ноги устали. Мы поехали на метро.

Мы сели рядом, прижавшись друг к другу, и когда поезд делал поворот, видели, как наши лица призрачно отражаются в темном окне. Пальцы Отто постукивали по коленям, как по клавишам пианино.

– Я учился в Моцартеуме в Зальцбурге, – сказал он. – Лучшая консерватория. Но сейчас… Долг зовет.

– Какую музыку ты играл?

– Бранденбургские концерты, конечно же. А когда никто не видел – Скотта Джоплина. Он мне очень нравится. Я люблю джаз, хотя он считается декадентским и его не следует играть.

Его голос затих, в воздухе повисла пауза. Подобная пауза возникает, когда пальцы пианиста отрываются от клавиш.

Отто глубоко вздохнул.

– Мой профессор, господин Ньютон, покинул консерваторию. Все евреи ушли. Всем, кто оставался там в начале года, было приказано уехать в марте, после аншлюса. Все они потеряли свои должности. Евреи больше не могут занимать никаких позиций в Германии. Если бы ты только слышала, как он играет… – И снова этот обрыв на полуслове, звуки музыки, которые внезапно умолкли.

– Как думаешь, он вернется?

– Его отправили в трудовой лагерь. Ему семьдесят лет.

– Потому что он еврей, – поняла я.

– И Германия должна быть очищена от иностранцев. Народ пожелал этого, люди этого хотят. И Великий Лидер дает им то, что они, по их мнению, жаждут. Предполагается, что я не должен замечать, что должность господина Ньютона в консерватории досталась третьеразрядному пианисту, который является племянником председателя департамента. Члена партии. Я говорю об этом только тебе. Если это услышат определенные люди, меня отправят в лагерь.

После этого мы ехали в тишине, колеса стучали под нами в своем жестком машинном ритме, имитирующем сердцебиение. Я почувствовала странный жар на шее, как будто солнечный ожог, за исключением того, что мы были в поезде под землей, а жар был страхом, поднимающимся на поверхность.

Когда поезд остановился на станции «Сен-Лазар», мы поднялись по лестнице навстречу дневному свету. Отто взял меня за руку. Мы шли, взявшись за руки, как это делают дети и влюбленные. Это был фамильярный жест, но он не казался грубым или даже неожиданным. Его рука, сжимающая мою, казалась чем-то дружеским и естественным.

– Ноги в порядке? – спросил он. – Не слишком больно? Я могу тебя понести. – И, чтобы доказать это, он обнял меня за талию и приподнял над землей.

Внезапно я почувствовала себя невесомой. Он крепко, нежно обнимал меня, улыбаясь, и мы оба погрузились в удивление и восторг момента. Внезапно я напряглась.

– Отпусти меня. Сейчас же.

– Хорошо. – Он перестал улыбаться, и я тоже. В тот момент между нами проскочила искра. Мы оба почувствовали это.

Рядом с галереей Розенберга улицы были шире, в кафе не так шумно и все собаки были на поводках, а не бегали свободно. Это был тот район города, куда художники переезжали, сколотив состояние. Отсюда Елисейские Поля вели к Триумфальной арке.

Галерея вновь открылась после полуденного перерыва на ланч, и несколько человек, хорошо одетых, шаркали по голому деревянному полу, переходя от картины к картине.

В этом месяце месье Розенберг устроил выставку Матисса, и стены были полны красок, изысканных синих, красных и желтых оттенков, которые напоминали мне Фра Анджелико, вот только женщины, вышедшие из-под кисти монаха, были более скрытными и застенчивыми, а модели Матисса смотрели на нас с холста своими смелыми, соблазнительными и бесстрашными взорами.

– Красиво, – сказала я, переходя от картины к картине. – Тебе нравится, Отто? Нравится творчество Матисса? Как может искусство, любое искусство, считаться декадентским? Особенно с такими красками, как эти. – Мои пальцы болели от желания прикоснуться к холстам, почувствовать эти мазки кисти, закрыть глаза и позволить пигменту впитаться в кончики пальцев.

– В Германии женщин должны прославлять за их женскую натуру, показывая вместе с детьми. Эти модели, они красивые и чувственные, но я думаю, не сильно озабочены материнством.

Он наклонился ближе ко мне и прошептал на ухо:

– Я одобряю. Они прекрасны. И похожи на тебя. Такие же темные глаза.

– Прелестно, не так ли? – Месье Розенберг, владелец галереи, подошел к нам и протянул мне руку.

Помимо малиновых туфель на каблуке, на мне было повседневное платье от Скиапарелли, из черного атласа, расшитое яркими цветами: еще один спецзаказ, который не забрали, и Скиап переделала его под меня. Месье Розенберг, разбирающийся в вещах от-кутюр, принял меня за богатую женщину. Вот бедняга, подумала я. Он решил, что сможет мне что-то продать.

– Крайне прелестно. Просто головокружительно, – согласилась я. – Кажется, что линии движутся, а не просто застыли на холсте.

Мы стояли перед полотном Матисса «Пурпурный халат и анемоны», изображающим женщину на фоне красных обоев. Красные цвета Матисса были самыми яркими в мире, цветом самого творения.

– Большинству почитателей просто нравится красивая женщина, которую нарисовал Матисс. Вы художница? – Месье Розенберг посмотрел на меня с чуть большим интересом, уперев свои длинные тонкие руки в бока и повернув ко мне свое острое лицо.

– Да. Ну то есть я рисую. Насколько это искусство, еще предстоит выяснить.

– Что ж, продолжайте рисовать, пока не решите, – посоветовал он. – Не позволяйте другим принимать решение за вас. Оставайтесь в галерее столько, сколько пожелаете. Если захотите посмотреть картины в хранилище, я попрошу ассистента проводить вас.

Месье Розенберг отвесил небольшой, но очень галантный поклон и развернулся, чтобы уйти. Он полностью проигнорировал Отто, лишь бросил на него острый, как кинжал, взгляд через плечо.

– Вот здесь? Ван Гог? – окликнул его мужчина в комбинезоне. Месье Розенберг кивнул: Ван Гог был снят.

– Продали? – спросила я.

Месье Розенберг заколебался. Мы вступали в эпоху, когда люди с осторожностью взвешивали свои слова, решая, что сказать и как много. Отто отошел посмотреть на скульптуру в нише, заложив руки за спину.

– Нет, – тихо сказал Розенберг. Как однажды сказал Чарли, одним из благословений моей жизни было то, что люди чувствовали, что могут мне доверять. Он шутил, что дело в искренности моего взгляда. – Ее отправляют в Нью-Йорк. На хранение. Большинство картин будет упаковано в ящики и отправится туда. Я не рискну оставлять их в Париже, когда прибудут немцы. – Отто стоял в другом конце галереи, повернувшись к нам спиной.

– Вы уверены, что они вторгнутся в Париж?

– Зачем рисковать?

Месье Розенберг повернулся к двери, ведущей в его офис. Сделал шаг. Затем остановился. Он обернулся на меня через плечо.

– Как вас зовут?

– Миссис Саттер. Лили Саттер.

– Что ж, миссис Саттер, когда решите, что вы готовы, принесите мне один или два холста, чтобы я мог на них взглянуть. Ничего не обещаю, но если они окажутся интересными, я посещу вашу студию и, возможно, выберу что-нибудь для групповой выставки. Только не задерживайтесь, если понимаете, о чем я. И тщательнее выбирайте друзей. – Он бросил еще один убийственный взгляд на Отто и исчез в своем кабинете.

Одно мгновение может изменить так много. Момент, когда мы с Алленом сели в машину и поехали в ночь, не зная, насколько на улице похолодало, не видя гололеда на дороге. Момент, когда Чарли предложил мне купить платье от кутюр на день рождения, и я выбрала Скиапарелли, а не Шанель. Этот ужасный момент, когда я увидела Скиап в огне, замечая синее пламя, превращающееся в красноту на ее пальцах-ветвях, и понимая, что жизнь иногда может закончиться, что Скиап может умереть именно так. Но были и моменты, которые открывали новую главу, и месье Розенберг только что предложил мне один из них.

– Он может выставить мои работы, – сказала я Отто, когда мы вышли на улицу. – По крайней мере, предложил взглянуть на них.

– Было бы неплохо. Никогда не следует отворачиваться от искусства, если у тебя есть выбор. Я рад за тебя. Но лучше не задерживаться. – Он взял мою ладонь обеими руками и держал ее так, как держат пойманную птицу, нежно, зная, что придется ее отпустить. – А теперь мне нужно идти. Барон уехал, но у меня есть другие дела.

И он оставил меня там, на тротуаре, на высоких каблуках и с больной лодыжкой, смотрящую ему вслед с чувством разочарования.

Но как раз в тот момент, когда я подумала, что, возможно, эта искра, пробежавшая между нами, мне лишь почудилась, он обернулся и помахал. Он выглядел грустным, однако стоило нашим взглядам снова встретиться, улыбнулся.

«Аллен, – подумала я. – Мне нравится этот молодой человек, этот студент консерватории. Ты не против?»

Люди должны быть счастливы, сказал он мне однажды. Мы не должны оставаться в одиночестве. Жизнь предназначена для того, чтобы делиться ею. И горе когда-нибудь должно заканчиваться. Жизнь должна продолжаться.

Я провела остаток дня, стараясь не думать об Отто, пытаясь забыть ту приятную дрожь, пробежавшую по телу, когда он поднял меня на руки. Но чем больше я старалась забыть этот момент, тем чаще я вновь возвращалась к нему.

И зачем после всего этого я решила встретиться с Коко? Неужели моему внезапно пробудившемуся чувству тщеславия нужно было встретиться на поле битвы с амбициями другой женщины? Или выражение Пола Розенберга «ничего не обещать» придало мне определенного благородства?

Повышенная бдительность может быть компенсацией за то, что я провела так много времени наедине с горем. Когда я увидела Коко, я увидела то, что видел весь мир: красивую женщину, успешную бизнес-леди, сказочно богатую женщину, одну из богатейших в мире. Но я разглядела секреты Коко: страх старения, боязнь конкуренции, воспоминания о детдомовской еде, состоящей из прокисшего молока и черствого хлеба, о некрашеных белых стенах и черных дверях.

Когда ты видишь больше, чем хотелось бы человеку, то вопреки своему желанию начинаешь испытывать сочувствие. Это тот же самый импульс, который заставляет маленьких мальчиков приводить домой бродячих собак, который заставляет взрослую женщину вытирать слезы незнакомому ребенку на улице. За всем этим скрывается человечность.

Я просто знала, что не смогу рисовать в этот день: я была слишком обеспокоена. И что-то привело меня в салон Коко. В конце концов, я задолжала ей визит. Скиап платила мне за то, что я рисую задники и витрины, а также за то, чтобы время от времени я раздражала Коко.

Девушка, встретившая меня на входе, сказала, что Коко, как и другие кутюрье, сейчас работает над следующей коллекцией и находится в одной из швейных комнат наверху. Должно быть, новенькая – у Коко обычно была высокая текучесть кадров – по незнанию провела меня наверх по нескольким лестничным пролетам, мимо рядов дверей, которые быстро закрывались при моем появлении, мимо вешалок с одеждой, завешенных белой тканью, чтобы скрыть содержимое, мимо комнат, наполненных жужжанием швейных машинок «Зингер», в один из самых последних залов.

Бедная девочка забыла первое правило Коко: никаких посетителей в мастерской без приглашения. Девушка открыла дверь последней комнаты, и перед нами предстала Коко в разгаре приступа гнева.

– Нет! – кричала она. – Нет и еще раз нет. – Она взяла наряд, над которым работала одна из швей. – Подол кривой, шов слишком свободный. И тесьма! Ты думаешь, она предназначена для того, чтобы быть внутри, на подкладке? Сдвинь ее на полдюйма, ровно на полдюйма, за шов. – Она швырнула его в лицо девочке. Швея опустила лицо, но я успела увидеть выступившие на глазах слезы.

– Ну давай, – сказала Коко. – Поплачь. Покрести платье, если так надо.

Другие девочки, которым было не больше четырнадцати-пятнадцати лет, съежились и уставились в пол. Она очень строга к своим работницам, – сказала мне Скиап. – Они боятся ее. Да что уж тут, ее собственные клиенты боятся ее. Даже грозная леди Мендл однажды вышла из примерочной Шанель чуть ли не в слезах.

Я закашляла. Коко обернулась и сердито посмотрела на незваного гостя.

– Какого черта она тут делает? – взревела она. – Отведи ее обратно вниз. Сейчас же. – Она взяла себя в руки, и оскал сменился улыбкой. Я подумала, что именно так улыбается львица перед нападением. – За работу, – крикнула Коко швеям, хлопнув в ладоши.

Швеи вернулись к своим столам, за рабочие места, и комната наполнилась звуками разрываемых швов и щелканьем ножниц. Никто не произнес ни слова. Должно быть, подумала я, такая обстановка царила в комнате для шитья в сиротском приюте – гнев, требовательность, страх.

Мы, встретившая меня девушка и я, убежали обратно на первый этаж. Она тоже была в слезах, осознав свою ошибку.

– Я скажу ей, что это была моя вина, – сказала я, стараясь утешить ее.

– О, пожалуйста, мадам! – Она убежала, сжимая носовой платок. Я ждала, сложив руки на коленях, стараясь выглядеть невинной, но мысленно вспоминая все, что видела в той комнате, – все было в фиолетовых оттенках: костюм из бархата сливового цвета, вечернее платье из тюля цвета орхидеи, повседневное платье более скромного фиолетового тона.

Соединяя основные цвета – красный и синий, – получается фиолетовый: фиолетовый символизирует королевскую власть, траур, рассвет, так как это цвет одеяний архангела Михаила, Михаила – ангела утра. Фиолетовый поглощает свет, как и синий, и поэтому воспринимается скорее как холодный, нежели теплый, символизируя статус. Коллекция Шанель следующего сезона будет в цветах победы и авторитета.

– Это цвет ирисов, которые я посадила у себя дома, на юге, в Ла Паузе, – пояснила Коко, сидя рядом со мной полчаса спустя на одном из многочисленных бежевых диванов. – Они и послужили источником вдохновения. Цветы. Прекрасные летние цветы. В отличие от твоей подруги Скиапарелли, я использую только цвет, а не делаю из них гигантских вырезок и безвкусных нашивок. Ты, конечно же, расскажешь ей обо всем, что видела.

Она была права – она знала человеческую натуру.

– Что ж, ущерб уже нанесен. Но раз ты здесь, я бы хотела узнать твое мнение. – Она откинулась на спинку дивана и закурила сигарету, осторожно выпуская дым через плечо. – Для очень светлой блондинки такой цвет подойдет? – Она махнула сигаретой в сторону на ткань, лежащую в углу. Это был фиолетовый атлас, переливающийся оттенками синего.

– Великолепно, – сказала я, – хотя сама я не очень люблю фиолетовый.

– Ты права. Это сложный цвет. Меня попросили сшить из него платье для мадам Бушар.

– Но… – Я чуть было не сказала, что Аня уехала из Парижа, но вовремя закрыла рот. – Это… – сказала я, глядя на гобелен на стене, на котором была изображена сцена охоты, со множеством цветов, и лесными животными, и охотником с поднятым ко рту рогом, и собаками, танцующими под ногами у лошади.

– Да. Обюссон. Подлинник, – сказала Коко. Это выдало ее с головой. Скиап, родившаяся в обеспеченной семье, никогда бы такого не сказала. Это было бы само собой разумеющимся. – Полагаю, она вернется, – продолжила Шанель, и я поняла, что мы все еще говорим об Ане. – Рано или поздно. Так что я продолжу и сошью ей платье, которое она заказала.

Неужели все знают, что Аня уехала из Парижа? Знает ли фон Динклаге?

– Он не знает. Пока, – ответила Коко, когда я спросила. – И я не думаю, что он будет сильно переживать, когда узнает. Теперь уже нет. Знаешь, сначала я ужасно злилась на тебя. Ты же была той, кто привел ее к Скиапарелли, не так ли? Что ж, теперь я считаю, что ты сделала мне одолжение. Возможно, я потеряла небольшой доход. Очень небольшой. Но ты помогла другим людям пересмотреть свое мнение о мадам Бушар. Она выглядит нелепо в этих чудовищных нарядах от Скиапарелли. Трудно оставаться влюбленным в женщину, которая носит такие вещи.

– Она будет прекрасно выглядеть в чем угодно. А немного юмора никогда не повредит.

– Ты ездишь верхом? – спросила Коко.

На приставном столике гостиной стояла фотография Коко верхом на сверкающей гнедой лошади. Верховая езда была одним из навыков, который она приобрела, живя в чужих особняках, используя чужие конюшни.

– Немного, – сказала я. – И плаваю. В семь лет я брала уроки танцев в одной из студий Айседоры Дункан.

Коко откинула голову и захохотала.

– Боже, только не говори об этом Скиап. Ты разве не знаешь? Это же Айседора Дункан сбежала с ее мужем. Их роман длился недолго. Дункан всегда умела разоблачать позеров. Я слышала, муж Скиап был очень красив. Как Бой Кейпел. По крайней мере, так рассказывали люди.

На ее лице промелькнуло нечто, задержавшись чуть меньше секунды, вот оно было, а вот его нет. Боль. Сожаление.

Коко курила сигарету и изучающе разглядывала меня. Кроме этого никакой реакции не последовало. Она завела свою любимую тему: Эльза Скиапарелли.

– Айседора была привлекательна в своей претенциозной манере, – сказала она. – Я видела ее выступление в салоне на авеню де Вилье. Выглядело дешево. Она была музой провинциалов. – Это, конечно, было величайшим оскорблением, которое парижанин мог нанести артисту, – назвать его провинциалом. – И все же Айседора намного красивее Скиап. И обыкновенно одевалась гораздо лучше, даже несмотря на вычурные костюмы.

– Обед подан в ваш кабинет, – объявила горничная в белом фартуке, подойдя к нам сзади.

– Сегодня я слишком занята для неспешной трапезы, – сказала Коко. – Приготовьте омлет. Я люблю яйца. Когда я была ребенком, я врала и говорила, что ненавижу их. Зачем я все это тебе рассказываю?

– Полагаю, я просто хороший слушатель, – улыбнулась я.

– Это правда? Я запомню. Что ж, спасибо за твое мнение насчет фиолетового. Когда придешь в следующий раз, убедись, что о тебе доложили.

Она подошла к окну и посмотрела вниз, на Вандомскую площадь.

– Все эти мешки с песком… В них нет необходимости. И передай Скиап следующее. Моя новая коллекция заставит всех забыть о ней. Так что она с тем же успехом может вернуться обратно в Рим.

– В Париже достаточно места для вас обеих.

– Нет, недостаточно. Я лучшая и останусь лучшей.

В ее словах и позе – обе руки сжаты в кулаки и подняты на уровень талии – сквозила сильная ярость. Я вновь увидела ребенка, выросшего без любви, без радости и удовольствий, хватающегося за все, что было поставлено на стол, прежде чем другие успевали это отобрать.

Ее взгляд смягчился, когда я улыбнулась ей.

– Заходи повидаться, – кивнула она. – Ты мне нравишься. Но тебе не стоит носить платья с таким тугим поясом. Оно сминается, и ты не можешь нормально дышать. Ослабь ремень, вот так. – Она трясла и тянула меня, прежде чем развернуть лицом к зеркалу. – Видишь? Сгибы становятся мягче. И так ведь гораздо удобнее?

13

– Фиолетовый? – спросила Скиап, когда я рассказала ей, что снова виделась с Коко. – Ну конечно. Коко мыслит в категориях элиты. Империи.

– Римской империи? – спросила я.

– И это тоже. То, о чем мечтает Гитлер, – завоевание мира.

На следующую коллекцию Скиап вдохновлялась комедией дель арте, создавая платья, яркие и невесомые, как концерт Вивальди, и вызывающие, как неглиже.

– Классическая итальянская комедия, – объясняла Скиап. – Коломбина, любовница Арлекина, который жестко подшучивает над своим работодателем; Капитано, военный в ярких диагональных нашивках, глупый, но очень опасный; Дотторе Грациано, всезнайка, который на самом деле ничего не знает; Пьеро, невинный человек в мешковатом белом костюме; Скарамуш, хвастливый клоун, одетый во все черное.

Все они имели аналоги в окружающем ее мире. Прообразом Скарамуша был Муссолини. Капитано был Гитлером с его дурацкими усами. Бедный Пьеро олицетворял всех молодых людей, которых скоро облачат в форму и отправят на фронт. В том сезоне Скиап сделала одно из самых сильных политических заявлений года – а люди назвали это всего лишь модным веянием.

– Ешь, пей и веселись, – констатировала она.

Одна из ее моделей вошла в офис в макете одного из костюмов из муслина.

– Это, – сказала Скиап, указывая на нижнюю часть жакета, – будет на подкладке шокирующего розового цвета, моего цвета. А ты… – Она повернулась ко мне. – Что ты сейчас рисуешь для меня? Волну? Закат?

– Нечто гораздо лучше. – Я уже работала над этим в своей студии. – Декорация одной из пьес комедии дель арте. Кабинет Дотторе.

Дотторе Грациано в комедии дель арте всегда был стариком, который неправильно цитирует латынь, чтобы похвастаться своим образованием, и его кабинет, как правило, завален книгами и заставлен глобусами, но из-под стула торчит кружевная женская одежда.

Я нарисовала в кабинете доктора глобус, а в темную тень в верхнем правом углу вписала небольшие усы, в которых сразу можно было опознать усы Гитлера, а на астрономической карте начертала Большую Медведицу, для Скиап.

– Как сейчас поживает мадам Бушар? Я не видела ее уже много недель. – Скиап поежилась и плотнее застегнула пиджак. Был поздний вечер, на улице уже стемнело, и холод просачивался сквозь стены.

– На пути в Бостон, – сказала я. Все и так рано или поздно узнают.

– Правда? Оно и к лучшему, учитывая обстоятельства. Хотя у меня был костюм, придуманный специально для нее. – Скиап вздохнула. – Должно быть, Шанель в восторге. Фон Динклаге теперь принадлежит только ей. По крайней мере, на время. Он не из тех, кто хранит верность. Говорят, он переспал с половиной красавиц Ривьеры.

– А что насчет другой половины?

– Полагаю, у их мужей есть пистолеты, – пошутила Скиап.

– Я не знаю, в курсе ли фон Динклаге, что Аня уехала. По словам его водителя, он сейчас не в городе.

– Ты виделась с его водителем?

– Столкнулись с ним в Лувре. – А потом провели вместе большую часть дня, но об этом я умолчала. Скиап подозрительно взглянула на меня. Не оценивающе, а как бы просчитывая. Тем же взглядом она смотрела на сверток тесьмы, гадая, как его можно использовать.

На следующий день, всю следующую неделю и еще несколько последующих недель я пребывала в своей студии, рисуя, работая над новым холстом, просматривая законченные работы и пытаясь представить, что бы подумал о них Розенберг, если бы увидел.

Ни Чарли, ни Аня не были хорошими корреспондентами, поэтому сначала я не стала волноваться, когда получила от Ани лишь короткую заметку.

Я научилась готовить жаркое. Чарли говорит, что оно очень вкусное, но я думаю, что он, скорее всего, прячет немного в салфетку. Как там Мауриц?

Мауриц был ее любимым барменом в «Ритце».

Все великолепно, – строчил Чарли. – Еще два мецената предложили финансовую поддержку для моей клиники. Я начну работать над ней в следующем году. Один был на балу Дерста и сейчас вернулся в Нью-Йорк.

Ни один не написал, счастливы ли они, как движется быт или как поживает Катя, дочь Ани.

Журнал «Таймс» в январе объявил Гитлера человеком года. Чарли прислал мне копию номера с краткой заметкой: «Возвращайся домой».

Обложка была пугающей: гримасничающий, похожий на сатану Гитлер, играющий на органе, а на верхушке органа висела вертушка, увешанная изуродованными телами. Я отнесла журнал на Вандомскую площадь и показала обложку Скиап. Она содрогнулась.

– Мне нужны спагетти. – Она убрала образцы тканей, над которыми работала, и захлопнула дверцу шкафчика. – Позвони людям. Кому угодно. Скажи им, чтобы пришли вечером. – Скиап ненавидела пользоваться телефоном, даже немного боялась его, поэтому за нее всегда звонили другие люди.

Она переоборудовала подвал своего особняка на улице де Берри в бар и столовую, и эффект оказался потрясающим. Комнаты наверху были заполнены цветами, гобеленами, стульями, покрытыми леопардовыми шкурами, яркими розовыми подушками, но эта подземная комната была простой, с обычными низкими сводчатыми потолками и почти без украшений, как кельи, в которых ели монахи. Суровость обстановки усиливала ощущение запретной вакханалии. Поговаривали, что в комнате был потайной ход, который соединял ее с бельгийским посольством, находившимся по соседству, и Скиап однажды пошутила, что это обеспечит отличный путь к отступлению. Заговоры, старые и новые, повисли в воздухе.

В тот вечер там были Беттина, Элси де Вулф и еще несколько человек, в том числе француз из дизайнерского сообщества и его жена, которые оба, судя по всему, занимались импортом, так что нам накрыли столик на восьмерых. Скиап научила меня древнеримской формуле званого ужина: вы и ваш партнер, двое самых близких друзей, двое человек, которых вы бы хотели узнать поближе, и двое человек, которые могут быть полезны. Формула была выдержана идеально, за исключением того, что нас оказалось всего семеро, поскольку Гого, которая должна была занять стул рядом со Скиап, не пришла.

Скиап приготовила огромную кастрюлю спагетти. Она хорошо готовила, предпочитая простые ингредиенты и старые римские рецепты. За ужином было запрещено обсуждать политику и обложку, на которой Гитлер играл на своем богохульном органе. Вместо этого в ход шли обрывки сплетен о том, кто из жителей Ривьеры живет на широкую ногу, кто перестал оплачивать счета, что часто служило предзнаменованием банкротства, какие пары, скорее всего, разбегутся в следующем году, – но они и то сменялись длительными паузами.

– Счастье, – вздохнула Элси, одна из двух ближайших подруг Скиап. Второй была Беттина. – Как его найти и как сохранить? Вот в чем вопрос, не так ли? Это немного проще, когда у вас еще нет мужа, ну если только после замужества вы не ублажаете себя чередой любовников. Лично я считаю, что это плохо сказывается на цвете лица и талии.

– Ешь спагетти, Элси. От них не растолстеешь, в отличие от хлеба. – Скиап отправила в рот целую вилку спагетти, чтобы подчеркнуть свои слова. Она задумчиво жевала, ее огромные глаза были серьезными, даже немного печальными. – Исходя из личного опыта, не могу сказать, что мужья так уж полезны.

Это был единственный комментарий, который я когда-либо слышала от нее о браке с графом Уильямом де Вендтом де Керлором, расторгнутом много лет назад. Беттина заполнила пропуски, включая короткую ремарку о том, что его имя было длиннее, чем его способность хранить верность.

– Девушки понимают в браке не больше, чем я, – сказала Скиап. – Я только-только перестала быть ребенком, убежденная матерью в том, что я некрасивая и никто меня не полюбит, и вот появился этот великолепный мужчина, утверждавший обратное.

– И поэтому ты вышла за первого, кто позвал тебя замуж, – подытожила Элси, которая намеренно не выходила замуж до достижения среднего возраста. Элси, у которой было множество любовей, прежде чем она остепенилась с лордом Мендлом.

– Не совсем первого, – ухмыльнулась Скиап. – Когда я, будучи ребенком, жила в доме отца, у меня был русский поклонник. Он нравился моей семье, но каким же он был уродом. Однако из-за него я сбежала из дома и благодарю его за это каждую ночь в своих молитвах.

– И конечно, был еще шейх, – добавила Элси, слышавшая все эти истории и раньше.

– Всего тринадцать, – сказала Скиап, еще раз взглянув на часы. – Я путешествовала с отцом по Тунису, и там был арабский шейх, одетый в белые развевающиеся одежды, который просил моей руки. Отец отказал ему. Вы бы видели тот концерт, который шейх исполнил под моим окном, с всадниками на танцующих лошадях. – Она вздохнула. – Потерянная романтика. И кому нужны мужья? Они только мешают. Они приказывают. Хотя дети и стоят всего того, через что приходится пройти, чтобы их получить. Но вот их болезни… Когда Гого заболела полиомиелитом, мне казалось, что я хочу умереть.

– Я слышала, что Уоллис и Эдвард планируют навестить господина Гитлера. Снова. – Элси де Вулф накрутила на вилку небольшую порцию спагетти и отправила ее в рот.

– Не самое разумное событие для внесения в свой календарь. – Беттина закурила сигарету. В ту ночь мужа с ней не было – лучше сказать, большинство ночей. Он был занят политикой, встречами с другими парижскими коммунистами, в том числе художниками Пикассо и Миро. Я не знала, но в тот момент, задолго до вторжения, Сопротивление уже зарождалось и планировалось.

– Никакой политики, – отрезала Скиап.

– Что ж, фашисты заставили поезда ходить вовремя. – Это сказал англичанин, который не понравился мне с первого взгляда, друг герцога и герцогини Виндзорских, полный и напыщенный человек с ограниченными навыками общения, который молчал большую часть вечера. Он щипал горничную Скиап за попу, когда думал, что никто не видит. Я уже знала, что манекенщицы и продавцы в бутике Скиап держались особняком и корчили рожи у него за спиной. Он был там в списке людей, которые могут быть полезны Скиап. Деловая женщина должна время от времени добиваться денег и внимания, неважно, откуда они шли.

– За эту точность придется дорого заплатить, – усмехнулась Элси.

Англичанин хмыкнул в ответ, и Скиап поспешила передать по кругу миску с тертым сыром.

– И что мы будем делать, когда Гитлер вторгнется в Польшу? – спросила Беттина, агрессивно наклоняясь вперед. – Позволим ему уничтожить страну?

– Это проблема Польши, – сказал англичанин. – Стоит ли нам умирать за Данциг? Это было бы ужасной ошибкой.

– Мы называем ошибки опытом, – сказала я, надеясь перевести разговор в другое русло. Скиап выглядела сердитой и несчастной.

– Это что-то из Оскара Уайльда. – Элси отложила вилку и пристально посмотрела на меня.

– Наша Лили очень образованна, – сказала Скиап, и я с гордостью чуть приподняла голову от такой похвалы.

– Знание Оскара Уайльда вряд ли отражает образованность леди, – проворчал англичанин.

– Я встречалась с беднягой Оскаром. – Элси наклонилась вперед, опершись локтями на стол. – Когда была еще молодой и жила в Нью-Йорке. Я устраивала салоны для свободомыслящих, мы разговаривали об искусстве. Приходила вся богема, и Оскар Уайльд тоже, когда приезжал в Нью-Йорк. Обворожительный мужчина. – Она взглянула на англичанина, который капнул томатным соусом на свой галстук. – Хорошо одетый, с отличными манерами и острым умом. Когда он говорил, я представляла, будто из его рта вот-вот должны посыпаться бриллианты, как в сказке.

Англичанин вновь ухмыльнулся и пробормотал себе под нос что-то о содоме и о том, что немцам виднее. Мы все проигнорировали его.

– Когда я впервые приехала в Париж, то остановилась в отеле «Париж», надеясь, что мне попадется его комната, та самая, с ужасными обоями, – призналась я Элси.

– Этих обоев уже давно нет, – сказала Скиап. – Знаешь, он ненавидел «Ритц» и всю эту сантехнику в номерах. Считал это шумным и негигиеничным.

– Вот, о чем я и говорю, – сказала англичанин.

К тому времени мы уже перешли к десерту. Скиап положила ложку с лимонным сорбетом и закатила глаза, окончательно потеряв терпение.

– Дорогая Коко обожает «Ритц»…

Прежде чем она успела закончить свою мысль, дверь столовой распахнулась и в комнату ворвалась Гого со шляпой набекрень и раскрасневшимися щеками.

– Мамочка!

Мать с дочкой бросились в крепкие объятия друг друга.

Что-то было не так. Гого всю осень то приезжала, то уезжала из города и часто возвращалась в Париж, никому не сказав. Она держалась в стороне от матери, как это бывает с детьми, когда они вырастают, но еще не до конца готовы простить обиды детства. Скиап ненавидела время, когда Гого уезжала, но иногда она была слишком занята, чтобы проводить с ней время, когда та была в Париже.

В тот вечер они обнялись так, будто не виделись уже несколько лет, а не несколько дней. Как будто были напуганы. Так крепко, что шляпа Гого упала на пол, и, не заметив, дамы на нее наступили.

После того как кабинет обыскали уже дважды, Скиап забеспокоилась больше обычного, переживая, что ее дочь могут арестовать по сфабрикованному обвинению или даже похитить. Скиап была не так богата, как Коко, но все равно обладала приличным состоянием, так что у нее вполне могли попросить выкуп. Они же забрали ребенка Линдбергов; почему не взять и ее девочку? Мы приближались к тем дням, когда доверие начало считаться ограниченным товаром. Но я никогда раньше не видела Гого столь напуганной. Гого, которая пережила полиомиелит и долгую разлуку с матерью, годы боли и лечения. Она выглядела хрупкой, но эта девочка была бойцом. В тот вечер она дрожала, но не только от холода.

– Привет, Лили, – сказала Гого, когда Скиап отпустила ее. Она слегка наклонила голову в сторону двери.

Я встала из-за стола, извинившись, и последовала за Гого обратно в холл, где служанка ждала ее, чтобы забрать пальто. Шляпа все еще валялась на полу, забытая, и на ковре под ней расходились мокрые пятна.

– Я не хочу говорить маме. Она начнет суетиться и кричать и никогда больше не выпустит меня из виду. За мной следили. Я уверена в этом, – прошептала она. – Такси ехало следом. Он вышел на углу, когда мое такси остановилось. Он шел за мной.

– Ты должна сказать матери. Она должна знать.

Гого на мгновение задумалась. Мне было приятно, что она доверилась мне, но это слишком важная информация, чтобы держать ее в секрете.

– Ты права, – согласилась она. – После ужина. Что ж, пойдем в логово льва. – Мы вернулись в столовую, и Гого поставила свой стул рядом с моим.

– Как Лондон? Я скучала по тебе. – Голос Скиап был полон любви и беспокойства.

– Отлично, – сказала Гого. – Остались еще спагетти? Я умираю с голоду. – Горничная принесла тарелку, и Скиап положила на нее лапшу для своей дочери.

– Чем ты занималась? Кого видела?

– Многих. Многое, – начала Гого. Мы слышали, как в прихожей прислуга вытаскивает чемоданы, кто-то расплачивается с водителем такси.

– Чем ты занималась?

– Работала. Ходила на вечеринки. Скучала по тебе.

Мать с дочерью улыбнулись друг другу через заставленный едой стол. Воск от свечей капал на скатерть. Скиап соскребла кусочек и покатала воск между пальцами, не спуская глаз с лица дочери.

– Что нового в Париже? – обратилась Гого ко всем сидящим, но именно англичанин решил заговорить лекторским тоном:

– Нас посещали герцог и герцогиня Виндзорские. Останавливались, конечно, в отеле «Ритц». Сейчас они, как кажется, стараются проводить в Лондоне как можно меньше времени. Отказаться от трона было большой ошибкой. Англия пожалеет об отречении.

– Я слышала, герцог и герцогиня предпочитают Лондону Берлин и Берхтесгаден, – холодно сказала Гого. – Возможно, Лондон рад избавиться от них.

– Никакой политики, – напомнила Скиап.

– Но, мадам Скиапарелли, как дизайнер одежды самых влиятельных женщин Европы вы, конечно, интересуетесь их взглядами и мнениями? Вы должны превозносить фашизм над коммунизмом. Пора уже занять определенную позицию. – Неодобрение в голосе англичанина стало натянутым, как тетива лука, готовая выпустить стрелу.

Скиап с самого начала не скрывалась: она выступала против Гитлера, против нацистов и фашистов, против Муссолини.

– Меня больше интересует диета моих клиенток, их физические упражнения, – сказала Скиап. – Вы не поверите, сколько килограммов набирают некоторые женщины между примерками, а затем, снова посидев на диете, жалуются, что новое платье им не подходит.

Она засмеялась, но в глазах появился суровый блеск, и остаток вечера, всякий раз, когда англичанин пытался заговорить, Скиап обрывала его и меняла тему.

– Взгляды, ага, – пробормотала Скиап, когда перевалило далеко за полночь и за столом остались только мы с Гого. – Именно такие люди, как он, и создают мне проблемы.

Он намеренно поставил Скиап в затруднительное положение: выступить против фашизма и оттолкнуть многих богатых клиентов и свою родину или выступить против коммунизма и отрезать себя от рабочих и собственных убеждений.

Скиап выглядела изможденной. Под глазами залегли темные круги; кожа казалась болезненно бледной. Она побледнела еще больше, когда Гого рассказала ей, что за ней следили от самого вокзала.

– Они могут так сделать? – спросила Скиап, размышляя вслух. – Арестовать мою дочь?

Беттина все еще допивала свой кофе.

– Они не посмеют, – сказала она. – Огласка, протесты высоких чинов и власть имущих людей будут сильны.

– Ты останешься здесь, – сказала Скиап. – Со мной. Больше никаких поездок в одиночестве.

Гого запротестовала, но Скиап одарила ее таким взглядом, который заставил ее замолчать.

– А ты, – она повернулась ко мне, – соберешь свои вещи и переедешь в комнату для гостей. Вот здесь.

Я знала, что она имеет в виду и что комната будет предоставлена мне на определенных условиях. Я должна присматривать за Гого.

– Мне разрешат одной принимать ванну? – спросила Гого.

Скиап встала и начала гасить свечи большим и указательным пальцами, обмакнув их в воду.

– Я все сказала. Скоро вы обе уедете из Парижа. На продолжительное время. Когда я буду обустраивать все для Гого, я займусь и тобой, Лили.

– Я не хочу уезжать. Я люблю Париж, – начала спорить я. – Возможно, у меня будет выставка у Розенберга.

Она рассмеялась.

– Ох, молодость. Вера в то, что у тебя всегда есть выбор.

Той зимой Скиап вступила в антифашистское общество. Гого проговорилась, что ее мать проводит время в одиннадцатом округе, где находилась штаб-квартира общества, а у Скиап не могло быть иной причины для поездки в этот серый район рабочего класса. Никто из ее клиентов не мог там жить. Скиап ничего не рассказывала, даже когда я спрашивала напрямую.

– Я не занимаюсь политикой, – настаивала она. – Я художница. Не политик.

Скиап работала еще неистовее, чем обычно, как будто у нее было предчувствие или видение, что в новом мире портные станут солдатами, а текстильные фабрики начнут выпускать форму из шерсти цвета хаки, а не из радужных шелков и атласа.

В том же году она создала свою «сигаретную» линию, небольшую коллекцию облегающих платьев и пальто, на которые ушло гораздо меньше ткани, чем на предыдущие коллекции, предвидя карточную систему и дефицит.

Практично, но все так же эксцентрично. В конце концов, это была коллекция Скиапарелли. Но когда Скиап, экстравагантная по натуре и стремлениям, пыталась быть практичной, у нее не всегда получалось. Она, например, создала перчатки для курения с манжетой из маленьких трубочек, в которых можно было хранить спички, и прикрепленной к ней ударной пластиной для зажигания. К сожалению, искра чиркнувшей спички могла с легкостью воспламенить перчатки. Такое однажды случилось с клиенткой со Среднего Запада, которая орала в панике, пока Беттина не потушила крошечный огонек своим кофе. Скиап побледнела и оставалась бледной до конца дня, и я была уверена, что она вспоминает бал Дерста, когда Коко увлекла ее в пламя во время вальса. Перчатки вскоре исчезли из бутика.

Скиап была непреклонна в своем стремлении создавать одежду, которая была одновременно практичной и причудливой. Коко, однако, подумывала о полном сворачивании производства.

– Если Франция вступит в войну, какой смысл в новой коллекции? – Она прислала мне записку, в которой просила заглянуть в салон и примерить кое-какие вещи. Она знала, что я живу в доме Скиап. В Париже ничего нельзя было удержать в секрете. Скиап прислала горничную, чтобы та собрала мои вещи, на случай если я буду сопротивляться, и фургон, чтобы перевезти мои холсты, мольберт и краски.

Коко продемонстрировала мне зимнее пальто, невероятно тяжелое, из черно-белого твида с мехом соболя.

– Глупая женщина забыла забрать его перед отъездом. Не думаю, что оно ей теперь понадобится. Она живет в Майами. – Коко надела свои очки в черепаховой оправе, чтобы лучше рассмотреть меня, пока я примеряла пальто.

Пальто было слишком коротким и слишком широким, но в кромке было много дополнительной ткани, которую можно было отпустить, а швы заделать.

– Ты можешь приобрести его по себестоимости, – сказала Коко. – Этой зимой понадобится что-то теплое.

Я все еще носила свое старое шерстяное пальто когда-то насыщенного цвета индиго, но теперь выцветшее до сиреневого и разваливающееся в районе левой манжеты.

– Я могу себе это позволить, только если ты снимешь меховой воротник.

– Пусть это будет подарок, – решила Коко. – Считай, что на прошедшее Рождество.

Скиап рассмеялась, увидев меня в нем.

– Ты бы хоть сказала, что тебе нужно новое пальто! Выглядишь как буржуазная матрона, – сказала она. – Если ты обязана носить его…

– В нем очень тепло, – запротестовала я.

– …если ты обязана это носить, то только с этими перчатками. – Скиап дала мне розовые кожаные перчатки с вышитыми на них цирковыми лошадками. Они довольно хорошо смотрелись с черно-белым твидом. И Коко, конечно, догадалась, что я надела к ее пальто перчатки от Скиапарелли.

В Новый год начался парад вечеринок, который продолжался всю зиму. Мы праздновали День святого Валентина и дни других святых, о которых я никогда не слышала. Использовался любой повод для вечеринки. Париж и парижанки праздновали все, как будто слишком много вина, слишком много еды, слишком много смеха, слишком много костюмов и слишком много шуток могут отложить то, что теперь казалось неизбежным. Достаточно было взглянуть на карту, чтобы понять, куда направляется Гитлер.

Я каждый день рисовала в прибранной комнате Скиап, думая, что месье Розенбергу понравится этот цвет или нет, это не придется ему по душе, но я заставлю его взглянуть, отреагировать, пока готовилась к нашей встрече, на которой я представлю ему два своих холста. В конце концов все картины, которые были сделаны для месье Розенберга, я уничтожила. Они никуда не годились, даже на мой взгляд, особенно на мой взгляд, и я начала рисовать исключительно для себя, и эти работы вышли хорошими. Иногда я использовала кончик кисти, чтобы записать на еще сырой краске теоремы или формулы, напоминающие об Аллене и его любви к математике, а потом размазывала их, чтобы они представали лишь в виде завитков и царапин. Но когда я думала об Аллене, я думала и об Отто тоже. Одна любовь потеряна; новая еще не найдена. Я не видела его с того дня, как мы ходили в галерею Розенберга.

Каждый вечер мы с Гого встречались с ее друзьями в ночных клубах и слишком много пили, слишком много ели, слишком громко смеялись. Говорят, перед бурей всегда бывает затишье. Но мы не были тихими. Мы были слишком заняты созданием воспоминаний, которые помогли бы нам пережить длинные ночи. «Помнишь, как Гого рычала как пантера на заносчивого официанта в “Доум”? А как Скиап нарисовала клоунскую рожицу на манекене? Как Гого притворялась испанской графиней?» На одну из вечеринок Скиап нарядилась редиской, укутавшись в красный бархат, а мы, переодетые в костюмы птиц, притворялись, что клюем ее.

Элси де Вулф устроила заключительный бал сезона в тематике цирка. На этот раз великолепная Элси превзошла себя, заказав липицианских лошадей в украшенных драгоценными камнями сбруях, оркестр цирка Медрано, венский оркестр, состоящий исключительно из женщин, цыганский оркестр, акробатов, а в полночь снарядила грандиозный парад. Она выписала и слонов, но их не смогли доставить, и они так и остались на вокзале Версаля.

Иногда они мне снятся. Я еду в поезде и смотрю в окно на платформу, где мы остановились, и там в летних сумерках раннего утра стоят четыре огромных упрямых слона и раздраженно машут хоботами, трубя, в то время как их сторожа и другие путешественники в панике бегают туда-сюда.

Одна из светских львиц произвела на том балу у Элси настоящий фурор, надев атласную накидку от Скиапарелли поверх платья от Шанель. И Коко, и Скиап были в ярости. Они холодно рассмеялись и притворно поцеловались, не прикасаясь друг к другу, а затем, полные злости, разошлись в разные стороны до конца вечера.

Между балами Скиап и Гого путешествовали. Вместе.

14

Пока Скиап и Гого катались на лыжах в Швейцарии, Коко, преследуя собственные цели, пригласила меня поехать с ней. Холодным унылым февральским днем, когда одиночество и ужасное недовольство выгнали меня из своей студии, я отправилась к ней.

– Ты ужасно выглядишь, – сказала Коко, снимая очки и поднимая взгляд от номера «Вог», который читала за столом.

Она встала и обошла меня, оценивающе осматривая.

– Тебе нужен свежий воздух. Спорт. Собирай сумку, чтобы одежды хватило на несколько дней. Мы едем на юг.

«Ох уж эти двое, – подумала я. – Скиап жаждет снега, Коко жаждет солнца». Они расходились даже в воспоминании о том, как впервые встретились. Я спросила их однажды, в качестве проверки.

– Мы познакомились на одном из балов Элси де Вулф, – сказала Скиап. – Коко оделась мальчиком-пажом. Она любит демонстрировать свои ноги. Такие худющие.

– Мы встретились в Лонгчемпсе, после скачек, – сказала Коко. – На Скиап была одна из тех нелепых шляп в форме ботинка. Люди смеялись над ней, а она даже не подозревала об этом.

Две женщины, такие разные: Коко носила жемчуг на шее; Скиап обвивала жемчугом запястья. Скиап была веселой, ее гнев быстро проходил, как летняя гроза. Гнев Коко копился внутри месяцами, годами. Скиап была левого толка; Коко – правых взглядов.

– Я занята, и мне не нравится ездить на автомобиле, – сказала я Коко, листая журнал, который она только что отложила: британское издание «Вог», белый голубь на обложке нес дружескую поздравительную открытку Муссолини в Италию. Англия все еще надеялась, что войны можно избежать.

– Что ж, тогда поедем на Голубом поезде, – настаивала Коко.

Голубой поезд уступал по роскоши только Восточному экспрессу, и я знала, что Коко путешествует первым классом, а не в только что появившихся пульмановских вагонах второго класса для тех, кто ездит без горничных и футляров с драгоценностями, кто носит шерсть и синель вместо атласа и соболей.

– Билет за мой счет, – добавила Коко, прочитав мои мысли. – Считай это подарком на день рождения, когда бы он там ни был.

Мне не терпелось услышать, какой будет цена. И я не о цене билета.

– Когда доберемся до Ла Паузы, пошлем Скиап маленькую открытку. – Коко усмехнулась. – Дадим ей знать, как замечательно ты проводишь время со мной.

Я задумалась. Почувствует ли Скиап, что ее предали, или раскусит эту уловку? Она сама просила меня проводить время с Коко, вынюхивать что-то, хотя так и не объяснила, что именно, и я подумала, что, возможно, она делала это исключительно чтобы насолить Коко. И Коко, и Скиап пытались вовлечь меня в свое соперничество и планы мести, но я не возражала. На самом деле мне нравилось проводить время с ними обеими.

– Хорошо, – согласилась я. – Может, я могла бы подарить тебе картину в обмен на билет.

Коко улыбнулась. Она не занималась коллекционированием современных работ неизвестных художников. Впрочем, она была права: я нуждалась в смене обстановки. Когда я рисовала, цвета начинали расплываться, теряли свою яркость. Холсты становились тусклыми.

Уехать из Парижа, подальше от свинцового неба, зимних дней с моросящим снегом, беспокойства и ожидания того, что произойдет дальше. Франция и Германия все еще удерживали мир. Все же в воздухе витали перемены, и иногда небо казалось странного цвета, как будто наши органы чувств уже понимали то, что разум пока отрицал.

Свежий воздух, солнечный свет. Рыба на гриле прямиком из океана. Да.

Почему Коко взяла меня на свою виллу? Возможно, она думала о том же, о чем и кураторы Лувра и других заведений Парижа, – о предстоящей войне, – и хотела насладиться свободой путешествий, пока это все еще можно было сделать легко и комфортно. Возможно, она хотела показать мне часть своей правды, своего мира, кем она была вдали от работы и беспощадной конкуренции.

Мы прибыли на солнечный, пахнущий розмарином юг Франции после ночи, проведенной за вином и едой. Мы спали на шелковых простынях Голубого поезда, пока за нашими окнами пролетал французский пейзаж и мы не добрались до Ла Паузы, дома Коко на Ривьере.

Вилла строилась специально для Шанель, с нуля, на участке, который когда-то принадлежал семье Гримальди из Монако. Собственность и вилла были приобретены за счет средств ее тогдашнего любовника Хью Гросвенора, второго герцога Вестминстерского, одного из богатейших людей Англии.

Хоть он и оплатил постройку, атмосфера создавалась исключительно Шанель: большие открытые пространства, нейтральная палитра белых и бежевых тонов, неброский сад с оливковыми деревьями и лавандой, сливающийся с холмом неподалеку. И эти маленькие штрихи, эта обстановка и сложение всех пазлов, которые делали это место таким личным, сами по себе представляли историю.

Большая каменная лестница внутри дома была копией лестницы в Обазине.

– Сиротский приют, в котором я выросла, – рассказала Коко. – Память об этом никогда не покидает меня. Приют, монахини. Знаешь, можно умереть больше одного раза.

Черный и белый, коричневый и бежевый, традиционные цвета, цвета стен, стали любимыми цветами Шанель, перенесенными в палитру нейтральных тонов. Коко чудесным образом отомстила миру, превратившему ее детство в кошмар, перевернув с ног на голову аскетичную одежду и превратив ее в атрибут красивых и чувственных женщин, которые обедали в «Максим», заводили романы с принцами и горстями скупали драгоценности в «Картье».

– Живя в приюте, я иногда мечтала поджечь его. – Коко сказала об этом таким сладким голосом, каким говорят что-то вроде: В детстве я мечтала стать балериной.

– Ты думала о приюте, когда танцевала со Скиап и подожгла ее?

Мы были снаружи, вдыхая сладкий запах лаванды и дикого тимьяна, растущих на каменистом склоне холма.

– Я не думала ни о чем, – призналась Коко. – Я лишь увидела языки пламени и устремилась к ним. Все сверкало, свечи, зеркала. Наверное, я чувствовала себя мотыльком.

– Почему мотыльки летят на огонь? – задумалась я вслух.

– Ты чересчур все усложняешь, – хмыкнула Коко. – Их привлекает свет и тепло. Тебе никогда не было холодно, ты никогда не боялась темноты? Пойдем, я проведу тебе экскурсию.

Внутри нас ждал полный штат: горничные, садовник, дворецкий, повар и его ассистент, стоявшие по стойке смирно, как солдаты. Коко поздоровалась с каждым, назвав всех по имени, спросила о детях, престарелых родителях, а затем повела меня в дом, с горделивой осанкой собственницы, более царственной, чем обычно.

Самым замечательным атрибутом Ла Паузы был вид из окон: с трех сторон открывался вид на море и пейзаж, достойный мольберта и холста.

– Поговаривают, что там внизу, – Коко указала на береговую линию вдали, на склонах Ривьеры, – высадились Дева Мария с Марией Магдалиной после распятия, прежде чем отправиться на север по суше. Вот почему этот дом называется «Пауза». Занятная легенда.

– Ты верующая? – спросила я.

– Ты не отказываешься от веры, она сама покидает тебя. Но никогда не уходит полностью.

Коко проводила меня наверх по огромной каменной лестнице. Горничная, одетая в чистейшую строгую черно-белую форму, распахнула дверь одной из спален.

– Твоя комната, – сказала Коко. – Надеюсь, тебе будет комфортно.

Кремово-белые стены, бежевый плюшевый ковер, тяжелая дубовая мебель, стол, на котором уже стояли свежие цветы, огромная кровать с бледно-голубым атласным покрывалом. Большой резной книжный шкаф, заполненный книгами.

– В основном исторические, – сказала Коко. – Выбор Уинстона. Лично я предпочитаю романы.

Уинстон Черчилль. Предполагалось, что это меня впечатлит, и так оно и было.

– Уинстон останавливался в этой комнате, – сказала Коко. – Так что теперь можешь говорить, что спала в постели Черчилля. Обед в час. – Она рассмеялась и скрылась в своих покоях.

Горничная распахнула окно, и воздух даже зимой был мягким и пах зеленью, а не угольными каминами и машинами. Она начала разбирать мою сумку, так что мне ничего не оставалось, кроме как бродить и с благоговением смотреть, как и задумывала Коко, на роскошную старинную английскую мебель из дуба, каждая деталь которой была идеальна, черные двери и белые стены, необычайно высокие потолки, оливковую рощу на склоне холма. Я отправилась на долгую прогулку по холмам, поросшим травой, ни о чем не думая, впитывая в себя цвета и ароматы.

К обеду я проголодалась и вернулась на виллу, в столовую. Я была не единственным гостем.

На террасе уже собрались Коко, шикарно выглядевшая в белых шелковых пижамных штанах и черном свитере; еще одна женщина и трое мужчин. Одним из них был фон Динклаге. Рядом с ним стоял Отто в униформе водителя, суровый и неулыбчивый. Когда наши глаза встретились, что-то промелькнуло на его лице, но затем взгляд снова стал пустым. Но я смогла это заметить. Он был столь же удивлен, как и я.

Инстинктивно я направилась к Отто, надеясь, что он обнимет меня, может, даже поднимет на руки, как сделал это раньше, но вовремя поняла, что не могу этого сделать ни при бароне, ни при следящей за мной Коко. Я сделала четверть оборота и направилась к Коко.

Все, кроме Отто, почтительно стоящего в стороне, быстро и страстно разговаривали на комбинации французского, итальянского и английского. Они замолчали на полуслове, заметив мое приближение. Коко посмотрела на меня так, будто никогда раньше по-настоящему не видела, ее глаза и рот расширились, и я знала, что она заметила эту вспышку между мной и Отто. Заметила и уже думала о том, как это можно использовать.

Я остановилась в нескольких ярдах от них, чувствуя себя глупо из-за веточки лаванды, заправленной за ухо.

На спине Коко висел ее знаменитый жемчуг, который качнулся, когда она повернулась и подозвала меня к себе.

– Познакомься с моими друзьями, – пригласила она.

Мадам и месье Ломбарди, как объяснила Коко, были ее старыми знакомыми. Мадам была англичанкой с аристократическим акцентом, который наводил на мысль, что ее принимали при дворе и она обедала в Вестминстере. Месье был итальянцем, и его суровая осанка и враждебное высокомерие выдавало в нем фашиста, что было доказано за обедом, где он часто упоминал своего хорошего друга Муссолини.

– И ты, конечно, знакома с бароном фон Динклаге. – Глава отдела нацистской пропаганды в Париже склонился над моей рукой, но не улыбнулся.

– Протеже мадам Скиапарелли, – холодно сказал он. – И подруга мадам Бушар. Так понимаю, это вы провожали ее на вокзал. Мило с вашей стороны.

Я украдкой бросила взгляд на Отто. Он густо покраснел. Значит, он следил за Аней по приказу фон Динклаге. Должен ли он был помешать Ане сесть в поезд? Но не сделал этого, отпустив ее к Чарли.

Коко поморщилась при упоминании Ани и повела нас к длинному обеденному столу, накрытому в саду, с хрусталем, серебром и вазами с полевыми цветами.

– Садись рядом, Spatz, – проворковала Коко.

Spatz. «Воробушек». «Они теперь любовники, – подумала я. – Она так добра ко мне, потому что я помогла убрать ее соперницу из Парижа». Spatz – так странно было воспринимать одного из самых высокопоставленных людей в абвере как маленького воробьишку – подвинул стул для Коко и занял место во главе стола.

– Мы с бароном дружим уже много лет, – сказала мне Коко. – Так ведь, Spatz?

– Не столь и давно, – отозвался он, пристально глядя на меня. – Аня говорила о тебе. Ты же художница. Работающая женщина. – От презрения уголки его губ приподнялись, превратившись скорее в усмешку, чем в улыбку.

Коко зажмурилась, но быстро взяла себя в руки, проигнорировав его замечание. Будучи ловкой хозяйкой, она передала хлебницу и убедилась, что бокалы полны.

– Ломбарди только что приехали, – сказала она. – Неожиданно. Они не останутся надолго.

Между мадам Ломбарди и Коко чувствовалась явная холодность; возможно, раньше они и были хорошими подругами, но их дружба явно угасла. Коко во время представления специально отошла чуть в сторону, чтобы не прикасаться к мадам Ломбарди и даже не стоять близко, избегая встречаться с ней взглядом.

Отто стоял в стороне, ожидая указаний.

– Принеси чемоданы, – наконец сказал ему фон Динклаге. Правая рука Отто поднялась в нацистском приветствии, и он исчез. Ужасное приветствие, но он сейчас при параде и должен исполнять требования, сказала я себе.

Мы съели салат с рыбой и сицилийские апельсины на десерт. Беседа протекала спокойно, на грани скуки. Обменялись мнениями о последних выставках в галереях, недавно вышедших фильмах и о том, какие рестораны превзошли другие своими зимними меню.

– Этот парень, Пикассо. Как он смеет называть искусством то, что он малюет? – возмущался Ломбарди. – Декадентство. Скорее всего, он употребляет наркотики.

Его жена неловко рассмеялась и сказала:

– Послушай, дорогой. Знаешь, даже искусство должно прогрессировать и меняться. Разве не так, мадам Саттер? Что вы рисуете?

– Декадентство, – ответила я, но никто не засмеялся.

– Что плохого в нормальном пейзаже, в чем-то, что на что-то похоже? – проворчал месье Ломбарди. – А, мадам Саттер, что в этом плохого?

– Ничего, если вы хотите застрять в девятнадцатом веке, – я пожала плечами.

Его жена, которой наскучили разговоры об искусстве, сменила тему и закончила препирательства попытками поделиться личными воспоминаниями о Коко.

– Помнишь ту ночь несколько лет назад, когда мы выпили слишком много шампанского на яхте Бендора и мое кольцо упало в воду? О, я все еще скучаю по этому бриллианту, такой красивый. – Или: – Мне понравился прошлый балет. Мне кажется, что Дягилев пережил свой расцвет. Помнишь? Мы смотрели его вместе, Коко.

Но Коко игнорировала любые ее попытки сблизиться, оставаясь холоднее айсберга. Она, очевидно, предпочитала отстраниться от мадам и месье Ломбарди. Изогнутые брови изогнулись еще больше; тонкие губы стали еще тоньше. Ломбарди заехали на обед, но им не предложили остаться на ужин, на выходные, на что они, похоже, рассчитывали.

– Я привез свои прогулочные туфли, – сказал Spatz, когда горничная унесла тарелку с сырами. – Прогуляемся, да?

Коко что-то пробормотала, но мадам Ломбарди внезапно выпрямилась. Она напомнила мне гончую, которая взяла след.

– Так вы тут на день или на два? – спросила она.

– Совершенно верно. – Spatz взял апельсин и, используя свой нож для фруктов, порезал его на ровные дольки. Коко смотрела на небо.

Мадам Ломбарди с мужем обменялись понимающими взглядами.

О боже. Я здесь в качестве отвлечения внимания, прикрытия, компаньонки! Но тайну раскрыли. Здесь происходит свидание Коко и Spatz, и эта елейная женщина и любитель Муссолини догадались об этом.

– Вкусный фрукт, – сказала мадам Ломбарди, очищая апельсин и все еще надеясь, что ее пригласят остаться. Но нет.

Коко и Spatz пошли прогуляться, оставив меня наедине с гостями. Я притворилась, что задремала, накрыв лицо журналом, чтобы уберечься от солнечных ожогов.

Когда Коко вернулась, а незваные гости все еще были на месте, ее раздражение переросло в нервный кашель. Солнце переместилось из зенита на запад, свет стал более мягким, и сверчки начали возвещать о приближении вечера.

– Лучше не ездить по этим дорогам после наступления темноты, – подсказала Коко. Ломбарди поднялись и с большой неохотой уехали.

– Какие зануды. – Коко махала им вслед, пока их лимузин с шофером не исчез. Ее лицо было похоже на лицо человека, съевшего что-то кислое.

– Отлично. Их не должно было здесь быть. – Фон Динклаге допил бренди и нетерпеливо взглянул на часы. У него были другие планы на вторую половину дня, и я могла догадаться, какие именно.

– Что ж, если вы не возражаете, я, пожалуй, вздремну. Столько свежего воздуха… – Я оставила Коко и Spatz наедине, чтобы они могли свободно поговорить или заняться тем, чем занимаются влюбленные, когда их роман еще только зарождается, все еще волнуя и имея множество вариантов развития.

Я провела остаток дня за прочтением одной из исторических книг Уинстона Черчилля с книжной полки Коко, свернувшись на атласном покрывале, под стрекот сверчков, от которого теплый воздух в комнате вибрировал. В конце концов я уснула, а проснувшись, поняла, что в комнате темно и тихо. Неужели я проспала ужин?

Будучи голодной и любопытной, я спустилась вниз. На вилле стояла тишина; я даже не смогла найти горничную. Потерянная, я уловила запах сигаретного дыма и последовала за ним через боковую дверь, придя в сад с травами в горшках.

Курящий быстро поднялся, как только услышал мое приближение. Это был Отто.

– Лили, – произнес он. – Я не знал, что ты будешь здесь.

– Решилась в последнюю секунду. Как у тебя дела? – Я старалась звучать непринужденно, дружелюбно. Исключительно дружелюбно.

– Хорошо, – ответил он. – Как ты? Рисуешь?

Он тоже все помнил, я слышала это по его голосу. Он предложил мне стул рядом со своим, и мы сели бок о бок, уставившись в темное бархатное небо.

– Это цвет неба из сцены охоты из «Часослова» герцога Беррийского, – сказала я, – бледно-голубой внизу, индиго сверху.

– Ах. Значит, декадентка разбирается в классическом искусстве. Разрешишь? Я часто думал о тебе, Лили. – Он потянулся и взял меня за руку. Это казалось естественным и логичным, что темной ночью мы будем сидеть, держась за руки.

Я подумала об Аллене, и он показался мне одновременно очень далеким и очень близким. Я подумала о том, как он улыбался мне, прижав свою руку к сердцу, как эта улыбка исключала всех и вся, кто не был мной, тайная улыбка влюбленных. Я мысленно наблюдала, как он повернулся и вышел из комнаты, служащей нашей общей спальней в школе, с учебниками по математике под мышкой. Он так и не попрощался, сказав только: Увидимся позже.

– Где Коко и барон? – спросила я.

– Уехали в деревню. Ужинают там сегодня вечером.

– И ты их не повез?

– Нет. Мне дали выходной. Мадемуазель Шанель сказала, что хочет сесть за руль.

О, неужто? Оставила меня здесь, с Отто, заметив эту искорку между нами.

– Мило с их стороны, – хмыкнула я.

– Да, – согласился он. – Ты голодна? Я могу попросить чего-нибудь у повара.

– Может, немного сыра.

– И вина, – кивнул он, исчез за большим арочным проемом и вернулся через несколько минут с подносом.

– Они любовники, так ведь? Теперь. Коко и барон. – Из одного из окон первого этажа донеслись смеющийся девичий голос и голос влюбленного мужчины. Я узнала голос горничной, которая распаковывала мои чемоданы. Она там с дворецким? Парнем из деревни? Разве можно было их обвинять? После оцепеневшего Парижа воздух на юге казался таким же теплым, как дыхание на шее, и остаточный образ послеполуденного солнца все еще вставал красными кругами, когда я прикрывала глаза.

– Думаю, да. Нет, я уверен. Хотя у него много женщин. – Отто закурил еще одну сигарету.

– А у тебя? У тебя много женщин?

– Мне кажется, ты издеваешься. – Даже в темноте я увидела, как он покраснел, поднеся сигарету ко рту. – Была одна девушка. В консерватории. Но это было так давно.

– Ты скучаешь по ней. – Я не спросила, что случилось. Его внезапное молчание говорило, что лучше дать ему минутку.

– Я много по чему скучаю. Я скучаю по жизни до этого всего.

– Тогда почему ты в этом участвуешь?

– Думаешь, у меня был выбор? Если бы я не салютовал в школе, мой отец потерял бы работу. Если бы не вступил в студенческую партию – потерял бы стипендию. А служба в армии, что ж, это обязательный пункт. Выбора нет. Многие бы сопротивлялись фюреру в Германии, если бы могли. Но они боятся и поэтому молчат. Мне повезло, что у моего отца хватило связей, чтобы удержать меня подальше от поля боя. Мне даже не требуется говорить вслух о своих взглядах. Лучше расскажи мне о твоих картинах, – сменил он тему. – Какие они?

– Цвета. Исключительно цвета. Теперь красные. Охра, которая больше похожа на коричневый, как красный, который еще не набрался смелости; алый, малиновый. Огненно-красный. Кроваво-красный.

– Думаю, кроваво-красный легко будет найти в ближайшие дни. – Отто вздохнул и затушил сигарету.

– Если бы перед тобой стояло пианино, что б ты сыграл прямо сейчас? – спросила я.

– Шопена. Один из его этюдов, медленный и легкий. Полный вопросов. Вопросов, которые я бы задал тебе.

– Сейчас у тебя есть шанс.

– Сейчас они не приходят мне в голову. Мне кажется, я предпочту просто держать тебя за руку в тишине.

– Но здесь не тихо. Прислушайся. Сверчки. Сова. – Мы слушали доносящиеся из темноты звуки природы, все еще держась за руки. Я сильнее откинулась на стуле, чувствуя теплое дуновение ветерка на своей шее и представляя, каково было бы ощутить поцелуй в этом месте, во впадинке на горле.

Мы с Отто закончили с вином, сыром, сливовым джемом на толстых ломтиках бриоши, и час спустя, когда краешек неба из бледно-голубого превратился в лазурный, я взяла его за руку и повела наверх, в свою спальню. Я желала Отто, я действительно желала его, подобному тому, как сухая земля жаждет дождя, как растения жаждут солнца. «Парадокс Зенона: мы постоянно движемся, но всегда находимся в одном месте», – сказал мне однажды Аллен. Нет ни начала, ни конца. Каждый этап нашей жизни, каждая эмоция выплывает на берег, где очередная волна откидывает его назад в море.

– Ты уверена? – спросил Отто, целуя меня именно в то место, где я представляла себе тот первый поцелуй, в ту впадинку, где тень отдает лиловым даже при ярком солнечном свете.

– Да, – сказала я, задергивая шторы, открещиваясь от ночи, исключая все, кроме меня и Отто.

Я думала, что он будет торопиться, что, возможно, он желал этого столь же долго, как и я, и что нетерпение помешает этому прекрасному, медленному оттягиванию момента. Но он не торопился. Он был медленным и осторожным, его музыкальные пальцы исполняли мелодии на моем позвоночнике, тревожа чувства, не оставляя возможности не отзываться на его движения…

Мы заснули, прижавшись друг к другу, скользкие от ночной жары и от жара наших тел. Отто уткнулся головой между моей шеей и плечом и накрыл мою грудь ладонью. Его дыхание выровнялось, он что-то бормотал во сне по-немецки, я не понимала слов, но в этом не было нужды. Я еще долго не могла заснуть, вспоминая, каково это – дышать легко, медленно, чтобы не потревожить любимого человека, чья рука покоится на моей груди.

Утром он уехал, и барон тоже. Но мы все еще чувствовали связь.

Я была уверена в этом столь же сильно, как и в том, что мы еще увидимся снова.

Позже, когда я вернулась в Париж, Беттина помогла мне разобраться в сцене между Коко и Ломбарди.

– Политика, – подытожила она. – Ломбарди – известные шпионы.

– И для кого они шпионят?

– Скорее всего, для любого, кто заплатит достаточно денег. Домработница – немка, муж – итальянец, жена – англичанка. Я слышала, что их ежемесячный счет за телефон составляет тысячу франков из-за звонков в Мюнхен и Лондон.

– Откуда ты так много о них знаешь?

– Нам нужно знать о подобном. Они ненавидят коммунистов; они – наши злейшие враги.

– Почему тогда Коко их не любит, если они разделяют одни и те же политические взгляды?

– Из-за них у нее были неприятности. Они слишком известны, слишком на виду, и из-за дружбы с ними на нее обратил внимание министр внутренних дел. Или, возможно, она просто не хочет водиться с ними публично, при свете дня.

Беттина нахмурилась, смотря на эскизы, которые я показала ей для новой витрины.

– Это, – сказала она. – Это может подойти. Все остальные – не думаю. Ты не сосредоточенна, Лили. – Она поджала свои алые губы и изучающе посмотрела на меня. – Так что, у тебя были приятные выходные? Я не буду спрашивать с кем. Мне уже известно. С Шанель. Именно там ты и познакомилась с Ломбарди, я так полагаю. И я этого не одобряю.

– Я не просила одобрения. Кроме того, ты же знаешь, что Скиап хотела, чтобы я проводила время с Коко; небольшое посредничество служит ее целям.

– Временно, да. Но не закапывай себя слишком глубоко. – Она закурила сигарету и сердито посмотрела. – Ни с Шанель, ни с этим водителем. Ах.

Она покраснела.

Как Беттина узнала, да еще так быстро? В Париже ни у кого нет секретов, твердила мне Скиап. В примерочных салонов и бутиков женщины более откровенны, чем со священником, а некоторые женщины знали все обо всех. Шоферы рассказывали горничным, держатели овощных палаток – поварам, секретари и администраторы пересказывали сплетни за чашечкой кофе. И так по кругу.

15

– Нет. Нет, и еще раз нет, – вновь кричала на меня Беттина несколько недель спустя. Снова наступила весна, первый день был достаточно теплым, чтобы распахнуть окна и проветрить комнаты от зимней сырости. Она швырнула наброски, которые я ей показывала. Она так и не простила меня за то, что в ее понимании считалось предательством по отношению к Скиап, – мою поездку на юг с Коко.

Выдалось особенно тяжелое утро: цвета выходили не такими, как надо, и я впустую потратила половину тюбика дорогой карминово-красной краски. Настрой Беттины заставил меня пожалеть о том, что я не осталась на юге.

– Что ж, – сказала я, собирая наброски и запихивая их в сумочку. – Я придумаю что-то другое.

Я хотела накричать на нее в ответ, но не посмела. Мне нужна была работа.

– Уж пожалуйста, – согласилась Беттина, и, уходя, я позволила себе хлопнуть дверью.

В итоге я оказалась в баре «Ритца» наедине с утренним коктейлем. Вернее, несколькими коктейлями, которыми пыталась смыть горечь одиночества и поражения.

Я не видела Отто с тех пор, как вернулась в Париж. Он не послал мне ни весточки. Мы не давали друг другу никаких обещаний, и я понимала, что его время ему не принадлежит. Он был солдатом. Немецким солдатом. Существовала вероятность, что приютившая меня страна, Франция, вскоре вступит в войну с его страной. Даже моя родина, Америка, могла присоединиться к войне против его страны. Безумие, сказала я себе. Та ночь в Провансе была случайностью и не повторится вновь. Забудь. Но я не хотела забывать. Я хотела вновь почувствовать его дыхание на своей шее, его пальцы, играющие этюд Шопена на моей спине.

Скиап и Гого вернулись из Швейцарии, пока я была на юге, затем уехали в Танжер, когда я вернулась из Ла Паузы. Они приехали в Париж загорелые, с чемоданами, набитыми украшениями из бисера и экзотическими тканями, темно-красными, вышитыми черным и белым, оранжевыми, синими – цветами позднего летнего вечера.

– Никакой зелени, – отметила Скиап. – Это священный цвет, который нельзя использовать всуе. Может, поэтому ты не любишь зеленый, Лили, потому что он должен оставаться загадкой. Всегда, – подчеркнула она. – Человек всегда должен представлять, что будет дальше.

Она обмотала ожерелья из бисера вокруг моей шеи и отступила назад, размышляя.

– Я думаю, что игра воображения в одежде сейчас должна стать еще сильнее. Одежда должна быть тем, с помощью чего ты можешь убежать от реальности.

В тот год Скиап часто путешествовала и побывала в местах, которые впоследствии стали важными пунктами военных действий: Лондон, Северная Африка, Португалия. Скиап находила местных и задавала вопросы об их преданности, готовности к войне. Если ответ был положительным, уточняла – а за кого? Я полагала, что Скиап общалась с людьми, которые знали кого-то, кто мог достать билеты на пароходы и самолеты, сделать необходимые проездные документы. Скиап работала и путешествовала, и Гого ездила с ней. Большую часть времени я была одна.

– Держись подальше от неприятностей, – каждый раз предупреждала Скиап перед отъездом. А затем подмигивала, и я знала, что ее определение неприятностей было расплывчатым, со многими допущениями. Тем не менее я действительно держалась подальше от неприятностей, поскольку единственная неприятность, в которую я желала попасть, – Отто не мог быть со мной.

И так, одинокая, в ужасном настроении, я завалилась в бар «Ритца» после того, как на меня накричала Беттина.

За столиком, опустив голову, словно увядающий цветок, сидела Аня. Тусклый свет играл на ее белокурых волосах, бледном лице, создавая тени под глазами и серебристые полоски на скулах.

Мне пришлось потрясти головой, чтобы проверить зрение, решив, что слишком пристальное разглядывание размытого красного и неровных каракулей Беттины, пытавшейся показать мне, как, по ее мнению, должны выглядеть лошади, негативно повлияло на мои глаза.

Но нет, Аня все еще сидела передо мной, закутавшись в свое бледно-синее шелковое пальто, в знаменитой безумной шляпке Скиап, простом черном трикотажном платье, которое натягивают до ушей, делая себя похожей либо на дурочку, либо на роковую женщину, никакой золотой середины. Аня никогда бы не сошла за что-то меньшее, чем роковая женщина.

– Присоединяйся, – сказала она, оборачиваясь. – Еще один мартини, двойной, – сказала она бармену. – И для моей подруги тоже.

Мы не проронили ни слова, пока не допили мартини. Так много нужно было сказать и так много того, чего не нужно было говорить. Я решила начать с очевидного.

– Чарли не писал мне, что ты возвращаешься в Париж. Ты ушла от него?

– Я решила прямо перед отплытием. Может, у него не было времени.

Может, ты разбила ему сердце, подумала я.

– Как Чарли отнесся к тому, что ты бросила его?

– Не знаю. Он был в больнице. Он все время был в больнице.

В тот момент я испытала к ней неприязнь, потому что она разбила моему брату сердце, при этом сама она не выглядела подавленной. Но это чувство прошло, когда я увидела, как по ее щеке скатилась первая слеза, размазывая дорожку от туши к румянам.

– Значит, Катя тоже вернулась?

– Катя никогда и не уезжала из Франции. Антон передумал. Я не могла оставаться там без нее. Я должна быть рядом с ней, видеть ее. И вот я здесь. Приехала обратно.

Я обнимала ее, пока она рыдала у меня на плече.

Какой хаос. Хоть когда-нибудь было ли просто и осуществимо, чтобы мужчина и женщина жили долго и счастливо?

Мы пили вместе весь день, пили до тех пор, пока не начался официальный час для коктейлей и в бар не начали прибывать посетители, пришедшие на ужин, и бар не загудел от разговоров. Мужчины глазели на Аню, которая каким-то образом стала еще красивее со смазанной тушью и сбившейся набок шляпой, а женщины разглядывали меня, потому что на мне был один из знаменитых черно-белых свитеров Скиап с вышитым бантом, испачканный теперь румянами Ани.

Официантка зажгла свечи на маленьких столиках; бармен приглушил свет за стойкой и бросил на нас неодобрительный взгляд. Мы снижали престиж заведения.

– Где ты остановилась? – спросила я Аню где-то около десяти вечера, когда мне пришло в голову, что, возможно, сейчас лучше пойти домой и лечь спать.

– Я снимаю здесь комнату. Они пришлют счет моему мужу. Он оплатит, не задавая вопросов. Почти не задавая вопросов. И в воскресенье я поеду повидаться с ним и Катей. Точно так же, как и раньше. – Аня выпрямилась, как это делают люди, пытающиеся притвориться, что не выпили лишнего.

К тому времени она перестала плакать и начала проявлять интерес к тому, что происходило в баре «Ритца». Появились пары, зашедшие после ужина; бар заполнялся. Было шумно от звона бокалов, приглушенных разговоров.

– Пойдем со мной, – попросила она. – Хочу тебе кое-что показать. – Она стащила меня с барного стула и вывела из бара, точно так же как однажды Джозефина Бейкер вела своего ручного гепарда. – Один из коридорных рассказал.

Она провела меня через главный вход отеля вниз по лестнице в один из тех коридоров, которые есть в больших отелях и жилых домах, полных шкафов для белья и швабр, ползучих теней и мерцающих огней, затем вниз по более узкой лестнице в проход, расположенный так низко под улицей, под всем Парижем, что единственное, что я могла слышать, это мое собственное дыхание и звук пара, шипящего в трубах над головой.

Аня нажала на тяжелый стальной рычаг двери.

– А нам сюда можно? – Я остановилась в дверях. В комнате стояла кромешная темнота.

– Я хожу, куда хочу, – сказала Аня. Если муж разрешит, подумала я, но ничего не сказала. Она протянула руку, щелкнула выключателем, и черная дыра наполнилась светом.

Это было бомбоубежище. Я никогда раньше не видела бомбоубежищ, но эти двухъярусные кровати, полки с консервами и бутылками воды говорили о грядущей катастрофе. Это было бомбоубежище, которое могло существовать только в отеле «Ритц» в Париже. Спальные мешки, пошитые не из грубой ткани цвета хаки с наполнителем из шерсти, а из шелка от «Хермес». На полу лежали меховые коврики. Стены были увешаны картинами и гобеленами; на мраморном столе стояли шахматы. Бомбоубежище уровня отеля «Ритц».

До этого момента мы были немного навеселе, но, стоя здесь, глубоко под отелем «Ритц», и видя прямое отражение веры в грядущую войну, мы резко протрезвели.

– Я просто не могу представить здесь Коко Шанель, которой придется носить одну и ту же одежду несколько дней подряд, – наконец сказала Аня, и это немного подняло нам настроение, но, поднимаясь в бар, мы молчали, каждая была занята своими мыслями.

– Аня, ты должна вернуться в Бостон, – сказала я ей, когда мы заказали еще по коктейлю. – Здесь ты не будешь в безопасности, если начнется война.

– Нет, – она покачала головой. – Я не могу.

– Укради ее. Укради свою дочь и уезжай.

– Да. Просто положу ее в чемодан, пока Антон, няня и водитель отвернутся. Нет, Антон хочет, чтобы я осталась, и использует дочь, чтобы удержать меня здесь.

– Он так сильно тебя любит?

Аня рассмеялась. Это был неприятный смех.

– Любовь тут ни при чем. Ты так ничего и не поняла. Это потому, что у меня есть связи, я полезна. Он хочет, чтобы я вернулась к нему.

Она неправа, подумала я. Это было не только потому, что она кого-то знала. Некоторые женщины, какими бы красивыми они ни были, какими бы добрыми они ни были, вызывают у мужчины особый вид любви, любви, которая требует контроля и владения, точно так же как красивой картиной можно владеть, распоряжаться и показывать. Антон хотел такого же контроля над Аней. И возможно, фон Динклаге тоже.

Ни одна из нас не выпила мартини, который мы заказали. Бомбоубежище в подвале отеля полностью отрезвило нас.

– Я устала, – вздохнула Аня. – Пойдем отсюда.

Как раз в тот момент, когда мы выходили из бара, внутрь вошли Коко и фон Динклаге, держась за руки и смеясь. Они остановились, увидя нас. К счастью, Аня надела под синее пальто простое черное трикотажное платье от Шанель с ожерельем из зеленого и красного стекла и успела снять безумную шляпку от Скиапарелли. Коко посмотрела на нее с одобрением.

Фон Динклаге едва взглянул на нее, одарив нас обеих короткой холоднейшей улыбкой. Позади него стоял Отто, который своим строгим служебным взглядом посмотрел сквозь меня, а затем перевел глаза на потолок.

Аня расцеловала Коко в обе щеки. Фон Динклаге, светлые волосы которого были уложены назад так сильно, что казались неживыми, словно у скульптуры, склонился над ее рукой, не касаясь. Его лицо напоминало маску.

Коко обняла меня и прошептала мне на ухо нечто удивительное:

– Твоя подруга в беде. Ей нужно загладить свою вину перед ним любым возможным способом. – Я моргнула и кивнула.

Не бывает полностью плохих людей, как и полностью хороших. Коко победила в войне за барона и могла позволить себе предотвратить полное уничтожение женщины, которая раньше была ее врагом. Не все женщины были столь великодушны.

«Мой зонт во время шторма» – так Аня называла барона. Она потеряла его, и Коко намекала мне, что Ане понадобится этот зонт.

Я проводила ее до комнаты.

– Я все еще люблю Чарли, – сказала Аня, скрючившись на кровати, одна туфля соскользнула на пол, другая уже была на полу. – Это самое печальное.

Когда я уходила, она уже спала в своем платье от Шанель, свернувшись калачиком, как была, в чулках, из-за чего в тусклом свете ее ноги казались пятнистыми.

Отто ждал меня в небольшом отдельном лобби внизу.

– Лили. – Всего одно слово, мое имя, но я разгадала выражение его лица. Мы не могли говорить открыто. Портье наблюдал за нами, Коко и фон Динклаге находились рядом в баре, люди ходили туда-сюда.

– Я не мог… – прошептал он, наклоняясь к моему уху.

– Знаю.

– Я хотел…

– Тоже знаю. – Та ночь в Ла Паузе была сродни инстинкту, случайности, перед которой невозможно было устоять. Однако на этот раз требовалось принять решение. Важное решение. Хотела ли я этого мужчину? Да. Хотела.

– Сколько у нас времени? – спросила я его.

– Думаю, час. Может, меньше.

– Пойдем со мной.

Я взяла его за руку, но он сопротивлялся, и мы потянули друг друга в разные стороны, нерешительность заставила его нахмуриться.

– Отто, – сказала я.

– Да. Ты права, – сказал он. Я повела его по коридору, вниз по лестнице, затем по еще одной лестнице, вдоль коридора с трубами над головой, звуками булькающего гостиничного водопровода, доносящимися из далекой кухни звуками бьющихся кастрюль и сковородок, ругающихся людей.

Мы занялись любовью в бомбоубежище «Ритца», на спальном мешке «Хермес», мы оба были почти полностью одеты, с трудом пробираясь через одежду, чтобы почувствовать прикосновение кожи к коже, успокаивающее биение его сердца рядом с моим, и я знала, что мы связаны друг с другом, но нам только предстояло выяснить, насколько сильно и насколько долго.

– Это все, что есть, – сказал Отто. – Больше ничего. Кроме, может быть, музыки. И твоих картин.

Письмо от Чарли пришло на следующей неделе.

Скажи Ане, что, если она вернется, я буду стараться еще больше. Мы наймем адвоката, мы найдем способ забрать Катю. И ты приезжай с ней. Я переживаю за вас обеих.

Я поговорила со Скиап об Ане, не называя ее по имени, и попросила ее рассказать о французских законах касательно развода и опеки.

– Если жена изменила и бросила мужа и ребенка, она не получит опекунства, – сказала Скиап. – Мне жаль Аню, но так и будет. Конечно, я поняла, что ты спрашиваешь об Ане. О ком еще? У тебя есть какие-то новые эскизы?

Я пока не собираюсь домой, – ответила я Чарли. – Готовлюсь к выставке. Я надеюсь. Я присмотрю за Аней. Но я не написала Чарли: Я влюблена.

Иногда я сама сомневалась в этом. То, что я чувствовала к Отто, не имело ничего общего с любовью, которую я испытывала к Аллену. У нас с Алленом было будущее, пока я его не разрушила. Какое будущее могло быть у нас с Отто? Я даже не могла ни с кем о нем поговорить, в особенности со Скиап, зная, какое неодобрение это вызовет. Я понимала, что наши встречи будут в лучшем случае редкими и краткими. Это была любовь, основанная на отдельных моментах, эмоция, которую так же трудно вычленить, как настоящий красный, красный без розового по краям, или синего, делающего его электрическим, или коричневого, притупляющего его.

Ожидание казалось словом сезона. Подождем и посмотрим, что Гитлер предпримет дальше. Подождем и посмотрим, что случится с Францией, если что-то вообще случится. Я ждала и рисовала, рисовала и ждала, стараясь не думать об Отто, которого я любила.

К концу лета у меня скопилось достаточно полотен, чтобы показать месье Розенбергу. Мысль о том, что он стоит перед моими работами, оценивая и выставляя их на суд, вызывала у меня бессонницу. Никто не видел их, кроме горничной Скиап, которая подметала раз в неделю. Но если я хотела стать художницей, мне нужно было продавать свои работы, а чтобы продавать их, мне нужен был продавец, а чтобы иметь продавца, мне приходилось отдаться на суд месье Розенберга. Я расправила плечи и услышала шепот у себя в голове. Прыгай, сказал бы Аллен. Сделай шаг.

Ясным днем, когда вернувшаяся летняя жара выгнала половину населения Парижа из города, я вернулась в галерею на улице Ла Боэти, 21, держа под мышкой две маленькие картины, завернутые в коричневую бумагу.

В тот день в галерее было тихо – только месье Розенберг, два ассистента и один покупатель. По крайней мере, я сперва подумала, что это покупатель: темноволосый, молодой, одетый в твидовый костюм и галстук-бабочку, он бродил по галерее, пристально разглядывая все вокруг, заложив руки за спину и наклоняясь к картинам, чтобы лучше видеть, затем отходя, подпирая подбородок рукой, чтобы, как я предположила, рассмотреть, как дистанция меняет цвета и линии картины. Он скривился, как будто только что съел лимон, когда встал перед картиной Матисса; почти зарычал перед рядом картин Пикассо.

Он ушел, ничего не купив, не обсудив даже возможность покупки.

– Лусьен Ребате, – сказал месье Розенберг после того, как за темноволосым с грохотом захлопнулась дверь.

– Похоже, он невысокого мнения о современном искусстве. – Меня удивляло, как кому-то в здравом уме может не понравиться Матисс.

– Это точно. Он ищет предметы искусства для Гитлера. Нацисты предпочитают старых мастеров, но не гнушаются и картинами Пикассо, исключительно из-за их рыночной стоимости. Он вернется через несколько дней, чтобы предложить мне продать что-нибудь за половину стоимости. – Месье Розенберг увидел коричневый сверток у меня под мышкой и провел к себе в кабинет. – Ребате пишет для фашистской прессы, – сказал он, закрывая за нами дверь для приватности. – Пишет, что евреи хотят начать войну во Франции, чтобы свергнуть Третий рейх в Германии. Что евреи хотят избавиться от Гитлера. Если бы они только могли. – Он стоял у окна, выходящего на улицу, и на мгновение забыл обо мне.

– Мне зайти попозже? – спросила я.

– Нет. Нет. Останься. – К нему вернулись его проворность и деловые манеры, и взмахом руки он приказал мне развязать свою связку. – Ты была здесь до этого. Я помню тебя. Наряд Скиапарелли. Необычно для неизвестных художников, знаешь ли. Довольно дорого.

– Она мой друг.

– Понимаю. Она хорошо разбирается в политике. Слишком ярая коммунистка, на мой взгляд, но, по крайней мере, она ненавидит фашистов так же сильно, как и я. Что ж, взглянем на картины.

Первая картина представляла собой этюд в синих тонах с кругами и треугольниками ультрамарина, покрашенными сверху кобальтом, и тонкими алыми завитками в правом верхнем углу. Розенберг поставил картину на мольберт, встал рядом и пристально смотрел на нее, проходя глазами дюйм за дюймом; затем отошел от нее, подперев подбородок рукой, и изучал с расстояния пяти футов, десяти футов. То же самое он проделал и со второй картиной, еще одним этюдом в голубых тонах, но с квадратами яркой берлинской лазури на бледно-лазурном фоне.

Для меня эти две картины отражали лучшее из того, что я помнила о детстве, до того, как умерли родители: синее небо и еще более темные ночи, красные вспышки шарфов фигуристов в зимнем парке. Это были не живописные образы или имитация запомнившегося образа, а чистые эмоции, неструктурированная история, в которой не было ни начала, ни конца. Парадокс Зенона. Открытые возможности.

Я стояла, едва дыша, пока Розенберг целых пятнадцать минут рассматривал картины, переходя от одной к другой.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Похоже на Николетт Грей, но с более смелыми цветами и еще меньшим количеством линий. Кто повлиял на твой вкус?

– Боттичелли и Фра Анджелико, – ответила я. – Без святых и ангелов. И да Винчи, конечно. Сфумато. Выстроить модель без предмета.

Он вновь взглянул на картины и нахмурился.

– Возможно, я смогу найти покупателя. Абстракцию не так трудно протолкнуть, как это было несколько лет назад. Вывешу их на групповой выставке чуть позже. Хорошо? Ты ведь будешь здесь?

– Да, буду, – подтвердила я.

Когда я вернулась в дом Скиап, горничная передала мне письмо, доставленное посыльным и запечатанное старомодным красным воском.

– Встреча прошла хорошо? – спросила горничная. Она следила за моими успехами в студии наверху. – Месье Розенберг оказался сговорчив?

– Очень. Она выставит кое-что из моих работ. Но что это, Анна-Мари?

Она пожала плечами и вернулась к вытиранию пыли. Я нарушила восковую печать и прочитала записку.

Приходи в свою старую студию. Я буду там сегодня днем. О.

Мое сердце бешено заколотилось. Отто. Радость. А затем страх. Это было что-то важное, иначе он не рискнул бы связаться со мной подобным образом, но… он никогда не бывал в моей студии на Монмартре. Откуда он знает, где она находится? И зачем послал за мной? Я инстинктивно решила, что это плохие новости, такие плохие, которые только может принести телеграмма. Мои руки дрожали, когда я складывала записку и убирала ее в карман.

– Мне нужно вернуться, – крикнула я Анне-Мари.

Улица Равиньон на Монмартре показалась мне более крутой, чем раньше. Я шла в гору, шла и шла, мои ноги горели от напряжения, блузка намокла на спине, под мышками, пока кругом царило вечернее спокойствие. Он все еще там? Может, он ждал и ушел?

– Наверху, – сказала моя бывшая арендодатель. Больше никакого приветствия, но взгляд у нее был недобрый. Люди начинали покидать Париж, и она не могла сдать помещение в аренду с момента моего отъезда.

Он стоял у окна спиной к двери и, даже услышав мои шаги позади себя, не обернулся.

– Как ты узнал об этом месте, Отто? Ты следил за мной? – Я встала в дверях.

– Ты дружила с мадам Бушар. С мадам Скиапарелли и с мадемуазель Шанель. Ты вызывала интерес, поэтому, да, иногда меня просили узнать твое местонахождение. Ты злишься?

Я не злилась. Он дал Ане время уехать, дал ей шанс, который не сработал. И все женщины в Париже, носившие одежду от-кутюр, знали, что я дружу и со Скиап, и с Коко, это не было секретом.

– Он великолепен, – сказал он, глядя на Париж, раскинувшийся под нами, словно игрушечная деревня.

– Раньше я стояла здесь и представляла, что умею летать. – Я пересекла комнату и обняла его за талию, прижавшись лицом к его спине.

– Если бы мы только могли просто улететь. У меня всего несколько минут. Ты должна внимательно меня послушать, Лили.

– Ты уезжаешь, – догадалась я. – Я больше тебя не увижу.

Он повернулся ко мне лицом, отталкивая мои руки.

– Скоро Германия захватит Польшу. Затем Франция и Германия объявят друг другу войну. К тому времени я покину Париж. И ты должна поступить так же. Даже с американским паспортом ты больше не будешь в безопасности. Иностранцев могут посадить в лагерь. Армия не сразу войдет в город. Сперва будут бои на севере и западе. Но Франция проиграет. Они не готовы к тому, что на них надвигается.

Я не спросила, откуда он узнал. Отто был помощником главы немецкого отдела нацистской пропаганды в Париже.

– Как скоро?

– Будет некоторая задержка, возможно в несколько месяцев, прежде чем армия двинется на юг, в Париж. Но ты должна уехать до этого момента. Я найду способ сообщить тебе, но ты не должна никому рассказывать об этом.

Мы стояли там, глядя друг другу в глаза, запоминая лица друг друга. Он держал меня за руку, коснулся волос, провел пальцем по линии моего подбородка. Я положила руку ему на сердце, поверх грубой шерсти униформы, пораженная тем, что сердцебиение вибрировало даже сквозь такую плотную ткань.

– Я люблю тебя, – сказала я ему. – Ты любишь меня?

Я не могла вынести эту грусть в его улыбке.

– Да, – сказал он. – Но я думаю, что мы больше не встретимся.

А затем он ушел, его шаги загремели по скрипучему деревянному полу, дверь захлопнулась, послышались громкие торопливые шаги вниз по лестнице на улицу. Когда я снова открыла глаза, он уже стоял внизу на улице. Отто обернулся и помахал мне рукой, и через все это расстояние наши взгляды встретились. Он зашагал прочь своей размашистой долговязой походкой, завернул за угол и исчез. Это было похоже на исчезновение солнца, когда я осознала, что больше его не увижу. Старое горе, которое началось со смерти Аллена, снова просочилось внутрь меня, размытые грани потери, тускнеющие краски.

– Скатертью дорога, – сказала хозяйка, когда несколько минут спустя я вышла за дверь. Она плюнула на землю рядом с моими ногами и с грохотом хлопнула дверью.

Мои ноги налились свинцом.

Когда я снова пришла в Лувр несколько дней спустя, в конце августа, он уже был закрыт. Смотрители упаковали «Мону Лизу», Венеру Милосскую, Рембрандта и Гогена, Делакруа. Колонна из десятков грузовиков вывезла четыреста тысяч произведений искусства в сельскую местность, чтобы надежно их спрятать. Огромные галереи опустели, а перед бесценными старинными окнами высились мешки с песком.

Я стояла во дворе, уставившись на мешки, которые доставали почти до второго этажа, представляя темноту внутри. Без света нет цвета. Именно тогда для меня и началась война, в те два дня, когда Отто попрощался со мной и когда закрыли Лувр.

Позже, во время войны, после того как вермахт прошел маршем по Елисейским Полям, немецкие офицеры приказали открыть музей, чтобы увидеть все, что осталось. Внутри появились таблички на немецком языке с описанием залов и представленных работ. Голодные парижане, лишенные как еды, так и искусства, посадили салат, редис и хаотично разбросали семена кабачка в садах музея. Обо всем этом я узнала позже.

В сентябре того года, после тяжелого, жаркого лета, немецкая армия вторглась в Польшу. У Франции и Великобритании больше не оставалось выбора после этого финального акта агрессии. Они объявили войну. За одну ночь Франция превратилась из страны, все еще наслаждавшейся миром, в страну, находящуюся в состоянии войны.

Но, как и предсказывал Отто, армия осталась на севере и не предприняла никаких шагов в сторону Парижа.

Я подставляла к имени Отто различные сочетания. Отто, мой возлюбленный. Отто, музыкант, ставший солдатом. Отто, враг Франции. Отто, мой враг. Я должна научиться ненавидеть мужчину, которого полюбила. Но как? В любви вы сами себе целая страна. Отто, мой друг, который передал мне информацию, которую я не должна была знать.

В сентябре парижане, только что вернувшиеся со своих августовских каникул, вновь собрали вещи и тысячами бежали, опасаясь, что немцы вот-вот войдут в город. За один день Париж опустел. Все транспортные средства, способные перевозить людей или предметы домашнего обихода, от лимузинов до тачек на колесах, бежали на юг, подальше от северного фронта, где гитлеровская армия множилась для вторжения во Францию.

Мы с Гого гуляли по Вандомской площади, поражаясь призрачной тишине. Я думала, что Скиап тоже сбежит. Я ошибалась. Она осталась, работала и готовилась к какому-то другому событию, которое замаячило на горизонте.

– Он выглядит одиноким, – сказала Гого, указывая на Наполеона.

– И намного более обеспокоенным, – добавила я.

Все кафе были закрыты; магазины тоже не утруждали себя открываться.

Швейцар все еще охранял вход в «Ритц», ожидая прибытия лимузина с клиентом, который ждет, пока ему откроют дверь, но к отелю не прибывали ни лимузины, ни клиенты, так что он курил, прислонившись к колонне.

Я не видела Аню несколько недель. Я скучала по ней и надеялась, что, где бы они ни была, она в безопасности.

А затем, поскольку после первоначального объявления войны бомбы так и не посыпались, так как немецкая армия замешкалась на северной границе, люди начали возвращаться, и Париж, по крайней мере внешне, вернулся к нормальной жизни. Начался период странной войны, те месяцы, когда Франция официально находилась в состоянии войны, но ничего не происходило, бомбы не падали, сражений не велось, все просто ждали, затаив дыхание. Мы напоминали насекомых, загнанных под желтый янтарь, застывших в одно мгновение с единой общей эмоцией тревоги, пока ждали, когда Гитлер пересечет линию Мажино на севере. Тестировали сирены, которые ревели у нас в ушах по нескольку раз в день. Станции метро оборудовали под убежища; нам раздали противогазы.

– Потребности должны учитываться, – сказала Скиап за одним из завтраков. – В моей новой коллекции будут платья и жакеты с такими большими карманами, что вам не понадобится чемодан. Вы можете захватить вещи на выходе из двери. И военная тематика, с отделкой из тесьмы и бранденбургской вышивкой и цветами – розовым, как факел, синим, как линия Мажино, серым, как самолет, коричневым, как окоп. И кюлоты для езды на велосипеде, – добавила она. – Скоро не будет ни бензина, ни машин.

В коллекции были костюмы с огромными карманами снаружи и крошечными потайными карманчиками внутри, куда можно было спрятать небольшие ценные вещи – кольца с бриллиантами, жемчужные серьги, платья с вышивками в финском стиле в честь отпора Финляндии немцам. Появился новый принт под названием «ежедневный рацион» как комментарий на нехватку масла и мяса. Дизайны Скиап были не просто одеждой или просто искусством – они были частью истории и иногда даже пророчеством.

– И я превращу подвал бутика в бомбоубежище. Может, не такое роскошное, как в «Ритце», – сказала она, искоса взглянув на меня. – Вчера самолет пролетел так низко, что чуть было не обезглавил Наполеона.

Она намазала абрикосовое варенье на хлеб.

– Я создам новый аромат, который заставит людей забыть об этом «Номер 5». «Сон», для людей в дороге. Легче, чем «Шок». – «Шок», ее первый парфюм, во флаконе в форме пышного торса Мэй Уэст, продавался хорошо, но не так хорошо, как более известный аромат Коко. – Он будет с нежными цветочными нотами с темным янтарем, предназначенный непосредственно для распыления перед сном, чтобы помочь «осветить путь к упоению».

Именно так его описывали в рекламе, когда он был готов к продаже. Путь к упоению. Удовольствие посреди паники и страха. Флакон был выполнен в форме свечи с язычком пламени, а цвет упаковки, бирюзовый, в том сезоне был переименован в «спящий синий». Возможно, форма бутылки в виде свечи была отсылкой к балу Дерста, тому кошмару, в котором пламя подожгло ее ветви.

Другая идея Скиап состояла в том, чтобы устроить в своем подвале кухню, потому что Париж, который месяцем ранее были слишком пуст, теперь наполнился беженцами с севера и востока, тех мест, куда уже вторглась немецкая армия. Они хлынули потоком, неся свои пожитки в мешках или везя на тележках, голодные семьи искали пристанище для ночевки, чашку горячего супа. Кофе, хлеб и горячий суп будут выдаваться каждому, кто попросит, объявила Скиап.

– В этом вся мама, – сказала Гого однажды вечером, когда мы сидели в саду у дома Скиап после ужина. На улице было настоящее затмение. Город погрузился в темноту, за исключением прожекторов, освещавших темное небо в поисках немецких самолетов. Было так темно, что мы могли видеть миллионы звезд в небе. Завернувшись в пледы и устроившись на подушках, мы уставились вверх, каждая была погружена в собственные мысли, пока не вспомнили объявление Скиап за завтраком: «Суп! В любое время суток. И кофе. Крепкий. Всем, кто попросит».

– Она, вероятно, захочет подавать суп из лобстера или что-нибудь невообразимое, – улыбалась Гого. – Что ж, я найду подходящие рецепты и передам повару. Может, говяжий бульон с картофелем. У нас в пансионе его готовили два раза в неделю.

– Или куриный с клецками.

Гого задумалась.

– Петух с петушиным гребнем.

– Моллюски с серебряной пылью.

Мы засмеялись, поскольку каждое предложение становилось все более невероятным, чем предыдущее. Затем к нам вновь вернулась серьезность.

– Я решила, что вступлю в транспортную команду, – сказала Гого.

К тому времени немецкая армия уже прорвала линию Мажино. На севере шли бои.

Гого была крошечной, едва ли пять футов ростом, и выглядела хрупкой, как фарфоровая кукла.

– Твоя мама никогда тебе не разрешит, – сказала я. – Кроме того, я знаю, что она строит планы насчет твоего отъезда.

– Я уеду, когда буду готова. Мне не нужно разрешение.

Мы услышали шум внутри дома и поняли, что Скиап вернулась из бутика, где сейчас задерживалась дольше, чем когда-либо. Она называла это затишьем перед бурей. Приводила все в порядок перед тем, как уехать в безопасное место. Она нашла нас в саду, выглядела измученной, круги под черными глазами опустились еще ниже, к алым губам, новые впадины на щеках придавали лицу вид скульптуры.

– О чем разговариваете? – спросила она.

– Я собираюсь стать водителем скорой, – заявила Гого.

Скиап замерла, сигарета в одной руке, уже зажженная спичка в другой. Она задула пламя, не прикурив сигарету. На ней была восточная туника с украшенным драгоценными камнями вырезом и манжетами поверх узких брюк из плотного красивого шелка – наряд, который будто бы вышел из книг на тему восточного искусства, хранящихся в библиотеке ее ученого отца.

– Только через мой труп, – отрезала Скиап. – Не смеши меня.

И на этом все. И Скиап, и Гого понимали, что лучше не растягивать ссору, потому что в конечном счете каждая поступит так, как ей захочется. Хоть у Гого и была славянская внешность своего отца, но именно решительность Скиап сформировала ее характер.

Скиап присоединилась к нам в созерцании звезд, и мы говорили только о пустяках, сплетнях и о фантастическом меню. «Картофельный бульон с позолоченной спаржей» был ее вкладом.

– Помнишь, Гого, как в Индии нам подавали рисовый пудинг с серебряными листиками сверху? Я слышала, что серебро полезно для здоровья, хотя, если съесть слишком много, можно посинеть. Может быть… – Ее голос стал задумчивым. – Может быть, я включу это в коллекцию.

Время от времени я замечала, как Скиап пристально смотрит на свою дочь, и в глазах ее стоит беспокойство.

– Позволь мне хотя бы отвести тебя к портным, чтобы они должным образом подготовили униформы, – попыталась пошутить Скиап, зная, что в этой битве ей не выиграть.

Униформы. Множественное число. Она хотела заставить меня сдержать обещание не спускать глаз с Гого.

– Я боюсь садиться за руль, – пробормотала я.

– Говори громче, – рявкнула Скиап.

– Я боюсь водить машину. Мне не по себе даже просто находиться в автомобилях.

Скиап улыбнулась.

– А я и не спрашивала, хочешь ли ты этого, – сказала она.

Часть III. Желтый

Если синий – цвет парадокса, а красный – жизни и смерти, страсти между началом и концом, то желтый – цвет того, что наиболее ценно. Это цвет солнечного света, золота, нимбов святых, сердцевины ромашек. Это цвет вечности, осенних листьев и желтых трав, пробивающихся сквозь зимний снег, новых весенних побегов, не успевших позеленеть.

Желтый привлекает внимание быстрее и с большого расстояния, чем любой другой цвет, поэтому также является цветом предупреждения и помощи. Первый самолет Амелии Эрхарт был ярко-желтым, чтобы его было видно на фоне голубого океана, если он упадет. Ее любимым вечерним платьем было платье, разработанное для нее Скиапарелли, со вставками, похожими на крылья самолета. В нем казалось, что Эрхарт летит, даже когда просто идет по земле. Желтый – цвет полета и бегства.

Желтый – цвет значка, который при Гитлере должны были носить все евреи.

И желтый – цвет страха.

Эльза Скиапарелли, влюбленная в желтый с детства из-за иллюстрированных книг о святых в библиотеке отца, любила добавлять в свои костюмы элементы золотой вышивки, тонкие золотые полоски. Нам всем нужно было немного бессмертия.

16

Спустя три недели после того, как Гого объявила, что вступит в Транспортный корпус, я сидела на водительском сиденье грузовика, стараясь не заплакать.

– Нет! Полегче со сцеплением! Хочешь, чтобы оно слетело? Это дорогое оборудование, и если ты не умеешь нормально водить, следует пойти в какое-то другое место. Езжай сворачивать бинты в Красный Крест или куда-нибудь еще.

Инструктор не отличался терпением и уже успел объяснить мне, что вытянул короткую соломинку и теперь застрял, обучая меня. Он был моим уже третьим инструктором на этой неделе. Остальные отвернулись от меня или нашли себе другие занятия.

– Я должна справиться, – настаивала я. Гого, уже будучи знатоком сцеплений, передач, уровня масла и бензобаков, сидела на траве и смеялась. На склоне Булонского леса, где мы тренировались, расположилась испанская семья, беженцы с юга, передававшая по кругу багет и показывавшая на меня пальцем, тоже смеясь.

– Ты когда-нибудь вообще видела автомобиль изнутри? – закричал инструктор, вытирая лоб и раздраженно выпуская изо рта струю воздуха.

Я выключила зажигание и посмотрела на него. Он и наполовину не так пугал, как Беттина. Помощницы и продавцы в бутике Скиап могли бы за считаные минуты превратить его в съежившийся от страха комочек, но я решила не говорить ему об этом. По его понятиям мы оставались слабым полом, и я не считала, что в мои обязанности входит просвещать его на этот счет.

– Слушайте, я попала в серьезную автомобильную аварию. В Англии, – сказала я ему. – И с тех пор не водила машину.

– Что стало причиной аварии? Ты пыталась переключить передачу? – Его сарказм достиг цели.

– Обледенелая дорога. Я врезалась в дерево. – Слезы огорчения выступили на моих глазах. Некоторые вещи никогда не забывались. Как ездить на велосипеде. Замешивать хлеб. Переключать передачи. Но я забыла, как водить машину, и каждый раз, когда я пробовала, мое сердце начинало бешено колотиться в груди, потому что я вспоминала аварию, в которой по моей вине погиб мой муж.

Инструктор вздохнул. Он был механиком из Бретани, прекрасно разбирающимся в разных двигателях, и его первоначальная радость от того, что его назначили инструктором нескольких молодых парижанок, улетучилась после того, как он начал заниматься со мной.

– Попробуй еще раз, – сказал он чуть мягче. – Медленно выжимай сцепление, чтобы машина не съехала с холма.

Я попробовала еще четыре раза, в каждый из которых чуть не отправилась вниз по склону, прежде чем успела выжать сцепление и переключить передачи. Но на пятый раз мне это удалось, и грузовик, гудя мотором, встал именно туда, куда предполагал инструктор, готовый двигаться вперед, как послушное животное.

Гого и испанцы зааплодировали.

Инструктор снова выдохнул.

– На сегодня хватит.

– Молодец! – крикнула Гого.

– У тебя ушел час, чтобы научиться управляться со сцеплением. А у меня три дня, – отметила я.

– Но ты же научилась. Давай отпразднуем. Прогуляемся, выветрим запах бензина из носа, а потом я куплю тебе что-нибудь выпить в качестве благодарности. Я знаю, что ты не хотела этого. Я знаю, что мама тебя заставила. Поверь мне, я знаю все ее методы убеждения. Но нам нужно что-то делать, мы не можем просто сидеть сложа руки в ожидании, когда вермахт окажется близко. Мы должны внести свой вклад.

– Мое вождение делает меня еще более полезной врагу, – хмыкнула я.

– Но ты стараешься. Ты сможешь. – Сила ее голоса заставила меня задуматься о том, что она повторяет те слова, которые слышала большую часть своего детства, пока лечилась от полиомиелита.

Гого отлично ходила, ровным, широким шагом. Это было частью строгой программы упражнений для ее реабилитации, и я вспомнила, как в английской школе она ходила кругами по игровому полю, хоть в дождь, хоть в зной, иногда по часу или дольше. В тот день мы прошли пешком от Булонского леса до Марсова поля, через весь Париж до 19-го округа. В Париже на этом поле устроили Всемирную выставку 1937 года. От зданий мало что осталось, кроме Пале де Шайо, и мы поднялись по лестнице на террасу.

Перед нами расстилалась большая часть Парижа: Эйфелева башня прямо по центру, Дом инвалидов слева, Пантеон и Нотр-Дам справа. Это напомнило мне о виде, который открывался из моей комнаты на Монмартре, том чувстве полета, охватывавшем меня, когда я просто стояла у окна. Там я начала рисовать. Начала оправляться от горя, выбираясь из черной дыры вдовства. Там не было войны, вездесущего страха и тревоги. Возможно, мы лучше всего начинаем понимать радость, когда она уже угасла.

До нас донесся первый запах осени, наполовину мускус, наполовину аромат умирающих цветов, который является сутью желтого цвета, воспринимаемого носом, а не глазами. Это был запах окончания.

– Это самый красивый город, – вздохнула Гого. – Не хочу думать о том, что придется уехать.

– Я не могу уехать. Мои картины будут выставляться в галерее Розенберга. – А также я все еще надеялась на встречу с Отто. Они с фон Динклаге вроде покинули Париж.

– Они вернутся, – сказала Беттина, как всегда зловещим тоном. – И не одни. С ними будет армия.

– Если галерея все еще останется открытой, – сказала Гого. – Ты загрустила. Как будто скучаешь по кому-то.

– По брату. По Ане.

– И Отто. Не забывай про Отто, – напомнила Гого. – Немецкого солдата.

В ее взгляде промелькнуло осуждение, и я не могла ее винить.

Я не рассказывала ей о своем романе, только упомянула о том, что Отто был в «Ритце», когда я в последний раз видела там Аню, но что-то на моем лице выдало меня. Я никому не рассказывала о нашей встрече на Монмартре и о том, что Отто сказал мне.

– Он музыкант, – произнесла я. – Он играет Шопена и рэгтайм.

– Интересное сочетание. Но он все равно немец.

– Всех молодых людей в Германии призвали. У них нет выбора. И во Франции тоже.

– Давай выпьем, – предложила Гого.

Мы возвращались по Елисейским Полям и зашли в кафе на углу улицы Марбеф. Гого остановилась в дверях. Внутри было накурено, и только несколько столиков занимали мужчины среднего возраста и старше – всех молодых призвали в армию.

Мужчины повернулись и уставились на нас, но быстро отвели глаза, закрыв лица воротниками пальто.

– Нам не следовало туда заходить, – сказала Гого, закрывая дверь. – Это одно из тех мест.

– Каких мест?

– Где они встречаются. Люди, которые говорят, что будут сопротивляться. Которые будут сражаться с немцами здесь, в Париже. Будут сражаться с твоим Отто.

Цвета иногда тускнеют или исчезают полностью, если используемый пигмент слишком слабый или среда для него недостаточно подготовлена. Ярко-желтый под воздействием солнечного цвета выцветает до бежевого; прекрасные цветы Ван Гога со временем увянут и побледнеют, став не такими яркими, как те, что он видел и рисовал на полях Прованса. Иногда цвет сохраняется только в нашей памяти.

Моя жизнь в Париже разваливалась на части, шаг за шагом, и я неспособна была это остановить.

– Думаю, ожидание – самая трудная часть, – несколько недель спустя сказала Беттина, сидя вечером в круглосуточной столовой Скиап. Она скатала кусочки хлеба в шарики, которые разложила в ряд на столе, словно миниатюрные белые пушечные ядра. Холодный проливной дождь шел уже несколько дней – предзнаменование грядущей суровой зимы, как сказал торговец, доставлявший нам овощи. Даже сидя в монашеском подвале Скиап мы слышали, как барабанят капли.

– Поверь мне, будет хуже, только хуже, и совсем скоро. – Скиап бросила на меня понимающий взгляд.

– Я знаю. Нам скоро придется уехать, – вздохнула я. Я вспомнила ту ночь, когда за Гого следили от железнодорожного вокзала, и постоянные опасения Скиап, что с ней что-то случится. Как только гестапо войдет в Париж, арестовывая коммунистов и всех, кто может выступить против, ни Скиап, ни ее дочь не будут в безопасности. – Это значит, что у меня не будет никакой выставки, так ведь?

Скиап распознала во мне ту же жажду, которая много лет назад заставила ее пойти на то, чтобы оставить свой след в моде, изменить все, что было до нее.

– Будем надеяться на лучшее. – Она скрестила пальцы.

– Ты и картины, – протянула Беттина. – Розенберг закроет галерею еще до того, как вы уедете. Ты же знаешь, что он еврей.

К тому времени мы с Гого уже совершили несколько поездок на север в качестве состава Транспортного корпуса, подвозя припасы и возвращаясь с ранеными солдатами и ящиками, о содержимом которых мы не спрашивали и нам никто не говорил. Было так много страха, что мы могли ощутить его кисло-желтый вкус во рту и в носу, страх перед тем, что война может сделать с нежной плотью, и, если говорить обо мне, постоянный страх вождения, скрежета сцепления, рывков вперед и вероятности скользких дорог и деревьев впереди.

Утром мы получали приказы и ехали на север и восток от Парижа, поближе к границам, куда уже пришла война, в деревни и фермерские дома, чтобы перевезти раненых в полевые госпитали, где им могли оказать помощь. Иногда мы также доставляли сообщения. Клочки бумаги, воткнутые в книги с подчеркнутыми словами, списки продуктов, одно-единственное слово, которое мы выучили наизусть, чтобы говорить только определенному человеку или не говорить вовсе.

Мы ехали в тишине, страшась предстоящего дня. У некоторых людей, кого мы доставляли в госпитали, отсутствовали конечности, у некоторых – части лица. У некоторых невозможно было разглядеть рану, и они казались мне наиболее пугающими.

Дороги, не привыкшие к такому интенсивному движению, были изрыты колеями, и вдоль них тянулась бесконечная вереница беженцев, спасающихся от армии, от сражений.

Прыгающий ребенок с куклами в руках. Пожилая женщина, опирающаяся на еще более старого мужчину с маской трагедии на лице. Милая темноволосая женщина в пеньюаре, несущая клетку с двумя канарейками. Подростки с пустыми глазами; мужья, ведущие женщин. Тысячи беженцев. Иногда казалось, что мы едем в ад.

Грузовики и машины скорой помощи, автомобили цвета хаки были повсеместны. Крошечной Гого приходилось сидеть на куче подушек, чтобы видеть что-то помимо руля. Она терпела много насмешек со стороны врачей и других водителей, но если это выходило за рамки ее терпения, она одаривала своих мучителей взглядом, способным заставить замолчать даже ее бесстрашную мать.

После дня, проведенного в аду, мы возвращались в Париж. Война была так близко, что мы могли до нее доехать. Скиап готовила для нас спагетти, пыталась шутить, рассказывала о своей новой коллекции, говорила о чем угодно, кроме опасности, с которой Гого столкнулась в течение дня.

– Я умру за свою дочь. Я сделаю все, чтобы она была в безопасности, – зло прошептала мне однажды ночью Скиап.

Один раз нас отправили в Ножан-Сюр-Марн, где госпиталь был разбит в сарае, в котором работали два врача, восемь медсестер, повар и другой персонал, необходимый для того, чтобы оборудовать операционную и снова разобрать ее за шесть часов. Это место находилось ближе всего к фронту, чем мы когда-либо были, примерно в десяти километрах от боевых действий на севере.

Выехав колонной из трех грузовиков, мы проехали мимо подожженного фермерского дома. Фермер, его жена и четверо детей стояли в ряд, молча наблюдая. Фермер все еще держал в руках факел.

– Они сами устроили пожар. Слишком близко к границе, – ужаснулась Гого. – Они скорее уничтожат свои дома, чем позволят вермахту в них заселиться. Они, вероятнее всего, окажутся в Париже вместе с другими беженцами.

Я наблюдала за пламенем, красным, оранжевым и синим, с оттенком бирюзы по краям, за черным дымом, поднимающимся в ясное голубое небо, которое теперь принимало в свои объятия сгоревшую жертву.

Мы с Гого никогда не обсуждали эти поездки в присутствии ее матери, и Скиап, казалось, примирилась с занятием Гого. Она была так благодарна, что я ездила с Гого, что в знак признательности подарила мне десятки вещей из своих коллекций: повседневные платья, вечерние платья, кюлоты, даже меховую накидку.

– И куда мне это носить? – спросила я, когда она подарила мне пару розовых сапожек из шелкового атласа в зеленую и золотую полоску. – В них будет трудно нажимать на тормоза.

Она рассмеялась и ущипнула меня за щеку.

– Прибереги для особого дня, – посоветовала она.

И вот однажды, когда дождь прекратился и Скиап с Гого отправились на машине на юг, их обстрелял немецкий самолет. Им пришлось бросить машину и укрыться в канаве. Гого, когда самолет скрылся в облаках, собрала несколько патронов и хранила их как своего рода талисман, напоминание о том, как близка смерть.

– Боже, какой стоял грохот. И он летел так близко к земле. Я видела их лица, они смеялись. И все равно не смогли в нас попасть, – рассказала мне Гого, когда они вернулись в Париж.

– Они сильно старались. – Скиап дрожала от возмущения и страха. Мы снова ужинали спагетти, сидя в подвале. Ни у кого не было аппетита.

– Что ж, я лучше пойду спать, – сказала Гого, вставая. – Мне завтра за руль. Дневная смена в Транспортном корпусе. И у тебя тоже, Лили. – Скиап побледнела.

– Я неважно себя чувствую, – сказала она. – Гого, у тебя нет температуры? – Она взяла руку дочери и прижала ее ко лбу.

– Немного, – призналась Гого. – Но это от шока. Завтра станет лучше.

– Нет, – отрезала Скиап. – Нет, не станет. Уверена, что не станет.

Наутро она не чувствовала себя лучше. Она настаивала, что она чем-то заболела. Хуже того, ей приснился сон.

– Ты должна остаться дома, – сказала она Гого.

Гого закусила губу. Она изучающе смотрела на мать, на ее почти сверхъестественно спокойный взгляд, и знала, что эту битву она проиграет.

Итак, на следующий день я поехала без Гого, с другой женщиной из Транспортного корпуса, которая водила еще хуже, чем я, так что шофером пришлось выступить мне. Я села в грузовик, ожидавший нас на Марсовом поле, включила зажигание и первую передачу. Мы должны были забрать раненых в месте, которое запомнила медсестра. Карты были запрещены. В первую очередь мы должны были найти Пьера. Мы знали только имя, причем такое, которое, казалось, использовало все больше и больше французов. Это был код, означающий «не задавать вопросов». Мы ехали в район, где накануне шли бои.

– Кто он? – спросила я, и все в кабинете неожиданно оглохли и онемели, и я поняла, что не следовало даже и спрашивать. Некоторые солдаты на севере были посредниками между «Свободной Францией», возглавляемой де Голлем в Англии, и Сопротивлением.

– Молодец, – саркастично сказала медсестра, когда грузовик встал практически на самом выезде.

– Просто скрести пальцы, – посоветовала я, снова включая зажигание и переключаясь сначала на вторую, а потом на третью передачу, разбрызгивая гравий из-под крутящихся колес.

Когда раны свежие, кровь имеет голубоватый оттенок. Когда рана старая, кровь высыхает до цвета ржавчины, жженой охры, лесного ореха или глубокой охры.

Следует опасаться обоих событий. Если рана свежая, есть вероятность, что вы не сможете остановить кровотечение; если же она уже цвета охры, особенно если видны подтеки, это значит, что началась инфекция и возможно заражение крови. Когда мы нашли Пьера пять часов спустя, практически в том месте, где, по мнению центральной службы, он и должен был находиться, без сознания, скорчившимся на обочине дороги недалеко от границы с Бельгией, его раны были свежими.

Настолько свежими, что все еще кровоточили, что, по словам медсестры, было хорошим знаком, так как не истекали кровью только уже мертвые люди. Когда она обтерла от грязи его лицо, он открыл глаза и через мгновение смог сфокусировать свой взгляд на нас.

– Друг, – сказал он. – Вон там. – Нас окружало лишь открытое поле, и вокруг не было ничего, кроме поля, грязи, дороги и старого каменного сарая вдалеке.

– Нам придется ехать туда, – сказала медсестра. – Если там еще один раненый, мы не сможем нести его так далеко.

– Ехать через это? – Поле было испещрено следами взрывов, над ним нависал болезненно-желтый туман.

– Выбора нет, – настаивала она.

Пьер смог идти, пока мы поддерживали его с обеих сторон, поэтому мы помогли ему забраться в кузов грузовика и втиснули между ящиками с припасами.

Сперва я ехала медленно, чтобы иметь возможность объехать колдобины, ямы, рытвины, каменный амбар становился все ближе и ближе. Так же как и шум битвы, грохот и крики, гудение разъяренных моторов, приближение которых пока не было заметно.

– Думаю, нам нужно поторопиться, – сказала медсестра.

Я поехала быстрее, в какой-то момент даже закрыла глаза, чтобы у моей ноги хватило смелости сильнее надавить на педаль газа.

Мы добрались до сарая, и у нас заняло целый час, чтобы посадить в грузовик второго мужчину. Его раны кровоточили – хороший знак, но были достаточно серьезными, чтобы нам сперва пришлось остановить кровь, затем зашить рану и только после этого, обернув стерильным бинтом, отнести его в машину.

– Пора ехать, – сказала медсестра, когда солдата завернули в одеяло и устроили как можно удобнее рядом с Пьером.

– Хорошо. – Включить зажигание. Переключить передачу. Игнорировать приближающийся шум, громкость танков, подъезжающих к горизонту поля. Игнорировать сумерки, туман. Вести машину. И желательно быстрее.

Медсестра увидела лошадь раньше, чем я, старую серую пахотную лошадь, взятую напрокат из чьего-то горящего сарая, настолько уставшую, растерянную и потерявшую всякую надежду лошадь, что она замерла на месте, увидев грузовик, в ожидании моргая пустыми глазами с длинными ресницами.

– Стой! – закричала медсестра.

Вместо этого я уклонилась, зная, что полная остановка на нынешней скорости приведет к тому, что раненые в кузове врежутся головой в стальную перегородку.

Лошадь стояла и смотрела на нас со спокойным безразличием, а грузовик резко вильнул влево, в траншею глубиной четыре фута. Я ударилась головой и почувствовала, как что-то теплое потекло по моему лбу.

Перед наступлением темноты, перед потерей сознания перед глазами встает красный цвет, когда кровь приливает к голове. Я видела красный, его вспышки, все оттенки, становящиеся все темнее и темнее. Я вновь увидела Аллена, выпадающего из машины, его рана на голове была свежей, кровоточила, и мы вместе провалились в красноту, ставшую черной.

– Привет, Аллен, – сказала я. – Я скучала по тебе.

С тобой все будет хорошо, пообещал он.

Крик, пронзивший черное небо, сменился громким взрывом и вспышкой цвета. Грязная французская сельская местность под нами содрогнулась. Маджента, подумала я. Определенно маджента. Предыдущий взрыв был скорее багровым.

– Красивые цвета, – сказала я. – Не так ли?

– Ты с ума сошла? – спросила медсестра, прижавшись ко мне. – Они пытаются нас убить. Травма головы так на тебя влияет?

– Тем больше причин сосредоточиться на цветах. Кроме того, они нацелены на запад от нас, за границу. – В темноте я могла разглядеть только ее силуэт, концы поднятого воротника, доходящие до подбородка, низкий пучок у шеи, пряди, на которые попадало достаточно света, чтобы они отдавали рыжим.

– Ты же художница? – спросила она, и ее тон предполагал, что одно это слово меня объясняло.

– Мне нравится так думать. Сигаретку? – Я протянула ей свою пачку.

– Нам нельзя курить. Блэкаут, – нахмурилась она. Я быстро вытащила пачку, чтобы она не увидела, как дрожит моя рука.

– Думаю, они знают, что мы здесь. – Я зажгла сигарету, огонь мерцал, словно на сильном ветру, хотя ночь, за исключением вспышек впереди, была тиха. Вот как сильно я дрожала, и моя голова раскалывалась от боли.

Большинство людей не любят курить в темноте, потому что не могут видеть дым, который является значительной частью чувственного наслаждения сигаретой. Но не я. В темноте можно еще лучше разглядеть светящийся кончик, увидеть, как оранжево-красный цвет переходит в охру. Вы можете рисовать узоры в темноте, как мы делали в детстве с бенгальскими огнями на Четвертое июля.

Свистящие, взрывающиеся бомбы освещали ночное небо, и я знала, что после этого я никогда больше не смогу по-настоящему насладиться Четвертым июля. Я всегда буду вспоминать, как люфтваффе пытались убить меня. Не меня лично, они целились во французских солдат, находящихся дальше по склону, по тому самому склону, с которого мы пытались убежать.

Вернувшись в сознание, мы с медсестрой начали толкать, ругаться, снова толкать, наши ноги все глубже увязали в грязи в течение нескольких часов, но этот чертов грузовик не двигался с места. День сменился ночью, бои приближались, а мы застряли.

Просвистела и взорвалась еще одна бомба. Медсестра задрожала, ее дыхание было прерывистым и учащенным. Состояние шока?

– Муж будет в ярости, – сказала медсестра после долгой паузы, когда ночь вновь стала темной и тихой. – Я сказала, что вернусь домой пораньше.

Мы посмеялись, и я была рада, что к ней, похоже, возвращалось самообладание. За исключением боли в голове, я чувствовала себя на удивление беспечной, как будто худшее уже произошло и скоро все снова будет хорошо.

Мы сидели в грязи, скорчившись, холодные и липкие. Всякий раз, когда я двигалась, под ногами раздавался шлепающий звук, как будто грязь хотела засосать нас внутрь. Мне так хотелось лечь в нее, закрыть глаза.

– Не спи, – сказала медсестра, встряхнув меня, чтобы разбудить. – У тебя может быть шок.

– Знаешь, на мне вообще-то Скиапарелли, – сказала я. – Под спецовкой у меня шелковый комбинезон от Скиапарелли. – Скиап настаивала на том, что мы должны хорошо одеваться, даже если одежда закрыта спецовкой. «Это защитит вас», – говорила она. Теория оказалась полностью опровергнутой.

– Что ж, шелковый комбинезон спасет этот день. – Медсестра рассмеялась.

Очередная красная вспышка к западу от нас. Я высчитывала время между обстрелами, как считают время между схватками беременной женщины, как дети засекают расстояние между громом и молнией. Они становились все чаще. Приближались все ближе. Мои барабанные перепонки болели от обстрела.

– Нам правда нужно убираться отсюда, – сказала я, как будто мы обе не думали об этом уже несколько часов.

– Эй! – крикнула я так громко, как только могла.

– Эй! – крикнул Пьер из заднего отсека грузовика.

– Как там дела?

– У меня бывали каникулы и получше, – крикнул он в ответ. – Во сколько отправляется поезд?

Он шутил или бредил? Мне казалось, что он был ранен только в руку, но, возможно, я не смогла обнаружить других ран.

– Скоро, – крикнула я в ответ. Господи, пожалуйста, пусть это будет скоро. Скоро. Есть ли на свете что-то хуже, чем не иметь возможности ничего сделать, кроме как ждать? Еще один снаряд, еще ближе, так близко, что земля не просто содрогнулась под нами – она поднялась, бросая на нас пучки земли и камни. Может, они не умели целиться; может, бомбы пересекали границу!

Я заставила себя открыть глаза, сопротивляясь желанию заснуть. Желтые точки. Вдалеке.

– Я вижу огни, – сказала я. – Приближаются. Фары.

Тусклые, мерцающие, безошибочно узнаваемые желтые огни автомобиля приближались, фары ослепляли нас, и мы с медсестрой прижались друг к другу в поисках утешения, застряв в моменте, когда может случиться всякое, когда следующий вдох может решить всю оставшуюся жизнь: и сколько времени нам отведено, и как оно будет потрачено.

Машина была слишком далеко, чтобы определить, военная она или гражданская. Французская или немецкая. Брали ли женщин в плен? Считались ли водители грузовиков военными? Здравый смысл приказывал спрятаться, пока мы не узнаем наверняка, кто едет по дороге.

Когда машина остановилась всего в нескольких ярдах от нас, я смогла разглядеть, что это частный автомобиль, а не военный или торговый. И он был синего цвета. Нежно-голубая «Изотта». Почти все машины во Франции были конфискованы для военных нужд, но у Ани она все еще оставалась. У Ани были связи, она знала нужных людей.

– Лили? Ты здесь?

Аня вышла из машины и наклонилась в темноту, зовя сквозь сложенные чашечкой ладони, ее белокурые волосы отливали серебром под шляпой из фатина и перьев. Она была на высоких каблуках.

Я не могла поверить своим глазам. Медсестре, однако, не нужно было повторять дважды. Любая речь, кроме немецкой, была всем, о чем она мечтала. Она встала и помахала руками над головой в знак приветствия.

– Сюда! И выключите фары!

Я медленно встала, немного переживая, что, возможно, нахожусь в таком же бреду, как и Пьер. Но это было не так. Аня подбежала ко мне и крепко обняла.

– Как? – это все, что я смогла выдавить.

Аня зажгла сигарету и протянула ее мне.

– Я пошла к Скиап в поисках тебя, и она сказала, что ты еще не вернулась. Ты что-то подзадержалась, не так ли? – Она отчитывала меня так, будто я опоздала на примерку платья или на экскурсию в Лувр. – Боже, какие ужасные дороги! Мой автомобиль никогда не будет прежним.

– А мы все поместимся? – спросила медсестра, вновь начав беспокоиться. – Нам придется оставить грузовик, пока кто-нибудь не приедет за ним с цепью.

– Потеснимся, – сказала Аня.

Я никогда не была так рада встрече с кем-либо. Я увидела то, что зацепило Чарли в Ане, ее мужество, преданность и силу, которые потребовались ей, чтобы оставить Чарли и вернуться во Францию к своей дочери.

Пьер и медсестра втиснулись на заднее сиденье, мужчину без сознания положили между ними. Я села спереди рядом с Аней, и, когда я начала бормотать что-то об осенний коллекции Скиап, о манжетах в виде спичечного коробка, которые загорелись, она шикнула на меня и велела отдохнуть.

– Ты ранена, – сказала она. – Чарли так расстроится.

– Просто небольшой удар и шок, – крикнула медсестра с заднего сиденья. – С ней все будет в порядке.

– Тогда у меня с собой то, что нужно. – Аня открыла огромную сумку, лежащую между нами, и достала винтажную бутылку вина «Лафит Ротшильд» 1932 года, не самом лучшего, но, по ее словам, вполне годного.

– Не лучшая идея для человека с травмой головы, – сказала медсестра.

– В самый раз, – крикнула я в ответ. Я открыла бутылку, и мы с Аней передавали ее туда-сюда, пока она везла нас сквозь черную ночь. Большую часть обратного пути в Париж, в город, который мы любили, мы пели. У Ани был прекрасный голос, и она пела знаменитую песню Джозефины Бэйкер – «у меня есть две любви: моя страна и Париж», – мы чуть всплакнули, и не только из-за вина.

Такова война, подумала я. Раненые мужчины, горящие дома, встревоженные матери, молодые люди, впервые осознавшие, что они не будут жить вечно и их плоть хрупка. И все это приближалось к Парижу.

– Но как ты узнала, где мы? – спросила я Аню. Наши миссии не были секретными, но в главном офисе неохотно разглашали какую-либо информацию.

– Коко сообщила мне, – сказала она. – Коко знает все.

Аня держала сигарету в одной руке и бутылку вина в другой, руль удерживали лишь кончики ее пальцев, в которых была сигарета.

– А как Коко узнала? – Но прежде чем Аня ответила, я снова чуть не потеряла сознание, засыпая от усталости. Желтые огоньки плясали под моими закрытыми веками, и я слышала, как Аня напевает себе под нос. Показалось ли мне или она действительно сказала: «Я так скучаю по Чарли. Может, у меня найдется способ вернуться к нему».

17

– Аня иногда передает сообщения, – объяснила Скиап, суетясь с марлей и спиртом над порезом у меня на лбу после того, как Аня оставила меня в доме Скиап. – Сиди спокойно. У Ани есть информация. Она знала, за кем ты едешь и где ты можешь быть. Они искали его, вашего Пьера, и Аня знала о фермерском доме, в котором он прячется. Им пользовались раньше. Больше ничего не спрашивай. Я ничего не знаю. Этому я научилась у Беттины, которая подцепила эту фразу у своего мужа.

Она отложила окровавленную салфетку и нахмурилась.

– Может остаться шрам. Как плохо. Но из этого выйдет отличная история для званого обеда, когда все закончится.

Аня передавала послания для Сопротивления. Это было все, что нужно было знать фон Динклаге. Я проклинала ее мужа, Антона, за то, что он контролировал ее. Но, возможно, к тому времени Аня уже решила остаться и делать все, что в ее силах, как Гого.

– Спи, – велела Скиап. – Завтра ты останешься в постели. А мне нужно работать, искать поставщиков. Я не могу достать достаточное количество шелка, чтобы выполнить заказы.

Бизнес всех парижских кутюрье постепенно сходил на нет, а расходные материалы – ткани, пуговицы, даже булавки – становилось все труднее или даже совсем невозможно достать. Скиап вынуждена была сократить свой штат из шестисот человек до ста пятидесяти. Она плакала в своем офисе в тот день, когда уволила швей, уборщиц и подмастерий.

– Куда они пойдут? Что будут делать? – сетовала Скиап. Она пробормотала что-то по-итальянски, и я не могла понять, молилась ли она за своих рабочих или проклинала войну. Но Скиап не стала закрывать бутик.

– Это вопрос патриотизма, – заявила она однажды вечером в столовой в подвале, когда мы с Гого тестировали новый рецепт супа. – Париж – это мода. Мода – это Париж. Мы должны поддерживать индустрию на плаву, чтобы показать, что нас не победить, что бы ни случилось. Без кутюр вся французская экономика рухнет. Так что мы продолжим работать как можем, даже если в конце концов придется продавать немцам. Деньги есть деньги, и рабочие, которые все еще трудятся, должны получать зарплату.

– Это вопрос патриотизма, – сказала Коко следующим вечером, когда я пришла навестить ее. – Я закрою бизнес. Я не стану продавать немцам.

Она налила нам обеим по бокалу красного вина и села на диван, поджав под себя стройные спортивные ноги.

– Я наслышана о твоем приключении, – сказала она. – На севере. Это же Аня вывезла тебя?

В вопросе таилась опасность. Лучше не говорить об Ане. Я взяла альбом, лежащий на низком столике рядом с ней, и она разрешила мне заглянуть в него.

– Моя последняя коллекция, – сказала она. Как и у Скиап, тот сезон был последним, хотя она еще не знала об этом. Она работала над военной тематикой, строгими костюмами нейтральных цветов, с тесьмой и бахромой в качестве отделки, это была практичная одежда, не для вечеринок.

– А после я закрою бизнес и буду жить спокойно, – произнесла Коко. – Отдыхать. Ждать. Они захватят Париж, ты же понимаешь. Рано или поздно. И когда они это сделают, я не буду продавать им ничего. Немцам. У них хорошие идеи, и они избавят нас от большевиков. Но моя страна – Франция.

Вечер был сырой и ветреный, и небольшой сквозняк у окна колыхал шторы, открывая полоски темноты снаружи. Номер отеля «Ритц» казался аскетичным и каким-то безликим, несмотря на ширмы из темного резного дерева, скульптуры, хрустальные вазы и другую мебель, которую установила там Коко. Некоторые комнаты обнимают вас, как старые друзья; а другие дают понять, что вы незначительны. Эта комната больше напоминала витрину, чем дом. Казалось, Коко возвращалась к безличности своего детства.

– Но что будут делать твои работники? – спросила я. – Без дохода, без работы.

– Уедут в деревни, я так полагаю. По крайней мере, большинство.

Двумя годами ранее работники Коко объявили забастовку, протестуя против продолжительности рабочего дня и низкой заработной платы. Сотрудники Скиап поступили так же, и Скиап, будучи поклонницей Ленина с юных лет, ответила на это повышением зарплаты и крепкими рукопожатиями. Коко не была столь любезна и, ходили слухи, никогда так и не простила своих подопечных.

– Люди могут посчитать это местью, – предупредила я ее. – За забастовку. Местью, а не актом патриотизма.

– Люди всегда болтают. Пускай. – И вот так просто две тысячи работников, преимущественно женщин, были уволены без предупреждения, как раз в тот момент, когда их мужья, отцы и братья отправлялись на войну.

– Безопаснее, возможно, – спорила я в тот вечер. – И немного голодно, без дохода.

– Думаю, мы все будем немного голодать, – сказала она. – Даже те, кто живет в «Ритце». Ты пришла попрощаться? Полагаю, ты теперь отправишься домой. В Нью-Йорк. Так что давай попрощаемся. Я устала. – Она поднялась. – Мы ведь друзья? – Она поцеловала меня в щеку. Я поцеловала ее в ответ. Она мягко направила меня к двери и, прежде чем открыть ее, сказала: – Это был несчастный случай, ты же знаешь. Той ночью на балу Дерста.

Я не поверила ей, и она это поняла.

Я дошла до улицы Монт Табор, прежде чем влажный ветер, разметавший волосы по лицу, напомнил мне, что я забыла свою шляпу.

Это была та шляпка, которую Коко отдала мне со скидкой, прелестный миленький беретик, отделанный искусственным жемчугом, так что я решила вернуться за ней.

На этот раз, когда я постучала, дверь открыла не горничная, а сама Коко.

– Ох, – сказала она. – Я ждала кое-что с кухни.

– Я забыла свою шляпу.

– Вот она. – Коко уронила что-то маленькое и металлическое на стол и подала шляпу. Она осторожно, почти нежно, надела ее мне на голову, стараясь не задеть повязку на лбу. Коко была очень бледной, и при слабом освещении тени под ее глазами напоминали синяки.

Только тогда я увидела шприц, который она уронила.

– Морфий, – сказала она. – Помогает уснуть. О, не смотри на меня так. Это не такая редкость, как тебе кажется.

– Разве это не опасно? Если будет привыкание?

– И что? – Она вздохнула. – Мы уже попрощались. – Она вытолкала меня обратно за дверь.

Коко была тем человеком, с которым невозможно было по-настоящему сблизиться, но порой, когда она смотрела на меня своими темными глазами, я видела другую личность, просящую понимания, кого-то, кто, как и я, многое знал о потере и горе. Но стоило только моргнуть, и возвращалась Шанель, стильная, жесткая, циничная Шанель.

Наступила пора прощаний, обратная сторона сближения, которая привела меня в Париж, к Чарли, к Ане, к Скиап, к Коко и Отто. Расставание витало в воздухе, поэтому я даже не удивилась, когда в последний раз встретилась с Аней в баре «Ритца», где, как обычно, играл Джанго Рейнхардт.

– Его оркестр играл на приеме Элси де Вулф в мой первый вечер в Париже, – сказала я Ане. – Помнишь?

– Конечно. Чарли еще немного дулся, что мы провели столько времени в бутике Скиап. – Аня попыталась засмеяться, но у нее не получилось. Она тоже чувствовала это. Это ощущение окончания, ухода. Джанго приветственно помахал рукой, и я задалась вопросом, что станет с ним и другими цыганами, живущими во Франции.

В тот вечер на Ане был наряд от Скиапарелли: платье с приталенным сине-красным жакетом поверх костюма с белой юбкой в несколько слоев; похоже на платье, которое Мане нарисовал в «Нане». Бизнес в «Ритце» процветал. Внутри было шумно от звука бокалов и гула разговоров и темно из-за отключения электричества. Окна были закрыты плотными шторами, а освещение настолько приглушенным, насколько это возможно. Мы с Аней сидели за маленьким столиком и комментировали наряды женщин.

– Дешево, – сказала Аня о женщине, одетой в обтягивающий фиолетовый шелк, который даже при тусклом освещении отливал вульгарным баклажанным оттенком. – Плохо сшито, – сказала она о женщине в твидовом костюме.

– Учитывая, что происходит в мире, зачем так переживать об одежде? – спросила я.

– Если внешний вид не имеет значения, почему мы тратим на него так много времени и денег? – возразила Аня. – Это делает нас более желанными, заставляет других женщин завидовать. Это забавно.

– Не хочу делать что-то для забавы, – решительно сказала я.

– Конечно, хочешь. Мы все хотим. Все, кроме Чарли. Он хочет спасти мир. У Чарли есть миссия.

Я не стала отмечать, что она тоже нашла себе миссию. Никто не говорил об этих анонимных ночных поездках, сообщениях и людях, которых возили туда-сюда. Мы заказали мартини, и, когда мне принесли мой, я подняла бокал за Джанго. Он вспомнил, как мы разговаривали на вечере у Элси, и начал играть «Очи черные», про которые я сказала, что мне нравится его версия, эдакий оптимистичный джаз.

– Я бы хотела поехать в Варшаву, – вздохнула Аня. – Повидаться с отцом. Антон позволил бы мне взять Катю, я уверена в этом. Чтобы она повидалась с дедушкой…

– Если ты поедешь в Варшаву, ты потом оттуда не выберешься, – предупредила я ее.

Генерал оккупационной армии Германии Ганс Франк уже возвел десятифутовую стену, увенчанную колючей проволокой, вокруг еврейских кварталов, посадив в тюрьму живущих там людей. Людей, пытавшихся сбежать, расстреливали на месте.

Антисемитизм в Париже усиливался, подпитываемый приближением Гитлера, граффити появлялись все чаще, полные ненависти, евреев сталкивали с тротуаров, кричали на них.

Аня заказала нам еще мартини.

– Давай подумаем о списке людей, которых надо пригласить на твою выставку в галерее Розенберга, – предложила она.

– Выставки не будет.

– Они заключат соглашение, – настаивала Аня. – Франция и Германия. Боже, только посмотри, что они едят. – Она кивнула в сторону столика в углу, где подавали ростбиф, фаршированные артишоки, свежий салат. Франция находилась в состоянии войны, но в столовой отеля «Ритц» все еще подавали ужины из четырех блюд, по-прежнему работал полный штат официантов и барменов в накрахмаленной униформе.

– Тебе придется улыбаться этому червю, Ребате, когда он придет на выставку, – сказала она. – Он ходит на все открытия, но ненавидит большую часть современного искусства, так что не говори с ним об этом. Поговорите о Коко Шанель, например. Дай ему понять, что она твой друг. Тогда он отнесется к тебе снисходительнее. Это помогло Пикассо. Только не говори об этом Скиап. Они ненавидят друг друга.

Аня закурила и выпустила идеальное колечко дыма. Чарли научил ее этому.

– Ты же понимаешь, что в «Ритце» будут жить немецкие офицеры, – сказала она. – Если придут сюда, в Париж.

Когда я вышла из «Ритца», чтобы вернуться к Скиап, в маленьком вестибюле стояли месье и мадам Озелло, тихонько переговариваясь, но выражая явное волнение. Увидев меня, она приветственно кивнула, а затем продолжила шептать что-то своему мужу. Мне было интересно, что она, знаменитая красавица, за которой однажды ухаживал Ф. Скотт Фицджеральд, чувствовала при мысли о размещении немецких офицеров в отеле «Ритц». Она, уроженка Нью-Йорка, как я, и еврейка, как Аня. Мы с Аней пожелали друг другу спокойной ночи, и она дважды поцеловала меня в щеку, как было принято у парижан.

– Один на удачу, – сказала она. – Один на память.

Я медленно шла, осторожно пробираясь по темным улицам, потому что электричества не было. За задернутыми шторами и закрытыми окнами кипела жизнь, но снаружи царила темнота и тишина. Шаги отдавались эхом.

Улицы опустели, не было машин богатых людей с водителями, не было вообще никаких машин. Люди или ходили пешком, или ездили на велосипедах, или не выходили на улицы вовсе, укрывшись дома. Цвет исчез. Париж стал черным и серым.

Я хотела заставить время остановиться, заморозить нас всех в безопасном моменте, когда хорошие вещи еще могли случиться, когда мы с Отто могли быть вместе без каких-либо опасностей. Луна отбрасывала серебряную рябь на реку, и я остановилась у моста, благодарная тем маленьким бликам света среди кромешной тьмы. Я бросила камешек, чтобы вновь появилась рябь, и вернулась к Скиап.

– У месье и мадам Озелло не будет выбора, – сказала мне Скиап за утренним кофе. – Если они откажутся, отель закроют, а если его закроют, он все равно будет оккупирован немцами. Понимаешь? Выбора нет.

Мы сидели в ее спальне, потому что остальная часть дома была занята бельгийскими беженцами, которые спали на кроватях, на стульях, даже на лестнице.

Подвал, частный бар и столовую Скиап отдала под тайные встречи британских офицеров и американских водителей-добровольцев. Когда я не могла уснуть, я слышала, как открываются и закрываются двери, слышала тяжелые шаги и мужские голоса. К утру их уже не было.

Я знала, что уже несколько месяцев Скиап занималась тем, что приводила в порядок свои дела: собирала бумаги, дневники, сундуки с одеждой. Как и большинство парижан, она спрятала многие ценности, которые нельзя было унести.

Кутюрье закрывали свои магазины, как это уже сделала Коко: Мэйнбохер, Вионне – двери закрывались одна за другой, а окна были закрашены.

– Кстати, – сказала Скиап, наливая кофе из тяжелого серебряного кофейника. – Вчера вечером, когда тебя не было дома, раздался странный звонок. Мужской голос. Спрашивали тебя, и горничная сказала, что тебя нет дома, он передал лишь «сейчас». И повесил трубку. Кто это был? Что это значит?

Это значит, подумала я, что Отто не забыл обо мне. Не забыл. Он предупредил, как и обещал. Где бы он ни был, что бы он ни делал, он думал обо мне.

Скиап была одета в красно-оранжевый шелковый халат, с тюрбаном на голове, и, если не считать фиолетовых кругов под глазами от постоянных переживаний, выглядела женщиной, настолько далекой от войны и вторжения, насколько это возможно. Может, в этом смысл моды: являясь частью течения истории, она в какой-то степени способна защитить нас от этой самой истории. Хорошо одеваться – своего рода форма сопротивления, мести, гордости, форма контроля над силами, которые пытаются контролировать нас. Когда берут в плен, первое, что забирает враг, – это внешний слой вашей индивидуальности и независимости: вашу одежду. Вот почему заключенных одевают в одинаковую униформу. Они больше не существуют как личности.

– Ну так что? – спросила Скиап. – Кто это и что это значит?

– Это значит, что пришло время уезжать.

Скиап отпила кофе и на мгновение задумалась.

– Гого поедет с тобой. В Нью-Йорк.

– Хорошо.

А как же Аня? Я обещала Чарли, что присмотрю за ней. Но как это сделать, если я буду за океаном, за тысячи миль отсюда? И что я скажу Полу Розенбергу?

Однако пришло время уезжать.

Обычно в это время мы со Скиап говорили о тканях и цветах и обменивались сплетнями, которые узнали о швеях и подмастерьях: кого с кем видели в кино, кто изменял мужу, кто прибавил в весе и, казалось, ожидает ребенка.

Но в то утро Скиап было не до сплетен. Ее изогнутые черные брови сошлись на переносице; алые губы гневно выпятились вперед.

– Начинается, – сказала она. – Разрушение. Голод. Ох, мой бедный Париж. И эта женщина укрылась в «Ритце». Она выживет, я в этом не сомневаюсь.

Есть война, сопровождаемая вторжениями, бомбами и снарядами, и есть война другого рода, война на полуночных вечеринках и за обеденными столами, которая ведется взглядами, фразами, сказанными шепотом, и закулисными договоренностями. Соперничество между Коко и Скиап невозможно было прервать ничем, кроме мировой войны, но даже война не смогла бы положить ему конец.

Скиап провела остаток дня крича в телефон – та самая Скиап, которая ненавидела телефонные звонки, – и в конце концов был придуман окончательный план. Мы достали билеты, составили план и раздобыли все необходимые документы.

Снаружи, на пустынных улицах, утренняя морось превратилась в непрекращающийся дождь, и когда я в последний раз взглянула в окно, прежде чем отправиться собирать вещи, мне показалось, что Париж плачет.

В тот вечер я последний раз встретилась с Аней в баре «Ритца».

– Ты уезжаешь, – поняла она. – По лицу вижу. Все вы американцы так и сделаете. Вы в этом хороши. Вот. – Она достала листок бумаги и что-то нацарапала на нем. – Передай это Чарли. Что бы ни случилось, он сможет найти меня здесь. Или узнать обо мне. А теперь иди и… о боже, посмотри на меня. – Она уставилась на свое отражение в зеркале на стене напротив. – У меня мешки под глазами до самого подбородка.

– Лили! – позвала она, когда я развернулась, чтобы уйти. – Не забывай меня, Лили.

– Никогда. – Мы крепко обнялись, и я вспомнила, какой красивой она была в ночь бала Дерста, в ночь, когда она уехала без Чарли, каким разбитым он был, и вот это разбитое сердце вернулось, теперь переплетенное со страхом и потерей.

Выходя через парадную дверь, я столкнулась с Коко.

– Отвратительная погода, – фыркнула она. – Это пальто совсем тебе не подходит. Нехорошо сидит на плечах. – Она протянула руку и натянула ткань, показывая, как должно быть, достала из сумочки серебряный портсигар и попыталась прикурить сигарету, но морось была слишком сильной. Щелчок, пламя, и морось гасила его. Щелчок, пламя, темнота. Так четыре раза, прежде чем Коко сдалась, бросила влажную сигарету на землю и раздавила ее своим лакированным каблуком.

– Это пальто действительно ужасно на тебе сидит. Я промокла. Пока, Лили. Забегай ко мне снова, когда все это закончится.

Я обошла Вандомскую площадь, пытаясь увидеть ее такой, какой увидела в первый раз вместе с Чарли: величественные каменные фасады галерей, колонна в центре огромного круга, на вершине которой стоит Наполеон, не обращая внимания на вездесущих голубей, примостившихся на его шляпе и в изгибе руки, и на мешки с песком, окружающие основание, которые должны были защитить от прихода немецкой армии.

Слава богу, что существуют голуби, подумала я. Их не касаются перемены, ход истории, прощания. В этом они явно превзошли нас. Мои шаги отдавались эхом на опустевших улицах. И я слышала шаги позади. Когда я обернулась, там никого не было. Я заставила себя идти привычным шагом, не паниковать. Они просто наблюдают, сказала я себе. Когда я добралась до двери Скиап, моя рука дрожала, и я выронила ключ. Когда мне наконец удалось открыть дверь, я буквально ввалилась в прихожую, настолько велико было мое облегчение. За дверью дома Скиап я была в безопасности.

– Не это пальто. Вот это, – настаивала Скиап. – Это старье. – Она забрала мой дождевик и заменила его на плащ из последней коллекции, непромокаемый шелковый тренч коричневого оттенка хаки. – Давай, быстрее, такси уже здесь!

– А как же ты? Что ты будешь без нас делать? – спросила я на вокзале. Было ветрено, и нам приходилось придерживать шляпы руками и сильно щуриться, чтобы песчинки не попадали в глаза.

Скиап одарила меня своим комичным взглядом, полным недоумения, которому она научилась в комедии дель арте, с поднятыми бровями и широко раскрытым ртом.

– Наконец-то будет мир и покой, – сказала она, но никто из нас не смог засмеяться.

– Мамочка, – тихо запротестовала Гого. Между ними редко наблюдалась привязанность. Объятия были нечастыми, как я успела заметить. Но это могло быть расставание на всю жизнь, и Гого переживала, даже если Скиап делала вид, что это не так.

– Есть кое-какие дела, о которых я должна позаботиться. Я приеду позже. Вскоре после вас. Не волнуйся.

Мы стояли втроем, разделив долгое содержательное мгновение, Скиап держала меня за руку, Гого обнимала мать, мы были тремя женщинами, столкнувшимися с неопределенностью будущего. Столкнувшимися с войной.

– Не задерживайся. Пожалуйста, – умоляла Гого.

– Наполеон, – сказала Скиап.

– И его маленькие солдатики, – ответила Гого.

– Позаботься о моей дочери, – прошептала мне на ухо Скиап. – Обещай мне!

Гого и Скиап торопливо отдали распоряжения носильщику, который держал наши чемоданы, и в суматохе, вызванной огромным количеством уезжающих людей, меня толкали и сбивали. Кто-то врезался в меня, как мне показалось, нарочно и чуть не сбил с ног.

– Извините, – сказал он неискренне. – Мадам отправляется в путешествие? Куда?

Это не было дружеским или привычным вопросом. Мужчина из тайной полиции, один из тех, кто следил за Скиап, преследовал ее дочь, обыскивал ее офис. Возможно, следил и за мной прошлой ночью.

Я ничего не ответила. Скиап заметила его краем глаза и в ярости повернулась лицом, хлопнув левой рукой по своему правому предплечью, что в Италии означало «пошел ты». Это навсегда осталось в моей памяти: крохотная Скиап, чью голову обрамляет черно-белый мех, стоит лицом к лицу с мужчиной на полтора фута выше ее, с плечами в два раза шире, с правой рукой, сжатой в кулак.

Он сделал шаг к ней навстречу, и у меня перехватило дыхание. Однако затем отступил, ухмыльнувшись, но зная, что не имеет права нас задерживать: у Скиап были влиятельные друзья и мы не нарушили никаких законов.

Я засунула руки в карманы в поисках носового платка и вспомнила. Аня передала мне клочок бумаги, и он остался в другом пальто.

– Скиап, в том пальто осталось кое-что, что мне понадобится, – сказала я. – Листок бумаги.

– Да, да, я отправлю его тебе. Скорее, садись в поезд!

Мы сели, и Скиап отчаянно махала нам с платформы, мех на воротнике ее пальто дрожал от пара, поднимающегося от поезда.

– И мои картины! – крикнула я ей из окна. – Упакуй их для меня!

Гого опустила стекло, маша рукой и посылая воздушные поцелуи. Я откинулась на плюшевые подушки первого класса, оцепенев и уже начав оплакивать город, который успела полюбить.

Прощай, Париж, прощай, простучали колеса поезда. Прощайте, зеленые липы вдоль Сены, разноцветный витраж Нотр-Дама, красные полосатые навесы над дверями бистро, кобальтово-синие комбинезоны рабочих, черно-белые облачения монахинь и священников, розовые коктейли, розовые вина, полосатые карусельные лошадки в Люксембургском саду, пирожные пастельных тонов в витринах булочных. Прощай, мой прекрасный Париж и все его чудесные краски.

Прощай, город, где я влюбилась в Аллена, а затем в человека, который был частью военной машины, вынудившей меня бежать.

Где мой брат влюбился в Аню.

«Она уедет из Парижа, – твердила я про себя. – Она не останется. Так что записка не имеет значения». Но все равно было такое чувство, будто меня пнули в живот.

18

На следующий день мы уже стояли в вестибюле отеля в Генуе, ожидая посадки на «Манхэттен», лайнер, который должен был доставить нас в Нью-Йорк. С нами плыли еще две тысячи человек, уезжающие из Франции и Италии, подальше от войны, так что вестибюль был переполнен и мы не могли пошевелиться.

Гого приподняла небольшую вуаль на шляпке и огляделась, пытаясь найти место, чтобы присесть. Снимать комнату не было смысла; корабль отплывал вечером, но в вестибюле не было свободных стульев – там едва хватало места встать, – поэтому мы протиснулись через толпу мужчин, женщин и плачущих детей, зашли в переполненный бар за коктейлем и вместе с сотней других людей постарались привлечь внимание замученного бармена.

Официанты храбро справлялись со своей работой, бегая от столика к столику, принимая заказы и раздавая подстаканники и напитки. Шум оглушал, особенно после серой тишины, обрушившейся на Париж. Бармен, мужчина средних лет, выглядел так, будто не спал несколько дней, и продолжал смотреть сквозь нас, игнорируя и обслуживая всех вокруг. Опасная гневная складка, похожая на складку ее матери, появилась между бровями Гого.

– Могу чем-то помочь? – Симпатичный молодой человек пробрался сквозь толпу и встал рядом с Гого. У него был американский акцент и складно сшитый костюм. Что еще более важно, посреди шума, паники и толкотни он не утратил отличных манер, своего рода рыцарских; он был из тех молодых людей, рядом с которыми хотелось быть в случае чрезвычайной ситуации, где женщины и дети имели первостепенное значение.

– Мы пытаемся заказать коктейли, но бармен притворяется, что не видит нас. – Складка исчезла. Гого улыбнулась ему.

Он щелкнул пальцами в сторону мужчины. В баре было так шумно, что мы не услышали щелчка, но бармен почувствовал в этом жесте авторитет и отреагировал.

– Коктейли с шампанским, – сказал молодой человек. Он положил деньги на цинковую стойку, приподнял шляпу и направился обратно сквозь толпу туда, где оставил свои чемоданы без присмотра.

– Он флиртует с тобой, – сказала я Гого.

– Если это правда, было бы неплохо.

Молодой человек оказался Робертом Беренсоном, американским судовладельцем еврейского происхождения, и обхаживал Гого всю дорогу через Атлантику.

Переезд дался нелегко. Погода была не слишком плохая, но Атлантику патрулировали немецкие подлодки, и мы столкнулись с вездесущей угрозой быть подбитыми. В таких условиях трудно вести себя привычно, поддерживать беседу за ужином и не забывать гулять по палубе утром, дышать свежим воздухом и двигаться, но мы справились. На третий день нашего путешествия Роберт Беренсон насовсем переместился за наш столик. Вечером, когда звучала музыка и в бальном зале были танцы, он танцевал со мной каждый четвертый танец, чтобы я не чувствовала себя обделенной.

Танцуя с другими незнакомыми мужчинами, я иногда закрывала глаза и пыталась представить, что этот мужчина – Отто, но что-то всегда разрушало эту иллюзию: неправильный запах, отсутствие чувства ритма, потные ладони. Только Отто мог сойти за Отто, и я постоянно скучала по нему, очень сильно. На личном уровне война стала для меня еще одним несчастным случаем со смертельным исходом. Я никогда больше не увижу Отто, и это горе захлестывало меня, но в этот раз мне было негде спрятаться; у меня не было такой роскоши. Продолжай жить дальше, слышала я в голове голос Скиап. И Ани.

– Милое платье, – сказал мне однажды Роберт во время фокстрота.

– На твой взгляд, оно странное, признайся, – хмыкнула я. На мне было одно из платьев Скиап, облегающий фиолетовый футляр с желтой каймой.

– Немного, – смущенно признался он. – Я не до конца понимаю. Как в нем можно сидеть?

– Осторожно. И на будущее: это платье создала мама Гого. Я бы не стала выражать свое недовольство. Может, она и пожалуется на свою маму, скорее всего, так и будет, но она ей безумно предана.

– Понял, – кивнул Роберт.

К тому времени, когда «Манхэттен», целый и невредимый, благополучно вошел в Нью-Йоркскую гавань, проплыв мимо статуи Свободы, Гого и Роберт Беренсон были помолвлены.

Мы прибыли в Нью-Йорк 10 июня, почти спустя два года с тех пор, как я поехала в Париж на встречу с Чарли. Волнение прибытия, радостные возгласы, суетливые носильщики создавали ощущение праздника, хоть я и была не в состоянии праздновать. Но радостное чувство быстро прошло. Война уже пересекла Атлантику. Прохождение таможни заняло много времени. Они открывали каждый чемодан, проверяли каждый документ, и наконец-то, пройдя все этапы, мы с Гого и Робертом взяли такси до города.

Таксист провез нас через Таймс-сквер, и мы увидели, как вокруг Таймс-Тауэр проносится лента новостей о блицкриге в Британии. Мы молча наблюдали за этим, задаваясь вопросом, подвергнется ли Париж подобной бомбардировке и когда. Прекрасный Париж.

Они высадили меня на 65-й западной, у крыльца особняка, где жил Чарли и где я буду жить до… До чего? Концовку было невозможно предугадать.

Так странно вернуться в Нью-Йорк, как будто мы пересекли не только пространство, но и время. Этот город оставался моим домом, пока я не поселилась в Англии с Алленом, а затем в Париже. Я стояла перед входной дверью в нерешительности, мечтая, чтобы каким-то волшебным образом меня перенесли в довоенный Париж. Скиап, даже на расстоянии, придавала мне смелости. «О, да просто постучись! – услышала я ее голос. – И поправь шляпку».

Дверь открыла экономка Чарли, пожилая женщина из Неаполя, которая оглядела меня с подозрением.

– Я Лили, – сказала я. – Сестра Чарли. Разве он не получил мою телеграмму?

– Ах да! Сестра. Проходи, проходи.

Чарли все еще совершал обход, сказала она, но попросила меня чувствовать себя как дома, что-нибудь поесть и выпить.

– Это ты? – спросила она, проводя меня через гостиную и указывая на мою старую фотографию, которую Чарли поставил на каминную полку. Там была изображена я много лет назад, мои волосы, все еще длинные, были заплетены в косу вокруг головы, густые растрепанные брови, широкое платье, купленное по скидке. Это была я до Парижа.

– Ты так изменилась! – сказала она. – Стала намного лучше.

Чарли достал кое-какие старые семейные вещи из ящиков для хранения в подвале, и я узнала серебряные подсвечники на столе, картины девятнадцатого века на стенах с пейзажами тополей, лунным светом и хорошенькими молодыми женщинами в садах из роз. Это был дом моего деда, а затем моего отца, прежде чем дядя сдал его в аренду после смерти родителей. Я задалась вопросом, куда подевалась та семья, если здесь они были счастливы. Дом по ощущениям куда больше принадлежал им, чем мне: царапины на стене в коридоре были оставлены чьей-то чужой собакой; обои для гостиной выбирала другая женщина. Моя маленькая комнатка в доме Скиап на улице де Берри казалась роднее, чем то место, где я провела столько времени в детстве.

Я отнесла свой чемодан наверх и, наскоро перекусив хлебом и холодной курицей, в ожидании устроилась в темной гостиной.

– Лили? – Чарли вернулся домой в полночь. Я заснула на диване, и мои ноги онемели от непроходимой усталости, когда я попыталась встать.

Мы долго обнимались, и я словно бы снова оказалась в Париже. Чарли, которого я встретила у кафе «Дё Маго», повел меня на бал Дерста и помог снять со Скиап ее обгоревший костюм; Чарли, который гулял со мной по всем паркам Парижа, который сидел рядом и смотрел, как старики играют в буль. Париж казался не таким уж далеким.

– Аня все еще в Париже, – сказала я. – Она дала мне свой адрес, но, Чарли, я забыла его там.

Он побледнел, после чего пожал плечами.

– Это неважно, – вздохнул он. – Невозможно отсылать письма. Она знает, как связаться со мной, если захочет.

Он постарел с тех пор, как мы виделись в последний раз. Улыбка стала более натянутой, светлые волосы короткими, лихие усы лишились завивающихся кончиков, а на лбу появились морщины, которых не было раньше. Его планы открыть новую клинику с помощью инвесторов на время войны были отложены.

– Извини, что я так задержался сегодня, – сказал он. – Отпразднуем твой приезд завтра. Я отведу тебя в «Дельмонико» за стейком.

Но на следующий день мы также ничего не отпраздновали. У Чарли был выходной, и мы сидели, слушая радио, когда диктор сказал, что немецкая армия вошла в Париж.

О боже. Аня.

Чарли поставил на стол бокал с хересом.

– Ты успела проскочить, – сказал он. – Хорошо, что ты уехала именно сейчас.

Но он, как и я, думал об Ане. Где она? В безопасности ли?

Я попыталась представить флаг со свастикой, развевающийся на Эйфелевой башне, попыталась представить владельцев магазинов, вывешивающих на своих витринах надписи на немецком языке. В Париже начнут устраивать облавы, арестовывать евреев, как делали это в Варшаве. И коммунистов. Аню и Скиап. Они все еще там?

А Коко все еще в отеле «Ритц» в ожидании встречи с немецкими офицерами, которые поселятся там? Фон Динклаге, скорее всего, вернулся в Париж. Взял ли он с собой Отто?

Незнание выматывало, но позвонить или отправить телеграмму не представлялось возможным. Чарли и я, как и тысячи других людей, могли только ждать и надеяться, что в конце концов друзья и любимые отправят добрую весточку.

– Чарли, Аня передавала сообщения для Сопротивления, – сказала я ему.

Он закрыл лицо руками и потер глаза.

– О боже, – выдохнул он.

Тем же вечером я позвонила Гого и попросила связаться с матерью любым возможным способом и спросить, нашла ли она плащ и бумажку в кармане.

– Конечно, – согласилась она. Но Скиап была в пути, и прошло несколько недель, прежде чем мне пришло сообщение. Старого плаща нигде не было. Она решила, что домработница его отдала. Если мы и могли связаться с Аней, то я не знала как.

Лучшей частью пребывания дома было то, что мы с Чарли снова жили вместе. Он уехал из Бостона и перевелся в Нью-Йоркскую пресвитерианскую больницу, где уже заработал репутацию отличного педиатра. Это стало его специальностью: лечение маленьких детей.

И, как он и предлагал после смерти Аллена, мы совместными усилиями стали вести хозяйство, трудолюбивый доктор и его овдовевшая сестра, живущие в большом доме. Миссис Таурази была очень похожа на свою тезку, успевая везде и отдавая приказы: убери ноги с дивана, доедай свой ужин, больше ешь, больше спи. Она ворчала на меня, но, как мне казалось, была рада, что сестра Чарли приехала, чтобы составить ему компанию.

– Мужчине негоже жить одному, – призналась она однажды. – Мужчинам нечего делать в одиночестве. Ему нужно жениться. Я так думаю. А ты нет?

На самом деле он встречался с девушкой и подумывал о том, чтобы попросить ее руки.

– Но мне кажется, что я просто не в состоянии произнести эти слова, – признался он той ночью, когда мы узнали, что Париж захвачен немцами и Аня находится в еще большей опасности, чем он предполагал. – Пэтти – замечательная, милая и умная.

– Идеальная жена врача?

Он ухмыльнулся всего на полсекунды, став похожим на себя прежнего.

– Абсолютно идеальная. Может, в этом и проблема. И давай посмотрим правде в глаза. Я все еще люблю Аню.

Мы принялись за приготовленного миссис Таурази цыпленка с картофельным пюре. Плохие масляные портреты дедушки и бабушки смотрели на нас с буфета. Мы ели при свете одной-единственной свечи, чтобы экономить и одновременно потому, что Нью-Йорк уже готовился к блэкауту, чтобы подготовиться к тому времени, когда Гитлер может попытаться вторгнуться на наши земли.

Чарли встал и начал расхаживать по выцветшему цветочному ковру, засунув руки в карманы.

– Аня – хорошая девушка, – сказал он, усаживаясь обратно. – Любящая, добрая, по-своему невинная. Я бы не задумываясь принял ее обратно, неважно, поженимся мы или нет. Я бы нашел способ перевезти Катю. Знаешь, я отправил телеграмму в «Ритц», но она так и не ответила, а теперь, учитывая то, что там немцы… Я только надеюсь, что фон Динклаге и ее муж найдут способы обеспечить ей безопасность. Они многим ей обязаны.

У меня не хватило смелости рассказать ему об Отто. К тому времени любовь к немцу считалась чем-то чудовищным: любить замужнюю женщину, как в случае Чарли, было лишь небольшой оплошностью. Мы прошли в гостиную и сели на диван с ногами, поскольку миссис Таурази хозяйничала на кухне.

– Что ты планируешь делать? – спросил он. – Сидеть и вязать всю войну?

– Боже, надеюсь, что нет. – Я подняла вверх начатый носок с неровными стежками и косыми рядами, где стежки были пропущены. В то утро я вступила в «Наборы для Британии», организацию нью-йоркских женщин, которые вяжут носки, шарфы и одеяла для людей, оставшихся без жилья после бомбежек Лондона.

– Выглядит плачевно, – сказал Чарли, посмеявшись над носком.

– Во Франции я была водителем скорой, Чарли.

Он присвистнул.

– Ты снова села за руль? Рад слышать. Самое время.

– И попала в аварию. Машина застряла недалеко от границы, недалеко от артобстрела. Аня спасла меня, Чарли. Она нашла меня и привезла обратно в Париж на своей голубой «Изотте».

Он отвернулся, чтобы я не могла видеть его лица, потому что даже в темноте на нем крупными буквами была написана печаль. Горе, противоположное золотой радости и желтому страху.

– Мы найдем ее, – сказал он. – Когда все закончится.

Будучи дома в Нью-Йорке, я иногда просыпалась посреди ночи и не могла понять, где я. Я чувствовала, будто парю во времени. Действительно ли я была на балу в лесу? А Скиап горела? Я снова засыпала и во сне возвращалась в свою студии на Монмартре, вылетала через окно и, проносясь над Вандомской площадью, смотрела вниз и видела, как Аня выходит из бутика Скиап с полными руками коробок и сумок.

Я видела, как Отто машет мне, улыбается и прижимает руку к сердцу, а потом я просыпалась, и Отто с Аней возвращались в категорию утерянных людей, как Аллен и мои родители.

Когда я пришла в офис Красного Креста в центре города, женщина, оформлявшая меня, не впечатлилась моими навыками. Я не умела ни печатать, ни писать под диктовку, ни ухаживать за больными. В итоге меня назначили упаковывать посылки для Красного Креста, которые направлялись европейским военнопленным в немецких лагерях. Бинты. Шоколад. Банки с консервами. Аспирин. Одеяла. Запаковать. Запечатать. Снова и снова, целый день, монотонная работа, но когда мне казалось, что я больше так не могу, я напоминала себе, что посылка может сохранить кому-то жизнь… может, даже кому-то, с кем я познакомилась в Париже.

Я работала в подвале в центре города с дюжиной других женщин, и во время перерывов мы выходили на солнце, чтобы понаблюдать за людьми и посплетничать. На них произвели впечатление мои рассказы о паре лет, проведенных в Париже, и то, что у меня была одежда от известных дизайнеров.

Сюзан из Огайо рассказала нам об укрытии от воздушных налетов в женском отеле «Аллертон» на 57-й улице.

– Сорок пять футов под землей. Все забито койками, кофе «Санка» и керосиновыми лампами. – Она умело сложила шерстяное одеяло цвета хаки, чтобы оно заняло как можно меньше места в коробке, которую она упаковывала.

– В подвалах отеля «Ритц» в Париже было бомбоубежище, – сказала я, пытаясь подражать ее умелым движениям, к сожалению, безуспешно. Один край одеяла торчал, и мне пришлось подоткнуть его коробками с шоколадом. – С банками фуа-гра и спальными мешками «Хермес».

– Да ну, – сказала Сюзан. – Ты шутишь.

– С хрустальными абажурами для керосиновых ламп.

– Вот лягушатники. – Она засмеялась.

Я скучала по Скиап, а иногда и по Коко. Они обе были амбициозными, иногда тщеславными, но такими талантливыми, обе принадлежали к новому типу женщин, которые устанавливали свои правила.

Иногда я заходила в парфюмерный магазин Скиапарелли на Пятой авеню и нюхала различные флакончики, чтобы вспомнить, какие духи предпочитала Элси де Вулф, сравнивая их с духами Ани.

Все остальное время я складывала одеяла. Считала плитки шоколада. Упаковывала коробки для отправки за границу. А вечером, сидя в темноте, слушала радио и скучала по Отто, по мужчине, которого я едва знала. Сколько раз мы были наедине? Три? И все же ему удалось заполнить пустоту внутри меня, оставленную ранней потерей Аллена, пустоту, которая, как я думала, так и останется в душе до конца моей жизни.

А что у Скиап? Она въезжала и выезжала из Парижа практически так же свободно, как и в мирное время, благодаря связям. Я прочитала в «Вог», который теперь был доступен только по подписке из-за нехватки бумаги, что она планировала создать новую линию одежды для молодых девушек, юных мисс, под названием «Гого юниоры». Даже война не могла помешать Эльзе Скиапарелли работать.

Гого, с которой я ежемесячно встречалась за обедом, позвонила мне однажды в субботу весной 1941 года. Она так сильно смеялась, что мне казалось, что она вот-вот уронит трубку.

– Ты должна это увидеть, – сказала она. – Как скоро ты сможешь приехать? Я в «Бовнит Теллер».

– Через полчаса, – сказала я.

Стоял погожий день, на деревьях пели птицы, в маленькой лавочке на углу продавалась свежая спаржа, солнце было цвета лимонов, а вокруг коричневых стволов среди кусков грязи перед особняками пробивалась зеленовато-желтая трава. Женщины уже сняли свою темную зимнюю одежду и оделись в яркие принты и пастельные тона, постепенно краски возвращались в зимне-черный и серый Нью-Йорк. Был такой чудесный день, что я еще больше заскучала по Парижу, но в то же время Парижа, который я полюбила, больше не было – он был серым и растерзанным.

Я встретилась с Гого в новом отделе «Бовнит Теллер»: «Джуниор мисс», спроектированный Эльзой Скиапарелли, занимал небольшое помещение, заполненный вешалками с одеждой, предназначенной для молодых женщин.

– Вот чем занималась мама, – раздраженно сказала Гого, указывая на наряды. Ее волосы были уложены волнами и собраны, а не распущены по плечам, она была одета в аккуратный, сдержанный костюм. Я заметила, что это не костюм Скиапарелли.

– Боже мой, – вздохнула она, перебирая вешалки с повседневной одеждой и доставая белое девчачье платье с принтом из щенков. – Щенки!

Продавщица увидела нас и подошла.

– Это для молодой девушки, – объяснила она, предупреждая нас. – Красивые вещи, которые можно носить, прежде чем она будет готова к черному шелку и более изысканным фасонам для замужних женщин.

– Так вот как? – Гого притворилась, будто слышит это впервые, и не сказала, что дизайнером является ее собственная мать.

– Есть еще коллекция для приданого, – сказала продавщица. – Белое кружево для того момента, когда мисс будет выходить замуж. Очень изящно.

Мы с Гого закусили губы, стараясь сдержать комментарии и смех.

– И я должна помогать рекламировать это, – пожаловалась Гого, когда мы вернулись на переполненную Пятую авеню. – Она сняла рекламу и говорит людям, что это я придумала. Там будут фотографии, на которых я играю в карты в своей «веселой и уютной» квартире в Нью-Йорке.

Мы ждали прибытия машины Гого и моего автобуса на темнеющей, наполненной гудящими машинами и бешеным трафиком улице.

– Какие новости у твоей мамы? – спросила я, жалея, что не надела более удобную обувь. Мне предстояла долгая прогулка из центра до дома.

– По всему Парижу развешаны свастики, и единственные люди, которые могут позволить себе что-то купить, – это немецкие офицеры. Они опустошают полки магазинов. Невозможно достать припасы или еду. Она организовала семинар в Биаррице, сейчас находится в Португалии и планирует поездку в Нью-Йорк. Но я выйду замуж до того, как она приедет.

– Гого! Поздравляю! Я так понимаю, это тот молодой человек, которого мы встретили в отеле в Генуе, тот самый, который, помимо всего прочего, имеет талант привлекать внимание рассеянных барменов.

– Дата назначена. И уже скоро. Я не собираюсь ждать, пока мама включит меня в свой график поездок и реклам.

У сильных женщин часто наблюдается нарциссическая сторона; они высасывают воздух из комнаты и, когда дело доходит до дочерей, могут становиться еще более властными, чем с другими женщинами. Я не могла винить Гого за то, что она хотела сама спланировать свою собственную свадьбу, сделать все в тихой и спокойной манере, что было чуждо яркой Эльзе Скиапарелли.

– Слышно что-нибудь об Ане? – спросила я. Водитель Гого подъехал, и она как раз садилась на заднее сиденье.

– Ни слова. И об Отто тоже. Его же так звали? Лили, если ты купишь хоть что-нибудь из этой коллекции для девочек, я больше никогда не буду с тобой разговаривать.

– Я слишком стара для этого, да еще и без денег. Не думаю, что вообще смогу покупать новую одежду в ближайшее время. – Имя Отто повисло в воздухе, зависнув между неодобрением Гого и моим желанием.

Гого сдержала свое слово и вышла замуж до того, как ее мать приехала в Нью-Йорк в июле. Это была скромная свадьба. Меня не пригласили, и почему-то это казалось правильным. Париж остался позади. Наши пути разошлись. Нью-Йорк тоже раскололся. Бундовцы регулярно устраивали демонстрации на Таймс-сквер, требуя, чтобы всех «иностранцев» отправили обратно в их собственные страны и больше не впускали; в Нью-Йорке было свое количество симпатизирующих нацизму и приверженцев арианства. Я даже представить не могла, за какие ниточки дергала Скиап и какими связями воспользовалась.

Я узнала о ее приезде не от самой Скиап или Гого, а из газет, объявлявших о прибытии дизайнера.

Эльза Скиапарелли приехала с четырьмя чемоданами своей одежды и целым состоянием в виде драгоценностей – богатые женщины во время войны путешествовали со своими драгоценностями, зашитыми в подолы пальто, потому что никогда нельзя было знать, когда банк может закрыться, а дом ограбят. Но она не привезла новую коллекцию, которую надеялась представить в Нью-Йорке: судно, перевозившее наряды, разбомбили.

После быстрого воссоединения с Гого и знакомства с новым зятем – я была рада, что не присутствовала при этой ссоре: «Ты что, вышла замуж без своей матери?» – и после того, как измученная толпа швей воспроизвела коллекцию, отправленную на дно Атлантики, Скиап отправилась в турне с лекциями, рассказывая женщинам, что им следует носить. Она представила новую коллекцию из шестнадцати вещей, очень консервативных пальто и костюмов. Скиап менялась; так происходит во время войны.

Я следила за ходом тура в модных журналах и газетах, зачитывая отрывки вслух волонтерам Красного Креста, пока мы упаковывали коробки. Когда коллекция прибыла в Нью-Йорк, я пошла на лекцию Скиапарелли в ратуше и издалека наблюдала, как модели расхаживали по сцене, а сияющая, но измученная Скиап описывала наряды, ее микрофон иногда издавал пронзительный писк. Освещение сцены подчеркивало круги вокруг ее глаз. Я вспомнила тот день, когда я впервые встретила ее в бутике на Вандомской площади, где она показалась мне средневековой святой на темном холсте, отмеченной блеском, окутанной властностью.

Когда показ был окончен, я отправилась за кулисы, будучи одной из десятков поклонниц, которые пробились туда, где Скиап вершила суд, окруженная моделями, фотографами и журналистами. Скиап была на середине предложения, когда я протиснулась сквозь толпу покупателей, стоящих вокруг, и она вскинула руки, закричала от радости и бросилась ко мне.

– Я надеялась, что ты придешь, – сказала она. – О нет. Что на тебе надето? Разве я ничему тебя не научила?

Вспышки фотоаппаратов – дзинь, дзинь, дзинь – ослепляли меня.

На Скиап было простое черное платье, белый тюрбан и минимум макияжа. Она выглядела подавленной и чувствующей себя не в своей тарелке.

– Я адаптируюсь под Штаты, – пояснила она, – более практичные фасоны для женщин, у которых нет времени тратить пятнадцать минут каждое утро, чтобы просто выщипать брови.

Она холодно осмотрела меня.

– Эти простые юбки и блузки никогда тебе не шли. Тебе нужна более изысканная одежда. Встретимся в моем номере через час. Я остановилась в «Асторе».

Час спустя, сидя рядом со Скиап, попивая шампанское в середине дня и поедая паштет с тостами, наслаждаясь знакомым ароматом амбры и розы от ее духов, звуком ее голоса, я снова вспомнила, как сильно скучала по характерному запаху пекарских дрожжей, выхлопных газов и дорогих духов, сильному запаху сигарет Беттины, закатыванию глаз продавщиц и швей, когда Скиап ворчала на них. По Отто.

– Не волнуйся. – Скиап словно прочитала мои мысли. – Париж будет там, когда ты вернешься. И я тоже. Путешествовать становится слишком тяжело. Даже для меня. – Она усмехнулась, молчаливо признавая, что за услуги приходилось расплачиваться, чтобы выдавались визы, когда никто другой не мог их получить, каюты первого класса и редкие места в самолетах, в то время как даже принцы путешествовали вторым классом, если вообще имели возможность куда-то ездить.

Мы задумчиво посмотрели в окно на хмурое небо.

– Элси все еще в Версале, – сказала Скиап. – Она отказывается оставлять свое жилище, опасаясь, что его займут немцы. По той же причине в моем доме на улице де Берри сейчас живут люди. Если он опустеет, его займут немцы. У меня для тебя плохие новости.

Я закурила сигарету и собралась с силами. В тот год было много поводов для плохих новостей.

– Мой дом в безопасности, – продолжила Скиап, пожимая плечами. – Он находится под дипломатической защитой – знакомый знакомого помог это организовать, – так что ничего не было разграблено, хотя на улице де Берри повсюду появились изображения свастики. Представить только. Немецкий флаг, развевающийся на Триумфальной арке. Невыносимо даже думать об этом. Но я не смогла отправить твои картины. Для этого требуется какое-то невозможное количество документов.

– Все нормально, – сказала я. – Я заберу их. После войны.

– Да, – согласилась она. – После войны. Кроме того, немцы бы их не взяли. Им не нравятся абстракции.

Мы еще какое-то время смотрели в окно, тишина становилась слегка неловкой. Я видела, что ее мысли метались в разных направлениях, и ей не терпелось перейти к следующей теме, какой бы она ни была. А мне вскоре нужно было приниматься за покупки для миссис Таурази, пока магазины не закрылись.

– Хорошо, что ты вовремя уехала, – сказала Скиап. – Некоторые американцы, которые остались в Париже, сейчас интернированы в Германию. Ходят слухи, что ты точно знала, когда следует уехать. Они думают, что у меня была информация.

Я не могла рассказать ей, что получила от Отто предупреждение. Я обещала не делать этого, и я знала, что его поступок может принести ему неприятности. Я сменила тему.

– Мне нравятся новые дизайны, особенно это повседневное платье с потайным подолом, которое можно превратить в вечернее в полный рост.

– Это очень умно, – согласилась Скиап с присущей ей скромностью. – Два платья по цене одного, два платья, на которые ушло чуть больше материала, чем я бы использовала для одного. Ох, Лили, в Париже было так тяжело. Так много магазинов теперь изготавливают только шерстяную армейскую форму. Больше никаких пуговиц ручной работы или шелка. Шелк теперь используют для парашютов. – Она покачала головой и вздохнула. – Так много людей осталось без работы. И ты бы видела, как одеваются женщины. Нелепые шляпы, настоящее посмешище, и немцы покупают эти посмешища, думая, что они французы. Я слышала, что какой-то офицер купил шляпу с изображенной на ней консервной банкой.

Я подумала, что с моей стороны будет недипломатично указать на то, что она когда-то придумала шляпу в форме телефона и в форме каблука.

– Твой бутик все еще работает. Это очень любезно по отношению к работникам.

– Художник должен делать то, для чего был послан на эту землю. Я не сдаюсь и не прячусь в свой маленький безопасный кокон.

– Ты имеешь в виду Шанель?

– Да, я имею в виду Шанель. Она закрыла магазин и оставила всех этих бедных девушек без работы. Она все еще зарабатывает целое состояние, просто продавая парфюм. Немецкие офицеры скупают «Шанель № 5» ящиками. Она говорит, что это всего лишь бизнес, но зачем тогда закрывать бутик? Она слишком дружна с немцами. Ты знала, что немцы планируют перенести французскую индустрию моды в Берлин? Только через мой труп. Когда тур закончится, я снова вернусь в Париж. Жан Ланвин, Нина Риччи, Марсель Роша, Люсьен Лелонг и я договорились, что сделаем все, чтобы центром моды остался Париж.

Мне было интересно, что сказала бы об этом Коко, если бы заранее знала о планах немцев по поводу переноса французских домов моды; стало ли это одной из причин закрытия магазина?

Скиап закурила сигарету и пожала плечами.

– Она живет в отеле «Ритц» со своим немцем, фон Динклаге. Ходят слухи о том, что она сотрудничает как по вертикали, так и по горизонтали. – Так говорили о француженках, которые спят с вторгшимися в страну немцами: горизонтальные коллаборационистки. А те, кто сотрудничал стоя… они были шпионками, то есть, собственно, предательницами.

Лицо Скиап окаменело, помада вспыхнула на ее бледной коже, как алая рана. Она вспоминала бал Дерста, ночь, когда Коко в танце завела Скиап в пламя.

Она разлила по бокалам остатки шампанского в честь нашего воссоединения.

– Я знаю, что ты скучаешь по нему, но Париж сейчас погрузился в уныние. Все хорошие отели заполнены немецкими офицерами, рестораны тоже. Никто больше не может позволить себе питаться вне дома; вместо этого они едят картофель и брюкву, если вообще могут достать хотя бы это. Каждый день солдаты маршируют по Елисейским Полям под эту ужасную музыку. – Скиап содрогнулась от отвращения.

– Теперь я буду проводить больше времени в Нью-Йорке, – сказала она. – Пока идет война. Может, я скоро стану бабушкой, кто знает. Мне бы этого хотелось. Я уже разрабатываю линию курортной одежды для Флориды. У этих американок столько денег!

– Не у всех. – Я подумала о Сюзан, которая стояла рядом со мной во время упаковки коробок в центре Красного Креста и жила в Йорквилле с матерью и четырьмя сестрами в двухкомнатной квартире в доме без лифта, над баром.

– Что-то слышно об Ане? – Я боялась спрашивать о ней.

– Ничего. Я уверена, что Ане хватило ума уехать из Парижа. Она была сообразительной женщиной, умной, знала все эти языки, а также отлично умела играть, хотя перестала, когда вышла замуж. Ты заболела, Лили? Что случилось?

Близость к Скиап, близость к Парижу, когда я находилась рядом с ней, наши французские фразочки, которыми мы иногда перекидывались, тоска по Ане… все это заставило меня ощутить такую сильную боль из-за Отто, что я обхватила голову руками.

Снаружи раздался оглушительный грохот, такой громкий, что ваза на столе затряслась. Скиап подскочила.

– Они просто проверяют сирены, – сказала я, уже привыкшая к постоянным проверочным тревогам. – Если бы это был настоящий воздушный налет, они бы включили сигнал больше одного раза. И еще они разместили на вершинах небоскребов наблюдателей за самолетами, которые высматривают немецкие истребители.

– А, поняла. Война идет повсюду.

Она встала, и я тоже. Мы пообещали снова встретиться в ближайшее время, и обе знали, что этого не случится. Париж остался в прошлом.

Главное преимущество пребывания дома в Нью-Йорке – быть рядом с Чарли. Он ужасно много работал, но я ждала его возвращения, и мы сидели, разговаривали, вспоминали прошлое, слушали радио и следили за военными новостями из Европы, пока лето переходило в осень, а затем в зиму.

– Я скоро запишусь в армию, – сказал он однажды вечером.

– Нет. Мы же не вступим в войну, не так ли?

– Мы должны, – отрезал Чарли. – Я не понимаю, чего мы ждем. Почему наши люди проверяют Ист-Ривер на наличие немецких подводных лодок? Это скоро дойдет и до наших берегов.

В следующее воскресенье я была на концерте в Карнеги-холле, представляя, как Отто сидит рядом и слушает музыку, когда услышала объявление. Артур Рубинштейн только что закончил концерт Шопена в ми минор, и после оглушительных аплодисментов на сцену вышел ведущий с мрачным лицом. Ему пришлось несколько раз прокашляться, прежде чем он смог что-то произнести.

Японцы разгромили Перл-Харбор. Америка вступила в войну.

Все помнят, где они были и что делали, когда услышали объявление. Чарли был с Пэтт, удивляясь, почему он чувствует себя таким подавленным, таким наполовину живым, когда находится рядом с ней. Я была одна на концерте, думая о том, понравилась бы эта музыка Отто, когда поняла, что Отто стал моим врагом дважды немцем, воюющим с Францией, а теперь и с Америкой.

Давай улетим, говорил он, стоя у моего окна на Монмартре. Подальше от всех и от всего.

– Я буду в медицинском корпусе. Я буду в полной безопасности, – заверял Чарли, когда записался на фронт. – Кроме того, они и так начнут призывать нас со дня на день. Так зачем ждать.

Соберись, приказала я себе. Происходит что-то важное, что-то ужасное. Но я не хотела сосредотачиваться на этом, не хотела, чтобы Чарли говорил что-то еще.

Тиканье дедушкиных часов в холле. Я поняла, как сильно ненавижу тиканье часов, которое напоминает о потерянном времени, даже когда мы стараемся его измерить. Я хотела, чтобы Чарли вернулся на десять секунд назад и не произносил этих слов. Он был всем, что у меня осталось.

Миссис Таурази поставила миску с приготовленным ею картофельным пюре и с грохотом приземлилась на стул, как будто бы ее толкнули.

– Нет, – сказала она.

Она любила Чарли – как и все женщины, – и как бы сильно она ни ненавидела Муссолини, она не хотела, чтобы Чарли шел сражаться с ним, это было ясно по ее потрясенному лицу.

Я встала из-за стола и подошла к окну. Деревья стояли голые, лишенные листвы суровым временем года, падал снег, белые хлопья были такими крупными, что можно было разглядеть все шесть сторон у каждой снежинки. Ночь за окном держалась в белых и бежевых, серых и коричневых тонах – цветовая гамма, которую одобрила бы Коко Шанель. Под нашей хилой рождественской елкой стояла коробка с украшениями, которые ждали своего часа, когда их наконец повесят на зеленые ветви.

– Задерни занавески, Лили, – попросил Чарли.

Мы сидели в темноте, воздух в комнате был насыщен воспоминаниями о тех, по кому мы скучали, о тех, кого не было с нами, от неукрашенной елки исходил слабый запах хвои.

– Если бы я только знал, где сейчас Аня, – сказал он, одним глотком проглотив два дюйма виски. – Ее наверняка уже арестовали. Держу пари, она не покидала Париж. Они узнали, что она еврейка, у них ее документы, свидетельство о рождении и паспорт.

Аня в трудовом лагере.

– Может, и нет, – сказала я. – Может, она скрывается. И сейчас где-то в безопасности. Со своей дочерью.

Я села рядом с Чарли, обняла его за плечи и почувствовала, как он напряжен, борясь с горем. Я попыталась сопоставить собственные воспоминания об Ане с тем, что могло с ней происходить, но не смогла. Наша первая встреча в бутике Скиап, казалось, случилась сто лет назад, прошла целая жизнь.

Радио все еще было включено, пианист играл незаконченную симфонию Шуберта. Аня как-то рассказывала мне, что ей нравилось играть Шуберта, когда она была маленькой и жила с отцом в Варшаве и у них в гостиной стоял детский рояль.

– Так вот почему ты записался в армию, Чарли? Из-за Ани?

Чарли сидел, выпрямившись и напрягшись, как это делают люди, когда боятся, что могут развалиться полностью.

– Нет. Не совсем. Но если я не пойду в армию, меня рано или поздно призовут. Лучше сделать выбор самому. На самом деле я бы предпочел пойти в армию, чем жениться на Пэтти. – Он попытался рассмеяться, но это прозвучало так, словно он чем-то подавился.

– Обещай мне, что вернешься домой. Целым и невредимым.

– Ты же знаешь, что я не могу этого обещать. Но я, черт возьми, сделаю все, что в моих силах. О, Лили, не плачь. Со мной все будет в порядке.

19

Нью-Йорк начал трансформироваться, как и Париж. Днем город оставался шумным и ярким, но за смехом сквозило отчаяние. Бары были переполнены; люди пили слишком много и слишком часто. Молодые люди в униформе, только приехавшие в город, шли по четыре человека в ряд по Пятой авеню, глазея и приставая к молодым продавщицам во время их обеденных перерывов. Ночи были темными и тихими. Выходя на улицу после наступления темноты, можно было услышать эхо собственных шагов. Люди натыкались друг на друга, нащупывая дорогу домой, проводя руками вдоль зданий, так как ночью весь свет был выключен.

В течение дня все цвета приобретали оттенок коричневого или серого, желтый преображался в охру, синий – в сланец, красный – в каштановый, как будто готовя себя к черному цвету траура. Той зимой Чарли закончил обучение и был отправлен за границу. Существовал большой спрос на медицинских работников; старались не терять времени даром, отправляя их в Европу или на Тихоокеанский фронт. Брат не хотел, чтобы я ехала с ним на вокзал.

Любимый Чарли, стоящий внизу на улице и машущий мне, пока я смотрела на него из окна. Так уже было с Отто.

Я помахала в ответ и вспомнила Чарли в его удалом шарфе и водительских очках, подъезжающего к обочине возле кафе «Дё Маго», Чарли, предвкушающего день со своей сестрой и девушкой, Аней. Я пожалела, что не запечатлела этот момент в янтаре.

Мой брат исчез в пекле войны, и каждый раз, когда я думала о нем, я прикасалась к чему-нибудь железному, на счастье, как делала Скиап. Мне снились кошмары, в которых Чарли и Отто сражаются друг против друга на поле боя, каждый из них пытается убить другого, не зная, что для меня они являются двумя самыми важными людьми в мире. Но он врач, повторяла я себе снова и снова. Он будет в безопасности, он там, чтобы лечить, а не убивать. С ним все будет в порядке, он же обещал мне.

Муж Гого тоже вступил в армию, и она, только что вышедшая замуж, не могла вынести скуки ожидания, бессонных беспокойных ночей, нервотрепки и хождения взад-вперед.

– Я вступаю в Американский Красный Крест, – сказала она мне во время одного из наших субботних обедов в «Хорн энд Хардарт». – Поеду в Индию, чтобы организовать там клуб для военнослужащих и ставить небольшие любительские спектакли. Вообще-то это мама предложила. Она подумала, что это может быть весело. И безопасно. Я думаю, она боится, что следующим будут бомбить Нью-Йорк.

Скиап безостановочно путешествовала по Соединенным Штатам и крупным городам Южной Америки, читая лекции о том, как женщины должны одеваться во время войны, о важности поддержания нравственности лучшей одеждой. Она по-прежнему оставалась деловой женщиной и рекламировала моду.

«Хорн энд Хардарт» в тот день был полон женщин и детей, как и большинство районов Нью-Йорка и большая часть страны. Когда солдаты и моряки, находящиеся в увольнении, все-таки появлялись, все взгляды обращались в их сторону, глаза, полные надежды, терпеливые глаза, глаза, полные страха. А потом мы сразу же переключались на свои тарелки, слегка стыдясь того, что проявляем такое внимание к чьему-то брату, к чужому мужу.

– Думаю, мама обрадуется, что я буду чем-то занята. Я не выношу этого ожидания, этой неопределенности.

Через две недели она покинула Нью-Йорк.

Складывать и упаковывать. Складывать и упаковывать, вязать. Мои носки так и не стали выглядеть лучше, поэтому я ограничилась шарфами и шерстяными кашне. Рабочие дни, темные ночи одиночества и мрака наедине с радио. Работая весь день, я проводила вечера, разливая кофе и чай в клубе солдатам и матросам, делая что угодно, лишь бы себя занять. Война казалась огромным черным волком, преследующим меня от страны к стране. Я делала то, что делали все в те дни: работала и ждала. Отложила все дела. Я не брала в руки кисть с тех пор, как уехала из Парижа. Пальцы болели от упаковки коробок и вязания, постоянной упаковки коробок и вязания.

Гого вернулась спустя два месяца. Женщин Красного Креста отправили в джунгли в Бенгалии, где Гого тут же заболела дизентерией. Крошечная Гого вернулась худой, как жердь, ее красивые длинные каштановые волосы были обрезаны и теперь росли как попало и вились.

Она вернулась больная, но главное, что она вернулась, и это казалось мне предзнаменованием. Если вернулась Гого, то вернется и Чарли. И Отто тоже. Если вернулась дочь Скиап, то вернутся и мои близкие.

Но этого не произошло.

В августе я сидела в темноте, обмахиваясь веером и слушая радио, выступление Джека Бенни, когда в дверь позвонили. Там стоял мальчик, слишком маленький, чтобы сражаться, застенчивый, согнувшийся под тяжестью своего портфеля. Его зеленая униформа была выглажена, но лодыжки обмотаны резинками, чтобы брюки не цеплялись за велосипедную цепь.

– Вам телеграмма, мэм, – сказал он голосом, еще не утратившим высоких детских нот.

Я чуть было не сказала: «Нет, не нужно. Заберите». Но, конечно, этого нельзя было делать. Ты должен протянуть руку и взять у мальчика конверт. Я чуть не забыла дать ему пять центов на чай.

Я долго сидела в темноте, бережно сжимая конверт в руках, думая, что, если я подожду достаточно долго, новость внутри изменится. Но, конечно, никто не посылал телеграмм с хорошими новостями.

Я сидела в оцепенении, уставившись на серо-желтые обои в углу гостиной, на которых Чарли, маленький Чарли, когда-то нарисовал лошадку маминым лаком для ногтей. Большая часть рисунка была соскоблена, но контур все еще оставался – красная неуклюжая лошадка, вставшая на дыбы. Я вскрыла телеграмму лишь через час после того, как получила ее, откладывая это действие так долго, как только могла, потому что знала, что, когда я ее открою, я стану еще более одинокой, чем после смерти Аллена, потому что рядом не будет никого, чтобы помочь мне пережить эту потерю.

Битва за хребет Эдсона. Гуадалканал. Тихоокеанский театр военных действий. Слова. Просто слова. Все, что я поняла, это то, что Чарли убит.

Чарли с голубыми глазами, которые в зависимости от настроения меняли цвет с темно-сапфирового на бледно-аквамариновый, со светлыми волосами, напоминающими нимб. Чарли, мой младший брат, подтрунивавший надо мной, издевающийся. Чарли, который прислал мне телеграмму: Приезжай в Париж. Кафе «Дё Маго». Чарли с листьями, приколотыми к одежде на балу де ла Форе, Чарли, садящийся в нежно-голубую «Изотту» рядом с Аней. Они целуются, поднимают руки в воздух, смеются и машут на прощание.

Мне казалось, что земля ушла из-под ног, ничто не держало меня, кроме упрямого нежелания тела сдаваться.

В течение нескольких недель после получения телеграммы мне снился один и тот же сон. Мне сказали, что он мертв, но вот я иду по Вандомской площади, а Чарли сидит в нежно-голубой «Изотте» рядом с Аней, отъезжает от тротуара и машет рукой.

И когда ты больше не можешь отрицать реальность телеграммы, начинается торг. Это была ошибка, говоришь ты себе. Они неправильно идентифицировали тело. Ты ждешь следующей телеграммы, которая сообщит об ошибке. Но она не приходит. Тем не менее ты продолжаешь торговаться. Я не буду плакать, потому что это сделает все реальным. Когда я расскажу об этом подруге из Красного Креста, Сюзан, я, конечно, скажу, что это всего лишь ошибка.

Но это не было ошибкой. Чарли погиб.

И вот что я узнала несколько месяцев спустя из статьи в «Нью-Йорк Таймс» об облаве в Вель д’Ив в Париже, когда все евреи, еще остававшиеся там, были арестованы и депортированы в лагеря: Чарли был убит в том же месяце, в котором Аню арестовали и отправили в лагерь.

Горе становится гипсом на холсте, поверх которого в конечном итоге должны быть нанесены другие цвета. Я начала рисовать, находя в знакомых движениях и запахах погружение и высвобождение, которых не приносило никакое другое занятие. Когда я рисовала, я чувствовала, что, возможно, Чарли где-то рядом. Отто рядом и Аня тоже, мы вчетвером были в безопасности, пока я рисовала, а когда я выдыхалась и откладывала кисти, слезы снова сдавливали мне горло.

Однажды в музее Метрополитен, куда я пришла посмотреть на картину святого Петра работы Корреджо, удивляясь, как художник мог использовать столько желтого цвета, при этом сохранив приглушенное свечение, мужчина подошел ко мне сзади и прокашлялся.

Я раздраженно повернулась, но раздражение от того, что меня потревожили, тут же сменилось удовольствием. Это был Пол Розенберг.

– Думаю, это не совсем твой стиль, – заметил он. – Мне помнится, ты увлекалась абстракцией.

– Я изучаю цвета. У старых мастеров есть синий, красный и желтый, не так ли? Главные цвета. Мистер Розенберг, как я рада вас видеть!

Я бы обняла его, если бы не формальность его костюма-тройки и эти устрашающие черные брови. Вместо этого мы вежливо, несколько чопорно, пожали друг другу руки. Казалось, с жизни в Париже прошла целая вечность, но, посмотрев на него, я почувствовала запах круассанов из пекарни на углу и жареных каштанов, услышала зажигательный джаз из «Бриктопа».

Он выглядел старше, его худощавость проявилась еще больше, лицо избороздили глубокие морщины.

– Вы перевезли свою коллекцию в безопасное место? – спросила я.

– Большинство, но не все. А ты перевезла свои картины в безопасное место?

– Они все еще в Париже. – Я пожала плечами.

Он вздохнул и сложил руки на животе, как это делают скорбящие.

– Очень жаль. Мне особенно нравилась синяя. Ты сейчас рисуешь?

– Пытаюсь. Но это дается тяжело.

Он изучал меня, всматриваясь из-под своих густых черных бровей.

– Я сожалею, – сказал он, понимая, что я имею в виду не только трудности с поиском художественных принадлежностей и времени. – Что ж, оставлю тебя наедине с мыслями о Корреджо. Когда будешь готова, приходи. Я открыл галерею на Мэдисон. – Когда мы снова пожали друг другу руки на прощание, он слегка похлопал меня по плечу.

– Это было тяжело, не так ли? – сказал он. – Уезжать из Парижа. Бедный Париж.

Так я переживала войну. Горевала. Рисовала. Упаковывала бесконечные коробки для Красного Креста, надеясь, вопреки всему, что одна из них может оказаться там, где сейчас была Аня, что она все еще жива и Отто тоже.

Мы с Гого встречались все реже; у нее появился свой круг друзей, более модных людей, которые упоминались на страницах светской хроники, других молодых жен, которые ждали возвращения своих мужей с войны.

Когда тебе не остается ничего, кроме как ждать, горевать и бояться, цвета преображаются. Желтый превращается в насмешку, надоедливое карканье птицы с верхушки дерева, фальшивое солнце, которое не дает ни тепла, ни света.

А потом все закончилось. В апреле 1945 года Гитлер покончил с собой в бункере, и немецкая армия капитулировала.

Всю ту неделю повсюду проходили парады, официальные и спонтанные, из громкоговорителей гремела музыка, из окон бросали конфетти, а люди обнимались, целовались и танцевали. Таймс-сквер превратилась в одно большое объятие, которое длилось несколько дней, полное воссоединяющихся влюбленных, незнакомцев, натыкающихся друг на друга, весь город танцевал, праздновал. Война в Европе закончилась.

Молодой человек Сюзан вскоре вернулся домой. Мы все еще упаковывали коробки для Красного Креста, потому что пройдет еще год или около того, прежде чем все заключенные вернутся домой, прежде чем лагеря освободят и найдут там тех, кто каким-то образом остался в живых. Сюзан вся дрожала от страха вперемешку с радостью, задаваясь вопросом, изменился ли он, изменилась ли она, ждет ли их все еще то будущее, которое они обещали друг другу.

– Пойдем со мной, – умоляла она. – Я не думаю, что смогу справиться с этим одна. Пойдем!

– Конечно! – Я стояла перед треснутым зеркалом в дамской комнате, поправляя шляпку, одну из маленьких летних шляпок, которую Коко подарила мне несколько лет назад. Я надвинула ее на один глаз, думая о том, что сказала Коко, что молодым женщинам не нужна таинственность, их лица должны быть открытыми. Но это было тогда… Ты уже не так молода, сказала я себе. Тебе скоро тридцать. Вряд ли это молодость? Я надвинула шляпу еще сильнее, как советовала Скиап.

– Выглядишь шикарно, – сказала Сюзан, натягивая один из своих чулок. Они были из шелка, она хранила их исключительно для этого дня, когда она собиралась быть при полном параде, вместо того чтобы рисовать линии чулок карандашом для бровей, как мы делали во время войны, когда шелк и даже дешевый нейлон расходовался на материалы для войны, а не на чулки.

Я надела бежевый жакет от Коко и черную юбку от Скиап, соединив их так, что они обе пришли бы в ярость. Взгляд Сюзан метался между моей роскошной шляпой с вуалью и ее собственной потрепанной фетровой шляпкой. Поддавшись импульсу, я сняла шляпу и надела ее на вьющиеся волосы Сюзан.

– Нет. Я не могу… – запротестовала она, уже протягивая руку, чтобы дотронуться до нее, признавая право собственности.

– Конечно, можешь, – сказала я, и это были те же самые слова, которые однажды произнесла Коко, подарив мне пару перчаток из лайковой кожи. Я не получала от нее никаких вестей и даже не слышала о ней за годы войны, за исключением того, что рассказала мне Скиап о том, что она скрывается в отеле «Ритц» со своим любовником-немцем фон Динклаге. «Это невозможно, – подумала я. – Я действительно скучаю по Коко».

Надеюсь, что мы друзья, сказала она в конце.

Я еще раз легонько поправила шляпу, надвинув на правый глаз Сюзан.

– Вот так. Пониже, обольстительно. Немного загадки.

Мы вышли на улицу, из-за влажности одежда прилипла к спине после пяти минут езды в метро. Вагон был полон, и я пыталась прочитать по выражениям на лицах людей, получили ли они хорошие новости или плохие. Некоторые улыбались, охваченные восторгом предстоящего воссоединения. Другие либо не поднимали глаз от газеты, либо смотрели прямо перед собой с застывшим выражением скорби на лицах.

Мы прибыли на причал через несколько минут после того, как «Королева Елизавета», которая была переоборудована в военный транспортный корабль, отплыла обратно в пролив с пятью другими кораблями для транспортировки, последовавшими за ней. На пирсе было еще более многолюдно, чем в метро, и мы толкались туда-сюда, как человеческая волна.

– Боже, Лили, я так волнуюсь, что, кажется, сейчас описаюсь. – Сюзан привстала на цыпочки, смотря во все глаза. – Ох, Лили. Я забыла про Чарли. Вот как я распереживалась. Хотелось бы, чтобы он тоже возвращался домой.

– Да, мне тоже, – сказала я. – Но это твой день. Будь счастлива.

Молодой человек Сюзан одним из последних сошел с корабля, и Сюзан была уже почти готова сдаться. Она была в ужасе, что что-то пошло не так, что он пропустил отправку, был ранен в самую последнюю минуту. Но вот он наконец подошел к нам, высокий и долговязый, с улыбкой от уха до уха. Когда он заключил Сюзан в объятия, подняв ее с земли, я растворилась в толпе. Когда-то Отто точно также подхватил меня. И поднял в воздух. Отто, живой или мертвый. Где же ты?

Вскоре после я снова увиделась со Скиап на улице Ист 55, перед отелем «Сент-Реджис». Если немцы захватили «Ритц» в Париже, то французы, оказавшиеся в изгнании, захватили «Реджис» в Нью-Йорке, и я иногда приходила туда и сидела в одиночестве в баре, лишь бы послушать французскую речь.

Скиап расхаживала взад-вперед, сердито куря сигарету, ее каблуки стучали по тротуару, шляпа-тюрбан съехала набок. Она была одета необычайно просто: серый льняной костюм с очень скромным количеством украшений.

Я застыла, разрываясь между удивлением, радостью и неверием.

– Скиап?

– Лили? Это ты! Дружеское лицо как раз в тот момент, когда это необходимо. Но что на тебе надето?

Она одарила меня тем самым старым парижским взглядом, который говорил: «Это совсем не дело». На мне было старое пальто с потрепанным воротником поверх рабочего халата, который я не удосужилась снять перед прогулкой, необходимой, чтобы проветрить голову от паров скипидара.

Скиап постарела более чем на годы. Ее лицо покрыли морщины, уголки рта опустились в грустном выражении разочарования, вокруг глаз виднелись огромные синюшные круги, которые усугублялись слегка размазанной тушью.

– Ты сдалась, – процедила она. – Выглядишь ужасно. Женщины не должны сдаваться, не должны позволять себе опускать руки независимо от обстоятельств. Есть время выпить?

Она казалась нервной, постоянно оглядывалась через плечо, а затем опускала взгляд вниз, как ребенок, который боится, что его найдут разгневанные родители. Исходя из этого, я поняла, что что-то не так, потому что Скиап никогда не боялась.

Мы зашли в «Бар короля Коль»[6] при отеле и сели за столик рядом с картиной веселой старой души Максфилда Пэрриша, но ни одна из нас не чувствовала себя веселой. Было начало дня, бар был практически пуст. Скиап выпила рюмку виски. Скиап никогда не пила виски.

– Что случилось? – Я боялась, что она скажет, что у нее рак или что что-то случилось с Гого.

Она со стуком поставила стакан на столик.

– Французский синдикат моды хочет допросить меня. Они хотят знать, чем я занималась во время войны. Может, еще выпить? Это не к добру, Лили. Совсем не к добру. Думаю, они хотят внести меня в черный список. И если они внесут меня в черный список, я не смогу представить свою новую коллекцию.

– Кофе, – сказала я ожидавшему бармену.

Руки Скиап дрожали, и, пока она пила кофе, я протерла уголки ее глаз салфеткой, стирая несколько темных пятен.

– Так. Давай. Скажи мне, чем ты занималась во время войны? – Я не была удивлена, что они решили допросить Скиап. ФБР годами сидело у нее на хвосте из-за ее коммунистических взглядов. После войны многие показывали на окружающих пальцем, было много обвинений. Кто что сделал. Кто чего не сделал.

– Моя «деятельность». Это слово они использовали. Они хотят знать о моей деятельности. Знаешь, я училась на медсестру. Я училась ассистировать во время операций. Я год не ела мяса. Я кормила беженцев в Париже и чемоданами таскала витамины для детей, пока путешествовала. Вот какая у меня была деятельность! А теперь они подсылают шпионов, чтобы те рылись в моей почте, ставят за мной слежку. Они стоят среди толпы в конце зала и пялятся, пока я читаю лекции.

– В наши дни никто не выглядит абсолютно невинным, – сказала я, пытаясь ее успокоить. Но Скиап каким-то образом свободно путешествовала из страны в страну, через океан, пока другие люди не могли даже доехать на автобусе до рынка. У нее были хорошие связи, и она ими пользовалась. У нее также было несколько сомнительных друзей, и в Нью-Йорке она определенно дружила с левыми, поддерживавшими режим Виши.

Мы сидели и разговаривали, я пыталась успокоить ее, рассказывая о новых стилях, которые зарождались, о коротких юбках, обтягивающих жакетах и обуви на толстой подошве.

– Это все, конечно, из-за войны. Люди все еще придерживаются разумной нормы. Это пройдет. Я этому поспособствую. Дай-ка я кое-что тебе покажу. – Она открыла свою сумку и достала конверт с фотографиями. – Элси прислала мне. Ты же помнишь Элси де Вулф? Именно так одевались парижанки во время войны, чтобы утереть немцам нос.

Одежда была причудливой, с юбками с десятками рядов ткани, несмотря на недостаток текстиля, в цветах ярче, чем в арлекинской коллекции Скиап.

– В этом видно мое влияние, не так ли? Я позволяла женщинам развлекаться, смеяться, не относиться ко всему серьезно. Это помогло парижанкам пережить войну. – Она гордилась этим, как мне казалось, по праву. Однако я была рада, что мне не пришлось носить подобные шляпы. Они выглядели чертовски тяжелыми, и ходить в них было так же трудно, как в головном уборе танцовщицы.

– Знаешь… – Ее глаза заблестели, и она наклонилась ко мне поближе. – Когда я была маленькой девочкой, я нашла на чердаке сундук с одеждой, прекрасными старинными вещами с кружевом и вышивками, так много вышивки, что под ней не было видно ткани, рюши, корсеты, превращающие женщин в песочные часы. Ты только представь: тело, сотканное из времени.

Ее пальцы дернулись, будто она хотела зарисовать то, что вспомнила.

– Я использовала эту форму, превратив одежду бабушки в вечерние платья. А сейчас… – Уголки ее губ опустились.

Два часа. Время.

– Ты подождешь меня? – Скиап схватила меня за руку.

– В лобби, – согласилась я.

Я прождала почти три часа. Когда Скиап вернулась, ее лицо было бледным, но торжествующим.

– Они хотели узнать о Беттине! – пожаловалась она. – Они сказали, что у меня были большевистские наклонности. Я сказала им, что нет ничего противозаконного в том, чтобы поддерживать права трудящихся или иметь друзей в правительстве Виши. Или продавать что-то военным. Если бы это было так, то большей части Франции грозила бы тюрьма. Они едва не обвинили меня в шпионаже. Меня, которая отказала в обеде Муссолини, которая так упорно боролась за то, чтобы французская мода не была перенесена в Берлин! И все потому, что я не свернула свой бизнес и продала его немцам, хорошенькой жене Геринга, Эмми, чтобы избежать потери работы для еще большего количества людей.

Она закурила сигарету, ее руки дрожали от негодования.

– Мужчины воюют на поле боя, но женщины, которые не имеют права голоса, мы же тоже страдаем, – сказала она. – Я плакала в тот день, когда Муссолини встал на сторону Гитлера и объявил войну Франции. И вот чем они мне отплатили.

– Но ты свободна?

– Да. Свободна. Однако мне не позволят принимать участие ни в одной из вечеринок, посвященных модным коллекциям.

Это было важно. Мода зависела от публичности, а публичность – от того, чтобы быть на виду. Синдикат переводил Скиап в разряд невидимок.

– Полагаю, могло быть и хуже, – сказала она. – Одна из моих подруг из Парижа отказалась сидеть рядом с женой немецкого офицера на одном из показов. И эта женщина погибла в Равенсбрюке лишь потому, что поменялась местами, оскорбив таким образом нацистского офицера. Не пойти на несколько вечеринок? Ерунда.

В вестибюль зашла пара, и женщина присела на диван, а мужчина подошел к стойке регистрации, чтобы заселиться. Скиап пробежалась глазами по одежде женщины, отметив неудобную узкую талию, слегка раздутые плечи жакета, слишком высокие каблуки.

– Неправильный крой, – прошептала она мне. – Юбка должна быть с уклоном, чтобы лучше драпироваться. Я покажу им, что такое мужество, – сказала она, и ее глаза загорелись. – Как только я получу свои проездные документы, тут же вернусь в Париж. Я буду там до возвращения синдиката, и к осени у меня на руках будет новая коллекция. Красивая. Платья от Скиапарелли. Коллекция, которая навсегда покажет Шанель, кто лучший дизайнер в Париже. Я заставлю людей забыть о ней… Хотя, думаю, они уже забыли.

Итак, старое соперничество все еще продолжалось.

– Она собирается открываться? – спросила я. – Я давно уже ничего не слышала о Коко.

– Она в Швейцарии, переезжает из отеля в отель. Сбежала из Парижа, как только начали арестовывать коллаборационистов. Они хотели арестовать ее, потому что она скрывалась в отеле «Ритц» со своим нацистом во время войны. – Скиап наклонилась ближе. – Люди судачат, что она шпионила для немецкой стороны. Но ее парфюмерный магазин работает, и они раздают флаконы «Шанель № 5» быстрее, чем фабрика успевает их производить. Каждый солдат, который заходит в магазин, получает бесплатный флакон. Так она покупает друзей в наши дни, так она покупает американскую поддержку. – Скиап нахмурилась. – Ей повезет, если ее не отправят в тюрьму. Коллаборационистка.

В тот приятный летний день, сидя в вестибюле отеля «Сент-Реджис», мы со Скиап погрузились в молчание, которое иногда бывает между старыми друзьями, которые прошли через многое и в то же время так много упустили в жизнях друг друга.

– У меня все еще осталось то сине-белое платье, которое ты подарила мне в мой первый день в Париже. Которое выбирал Чарли. Знаешь, он же умер. Во время войны.

Скиап взяла мою руку и крепко сжала ее, выражая сочувствие.

– Ты надевала его на бал Дерста, – кивнула она. – Тебе очень шло, даже несмотря на эти дурацкие крылья. И Аня… какой она была красивой в ту ночь. Они с твоим братом выглядели такими счастливыми, пока…

Пока не появился фон Динклаге. Он приехал с Коко, и Коко закружила Скиап в сторону горящего канделябра. Скиап в огне, кружится в панике, пока все смеются над этой шуткой, кроме Коко, которая сама испугалась, и Чарли, который знал, как потушить пламя, и меня, которая в ужасе наблюдала за происходящим, вспоминая смерть Аллена.

– Скиап, Аню арестовали? Ты что-то знаешь?

– Я слышала, что она попала под массовые аресты в Вель д’Ив. Такая красивая женщина. Невыносимо думать об этом. Они с твоим братом были чудесной парой. Все оборачивались, когда они проходили мимо. – Скиап вздохнула и еще раз сжала мою руку, прежде чем отпустить. – Нельзя сдаваться. Вот. Возможно, тебе будет интересно. Там есть статья обо мне. – Она сделала паузу, задумавшись с тем же выражением, которое обычно появлялось на ее лице в парижском офисе, когда приходилось выбирать что-то из лотков с чудесными пуговицами ручной работы. Она собралась с мыслями и протянула мне номер журнала «Женщина сегодня». – И еще кое-что интересное для ознакомления.

Когда она ушла, я заказала еще выпить и начала листать журнал. Вот и она, на странице 26, в причудливом костюме, напоминающем гигантскую птичью клетку. Это был хороший рекламный снимок, но я не была уверена, что этот костюм заставит многих людей заинтересоваться ее особым стилем в одежде.

Я продолжала листать, потягивая свой напиток. Предпоследняя страница была загнута и помята. Это была страница с фотографиями, новостями со всей страны, и там был снимок немецких военнопленных, содержащихся в лагере в Массачусетсе, в правом верхнем углу.

Британцы взяли так много пленных, что не смогли интернировать их всех в Англию, поэтому тысячи были отправлены в Соединенные Штаты. Теперь, после окончания войны, заключенных в конечном счете предстояло репатриировать. «Тем временем, – писал журналист, – жизнь продолжается, и для некоторых из них она стала намного лучше, чем в Германии. Взгляните на эту группу немцев (фото выше), наслаждающихся концертом в комнате отдыха».

За клавишами сидел Отто.

Я поставила бокал и поднесла журнал поближе, не веря своим глазам. Это был Отто. Я дотронулась указательным пальцем до его лица, вспоминая мальчишескую мягкость его кожи. Отто, живой, в Штатах.

По классической технике масляной живописи влажная краска наносится поверх сухой. Каждый слой должен созреть, прежде чем будет нанесен следующий. Все слои моей жизни до этого момента были готовы к следующему.

Но оставался еще один невысохший слой, другого цвета, все еще в ожидании.

Ждал ли меня Отто? Или война уничтожила нас вместе со многим другим?

20

– Сперва несколько вопросов, – сказал охранник. – Документы, пожалуйста. Кем приходитесь заключенному? Доступ только членам семьи.

– В этом нет никакого смысла. Он немец, поэтому, если у него бы и была здесь семья, они были бы интернированы, не так ли? Как они могли бы попросить о встрече с ним?

– Как вы вообще узнали, что он здесь? – Он с недоверием взглянул на меня и перевернул папку на своем столе чистой стороной вверх, просто на случай, если я шпионка и особенно хорошо разбираюсь в чтении вверх ногами.

– Увидела фотографию в журнале. В женском журнале.

Он слегка ухмыльнулся.

– Теперь это уже не так секретно, не так ли, после того как война закончилась? Все же…

Лагерь для военнопленных в Форт Девенсе в Массачусетсе был окружен ровными сельскохозяйственными угодьями, прерываемыми официальными зданиями из красного кирпича для офисов и офицерских помещений, а за ними тянулись ряды деревянных бараков, сотен бараков, которые были видны, насколько хватало глаз. Во время войны там был тренировочный лагерь наших солдат. Теперь здесь содержались тысячи военнопленных.

– Я его друг, – сказала я. – Я познакомилась с ним в Париже. До войны.

– Париж. Должно быть, там хорошо.

– Да. Могу я его увидеть?

Он постучал карандашом по столу.

– Могу записать как двоюродную сестру, – признался он. – Вы кажетесь милой леди, и он – один из наших самых примерных заключенных. Никаких проблем. Он давал уроки игры на фортепиано некоторым охранникам. Рэгтайм. Ему пришлось нелегко.

– Как это? – спросила я, снова заволновавшись.

– Ну он же антинацист, не так ли? В этом лагере для таких специальное подразделение, для немцев, выступавших против собственного правительства во время войны. Некоторые из них дезертировали и пришли прямиком к американцам, чтобы сдаться. Он отказался отдать нацистское приветствие во время переклички. Таких считают предателями. А американцы их недолюбливают, потому что они немцы. Антинацисты, как правило, держатся особняком.

– Могу я его увидеть? Пожалуйста?

– Посидите там. Я посмотрю, что можно сделать. – Он указал на кабинет поменьше, комнату с толстой дверью и единственным окном посередине. Вентилятора тоже не было, поэтому я села на жесткий деревянный стул рядом с пустым столом и стала обмахиваться расписанием автобуса, которое взяла с собой.

Десять минут спустя, десять очень долгих минут, я услышала, как снова открывается дверь, позади меня шаркают ноги.

Отто сел по другую сторону стола. Он бросил на меня быстрый взгляд, после чего уставился на свои руки, лежащие на столе.

Конечно, он похудел. Постарел. На щеках была щетина, и он был очень бледен, как будто долгое время не выходил на улицу. Форт Девенс, как мне сказали, был одним из лучших лагерей для военнопленных: заключенным не приходилось подолгу работать в полях, как это бывало в некоторых южных лагерях, и охранники делали все возможное, чтобы отделить нацистов от антинацистов, чтобы сдержать насилие. Тем не менее на щеке Отто был рваный шрам, который выглядел свежим.

Однако его руки выглядели так же: тонкие длинные пальцы с явно выраженными фалангами. Пальцы пианиста.

Мы не виделись почти шесть лет. Я старалась забыть его, планировала забыть. Но, сидя там, напротив него, я чувствовала, как тоска и нежность вновь вспыхнули внутри, как бы я ни пыталась похоронить их за время войны. Это было больше, чем любовь. Это была история. Наша история, наши короткие часы, проведенные вместе в Париже, ночь в Ла Паузе, встречи в Лувре. Он был вынужден оказаться на неправильной стороне этой истории и заплатил свою цену.

– Отто, – произнесла я.

Он поднял глаза.

– Лили. – В его интонации не было никаких эмоций. – Тебе не следовало приходить.

– Нет, следовало. Я сделала бы это раньше, если бы знала. Вот как я нашла тебя. – Я достала из сумочки журнал и протянула ему фотографию. Охранник постучал по окошку. «Никакого обмена предметами», – произнес он одними губами. Я положила журнал на свою сторону стола и открыла на нужной фотографии.

Отто наклонился, не прикасаясь.

– У меня село зрение. Мне нужны очки. – Он не смотрел на меня.

– Мы достанем их. Как только ты выйдешь.

– Как только я выйду, меня репатриируют обратно в Германию. Представь, как меня там встретят. Я же записан как дезертир. Трус.

Об этом я не подумала. Я считала, что для нас война закончилась, что мы можем вернуться в прошлое, к тому моменту, на котором мы остановились. Я думала, что приеду сюда, в Форт Девенс, заключу Отто в объятия, и это станет началом остальной части нашей истории. Вот так просто. Как только я увидела, как он садится за стол, я поняла, что это должно было стать нашим концом, разрешением всего, что привело нас к этому моменту. Но это не было так просто. Парадокс Зенона. Если все возможно, то может быть верно и обратное. Невозможно ничего.

– Отто, – спросила я его, – ты меня любишь?

Он по-прежнему не смотрел на меня. Но придвинул свои руки на несколько дюймов ближе к моим, и я подумала о Чарли и Ане, сидящих в бутике Скиап, держась за руки под столом, где их никто не мог видеть. Я сунула руки под стол. Отто тоже. Его пальцы были теплыми и сильными, и они цеплялись за мои.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я.

– Фон Динклаге перевел меня в штрафной батальон, – сказал он. – 999-й немецкий североафриканский корпус. Штрафной корпус. Худшее, что могла предложить армия.

– Он узнал, что ты предупредил меня, не так ли?

Отто ничего не ответил, и этого было достаточно.

– Если я нужна тебе, я найду способ, – пообещала я. – Вернись ко мне. Пожалуйста. Вернись ко мне.

Мы все еще держались за руки под столом, наклонившись друг к другу. Охранник наблюдал снаружи. Но когда он развернулся спиной к двери, мы придвинулись чуть ближе. Еще ближе. Отто посмотрел на меня, и я увидела в его глазах отражение моих собственных чувств. Глухая пустота в выражении его лица сменилась воспоминанием о том времени, которое мы провели вместе в Париже, каким бы коротким оно ни было.

Мы склонились еще ближе и прижались лбами друг к другу для утешения, как обещание, переплели пальцы, и это было сродни нанесению краски на холст, в тот момент, когда ты уверен, что это именно тот недостающий элемент, что это то, что где-то существовало, пусть и только в твоем воображении.

Ты воплотил это в богатство бытия. Слой за слоем, и когда нанесен уже последний слой, золото вспыхивает на тыльной стороне закрытых век.

Быстрое прикосновение губ, после чего за дверью раздалось тук, тук. Охранник ухмыльнулся, погрозив нам пальцем через стекло.

– Время вышло, – сказал он.

Мы с Отто еще крепче сжали руки друг друга, после чего отпустили. Но только на мгновение. И когда я развернулась, чтобы уйти, бросая на него взгляд через плечо, он улыбнулся. Я знала, что в этой улыбке мое будущее. Он вернется в Германию, потому что должен. Потом я верну его обратно. Себе.

21

Париж, 1954

Встретимся в кафе «Дё Маго». 9 июня. Два часа дня.

Чарли.

Из всех хрупких вещей в жизни, которые способны выжить, клочок бумаги, возможно, один из самых наименее вероятных. Будучи даже более нежной, чем плоть, бумага рвется, стирается, горит, крошится. Все же этот клочок бумаги от Чарли выжил.

Вернувшись домой из галереи, я показала телеграмму от Скиап Отто. Отто подошел к старому бюро, которое мы использовали в качестве стола, и достал телеграмму от Чарли, которая хранилась там все эти годы. Я старалась сохранить о нем столько, сколько могла.

– Тебе стоит поехать, – посоветовал Отто. – Тебе нужен отдых. И Чарли, я думаю, тоже хотел бы этого. – Его рукава были закатаны, а руки, эти прекрасные музыкальные руки, были покрыты мыльной пеной из кухонной раковины.

К тому времени мы были женаты уже шесть лет. Документы Отто были оформлены, и ему снова разрешили путешествовать. Я усердно работала, готовясь к своей первой персональной выставке в галерее Розенберга. Отто подолгу задерживался, давая уроки игре на фортепиано, а по вечерам выступал в джазовых клубах. Я продала свой просторный дом, и мы с Отто переехали в даунтаун, в маленькую квартирку на Бликер-стрит, где нашими соседями стали художники, музыканты, поэты и люди, которые, если и задумывались о немецком акценте Отто, держали свои мысли при себе.

Наше строение было невысоким и приземистым, и когда мы стояли перед окном и голова Отто касалась моей головы, а руки обнимали сзади, не было того ощущения полета, как на Монмартре. Вместо этого чувствовалась укорененность, как будто наши ноги могли погрузиться в пол и оттуда выросли бы ветки и листья всех основных цветов, образуя радугу.

В те послевоенные годы мы были заняты строительством новых жизней на месте старых разрушений. Время от времени, в редкую свободную минутку, я читала модные журналы, выискивая упоминания о Скиап. Но это случалось редко. Иногда встречалось имя Коко, но в основном в моде были Кристиан Диор и «Новый образ» с длинными пышными юбками, завышенной талией и такими обтягивающими жакетами, что женщины едва могли пошевелить в них руками. Я вспоминала платья Скиап, женственные, но причудливые, облегающие, но в то же время удобные для ходьбы.

Скиап, сопротивляясь новым веяниям, уступив потребности в менее дорогой одежде после войны, открыла филиал своей компании на Седьмой авеню в Нью-Йорке, где продавались костюмы и платья для массового потребителя. Короткие жакеты с карманами, похожими на футляры для фотокамер; меховые подкладки и отделка ярких цветов; пальто в форме палаток, нарочито розовое нижнее белье.

Фасоны были слишком причудливыми для поколения женщин, переживших войну, потери и лишения. Шляпа «под профиль» из черного фетра, вырезанная по форме профиля владельца и надеваемая, как маска, на половину лица, теперь считалась посмешищем, а не произведением искусства. Над солнечными очками из соломы и платьями с дырками для рук, доходящими до талии, открыто смеялись. Причуды были допустимы до войны; теперь же мы все стали более серьезными.

Времена менялись. Скиап же не изменилась, по крайней мере, недостаточно.

– Поезжай, – сказал Отто. – Я не хочу обратно в Европу. Я останусь здесь с Чарли. – Мы назвали нашего сына в честь моего брата. Чарли, маленькому Чарли, было пять, и как бы сильно я ни любила Отто, я не знала всей силы любви, всего ее спектра, пока не взяла его на руки.

– Всего на неделю, – кивнула я. – Ты будешь в порядке без меня?

– Мы будем есть мороженое каждый вечер, – заверил Отто.

– Может, кто-то что-нибудь знает об Ане. – За все эти годы я не получила ни весточки от Ани или каких-то новостей о ней после ареста. Так много людей были потеряны за время войны. Аня, как и Чарли, была одной из тех, о ком я вспоминала поздно ночью, когда все, кроме меня, уже спали.

Я впервые летела через океан, потратив на это всего несколько часов, а не дней, как это было во времена путешествий на кораблях. В парижском аэропорту, как и в Нью-Йорке, все модницы были одеты в новом стиле: необъятные юбки, занимающие весь тротуар, крошечные шляпки с полями, вуалями и цветами. Белые перчатки. Высокие каблуки.

Пройдя таможню в Орли, я взяла такси прямиком до Сен-Жермена к кафе «Дё Маго».

Стоял холодный декабрьский день, не похожий на тот прекрасный июньский, в котором я встретилась с Чарли в Париже и была единственным посетителем, сидевшим на улице. Я быстренько заглянула внутрь, чтобы убедиться, что две китайские фигурки все еще там, на страже – и они действительно остались на месте, – после чего решила сесть снаружи, вспоминая тот день, когда Чарли подъехал к обочине на голубой «Изотте» Ани.

Я заказала «Перно» и закрыла глаза, представляя себя много лет назад, молодой вдовой, не знающей, как жить дальше, испытывавшей одновременно чувство вины и восторга от того, что нахожусь в Париже и жду приезда Чарли. За закрытыми веками я видела своего брата, нежно-голубой автомобиль и красавицу Аню.

– Еще «Перно», мадам?

Мог ли это быть тот же официант, только старше, толще, но с тем же понимающим видом?

Я все еще не допила. Неужели я выпила тогда три штуки, пока ждала Чарли?

– Нет, спасибо, – сказала я. Мне нужно было собраться с мыслями, и моя голова уже, казалось, отделялась от тела; мир кружился. Отто, прилетевший из Германии шесть лет назад, предупреждал меня о синдроме смены часового пояса, вызываемом слишком быстрым перемещением с запада на восток или наоборот, этот термин изобрели после того, как люди начали летать вместо использования пароходов. Мое тело думало, что оно все еще в Нью-Йорке, все еще крепко спит посреди ночи.

Несмотря на то что у меня кружилась голова, несмотря на перемены, вызванные войной, Париж оставался Парижем, городом света и цвета. Здесь стало больше машин, новых моделей, и темп казался быстрее и шумнее, прямо как в Нью-Йорке. Никаких больше ослов с овощными тележками.

Я оставила свой напиток, наполовину недопитый, и пошла прогуляться вдоль оловянного цвета Сены, пытаясь проветриться, прежде чем отправиться в отель. По предложению Отто я потратилась на номер в отеле «Ритц» вместо маленького отеля на левом берегу, любимого места Оскара Уайльда.

Пока шла, я пыталась представить солдат вермахта, марширующих по Елисейским Полям, свастику, развевающуюся на площади Согласия, танки, ведущие бои в Люксембургском саду, все то, чего я не увидела вживую. Осталось много артефактов, говоривших об оккупации Парижа, которые даже не нужно было представлять: отверстия от пуль, испещряющие здания вдоль бульвара Сен-Мишель, пятна краски, перекрывающие антинацистские граффити на дверях.

Париж все еще восстанавливался после войны, и это был долгий процесс. Освещение было более тусклым, порции в ресторанах стали меньше. Но это все еще был Париж, и он всегда будет Парижем, с голыми каштанами и платанами, растущими вдоль бульваров, с воркующими на мостовой голубями, запахом свежевыпеченного хлеба и кофе, доносящимся из кафе и пекарен, с Эйфелевой башней, маячившей вдалеке.

Пересекая Вандомскую площадь, я чуть не закрыла глаза от стремительно нахлынувших воспоминаний. Едва смотря перед собой, я прошла через маленький вестибюль отеля и быстро зарегистрировалась, думая, что мне нужно поскорее добраться до кровати, пока я не упала в обморок.

– Этот? – спросил портье, отпирая передо мной дверь. – Этот номер вас устраивает?

– Отлично, – сказала я. – Даже более чем отлично. Великолепно. – Я дала ему на чай, расстегнула пальто и упала на кровать.

Я проснулась четыре часа спустя, отдохнувшей, но все еще чувствуя, что голова словно набита ватой. Пора, сказала я себе. Пора встретиться со Скиап.

Я аккуратно надела новый костюм, купленный для поездки, темно-синего цвета шерстяная свободная юбка и приталенный жакет. Черные туфли, черные перчатки и черную шляпу. Как же скучно, подумала я, изучая себя в зеркале, мечтая о длинных бирюзовых перчатках, сапогах на высоком каблуке в серо-розовую полоску, жакетах с огромной вышивкой из блесток, которые Скиап демонстрировала перед войной. «И крикнул ворон…» – подумала я. Мир стал более серьезен.

В бутике на Вандомской площади дела шли совсем неважно. Двери и подоконники были заново покрашены, магазин сиял, но покупательницы, женщины в огромных юбках и приталенных жакетах, с ошеломленными мужчинами, следовавшими за ними по пятам, бродили от витрины к витрине, от манекена к манекену, нахмурясь.

– Разве это не выглядит слишком странно? – услышала я язвительную реплику одной женщины, пока она со своей подругой рассматривала жакет шокирующего розового цвета с черным бисером.

– Это разве турнюр? – с недоверием спросила ее подруга.

Я поднялась по лестнице, проигнорировав продавщицу, которая предложила мне свою помощь.

– Я знаю дорогу, – сказала я. – Я бывала здесь раньше.

– Моя дорогая. – Скиап поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать меня, после того как я постучала в знакомую деревянную дверь ее кабинета.

Мы долго стояли и смотрели друг на друга, вспоминая былое.

При первой встрече я пришла с Чарли, а Скиап ворвалась в бутик с образцами тканей в руках. Все продавщицы вытянулись по стойке смирно, но Скиап проигнорировала других покупателей и направилась прямиком к Ане. К Ане, чей муж оперативно оплачивал все ее счета, к Ане, мечте всех кутюрье.

Скиап, которой исполнилось шестьдесят четыре, казалась еще миниатюрнее, чем в тот день, несмотря на туфли на высоком каблуке. Она не сгорбилась – ни одна законодательница моды не могла позволить своей осанке обрести округлые плечи или изогнутый позвоночник, – но выглядела так, словно само время изнашивало ее, дни и годы становились волнами, размывающими берега наших тел. В ее темных волосах блестело серебро; черные глаза с нависшими веками уже не горели так ярко. Она носила жемчуг на шее, а не на запястье, как когда-то. Как и я, она была одета во все темное.

– Ты хотела меня видеть? – спросила я.

Скиап рассмеялась, будто я уезжала на выходные, а не на годы.

– Да, моя дорогая. Ты ведь слышала, что я ухожу из бизнеса. Банкрот. Выхожу на пенсию.

Сначала я подумала, что это одна из ее шуток. Но она перестала смеяться.

– Нет, – удивилась я. – Не слышала. Я больше не слежу за новостями моды. Но к чему тогда телеграмма? Я думала, случилось что-то ужасное. Ты же могла позвонить!

– Ты знаешь, что я ненавижу телефоны. И если бы я позвонила, у тебя был бы выбор. Ты бы не приехала, не так ли?

– Нет, – призналась я. – Я занята. Готовлюсь к выставке. Моей первой персональной выставке.

– Насколько я помню, ты собиралась участвовать в выставке, когда уезжала из Парижа. Поздравляю. Но проходи. У тебя должен быть выбор, прежде чем стервятники прилетят за добычей.

– Не могу поверить, что ты закрываешься, – вздохнула я. – Это невозможно.

– Более чем возможно. И необходимо. У меня заканчиваются деньги, так что нужно сворачиваться. Я подумала, что, возможно, ты захочешь взять что-нибудь себе. – Великая Эльза Скиапарелли, самая главная соперница Коко Шанель, объявляла об уходе.

Я подошла к окну и взглянула на Вандомскую площадь, на огромную колонну, на вершине которой стоял Наполеон. Он был для нее чем-то вроде святого покровителя. А теперь она разделяла его судьбу. Изгнанница, но не из Франции или Парижа, а из центра моды, с Вандомской площади.

– Он выглядит лучше без этих мешков с песком вокруг, не так ли? – спросила Скиап.

– Намного. Как Гого? – спросила я. – И ее малыши?

К тому времени у Гого родилось уже две дочери, Мариса и Берри. Мы теперь нечасто виделись в Нью-Йорке… дистанция, возникшая между нами во время войны, продолжала расти. У нее была своя жизнь, у меня – своя, и мы встречались всего лишь три раза в год, на рождественский бранч и на наши дни рождения.

– Хорошо. И дети, конечно, потрясающие. А ты замужем, и у тебя есть собственный ребенок, как она мне рассказала.

– Да, очень удачно. За хорошим человеком, – добавила я. – Ты его знаешь. Отто, водитель.

– Этот немец. Должно быть, было нелегко. Здесь бы тебя окрестили коллаборационисткой и обрили голову, если бы ты имела с ним какие-то связи.

– Он был тем, кто помог нам с Гого вовремя уехать из Парижа.

– Что ж, передавай ему привет.

– Знаешь, Эльза… – И зачем только я это сделала, перешла от Скиап к Эльзе? Просто чтобы напомнить себе, насколько все стало по-другому, как будто бы я без этого не ощущала разницы, не видела перемены с каждым новым вздохом. – Эльза, я все жду, что Беттина ворвется и накричит на меня за то, что я опоздала представить новую экспозицию для витрины.

Эльза засмеялась.

– Она все еще здесь. Мы встречаемся время от времени. Ты знала, что ее муж был послом Виши в Советском Союзе? После войны его судили как коллаборациониста, но затем оправдали. – Эльза вздохнула и закурила. – Так много людей было отдано под суд.

Тишина нависла над нами, когда мы обе до конца осознали и попытались привыкнуть к тому факту, что прямо сейчас она закрывает свой бизнес. Париж без Скиапарелли. Невероятно. Но банкротство есть банкротство.

– Мне нравится этот шкафчик. – Я указала на встроенное хранилище, которое Скиап использовала под пуговицы и обрезки, с десятками маленьких ящичков, скрупулезно подписанных. – Похож на сундук с сокровищами.

– Почти такой же ценный, как сундук на чердаке, – согласилась Эльза. – Пойдем, я покажу тебе последнюю коллекцию Эльзы Скиапарелли.

– Действительно последнюю?

Скиап усмехнулась.

– Я построила дом в Тунисе с самым удобным гамаком и видом на море, – сказала она. – Хочу заняться чтением. И проводить время с Гого и внучками.

Скиап провела меня через салон, как будто я была здесь в первый раз, бутик на первом этаже, где продавались перчатки, свитера и сумки, демонстрационный зал и примерочные на втором. Последняя коллекция называлась «Тягучие линии», и выглядела она именно так… крой и материалы струились, как вода, это были элегантные изделия, которые легко было носить, соблазнительные для взгляда и всегда с ноткой юмора.

Она подарила мне одно из платьев, тонкое, оранжевое, с турнюром.

– Нет времени подогнать его под тебя здесь, – вздохнула она. – Возьми домой и отнеси своей портнихе.

– Конечно, – кивнула я, не признаваясь в том, что в Нью-Йорке у меня не было своей портнихи и я носила только готовую одежду. Но я бы нашла портниху, пусть и для одного этого платья.

– Слышно что-нибудь об Ане? – спросила я с надеждой.

– Нет. Я не видела ее со времен войны, с тех пор как ее арестовали.

– Интересно, освободили ли ее или… – Я не смогла закончить предложение.

Когда мы шли по магазину, Скиап касалась каждой детали кончиками пальцев, словно прощаясь. Так и было.

– Ты заметила, – спросила она, – что все новые дизайнеры – мужчины? Думаю, к концу подходит целая эпоха.

Ее взгляд стал более ожесточенным.

– Я заплачу долг кредиторам до последнего пенни, – сказала она. – Духи все еще продаются. Я уйду с достоинством. Чем еще ты занимаешься там, в Нью-Йорке? Должно быть, у тебя очень насыщенная жизнь, но она не может крутиться только вокруг работы и смены подгузников.

– Я работаю волонтером в новой организации под названием «Марш десятицентовиков». Мы собираем деньги для детей с детским параличом и на исследования. Нашим весенним мероприятием по сбору средств станет показ мод. Все топ-модели подтвердили участие, и многие дизайнеры… – Мой голос дрогнул.

– Не я. Я буду в своем гамаке. Но ты делаешь доброе дело. Когда я вспоминаю о том, как страдала маленькая Гого… – Она замолчала. Мы стояли у окна, глядя на Вандомскую площадь и колонну Наполеона, снова преследуемого голубями, но в этот раз без мешков с песком у основания. – Когда я буду в Нью-Йорке, я позвоню, – пообещала Скиап. Но я знала, что этого не случится.

– Заходи на ужин, – сказала я, подхватывая эту игру. – Я приготовлю спагетти. Я помню твой рецепт.

Она взяла меня за руку и крепко сжала ее.

– Смелее, – сказала она одновременно и мне, и себе. – Наполеон…

– И его маленькие солдатики. – Это был лучший способ сказать ей, что я никогда ее не забуду. Она была мне другом, хорошим другом, и в какие-то моменты помогла заполнить пустоту после смерти матери.

Выходя за дверь, она обернулась и как бы невзначай бросила:

– Зайди поздороваться с Коко. Она вернулась в Париж. Наконец-то приехала из Швейцарии. Полагаю, ей слегка одиноко. Покажи ей вечернее платье, которое я подарила. Она умрет от зависти. Ах да, кое-что еще. Подожди минутку.

Она скрылась в своем кабинете и вышла, держа в руках пальто. Тот самый дождевик, который был на мне в нашу последнюю встречу с Аней. Он до сих пор был у нее.

– Помнишь, ты спрашивала о нем, когда уезжала? Я думала, что его отдали, но оно висело в шкафу. Тебе оно еще нужно? Не понимаю зачем, оно же старое и совсем вышло из моды.

Я взяла его из рук Эльзы и проверила карман. Оторванный клочок бумаги все еще был там. Адрес, по которому я могла найти ее. Чернила спустя время выцвели, и когда я развернула бумагу, она была сильно помята в месте сгиба, но надпись все еще можно было прочитать.

От бутика Скиап до вновь открывшегося магазинчика Коко на улице Камбон было всего несколько шагов. Уже темнело, как это бывает зимним вечером, небо из жемчужно-серого превращалось в синее, усыпанное звездами. Свет ламп струился из окон дома 31 по улице Камбон, где все еще трудились швеи и подмастерья. Коко тоже должна быть там. Я помнила, что она работает дольше, чем кто-либо из них. Когда я сообщила свое имя, одна из продавщиц проводила меня на знаменитую и знакомую мне зеркальную лестницу, ведущую в личные апартаменты Коко.

– Посмотри, как сидит это пальто! – первое, что она сказала мне. – Я же говорила тебе, что одежда должна идеально сидеть на плечах, иначе это ни на что не годится.

Коко Шанель в ту зиму исполнился семьдесят один год. Она только что вышла после четырнадцатилетнего перерыва; она пережила обвинения в госизмене, смерть друзей и любимых, войну, изгнание. Это было видно по ее лицу, но не по осанке и жестам. Коко двигалась как юная леди, с высоко поднятой головой, и встала прямо, спеша подняться со своего бежевого дивана, чтобы расцеловать меня в обе щеки.

– У тебя сумка от Скиапарелли, – второе, что сказала Коко.

– Да. Я только что была у нее.

Мы сели на бежевый диван, и Коко позвонила в колокольчик, чтобы горничная принесла нам коктейли. Знаменитые коромандельские ширмы Коко вернулись на свое место; полки были уставлены книгами. Казалось, что это все происходит до войны, комнаты выглядели практически так же. Но это было не так. Хотя эти апартаменты не были заселены или разграблены за время войны, в них все равно чувствовалось запустение: царапина от ботинка на двери, которую кто-то пнул, потускневшие неотполированные серебряные подставки для свеч.

– Как дела у Скиапарелли? Я слышала, она выходит из бизнеса.

Я внимательно вслушивалась, ожидая злорадства и радости, но Коко приучила свой голос к ровной нейтральности.

– У нее все хорошо. На самом деле она счастлива и с нетерпением ждет времени, когда она сможет нянчиться с внуками и отдыхать в гамаке.

– Ха! – фыркнула Коко. Вот оно. Старое соперничество, древняя вражда.

– Ты когда-нибудь мечтала о детях, о внуках? – спросила я Коко. Это был грубый вопрос для француженки. Они были более закрытыми, чем американки. Но любопытство взяло верх. Я попыталась представить свою жизнь без маленького Чарли и не смогла.

– Я выросла в многодетной семье. Большой, несчастной семье, – сказала Коко. – Не думаю, что наличие детей сделало бы меня счастливее. Я знаю, что люди говорят, что сын моей сестры – это мой сын. Я любила его как родного, и этого было достаточно для меня в плане материнства. Знаешь, он же чуть не умер. В нацистском лагере. Я бы никогда себе этого не простила. – Она остановилась, чтобы закурить сигарету, ее рука дрожала.

Она наклонилась и потрогала ткань моей блузки.

– Хорошее качество, – сказала она. – Продержится долго. От-кутюр. Это была моя жизнь, к слову очень хорошая. А что касается Скиап, помяни мое слово, она будет занята больше обычного, навещая своих голливудских друзей, Хепберн и Мирну Лой, путешествуя по всему миру. Гамак, черт бы меня побрал.

– А что насчет тебя?

– Не буду врать. Да и как? Скиап уже, скорее всего, рассказала тебе все сплетни. Моя новая коллекция была принята не очень-то хорошо. Помнишь, как люди обычно задерживались после показа? Они оставались, чтобы поболтать с дизайнером, посплетничать, выпить шампанского. Тут они убежали. Им нечего было сказать. Я была так зла, что хотела сжечь салон.

Я помню, как однажды, много лет назад, Коко рассказывала мне о своем детстве и признавалась, что ненавидела приют так сильно, что хотела сжечь его дотла.

– Но хоть что-то должно было им понравиться, – утешила я.

– Люди все еще не оправились от войны, а еще все эти новые молодые мужчины набирают обороты. Диор. Живанши. Они никогда не будут одевать женщин так, как мы одевали их, никогда не поймут, как двигается женское тело. Корсеты! Они снова разрабатывают дизайны корсетов. Впрочем, один костюм все-таки пришелся им по душе.

Коко зачесала назад волосы, которые казались чернее обычного.

– Аккуратное маленькое платье из твида, прямая юбка и приталенный верх, отделанный тесьмой. Думаю, у него большое будущее. Это восстановит мое имя. А пока… – Она замолчала, аккуратно отпив мартини. – Женщины захотят этот костюм. Я заставлю новых дизайнеров бороться за свои деньги.

Я ощущала начало нового противостояния. Коко возвращалась к жизни.

– Я буду могущественнее, чем когда-либо, – сказала она. – Я продала дом в Ла Паузе, чтобы заплатить по счетам и продолжить работать. Это было необходимо. Там хранилось слишком много воспоминаний, не так ли?

Ла Пауза. Именно там я провела мою первую ночь с Отто, под этим мягким прованским воздухом и звездами.

– Фон Динклаге гостил там у тебя, – вспомнила я.

– Spatz. Те годы позади. Думаю, мне теперь не до любовников. Пора заканчивать эту игру. И у тебя там тоже был гость, разве нет?

Моменты молчания, которые я разделяла со Скиап, были ностальгическими, своего рода паузой перед нежным закрытием двери. Молчание, в которое я погрузилась рядом с Коко, было более тяжелым и неловким. Со Скиап мне нужно было сказать слишком много. С Коко – слишком мало. Она была той женщиной, которая редко кому-то доверяет, а дружба без доверия – очень хрупкая вещь.

– Вы были красивой парой, ты и Отто. Даже Spatz был согласен. – Коко заговорщически улыбнулась поверх своего бокала с мартини.

– Знаешь, мы же поженились. После войны. У нас сын.

– Ничего себе! Что ж, тогда поздравляю! Нужно подарить тебе что-нибудь на память обо мне, прежде чем ты уйдешь. Держу пари, ты назвала своего сына Чарли? В честь брата. Одного из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. Неудивительно, что Аня в него влюбилась. Бедная Аня. Spatz был подавлен, когда ее арестовали.

– Я думала, он обеспечит ей безопасность. Разве не таков был план, не в этом заключалась сделка?

Коко поморщилась. Интрижки всегда имели оттенок делового соглашения или, по крайней мере, «взаимной услуги», но о таких договоренностях редко говорилось вслух.

– Она сама сделала это невозможным, когда начала передавать послания. У гестапо было ее имя; Spatz ничего уже не мог сделать. Ты же знаешь, что они собирались обвинить меня в коллаборационизме после войны, но Уинстон позвонил кому-то, чтобы спасти свою старую подругу от тюрьмы. Полезно иметь высокопоставленных друзей.

Я вспомнила комнату в Ла Паузе, заставленную любимыми книгами Черчилля по истории. Раздался стук в дверь, на пороге стояла ее помощница.

– Покупатель из нью-йоркского парфюмерного филиала ждет на линии, – сказала она. – Вы сможете разговаривать?

Я встала.

– Спасибо за угощение. Не буду задерживать. Я просто хотела поздороваться. Думаю, что еще не скоро вернусь в Париж.

Коко тоже встала.

– Спасибо, что пришла. И обязательно отдай это пальто портнихе. Прежде чем ты уйдешь, вот. – Она взяла с кофейного столика свой серебряный портсигар. – Маленький сувенир. – Она вложила его мне в руку и сжала мой кулак. – Помни меня.

Когда горничная уже помогла мне надеть пальто и открыла дверь в зеркальный коридор, Коко сказала:

– Это был несчастный случай. Той ночью на балу Дерста.

Нет, не был, подумала я. Это было пророчеством грядущей войны, в которой так много людей оказалось ранено или убито. Мы все дотанцевались до пожара.

– Я время от времени встречаюсь со Скиап, – добавила Коко. – Она хорошо выглядит. Мы даже выпивали вместе на днях. Только представь.

– Держу пари, разговор был интересным.

Коко рассмеялась.

– На самом деле так оно и было. Мы не такие разные, как можно подумать. Мы обе верим в красоту и элегантность. В сильных женщин, которые знают, чего хотят. Леди не будет выглядеть красиво даже в самой шикарной одежде, если не будет нести себя так, словно ей принадлежит весь мир. Помни об этом, Лили. Все может стать нашим, вся красота, которую мы пожелаем, если только захотим этого достаточно сильно.

После чего она сделала кое-что совершенно неожиданное. Она обняла меня, крепко и ласково. И я обняла ее в ответ.

На следующее утро я протянула листок бумаги, который дала мне Аня, таксисту, и мы поехали мимо Булонского леса в Нёйи-сюр-Сен, на маленькую улочку, выходящую к реке, к каменному дому с деревянной дверью и цветочным ящичком, полным почерневшей за зиму герани.

Из парадной двери вышла женщина, чтобы забрать бутылку молока, оставленную на ступеньке. Когда она наклонилась, белокурые волосы упали ей на лицо. Мое сердце остановилось. Аня?

Я позвала ее по имени: «Аня!» – и она обернулась. Девушка была слишком молода, чтобы быть моей подругой, но была так на нее похожа, что я уже догадалась, что она скажет. Это была Катя, дочь Ани.

– Мою мать звали Аня. – Она нахмурилась. – Мы знакомы?

Она держалась отстраненно, как часто делали парижане, которым сперва нужно было узнать чуть больше, прежде чем предложить свою улыбку и рукопожатие. Она подошла к воротам, чтобы рассмотреть меня поближе. Аня тоже была слегка близорука.

– Нет. Ты меня не знаешь. Но я знала твою мать. До войны.

– Ах. Что ж. Если так. Проходите внутрь. На улице холодно. – Она заварила мне чай на маленькой кухне каменного дома и, наливая его, сказала: – У нас не так много времени. В полдень у меня начинается смена в больнице.

У нее был голос Ани, ее движения, ее рост.

– Откуда вы знаете мою маму?

– Мой брат был влюблен в нее. До войны. И мы были знакомы. Мы часто встречались в отеле «Ритц», чтобы выпить.

Катя неодобрительно поморщилась.

– «Ритц». Я не смогла бы себе этого позволить, даже если отказалась бы от еды на месяц. Но такой была maman. До войны. Я помню одежду, которую она носила. У меня до сих пор что-то сохранилось, упакованное. Они мне ни к чему. Медсестры не носят соболиный мех.

Она засмеялась. Это был смех Ани.

– Что с ней случилось? – спросила я.

– Вы не знаете? Она умерла в лагере.

Молчание. Девушка – по моим расчетам ей было около двадцати одного года – отодвинула чашку.

– Что случилось с вашим братом?

– Умер. На Гуадалканале.

– Мне жаль.

– Мне тоже.

Перед моими глазами закрылась воображаемая дверь. Чарли и Аня были на той стороне, оба оставили меня.

Кухня с большой изразцовой печью и пучками сушеных трав, свисающих со стропил, была милой, но я не могла представить Аню в такой деревенской обстановке. Аню из отеля «Ритц».

– Ваша мама жила здесь?

– Только по выходным. Я жила здесь с отцом. В то время это место выглядело величественнее. Ему принадлежало близлежащее поле, но мне пришлось его продать. У нас были сады, пони. Сейчас он умер. Не пережил войну.

Катя вздохнула и скрестила руки на груди.

– Они не ладили, мои отец и мать. Большую часть времени жили раздельно. – Девушка фыркнула со смесью презрения и разочарования, в точности так же, как и Аня, когда ее что-то расстраивало.

– У maman были любовники, я знаю. Одним из них был немецкий офицер. Фон Динклаге. Я встречалась с ним однажды. Он принес мне куклу, и мама сказала, что он будет ее зонтиком во время грозы. Я рассмеялась, представив этого высокого худого мужчину в виде зонтика. Позже я поняла, что она имела в виду, вот только он не выполнил этого. Он не защитил ее. Ее арестовали. Однажды я пришла домой после школы, и отец сказал мне, что ее больше нет. Они забрали ее, и она так и не вернулась.

– Мне очень жаль.

Слова бесполезны, бессмысленны. Трагедия иногда бросает вызов нашей способности ее описать, как-то ответить. После Дня победы, когда впервые были опубликованы фотографии из лагерей, я смотрела на них и оплакивала Аню.

Девушка дернула нитку, болтавшуюся у нее на рукаве.

– У меня все еще есть кое-что из ее нарядов. На чердаке. Я продала меха, получила за них хорошие деньги. Но платья… Они все еще пахнут ее духами. Вашего брата звали Чарльз или что-то в этом роде?

– Чарли.

– Она рассказывала мне о нем. Она не так много говорила о своих друзьях, но о нем – постоянно. Мне было пять лет, и она рассказывала мне историю о принцессе и принце по имени Чарльз. Думаю, она любила его.

– Не буду мешать тебе собираться на работу, – сказала я. – Спасибо за чай.

Таксист все еще ждал меня, клубы голубого сигаретного дыма вываливались из открытого окна, пока он курил и насвистывал какую-то мелодию. Прежде чем вернуться, я постояла у реки, наблюдая, как солнце серебрит ее и мелкая рябь от маленьких рыбешек на мелководье превращает грязно-зеленую воду в маленькие круги бледно-фиолетового цвета. Я выбросила листок бумаги с адресом, который Аня написала четырнадцать лет назад, и позволила Сене унести его по течению.

Феникс восстает из пепла. Новое из старого. Ани не стало, но ее дочь жила в безопасности.

Как она, должно быть, страдала, эта красивая женщина, которая пила шампанское в «Ритце».

На следующий день я поменяла билет на более ранний и снова зашла в самолет, покидая Париж, направляясь домой к Отто, к моему сыну, в мое будущее. Париж был моим прошлым. Я провела полдень, сидя перед вновь выставленной «Моной Лизой» и здороваясь с другими произведениями искусства, которые были спрятаны на время войны, а теперь возвращены на свои места.

Мне больше ничего делать в Париже.

В чемодане лежало оранжевое платье от Скиапарелли, и мне предстояла нелегкая задача, но я обязательно должна найти место и время, чтобы надеть его в честь моих друзей, в память о Чарли и Ане.

Я оставила Коко, и Скиап, и дочь Ани, и все цвета Парижа – красный, желтый, синий – те самые основные цвета, из которых произрастают все остальные цвета печали и радости.

От автора

Когда я была маленькой, одним из моих любимых предметов одежды была белая хлопковая рубашка с принтом из французских слов. Тогда я этого не знала, но много десятилетий назад итальянка, живущая во Франции, разработала прототип для этой газетной ткани.

Позже, когда я прочитала больше об Эльзе Скиапарелли, то обнаружила, что она была ответственна за некоторые из моих самых причудливых модных решений: тюрбаны, широкие юбки с огромными карманами, наплечники, пальто с леопардовым принтом, вышивки в народном стиле, веселые пуговицы. Маленькая вечерняя сумочка из сетчатой бронзы, ставшая своего рода заявлением «занимайтесь любовью, а не войной», и прозрачная блузка, хотя моя намеренно имела несколько слоев для карманов. Все эти элементы одежды возникли как идеи Скиапарелли, которые прочно обосновались в мире моды, сквозь десятилетия просачиваясь к девушкам из маленьких городов вроде меня, которые покупали готовую одежду в универмагах.

Тридцатые годы были золотым веком моды, и в тот период первенство занимал один город – Париж, и в этом городе жили две женщины: Коко Шанель и Эльза Скиапарелли. Все слышали о Коко, но лишь немногие слышали о Скиап, как она себя называла (с твердой буквой «с»). В отличие от Коко, о чьем суровом и обездоленном детстве ходят легенды, Скиап родилась в богатой семье, росла в окружении книг, искусства и образованных людей. И все же, как только представилась возможность, она сбежала сначала в Нью-Йорк, а затем в Париж, выбрав свой собственный путь, свою собственную жизнь, полную тяжелой работы, случайных ударов судьбы и немалой душевной боли.

То, что они с Коко стали пожизненными соперницами в этом городе, в этой отрасли, было неизбежностью.

Одна из центральных сцен романа, где Коко поспособствовала тому, что Скиап загорелась от горящего канделябра, основана на реальном событии. Такова была страстность их соперничества. Полярность их политических убеждений, изображенная в моем романе, также основана на фактах. Их обеих подозревали в сотрудничестве с врагом и шпионаже.

Помогали ли они немцам? Скиап свободно путешествовала, заводила и поддерживала важные контакты и во время войны имела много богатых немцев среди своих клиентов. Однако с ранних лет, вероятно, благодаря влиянию мужа, которого она очень любила, но который ее бросил, была известной большевистской и политической активисткой. В Париже она присоединилась к антифашистской группе и во время войны боролась за сохранение Парижа в качестве центра моды, хотя Гитлер хотел переместить его в Берлин.

У Коко Шанель действительно был роман с фон Динклаге, и она провела большую часть военных лет, скрываясь с главой нацистской пропаганды и другими немецкими официальными лицами в отеле «Ритц». Даже если она и не была шпионкой, активно работавшей на немцев (а многие утверждают, что так оно и было), она являлась коллаборационисткой или, как называли таких женщин, горизонтальной коллаборационисткой. Она была далеко не единственной в этой категории; как только немцев выдворили из Парижа, тысячи французов и француженок были посажены за коллаборационизм или, по крайней мере, обвинены в нем. Есть большая вероятность, что, если бы Уинстон Черчилль не отправил письмо столь своевременно, Коко могла бы оказаться в тюрьме. Но он успел, и она не попала в тюрьму, наоборот, после войны ее репутация скорее выросла, чем уменьшилась.

Военные годы жизни Коко описаны в книге Хэла Вона «В постели с врагом. Тайная война Коко Шанель», есть еще несколько превосходных биографий о ней, в том числе «Коко Шанель: Личная жизнь» Лизы Чейни, «Мадемуазель: Коко Шанель и пульс истории» Ронды Гарелик и «Коко Шанель: Легенда и жизнь» Жюстин Пикарди. Я особенно рекомендую книгу Поля Морана «Очарование Шанель» (с иллюстрациями Карла Лагерфельда), основанную на его беседах с Коко. Это жизнь Коко, рассказанная ей самой, и, хотя она может быть не вполне правдивой, она точно представляет собой увлекательное чтение.

К сожалению, биографий Эльзы Скиапарелли не так много, но «Сказочная Эльза Скиапарелли» Мерил Секрест настолько полноценна, насколько вообще может быть биография, а Палмер Уайт, который был другом дочери Эльзы, Гого, также написал великолепную и потрясающе иллюстрированную биографию Скиапарелли. Внучка Эльзы, Мариса Скиапарелли Беренсон, опубликовала удивительно интимный личный альбом Эльзы Скиапарелли, а сама Эльза написала собственную автобиографию «Моя шокирующая жизнь».

Журнал «Вог» издал два тома о Коко Шанель и об Эльзе Скиапарелли, в которых рассказывается как о жизни, так и об искусстве каждой из женщин.

Музей искусства в Филадельфии хранит несколько нарядов Скиапарелли и устраивал выставку под названием «Шок! Искусство и мода Эльзы Скиапарелли» несколько лет назад. Важная книга об этой выставке с одноименным названием, написанная Дилисом Э. Блюмом, все еще доступна к покупке. Музей искусств Метрополитен в Нью-Йорке также сохранил несколько дизайнов Скиапарелли и организовал собственную выставку и выпустил книгу «Скиапарелли & Прада», сравнивая двух дизайнеров, анализируя и проводя параллели в их работах.

Другие бесценные для этой истории тексты включают «Дедушкину галерею: семейные мемуары об искусстве и войне» Энн Синклер, внучки Пола Розенберга; «Королеву отеля Ритц» авторства Сэмюэля Маркса о Бланш Озелло, которая вместе со своим мужем управляла этим великолепным отелем в тридцатые годы; «Отель на Вандомской площади» Тилара Дж. Маццео; «Сюда! Нью-Йорк во время Второй мировой войны» Лоррейн Б. Диль; «Париж: легкомыслие перед бурей» Элси де Вулф и «Фейерверк в сумерках: Париж 30-х годов» Оливье Бернье.

Я также рекомендую как для удовольствия, так и в качестве исследования «Театр моды: Фэшн-куклы: выживание высокой моды», основанную на передвижной выставке кукол, организованной Синдикальной палатой моды в 1945 году, чтобы дать толчок индустрии после окончания войны.

Я уверена, что непременно кого-то или что-то забыла; если это так, пожалуйста, примите мои извинения. Систематизировать пять лет чтения и исследований – все равно что собрать все булавки с пола.

И Коко, и Скиап пережили войну, но мир изменился, стал более серьезным и менее веселым. Дом моды Скиап пришел в упадок, а затем обанкротился. И хотя Скиап отлично проводила время, отдыхая в том гамаке в Тунисе, я уверена, что она скучала по суете подготовки коллекций, по нервному возбуждению от нового дизайна или новой концепции, возникающей у нее в голове. Она умерла во сне в 1973 году в возрасте восьмидесяти трех лет. Она умерла, к счастью не зная, что одна из ее внучек и дочерей Гого, Берри[7], разобьется в одном из самолетов, врезавшихся во Всемирный торговый центр 11 сентября.

Коко умерла в Париже в 1971 году в возрасте восьмидесяти семи лет.

Я сомневаюсь, что Скиап когда-либо забывала, что мода и политика неразрывно связаны. То, что мы носим, говорит о наших убеждениях, наших надеждах, наших страхах, от повседневных голубых джинсов во время бунтарской юности до строгих костюмов, которые женщины считали необходимостью в 1970-х годах. И когда выбор одежды за нас делают другие, часть нашей идентичности оказывается под угрозой, часть нашей свободы отнимается.

В конце «Моей шокирующей жизни» Эльза Скиапарелли перечисляет двенадцать заповедей женщин. Пятая, моя самая любимая, гласит «Восемьдесят процентов женщин опасаются выделяться и боятся, что скажут люди, поэтому покупают себе серьезный костюмчик. Лучше набраться смелости, чтобы отличаться от других».

А последняя заповедь касается насущного: «Женщина должна платить по счетам».

Благодарности

Большое спасибо людям из Беркли, которые поддерживали «Последнюю коллекцию» и руководили процессом от ранних набросков до готового романа и далее: моему замечательному редактору Даниэль Перес, Дженн Снайдер, Мишель Каспер, Джин Ю. [публицисту ТК], Рите Фрэнджи, Клэр Зион, Крейгу Берку, Жанне-Мари Хадсон, Кристин Болл и Ивану Хелду. Особая благодарность Эллен Эдвардс, которая пустилась со мной в это путешествие с самого начала, и моему агенту Кевану Лайону.

Примечания

1

Здесь действительно имеется в виду романс, созданный С. Герделем на слова В. Гребенки для московского ресторана «Яр» в начале 1880-х годов. Композиция прославилась за рубежом благодаря выступлениям Федора Шаляпина и не раз исполнялась на других языках. Рейнхард создал инструментальную версию в собственной переработке. (Здесь и далее: прим. лит. ред.)

2

Ресторан, располагавшийся в 30-х гг. на рю Пигаль, 66. Принадлежал певице и танцовщице Аде «Бриктоп» Смитю Её можно увидеть в фильме Вуди Алена «Зелиг» (1983).

3

«Ты лучшая!» – «Ты моя шляпа Ганди». Герои напевают песню Коула Портера You’re the Top, и Аня путается в произношении.

4

Имеется в виду песня Фрэнка Синатры Pennies from Heaven.

5

The Way You Look Tonight, песня из фильма «Время качелей». Получила «Оскар» в 1936 году.

6

Бар-ресторан при отеле Сент-Реджис. В 1934 году здесь изобрели современную версию «Кровавой Мэри».

7

Другая же ее внучка, Мариса Беренсон, стала известной актрисой и фотомоделью, снималась в фильме Кубрика и в 1972 году получила премию Национального совета кинокритиков США.

Content

Джин Макин
Бросить вызов Коко Шанель

Часть I. Синий

1

2

3

4

5

6

7

Часть II. Красный

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть III. Желтый

16

17

18

19

20

21

От автора

Благодарности

Примечания