Адела Кэтчер

Узы Белого Лотоса

© Кэтчер А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Моим родителям.

За веру в Семью.

Пролог. Токио

And even though the streets are filled with pain

There’s a part of me that always wants to stay

In your town

And time stays frozen, all seems golden now.

♬ LP – Your Town

Токио пахнет теплой горечью. Каждый раз, когда мы встречаемся с этим городом, он ведет себя как обиженный, но преданно ждавший все это время друг. Хорошо пройтись по залитым ярким солнечным светом улицам без тротуаров ранним утром и выпить кофе в кофейне рядом со станцией Акасака-Мицукэ, где готовят пончики с клубникой и разрешают выкурить сигарету на крытой веранде в дождь – прямо рядом со знаком «курить запрещено».

Токио в принципе мало что запрещает. Город притворяется строгим и слишком помпезным для такого маленького тебя. Смотришь вечером на разгорающееся над головой море огней в окнах небоскребов и зажженные красные фонарики в гирляндах и думаешь, какое такому роскошному господину дело до тебя, такого незначительного.

А потом понимаешь, что в этом тоже есть свой шарм. В чувстве бесценной потерянности. Когда ты не принадлежишь никому и никто не принадлежит тебе. Ни правил, ни ограничений, ни запретов, только ты и город, сияющий ночами так, что боги щурят глаза и отворачиваются, и бледнеющий днем до туманно-серого, когда только люди делают его пестрым.

В Токио не бегут от одиночества – его ищут. Ищут очень осторожно, чтобы не окунуться в него с головой, но держать на коротком поводке, всегда рядом, с целью притянуть поближе в любой момент.

Мой магазин – тот самый поводок, который помогает одиночеству, царящему вокруг, перестать быть абсолютом. Вот эти голубые конверты – по десять штук в одной прозрачной упаковке – из красивой и плотной шероховатой бумаги скоро отправятся на материк. А вот эти открытки, рядом с которыми я бережно устраиваю оранжевые, как спелые тыквы, наклейки на Хэллоуин, разлетятся по Хонсю: в Хиросиму, Киото, Химэдзи, Камакуру и Оцу.

Хрусткая белая бумага, ленты, тонкие кисти, маленькие коробочки, пахнущие бамбуком, разноцветные печати и легкомысленные клейкие ленты с изображениями кроликов, карпов кои и лисиц – все это заставляет моих посетителей замереть у стоек и прилавков с легкой полуулыбкой. Я знаю, о чем они все думают. Воображают, как их послания преодолеют сотни или тысячи километров и окажутся в ласковых руках, по которым каждый из них так скучает.

Выходя из моего магазинчика, люди отправляются на почту в конце квартала, в кофейню на углу узкой улочки или к себе домой, чтобы сесть за стол, выдохнуть и что-нибудь написать, хотя бы черкнуть пару строчек или короткое «я скучаю».

В расцвет современных технологий почта и то очарование, которое всегда витает над простыми бумажными письмами и открытками, нисколько не утратили своего значения. Оно по-прежнему здесь: в шелесте листов с узором из маленьких облаков по нижнему краю, в хрусте конвертов и гладком прикосновении к подушечке пальца почтовой марки за 82 йены.

Я люблю каждую улыбку, что вижу на лицах незнакомцев, каждый мимолетный взволнованный жест, когда они расплачиваются на кассе и вспоминают, что забыли купить маленькие шоколадки с зеленым чаем, которые не растают в пути, особенно если сложить их в бумажный пакет и устроить бережно в уголке коробочки.

Но я отвлеклась.

Это очень нежная и немного грустная история. Да, вам будет грустно. Возможно, если у вас хрупкое и чуткое сердце, вам даже придется смахнуть пару слезинок со щек, когда вы будете слушать ее. Но эта грусть будет светлой, поверьте. А еще вам наверняка захочется вдохнуть воздух Камакуры, пропахший океанским теплом, ощутить, как струится по коже теплый ливень в бамбуковой роще в Арашияме, увидеть, как пустеют улицы Киото, едва солнце проваливается за горизонт по вечерам. И обнять тех, кто вам дорог.

Почаще обнимайте тех, кто вам дорог. Даже если вы только что пришли сюда и только уселись с чашкой кофе или чая, чтобы выслушать меня, и еще не предполагаете, что за историю узнаете. Сделайте это прямо сейчас. Я подожду здесь.

А если не можете обнять, на полочке слева, той самой, которая похожа на полукруглый пьедестал из состаренного дерева, вы найдете бумагу для писем и плотные конверты, украшенные изображениями белых цапель и цветущих лотосов. Возьмите и напишите то, что хотите сказать.

И если некуда отправить – просто сожгите. Пусть звезды увидят это и донесут туда, куда вам не попасть.

Они заходят ко мне по четвергам, когда я успеваю выпить первую чашку кофе и принимаюсь за составление маленьких композиций из засушенных цветов и трав, которые так любят класть в посылки те юные девы, что забегают в мой магазин, всегда взволнованные и нежные.

Ему двадцать восемь. Я не догадалась, нет, просто спросила. Если бы довелось мне угадывать, я едва ли дала бы ему двадцать. Черты лица тонкие и живые, умный и ясный взгляд, звенящий голос и задорная улыбка, за которой и не определишь сразу, что же там на сердце. Он носит длинные волосы – чуть длиннее, чем того требует какая-то мода, от которой я далека, – и часто собирает их набок так, что кончики слегка щекочут ему шею и ключицы, и он задумчиво теребит их пальцами, пока рассматривает открытки.

С ним всегда приходит мальчик. Ему двенадцать, и он без исключений первым делом подходит к моей маленькой стойке в конце магазина, чтобы поздороваться, и только потом направляется к полочке с почтовыми конвертами. Он любит красный и голубой цвета, как я уже успела за это время определить по его выбору. Чтобы его порадовать, я всегда бросаю в пакет наклейки для писем с алыми фонариками и нежными облаками, словно складываю воедино огненную осень и ледяную зиму.

Они не родственники, эти двое, но если вы взглянете на них, несомненно, увидите ту привязанность, которую и не различишь порой даже между отцом и сыном, дядей и племянником, братом и братом.

Такая привязанность – с одной стороны, осторожная и чуть взволнованная, с другой – искренняя, благодарная, – бывает лишь между сиротой и заботливым человеком, который сам еще не перестал быть ребенком, но уже вынужден принимать взрослые решения.

Мальчик, Сун Бэй, – сирота. Это я поняла в первый же день, когда увидела его и встретила его взгляд. Добрый и открытый, вопреки распространенному мнению о брошенных детях этого возраста. Он никогда не обращается к своему взрослому спутнику иначе, чем «господин Цай».

И даже когда я со своего места вижу, как задумывается о чем-то Цай Ян – он представился, сказав, что теперь они живут в этом районе, когда они зашли ко мне впервые, – он все равно всегда улыбается, оборачиваясь, когда слышит это «господин Цай».

Это очень нежная история. Из тех, что заставляют нас верить в то, что звезды слышат каждого, а кому-то – даже отвечают.

Конечно же, это так.

Ведь я же здесь. И я говорю с вами.

* * *

Закрепленный напротив тяжелой двери фурин переливается тонким звоном. И этот звук успокаивает, в отличие от вибрирующего в кармане пиджака телефона.

– А-Кай[1], я жду тебя у входа. Ты далеко? – слышится на другом конце связи голос брата.

– Нет, буду через десять минут. Зашел купить ручку.

В трубке на мгновение повисает молчание, и за это время Ло Кай успевает окинуть взглядом небольшой магазинчик, но не найти с ходу то, что ищет.

– Ручку? – переспрашивает Ло Юншэн. – Твой ноутбук у меня, как ты и просил. Зачем тебе ручка?

– Ты знаешь, что я всегда все записываю, – спокойно отзывается Ло Кай, кивая женщине за стойкой, которая поднимается со своего места, увидев его, и слегка кланяется в знак приветствия. Слова «добро пожаловать» читаются по ее губам, но она не произносит их, чтобы не отвлекать его от разговора.

– Уверен, в огромном бизнес-центре точно найдется пара ручек для тебя, – продолжает брат.

– Я скоро приду. Пожалуйста, подожди меня внутри – на улице жарко.

– Меня это не тревожит, я люблю, когда тепло, – усмехается Ло Юншэн. – Так и скажи, что тебе просто захотелось прогуляться по Токио.

– Не совсем.

– Да, меня тоже не радует эта встреча. Куда с большим удовольствием я бы съездил в такую погоду к океану.

– Не получится, мне нужно работать, – отвечает Ло Кай, продолжая искать глазами ручки. Он ошибся магазином? С витрины все выглядело так, будто здесь продают канцелярские товары.

Женщина за стойкой переводит взгляд за его спину, и ее худощавое лицо озаряет улыбка.

– Госпожа, а такие есть красные? – слышится позади, и Ло Кай, еще раз пообещав старшему брату вскоре присоединиться к нему, сбрасывает вызов.

– Я заказала, сегодня привезли, – жизнерадостно говорит хозяйка магазина и исчезает за стойкой.

Обернувшись, Ло Кай видит мальчика в белой футболке с ярко-красной кепкой, которую тот держит в одной руке. В другой у него – небольшая пачка листочков для писем с зеленым узором по краю. Подняв на него взгляд, ребенок улыбается и откладывает бумагу, выуживая с края полки рядом простую шариковую ручку.

– Господин, это вам. Других здесь нет, только кисти, – приветливо говорит он, протягивая ее Ло Каю.

Он говорит на китайском, кстати, как и хозяйка магазина. Не редкость для Токио, но забавное совпадение в первый же день его приезда в японскую столицу.

– Спасибо, – говорит он, забирая из его пальцев ручку. Подойдет, пока он не доберется до своих вещей, которые доставили в отель, чтобы вернуть свой Parker на законное место в кармане пиджака.

Он уже собирается подойти к кассе, чтобы расплатиться, когда из-за высокой крутящейся стойки с открытками появляется еще один человек, который так наклонился в сторону, что его длинные волосы, сцепленные сбоку двумя неширокими резинками – у самого уха и ближе к кончикам, – свесились с плеча.

– А-Бэй, смотри, тыковка! – с этими словами он машет зажатой в пальцах открыткой, с которой широко улыбается хэллоуинская тыква. Несмотря на середину сентября, в Японии уже вовсю готовятся к этому празднику.

– Господин Цай, мы же договорились, что в этом году празднуем твой день рождения, а не Хэллоуин, – отзывается мальчик, который дал Ло Каю ручку. Кроме них двоих и хозяйки, в магазине только одна девушка у дальних полок с цветными клейкими лентами.

– Никто не мешает совместить, – продолжая ярко улыбаться, говорит тот.

– В прошлом году все закончилось тем, что ребята нарядили тебя в черный балахон, назвали демоном и ты весь вечер развлекал их. А должно быть наоборот, – веско отвечает мальчик.

«Господин Цай» надувает губы.

– А по-моему, мне все это очень даже шло!

– Можешь надеть то же самое.

– Ах ты! Но тыковку я все равно возьму!

Мальчик смеется и спешит к стойке с кассой, когда хозяйка магазина подзывает его. Ло Кай моргает, опуская взгляд на зажатую в пальцах ручку. Он так отвлекся на этот странный разговор, что совершенно забыл о времени. Брат Юншэн, наверное, уже решил, что он скупил все ручки в этом районе.

Пока он расплачивается, мальчик рассматривает приготовленные для него листы для писем.

Ло Кай никак не ожидает, что, когда он уже соберется наконец уходить, тот поднимет взгляд, улыбнется и скажет:

– До встречи, господин.

Глава 1. Краски

Gave love ’bout a hundred tries

Just running from the demons in your mind

Then I took yours and made 'em mine

I didn’t notice 'cause my love was blind.

♬ Halsey – Without me

– Доброе утро, господин!

Утро Ло Кая всегда начинается одинаково, где бы он ни находился. Он рано ложится спать и рано встает, и этот режим, который соблюдается годами, вложен в него с самого детства. Им с братом Юншэном как-то и в голову не приходило спрашивать, почему он именно такой. Наверное, потому? что так действительно лучше: получается успеть многое сделать за день и решить все необходимые вопросы в рабочее время, а не ночью. Когда Ло Кай учился в университете, он всегда недоумевал, почему все его однокурсники поголовно не высыпались по ночам в период сессии. Ведь это совсем несложно – взять и выучить билеты в течение дня. Однако в этом его мало кто понимал.

Девушка за стойкой ресепшна приветливо улыбается и кланяется. Ло Кай отвечает ей тем же и подходит к дверям лифта. Сегодня суббота, так что никаких встреч не запланировано. Это значит, что он может спокойно заняться проработкой проекта. На самом деле все самое полезное и нужное, что они делают, невозможно решить на собраниях, на которых все важные вопросы можно обсудить за десять минут, а остальное – ненужные слова, выброшенные на ветер ради серьезной и деловой атмосферы. Поэтому Ло Кай любит выходные – время, когда можно действительно поработать, а не перекладывать все с места на место. Ло Юншэн иного мнения. «Разрешения, документы, формальности, А-Кай, куда сейчас без них?» Возможно, поэтому этими самыми «формальностями» занимается чаще всего именно брат.

Лифт открывает перед ним блестящие в свете ламп двери и издает приветливый звук. В Японии все приветливое, даже лифты. На первом этаже здания находятся магазин и ресторан, принадлежащий отелю, ресепшн – на втором. Это не очень удобно, Ло Кай куда с большим удовольствием спустился бы по лестнице, но утром ею пользуется только персонал.

На улице царит привычная токийская жара, которая в середине сентября становится, кажется, только гуще, а еще наполняется запахом мокрого асфальта, потому что по ночам нередко идут дожди. Ло Кай раскрывает белый матовый зонт, чтобы укрыться от яркого солнца, и направляется к кофейне в самом конце квартала.

Токио не спит совершенно никогда и даже в восемь утра в выходной наполнен людьми. Кто-то спешит за покупками, кто-то – на работу, кто-то – на прогулки. Даже у некоторых школьников есть занятия, чаще дополнительные или в кружках по интересам. Ло Кай тоже во времена своего обучения в Китае даже по воскресеньям ходил на частные уроки по истории, так как не видел смысла делать перерыв в получении знаний лишь по причине смены дня недели.

В кофейне практически пусто, лишь молодая пара, в которой сразу можно узнать иностранцев, сидит в самом дальнем углу, развернув какие-то карты и маршруты, занимающие большую часть маленького стола. Сентябрь – один из самых популярных месяцев в Японии для туристов. Ло Кай искренне не понимает почему – самое красивое время в этой стране наступает с середины октября или даже ближе к началу ноября, когда все леса и горы окрашиваются в коралловый цвет из-за листьев кленов момидзи.

Девушка за столиком, внимательно изучающая карту, прикладывает запотевший стакан с ледяной водой ко лбу. Это еще одна причина, по которой сентябрь – не лучший месяц в году в Японии. Слишком жарко. Для иностранцев явно непривычно.

Ло Кай из всего свободного зала выбирает столик на одного в углу у окна и заказывает кофе. Ему нужно многое изучить за сегодня, так что он делает лишь один глоток и сразу отставляет чашку за ноутбук, погружаясь в чтение.

Через полчаса в WeChat приходит сообщение от брата:

«А-Кай, дядя ждет нас на обед в час. Я стучался к тебе в номер, но тебя не было. Где ты?»

Ло Кай делает еще один глоток кофе и набирает ответ:

«В кофейне у станции. Планировал сегодня поработать».

«Я не удивлен. Ладно, буду ждать тебя в отеле к полудню, поедем вместе».

«Хорошо».

Он едва успевает снова вернуться к чтению, когда в тишине зала, где играет лишь фоновая приглушенная музыка, которую почти не слышно, раздается топот, а следом – громкий возглас:

– Ячи-сан, есть еще салфетки?

Голос кажется Ло Каю знакомым, и он поднимает взгляд, чтобы увидеть, как с лестницы, уводящей на второй этаж помещения, быстро спускается молодой мужчина, в котором он узнает человека из магазина канцелярских товаров. Не будь у Ло Кая такой хорошей памяти на лица, имена и даты, он бы все равно его запомнил – почему-то, едва появившись, тот умудряется заполнить собой все пространство, на него невозможно не обратить внимания. И кажется, Ло Кай даже знает почему.

«Господин Цай», как его называл мальчик, передавший тогда Ло Каю ручку, светится улыбкой, громко топает по ступенькам босыми по какой-то неведомой причине ногами и выглядит слишком странно для посетителя кафе. Его волосы все собраны почти на самой макушке, закручены и неряшливо заколоты длинной кистью для рисования, на нем свободная черная футболка в каких-то разноцветных пятнах, и да, он действительно босиком.

Девушка, готовившая для Ло Кая кофе, смеется, прикрыв рот ладонью.

– Цай Ян, у тебя краска на лице!

– Да я знаю, не обращай внимания, – машет рукой тот и проводит большим пальцем по щеке, еще больше размазывая розовый след от краски. Он кладет на барную стойку свой телефон и перегибается через нее, чтобы дотянуться до пачки салфеток. – Вот это мне и нужно!

– Ты сегодня закончишь? – спрашивает бариста. – Шеф обещал приехать к двенадцати.

– Да-да, уже почти. И чего ему не спится в выходной? – продолжая улыбаться и при этом недовольно морща нос, говорит Цай Ян.

– У него нет выходных. Так что поторопись.

– Будет сделано, Ячи-сан. – С этими словами он подмигивает и взлетает по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через одну ступеньку.

Девушка, проводив его взглядом, качает головой и возвращается к своим делам. Ло Кай, вздохнув, следует ее примеру. Он снова тянется к своему кофе и делает глоток, понимая, что тот стал совершенно холодным – в помещении во всю мощь работает кондиционер, так что это неудивительно.

Ло Кай, не желая лишний раз беспокоить бариста и подзывать ее, сам подходит к стойке.

– Кофе, пожалуйста.

– Вам покрепче? – спрашивает девушка, наклоняясь и почти целиком скрываясь за баром. Оттуда слышится звон стаканов.

– Да.

Когда она выпрямляется, Ло Кай обращает внимание на бейджик на ее груди: «Ячи».

– Сейчас сделаю.

Ячи подходит к большой кофеварке и всплескивает руками, бросив взгляд на барную стойку.

– Надо же! Цай Ян оставил телефон.

Ло Кай смотрит на смартфон рядом с подносом, заставленным чайными чашками. По темному экрану идет размазанная светло-розовая полоса. Наверное, Цай Ян разговаривал по нему, прежде чем спуститься вниз, потому что след на его лице точно такой же. Едва он успевает об этом подумать, телефон загорается и начинает вибрировать, высвечивая фотографию маленького ребенка лет двух, сидящего на коленях у молодой девушки. Наверное, это его супруга и их сын, которого Ло Кай тогда встретил в магазине. «А-Бэй» – написано на экране. Однако это странно: по вежливой речи мальчика скорее можно было подумать, что он говорит с наставником или учителем, а не с отцом.

– Ох, – выдыхает Ячи. – Нужно отнести, Бэй-кун звонит. – Она делает несколько шагов, чтобы обойти стойку, но останавливается на полпути. – А как же я кассу оставлю? Такэда-сан! – кричит она громко. – Такэда-сан, подмени меня!

Никто не отвечает.

– Такэда-сан!

Ло Кай вздыхает и берет телефон со стойки.

– Давайте я отнесу. На второй этаж? – спрашивает он.

– О, что вы, не нужно, вы не должны! – выставив перед собой раскрытые ладони, протестует бариста. – Присаживайтесь, я сейчас принесу вам ваш кофе.

– Мне несложно.

Ячи быстро кланяется несколько раз и кивает.

– Спасибо большое! Извините нас! Да, на второй этаж. Там лента, чтобы посетители не входили, у нас ремонт. Просто снимите ее, крепление сбоку у перил.

– Хорошо.

Ло Кай поднимается по лестнице, которая с поворотом уводит в сторону, на второй этаж, где находится еще более просторный зал. Все столы сдвинуты к одной стене, стулья перевернуты и сложены друг на друга, как яичная скорлупа. Он снимает закрывающую проход ленту у самого конца лестницы и идет в глубь помещения, откуда слышится приглушенная музыка.

Цай Яна он обнаруживает в самом дальнем углу у окна. Тот сидит на полу, скрестив ноги и согнувшись так, что со стороны кажется, что он почти упирается лбом в стену. Вся стена от потолка до паркета представляет собой целую картину, на которой Ло Кай видит порт или причал с многочисленными сампанами[2] у берега, дома в традиционном стиле на заднем плане и, насколько хватает глаз, реки и пруды. На пристани легкими мазками нарисованы фигуры людей в свободных голубых одеяниях.

Подойдя ближе, Ло Кай понимает, что Цай Ян слушает музыку в наушниках. Она так громко играет, что ее вполне можно различить, несмотря на них.

– Простите! – громко произносит Ло Кай.

Никакой реакции. Ло Кай прочищает горло и говорит, еще сильнее повышая голос:

– Господин Цай! Вам звонит сын.

Не дождавшись ответа, он подходит сбоку и на мгновение забывает, что хотел сказать. Красивая роспись, украшающая стену, рождается под чужими руками буквально на глазах. Ее явно рисуют не первый день, так как Ло Кай бы обратил внимание, если бы краска на верхней части, которую он видел со своего места до этого, была свежей. Зато внизу, где, почти сложившись пополам, сидит Цай Ян, она блестит, только что нанесенная. Немного размытые, рваные, словно смазанные порывом ветра очертания лепестков, насыщенная акриловая краска розового и белого цветов, мягкое распределение светотени. Ло Кай без труда узнает в нарисованном крупном цветке лотос.

Он какое-то время стоит, просто наблюдая за движениями его руки и кисти. Чужой телефон уже давно перестал вибрировать в пальцах, но отдать его все равно нужно, так что Ло Кай со вздохом наклоняется, протягивает руку и касается чужого плеча.

Цай Ян вздрагивает и резко поворачивается всем корпусом, вскидывая голову. Кисть, которую он продолжает держать в руке, от такого быстрого движения оставляет росчерк на рисунке и… розовую полосу на рукаве белого пиджака Ло Кая.

– Ох, черт! Вы что здесь делаете? – спрашивает Цай Ян, второй рукой вынимая из ушей наушники, потянув за провода. Они подключены к небольшому планшету, который лежит перед ним на полу. Неудивительно, что и на этом экране тоже следы краски. Ло Кай успевает подумать, что, дай этому человеку волю, он испачкает все в зоне досягаемости в своих творческих порывах.

Он опускает взгляд на измазанный краской рукав, потом молча протягивает Цай Яну его телефон.

– А? Что он делает у вас? – вскидывает брови Цай Ян.

– Вы забыли его внизу на стойке.

Цай Ян, словно не веря, что это действительно его телефон, откладывает кисть на подставку и возится, проверяя карманы.

– И правда. Спасибо.

Он наконец-то забирает свой телефон, и Ло Кай выпрямляется, продолжая осматривать пятно на одежде. Если в ближайшие три часа не принять меры, с пиджаком можно будет попрощаться.

Его удивлению нет предела, когда он слышит сдавленный смех. Он смотрит на Цай Яна перед собой сверху вниз, пока тот, закрывая рот тыльной стороной ладони, чтобы еще больше не испачкать лицо, смеется, поглядывая на него.

– У вас такой вид, словно я вам руку отгрыз.

– Глупость! – срывается с языка быстрее, чем Ло Кай успевает себя остановить.

Цай Ян качает головой и убирает руку от лица, поднимаясь на ноги.

– Ладно, извините, я не специально. Но я правда чуть из штанов не выпрыгнул, когда вы подошли, – сюда не пускают посетителей.

– Ячи-сан была занята. А вам звонили, – коротко объясняет Ло Кай. Его уже начинает раздражать эта ситуация – он должен был все это время провести за работой, а вместо этого занимается непонятно чем.

Цай Ян смотрит на свой телефон, потом быстро что-то набирает, пачкая экран еще больше, и убирает его в карман. Вот у кого одежда точно не отстирается.

– Спасибо, что принесли его. Сейчас.

Он наклоняется и цепляет с пола тонкую тканевую салфетку и, найдя на ней чистый угол, делает шаг к Ло Каю и берет его за запястье.

– Что вы делаете? – попытавшись отстраниться, спрашивает Ло Кай. Цай Ян лишь крепче сжимает пальцы на его руке.

– А на что это похоже? – спрашивает он и на удивление осторожно касается салфеткой пятна, убирая излишки краски. – Теперь вас спасет холодная вода и немного терпения, – добавляет он и отпускает его руку.

Ло Кай невольно делает шаг назад и хмурит брови. Потом переводит взгляд на картину на стене.

– Красивая работа.

– Да, – без излишней скромности отзывается Цай Ян, поворачиваясь к своему творению. – Похожая роспись была в доме, где я вырос. Не уверен, что полностью ее воссоздал, но…

– Эпоха династии Сун, судя по всему? – задумчиво говорит Ло Кай, подходя ближе к стене. – В то время были шестигранные или восьмигранные пагоды. Вы позволите?

– Что?

– Лишь пара штрихов, и ваша картина будет носить историческую достоверность.

Цай Ян рядом удивленно присвистывает.

– Ну ничего себе. Да эту крошечную пагоду почти не видно, она на фоне. Вы историк или вроде того?

– Вроде того, – соглашается Ло Кай. – И даже фон имеет значение.

Цай Ян пожимает плечами и наклоняется, чтобы передать ему чистую кисть. Пока Ло Кай занимается строениями на фоне, он возвращается к лотосу, корректируя и поправляя линию, которая появилась из-за его дрогнувшей руки.

– Честно говоря, не вижу особой разницы, – усмехается Цай Ян через какое-то время. – Но вам, конечно, виднее.

Ло Кай ничего не говорит, только опускает на него взгляд. Цай Ян широко улыбается ему, сидя на полу и сложив руки на коленях.

– Господин Цай, вы…

– Хватит формальностей. Зовите меня Цай Ян.

– Хорошо.

– А… вы?

– Ло Кай.

Цай Ян кивает и хочет сказать что-то еще, но его сзади окликает детский голос:

– Господин Цай!

Он разворачивается, продолжая сидеть на полу, и с улыбкой машет рукой.

– А-Бэй, я же написал, чтобы ты ждал меня дома.

Пришедший мальчик смотрит на него совершенно серьезно и, нахмурившись, показывает пакет из магазина 7-Eleven[3], вытянув руку с ним перед собой.

– Снова без завтрака?

Цай Ян закатывает глаза.

– Да-да, знаю, глупый я, опять не прислушиваюсь к мудрым советам несносного ребенка!

Мальчик качает головой, подходит ближе и ставит перед ним пакет. Потом приветливо улыбается Ло Каю.

– Здравствуйте, господин! Рад вас снова видеть!

– Снова? – перестав копаться в пакете, в котором Ло Кай замечает сэндвичи и еще что-то съестное, переспрашивает Цай Ян.

– Мы же виделись в магазине на этой неделе, – поясняет мальчик.

– А-а, вот почему твое лицо показалось мне знакомым, Ло Кай! – подняв указательный палец, говорит Цай Ян. – У меня всегда была отвратительная память, прости.

Их разговор прерывает поднявшаяся на второй этаж бариста Ячи. У нее в руках поднос с одиноко стоящей на нем чашкой.

– Господин, ваш кофе уже остыл, я сделала вам новый. Вы спуститесь? – обращается она к Ло Каю.

Ло Кай кивает.

– Я просто обязан тебя чем-нибудь угостить, Ло Кай, – вскакивает на ноги Цай Ян.

– Почему?

– Как почему? Я испортил твой пиджак, к тому же ты помог мне с картиной. Идем, здесь прекрасный блинный торт.

– Я не ем сладкое.

– Поверь, ради этого начнешь. Ячи-сан, не против, если я перекушу на первом этаже? – спрашивает Цай Ян по-японски, указывая на пакет на полу.

Бариста кивает.

– Не против, посетителей все равно нет.

Они вместе спускаются на первый этаж, и Ло Кай возвращается к своему столику с ноутбуком, который давно погрузился в режим сна. Ячи ставит перед ним чашку с кофе. Ло Кай успевает только коснуться тачпада, когда его окликает Цай Ян:

– Мы там все не уместимся! Ло Кай, иди к нам!

Они с мальчиком сидят за столиком на четверых. Ло Кай с досадой смотрит на документ, с которым за этот день едва ли смог поработать, но все же закрывает крышку ноутбука и идет, захватив только свой кофе. Цай Ян, увидев, что он все-таки согласился к ним подсесть, снова расплывается в улыбке. Его одежда по-прежнему запачкана краской, часть волос выбилась из пучка, который держится на макушке лишь благодаря кисточке для рисования, но пятен на лице уже нет.

Когда Ло Кай усаживается на свободный стул, к столу подходит Ячи с тарелочкой, на которой возвышается кусочек блинного торта с кремом из зеленого чая.

– Попробуй! Это очень вкусно, – веско говорит Цай Ян, откусывая кусок от своего сэндвича из магазина.

Ло Кай качает головой. Он действительно не любит сладкое и никогда не понимал, почему многие люди жить не могут без шоколадок и тортов. Он переводит взгляд на мальчика, который мирно мешает ложкой матча-латте.

– Может, Цай Бэй будет?

Этот простой вопрос вызывает совершенно неожиданную реакцию у обоих. Улыбка исчезает с лица Цай Яна, и вместо нее на нем появляется странное потерянное выражение. Мальчик же просто вздрагивает, и ложка из его руки падает на пол. Он тут же краснеет и пытается объясниться:

– Простите… Я не… Мы…

– Мы не отец и сын, – помогает ему Цай Ян, ныряя под столик и поднимая ложку. Когда он снова садится ровно, он уже опять улыбается.

– Я Сун Бэй, – тихо говорит ребенок, но потом, словно взяв себя в руки, открыто смотрит на Ло Кая и тоже растягивает губы в улыбке.

Ло Кай кивает, чувствуя себя виноватым за такую ошибку. Значит, его сомнения были небеспочвенны. Кто же они друг другу?

– Прошу меня извинить, – говорит он.

Цай Ян только машет рукой, вновь принимаясь за сэндвич.

– Ничего. Так кем ты работаешь, Ло Кай? – переводит он тему.

– Я реставратор.

– Ничего себе! А что именно ты реставрируешь?

– Мы работаем вдвоем с братом. Он специализируется на книгах и предметах старины, а я – на музыкальных инструментах и архитектуре.

Цай Ян задумчиво кивает.

– Трудная работа.

– А ты художник? – спрашивает Ло Кай.

Цай Ян усмехается.

– И снова мимо. Мои навыки в рисовании лишь помогают мне подработать время от времени. Хозяин этого заведения знакомый моего друга, потому меня и попросили нарисовать что-нибудь. А так я берусь за любую работу.

От внимания Ло Кая не ускользает то, какой грустный взгляд после этих слов бросает на Цай Яна Сун Бэй, прежде чем снова посмотреть в стол.

Какое-то короткое время они молчат, но потом телефон Цай Яна, лежащий на столе, оживает. Посмотрев на экран, тот вскакивает на ноги и ударяет себя ладонью по лбу.

– Черт! Я совсем забыл! А-Бэй, бежим срочно домой!

– Но…

Цай Ян не слушает возражений и берет Сун Бэя за руку, заставляя встать и утягивая за собой к выходу.

– Быстро-быстро! Ло Кай, извини! – бросает он, и Ло Кай кивает, хотя оба уже исчезают за дверью, которая звякает колокольчиком, закрывшись за ними. Он слышит лишь, как Сун Бэй кричит:

– Господин Цай, а счет?

Ло Кай вздыхает, встает из-за стола и подходит к барной стойке, за которой Ячи моет высокие бокалы для шампанского.

– Ох, они ушли? – вскинув голову, спрашивает девушка.

– Да.

– Ясно. Придется вычесть сумму счета из оплаты за роспись, – говорит она, отставляя бокал в сушилку.

Ло Кай качает головой и, еще раз посмотрев на дверь, достает из бумажника и кладет на стойку купюру в пять тысяч йен.

* * *

Цай Ян настолько устает за день, что вырубается на маленьком диванчике на кухне. Вокруг на полу валяются пакеты, которые сегодня доставили из магазина товаров для ремонта. Если бы он опоздал еще на пару минут, задержавшись в кофейне, ждать бы его никто не стал и пришлось бы заказывать все заново. У него нет сил убраться, и он решает сделать это завтра. Хотя завтра ему, кажется, нужно работать в баре в Сибуе. Правда, он совершенно не помнит, во сколько ему надо туда приехать. Ничего, посмотрит сообщение от менеджера, когда проснется. Он слишком устал.

Он почти не замечает, как на кухне гаснет свет, а на плечи ложится что-то теплое и мягкое, и окончательно проваливается в сон.

Ему снится дом в Китае, в котором он так часто бывал в детстве. Он идет по широкому коридору, разглядывая семейные фотографии на стенах. Мао Янлин в смешном розовом платье, которое такое длинное, что подметает подолом пол, и Мао Линь с ней рядом с очень суровым лицом, что неудивительно, учитывая, как он всегда ненавидел фотографироваться. Госпожа Мин, неизменно красивая и всегда без тени улыбки на лице, под руку с супругом Мао Тайхуа на каком-то приеме или у кого-то в гостях. На этом фото они еще совсем молодые. На другом снимке – доктор Сун, пожимающий руку Мао Тайхуа, а за ними – вывеска со строгими золотыми иероглифами: «Приют Белый Лотос».

Цай Ян улыбается во сне, тянет руку к этой фотографии, но она вдруг вспыхивает огнем, обжигая кончики пальцев. Рамка падает на пол, стекло бьется, рассыпаясь под ногами. Цай Ян вздрагивает и пятится назад, пока спину не обжигает ледяной волной крик А-Бэя:

– Господин Цай!

– А-Бэй! – зовет он. – А-Бэй, где ты?

Цай Ян крутится на месте, пытаясь понять, откуда слышится голос. Звук словно доносится со второго этажа. Он бежит по коридору в сторону лестницы, но стоит ему коснуться перил и начать подниматься, как она начинает рушиться под ногами ступенька за ступенькой.

– Господин Цай!

Он все же проваливается, не успев перенести ногу, и вздрагивает всем телом, когда падает вниз. Цай Ян подскакивает, не понимая, где он. С плеч падает плед, и до сознания медленно начинает доходить, что он на кухне в их токийской квартире.

– Господин Цай! – снова доносится до ушей. Теперь уже это реальность, а не сон. За голосом А-Бэя следует звук разбитого стекла.

Путаясь в ногах и едва не спотыкаясь о пакеты, которые так и не убрал, Цай Ян выбегает в коридор, а оттуда – в дальнюю комнату рядом с ванной. Он распахивает дверь и видит в темноте, едва озаряемой городским светом из окна, А-Бэя, который держит за руки своего дядю, Сун Чана, сидящего на кровати. Того всего трясет.

– Сун Чан! – Цай Ян быстро подлетает к ним и помогает А-Бэю удержать его. – Сун Чан, все хорошо! Сейчас.

Он забирается на кровать, чтобы дотянуться до тумбочки, открывает ящик и шарит в нем рукой, но ничего не находит. Как он мог забыть положить сюда лекарство с последнего раза?

– Черт! А-Бэй, в ванной шприцы и ампулы. Набери два с половиной кубика, как обычно. Сможешь? – просит он, перехватывая руки Сун Чана своими. Если его не держать, он может покалечиться.

А-Бэй поднимает на него взгляд, твердо кивает и бросается вон из комнаты. Сун Чан что-то мычит, крепко стиснув зубы. Его волосы все взмокли от пота, руки еле получается удерживать даже у Цай Яна. Как он мог так крепко заснуть, что не услышал сразу, как звал его мальчик?

– Все хорошо, все хорошо, слышишь меня? Сун Чан, все в порядке, ты дома, – проговаривает Цай Ян как заученную мантру. Это мало помогает, точнее, никогда не помогает, но ему больше ничего не остается.

Сун Чан вдруг вздрагивает всем телом, вырывает одну руку и сильно толкает его в грудь. Не удержавшись, Цай Ян падает с кровати, выставляя ладонь для опоры. Пальцы тут же обжигает болью.

– Черт! – ругается он, чувствуя, как пачкает кожу теплое и липкое. На полу в темноте мало что видно, и он включает ночник. Сун Чан продолжает мычать и всхлипывать. Ночник специально поставлен на самый минимум, чтобы не пугать Сун Чана ярким светом еще больше, а потому особо светлее не становится. Но этого достаточно, чтобы увидеть, обо что он порезался, – на полу лежат осколки разбитого стакана.

В комнату вбегает А-Бэй, сразу протягивая ему шприц и влажный, остро пахнущий ватный диск. Цай Ян кивает, не обращая внимания на испуганный взгляд мальчика, который тот бросает на кровь на его руке. Он разберется с этим позже.

– А-Бэй, иди, я справлюсь, – говорит Цай Ян, обхватывая дрожащего и продолжающего мычать сквозь крепко стиснутые зубы Сун Чана за плечи. – Ну же, иди. – Он ободряюще улыбается, дожидаясь от него кивка.

Он уже привычно захватывает руку Сун Чана так, чтобы он не дергал ею, прижимает его крепко к спинке кровати и делает укол в вену. Через пару мгновений чужое тело расслабляется и обмякает, и Цай Ян, выдохнув, отпускает его, садясь рядом и убирая взмокшие волосы с его лба.

– Вот так, все хорошо. Ничего страшного.

– Цай Ян? – слабо зовет Сун Чан и открывает наконец глаза, хотя его взгляд все еще расфокусированный. Цай Ян даже не уверен, что тот его видит.

– Да, это я. Все нормально, уже все прошло, – говорит он, надевая на иглу колпачок и откладывая шприц на тумбочку.

– Прости, я… – облизывая пересохшие губы, бормочет Сун Чан. – А-Бэй был здесь?

Цай Ян с мгновение молчит, потом качает головой.

– Нет. Не волнуйся, ты его не разбудил.

Сун Чан кивает и снова просит прощения как заведенный, переводя на Цай Яна уже осмысленный взгляд. Он всегда так делает после приступов – готов извиняться до хрипоты.

– Ничего-ничего, – кивает Цай Ян, держа порезанную руку за спиной, чтобы Сун Чан не увидел. – Сегодня сюда приезжали эти ребята из доставки, даже меня они умотали. Ты просто устал. Спи.

– Я ничего… – начинает Сун Чан, но Цай Ян его перебивает.

– Ничего, – с нажимом говорит он. – Ты ничего не сделал. Спи.

Цай Ян протягивает руку и гладит Сун Чана по плечу. У него ледяная кожа, и это ощущается даже через рукав футболки. Лекарство совсем скоро должно подействовать в полную силу, и он просто спокойно заснет. Порезанные осколками пальцы неприятно пощипывает, от удара сложно вдохнуть полной грудью, но Цай Ян не обращает на это внимания. Через некоторое время глаза Сун Чана начинают закрываться. Когда его дыхание выравнивается, Цай Ян выдыхает и тянется к ночнику, чтобы выключить его.

Его взгляд падает на фотографию на тумбочке почти у самой стены в деревянной рамке без стекла. С нее улыбается совсем еще юная Сун Цин, сестра Сун Чана. Она стоит у сидящего за школьной партой брата за спиной и, наклонившись, обнимает его сзади за шею.

Цай Ян улыбается ей в ответ, стараясь игнорировать горечь, растекающуюся внутри, и гасит свет.

Глава 2. Капли

Can’t you hear my call?

Are you coming to get me now?

I’ve been waiting for

You to come rescue me

I need you to hold

All of the sadness I can not

Living inside of me.

♬ Sia – I’m in Here

Моросящий дождь не прекращался весь день. С неба просто мерно и мелко лилось, будто где-то там, наверху, прохудились грузные облака, став похожими на сито, через которое просеивали муку. Цай Ян медленно брел по узкому переулку, слушая, как шумят капли, ударяясь о неровный асфальт и уже успевшие образоваться лужицы. Он слышал лишь этот звук да как бурчит в животе от голода. Болела голова, но к этому ощущению он уже привык, куда больше его беспокоили укусы на руках, которые никак не хотели нормально заживать. Когда на него три дня назад напали собаки, он убегал, но одна все же успела наброситься и повалить его на землю. И Цай Ян поранился о ее зубы, закрывая лицо и пытаясь отпихнуть от себя оскаленную пасть. Если бы не тот мужчина, который отогнал зверюгу, пришлось бы совсем худо. Цай Ян же просто убежал куда глаза глядят, лишь бы подальше, и бежал до тех пор, пока в легких не начало гореть огнем.

Он поковырял корочку на ранке на предплечье, которая от влажности начала отставать, под ней неприятно щипало и покалывало. Цай Ян вспомнил, как мама всегда обрабатывала его разбитые коленки. Когда он начинал жаловаться, что щиплет, она улыбалась и дула на ранку, а потом рисовала ватной палочкой в йоде рядом, на здоровой коже, какую-нибудь смешную рожицу с высунутым набок языком. И Цай Ян разглядывал ее, вертясь и так, и эдак, потому что картинка была вверх ногами, и рожица смотрела на маму, а не на него. Про боль он быстро забывал.

Цай Ян не понимал почему, но мама и папа однажды просто не вернулись домой. Он прождал их всю ночь, сидя в коридоре на полу, но они так и не появились. Зато на следующий день к вечеру под дверью какое-то время раздавались странные звуки, но ему было слишком страшно открыть ее, чтобы посмотреть, а до глазка он в свои едва исполнившиеся шесть не доставал. Потом в их небольшую квартиру вошли какие-то люди. Кажется, четверо. Цай Ян никого из них не знал, но они говорили, что он должен пойти с ними.

Как? Почему? Мама лишь пошла в магазин купить лимон, чтобы приготовить карамель для фруктов. Цай Ян обожал маленькие яблочки в карамели, которые она делала ко дню его рождения, причем всегда заранее, в вечер перед ним, словно они праздновали Новый год и ждали наступления полуночи. Папа пошел ее проводить. Они сказали, что их не будет всего пятнадцать минут!

– Я не пойду! Я жду маму и папу! – пытался объяснить Цай Ян какой-то женщине в длинном пальто, которая хотела взять его за руку.

– Надо пойти, ты не можешь быть тут один, – говорила она.

Ему необходимо было найти маму и папу. Он знал, в какой магазин они должны были отправиться, он совсем рядом с их домом. Увернувшись от чужих, пахнущих незнакомыми духами рук, Цай Ян выбежал из квартиры и со всех ног бросился на улицу, забыв про куртку и обувь.

В магазине было слишком много людей, и Цай Ян около получаса бродил вокруг стеллажей с фруктами и овощами в поисках родителей. Тогда он решил посмотреть в другом отделе. Может, мама решила купить к его дню рождения что-то еще?

Но он почти закончился, день рождения. Ему уже шесть. А они до сих пор не пришли.

Он так и ходил, всматриваясь в лица людей, пока к нему не приблизился охранник.

– Где твои родители?

Цай Ян не знал, где они. Но должен был найти их. Почему все взрослые лишь просят пойти с ними и ничего не объясняют?

Убежав от охранника в магазине, Цай Ян снова отправился к дому, но около припаркованной у тротуара машины стояли те люди. Если они увезут его, он не сможет отыскать маму и папу.

На нос приземлилась крупная дождевая капля, и Цай Ян, очнувшись от воспоминаний недельной давности, почесал его и поморщился. Он был уверен, что найдет дорогу до места, где работала мама, но вот уже три дня словно ходил по одному и тому же району. Ему казалось, что где-то здесь они проезжали на машине, когда она брала его с собой. Но куда они потом сворачивали?

Его мысли резко оборвались на середине, когда за спиной раздался оглушительный лай. В голове, которая и без того болела и кружилась, он прозвучал как громкий звук колокола. У Цай Яна было ощущение, что собака прямо за его спиной, наверное, та самая, которая уже покусала его! Она вернулась, она нашла его!

И никого вокруг, совершенно никого! Не обернувшись, он сорвался с места, не обращая внимания на то, как качнулось все вокруг, когда он только начал бежать. За спиной царапнули землю когти, и Цай Ян на ходу все же повернул голову назад. Да, это собака! Даже еще больше, чем предыдущая! Черная и огромная!

Вскрикнув, он побежал еще быстрее, заставляя ослабшие ноги двигаться. Носки, в которых он тогда выскочил из дома, уже все промокли и протерлись на пятках, но это все же было лучше, чем ничего. Он боялся людей все это время, потому что они мешали ему искать маму и папу и только задавали свои странные вопросы, но теперь ему очень хотелось, чтобы на пути появился хоть кто-нибудь.

Переулок перед глазами дрожал, как при землетрясении, а потом вдруг картинка смазалась, и Цай Ян запутался в собственных ногах. Он, пошатнувшись, оперся вытянутой рукой о мокрую стену какого-то здания, уговаривая себя бежать дальше. Лай был все ближе! Эта собака просто сожрет его, и он не сможет отыскать родителей!

– Мама!

– А ну пошла отсюда! – прозвучал сквозь шум дождя чей-то голос. – Фу!

Осевший на землю Цай Ян осмелился открыть глаза. Какая-то девчонка в темно-красной курточке с огромным зонтиком, который был, казалось, больше нее самой, кричала на собаку. Та лаяла и припадала к земле. Цай Ян хотел закричать, чтобы девчонка убегала, потому что собака сейчас сожрет и ее, но застрявший в горле ком не дал ему произнести ни звука. Он никогда не видел, чтобы девочки вели себя так отчаянно. Все они боялись даже крошечных насекомых и разбегались врассыпную, когда он показывал им жучка!

– У меня камень! Сейчас я тебя! – крикнула девчонка и резко наклонилась, делая вид, что поднимает что-то с земли и бросает.

Это подействовало! Собака развернулась и отбежала от нее, но потом снова остановилась и залилась лаем.

– Я что сказала?! Прочь!

Ей все же удалось найти что-то на асфальте, и в сторону собаки полетела пластиковая крышка от бутылки. Та наконец убежала, скрываясь за поворотом. Девчонка притопнула ногой, хотя собака уже не могла ее видеть. От этого движения с ее большого зонта, который она так и не выпустила из одной руки, осыпались крупные капли.

– Эй, – уже тише сказала она, приближаясь к Цай Яну. – Ты как?

– Убежала? – спросил Цай Ян, вытягивая шею, чтобы посмотреть в конец переулка.

– Убежала-убежала, – твердо отозвалась девочка. – А с тобой что?

Не дожидаясь, пока он ответит ей, она присела рядом и взяла его за запястье. Ее пальцы были мокрыми, но все равно теплыми. Цай Ян смог разглядеть ее получше, пока она зачем-то осматривала его руки и трогала царапины – на удивление не больно. Она явно была старше него, хоть и ненамного. Заплетенная набок толстая коса немного растрепалась; красная лента у самых кончиков развязалась из банта и теперь висела, держась только на одном узелке. А еще у нее были смешные уши, маленькие и сильно торчащие по бокам головы. Точнее, Цай Ян видел только одно – второе было скрыто волосами.

Он тихо усмехнулся.

– И чего смешного? – строго спросила девчонка и посмотрела на него серьезными темными глазами.

– Мама говорит, что лопоухие люди добрые.

– Ты кого лопоухой назвал?! – тут же вспылила девчонка, едва не уронив от негодования зонтик им обоим на головы.

– Эй, это же, наоборот, хорошо! – попытался оправдаться Цай Ян.

– Зовут тебя как?

– Цай Ян. А тебя?

– Сун Цин. Еще раз назовешь меня лопоухой, я тебе все кости переломаю!

Цай Ян поднял обе руки признавая поражение, и улыбнулся. Он только сейчас понял, что Сун Цин оказалась первой, с кем он нормально разговаривал за эту неделю. А он очень любил разговаривать.

– А сколько тебе лет? – спросил он.

– Восемь.

– А мне шесть. Только недавно исполнилось.

– Поздравляю, – без тени радости сказала Сун Цин. – Идем, здесь холодно.

Она поднялась на ноги, осыпав Цай Яна каплями с зонта. Заметив, что он не последовал ее примеру, она пристроила зонт на земле, наклонилась и обхватила его руками за талию.

– Ты меня не поднимешь, я тяжелый, – сказал Цай Ян, продолжая улыбаться.

– Не ты тяжелый, жизнь тяжелая, – веско пробормотала Сун Цин, вдохнула поглубже и дернула его вверх, ставя на ноги.

Голова продолжала болеть и кружиться, но Сун Цин крепко, даже чересчур для такой худенькой девчонки, держала его за локоть.

– А куда мы пойдем? – спросил Цай Ян, стараясь не сильно опираться на ее руку.

– К моему папе. Он врач, он тебе поможет. Когда я вырасту, я тоже стану врачом.

– Так вот почему тебя так заинтересовали мои царапины!

– Да. И они у тебя воспалились, – тоном профессора сказала Сун Цин. – Так что идем. Здесь совсем недалеко.

И они пошли. Зонтик мешался, но с ним все же было лучше, чем без него, так как теперь на голову хотя бы не лилось, как из душа. Дождь за это время только усилился, а еще начало темнеть. Осень в Китае всегда наступала очень внезапно, словно лето исчезало с улиц лишь за одну ночь.

Сун Цин вывела его из переулка и пошла по улице, держа его за запястье чуть ниже следов от зубов собаки. Цай Ян успел подумать, что она будет хорошим доктором, ведь даже в такой ситуации она помнила о том, что ему может быть больно, если она неосторожно возьмет его за руку. Встречавшиеся им люди странно смотрели, но не подходили. С кем-то Сун Цин даже поздоровалась, но чаще лишь закрывалась зонтом, держа его низко-низко, чтобы видно было лишь тротуар под ногами с крупной серой плиткой.

Совсем скоро они остановились, и перед глазами Цай Яна оказались широкие, но невысокие ступени. Сун Цин уверенно потащила его по ним наверх, и Цай Ян все же выглянул из-под зонта, заметив довольно большой дом в три этажа с несколькими пристройками. Под сводом крыши было большое резное деревянное украшение в форме распустившегося лотоса. Над тяжелыми дверями он заметил надпись золотыми иероглифами, но не смог ее полностью прочитать, разобрав только одно слово – «лотос».

Сун Цин покопалась в кармане куртки, отпустив руку Цай Яна, который уже мог стоять сам, и вытащила связку ключей. Один ключ был длинным и большим – именно им она открыла дверь и ввела его внутрь. Первым, что бросилось в глаза в широком зале, в котором они очутились, оказалась роспись на стене. Цай Ян присмотрелся. На ней были изображены реки и пруды, деревянные лодки и люди на причале, целое поселение на заднем плане, даже можно было разглядеть дома и их крыши с загнутыми и приподнятыми сводами. Внизу картину украшали крупные ярко-розовые и белые цветы. Цай Ян успел увидеть еще и лестницу, уводившую на второй этаж, и мальчишку в темной толстовке на ней, который перевешивался через перила и хмуро смотрел на него. Цай Ян улыбнулся и помахал ему рукой, но тот не ответил, только нахмурился еще сильнее и исчез, взбежав по ступенькам наверх.

Освещение было не очень ярким, что даже радовало. Зато было очень тепло. Проведя неделю на улице, Цай Ян уже забыл, что может быть так тепло. Глаза почти сразу начали закрываться.

– Не спи на месте, идем, – сунув закрытый зонтик в подставку, скомандовала Сун Цин и потащила его в уводящий куда-то в сторону от лестницы коридор, хотя Цай Яну интереснее было бы посмотреть, что там на втором этаже, где скрылся незнакомый мальчишка.

Они прошли еще немного, и Сун Цин остановилась перед самой обычной светлой дверью. Она подняла руку и постучала, но не стала дожидаться, пока ей разрешат войти, а сразу же открыла ее и впихнула Цай Яна внутрь, заходя следом.

Пахло как в больнице. Цай Ян помнил этот запах, потому что так пахло, когда болела бабушка. Это было плохо. Папа потом плакал, и это был единственный раз, когда Цай Ян видел, как он плачет. Мама сказала, что бабушки не стало. Цай Яну было четыре, и он не понимал, что такое «не стало». Она же была. День назад он сидел у ее кровати и рассказывал ей истории, которые выдумывал на ходу. И больше ее не видел.

Могло ли так случиться, что мамы и папы тоже «не стало»?

Цай Ян закусил губу и опустил взгляд в пол.

– Папа! – позвала Сун Цин.

– А-Цин! – послышался возглас, и Цай Ян поднял голову. Из-за белой ширмы, за которой горел яркий свет, появился человек в халате и аккуратных круглых очках. – Где ты была?

– Я нашла его на улице, – словно не слыша вопроса, продолжила Сун Цин. – У него на руках укусы. Они воспалились, посмотри.

Ее отец еще пару мгновений строго смотрел на нее, потом вздохнул, покачал головой и перевел взгляд на Цай Яна. Цай Ян решил улыбнуться ему; он казался слишком взволнованным.

– Привет, я доктор Сун, – представился мужчина. – А тебя как зовут?

– Цай Ян.

– Сколько тебе лет?

– Шесть. Совсем недавно исполнилось.

– Вот как, – доктор Сун наконец улыбнулся. – Идем, нужно обработать твои царапины.

Его улыбка была очень приятной, и Цай Ян кивнул, позволяя ему взять себя за руку. Они вместе прошли за ширму, и от яркого света у Цай Яна заболели глаза. Доктор Сун усадил его на кушетку. Когда Цай Ян сморгнул выступившие на глазах слезы и осмотрелся, он заметил маленького мальчика, который сидел в уголке на стуле и смотрел на него во все глаза.

– Эй, привет! – улыбнулся ему Цай Ян.

– П… привет, – отозвался мальчик, пряча взгляд и опуская его на свои руки.

В предплечье ткнулось что-то мокрое, и Цай Ян вздрогнул от резкой боли, обжегшей кожу. Доктор Сун сказал:

– Сейчас пройдет, потерпи.

Если он хочет найти маму и папу, то действительно нужно потерпеть и не жаловаться. Тогда он сможет спросить, как добраться до места, где работала мама. Он не помнил адрес, но мог бы подробно описать его! Так что нужно не хныкать, а вести себя как взрослый. Чтобы отвлечься от боли, Цай Ян снова перевел внимание на незнакомого мальчика.

– Как тебя зовут?

– Я… я Сун Чан, – еле слышно ответил тот.

– А я Цай Ян! Мне шесть, а тебе?

– П-пять.

Цай Ян кивнул, продолжая улыбаться, хотя руку теперь жгло не переставая. Доктор Сун на мгновение отвлекся от его ран и посмотрел на него.

– Ты очень сильный мальчик. Улыбаешься, когда больно. Не все так могут.

– Да он все время улыбается, – послышался голос Сун Цин. Она сидела на кушетке у самого изголовья и болтала ногами, глядя на Цай Яна и отца. Куртки на ней уже не было, остались лишь джинсы и футболка с большим желтым цветком на груди. – Может, он дурачок?

– А-Цин, сейчас выйдешь отсюда! – строго сказал доктор Сун.

Цай Ян засмеялся. Маленький Сун Чан же из своего угла взглянул на Сун Цин широко распахнутыми глазами.

– Так вы брат с сестрой? – спросил Цай Ян, заметив, как они похожи.

– Ага, – отозвалась Сун Цин.

– Здорово! А ты боишься собак, Сун Чан?

– Н-нет, – ответил мальчик, с удивлением посмотрев на Цай Яна.

– А змей?

– Тоже нет.

– А пауков?

– Пауков, н-наверное, боюсь, – кивнул Сун Чан, скривив губы.

– Да он всего боится, даже своей тени! – вмешалась Сун Цин.

– А-Цин! – снова одернул ее доктор Сун. Несмотря на строгий голос, он очень осторожно обрабатывал последнюю ранку на руке Цай Яна, уже почти не делая больно. Цай Ян даже смог посмеяться над перепалкой брата и сестры.

– Понял, значит, я буду защищать тебя от пауков. А ты меня – от собак, идет? – сказал он.

Сун Чан быстро-быстро закивал и наконец тоже робко улыбнулся.

– Готово, – сказал доктор Сун. – Мне нужно будет взять у тебя анализы, чтобы проверить, все ли в порядке, хорошо, Цай Ян?

Цай Ян кивнул. Очень хотелось спать – когда он оказался в тепле, тело стало ватным, а голова – тяжелой. Тупая боль в висках так и не исчезла.

– Подождешь здесь с А-Цин и А-Чаном? Мне нужно поговорить кое с кем, – продолжил доктор Сун. – Это недолго, я сразу вернусь и принесу тебе сухую одежду.

– Хорошо.

Когда доктор Сун вышел, Сун Цин спрыгнула с кушетки и подошла к Цай Яну, чтобы посмотреть на его руки. Они теперь все были в бинтах и пластырях. Девочка с интересом разглядывала работу отца, даже потыкала пальцем в одну повязку. Цай Ян отдернул руку.

– Что это за место? – спросил он.

– Приют «Белый Лотос», – ответила Сун Цин, поправляя ленту на своей косе. – Папа владеет им вместе со своим другом.

– Приют? – переспросил Цай Ян, чувствуя, как холодеет внутри.

– Да. Для сирот. Не бойся, здесь все очень хорошие. Даже дети директора Мао часто здесь бывают. Их дом совсем рядом.

Цай Ян хотел сказать ей, что ему нужно найти родителей, что он не сирота, но не успел, потому что за дверью послышались голоса. Он слез с кушетки и обошел ширму, чтобы слышать, о чем там говорят. Этого оказалось недостаточно, чтобы разобрать диалог взрослых, так что он подошел к двери и прижался к ней ухом.

– Подслушивать нехорошо, – нахмурившись, сказала Сун Цин, скрестив руки на груди, но потом все же тоже приблизилась.

– Тайхуа, подожди, – услышал Цай Ян голос доктора. – Что случилось? Это тот мальчик, которого ты все это время ищешь? Цай Ян?

Сердце заколотилось как сумасшедшее.

– Да, – ответил ему другой голос, который показался Цай Яну смутно знакомым. – Коллеги его отца ездили к ним домой, но он сбежал от них. Мне тоже нужно было поехать! Я должен был поехать! А он скитался неизвестно где целую неделю.

– Сначала успокойся. Ты не можешь разговаривать с напуганным ребенком в таком состоянии, – сказал доктор Сун. – У него есть другие родственники? Бабушка? Дедушка?

– Нет. Бабушка по отцу скончалась два года назад, а про родителей матери, Мэйлин, я ничего не знаю. Она никогда о них не говорила.

Значит, те люди, которые приходили в их дом, работали с папой? Но почему папы с ними не было?

– Их сбила машина? – тише спросил доктор Сун, но Цай Ян все равно его услышал.

– Да, – помолчав, отозвался второй голос. – Прямо около дома. Обоих насмерть.

– Какой кошмар. Бедный ребенок…

Дальше Цай Ян уже не слушал. Он отпрянул от двери, будто она в момент стала раскаленной. «Насмерть»? Вот что такое – «не стало»? Это смерть. Когда уходят и больше не возвращаются. Он помотал головой, продолжая отступать, пока не уперся спиной в стену.

Сун Цин отстранилась от двери и посмотрела на него. Сун Чан, который все это время стоял рядом и цеплялся за руку сестры, также повернулся к Цай Яну.

– Наша мама тоже умерла, – шепотом сказала Сун Цин.

Этого не может быть. Так не должно было быть! Если бы мама не решила приготовить для него сладости, она бы не пошла так поздно в магазин, а папа не отправился бы с ней. И они были бы в порядке!

Цай Ян прижал руки ко рту. Голова разболелась еще сильнее, пол качнулся.

Он не заметил, как к нему подошла Сун Цин. Понял лишь, что она рядом, когда девочка вдруг обняла его. От нее пахло этим кабинетом и дождем, под которым они оба промокли. Цай Ян всхлипнул.

Сун Цин вздохнула и крепче прижала его к себе своими тонкими руками. В бок ткнулось что-то теплое, и Цай Ян, повернув голову, разглядел сквозь слезы, что маленький Сун Чан подошел тоже и теперь стоял, прильнув к нему.

Голоса за дверью затихли. Слышно было, лишь как шумит за окном превратившийся в ливень дождь.

* * *

Цай Ян впервые за долгое время просыпается сам, не слыша противной трели будильника. Он ненавидит рано вставать, но уже не помнит, когда получалось подольше поваляться в постели. Даже в выходные находятся либо какие-то важные дела, либо работа.

Он недоверчиво открывает один глаз. Его кровать стоит прямо рядом с окном, так что получается даже увидеть соседние дома не вставая. Несмотря на всю роскошь города, в котором он живет, застройка в Токио очень плотная. Наверное, скоро начнут строить на головах людей.

Цай Ян прислушивается. В квартире до странного тихо. Он переворачивается на бок и пытается найти свой телефон. Пару минут он безрезультатно шарит рукой по простыне, но ничего не находит. Он что, оставил его на кухне, когда заснул там прошлой ночью? Так вот почему будильника не было?

Стоп! Он что, проспал работу?! Цай Ян вскакивает, едва не навернувшись о пакет из 7-Eleven, напичканный пустыми контейнерами из-под готовой еды, и, натянув штаны, вылетает в коридор. На кухне никого нет, а его телефон аккуратно лежит на столе. Вздохнув, Цай Ян берет его в руку. Ничего. Еще вчера вечером оставалось процентов двадцать заряда. Он не удивится, если, включив его, обнаружит штук десять пропущенных.

Он снова выходит в коридор и прислушивается. Из комнаты Сун Чана доносится неровный звук клавиатуры, и Цай Ян осторожно стучится к нему, прежде чем приоткрыть дверь.

– Привет. Ты работаешь? – тихо спрашивает он, когда Сун Чан оборачивается, отрываясь от ноутбука.

– Нет. – Тот улыбается, полностью разворачиваясь к нему в кресле. – Доброе утро.

– Который час?

– Почти одиннадцать, – чуть не свернув шею, чтобы посмотреть на экран, отвечает Сун Чан.

– Черт. Я не помню, куда мне сегодня нужно.

– Сегодня воскресенье.

– Кого это хоть раз останавливало? – Цай Ян вздыхает и проходит в комнату, садясь на застеленную кровать Сун Чана. Рядом с подушкой лежит, прикрыв глаза, Жучок. Он дергает ушами, когда Цай Ян тыкает его пальцем в лапу.

Этого черно-белого кота со смешными короткими лапами подарили А-Бэю одноклассники. Цай Ян не стал им отказывать, когда они спросили у него разрешения, даже поблагодарил, что вообще поставили его в известность.

И что не додумались подарить собаку.

Цай Ян щелкает кота по уху, и тот поднимает голову, недовольно глядя на него.

– Что ты смотришь на меня, крокодил? – усмехнувшись, спрашивает Цай Ян.

– Почему всегда крокодил? – уточняет Сун Чан.

– Потому что лапы короткие. – Цай Ян разводит в сторону руки и перебирает ими, как ящерица на песке.

Жучок недоуменно моргает. Сун Чан тихо смеется.

– Я сейчас посмотрю, куда тебе сегодня. Насколько я помню, рано вставать не надо было. Я не стал тебя будить, – говорит он, разворачиваясь к столу и роясь в ежедневнике. Цай Ян обращает внимание, что его руки не так сильно дрожат, как обычно. Наверное, укол с ночи еще действует. – Да, вот, тебе к четырем в Сибую.

– Точно, – выдыхает Цай Ян. – Сибуя. И хватит записывать все, ты что, моя секретарша?

– Мне несложно, – мягко улыбается Сун Чан.

– Как голова?

Сун Чан опускает взгляд и приглаживает волосы, которые носит чуть длиннее, чем раньше, когда стригся совсем коротко и не нужно было прикрывать шрам над ухом.

– Лучше. Извини за то, что было ночью.

Цай Ян отмахивается. Сколько можно извиняться?

Он поднимается на ноги и оглядывает комнату. Да, работы предстоит действительно много. Имеет смысл начать сегодня, раз ему пока никуда не надо бежать сломя голову.

– Нужно будет разобрать здесь все. Хорошо, что наконец-то появилась возможность сделать в твоей комнате ремонт. Поживешь пока в одной с А-Бэем? Моя слишком маленькая, а запах краски тебе ни к чему. Обещаю, я постараюсь быстро, – говорит он.

– Может, не надо? – тихо бормочет Сун Чан. – Столько хлопот, а я даже помочь тебе не могу, – добавляет он, глядя на свои подрагивающие руки.

– Хватит-хватит, – морщится Цай Ян. – Будешь ждать, пока потолок свалится тебе на голову?

Сун Чан втягивает голову в плечи.

– Кстати, где А-Бэй?

– Он пошел отправить письмо.

– А… – Цай Ян чешет в затылке и лохматит распущенные волосы. – Мы же всегда вместе ходим.

– Почтальон по воскресеньям забирает письма в десять. Он тоже не захотел тебя будить.

– Ясно, – кивает Цай Ян. – Ладно, пойду что-нибудь поем. Ты будешь?

– Я уже завтракал. А-Бэй приготовил омлет, разогрей.

– Какое у меня прекрасное дитя! – восклицает Цай Ян, уже открывая дверь, чтобы выйти.

– Цай Ян, – окликает его Сун Чан.

Цай Ян оборачивается. Сун Чан сидит, низко опустив голову и глядя на свои пальцы, которые никак не может сцепить в замок.

– Что такое?

– Сестра… Раньше приходили письма, люди писали хоть что-то. Что видели кого-то похожего, присылали фотографии. А два месяца уже ничего. Ты… ты не знаешь почему?

Цай Ян трет лоб пальцами и вздыхает. Этот разговор должен был рано или поздно состояться. Глупо было бы думать, что Сун Чан не заметит, что на электронный почтовый ящик, который все они отслеживают каждый день, больше ничего не пишут о Сун Цин. Ни словечка. Друг семьи, Фа Цаймин, курирующий поиски, просил его сообщить Сун Чану, но Цай Ян так и не смог ему сказать. Все откладывал.

– Сун Чан, – говорит он, возвращаясь на свое место на кровати. Тот следит за ним взглядом, в котором столько вопросов и надежды, что у Цай Яна пересыхает во рту и язык прилипает к небу, не давая ничего произнести нормально. – Послушай, Фа Цаймин, как мог продлевал ее поиски. Но прошло уже восемь лет, и…

– Что? Цай Ян, они перестали ее искать? – спрашивает Сун Чан, чуть подавшись вперед.

Цай Ян протягивает руку и обхватывает его дрожащие пальцы своими.

– Кончилось финансирование. И уже прошло слишком много времени. Прости, что не сказал тебе сразу, как узнал, я…

У двери слышится какой-то шум, а потом она распахивается, и Цай Ян видит застывшего на пороге А-Бэя. Когда он успел вернуться домой?

– Что? Тетю перестали искать?

– А-Бэй! – Цай Ян вскакивает на ноги, отпуская руку Сун Чана. Жучок от его резкого движения недовольно мяукает и спрыгивает на пол.

Да. Странно было бы упрекать ребенка в том, чем сам занимался когда-то. Подслушивать нехорошо, но не когда в твоей семье вечно что-то происходит и ты уже вздрагиваешь от любого телефонного звонка. Цай Ян бы душу свою отдал вместе со всеми возможными перерождениями, чтобы ничего подобного никогда не происходило с А-Бэем.

Только кому нужна его душа?

– Но Фа Цаймин обещал! – говорит А-Бэй. Цай Ян с болью видит, как его глаза наполняются слезами, но он сдерживает их, не позволяя пролиться. Цай Ян трусливо думает, что благодарен ему за это, потому что никогда не знает, что делать, стоит этому ребенку проронить хоть слезинку. Его это всегда пугает до чертиков, сердце прикипает к ребрам, и ни единого звука не получается из себя выдавить. Или наоборот – такой поток слов начинается, что Цай Ян и сам не понимает, что произносит. – Он обещал…

Цай Ян прикрывает глаза.

– А-Бэй, Сун Цин пропала восемь лет назад…

– Но она жива!

Цай Ян сглатывает.

– Мы не знаем этого наверняка.

– Ты сам так говорил, – тихо произносит А-Бэй, поднимая на него взгляд. Цай Ян с ужасом видит, как одна слеза все же срывается с его ресниц и падает на щеку. – Уже два месяца ее не ищут? Почему?

Цай Ян резко выдыхает и садится обратно на кровать, сцепляя руки в замок и опуская голову.

– Если ты слышал об этом, то слышал и о причинах.

А-Бэй разворачивается и уходит, в последний момент придерживая дверь, которой хотел хлопнуть, чтобы она не громыхнула на весь дом. Скорее всего, пожалел Сун Чана и его больную голову. Даже с такими эмоциями.

– Сун Цин бы сказала, что это все мое воспитание, – произносит Цай Ян, не поднимая головы.

Плеча касаются теплые дрожащие пальцы, и он все же смотрит в глаза Сун Чану.

– Я верю, что сестра жива. И что она к нам вернется. Если не будут искать они, будем мы.

– Сун Чан…

– Что ты хочешь на день рождения? – резко переводит тему Сун Чан.

Цай Ян моргает, но решает не продолжать так неожиданно прервавшийся разговор. С А-Бэем он побеседует позже. Ему нужно дать успокоиться. И да, выплакаться. Он практически никогда не плачет при Цай Яне. Еще реже – разговаривает с ним вот так, не придерживаясь формального стиля речи, как всегда делает, если они не одни.

– Ты же знаешь, я не праздную дни рождения.

Сун Чан кивает.

– Тогда мы с А-Бэем сделаем сладкую тыкву с апельсинами на Хэллоуин.

Цай Ян кивает и улыбается. Да, Хэллоуин. Только не день рождения.

Глава 3. Падение

If you were to tell me that I’d die today

This is what I’d have to say

I never really had the time to live

And if you were to give me just another chance

Another life, another dance

All I really want to do is love.

♬ Papa Roach – What Do You Do?

Рика Ячи уже больше получаса собирается перемолоть свежие кофейные зерна, которые доставили сегодня утром. Ей очень не хочется шуметь и вообще двигаться, так как взгляд ее неотрывно прикован к столику у окна, где сидят двое. Уже поздний вечер, через час кофейня закрывается, так что посетителей совсем немного, как и заказов, поэтому она может просто понаблюдать.

Рика Ячи никогда не видела мужчин красивее.

Они так похожи, но в то же время она бы ни за что не смогла их перепутать. Оба высокие, с благородной осанкой и аккуратными чертами лица. Где же таких делают, скажите на милость? Они так увлечены своим разговором, что Ячи спокойно рассматривает их, не опасаясь, что ее взгляд заметят. Хотя даже если заметят. Пусть.

Одного мужчину она уже видит не в первый раз. Он с полудня работает здесь, несмотря на воскресенье, и ни разу не попросил ничего, кроме кофе. В последний раз, принимая заказ, Ячи обеспокоенно поинтересовалась, не желает ли гость чего-нибудь еще, но он в ответ только покачал головой. Вчера же он вообще заплатил не только по своему счету, но и за Цай Яна. Наверное, он очень богат.

Конечно, он богат, думает Ячи, протирая для видимости и без того чистую чашку. Только посмотрите, как он одет. Строгие брюки, белая рубашка, дорогие часы на запястье. Нет, какой же он красивый! Волосы у лица короче, чем остальная часть, собранная в аккуратный недлинный хвост, а выпущенные пряди так эффектно ложатся на лоб и скулы. Когда он время от времени поднимает руку и поправляет их, убирая от лица, Ячи только вздыхает. Нельзя быть таким, это незаконно.

А его брат? Они же братья, сразу понятно! Когда он улыбается, а делает он это часто, в отличие от своего спутника, Ячи кажется, что она уронит эту злосчастную чашку. Он не так строго одет, но, черт, рубашки с закатанными рукавами на мужчинах с такими руками – это нечто.

Она сглатывает и все же выходит из-за стойки, чтобы уже в который раз спросить, не нужно ли гостям что-то еще. Девушка, сидящая в другом конце зала, машет ей рукой, подзывая, но Ячи только коротко улыбается ей и жестом обещает подойти через пару минут.

– А-Кай, думаю, здесь лучше будет смотреться дерево. А здесь нужна дополнительная экспертиза. Если очертания еще можно повторить с оригинала, то с оттенками сложно угадать. Боюсь, мы рискуем уже не восстановить точные цвета, – говорит мужчина, который часто улыбается. Даже сейчас на его лице заметная мягкая полуулыбка.

Ячи без понятия, о чем они говорят. Может, они художники?

– Вам принести еще что-нибудь, господа? – спрашивает она, заправляя прядь волос за ухо.

Старший из братьев – об этом Ячи догадалась по тому, как он обращается к своему спутнику, – смотрит на свой телефон и качает головой.

– Да, что-то уже поздно. А-Кай, не хочешь поужинать?

– Нет. Я через час планирую лечь спать.

– Ты весь день ничего не ел. Проект может подождать. Скажите, эм, – он бросает мимолетный взгляд на бейджик на груди Ячи, – Ячи-сан, наслышан о вашем блинном торте. Можно мне кусочек? Эй, не смотри на меня так, А-Кай, сладкое хорошо влияет на мыслительный процесс! – добавляет он и с улыбкой смотрит на брата.

Тот только медленно качает головой и возвращается к изучению чего-то на экране ноутбука, придвигая его поближе к себе.

Ячи несколько раз кивает и направляется к стойке, где за стеклом витрины выставлены пирожные, булочки и кусочки тортов. Она выбирает тот, который украшен свежей клубникой, и берет тарелочку с полки. Ох, она даже не спросила, не нужно ли им еще кофе. Или лучше предложить чай…

– Ячи-сан!

Она не успевает опомниться, как кто-то резко хватает ее за локоть. Ячи вскрикивает, вздрагивая всем телом. Тарелочка с тортом падает из ее руки и разлетается по паркету мелкими осколками.

* * *

Звук разбитого стекла эхом прокатывается по почти пустому помещению. Ло Кай вскидывает голову, отрываясь от изучения фотографии фасада здания на экране ноутбука. Ло Юншэн, который сидит напротив него спиной к основному залу, поднимает брови и поворачивается, чтобы посмотреть, что стряслось.

Перед бариста стоит Цай Ян, бледный, как фарфоровые чашки, нагроможденные на подносе за спиной Ячи. Он странно одет. Если бы Ло Кай не видел его раньше и не общался с ним, это бы не показалось странным, но теперь – кажется. Цай Ян, насколько уже стало понятно из его образа, вряд ли просто так надел бы такую строгую одежду, тем более – рубашку, пусть и черную. Ло Кай замечает бейджик на его груди. Он с работы?

– Что случилось? – спрашивает тем временем девушка, опуская взгляд на руку Цай Яна, которой тот крепко стискивает ее локоть.

Цай Ян тут же отпускает ее и сжимает пальцы в кулак.

– Ты не видела А-Бэя? – спрашивает он, нервным движением убирая с лица выбившиеся из хвоста пряди.

Ячи удивленно всплескивает руками.

– Сейчас десятый час! Что бы ему делать здесь так поздно?

– Хотел бы я знать, – произносит Цай Ян и сдавливает обеими руками виски. – Черт… Проклятье!

Бариста настороженно хмурится.

– Что произошло? Ты не знаешь, где он? Он не дома?

Цай Ян опускает руки и горько усмехается, глядя в пол.

– Если бы он был дома, стал бы я приходить сюда и так тебя пугать? Извини за… – Он замолкает и обессиленным жестом указывает на осколки на полу.

Ячи только открывает рот, чтобы что-то ответить, но у Цай Яна звонит телефон, и он быстро вытаскивает его из кармана, едва не уронив в спешке.

– Сун Чан?! Он вернулся? – выпаливает он, едва поднеся телефон к уху. – Что? Нет, нет, прошу тебя, будь дома. Нет, не нужно приходить. Мне не хватало только потом искать и тебя тоже. – Он замолкает, слушая. Потом закрывает глаза и качает головой. – Нет, Сун Чан, у тебя потом опять будет раскалываться голова. Я… Да, я позвоню сразу, как что-нибудь узнаю.

Договорив, Цай Ян роняет руку вдоль тела, зажав телефон в пальцах.

– Так… Магазин с открытками уже закрыт, почта тоже. У одноклассников нет. Да куда он мог деться? – бормочет он, глядя перед собой в пространство.

Ло Кай слегка вздрагивает, когда на его предплечье ложится рука старшего брата.

– А-Кай? Ты знаешь этого человека? – спрашивает он.

– Да. То есть… Мы виделись пару раз. На этой неделе, – объясняет он, не сводя взгляда с Цай Яна.

– А-Бэй – это его сын?

Ло Кай смотрит на брата и качает головой.

– Нет.

На лице Ло Юншэна мелькает удивление, но он быстро берет свои эмоции под контроль. Он медленно кивает и разворачивает ноутбук к себе. Переведя взгляд за его спину, Ло Кай видит, как Цай Ян уходит. Дверь печально звякает колокольчиком, закрываясь за ним.

– А-Кай, иди, – говорит брат, чуть опуская крышку ноутбука. – Я все закончу.

– Куда? – нахмурившись, спрашивает Ло Кай.

– Ты же хочешь помочь своему другу.

– Мы не…

Ло Юншэн улыбается, жестом останавливая его.

– Я все доделаю. Позвони, если тебе понадобится помощь.

Ло Кай не знает, зачем это делает. Вмешиваться в чужую жизнь, да еще и в жизнь почти незнакомого человека, совершенно не в его правилах. Но Цай Ян выглядел таким отчаявшимся. Что, если с Сун Бэем действительно что-то случилось? Он произвел впечатление очень воспитанного и спокойного ребенка, вряд ли он просто сбежал из дома или сделал еще что-то, что можно было бы ожидать от детей его возраста.

Обо всем этом он думает, уже проходя мимо Ячи. Та так и стоит в окружении осколков, словно не зная, как к ним подступиться. Уже выходя за дверь, Ло Кай слышит голос брата:

– Ячи-сан, вам помочь?

Все-таки они с Ло Юншэном чем-то похожи. Зря дядя говорит, что они совершенно разные. Что-то общее в них все же есть.

Цай Яна Ло Кай сразу замечает на другой стороне улицы. Тот стоит, глядя на телефон, и не двигается. Спешащие по своим делам люди просто обходят его, словно внезапно возникшее на пути препятствие. Никто не бросает недовольные взгляды и ничего не говорит, они просто огибают его с обеих сторон, как горная река – камень. Пока Ло Кай переходит дорогу, Цай Ян так и не меняет позу. Вблизи становится понятно, что он просто смотрит на включенный экран, занеся палец над кнопкой журнала вызовов, будто не знает, кому еще можно позвонить.

– Цай Ян, – окликает его Ло Кай, и Цай Ян вздрагивает, поворачиваясь на его голос.

– Ло Кай? Что ты здесь делаешь?

– Я был в кофейне, когда ты заходил. Сун Бэй пропал?

Цай Ян глубоко вдыхает и медленно выдыхает, только после этого коротко кивая. Его волосы совсем растрепались. Он выглядит так, словно пронесся через весь Токио бегом. На лбу от жары и волнения выступили мелкие капли пота.

– Когда вы говорили в последний раз? – спрашивает Ло Кай.

– Сегодня днем, – отвечает Цай Ян. – Мы… он был расстроен, а потом я уехал работать. Он был дома.

– Что произошло потом?

– Я… – Цай Ян резко замолкает, не договорив фразу. – Ло Кай, прости за прямоту, но… зачем тебе проблемы совершенно постороннего человека?

На удивление эти слова, в которых действительно есть своя правда, неприятно оседают внутри чем-то горьким. Да, они друг другу посторонние, но ведь речь идет о пропавшем ребенке. И о человеке, который стоит вот так, застыв посередине дороги, потому что ему явно даже некому позвонить, чтобы попросить о помощи.

– Тебе нужна помощь, – спокойно говорит Ло Кай, глядя ему в глаза.

Цай Ян хмурит брови и проводит несколько раз ладонью по лбу, стирая с кожи испарину. Видно, что он борется с противоречиями в собственных мыслях, словно решая, можно ли довериться Ло Каю настолько, чтобы рассказать, почему и как пропал Сун Бэй.

– Мне позвонил Сун Чан. Он… В общем, он мой сосед и родной дядя А-Бэя. Я работал в Сибуе в баре. – Произнося это, Цай Ян касается пальцами бейджика на своей груди, подцепляя его с краю, словно в желании оторвать от рубашки. – Там отвратительно ловит. Как оказалось, он звонил мне несколько раз до этого, а я увидел, только когда вышел в перерыв на улицу. Ну, теперь меня, конечно же, уволят. – Он усмехается и засовывает руки в карманы брюк. – Я даже смену не доработал, сразу поехал сюда.

– Вы живете недалеко?

Цай Ян кивает.

– В пяти минутах пешком.

Ло Кай пару мгновений молчит, обдумывая, что делать. Может, стоит уже заявить в полицию? Цай Ян сказал, что Сун Бэй был расстроен. Мог ли он пойти на прогулку и заблудиться? Токио – огромный город, который просто невозможно знать полностью, даже если живешь здесь очень долго.

– Вы поругались? – спрашивает он, продолжая смотреть на Цай Яна, хотя тот не поднимает глаза, чтобы встретить его взгляд.

– Нет. В смысле мы никогда не ругаемся, просто расходимся на какое-то время, если вдруг что-то неприятное случается в разговоре. Но это ни разу не длилось долго. Я понятия не имею, куда он мог пойти и зачем. Сун Чан сказал, что он ушел почти сразу после меня. Сказал, что скоро вернется. Он самостоятельный, но уже так поздно. – Он начинает говорить все быстрее и быстрее, и Ло Кай берет его за плечо. Сам не понимает, преследует он цель успокоить или просто увести с дороги, потому что людей вокруг становится все больше. Все возвращаются с работы и прогулок.

Цай Ян послушно замолкает и отходит вместе с ним ко входу в какое-то заведение; из приоткрытой двери доносятся голоса и смех, ярко пахнет едой. Ло Кай собирается спросить у него, звонил ли он, например, в школу – пусть сегодня и воскресенье, многие дети собираются в кружки по интересам или ухаживают за животными, – но Цай Ян вдруг судорожно снимает блокировку с телефона и начинает быстро что-то в нем искать.

– Цай Ян?

– Надо позвонить Фа Цаймину. Вдруг А-Бэй поехал к нему на работу. – Цай Ян подносит телефон к уху и какое-то время стоит, прикусив мизинец той руки, которой держит смартфон. – Недоступен… – наконец произносит он, глядя на телефон так, словно готов зашвырнуть его в ближайшую стену. – Да где они все?

– Ты знаешь, где он работает? – спрашивает Ло Кай.

– Да. Я сейчас туда поеду. Они закончили работать час назад, но Фа Цаймин вечно засиживается допоздна. Только нужно зайти домой за пропуском.

Цай Ян суетливо убирает телефон в карман и разворачивается, но, сделав лишь один шаг, снова останавливается.

– Ло Кай, ты…

– Что? – видя, что он не продолжает фразу, спрашивает Ло Кай.

Он слышит лишь, как Цай Ян усмехается, не поворачиваясь к нему лицом. Слабый ветер проходится по его волосам, и Ло Кай чувствует легкий, еле уловимый запах молочного чая.

– Ты можешь пойти со мной? – спрашивает Цай Ян тихо, так и стоя к нему спиной.

Ло Кай сначала кивает, потом, осознав, что Цай Ян этого не видит, отзывается:

– Да.

Они вместе идут до конца квартала, потом – вниз по улице, ведущей к мосту, но, не дойдя до него, сворачивают в жилой массив, настолько плотно застроенный, что по переулку между домами с трудом можно передвигаться вдвоем бок о бок. Все это время Цай Ян молчит, но Ло Кай почти физически ощущает его нервозность. Пусть он и старается держать себя в руках, это не так просто скрыть.

Цай Ян останавливается около высокого и узкого здания и открывает дверь, ведущую на внешнюю лестницу. По ней они поднимаются на третий этаж. Точнее, Ло Кай поднимается – Цай Ян же взлетает по ступенькам, как будто за ним кто-то гонится. Они оказываются в длинном коридоре на несколько квартир. На левой стене между двух дверей нарисован краской рисунок: мальчик, держащий что-то в руках у самого лица. Проходя мимо, Ло Кай понимает, что ребенок на картинке держит у губ бамбуковую дудочку.

Цай Ян звенит ключами в руке и отпирает одну из дверей, на которой нет номера. Ло Кай входит в квартиру, где, на первый взгляд, никого нет, только в прихожей горит неяркий свет. Вскоре слышатся торопливые шаги, и к ним навстречу из коридора выбегает парень, на вид ровесник Цай Яна, может чуть младше. Он смотрит на Ло Кая темными, широко распахнутыми глазами. Ло Кай сразу обращает внимание на то, как сильно у него дрожат руки, и это явно не просто от волнения.

– Нашел? – моргнув, спрашивает он, переведя взгляд на Цай Яна.

Тот лишь качает головой и, не разувшись, сворачивает в коридор.

– Ло Кай, я быстро. Только возьму пропуск.

Встретивший их парень тяжело вздыхает и не с первого раза сцепляет дрожащие пальцы в замок, глядя в пол.

– Извините за вторжение. Меня зовут Ло Кай.

– Ох, простите, – словно очнувшись, вздрагивает сосед Цай Яна. – Я Сун Чан. А вы… вы друг Цай Яна?

Ло Кай не знает, что ответить, но его спасает Цай Ян, который возвращается, коротко бросив:

– Да. Друг.

Сун Чан быстро кивает.

– Куда ты едешь?

– К Фа Цаймину на работу. Может, А-Бэй решил поговорить с ним насчет твоей сестры или… что-то. Я позвоню, хорошо? Пожалуйста, не выходи никуда.

Сун Чан не отвечает, только вздрагивает, когда в дверь вдруг размеренно, но громко стучат. Ло Кай, который находится к ней ближе всех, дергает за ручку, открывая – Цай Ян не стал запирать замок…

И не сдерживает вздох облегчения. Едва не сбив его с ног, в квартиру влетает Сун Бэй, сразу же бросаясь к Цай Яну. Об пол что-то громко ударяется – Ло Кай, повернувшись, видит, как Цай Ян роняет телефон, который все это время не выпускал из рук, и резко присаживается на корточки, обнимая мальчика.

– А-Бэй, ты… ты просто…

– Простите, господин Цай. Простите, я не специально, – бормочет Сун Бэй, обнимая его за шею.

Сун Чан, стоящий рядом с ними, улыбается и поджимает дрожащие губы. Он протягивает руку и треплет мальчика по волосам.

– Какая идиллия. Было ради чего ехать на другой конец города, – слышится глубокий и спокойный голос, и все, как по команде, поворачиваются к двери. Цай Ян медленно поднимается на ноги, не снимая ладони с плеч Сун Бэя.

– Хао Ки?

Стоявший все это время в дверях и замеченный с самого начала только Ло Каем, который уже потерял нить происходящего, человек переступает порог и машет рукой.

– Привет, чокнутая семейка.

Это худощавый и очень бледный парень с так тщательно уложенными волосами, что, кажется, ни одна прядка не находится не на своем месте. Длинная рваная челка аккуратно обрамляет лицо с четкими скулами и очень выразительными глазами с прищуром. Он одет во все черное, даже на его руках Ло Кай замечает черные кожаные перчатки без пальцев.

Цай Ян, нахмурившись, опускает взгляд на Сун Бэя, который продолжает обнимать его за талию.

– А с Хао Ки вы как встретились?

– Простите, – в который раз произносит Сун Бэй. – Я поехал к Фа Цаймину в офис, и у меня сел телефон.

Цай Ян вздыхает.

– Значит, я был прав. Зачем, А-Бэй?

– Я хотел поговорить с ним насчет тети! – оправдывается мальчик. По его лицу расползаются красные пятна. – Прости, я не хотел тебя пугать… – добавляет он еле слышно.

– Какого черта Фа Цаймин мне не позвонил? – восклицает Цай Ян.

– Может, потому, что он в Монголии? – усмехнувшись, спрашивает Хао Ки, скрестив руки на груди и опираясь спиной о дверной косяк. – Два дня назад уехал. Он там в крошечной деревушке, которую даже на карте самой Монголии не видать. Представь себе, там не ловит телефон.

– А ты какого черта не позвонил?!

– А я звонил, – не меняясь в лице, спокойно отвечает Хао Ки. – Ты был недоступен.

– Нет у меня от тебя пропущенных, – говорит Цай Ян наконец, подбирая с пола телефон.

– Он правда звонил, – мягко произносит Сун Бэй.

Цай Ян вертит выключившийся от удара об пол телефон в руке, нажимает на боковую кнопку и, пока он снова загружается, несколько раз слегка ударяет им себя по лбу, закрыв глаза.

– Я был на работе, там не ловит. Надо было хоть повторно набрать.

– Я был за рулем. На минуточку. Я, конечно, мог бы попробовать, но все-таки я был не один, а с твоим ребенком.

Цай Ян едва на месте не подпрыгивает, снова глядя на Сун Бэя.

– Ты что, сел с ним на мотоцикл?!

Хао Ки громко смеется и отвечает за мальчика:

– Я мог бы дать тебе поволноваться подольше, если бы мы поехали на метро или взяли такси.

Молчавший и до сих пор лишь переводивший взгляд то на одного, то на другого Сун Чан осторожно берет Цай Яна за плечо.

– Цай Ян, все обошлось. Хао Ки, спасибо тебе за помощь, – говорит он.

– Пустяки.

– Стоп-стоп, – произносит Цай Ян, с остервенением потерев лоб и резким движением убрав с него налипшие из-за испарины волосы. – А-Бэй, ты ушел еще днем. Где ты был все это время? Неужели нельзя было зарядить телефон на работе у Фа Цаймина?

– Прости, – уже в который раз говорит Сун Бэй. – Все были на собрании.

Снова вмешивается Хао Ки:

– Я встретил его в вестибюле, когда сам уже собирался ехать домой. И хватит допрашивать ребенка. И врать ему – тоже хватит, – веско добавляет он.

Цай Ян меняется в лице. Ло Кай впервые видит у этого человека такое ледяное выражение.

– Я ему не вру.

– Это ваше дело, – обезоруживающе улыбается Хао Ки, подняв ладони в воздух. – Наверное, именно поэтому он был весь зареванный из-за новости, которая стала известна еще два месяца назад.

– Ты…

Сун Чан сжимает трясущиеся пальцы на плече Цай Яна.

– Пожалуйста, давайте не будем об этом. Хао Ки, мы очень тебе благодарны. Спасибо за твою помощь и твое время.

– Да не за что. Ладно, я поехал, – говорит Хао Ки. Он смотрит на Сун Бэя и подмигивает ему, когда мальчик переводит на него виноватый взгляд. – Увидимся, Сун Бэй. Фа Цаймин приедет через неделю, заходи к нам.

– Бежит и падает, – по-прежнему зло, но уже обессиленно тихо произносит Цай Ян.

Хао Ки смеется, отталкивается от косяка, к которому все это время прилипал лопатками, и выходит, еще раз махнув на прощание рукой. От внимания Ло Кая не ускользает его взгляд, который он мимолетно, но очень выразительно бросает на него, еле заметно кивнув.

Очень странный человек. Но вроде неплохой.

– Дурдом, – выдыхает Цай Ян, уперев в виски пальцы.

Сун Бэй снова робко обнимает его за талию.

– Я не хотел. Извини, пожалуйста, – тихо-тихо просит он.

Цай Ян качает головой и кладет руку ему на плечо.

– Я сам виноват. И ты извини, что сразу ничего не рассказал.

Мальчик кивает и впервые за все это время улыбается. Ло Кай начинает чувствовать себя неуютно из-за того, что стал свидетелем такой сцены, которая касается лишь этой семьи. Он прочищает горло, чтобы сказать, что собирается уходить. В этот момент Сун Бэй переводит на него взгляд. Его улыбка становится еще шире.

– Господин Ло, добрый вечер.

– Здравствуй, Сун Бэй.

– Вы зашли в гости?

Цай Ян слабо улыбается, встречая вопросительный взгляд Ло Кая.

– Да, – отвечает он за него. – Он помогал тебя искать, но теперь, раз ты здесь, он просто зашел в гости.

– Цай Ян, нет, я пойду, – качает головой Ло Кай. – Уже очень поздно.

Цай Ян отпускает Сун Бэя и подходит к нему, крепко хватая за оба запястья.

– Ну уж нет. В этом доме все в это время только ужинать садятся. И ты ужинаешь с нами. Я не могу отпустить тебя просто так, когда ты так мне помог.

Помог? Но что Ло Кай такого сделал? Мальчик ведь нашелся сам. Он уже хочет отказаться, но взгляд Цай Яна и его улыбка, которая уже почти похожа на прежнюю, не позволяют это сделать, поэтому остается только кивнуть.

– Я что-нибудь приготовлю, – улыбаясь еще шире, сообщает Цай Ян, отпуская его руки. Проходя мимо Сун Бэя, он бросает: – А ты – просто катастрофа! Только попробуй еще раз выйти из дома, не зарядив телефон! Остальное обсудим завтра.

Сун Чан тихо смеется и гладит племянника ладонью по голове.

– Господин Ло, проходите. Простите нас за эту суматоху, – говорит он, провожая взглядом Цай Яна, который исчезает за дверью, ведущей на кухню. – Мы очень переволновались.

– Все в порядке.

– Извини, дядя, – просит Сун Бэй, и Сун Чан только слегка сжимает подрагивающими пальцами волосы на его макушке.

Ло Кай снимает ботинки и идет в сторону кухни, но потом останавливается и ныряет рукой в карман брюк.

– Сун Бэй, возьми, – говорит он, протягивая мальчику свое портативное зарядное устройство.

– Что? – моргает тот, глядя на его раскрытую ладонь.

– На всякий случай.

Тот быстро мотает головой.

– Я не могу, это очень дорого, что вы, господин Ло?

– Пожалуйста, возьми. Цай Ян так будет меньше волноваться, да и тебе будет спокойнее, – убеждает его Ло Кай.

Сун Бэй переводит озадаченный взгляд на Сун Чана и, когда тот с улыбкой кивает, протягивает руку и берет подарок.

– Спасибо, господин Ло.

– Спасибо вам, господин Ло, – повторяет за ним Сун Чан, слегка кланяясь. – Вы очень добры к нам.

– Не стоит, – говорит Ло Кай.

Цай Яну так действительно будет спокойнее. Хоть Ло Кай и совершенно не понимает, кто кому и кем приходится в этой семье и что такое в ней происходит, Цай Ян очень любит этих людей.

В этом у Ло Кая точно нет никаких сомнений. Остальное, похоже, очень долгая и непростая история.

Глава 4. До полуночи

Please don’t see just a boy caught up in dreams and fantasies

Please see me reaching out for someone I can’t see

Take my hand let’s see where we wake up tomorrow

Best laid plans sometimes are just a one night stand.

♬ Adam Levine – Lost Stars

Цай Ян честно не знает, за что ему хвататься. Он улыбается, даже просто заглядывая в холодильник, пусть видеть его могут только те немногочисленные продукты, которые лежат на полках, но он упорно продолжает это делать, хотя в груди так и не улеглось, не успокоилось. Сердце колотится, сколько он ни пытается дышать ровнее и глубже. Он крепче сжимает ручку дверцы, вспоминая, зачем вообще сюда полез. Ах да, ужин.

Что приготовить? Острое нельзя Сун Чану, да и А-Бэю по-хорошему тоже. А что ест Ло Кай? Цай Ян знает лишь, что он не ест – сладкое. Да сладкого и нет ничего. Если оно и появляется в этом доме, к вечеру от десертов или фруктов остаются одни воспоминания. Целый дом любителей сахара, шоколада, пирожных и моти[4]. Цай Ян так долго стоит, открыв холодильник, что тот начинает пищать, намекая, что пора бы его все же закрыть. Цай Ян еще крепче стискивает ручку. Да почему в мыслях такая каша?

Он слышит осторожные шаги и поворачивает голову, чтобы увидеть, как заходит Ло Кай. Он выглядит так… странно здесь. В этой маленькой коробочке, которую они все дружно привыкли называть громким словом «кухня», даже вдвоем негде особо развернуться, поэтому они на самом деле редко собираются за одним столом, чтобы поужинать. Хотя бы потому, что Цай Ян обычно приходит часа на три позже и падает спать. Еще везет, если хватает сил съесть хотя бы купленную в супермаркете и там же разогретую еду из контейнеров. Как же она ему надоела. Ее спасает только соус, которого Цай Ян туда выливает столько, чтобы утопить все содержимое.

Сун Чан очень старается готовить, но у него иногда так раскалывается голова, что он даже не встает к вечеру. А-Бэй, когда успевает, тоже готовит. Ему бы школой заниматься, гулять, а не торчать после уроков и курсов на кухне, чтобы накормить семью. И не вставать раньше всех, потому что «господин Цай, ты опять без завтрака, так нельзя».

– Цай Ян, – зовет его Ло Кай, отвлекая от потока мыслей.

– А? – продолжая зачем-то улыбаться, отзывается Цай Ян.

Ло Кай жестом указывает на холодильник, который так и не перестал пищать, как сирена. «Да-да, знаю, – думает Цай Ян, – я тут размышляю, что приготовить!»

Что можно приготовить, если за продуктами сегодня никто не ходил? Удивлять Ло Кая пустым рисом? Очень смешно.

Цай Ян решает взять из холодильника хоть что-то, чтобы все не выглядело так тупо, как, кажется, уже выглядит, но в этот воскресный день, который все никак не заканчивается, все против него. Когда он берет с полки два яйца, одно выскальзывает из пальцев и шмякается на пол.

– Бл… – Цай Ян вовремя проглатывает ругательство, потому что у него вообще-то в доме гость, который, черт побери, стоит у него за спиной и выглядит как кинозвезда, которую по ошибке привезли на фотосессию в глухую деревню. А у него все из рук валится! – Я сказал ребенку, что он катастрофа, но на самом деле здесь одна катастрофа, и это я.

– Цай Ян, – повторяет Ло Кай, подходя ближе и закрывая дверцу холодильника, отлепив его пальцы от ручки. Цай Ян так и продолжает смотреть на разбитое яйцо, держа в руке второе. Ло Кай забирает его и кладет на стойку. – Давай я приготовлю ужин?

Цай Ян моргает. Кажется, на фоне сегодняшнего волнения – честно признаться, он чуть рассудка не лишился, пока искал А-Бэя, не зная даже, куда бежать и что делать, – у него начались слуховые галлюцинации.

– Что?

Ло Кай, который в принципе не отличается особыми эмоциями – его лицо всегда спокойно, как будто он созерцает перед собой умиротворяющий горный пейзаж 24 на 7, – смотрит на него и повторяет:

– Давай я приготовлю ужин.

Цай Ян смеется. Что ему еще делать, когда человек, который пришел к нему в гости, к тому же помог этим вечером не сойти с ума прямо там, посреди улицы, хочет приготовить ужин? Должно быть наоборот.

Он качает головой и старательно сбрасывает с себя оцепенение.

– Так не пойдет. Ло Кай, садись, ты здесь гость.

– Ты устал.

– Вовсе нет! – напустив на себя серьезный вид, возражает Цай Ян и для убедительности идет к другому концу стойки, чтобы вытащить целую охапку бумажных салфеток из коробки – нужно убрать с пола устроенное безобразие. – У меня все прекрасно.

Ло Кай смотрит, как он поднимает скорлупу. И пробует снова:

– Мне не сложно. Я люблю готовить.

Цай Ян выдыхает и поднимает на него взгляд, сидя на корточках со скорлупой в одной руке и салфетками в другой. Ло Кай смотрит на него в ответ.

Вот ведь какой упорный. А с виду и не скажешь.

– Компромисс, – говорит Цай Ян, подняв вверх указательный палец, сжав остальными салфетки. – Готовим вместе.

Ло Кай со всей серьезностью кивает.

– Хорошо.

Пока Цай Ян занимается полом, Ло Кай отступает к холодильнику и открывает его. Цай Ян смеется, когда это чудо техники начинает опять пищать так же, как до этого. Значит, не у него одного содержимое полок вызывает такой ступор.

– Нужно купить продукты, – заключает Ло Кай таким тоном, каким присяжные в кино выносят вердикт «виновен».

– Сходить в магазин? – слышится сзади, и Цай Ян поворачивается, поднявшись на ноги.

Сун Чан, стоя за приоткрытой кухонной дверью, робко улыбается, просунув в щель только голову.

– Ну уж нет! – восклицает Цай Ян, наставив на него указательный палец. – Только через мой труп еще хоть кто-нибудь в этот вечер выйдет из дома! – Он осекается, поняв, что только что сказал, и косится на Ло Кая. – То есть… Ло Кай, конечно, может пойти к себе, когда захочет.

Сун Чан делает круглые глаза, но, опомнившись, кивает и закрывает дверь, едва не прищемив хвост успевшему просочиться на кухню коту. Жучок недовольно дергает короткой задней лапой, словно выражая все свое презрение к роду человеческому.

– Тебя еще тут не хватало, – вздыхает Цай Ян, когда он подходит к влажному пятну на полу, которое осталось от разбитого яйца.

– Как его зовут? – спрашивает Ло Кай, рассматривая кота. Подняв взгляд, Цай Ян с удивлением видит на его лице подобие заинтересованности и даже умиления. Вот, оказывается, как еще бывает!

– Я зову его крокодилом. Но прекрасный ребенок за стенкой не разделяет моего мнения относительно этой живности, – говорит Цай Ян, мягко отгоняя кота от пятна, потому что тот уже собрался вылизать пол.

Ло Кай наклоняется и берет Жучка на руки. Тот с удивлением смотрит на него круглыми, как плошки, глазами, а потом трется о подставленную ладонь. Цай Ян вскидывает брови. Ничего себе, какая любвеобильность. А как кусать его за ноги по утрам, так мы первые.

– Ты ему понравился. И его зовут Жучок.

– Жучок? – переспрашивает Ло Кай, хмуря брови.

– Жучок! – веско повторяет Цай Ян. – Но ты можешь звать его крокодилом, как я.

Ло Кай качает головой и чешет кота между ушей. Тот растопыривает короткие лапы и закрывает глаза, подставляясь под ласку. Цай Ян вздыхает, глядя на это все.

– Итак, магазин.

– Я схожу.

– Нет! Пошли вместе! – Цай Ян оглядывает себя и понимает, что он так и не переоделся после работы в баре и даже обувь не снял во всей этой суматохе. – В целом… – медленно произносит он, – я готов.

Ло Кай кивает и шествует вместе с Жучком в коридор, опуская его там на пол. Кот дергает ушами и жалобно смотрит на него. Цай Ян, выходя следом, мстительно улыбается ему. Что, понравилось, когда тебя носят на ручках мужчины на миллион?

Они выходят на улицу, где, к счастью, уже намного прохладнее, чем было. Токийская жара окончательно отступила под натиском темноты и приятного ветерка. Цай Ян прикрывает глаза и подставляет лицо под этот бриз, неизменно пахнущий нагретым за день асфальтом и влажной горечью. Это бесконечный день, но сейчас, кажется, все уже хорошо. Так всегда происходит после каких-то резких встрясок. Когда «хорошо» становится каким-то особенным, хотя на деле все так, как и было, просто из-за пережитого выглядит словно настоящий подарок. К тому же… Цай Ян поворачивает голову и смотрит на идущего рядом Ло Кая, который даже поздним вечером сохраняет идеальную осанку, будто только что встал с постели бодрый и довольный жизнью, как в рекламе апельсинового сока.

Хорошо, что он сегодня оказался рядом.

– Ло Кай, ты живешь здесь? – спрашивает он.

– Временно, – отзывается Ло Кай. – Когда закончится проект, я вернусь обратно в Китай.

– Вот как, – выдыхает Цай Ян. – Так странно, что мы вот так случайно пересекаемся уже третий раз за неделю.

– Мой отель совсем рядом.

– Понятно. – Цай Ян прикусывает губу и отводит взгляд от его лица, рассматривая людей вокруг. Все уже перестали бегать как угорелые и спокойно гуляют, смеются, разговаривают. Токио никогда не спит. – А ты… ты еще долго будешь работать над проектом?

– Полагаю, что да, – отзывается Ло Кай. – Месяц. Может, два.

– Здорово. У тебя интересная работа. Расскажешь поподробнее, когда мы вернемся?

– Если ты хочешь.

Цай Ян кивает. Да, он хочет. По какой-то причине ему интересно узнать не столько о проекте, сколько о том, как живет Ло Кай. Он такой сдержанный и спокойный, даже правильный. У него явно совсем другая жизнь. Интересно, каким он был в детстве.

Он не успевает это спросить, потому что Ло Кай сворачивает в супермаркет, так что разговор откладывается.

Ходить с Ло Каем за продуктами – то еще занятие. Это Цай Ян обычно забегает в 7-Eleven, берет с полок все, что привык, или, что чаще, на что хватает денег, и несется домой. Ло Кай выбирает все так тщательно, что уснуть можно, пока он решает, какая морковка свежее. Или зачем еще он так долго на нее смотрит? Какая разница между вон той, которую он только что отложил обратно в ящик, и вот этой в его руке? Цай Ян только посмеивается, наблюдая за всем этим. И пошли они не в 7-Eleven, а в крупный супермаркет, где есть свежие овощи и фрукты.

Хотя это забавно. Давно Цай Ян так не смеялся, просто до колик в животе, когда Ло Кай забраковал выбранную им курицу, на полном серьезе сказав, что она выглядит так, будто умерла своей смертью. Нормальная курица, думает Цай Ян, продолжая посмеиваться, пока Ло Кай копается в огромном холодильнике с птичьими тушками с таким видом, с каким, по мнению Цай Яна, люди выбирают как минимум автомобиль. На кассе же он так быстро расплачивается, что Цай Ян даже пикнуть не успевает, чтобы предложить хотя бы разделить чек.

Проведя в магазине минут сорок, по самым скромным подсчетам, они снова выходят на улицу. Многие разгуливавшие по ней до этого люди уже утолкались в бары и раменные. От запаха еды у Цай Яна начинает громко возмущаться живот, так что, как бы ему ни хотелось неспешно прогуляться до дома, приходится ускорить шаг.

Жучок грустно сидит в прихожей и вскакивает на свои короткие лапки, стоит следом за Цай Яном войти Ло Каю.

– Как тебя любит моя живность, – бурчит Цай Ян, скидывая ботинки.

– Он просто приветливый, – отзывается Ло Кай в защиту кота.

Прежде чем идти готовить, Цай Ян переодевается, наконец-то снимая с себя эту облегающую рубашку и строгие брюки. И кто придумал в барах работать в таком виде, будто тебя пригласили по меньшей мере на правительственное собрание? Хотя Ло Кай вот все время так выглядит. Цай Ян чувствует себя куда лучше, когда натягивает любимую черную футболку, которая размера на два больше, чем нужно, и домашние штаны. Теперь они с Ло Каем на сто процентов выглядят как люди из совершенно разных миров.

– Ты не хочешь переодеться? – спрашивает его Цай Ян, заглядывая в кухню и замечая, что Ло Кай уже успел разобрать один пакет. На маленьком столе теперь красиво, как на натюрморте, разложены продукты.

Ло Кай задумчиво опускает взгляд, осматривая себя.

– Все в порядке.

Цай Ян вздыхает и, подойдя к стойке, выуживает из нижнего ящика фартук Сун Чана.

– Хотя бы надень это. Если ты испачкаешь в карри свою потрясающую рубашку, я себе этого не прощу.

Он едва сдерживает смех, когда Ло Кай послушно надевает на себя плотный черный фартук, который выглядел бы совершенно строго и подходил ему, не будь на груди огромного принта с изображением большого свежего дайкона.

– Так, что мне делать? Ты все это купил, руководи, – говорит он, хлопнув в ладоши.

Ло Кай кивает на разложенные на столе продукты.

– Сначала овощи.

– Да тут все овощи.

– Нет, там есть курица.

– Ладно. Согласен, курица не овощ.

Пока Ло Кай занимается морковью, Цай Яну достается лук. Он терпеть не может чистить и резать лук, но не говорить же об этом Ло Каю, который и так уже сделал большую часть работы. Цай Ян только походил за ним хвостом по супермаркету.

– Сун Бэй твой приемный сын? – вдруг спрашивает Ло Кай, устраивая почищенную морковь на разделочную доску.

В этой квартире крохотная кухня, поэтому получается только стоять близко друг к другу и не делать резких движений, чтобы случайно не толкнуть. Цай Ян вздыхает, ощущая какой-то свежий древесный запах, исходящий от Ло Кая.

– Не совсем, – отвечает он, борясь с луковой шелухой. – Я ему не приемный отец, а просто опекун. Ты же знаешь разницу между опекой и усыновлением?

– В общих чертах.

– Мне бы не дали в двадцать лет усыновить ребенка.

Ло Кай замирает, перестав бодро стругать морковь аккуратными полукруглыми кусочками.

– В двадцать? – переспрашивает он.

Цай Ян кивает.

– Ему было четыре, когда он остался без семьи. А мне двадцать. Об усыновлении не могло идти и речи. Да и об опекунстве она бы не шла, если бы не Фа Цаймин. Это друг семьи Сун, который основал самую крупную в Японии благотворительную организацию. Он помог мне с бумагами. В школу здесь А-Бэя тоже устроил он. Китайским детям, тем более без родителей, сложно попасть в нормальную японскую школу.

Цай Ян слышит, как рядом опять мерно начинает постукивать о разделочную доску нож. Сам он стоит, просто глядя на половинку лука уже несколько минут.

Ло Кай пару мгновений молчит, а потом тихо спрашивает:

– А его тетя?

Цай Ян, все же успевший заставить себя начать резать лук, останавливается. Изнутри поднимается горечь, к которой он уже привык за все это время. Она появляется каждый раз, стоит упомянуть Сун Цин, только вот сейчас почему-то она в разы сильнее.

Он прочищает горло. И не знает, почему рассказывает это человеку, которого впервые увидел лишь несколько дней назад.

– Сун Цин училась здесь на врача. Она была блестящей студенткой, это ее призвание, знаешь. Мы дружим с самого детства, и я половину жизни наблюдал, какой у нее к этому талант. Уехав сюда, она стала работать с Фа Цаймином. Говорила, что просто обязана помогать детям после… того, что случилось с нашим приютом.

– Приютом? – осторожно переспрашивает Ло Кай, когда Цай Ян замолкает.

– Да. Я рос в приюте. Мои родители погибли, когда мне было шесть.

– Мне очень жаль.

Цай Ян качает головой, продолжая резать лук.

– Ничего, – он переводит взгляд на Ло Кая, который тут же смотрит на него. Цай Ян улыбается. – Все в порядке.

Ло Кай кивает и возвращается к моркови. Он уже целую гору нарезал, а Цай Ян никак не домучает несчастную луковицу.

– Я жил в Китае. Сун Цин и Сун Чан, с которым ты уже знаком, учились здесь, в Японии. Они часто ездили волонтерами в медицинские госпитали в разных странах. Знаешь, в некоторых частях мира даже медицины толком нет, вообще никакой. Люди там умирают от самых простых болезней, которые уже лет двести как спокойно лечат. Дети погибают от простуды или гриппа, – продолжает Цай Ян. – В тот год, когда все случилось, они были в Таиланде. Мать А-Бэя умерла, и Сун Цин, узнав об этом, попросила бабушку срочно привезти А-Бэя к ней в Токио. Поверь, на это были причины. Они бы не добрались одни, и я поехал тоже. Сун Цин сказала, что они с Сун Чаном вылетят в Японию сразу, как смогут. Но вернулся только Сун Чан.

Цай Ян снова прерывает рассказ, понимая, что он вообще никому об этом не говорил за все эти годы. Их историю знают лишь Фа Цаймин и его сотрудники. И это так странно – объяснять это, поднимать в себе на поверхность снова. Прошло уже восемь лет, и, с одной стороны, это будто случилось в прошлой жизни, а с другой…

Перед внутренним взором так и стоит картинка, как он прилетает в Японию с маленьким А-Бэем и его бабушкой и еще в аэропорту они получают известие, что приезжать уже просто не к кому.

Ло Кай терпеливо молчит, не задавая вопросов.

– В деревне, где они с Сун Чаном работали волонтерами, произошло стихийное бедствие. Там был какой-то ад. Сун Чан мало что мне рассказал. Я бы предпочел, чтобы он вообще не помнил об этом. – Цай Ян вонзает нож во вторую половинку луковицы. – Началось наводнение из-за дождей. Поселение это вроде было в горах или у подножия, я плохо понял. Но сошедший селевой поток уничтожил его целиком. Вообще ничего не осталось. Сун Чана сначала сочли погибшим, но потом нашли. Сун Цин до сих пор числится как пропавшая без вести.

Рядом уже пару минут как тихо, нет ни единого движения, но Цай Ян не смотрит на Ло Кая. Кто бы мог подумать, что рассказывать все это будет так одновременно легко и тяжело. Цай Ян сам не понимает до конца, что чувствует.

– Итак, – продолжает он, ссыпав порезанный лук в миску и берясь за следующую луковицу, – я остался в Японии. Бабушка А-Бэя прожила всего пару месяцев после того, что случилось с Сун Чаном и Сун Цин. Ребенка бы поместили в приют, если бы Фа Цаймин не помог мне с опекой. Если я вернусь в Китай, его вообще могут забрать у меня, потому что любая проверка, и с моим заработком даже кота не дадут держать, – усмехнувшись, заканчивает он. – Вот и все, Ло Кай. Тонна фактов, которые не подходят для рассказа под веселую и непринужденную готовку.

Ло Кай молчит, и Цай Ян все же поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Встретив его взгляд, Ло Кай меняется в лице. Цай Ян понимает, что у него мокрые щеки, и вытирает их тыльной стороной ладони.

– Не смотри на меня так, Ло Кай, – смеется он и кивает на разделочную доску перед собой. – Это от лука. Всегда рыдаю, даже если режу маленький кусочек. Правда, все в порядке. Мы уже очень давно так живем. Сун Чан выкарабкался, врачи вообще сказали, что с такой травмой головы он не жилец, но, как видишь… Дрожь в руках, панические атаки по ночам, возможно, пройдут, если исчезнет причина этого стресса, который он переживает в мыслях снова и снова. Только вот… – Цай Ян снова спихивает ножом нарезанный лук в миску. – Вряд ли она исчезнет.

Он слышит, как Ло Кай очень тихо вздыхает и отходит к столу.

– Рисоварка в нижнем ящике слева, – подсказывает Цай Ян.

– Да.

Не стоило ему вот так все вываливать на Ло Кая. Во всем виноват этот день, который все поставил с ног на голову. Цай Ян, к своему счастью, заканчивает с луком и накрывает миску тарелкой, чтобы глаза перестали слезиться.

– Хватит обо мне, Ло Кай. Расскажи лучше о себе. Вы здесь вдвоем с братом?

– Да. Еще наш дядя, – отзывается Ло Кай. – Он приехал полгода назад, чтобы уладить формальности с проектом.

– Ничего себе, все так масштабно.

– Вроде того.

– А твои родители?

– Они умерли, когда мне было шестнадцать, – отвечает Ло Кай, нисколько не изменив тон.

Цай Ян поворачивается к нему, отложив нож, который все это время так и держал в руке.

– Прости.

Да здесь просто полон дом сирот.

– Все в порядке. Есть еще глубокая миска? – спрашивает Ло Кай, и Цай Ян кивает, открывая шкаф над раковиной.

Больше они на личные темы не разговаривают. Ло Кай скрупулезно готовит карри, отказываясь добавить в него побольше соуса, но обещая, что Цай Ян в свою порцию сможет налить столько, сколько захочет. За полчаса кухня наполняется потрясающим запахом. Вскоре А-Бэй, зачем-то предварительно постучавшись в дверь, приходит и предлагает помочь накрыть на стол, за которым они хоть и очень тесно, но умещаются.

Цай Ян в жизни не ел такого вкусного карри. Даже Сун Чан, краснея, спрашивает, не осталось ли еще, в ответ на что Ло Кай только открывает крышку кастрюли и накладывает ему добавки. Сам он практически не ест. Цай Ян замечает, что он едва ли проглотил пару ложек риса.

– Господин Ло, Цай Ян, это безумно вкусно, – говорит Сун Чан. – Спасибо!

– Это все Ло Кай. Я бы в жизни ничего подобного не приготовил.

– Научите меня, господин Ло? – спрашивает А-Бэй, посматривая на кастрюлю.

– Да, – отзывается Ло Кай. Цай Ян уже начинает привыкать к его немногословности.

А-Бэй вызывается мыть посуду. Сун Чана Цай Ян отправляет спать, заметив, какой тот бледный – похоже, из-за сегодняшнего вновь разболелась голова. У него и самого уже несколько часов ломит виски. Мигрень беспощадна, теперь не пройдет до утра. Ло Кай заваривает чай, пока Цай Ян сидит на диванчике, борясь с сонливостью. А-Бэй, закончив с посудой, вежливо желает спокойной ночи и ретируется в свою комнату, захватив чашку с чаем. Завтра. Завтра они поговорят, и Цай Ян все ему расскажет как есть. Нет смысла что-то утаивать, он слишком устал от этого.

– Ты в порядке? – спрашивает Ло Кай, передавая Цай Яну его чашку с чаем и сам усаживаясь за стол.

– Да. Все чудесно. Спасибо, Ло Кай, ты спас меня уже дважды за сегодня, – улыбается Цай Ян, вдыхая аромат поднимающегося от напитка пара. Он и не знал, что у него на полках есть такой вкусный чай.

– У тебя болит голова?

– А? – Цай Ян даже просыпается от этого вопроса. – Немного. Хватит видеть меня насквозь, Ло Кай, это пугает!

– Выпей обезболивающее.

Цай Ян только отмахивается.

– За ним нужно идти в аптеку, а дома только таблетки Сун Чана, от которых обычный человек вырубится на пару дней.

Ло Кай отставляет свой чай, поднимается со стула и подходит к дивану. От этого его целенаправленного движения Цай Ян даже садится ровнее, вжимаясь в спинку.

– Мигрень?

– Ну вроде того, – хмурясь, отвечает Цай Ян. – Ло Кай, не беспокойся, все пройдет. Со мной все нормально.

Ло Кай забирает у него из руки чашку и относит ее в компанию к своей, сразу же возвращаясь и садясь рядом. И хорошо, иначе бы Цай Ян ее в следующее мгновение уронил, потому что Ло Кай протягивает к нему обе руки и кладет прохладные пальцы на его виски.

– Что…

– Моя мама научила меня этому, – спокойно говорит Ло Кай, сохраняя невозмутимое выражение лица, в то время как его пальцы аккуратно надавливают по обеим сторонам головы Цай Яна. – Расслабься.

Легко сказать, думает Цай Ян, не понимая, почему сердце вдруг решило вернуться к тому ритму, который был в начале этого вечера, когда А-Бэй вернулся домой. Но эти прикосновения такие осторожные, в отличие от того, как Цай Ян сам вкручивал сегодня весь день себе пальцы в виски, будто желая смять голову, как пустую картонную коробку. Он выдыхает, чуть разворачиваясь к Ло Каю, чтобы ему было удобнее.

Ло Кай проходится пальцами по вискам, потом, еле касаясь, убирает волосы со лба Цай Яна и надавливает на определенные точки. В бывшей словно в объятиях тесного обруча голове становится приятно и легко, словно внутрь напихали ваты.

– Ло Кай, ты владеешь какой-то магией, так? – спрашивает Цай Ян, неохотно приоткрыв один глаз. И когда он вообще успел их закрыть?

– Нет, – на полном серьезе отзывается тот.

Цай Ян облегченно вздыхает, потому что боль отступает полностью.

Нет, это точно какая-то магия.

* * *

Спящий Цай Ян едва ли выглядит на свой возраст. Он кажется совсем юным. А еще очень уставшим. Но даже несмотря на это, на его губах играет слабая улыбка, и Ло Кай сам не замечает, сколько времени проходит, пока он просто сидит и смотрит на него, не шевелясь.

Уже очень поздно, почти полночь. Ло Кай не помнит, когда последний раз ложился так поздно, но все равно остается на месте рядом с Цай Яном, не зная, почему и зачем. Этот человек чем-то напоминает ему его собственную мать. Та тоже никогда не признавалась, что что-то не так, что ее что-то беспокоит, что у нее что-то болит. Всегда все делала сама. Ее нрав был очень жестким, ярким. Отец за ней не поспевал, так что последние годы жизни только любовался ею, говоря, что надо быть глупцом, чтобы запирать такое дивное создание в клетке, вместо того чтобы наблюдать за его полетом во все глаза.

И сейчас эти его слова приходят на ум снова впервые за много лет.

Вздохнув, Ло Кай все же решает, что ему нужно идти. Это был странный и длинный день, но он сделал все что мог. Он больше не смеет мешать этой семье, им всем нужно отдохнуть. Он поправляет маленькую подушку, в которую Цай Ян вцепился пальцами одной руки, и тот, к счастью, не просыпается, только во сне едва не хватает Ло Кая за рукав рубашки, словно не хочет, чтобы он уходил. Но это, конечно, глупые мысли.

Ему действительно пора.

Ло Кай бесшумно выскальзывает в прихожую и тихо обувается, чтобы никого не разбудить. Он уже собирается осторожно открыть входную дверь, когда понимает, что ее просто некому будет за ним запереть. Будить Цай Яна было бы настоящим кощунством, Сун Чан уже очень давно спит, приняв лекарства, а Сун Бэй…

– Господин Ло? – шепотом зовет его мальчик, высунув голову из комнаты, которая находится рядом с кухней.

Ло Кай кивает ему, и Сун Бэй выходит в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Господин Цай опять уснул на кухне?

– Да.

– Он часто там засыпает. Вы уже уходите?

– Да. Мне нужно возвращаться к себе, – отвечает Ло Кай.

Сун Бэй кивает. К его ногам с мурчанием прижимается вынырнувший из темноты Жучок. Мальчик улыбается и, наклонившись, берет его на руки, прижимая к груди. Кот явно привычно вытягивается, пряча мордочку в сгибе его шеи.

– Спасибо, – говорит Сун Бэй и опускает взгляд, продолжая улыбаться. – Спасибо, что побыли сегодня с господином Цаем. Я не хотел его пугать, правда, – шепчет он и поглаживает черно-белую спинку кота, словно не зная, куда деть руки, а куда – глаза. – Я не должен был так делать. Он правда очень-очень хороший.

– Да.

– Я хочу поскорее вырасти, чтобы помогать ему. Он всегда все делает один и не рассказывает о том, что его беспокоит. Из-за меня он живет вот так… – Сун Бэй сглатывает и утыкается носом в шерстку Жучка.

На короткое мгновение повисает молчание, но потом Ло Кай говорит то, что вертится на языке с самого начала:

– Цай Ян тебя очень любит.

– Я знаю, – тихо отзывается мальчик. – Он все для меня делает. И он не успокоится, пока А-Фэй не будет с нами.

Ло Кай хмурится. Это имя никто из них ни разу не упоминал.

– А-Фэй?

Сун Бэй кивает.

– Сун Фэй. Моя сестренка. Ее забрали, когда мне было четыре, а ей – всего два. Она живет в Китае, ей сейчас десять. Я пишу ей письма каждую неделю. Господин Цай вам не рассказывал?

Ло Кай только качает головой.

Мальчик молчит, потом опускает кота на пол и, не успев полностью выпрямиться, низко кланяется.

– Господин Ло, спасибо за вашу доброту. Вы очень хороший человек. Пожалуйста, позаботьтесь о господине Цае.

Ло Кай переводит взгляд на прикрытую кухонную дверь, за которой мирно спит Цай Ян. Он надеется, что его головная боль полностью прошла.

– Да.

* * *

Сун Чан беспокойно мечется на кровати. Ему снова снится этот сон.

Ему снятся сестра и стена дождя. Всегда стена дождя, которая слепит и не дает ничего нормально рассмотреть. Вода заливается в глаза, в рот, кажется, что он даже дышит водой, захлебываясь ею.

– А-Чан!

Это ее голос! Сун Чан озирается вокруг, часто-часто моргая, пытаясь заставить глаза видеть сквозь ливень.

– А-Чан!

– Сестра! Сестра, где ты? – кричит он изо всех сил.

– А-Чан, беги!

Сун Чан не знает, куда бежать. Вода льется и льется с неба не переставая. Он задыхается. Он больше не слышит голоса сестры. Почему она замолчала?

– Сестра!

Раздается грохот. Земля вздрагивает под ногами, словно приподнимаясь и подбрасывая его в воздух. И он видит, как откуда-то сверху на него несется мутный поток, который ревет и заставляет все вокруг сотрясаться. Сун Чан не успевает закричать, прежде чем его сбивает с ног.

Это продолжается долго. Бесконечно долго. Он падает, падает и падает. Падает до тех пор, пока в голову не приходится удар, от которого перед глазами чернилами растекается тьма.

Эта тьма до конца жизни будет пожирать его сны, его мысли. Она никогда не отступит. И голос сестры, зовущий его из мрака, будет преследовать его вечно, чтобы каждый раз он просыпался, не в силах разжать крепко стиснутые зубы и нормально вдохнуть.

Глава 5. Семья

Bombs are fallin’on Monday morning

Waitin’for the news together

An explosion, any moment

You make moments last forever and ever.

♬ Melanie Martinez – Bombs on Monday

Есть воспоминания, которые остаются на всю жизнь. Кажется, что даже умерев, ты будешь помнить эти дни и осознавать, что они значили. Что-то, что делит все, чем ты был, на «до» и «после». Но даже такие события в памяти не всегда приносят только боль. И человек вынужден цепляться за то, что в какой-то момент показалось частичкой света в беспроглядном мраке.

Жизнь в приюте была… действительно хорошей. Может, это и странно – называть что-то хорошим после смерти обоих родителей, но Цай Ян ценил то, что имел. Он и сам не знал, откуда в нем все это появилось, но способность жить сегодняшним днем просто засияла внутри, как путеводная звезда, и больше никогда не исчезала. Он не помнил, говорила ли об этом когда-нибудь мама. Или просто и она, и отец показывали это своим примером все те счастливые годы, которые судьба подарила ему с ними. Мама часто улыбалась в моменты, когда было грустно. Цай Ян не понимал, как ей это удавалось, но в одном она была права – от улыбки действительно легче. Словно твое сознание начинает верить в то, что все и правда не так плохо. Прошлое – это прошлое. Пока ты жив, значение имеет лишь то, что происходит сейчас. Так зачем сожалеть?

Через неделю после того рокового разговора взрослых за дверью, из которого Цай Ян узнал о смерти родителей, директор Мао позвал его к себе. К тому времени Цай Ян еще не до конца привык к жизни в приюте, но успел принять то, что с ним произошло. Дети, жившие в этом доме, были очень разными, но все как один считали друг друга братьями и сестрами. Это ощущение будто витало в воздухе и никогда не покидало эти стены. Здесь были и совсем маленькие дети, которых Цай Ян видел только мельком, когда их носили на руках старшие или воспитатели, и уже взрослые, почти окончившие школу. Сам он жил на втором этаже, который был закреплен за мальчиками, в комнате с еще четырьмя детьми. Они быстро поладили. Самому старшему из его соседей было четырнадцать, а самому младшему – пять. В приюте «Белый Лотос» было правило, что дети повзрослее должны помогать маленьким, а потому у Цай Яна уже появился кто-то, кого ему нужно было защищать и оберегать даже в свои шесть.

Комната была просторной и очень светлой. Кровать Цай Яна стояла у самого окна, из которого открывался красивый вид на задний двор, засаженный кленами. В ту осень в солнечные дни казалось, что внизу разгорается настоящий пожар – такими яркими были красные и рыжие листья деревьев, под которыми бурно цвели осенние хризантемы.

Это был сад Госпожи Мин – жены директора Мао. Ее все называли только так – Госпожа Мин, и Цай Ян лишь через пару лет узнал ее полное имя – Мин Лихуа, но никогда так к ней не обращался. Это была строгая и властная женщина с таким красивым, но холодным лицом, что некоторые дети считали ее настоящей Снежной Королевой. Взглянув на супругов Мао, невозможно было даже представить, что могло удерживать рядом друг с другом до такой степени непохожих людей.

В тот вечер директор Мао заглянул в их комнату, приоткрыв дверь. Цай Ян сидел на кровати и листал книжку с картинками, которую ему молча притащил пятилетний Ван Чин, тут же взгромоздившись рядом и подергав его за руку. За всю неделю, что Цай Ян провел в приюте «Белый Лотос», этот ребенок едва произнес три слова; он почти совсем не разговаривал и чаще всего забивался в свой уголок с потрепанной книжкой. Так что это был настоящий подарок, что спустя неделю Ван Чин пришел сам, прошлепав босыми ногами по деревянному полу, и залез на кровать Цай Яна. Когда малыш увидел директора Мао, он завозился и захотел убежать обратно к себе, но Цай Ян не пустил, обхватив его руками за пояс.

Директор Мао улыбнулся и подошел ближе. Еще в ту ночь, когда Цай Ян узнал о смерти родителей, он понял, почему голос человека, который разговаривал за дверью с отцом Сун Цин, показался ему знакомым. Тогда, увидев вошедшего в медкабинет Мао Тайхуа, он вспомнил, что этот мужчина иногда приезжал на работу к папе или маме, когда там бывал и Цай Ян. У него было доброжелательное лицо и очень забавные брови – когда он говорил, они приподнимались, являя взгляду тонкие морщинки на лбу, от которых он казался еще добрее.

– Ван Чин, ты не против, если я всего на десять минут украду у тебя твоего друга? – спросил директор Мао, чуть наклонившись к ним.

Малыш насупился в руках Цай Яна, посмотрел сначала на директора Мао, потом – на него. Цай Ян ободряюще улыбнулся ему в ответ. Ван Чин, поразмыслив о чем-то своем, нахмурился и кивнул. Он осторожно забрал книжку, которую Цай Ян отложил на покрывало, чтобы суметь его удержать, сунул между страничек в месте, где они остановились, закладку в виде сложенного в несколько раз листочка из тетрадки, и слез с кровати.

– Спасибо, Ван Чин, – поблагодарил директор Мао, проводив мальчика взглядом, пока тот шел до своего уголка. – Цай Ян, пойдем со мной.

Кабинет директора Мао находился на первом этаже в противоположном от владений доктора Сун крыле. Цай Ян еще ни разу не бывал в этой части приюта. Роспись на стене в главном зале, которую он увидел еще в первый день, когда Сун Цин привела его в это место, продолжала украшать и коридор, по которому они шли. Директор Мао держал Цай Яна за руку. Его ладонь была теплой и сухой, даже немного шершавой. Цай Ян послушно шагал за ним, рассматривая нарисованные реки и раскрывшиеся цветки лотосов на стенах. Встретившаяся им по пути Госпожа Мин с высоко забранными волосами, из-за которых она казалась еще выше, чем на самом деле, смерила Цай Яна странным взглядом и отвернулась, ускорив шаг. От нее почти буквально повеяло холодом, так что Цай Ян придвинулся чуть ближе к директору Мао. Почувствовав это, тот ободряюще сжал его ладонь.

В его кабинете было прохладно и пахло свежестью и деревом. Верхняя часть большого полукруглого окна была приоткрыта, и оттуда тянуло недавно прошедшим дождем. Цай Ян огляделся, замечая множество полок у дальней стены, заставленных детскими поделками, рисунками в простых деревянных рамочках и фотографиями. Фотографий было столько, что Цай Ян даже не смог окинуть взглядом их все. Много-много детей, с которыми директор Мао фотографировался в самом приюте, в парках, на чайных церемониях, с животными, в школе…

– Цай Ян, – мягко позвал директор Мао, отвлекая его от снимков. – Присаживайся.

Сказав это, сам он обошел большой стол, одна часть которого была полностью занята какими-то бумагами, сел в строгое кресло и указал на другое, стоявшее напротив. Оно, в свою очередь, совсем не было строгим. Это было мягкое кресло из приятной на ощупь ткани синего цвета, в которое так и тянуло забраться с ногами. Именно это Цай Ян и сделал, расслабившись, когда директор Мао только улыбнулся и не высказал никаких замечаний.

– Как ты себя чувствуешь? Как твои руки? – спросил директор Мао.

Цай Ян накрыл ладонью один из оставшихся на предплечье пластырей, который заново налепил утром доктор Сун и который он уже успел расковырять до того, что с концов торчали мелкие белые ниточки.

– Хорошо. Только три следа осталось. А было семь больших и четыре маленьких, – честно ответил Цай Ян.

Директор Мао улыбнулся еще шире.

– Это замечательно. Доктор Сун сказал, что шрамов не останется. Совсем скоро ничто не будет напоминать тебе о той собаке.

Цай Ян поежился, обхватив руками колени. Это вряд ли. У Ван Чина в книжке были картинки с собаками. Цай Ян старался пролистывать их побыстрее, потому что даже на бумаге эти зверюги вызывали холодок по спине, как будто вот-вот сзади снова послышится оглушительный лай.

Чтобы не расстраивать директора Мао, он тоже улыбнулся, пристроив подбородок на согнутых коленях. В приюте «Белый Лотос» все обращались с ним хорошо. Сун Цин и Сун Чан уже дважды приходили в комнату проведать его, и они засиживались до самого отбоя, пока не приходил доктор Сун и не забирал своих детей домой. Цай Яну не на что было жаловаться. По ночам ему бывало грустно, когда он думал о маме и папе, и тогда он выбирался в коридор и ходил, разглядывая фотографии и детские рисунки на стенах. Многие ребята рисовали свои семьи, которых больше не было, и Цай Ян понимал, что не один он тосковал по тому, что осталось в прошлом.

Директор Мао сложил руки на столе и переплел пальцы.

– Знаешь, в приюте «Белый Лотос» есть одна традиция, которой нет больше нигде. Хочешь, я тебе о ней расскажу?

Цай Ян с готовностью кивнул.

– Когда-то давно в Китае существовал обычай давать детям вторые имена. Это делалось чаще всего для того, чтобы немного обмануть судьбу. Например, если кто-то боялся огня, ему могли дать второе имя, которое содержало бы иероглиф «вода», чтобы придать ему сил в борьбе с этим страхом. Понимаешь?

Цай Ян заинтересованно смотрел на директора Мао, снова ковыряя краешек пластыря на руке.

– Да, – сказал он. – Это помогало? Человек переставал бояться огня?

Директор Мао мягко усмехнулся. Его брови снова взлетели вверх, а на лбу появились те самые добрые тонкие морщинки.

– Кому-то да, кому-то – нет. Это зависит от самого человека. Имя – лишь небольшая помощь.

Цай Ян снова кивнул, задумчиво прикусив губу.

– В приюте «Белый Лотос» мы даем воспитанникам вторые имена, потому что все они оказались здесь по причине не самых хороших обстоятельств, – продолжил директор Мао. – Это не значит, что их никто не называет по настоящим именам, но многие используют именно вторые. Кому как нравится. И если ты хочешь, ты тоже можешь получить второе имя.

Второе имя? Цай Ян, заслушавшись, слишком сильно подколупнул пластырь на руке и ойкнул, когда он отошел вместе с успевшей подсохнуть корочкой на ранке. Он опустил взгляд и посмотрел на предплечье. Под смятым и слипшимся концом пластыря выступила капля крови.

Может, не так и плохо будет, если директор Мао даст ему второе имя. Он не хотел помнить о времени, проведенном на улице, о покусавшей его собаке и чувстве, которое заполнило все его естество, когда он услышал новость о смерти мамы и папы. Он хотел помнить другое. Смелую Сун Цин, которая защитила его и привела к этим добрым людям, робкую улыбку Сун Чана, ласковые руки их отца, благодаря которым воспалившиеся царапины перестали так болеть, красивый осенний сад под окнами этого дома. А еще то, как улыбались мама и папа.

– Да, – твердо сказал он, посмотрев директору Мао в глаза. – А какое?

Улыбка на лице напротив стала еще ласковее. Директор Мао встал со своего места, обошел стол и приблизился к креслу, в котором сидел Цай Ян. Он присел рядом и, протянув руку, погладил его по волосам.

– Цай Сяошэн[5].

* * *

Ноябрь был очень холодным. Темнело все раньше, и часто шли проливные дожди. Ночью Цай Ян никак не мог уснуть, слушая, как вода барабанит по карнизу окна. По стеклу стекали крупные капли, и он наблюдал, как они бегут вниз разными потоками, чтобы вдруг соединиться, обрушиться с удвоенной скоростью и разбиться о нижнюю часть рамы.

Его соседи уже спали. Ван Чин до отбоя просидел с ним, притащив из небольшой библиотеки с первого этажа новую книжку, пока не начал клевать носом и падать прямо на Цай Яна. Тогда самый старший мальчик – Лин Тао – отнес его на кровать.

Цай Ян лежал, повернувшись на бок к окну, и думал о своем втором имени. Оно ему сразу понравилось. А еще это было приятно, что кто-то вот так позаботился о нем и его судьбе, чтобы, как в конце разговора сказал директор Мао, начать все с чистого листа. От воспоминаний никуда не деться, но он очень хотел больше помнить хорошее. По крайней мере, стараться.

Но в эту ночь это не очень удавалось. Цай Ян вспоминал, как мама в вечер перед днем его рождения собиралась в магазин. В его памяти не осталось точной картинки, в чем она ушла из дома. Как он ни силился, никак не мог полностью воскресить в голове ее образ. На ней тогда точно был яркий синий шарф, который пах как цветы пионов. Это были мамины духи. Она всегда так пахла – этим вкусным сладким запахом. Она пахла весной. Солнечным маем, когда они все вместе ездили отдыхать к реке, где Цай Ян любил ловить кузнечиков. Он больше не попадет в то место?

Цай Ян крепко обнял подушку и уткнулся носом в ее уголок. Это приятные воспоминания, так почему от них так горько? Комната вдруг показалась ему темной и чужой, а звук дождя за окном – зловещим.

Еще немного полежав, он выбрался из-под одеяла, зябко поджав пальцы босых ног, и тихо, чтобы не разбудить других мальчиков, вышел в коридор. В доме было очень темно. Обычно сюда проникал свет фонарей снаружи, но теперь из-за дождя он был совсем тусклым.

Цай Ян спустился на первый этаж, переступив через пятую ступеньку сверху, потому что она очень громко скрипела. Он не знал, что ему делать, поэтому зажег небольшую лампу, что стояла на столе у лестницы, и сел на пол перед росписью, чтобы повнимательнее ее разглядеть. Ему нравилась эта картина. По какой-то причине изображенные на ней реки и пруды успокаивали. Люди на пристани выглядели такими спокойными и умиротворенными. Лодки на воде, казалось, вот-вот поплывут прямо по рисунку, спеша к причалу.

За спиной послышались негромкие шаги, и Цай Ян вздрогнул, оборачиваясь. К нему приблизилась девочка, которая на вид была возраста Сун Цин, может, чуть старше. Она куталась в светло-розовую накидку и тоже была без обуви, только в отличие от босого Цай Яна на ней были розовые носочки. Она была похожа на нарисованный на стене цветочек лотоса.

– Почему ты не спишь? – шепотом спросила девочка.

Цай Ян не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Он еще ни разу не видел здесь эту девочку.

– Как тебя зовут? – снова задала вопрос она.

– Цай Сяошэн.

Он и сам не знал, почему решил представиться этим лишь недавно обретенным именем, но это было первый раз, когда он сам произнес его вслух.

Девочка улыбнулась и кивнула, качнув двумя забранными по бокам головы хвостиками.

– А я Мао Янлин.

Мао Янлин? Цай Ян вспомнил, что ему говорила Сун Цин в кабинете доктора Суна. «Дети директора Мао часто здесь бывают».

– Директор Мао – твой папа? – спросил он, глядя на девочку снизу вверх.

Та кивнула, продолжая улыбаться. Цай Ян ответил ей тем же, тоже растянув губы в улыбке.

– Ты совсем замерз, – сказала Мао Янлин, присев рядом с ним и взяв его руки в свои ладони. Ее пальцы действительно показались горячими из-за контраста с его собственной кожей. Она отпустила его и стянула с плеч накидку, закутав его в нее. От ткани приятно пахло чем-то сладким. – Мы с братом ждем, пока папа закончит работать, чтобы вместе пойти домой. Мы живем совсем рядом. Не хочешь посидеть с нами, если тебе не спится?

У Мао Янлин был очень приятный и мягкий голос, а ее улыбка чем-то напоминала то, как улыбалась мама, когда разговаривала с ним. Цай Ян посмотрел на нее еще пару мгновений, а потом кивнул.

Мао Янлин помогла ему подняться с пола и, приобняв одной рукой, чтобы с него не упала накидка, повела его в кухню, где все дети собирались на завтраки, обеды и ужины. После ужина туда никого не пускали, но под дверью Цай Ян увидел полоску от горящего внутри света. Мао Янлин потянула за ручку двери и пропустила его вперед. Внутри было очень тепло и пахло шоколадом.

Когда Цай Ян вошел, сидевший в самом начале одного из длинных обеденных столов мальчик поднял голову. Заметив его, он тут же нахмурился. Цай Ян узнал того ребенка, которого он видел на лестнице, когда впервые переступил порог этого дома вместе с Сун Цин. Так это сын директора Мао?

– А-Линь, познакомься, это Цай Сяошэн, – сказала Мао Янлин, взяв Цай Яна за плечи и подведя поближе к столу. Горел только верхний свет над плитой и кухонной стойкой, а потому в дальней части помещения было намного темнее. От этого почему-то было даже уютно. – А-Сяо, это Мао Линь, мой младший братик.

– Привет, – улыбнулся Цай Ян, подойдя к мальчику поближе и протянув ему руку.

– Привет, – буркнул тот, но все же пожал его ладонь. – Тебе сколько?

– Шесть.

– Хм. Мне тоже. Я думал, тебе меньше.

Мао Янлин тихо засмеялась и отошла к плите. Цай Ян только в этот момент обратил внимание, что перед Мао Линем стояла кружка, от которой просто упоительно пахло шоколадом. Так вот откуда этот запах.

– А-Сяо, будешь какао? Тебе нужно согреться, – спросила Мао Янлин, привставая на носочки, чтобы снять с верхней полки шкафчика большую кружку.

– Да, – ответил Цай Ян и сел рядом с Мао Линем, который снова хмуро на него посмотрел. Интересно, он вообще улыбается?

Когда перед Цай Яном появилась эта исходящая потрясающим ароматом кружка, он тут же обхватил ее руками и сделал глоток. Горячая, но не обжигающая жидкость сразу обволокла горло теплом. На вкус это было просто незабываемо: какао было густым и сладким, но был в нем какой-то особенный, чуть солоноватый привкус.

– Как вкусно!

Мао Янлин счастливо улыбнулась и села рядом с ним, поставив перед собой чашечку поменьше с тем же напитком.

– Это мой секрет, – с таинственным видом сказала она. – Я добавляю в молоко щепотку соли, прежде чем варить какао. Правда вкусно?

– Правда-правда! – с чувством уверил ее Цай Ян, снова прикладываясь к кружке. – Я готов пить его каждый день!

– О, ради таких слов я могу делать его для тебя каждый день, пока не надоест. – Мао Янлин тоже сделала глоточек, а потом протянула руку и погладила Цай Яна по волосам. – Мы с А-Линем часто здесь бываем вместе с мамой и папой. Ты же совсем недавно стал тут жить?

Цай Ян кивнул, отставив кружку, в которой осталось уже меньше половины какао. Он согрелся, и ему действительно стало лучше. От Мао Янлин шло такое спокойствие и жизнелюбие, что просто невозможно было не ощутить эти эмоции самому.

– Да, неделю назад, – сказал он.

Мао Янлин наклонилась и, взяв со стола салфетку, аккуратно промокнула ему губы.

Мао Линь что-то буркнул рядом и стянул с соседнего пустого стула планшет, демонстративно бахнув его на стол перед собой. Откинув мягкую крышку чехла, он несколько раз ткнул пальцем в экран, а потом развернул планшет к Цай Яну.

– Смотри, кого папа мне подарил.

Уже успевший снова взять кружку Цай Ян бросил лишь один взгляд на экран и отпрянул, вжавшись в спинку стула. Мао Янлин едва успела перехватить его руки, чтобы он не вылил на себя остатки какао.

– Убери-убери! Они страшные! – зажмурившись, взмолился Цай Ян.

Когда он все же приоткрыл один глаз, он увидел, как Мао Линь недоуменно смотрит сначала на планшет с открытой фотографией, а потом – на него.

Там собаки! На фотографии собаки, да еще и целых три!

– Это всего лишь щенки. Ты дурак? – насупившись еще больше, спросил Мао Линь.

– А-Линь! – погрозила ему пальцем Мао Янлин и обратилась уже к Цай Яну: – Так это тебя покусала собака? Доктор Сун мне рассказывал.

Цай Ян кивнул, сжав кружку в руках так, что пальцы проскрипели по ее стенке.

Мао Янлин сдвинула ткань накидки, которая так и была на нем, выше его запястий и покачала головой, глядя на еще оставшиеся пластыри на некоторых ранках и уже затянувшиеся царапины.

– Бедняжка.

– И что теперь? – пробурчал Мао Линь, захлопнув крышку планшета и скрестив руки на груди. – Не все собаки злые!

– А ты ничего не боишься? – спросил Цай Ян, глядя на него.

Мальчик фыркнул и отвернулся.

– Ничего не боюсь, ясно? Бояться глупо! Только трусы боятся!

– Вовсе нет, – мягко сказала Мао Янлин. – Смелость не означает, что ты ничего не боишься. А когда что-то причиняет тебе боль, вполне нормально избегать этого. А-Линь, пожалуйста, больше не бери собачек в приют.

– Вот еще! – тут же вспылил Мао Линь, едва не подпрыгнув на своем месте. – Всем нравится с ними играть!

– Но они будут пугать А-Сяо. Посмотри на его руки. Ему было больно, понимаешь? Мы все – одна большая семья и должны защищать друг друга. А ребята могут поиграть с щенками и на улице, когда ты будешь с ними гулять, – терпеливо объяснила Мао Янлин.

Цай Ян лишь переводил взгляд с нее на ее брата и обратно. Когда Мао Янлин снова посмотрела на него, он улыбнулся ей.

Мао Линь вздохнул и отпил из своей кружки. Потом, отставив ее, он спрыгнул со стула и подошел к Цай Яну, взяв его за запястья и притянув его руки поближе к себе, чтобы посмотреть на укусы.

– Ничего себе, – тихо сказал он себе под нос. – Большая была собака?

– Очень, – внутренне содрогнувшись от воспоминаний, сказал Цай Ян.

Мао Линь поджал губы, подумал с пару мгновений, взглянул на сестру и отпустил руки Цай Яна.

– Ладно. Если вдруг увидишь собаку, сразу зови меня, я ее прогоню! – торжественным тоном произнес он и вернулся на свое место.

– Спасибо! – сказал Цай Ян.

– Пф. Вот еще, было бы за что, – отмахнулся от него Мао Линь, но полностью скрыть тронувшую его губы улыбку у него все же не получилось – особенно когда Мао Янлин предложила обоим еще этого восхитительного какао.

* * *

Шли годы, сменялись круговертью сезоны, и некогда непривычная жизнь стала знакомой, понятной и даже родной. Цай Ян пошел в школу одновременно с Мао Линем, с которым они все же быстро подружились, несмотря на характер последнего. У него действительно был сложный нрав, чем он сильно напоминал свою суровую мать, но в отличие от Госпожи Мин Цай Ян успешно выводил его из этого состояния.

Он не понимал, почему супруга директора Мао недолюбливала его. Цай Ян всегда легко шел на контакт с людьми, и они отвечали ему тем же. Все в приюте хорошо к нему относились, у него появилось много друзей и приятелей, а подросший Ван Чин так вообще считал его лучшим из людей, о чем заявил однажды вечером, когда Цай Яну исполнилось одиннадцать. Все в приюте «Белый Лотос» знали, что он не празднует свои дни рождения, так что веселье обычно сводилось к другому событию – Хэллоуину. Однако младшего мальчика это не остановило.

Цай Ян только что вернулся в их комнату, точнее, забежал в нее, быстро закрыв за собой дверь, и рассмеялся, прислонившись к ней спиной. Ну и устроил он суматоху на третьем этаже, где жили девочки, до полусмерти испугав их, когда вышел из темноты, подсветив мертвенно-бледное лицо фонариком. А как они закричали, когда, обернувшись, увидели такого же Мао Линя! С гримом помогала Мао Янлин, которая, разумеется, не знала, что в планах у мальчишек было поставить на уши весь третий этаж. Завидев в конце коридора разъяренную Госпожу Мин, они убежали, и Цай Ян вернулся в свою комнату. Мао Линь пообещал зайти позже, когда проверит, успела ли за это время сестра приготовить сладкую тыкву в апельсиновом сиропе. Она всегда готовила ее на Хэллоуин, но только у Мао Линя и Цай Яна было особое право попробовать ее первыми.

Сначала Цай Ян подумал, что в комнате он один (кому еще придет в голову этим вечером сидеть у себя, когда из кухни доносятся такие великолепные запахи, что учуять их можно даже на самом верху?), но он оказался не прав. Увидев его, Ван Чин вскочил с кровати, схватил что-то со своей тумбочки и, спрятав руки за спиной, подбежал к нему.

– Цай-гэгэ, с днем рождения тебя! – выпалил он, глядя на Цай Яна снизу вверх. Цай Ян сильно подрос за эти годы, в то время как Ван Чин в свои десять оставался ниже его на голову.

Цай Ян опешил. Да, многие приютские дети поздравляли его в этот день, но это было мимолетно. Все знали, с какими воспоминаниями связан этот праздник для него. Но Ван Чин был явно настроен серьезно.

– Ты мой самый лучший друг! И вообще самый лучший! – продолжил Ван Чин. – Загадай желание!

С этими словами мальчик достал из-за спины маленький тыквенный кексик, украшенный шоколадом, с тоненькой свечкой, торчащей из самой верхушки. Повозившись, он выудил из заднего кармана штанов зажигалку и, хоть и не с первого раза, поджег крошечный фитилек. На кончике свечки заплясало рыжее пламя.

Цай Ян улыбнулся и взял кексик в руку, задумавшись, чего он мог бы пожелать. Ему повезло, что он попал сюда почти ровно пять лет назад, и это был хороший подарок судьбы. Все ребята из приюта были ему как семья, включая детей директора Мао и доктора Сун. Он очень хотел, чтобы так было и дальше.

Ван Чин улыбнулся, когда он задул свечку.

– Спасибо, А-Чин, – сказал Цай Ян, похлопав мальчика по плечу. – Я…

В дверь кто-то громко постучал, и она тут же распахнулась, являя взору Госпожу Мин.

– Что за переполох ты устроил у девочек? – требовательно спросила она, уперев одну руку в бок, а другой крепко обхватив ручку двери. Ее строгие темные глаза впились в Цай Яна, словно прожигая насквозь.

Цай Ян не успел ответить, так как к матери подбежал Мао Линь.

– Мама, ну перестань!

– Перестать? И ты туда же! У него хотя бы оценки в школе отличные, а ты что, так и будешь плестись за ним вечно вторым? Отец вчера был у директора, так он так нахваливал Цай Сяошэна, что тот даже спросить забыл о твоих успехах! Тебя это устраивает, А-Линь?

Мао Линь словно стал ниже ростом, сгорбившись под ее строгим взглядом. Цай Ян нередко слышал, как его родители ссорились из-за этого. Госпожа Мин была уверена, что директор Мао, так как они с Мао Линем учились в одной школе в параллельных классах, совсем не обращал внимания на учебу сына, упиваясь тем, как все учителя хвалят Цай Яна. Ему и правда легко давалась учеба, но претензии Госпожи Мин были несправедливы.

– Госпожа Мин, Мао Линь молодец! – попытался возразить Цай Ян. – Учитель Цзинь только вчера зачитывал его сочинение перед всем классом! Оно было отличное!

Госпожа Мин смерила его ледяным взглядом.

– Только на конкурс все равно отправили твое! – сказала она. – Потому что из двух классов именно оно показалось учителю Цзиню подходящим. Так что вместо того, чтобы пугать девочек, – продолжила она, вновь посмотрев на Мао Линя, – лучше бы занялся уроками!

Она развернулась и пошла по коридору к лестнице.

– И чтобы ноги вашей не было на третьем этаже! – крикнула она, уже спускаясь по ступенькам.

Цай Ян вздохнул. Ван Чин, который, казалось, все это время и вовсе не дышал, медленно отошел к своей кровати и забрался на нее, как обычно спрятавшись за книжкой.

– Мао Линь… – начал Цай Ян.

– Я пойду домой, – перебил его Мао Линь. – Передай сестре, что я там.

– А как же ее десерт?

– Мне нужно заниматься.

Цай Ян поймал его за руку, когда он уже развернулся, чтобы уйти вслед за матерью.

– У тебя правда было самое лучшее сочинение! – заверил его он. – Даже слишком хорошее. Этот конкурс не имело бы смысла проводить, если бы на него отправили твою работу, а не мою!

Губы Мао Линя тронула слабая улыбка, но она тут же исчезла, когда он нахмурил брови.

– До завтра, Цай Сяошэн.

– Постой. – Цай Ян взял его ладонь и вложил в нее кексик. – Заниматься лучше, когда поешь сладкого. Раз уж ты не дождешься десерта Мао Янлин.

Мао Линь опустил взгляд на кекс, потрогал пальцем свечку, все еще торчавшую из верхушки. Засмеявшись, Цай Ян одним движением вынул ее оттуда и облизал кончик, испачканный в шоколаде.

– М-м, вкусно!

Мао Линь все же улыбнулся и, разломив кексик, сунул Цай Яну половинку в рот.

– С днем рождения, дурак.

* * *

– Ты снова выиграл! Ты жульничаешь там, что ли?! А ну иди сюда, где ты прячешь кости, где, покажи!

Мао Линь, едва не раскидав весь набор костей, поднялся на колени и потянулся к Цай Яну, схватив того за рукав.

Цай Ян рассмеялся, разведя руки, чтобы показать, что у него ничего нет.

– Логика и удача! А еще хорошая память! – сказал он.

– Да дерьмовая у тебя память! – продолжал возмущаться Мао Линь, не отпуская его. – Кто сегодня забыл прийти на дополнительное занятие по японскому?

– Да там скучно, я уже выучил эту тему!

– Посмотрим, как «скучно» тебе будет на экзамене! – сделав пальцами кавычки, фыркнул Мао Линь.

– Да хватит орать, мешаете! – рявкнула из своего угла Сун Цин, громко захлопнув учебник по анатомии, который все это время изучала.

Вот уже почти год они собирались на чердаке, который сами и оборудовали, натаскав подушек и пледов, чтобы поиграть в маджонг. Чаще всего выигрывали Цай Ян или Мао Янлин, что очень сильно бесило Мао Линя, который, как ни старался, не мог собрать из костей столько выигрышных комбинаций. Сун Чан, который присоединился к ним только недавно, все же упросив сестру в свои тринадцать пустить его на «взрослые посиделки», только втягивал голову в плечи, когда Цай Ян с Мао Линем начинали вот так спорить.

– Иди поиграй с нами, хватит учить, – махнул рукой Цай Ян, жестом предлагая ей присоединиться.

Сун Цин показала ему язык.

– Ты за меня будешь поступать в медицинский?

– А вот возьму и поступлю. Ай! – Цай Ян подобрал с расстеленного толстого пледа, на котором они все сидели, брошенную Сун Цин смятую бумажку из тетрадки, до этого попавшую ему прямо в лоб.

– Если посмеешь, в тебя вот что полетит, – увидев, что он собирается метнуть «снаряд» обратно, покачала увесистым учебником Сун Цин. Цай Ян сразу передумал с ней спорить.

– Давайте еще разок, – предложила Мао Янлин, поудобнее усаживаясь и обхватывая покрепче подушку, с которой обнималась. – А-Линь, ты обязательно выиграешь!

– Вы оба жулики! – указав сначала на сестру, а потом – на Цай Яна, сказал Мао Линь. – Один Сун Чан нормальный!

Цай Ян с Мао Янлин рассмеялись. Сун Чан поднял взгляд от игрового поля, робко улыбнувшись.

– Нам с А-Сяо просто везет, – сказала Мао Янлин. – Сун Цин, может, сыграешь за меня? Мне уже пора собираться.

Цай Ян вздохнул.

– Опять идешь на свидание с этим павлином?

– Он не павлин! – зардевшись, возразила Мао Янлин. – Он очень хороший человек!

– Павлин он! – поддержал Цай Яна Мао Линь, откручивая крышку от бутылочки с молочным чаем с таким остервенением, будто в своем воображении сворачивал шею парню сестры. – Из стольких парней, которые за тобой ухаживали, ты выбрала именно Чу Синя! Всей школе нужно раздавать темные очки, чтобы его начищенная задница не ослепляла их, когда он входит в класс!

– А-Линь! Какая пошлость! – воскликнула Мао Янлин, всплеснув руками.

Цай Ян расхохотался, прижав к животу подушку. Что поделать, если Мао Линь прав? Чу Синь учился в последнем классе старшей школы, а Мао Янлин уже начала ходить в университет. Так у него хватило смелости даже прийти к ней на выпускной и, более того, танцевать с ней! И это после того, как она столько из-за него плакала!

– Он очень изменился с прошлого года! – горячо возразила Мао Янлин.

– Люди не меняются, сестра! – сказал Мао Линь, закрыв бутылку и перекинув ее Цай Яну. – Если он снова хоть что-то скажет не так, мы с Цай Сяошэном точно выправим ему прикус!

– По-моему, у Чу Синя красивая улыбка, – робко сказал Сун Чан, строя из костей для маджонга башенку.

Цай Ян чуть не подавился холодным чаем.

– Это ты его в средних классах не видел! – сделав страшные глаза, произнес Мао Линь.

– Да вы достали! – завопила Сун Цин. – С вами просто невозможно заниматься! Чего вы орете?

– Сестра, сыграй с нами, – попросил Сун Чан, наклонившись, чтобы видеть сестру за сидевшим рядом Мао Линем.

Сун Цин вздохнула, обхватив обеими руками учебник по анатомии.

– Ладно. Раз Мао Янлин нужно идти, сыграю. Но только один раз! – сразу предупредила она.

– Все, на этот раз я точно выиграю! – похрустев пальцами, сказал Мао Линь. – Поехали!

Цай Ян откинулся на подушку у стены, наблюдая за друзьями. Или, точнее сказать, своей семьей. Да, у него действительно была большая семья, и он очень любил в ней каждого. Судьба была несправедлива к нему, отобрав у него родителей, но она же сделала ему такой неожиданный подарок, который назывался «Белый Лотос». Его окружали люди, ради которых он готов был сделать все.

Но только не поддаться Мао Линю в игре в маджонг!

– Будем играть, пока не выиграешь, – пообещал он, помогая перемешивать кости.

– Я не смогу играть целую неделю, мальчики, у меня экзамены на носу, – фыркнула Сун Цин.

– Ах ты! – прошипел Мао Линь, с остервенением набирая себе свою часть костей из общей кучи. – Да я вам еще покажу!

Цай Ян решил, что недели-то Мао Линю точно хватит, чтобы выиграть. У них впереди еще много времени.

Никто в тот вечер и подумать не мог, что это был последний раз, когда они вот так собирались вместе на чердаке этого дома.

Глава 6. Зарево

Behind every door

Is a fall, a fall and

No one’s here to sleep.

♬ Naughty Boy feat. Bastille – No One’s Here To Sleep

В воздухе пахло пионами. Они пышно расцвели будто во всех парках и скверах разом, наполнив город сладким праздничным благоуханием. Стояла теплая погода, и люди в выходные с удовольствием прогуливались, устраивали пикники на траве и наслаждались уличной едой. Это был самый обычный день, но настроение у всех было приподнятым. Даже Сун Цин отложила свои пугающе огромные учебники, чтобы отдохнуть и развеяться.

– Пошли на «Камикадзе»? – предложила она, и Мао Линь, смяв губами большой кусок сахарной ваты, хмуро посмотрел на наворачивающие круги перекладины с кабинами, в одной из которых на самом верху верещали люди.

– Ну уж нет, спасибо, – сказал он. – Если я туда полезу, тебе придется стать врачом досрочно.

Сун Цин фыркнула, откинув тугую косу с плеча за спину.

– Зачем? Если тебя укачает и начнет тошнить, ты же вполне справишься без меня?

Мао Линь надул губы и помял в пальцах воздушную вату, которую только что оторвал от огромного облака в другой руке. Карусель как раз остановилась, и оттуда, шатаясь, выползали позеленевшие люди. Только дети, казалось, чувствовали себя прекрасно: скакали и смеялись после того, как их около десяти минут крутило и вертело, как в барабане стиральной машины.

Цай Ян со смехом положил руку Мао Линю на плечи.

– Я знаю, что тебе нужно! – с уверенностью сказал он и ткнул указательным пальцем в детскую карусель с лошадками. – Выбирай вон ту, розовую! Она выглядит так же угрожающе, как ты.

Мао Линь со всей силы пихнул его локтем в бок, заставив охнуть и отпустить его.

– Сейчас отведу тебя на выставку собак, она здесь рядом! – пригрозил он и схватил Цай Яна за запястье, сделав вид, что действительно собирается оттащить его туда.

Цай Ян тут же ухватился свободной рукой за мирно стоявшего рядом Сун Чана, который от неожиданности чуть не упал на него.

– Сун Чан, спаси-спаси, он с ума сошел! – завопил он.

Сун Чан пошатался, как деревце на ветру, но все же устоял на ногах. В свои тринадцать он был почти одного роста с Цай Яном, но таким худеньким, что Сун Цин все время советовала ему носить с собой в сумке кирпичи, чтобы его ненароком не унесло ветром.

– Не ори! – стукнула Цай Яна по плечу Сун Цин. – Тебя весь парк слышит.

Идея пойти в воскресенье в парк аттракционов принадлежала Мао Янлин, и все ее активно поддерживали, пока не пришло время самих аттракционов. Сун Чана укачало после первой же карусели, и он уже час пытался вернуть себе нормальный цвет лица. Сун Цин посоветовала ему съесть что-нибудь сладкое, чтобы перестало мутить, но пока это на пользу не пошло. Цай Ян с Мао Линем после похода в тир больше спорили друг с другом, чем катались, потому что Цай Ян опять выиграл. Ему торжественно вручили большую плюшевую черепаху, которая выглядела скорее устрашающе, чем мило. Точнее, милой ее считала только Мао Янлин – ей Цай Ян ее и подарил.

– Я хочу пойти на американские горки, – сказала она, пытаясь обхватить это плюшевое чудовище одной рукой. – Кто со мной?

– Я ем, – лениво отозвался Мао Линь, продолжая поглощать сладкую вату.

– Ты боишься, – хлопнув его по плечу, сказала Сун Цин. – Я пойду!

– Ничего я не боюсь! – даже подпрыгнув на месте от возмущения, закричал Мао Линь. – Вот доем и пойду!

Одну из самых высоких американских горок, неподалеку от которой они стояли, как раз запустили, и оттуда уже слышался вопль людей. Сун Чан сглотнул и побледнел еще сильнее.

– Класс! – сказал Цай Ян. – Девушки, я пойду с вами! Мао Линь, а ты держи! – Он выхватил у Мао Янлин черепаху и пихнул ее Мао Линю, который так опешил от этой наглости, что замер с огромной плюшевой игрушкой в одной руке и неровным облаком сладкой ваты – в другой.

Сун Цин рассмеялась, но потом улыбка на ее лице сменилась беспокойством. Она подошла к Сун Чану и приложила ладонь к его лбу.

– А-Чан? Тебе все еще нехорошо? – спросила она.

Сун Чан помотал головой.

– Нет, сестра, ты иди, все в порядке.

Сун Цин нахмурилась и поджала губы, потом посмотрела на Цай Яна.

– Идите, я побуду с А-Чаном. Тем более это прекрасная возможность для Мао Линя все-таки покататься. Дай сюда, – с этими словами она выхватила из руки Мао Линя палочку с ватой, а затем и черепаху. – Теперь у тебя нет оправданий.

Мао Линь гордо вскинул голову и отряхнул ладони.

– Вот и прекрасно. Счастливо оставаться.

– Кусты вон там, – мотнула головой в сторону аккуратных клумб и фигурно подстриженных кустарников Сун Цин.

Мао Линь вскинул бровь.

– Чего?

– Это если тебя будет тошнить, когда спустишься.

Сун Цин мило улыбнулась, выглядывая из-за черепахи. Мао Линь сжал руки в кулаки, так что Цай Ян поспешил вмешаться.

– Пошли, Мао Линь, уже сажают на второй старт.

Они втроем направились к аттракциону. Мао Янлин села позади брата и Цай Яна, потому что те, разумеется, выбрали места впереди всего состава.

– Ты много ваты съел? – с опаской спросил Мао Линя Цай Ян, пока сотрудник парка проверял крепления и ремни. – Не попади в меня, если вдруг чего.

Мао Линь больно ударил его кулаком в плечо, но промолчал и почти сразу вцепился в поручень перед собой. Цай Ян рассмеялся и решил больше его не подкалывать. Он повернул голову, чтобы посмотреть на брата и сестру Сун внизу. Сун Чан, встретив его взгляд, помахал ему. Сун Цин демонстративно поедала сладкую вату Мао Линя, перехватив черепаху одной рукой так крепко, что она по форме стала напоминать песочные часы с четырьмя лапками.

Состав медленно тронулся, и Мао Линь скрипнул пальцами по поручням. Цай Ян усмехнулся и заложил руки за голову.

– Расслабься, Мао Линь.

– Я и не напрягаюсь! – рявкнул тот.

Пока они медленно поднимались на первый высокий пик, Цай Ян увлеченно крутил головой, осматриваясь по сторонам. Парк, залитый солнечным светом, выглядел с высоты очень красиво. Он попытался еще раз выхватить взглядом ждавших внизу Сун Цин и Сун Чана. Когда увидел их, хотел помахать снова, но только нахмурился, заметив, что к ним подошли трое. Это их знакомые?

В этот момент состав резко покатился с горы, и сзади послышался восхищенный возглас Мао Янлин. Ее брат упорно молчал, но Цай Ян почти физически ощущал исходящую от него панику, в которой он, конечно, никогда не признается. Сам Цай Ян высоты не боялся. Было в этом кратковременном ощущении свободного падения что-то особенное.

Когда они снова замедлились, он попытался обернуться, чтобы увидеть, ушли ли знакомые Сун Цин и Сун Чана. Нет, они так и стояли втроем рядом с ними. С высоты невозможно было рассмотреть лица, но Сун Цин казалась раздраженной. А еще сахарная вата перекочевала к Сун Чану, в то время как его сестра активно жестикулировала свободной рукой. Да что у них там происходит?

Аттракцион набирал обороты, и на такой скорости с постоянными взлетами и виражами уже больше ничего нельзя было рассмотреть. Мао Линь один раз на особо высоком пике, на котором они на мгновение зависли, словно на острие иглы, что-то тихо пикнул рядом, но Цай Ян решил посмеяться над ним позже. В тот момент это было бы слишком жестоко.

Когда скорость наконец совсем снизилась, Мао Линь выглядел не краше Сун Чана. Цай Ян похлопал его по руке, которой тот все еще крепко держался за поручень.

– Все-все, мы уже останавливаемся. Правда было здорово?

Мао Линь перевел на него злой взгляд, но снова ничего не сказал. Похоже, ему было хуже, чем Цай Ян думал.

Когда они уже почти затормозили, Цай Ян увидел то, что заставило его едва ли не выскочить из своего сиденья на ходу. Один из парней, которые подошли к брату и сестре Сун, крепко держал Сун Цин за запястье. Девушка явно пыталась вырвать руку и что-то говорила. Ее лицо было злым. Губы Сун Чана, стоявшего рядом с ней, тоже шевелились, но из-за расстояния и ветра невозможно было понять, о чем был их разговор. Но он явно шел на повышенных тонах. Приятели этого незнакомого парня смеялись.

– Что там происходит? – послышался сзади голос Мао Янлин.

– Не знаю, – ответил Цай Ян, мечтая лишь о том, чтобы поднялась верхняя конструкция, удерживающая его на месте. Когда это случилось, он молниеносно отстегнул страховочный ремень и вскочил, самым первым покидая территорию аттракциона.

– Отвали, я никуда не пойду! – услышал он слова Сун Цин, когда подобрался ближе.

– Что, так и будешь проводить время в компании беспризорников? – продолжая держать ее за руку, спрашивал незнакомец. Цай Ян наконец смог его рассмотреть. На вид он был примерно ровесником Сун Цин. Неужели они вместе учатся? И что ему надо?

– П-пожалуйста, отпусти мою сестру, – тихо попросил Сун Чан, но эта сволочь только рассмеялась над его словами.

Цай Ян почувствовал, как в нем закипает ярость. Это был прекрасный день, который они проводили все вместе, какого черта кому-то понадобилось лезть?

Он не стал обходить, чтобы выйти через основной вход, а просто перемахнул через заграждение и рванул к ним.

– А ну отпусти! – крикнул он и, приблизившись, дернул Сун Цин на себя.

От неожиданности удерживавший ее парень разжал пальцы, ослабив хватку, и развернулся к Цай Яну. Он был чуть выше, и Цай Ян зло посмотрел на него снизу вверх.

– Что это тут у нас? Приютские спешат на помощь? – наклонив голову набок, спросил он, и двое его друзей, стоявшие у него за спиной, засмеялись. – Не вмешивайся во взрослые дела!

– Цай Ян, идем, – тихо сказала Сун Цин, взяв свободной рукой Цай Яна за локоть. Второй она так и продолжала держать эту дурацкую черепаху.

– Не так быстро, красавица. А как же колесо обозрения? Я тебя приглашаю, с высоты просто прекрасный вид на город. – Парень снова потянулся к ней, и Сун Цин подалась назад, чтобы он не схватил ее за руку.

– Отвали, У Хай! – сказала она.

Цай Ян сделал шаг в сторону, загораживая ее.

– Она не пойдет.

Незнакомец скривил тонкие губы и сморщил нос, который занимал на его лице почти все место, из-за чего его глаза казались совсем маленькими. Вся его внешность была крайне отталкивающей. Цай Ян заметил, как один из его приятелей, который перестал смеяться самым первым, вздохнул и закатил глаза.

– А это не ты решаешь, ясно? – ткнув Цай Яна пальцем в грудь, сказал У Хай. – Отойди, пока я не взял тебя с собой и не скинул с этого чертова колеса.

Цай Ян не успел ответить, потому что к ним подбежал Мао Линь. Мао Янлин быстро шла следом, но пока не могла догнать брата.

– Что случилось?

– Ничего, они уже уходят, – сказала Сун Цин и отступила к Сун Чану, приобняв его за плечи. – Идем, А-Чан.

– А сироты все прибывают и прибывают, – усмехнулся У Хай, смерив Мао Линя презрительным взглядом.

Мао Линь сжал руки в кулаки. Его до этого бледное лицо стало покрываться красными пятнами. Так всегда случалось, когда он начинал выходить из себя.

– Я не сирота! – выпалил он.

У Хай посмотрел на своих дружков, и они втроем снова захохотали. Он перестал смеяться первым и прищурился.

– Скоро станешь, если не отойдешь отсюда!

Подошедшая Мао Янлин явно слышала эти его слова, потому что замерла и удивленно посмотрела на У Хая. Заметив ее, тот расплылся в улыбке.

– Ого! И что все-таки такие красивые девушки делают в компании малолеток?

– Кто это? – изумленно спросила Мао Янлин, посмотрев на Сун Цин.

Та поморщилась, покрепче притиснув к боку Сун Чана.

– Мы учились в одной школе. Пока У Хая не исключили за драку, – ледяным тоном произнесла она.

– Славные были времена, не так ли, А-Цин? – продолжил выделываться У Хай. – Все еще собираешься стать врачом? Я был бы не против попасть к тебе на прием.

Сун Цин язвительно скривила губы.

Цай Ян вдруг рассмеялся, согнувшись пополам. У Хай недоуменно хмыкнул, а потом раздраженно спросил:

– Что смешного?

– Ничего-ничего, – махнул рукой Цай Ян, продолжая смеяться. – Просто, думаю, после этих твоих слов Сун Цин будет рада выучиться на патологоанатома.

За спиной У Хая кто-то сдавленно хрюкнул, но, когда тот резко обернулся, его дружки сразу сделали серьезные лица.

– Вздумал шутить надо мной? Ты вообще кто? – заорал он, посмотрев снова на Цай Яна.

– Цай Ян, – представился Цай Ян.

У Хай кивнул, выпятив губы.

– Ну-ну, Цай Ян, я запомнил.

– Ты запиши, а то у тебя очень плохая память, – посоветовал Цай Ян серьезным тоном.

– Это еще почему? – взвился У Хай.

– Потому что тебе не один раз сказали отвалить, а ты по-прежнему здесь.

Лицо У Хая начало багроветь.

– Ты! Да кто тебе разрешил так со мной разговаривать?! Я старше тебя!

Цай Ян вскинул брови и пожал плечами.

– И что? Я должен уважать тебя только потому, что ты родился раньше меня? Ума за эти годы ты все равно не набрался.

– Цай Ян, – тихо позвала Сун Цин.

– Заткнись! – ткнул в нее пальцем У Хай.

Мао Линь нахмурился и скрестил руки на груди.

– Чего ты разорался? И ты как с девушкой разговариваешь, умник?

У Хай улыбнулся, оскалив зубы.

– Откуда малолетке, да еще и приютскому, знать, как правильно разговаривать с девочками? С тобой поди, кроме мамочки, ни одна женщина еще не общалась.

– А с тобой? – не дав Мао Линю ответить, спросил Цай Ян. – С тобой, похоже, и мама не разговаривала, раз ничему не научила.

У Хай снова повернул голову набок, как голубь. Его глаза покраснели от плохо сдерживаемой злости. Цай Ян упрямо вскинул подбородок, спокойно встречая его взгляд.

– Как и с тобой. Ведь у тебя ее и не было, – сделав шаг к нему, сказал У Хай.

Цай Ян и сам не успел понять, когда это случилось. Осознал, что происходит, лишь когда разбил костяшки кулака о зубы этого ублюдка, но даже боли не почувствовал.

– Цай Ян!

– А-Сяо!

Голоса Сун Цин и Мао Янлин прозвучали как через толстый слой ваты. В ушах пульсировала кровь. Злость была такая, что накрыла сверху, как удушливая волна. У Хай схватился за челюсть, постоял с пару мгновений, а потом бросился на Цай Яна. Тот не дал повалить себя на землю, а вовремя отступил, сразу перехватывая его руку, как его научил старший сосед Лин Тао.

– Отпусти, ублюдок! – завопил У Хай, рухнув на колени. – Отпусти немедленно! Я тебе все тридцать три зуба выбью!

– Их тридцать два, дебил, – сказала Сун Цин. – Цай Ян. – Она отпустила брата и подошла ближе. – Цай Ян.

На плечо легла ладонь, и Цай Ян отвел взгляд от продолжавшего скулить У Хая. Сун Цин улыбнулась ему.

– Идем. Он того не стоит. Отпусти его.

Дружки У Хая стояли на месте и не двигались. Цай Яну вообще показалось, что им была неинтересна эта затея с самого начала. Он только сейчас начал замечать, что происходит вокруг. Вернулись звуки. Смех и вопли с каруселей. Там, где они стояли, людей было не очень много – все по большей части толпились у входов на аттракционы и касс. Однако даже те, кто проходил мимо, только бросали на них полные любопытства взгляды, но не приближались.

– А-Сяо.

Услышав голос Мао Янлин, Цай Ян посмотрел на нее. Мао Линь стоял рядом с сестрой. Сун Чан, казалось, вообще не дышал, во все глаза глядя на него.

Цай Ян прикрыл глаза, чтобы окончательно успокоиться, и только потом разжал пальцы. У Хай тут же вскочил, потирая руку. Цай Ян прекрасно знал, как сильно она у него теперь болела – сам не раз испытывал на себе захваты Лин Тао, пока не научился правильно их делать.

– Ты… Ты! – задыхаясь и тыкая в него пальцем, завопил У Хай. – Я этого так просто не оставлю! Я тебя запомнил!

Цай Ян демонстративно поклонился.

– Я польщен. Идем, – повернувшись к Сун Цин, сказал он.

– А вы что стояли?! Какого черта никто опять не помог мне? – разорался У Хай на своих друзей. Те что-то отвечали, но Цай Ян их уже не слышал, потому что они все вместе двинулись к выходу из парка. Настроения кататься дальше не было.

– Ужасные ребята, – сказала Мао Янлин, передернув плечами.

Мао Линь просто молча кивнул. Сун Цин обняла покрепче черепаху, которую так и несла, будто сроднившись с ней.

Почувствовав, как кто-то робко прикоснулся к запястью, Цай Ян повернул голову, чтобы увидеть мягкую улыбку Сун Чана.

– Спасибо, – сказал он.

Цай Ян покачал головой и положил руку ему на плечи.

– Черт с ними. Есть хочешь, Сун Чан? Пойдем куда-нибудь перекусим. Умираю с голоду.

* * *

Вечером Цай Ян рисовал, устроившись в комнате на подоконнике, пока Мао Янлин готовила десерт, чтобы порадовать всех после ужина. Они с Мао Линем решили остаться в эту ночь в приюте «Белый Лотос», так как у директора Мао были дела и они с доктором Сун собрались подольше поработать. Госпожа Мин уже ушла домой. Сун Цин и Сун Чану тоже разрешили остаться до утра. Они планировали поиграть в маджонг, но так устали, что выбрали просто поболтать, попить чай и съесть чего-нибудь вкусного. Даже Ван Чин согласился присоединиться к ним, наконец оторвавшись от своих книжек.

– Что рисуешь, Цай-гэгэ? – спросил он, осторожно заглянув в скетчбук.

Цай Ян развернул его к нему.

– Красиво! А это флейта?

– Ага. Увидел в одной из книжек, запомнил, решил нарисовать по памяти, – постучав себя карандашом по лбу, сказал Цай Ян. – Только руки сложно рисовать, тем более в таком положении.

Ван Чин еще раз посмотрел на набросок девушки, держащей поперечную флейту, а потом – на свои руки, разведя пальцы в стороны.

– Хочешь, я тебе попозирую? Чтобы ты наглядно видел пальцы. – Он поставил руки так, будто держит флейту.

– Ого! – улыбнулся Цай Ян. – Откуда ты знаешь, как держать флейту?

– Прочитал, – усмехнулся Ван Чин. – Я перечитал все книги в нашей библиотеке, и одна как раз была про традиционные музыкальные инструменты. Тренироваться было не на чем, но я так, силой воображения. – Он в замешательстве покрутился на месте, а потом радостно улыбнулся. – О! Можем вместо флейты использовать линейку.

Цай Ян рассмеялся и кивнул.

– Давай. Очень выручишь, А-Чин!

Они даже не заметили, как пролетело время. Ван Чин рассказывал, что хочет поступать на факультет литературы, пока Цай Ян рисовал, поглядывая на его руки. На вопрос, куда хочет поступать он сам, только пожал плечами. Он пока не знал, к чему у него лежит душа. Ему было одинаково легко на всех предметах, но больше нравилось плавать, рисовать, есть десерты Мао Янлин и подтрунивать над ее братом. Из всех этих занятий вряд ли можно было построить карьеру.

– Посмотрим, – говорил он. – Как будет время поступать, выберу что-нибудь.

– Можешь себе позволить, – кивал Ван Чин. – С такими-то оценками.

– Оценки – чушь собачья. Главное, что у тебя в голове остается.

Цай Ян почти закончил рисунок, когда в комнату зашел Мао Линь и сказал, что сестра зовет на кухню. Все их разговоры, конечно же, сводились к происшествию в парке. Сун Цин рассказала, что У Хай нередко доставал ее, пока еще учился в той же школе. Его выгнали за устроенную им же потасовку, в которой он к тому же проиграл. Они просидели на кухне допоздна, пока к ним не постучался доктор Сун и не попросил расходиться – кабинет директора Мао находился не так далеко, а ночью по этим коридорам звук распространялся очень хорошо. Наверняка они мешали взрослым работать.

Вернувшись с Ван Чином в их комнату, Цай Ян почти сразу заснул, чтобы посреди ночи распахнуть глаза от шума в коридоре. Было непонятно, что происходит, так что он вылез из постели и приоткрыл дверь. В нос сразу ударил неприятный запах гари. Он успел сделать только один шаг, когда ему в плечо врезался один из соседей по этажу.

– Что случилось? – спросил у него Цай Ян.

– Не знаю! Директор Мао будит всех и просит выйти на улицу.

– А-Сяо!

Цай Ян обернулся и увидел Мао Янлин, которая быстро бежала по коридору в одной лишь ночной рубашке и тонкой кофте, накинутой сверху.

– А-Сяо, срочно выходи на улицу!

– Что стряслось? – снова спросил Цай Ян. Он никогда не видел Мао Янлин такой напуганной.

– У нас пожар в левом крыле! Почти все сгорело. Нужно быстрее уходить!

В левом крыле, которое было пристройкой к основному зданию, никто не жил. Там находилось только несколько классов, где иногда проходили подготовительные занятия у тех, кто еще не ходил в школу, и складские помещения. Неудивительно, что если ночью там случилось возгорание, это заметили так поздно.

– Где Мао Линь? – спросил Цай Ян.

– Внизу. Скорее, идем! – ответила Мао Янлин, хватая Цай Яна за запястье.

Цай Ян повернул голову, чтобы заглянуть в комнату. Все ребята слышали их разговор и уже тоже собирались выходить. Не было видно только Ван Чина.

– Где Ван Чин? – крикнул Цай Ян остальным мальчикам.

– Наверное, вышел и уже внизу! Пошли!

Группой они все спустились по лестнице, и только тогда Цай Ян увидел пламя, которое пожирало уводивший на кухню коридор. Та часть корпуса была ближе всего к пристройке, а значит, огонь уже перекинулся на основную часть здания. Многие дети кашляли, потому что запах гари становился все гуще с каждой минутой. Из коридора валил черный дым.

– Дети, не толкайтесь! – крикнула Мао Янлин. – Осторожно спускайтесь и выходите на улицу!

Цай Ян увидел Мао Линя, который стоял босиком и в одних домашних штанах у открытой входной двери. На улице уже находились некоторые воспитанники. Все были в чем попало, потому что их просто подняли из постелей посреди ночи. Маленькие дети плакали. Мао Янлин подхватила одну из младших девочек на руки и прижала к себе, пока они все вместе пробирались к двери.

– Ох, что же это, – тихо сказала она, крепче обнимая кашляющую малышку.

– Пожарных вызвали? – спросил Цай Ян, оборачиваясь, чтобы проверить, не нужна ли кому-нибудь помощь. Глаза начало щипать.

– Папа вызвал. Повезло, что они с доктором Сун не спали, – отозвалась Мао Янлин. – Вот так, все будет хорошо, – сказала она девочке.

– На третьем никого не осталось?

– Нет, – ответил за сестру Мао Линь, дождавшийся их у порога. – Я проверил.

Кивнув, Цай Ян вышел вместе со всеми на улицу. Снаружи дымом пахло так же сильно – из-за ветра эти черные клубы от левого крыла сносило прямо на основное здание и территорию приюта. Собравшиеся перед входом воспитанники кашляли и закрывали ладонями рты и носы.

От левого крыла и правда почти ничего не осталось – пламя облизывало окна, на которых уже не было стекол. Даже с их места было видно, насколько оно высокое.

В следующее мгновение все вздрогнули, кто-то коротко вскрикнул – крыша пристройки с треском провалилась, подняв в ночное небо новую порцию едкого дыма и рыжие искры. По основному корпусу пожар разгорался с огромной скоростью – крыша из-за ветра загорелась уже и там.

– Янлин! А-Линь! – послышался громкий голос.

К ним со стороны ворот быстрым шагом направлялась Госпожа Мин. Цай Ян впервые видел ее с распущенными волосами – она, похоже, тоже спала дома, когда узнала, что приют горит, так что успела только одеться и прибежать сюда.

– Мама, мы здесь! – крикнула Мао Янлин.

Лицо Госпожи Мин расслабилось, когда она увидела обоих своих детей. Она поспешила к ним.

– Где отец?

– Я здесь! – сказал Мао Тайхуа, спускаясь по ступеням с крыльца. За его спиной Цай Ян увидел, что огонь полыхает уже в главном зале! – Дети, целы? – спросил он, оглядев их.

Мао Линь кивнул, неотрывно глядя на пожар. Цай Яну показалось, что он вообще не до конца осознает, что происходит.

В руку до боли крепко вцепились, и Цай Ян вздрогнул, поворачивая голову. Сбоку стояла Сун Цин, которую трясло с головы до ног.

– Цай Ян! – произнесла она дрожащими губами. На ней были только футболка и шорты, и она переступала с ноги на ногу то ли от холода, то ли от волнения. – Цай Ян, ты не видел А-Чана?

– Его нет? – спросил Цай Ян, начав озираться по сторонам.

Сун Цин разжала пальцы, убрав их с его руки, и закрыла рот ладонью, потом опустила ее и крикнула:

– А-Чан! Братик, где ты? Боже, я думала, он уже здесь! Куда он мог деться?!

– За воротами смотрела? – спросил Цай Ян.

Сун Цин кивнула.

– Да. Его там нет!

– Мы его найдем, – пообещал Цай Ян.

Но это оказалось не так просто. В приюте «Белый Лотос» жило не так много воспитанников, но в такой суматохе было сложно разобраться. Как они ни звали Сун Чана, его нигде не было. К поискам присоединился Мао Линь, который даже выбежал за ворота и проверил городскую улицу, где уже собрались зеваки, вышедшие из соседних домов.

Все было тщетно.

– А-Чан! – до хрипоты кричала Сун Цин, которая металась по территории, не останавливаясь ни на секунду. – А-Чан!

Пламя стало очень хорошо слышно. Оно трещало и пожирало здание, как оголодавший монстр. От едкого черного дыма слезились глаза. Госпожа Мин стала выводить детей на главную улицу прочь с территории, чтобы никто не пострадал, если что-то начнет падать или рушиться. Пожарные должны были приехать с минуты на минуту.

– Папа! – закричала Сун Цин, перестав звать брата. – Папа, где ты?

Цай Ян только сейчас понял, что доктора Сун он тоже не видел с самого начала.

Оставался только один вариант, и, чтобы его проверить, нужно было действовать как можно скорее. Лестницу через распахнутую входную дверь уже было едва видно из-за задымления.

– Я поищу внутри, – сказал он. – Будь здесь. Я его найду.

– Я пойду с тобой! – закричала Сун Цин.

– Нет, оставайся! – попросил Цай Ян. – Что, если Сун Чан где-то здесь?

Поняв, что Сун Цин так просто не убедить, а времени мало, он, увидев Мао Линя, пихнул девушку к нему.

– Держи ее!

– Придурок, ты с ума сошел?! – закричал Мао Линь, но Цай Ян уже повернулся к зданию и бросился к входной двери.

– Цай Ян! – прозвучало вслед разными голосами, но останавливаться было нельзя.

Было ли ему страшно? Да, было. Вспомнились слова Мао Янлин о том, что бояться – это нормально, но сейчас не имело смысла думать о страхе, потому что ему нужно было найти Сун Чана. Что, если он споткнулся и упал или не смог найти дорогу в этом дыму? Где он может быть?

Цай Ян, пригнувшись и стараясь вдыхать как можно реже, пробрался через основной зал в правую часть здания. Левая полыхала так, что за пламенем невозможно было ничего разглядеть. Скорее всего, там ничего и не осталось. Прежде чем продолжить поиски, Цай Ян завернул в ванную комнату для воспитателей и, порвав футболку, смочил клочок ткани водой, чтобы прикрыть лицо. Умывшись и намочив волосы, он снова вышел в коридор.

Куда мог пойти Сун Чан, если не на улицу? Может, в кабинет отца?

К нему Цай Ян и направился. К счастью, чем дальше он уходил от горящего зала, тем легче становилось дышать. Он найдет его, и они вместе выбегут на улицу. Все будет хорошо. Мысленно досчитав до десяти и обратно, Цай Ян сглотнул, чувствуя, как дерет сухое горло.

– Сун Чан! – крикнул он. – Сун Чан!

Он звал и звал его, пока не услышал что-то. Цай Ян остановился. Ему показалось или…

– Цай Ян!

– Сун Чан! Я здесь!

Он выбрал правильное направление! Голос доносился из медкабинета. Цай Ян побежал туда, распахнул дверь и замер, увидев Сун Чана, который сидел на полу рядом с доктором Суном. Тот был без сознания.

Цай Ян бросился к ним, захлопнув дверь, чтобы в кабинет не шел дым.

– Сун Чан! Что с ним?

– Я не знаю, – всхлипнув, сказал Сун Чан. – Я ночевал здесь, и папа прибежал меня разбудить, а потом вдруг упал! Он не просыпается!

Цай Ян сел на колени и опустил взгляд на доктора Суна, потом наклонился, прижал ухо к его груди. Сердце билось. Кажется, он просто потерял сознание, надышавшись дымом.

– Ты сам целый? – выпрямившись, спросил он.

Сун Чан поморщился и кивнул на свою вытянутую ногу.

– Когда папа падал, я хотел подхватить его, но не удержал. Кажется, я подвернул ногу.

Цай Ян прикрыл глаза. Нужно успокоиться. Что делать? Что ему делать?

Он снял очки с доктора Суна и похлопал его по щекам, но реакции не было. Так, это медкабинет. Должны быть какие-то лекарства. Цай Ян вскочил на ноги и бросился к шкафчику, но, потянув за ручки, понял, что он закрыт на ключ.

– Черт! – Цай Ян ударил по дверцам обеими руками.

Он не поднимет взрослого мужчину, даже если очень постарается.

Неожиданно дверь в медкабинет распахнулась и внутрь вбежал директор Мао.

– Цай Ян! – закричал он. – Почему вы здесь?!

– Директор Мао! – позвал Сун Чан. – Помогите! Папа без сознания!

Директор Мао сел на пол перед доктором Суном, потряс его за плечи.

– Сун Ли! Сун Ли, очнись!

В этот момент послышался жуткий грохот и звон разбитого стекла. Казалось, что содрогнулись даже стены. Сун Чан коротко вскрикнул. Цай Ян вернулся к нему и сел рядом.

– Так, – произнес директор Мао. – Здесь нельзя оставаться. Цай Ян, немедленно выводи Сун Чана на улицу!

– Что? А как же доктор Сун и вы? – запротестовал Цай Ян.

– Я его вынесу. Но мне нужно, чтобы вы пошли вперед, я не смогу следить и за вами, – сказав это, директор Мао взял руку доктора Суна и забросил ее на свою шею. – Цай Ян! Живо на улицу! Оба!

Сердце заколотилось еще быстрее. Цай Ян почувствовал, что ему становится сложно дышать. Дым, проникавший в кабинет, стал гуще и темнее. Он едва сдержал кашель.

– Я помогу вам.

Директор Мао поднял на него строгий взгляд.

– Цай Сяошэн! Это мой дом, и я здесь решаю, кто и что будет делать. – Он отпустил запястье доктора Суна, подтянув его к себе второй рукой, а свободной взял Цай Яна за плечо, заглянув в глаза. – И я прошу тебя увести Сун Чана и быть на улице. Немедленно! – приказал он.

Сун Чан закашлялся. Цай Ян зажмурился на мгновение, пытаясь привести мысли в порядок, и послушался. Он поднялся и помог встать на ноги Сун Чану. Тот не мог нормально опираться на левую ногу, но, держась за плечи Цай Яна, стоял ровно.

– Идите! – поторопил их директор Мао и занялся доктором Суном.

Цай Ян отдал Сун Чану смоченную водой ткань. Она была еще влажной.

– Приложи к носу и рту и пригнись.

Они выбрались из кабинета и пошли по коридору. Снаружи были слышны сирены. Наконец-то прибыли пожарные, а значит, этот кошмар скоро закончится. Нужно только выбраться и дождаться директора Мао. Сун Чан ковылял рядом, закусив губу, но стоически молчал. Добравшись до зала, Цай Ян понял, что через дверь они уже не пройдут – все было объято пламенем. Идти там было бы самоубийством.

– Пойдем через окно, – сказал он, сворачивая обратно в коридор. В самом начале было только одно окно, выводившее на заднюю часть двора.

Цай Ян, кашляя от дыма, отпустил Сун Чана, прислонив его к стене, и подергал раму. Она поддалась, и он распахнул окно, попытавшись вдохнуть поглубже. Но это был обман – воздух снаружи так же пах дымом, как и внутри.

– Сун Чан, идем. Нужно будет подняться на подоконник, давай, – сказал он.

Сун Чан кивнул и подал ему руку. Цай Ян потянул его на себя. Снова раздался грохот, а затем – настолько громкий звук, что заложило уши, а в голове остался лишь протяжный тонкий свист, как будто кто-то сильно ударил раскрытыми ладонями по вискам и ушам. Цай Ян держался за оконную ручку, когда стекло вдруг треснуло и осыпалось на него. На подоконник закапала кровь – один из небольших осколков вонзился в предплечье. Цай Ян стиснул зубы и выдернул его, чтобы не вогнать еще глубже, пока они будут выбираться. Он втянул Сун Чана на подоконник, сам вылез наружу и помог ему спуститься. Голова кружилась, звуки сирен, казалось, звучали за несколько кварталов, хотя огни пожарных машин были видны совсем рядом.

Кашляя, они медленно дошли до главных ворот, за которыми стояли толпы людей и воспитанников. Увидев брата, Сун Цин вырвалась из рук Мао Линя и, разрыдавшись, бросилась к нему.

– А-Чан! А-Чан, ты в порядке?

– Да, сестра, – кашляя, хрипло отозвался Сун Чан.

– Где отец? – спросил подлетевший к ним Мао Линь, хватая Цай Яна за плечи. – Где он?! Он побежал за тобой так давно! Где отец?!

Цай Ян тоже закашлялся. Горло словно сжала стальная рука, которая не давала нормально вдохнуть. Сморгнув выступившие слезы, он сухо сглотнул и ответил:

– Внутри. Доктор Сун без сознания, он…

– Что? – в несколько раз тише переспросил Мао Линь. – Ты…

Остальную часть фразы Цай Ян не услышал, потому что в доме провалился третий этаж, сложившись, как коробка из картона под сапогом. Почти сразу обрушилось что-то и на первом этаже. Из распахнутых дверей вырвались клубы дыма, искры горящего пепла и языки пламени.

– Отец! – закричал Мао Линь и бросился вперед.

– Директор Мао! – Цай Ян собирался побежать следом, но не смог сделать и шага.

– Стоять! – приказал властный голос. Цай Ян почувствовал, как тонкие, но сильные, словно из железа, пальцы вцепились в запястье. Рана на предплечье отозвалась острой болью, когда его дернули назад.

Госпожа Мин крепко держала его и Мао Линя, который пытался вырваться и побежать в дом.

– Оставайтесь на месте оба! – рявкнула Госпожа Мин. – Слышали меня? А-Линь!

– Там папа! – закричал Мао Линь.

Цай Ян видел, как пожарные начали тушить здание, но, на первый взгляд, пламени было плевать на это. Оно продолжало полыхать и реветь, превращая ночное небо в кровавое зарево. По руке каплями стекала кровь, но он лишь мельком опустил взгляд на рану, уже почти не чувствуя боли. Все ощущения притупились, будто оглушило не только уши, но и все тело.

– Осторожно! – закричал кто-то из спасателей. – Всем отойти! Быстро!

Цай Ян с ужасом увидел, как проваливается потолок первого этажа. Еще остававшиеся целыми окна выбило, и звук крошащегося стекла смешался с криками толпы.

* * *

– Выпей.

В руку ткнулся стакан, и Цай Ян взял его, обхватив пальцами, но не зная, что делать дальше. Женщина в белом халате, сидевшая перед ним на корточках, вздохнула и поднялась на ноги.

– Бедные дети, – еле слышно произнесла она.

В больнице было до странного тихо. Большинство детей, которых привезли сюда из-за отравления дымом, уже распределили по палатам. Цай Ян не хотел ехать, но Сун Чана должны были осмотреть, поэтому он тоже сел в машину скорой помощи, хотя и не понимал, куда и зачем они едут. В голове не было ничего. Словно и из нее выбило стекла и теперь внутри гулял ветер, из-за которого все звуки казались смазанными, а лица – нечеткими.

Он все же отпил воды, принесенной дежурной медсестрой, и она неприятно прокатилась по сорванному и воспаленному горлу. От одежды пахло гарью. Цай Яну казалось, что этот запах въелся не только в нее, но в и кожу, что он теперь вечно будет пахнуть вот так.

Врач предложил ему пойти в палату, но он отказался, решив дождаться Сун Цин, которая была в приемной вместе с братом.

– О, про ваш детдом говорят, – сказала медсестра и, взяв пульт со своего стола, прибавила звук телевизора, висевшего под потолком.

Цай Ян медленно поднял голову.

«Пожар, случившийся этой ночью в детском приюте «Белый Лотос», закончился обрушением основной части здания и левого крыла. Правую пристройку пожарным удалось спасти. Местные власти пока не уточняют причину возгорания, но, по словам жителей домов напротив, ранее на территории приюта была замечена группа подростков. Один из соседей рассказал нашему корреспонденту, что видел из окна, как они ходили вокруг корпусов и много курили. Так могла ли незатушенная сигарета привести к пожару, который унес жизни двоих взрослых и одного ребенка? По последним данным, погибли оба владельца приюта, Мао Тайхуа и Сун Ли, которые не успели выбраться из горящего здания до обрушения, и один из воспитанников, тринадцатилетний Ван Чин. Эта ужасная трагедия…»

Цай Ян вцепился пальцами в стакан так крепко, что заскрипели стенки. Он вздрогнул, когда дверь в приемную открылась и оттуда вышла Сун Цин. Она была бледная, с красными и опухшими глазами, в которых уже не было ни следа слез. Сев рядом с Цай Яном, она какое-то время молчала, а потом тихо произнесла совершенно чужим голосом:

– У А-Чана вывих. Не перелом.

Цай Ян кивнул, не поднимая взгляда.

Больше Сун Цин ничего не говорила. Слов не было у обоих. Цай Ян не мог даже заплакать, хотя тупая боль внутри клубилась, как черный дым, которого он надышался. Все эмоции будто выгорели дотла вместе с местом, которое все они считали своим домом.

Он не знал, сколько прошло времени к тому моменту, когда Сун Цин осторожно погладила его по повязке, которую наложил врач на руку, и еле слышно сказала:

– Прости. И спасибо.

Она встала и, постучавшись, вернулась в приемную, где доктор еще занимался Сун Чаном. Цай Ян прикрыл глаза, обхватив обеими руками стакан с водой, и прислонился затылком к больничной стене. Под веками заплясали красные пятна.

– Цай Ян!

Цай Ян не успел среагировать, когда в здоровую руку впились дрожащие пальцы. Он вздрогнул и распахнул глаза, чтобы увидеть перед собой перекошенное от рыданий лицо Мао Линя.

– Мао Линь…

– Скажи мне, почему? Почему?! – закричал он. – Папа бросился туда за тобой! Он был бы жив, если бы ты не строил из себя гребаного героя!

Цай Ян даже вдохнуть не решался, глядя на Мао Линя. У того по щекам текли крупные слезы, его трясло.

– Что ты молчишь?!

От резкого толчка из пальцев Цай Яна выскользнул стакан. По полу разлетелись осколки. Боковым зрением Цай Ян увидел, как вскочила со своего места дежурная медсестра.

– Я…

– Зачем ты туда полез?! Зачем?! – продолжал кричать Мао Линь. – Папа погиб!

Подбежавшая медсестра обхватила Мао Линя за плечи, оттаскивая от Цай Яна.

– Немедленно прекратите! Хватит! – сказала она. – Где твоя мать?

– Я здесь, – послышался ледяной голос Госпожи Мин, и Цай Ян захотел сжаться до точки от одного его звука. – А-Линь, поехали, я отвезу тебя домой.

Он не мог поднять на нее глаза, видя лишь ее тень на полу рядом с осколками стакана. Мао Линь расплакался еще сильнее, громко всхлипывая. Цай Ян обхватил себя руками за живот, сжав дрожащие пальцы в кулаки. В воспаленном горле встал ком, не дававший нормально дышать.

Когда шаги Госпожи Мин и всхлипы Мао Линя затихли, он встал и обошел так и стоявшую на месте медсестру.

– Куда ты? – спросила она, но он не ответил.

Скорее всего, потому, что и сам не знал. Ни куда ему теперь идти, ни что делать. Пока все воспитанники находились в больнице или в доме семьи Мао, но что с ними будет потом?

Директор Мао. Доктор Сун. Обоих не стало в одну ночь. И как он мог не заметить, что среди всех ребят на улице нет Ван Чина, если они, черт побери, жили в одной комнате?! Почему он не проверил?

Он шел по больничному коридору, глядя под ноги, пока не услышал голос, который боялся услышать больше всего.

– А-Сяо…

Горло будто обхватили и сжали крепко-крепко. Цай Ян сглотнул и остановился. Когда Мао Янлин все же подошла к нему, он заставил себя поднять на нее взгляд. Она явно только что плакала: ресницы еще были влажными.

Он дернулся, когда она протянула руку и мягко взяла его за запястье.

– Я искала тебя. Как твоя рука?

Она действительно спрашивает его об этом? Как ее чувств хватает еще на то, чтобы беспокоиться о нем?

– Все… все нормально, – выдавил он.

Мао Янлин вдруг сделала шаг вперед и крепко обняла его, прижав к себе. Затылка ласково коснулась теплая ладонь.

– Хорошо, что ты цел, – сказала Мао Янлин, перебирая пальцами его волосы. – Я так рада, что ты в порядке, А-Сяо.

Эти слова прозвучали так искренне… Цай Ян уткнулся носом в ее плечо, стараясь заставлять себя дышать ровно. Изнутри рвалось, сердце начало колотиться, будто вспомнив, что оно еще живо.

– Мы справимся. Мы по-прежнему одна семья, – продолжила Мао Янлин, и Цай Ян услышал, что ее голос дрожит.

К глазам подступили слезы, и он зажмурился, пытаясь сдержать их, но они все равно потекли по щекам. Тело, до этого словно одеревеневшее, начало ощущать все: тепло объятий, ласковые прикосновения к волосам, усталость, бессилие… и всю обрушившуюся на него боль.

Обняв Мао Янлин в ответ, Цай Ян прижался к ней еще сильнее и горько заплакал.

Глава 7. Молчание

Silence is golden,

I used to think that silence was golden.

♬ Chris Cornell – Scream

Раньше Цай Ян часто бывал в этом доме. В нем всегда было намного тише, чем в приюте «Белый Лотос». Строгие стены, выкрашенные в кофейный цвет, большая и прямая лестница, уводившая на второй этаж, где были комнаты Мао Янлин и Мао Линя, высокие потолки и окна, на которых всегда были наполовину опущены жалюзи, – все это напоминало характер хозяйки этого жилища. От директора Мао здесь не было ничего. Как и сад в приюте, который навечно запомнился Цай Яну осенним: с пышной коралловой листвой на деревьях, хризантемами и уже не цветущими кустами роз, – этот дом был владениями Госпожи Мин.

Проходя по коридору, Цай Ян бросил взгляд на фотографии на стенах. Это были семейные снимки: маленькая Мао Янлин, так любившая розовый и нежно-лиловый цвета, хмурый Мао Линь, который всегда отворачивался и надувал губы, когда его фотографировали, директор Мао, обнимавший их обоих. Цай Ян впервые так ярко ощутил, насколько не имеет права смотреть на эти снимки и вообще быть в этом доме.

О том, что его просит зайти Госпожа Мин, Цай Ян узнал от директора приюта, в котором находился после пожара вместе с некоторыми другими воспитанниками. Всех их в буквальном смысле раскидали по разным учреждениям, и Цай Ян во время пожара не помнил столько слез, сколько проливали дети, когда расставались. Мао Янлин очень долго уговаривала его пожить с ними, но Цай Ян и представить себе не мог, как будет смотреть в глаза ее матери и брата.

С момента пожара прошло два месяца. Приют «Белый Лотос» восстанавливали на средства страховой компании, и Цай Ян, впервые пришедший в этот район с тех пор, с усилием заставил себя посмотреть на бывший дом. Рабочие и власти сделали все, чтобы ничто не напоминало о трагедии, и возможно, прохожие видели лишь отстраиваемое заново здание. Однако Цай Ян не смотрел на возведенные стены и новые карнизы окон – он смотрел на черные обугленные провалы, из которых выбило стекла, пусть они и были теперь лишь в его воображении. Хорошо, что дом семьи Мао находился в соседнем квартале. Жить напротив было бы настоящим кошмаром для них.

В дом его впустила помощница Госпожи Мин, сказав, что хозяйка ждет в кабинете. Цай Ян там никогда не бывал. Когда он приходил сюда, он сразу поднимался к Мао Линю, минуя комнаты на первом этаже. Но теперь пришлось постучаться в одну из них.

– Входи, – отозвался голос за дверью, и Цай Ян, выдохнув, открыл ее и прошел внутрь.

Госпожа Мин сидела за столом прямая, собранная и бесстрастная, как палач. Ее волосы были уложены в высокую прическу, из которой не торчала ни одна шпилька или заколка. Они будто держались сами собой. Когда Цай Ян вошел, она даже не пошевелилась, только подняла на него глаза.

– Госпожа Мин, – поприветствовал ее Цай Ян, вежливо склонив голову.

– Присядь.

Он послушался и приблизился к ее столу, чтобы сесть в кресло напротив. В памяти всплыла картинка из детства, когда он так же садился перед директором Мао в его кабинете в приюте «Белый Лотос». То уютное кресло не имело ничего общего со строгим темно-синим, почти черным, в которое он опустился сейчас. Госпожа Мин молчала, глядя на него. Цай Ян смотрел на свои руки, крепко сцепив пальцы. Зачем она позвала его? Он ненавидел себя за это, но ему действительно было нечего ей сказать. Разве слова могли что-то исправить?

Госпожа Мин провела ладонью по столу перед собой, словно стирая с него несуществующую пыль, а потом произнесла:

– Вчера на твоем месте сидел наш юрист. Мы подписали некоторые бумаги, обсудили все дела Тайхуа, которые он не успел закончить. А еще права на владение приютом, страховые выплаты, то, как я должна вести себя в суде, и многое другое.

Цай Ян нахмурился и все же посмотрел на нее. Лицо Госпожи Мин не выражало ровным счетом ничего, так что на нем не нашлось ответа на вопрос, зачем она говорила ему все это.

– А потом он точно так же сидел, опустив глаза, как ты сейчас, – продолжила Госпожа Мин, словно не видя его взгляда.

Она встала из-за стола и медленно обошла его, касаясь покрытой лаком деревянной поверхности кончиками пальцев. Цай Ян теперь неотрывно смотрел на нее, пытаясь понять смысл ее слов.

– Наверное, ты задаешься вопросами, почему и какое отношение это имеет к тебе, – сказала Госпожа Мин. – Уверена, будь здесь мой муж, он бы тоже удивился, что в этом такого. – Она улыбнулась, но ни веселья, ни искренности в ее улыбке не было. – Дело в том, что, как оказалось, у Мао Тайхуа все это время был отдельный вклад в банке, который будет закрытым до… сколько тебе сейчас, четырнадцать, почти пятнадцать? – Госпожа Мин усмехнулась, посмотрев на Цай Яна сверху вниз. – Да, еще чуть больше года, пока тебе не исполнится шестнадцать.

Цай Ян моргнул, окончательно запутавшись. Он облизал сухие губы и успел только вдохнуть, прежде чем Госпожа Мин выставила перед собой руку, тем самым попросив его помолчать.

– Забавно получается, да? – Ее голос обжигал холодом и звенел, как промерзшая сталь, хотя она говорила, нисколько не повышая тон. – Имея двоих собственных детей и целый приют воспитанников, мой прекрасный, добрый и заботливый супруг на протяжении семи с лишним лет собирал деньги на образование именно тебе.

– Что? – хрипло спросил Цай Ян, но замолчал, когда Госпожа Мин сделала один широкий шаг к нему и, склонившись, подцепила пальцами его подбородок.

– Мэйлин-Мэйлин… В каждой черте твоего лица, – медленно произнесла Госпожа Мин, несильно, но ощутимо сжав пальцы. – Уверена, чем старше ты становился, тем тяжелее ему было смотреть на тебя и видеть ее. Мао Тайхуа и твоя мать познакомились, когда она была чуть старше, чем ты сейчас. Вот такая издевка судьбы. Тем красивее сыновья, чем больше они похожи на матерей.

Последние слова Госпожа Мин проговорила сквозь зубы и отпустила лицо Цай Яна, резко разжав напряженные пальцы, будто держала змею. Цай Ян инстинктивно прижал руку к пульсирующей челюсти, глядя на нее и почти не дыша.

Зачем она говорила все это? Он знал, что директор Мао был знаком с его родителями, что они даже дружили, но никогда Цай Яну никто не говорил о том, что с его мамой они встретились так рано. Она тогда была так юна? Но почему в таком случае директор Мао ничего не рассказывал о ней в то время? Почему?

– Итак, – всплеснув руками, будто говорила что-то радостное, воскликнула Госпожа Мин. – Поздравляю. У тебя счет в банке, которым ты сможешь воспользоваться по достижении шестнадцати лет. Двери любого университета будут открыты для тебя. Если ты, конечно, хочешь уважить последнюю волю моего покойного мужа, который столько для тебя сделал.

Сарказм, с которым она говорила, был похож на ледяную воду, которая методично капала на затылок, заставляя стискивать зубы и сходить с ума. Цай Ян вцепился пальцами в ручки кресла, на котором сидел, и помотал головой.

– Это какая-то ошибка…

– Нет здесь никакой ошибки! – рявкнула Госпожа Мин. – Или хочешь поспорить с лучшим юристом в городе, который работал на нашу семью еще до твоего рождения?

Цай Ян снова покачал головой, глядя прямо перед собой на стол. Он не мог понять, что чувствует. Не мог даже осознать, что ему делать с этой новостью. Деньги? Директор Мао оставил деньги на его имя, чтобы он мог получить образование? Почему? Почему из всех воспитанников приюта «Белой Лотос» – именно ему? Чем он заслужил это? Тем, что два месяца назад на месте приюта остались обгоревшие руины? Все это произошло по его вине.

– Я не возьму.

– Прости, что? – переспросила Госпожа Мин, скрипнув пальцами по столу, на который опиралась.

– Я не возьму эти деньги, – твердо повторил Цай Ян. – Я сниму их, если никто больше не может это сделать, и отдам вам. Или напишу отказ прямо сейчас, чтобы ваш юрист мог…

В плечо больно впились пальцы, и Цай Ян дернулся, но Госпожа Мин только сильнее сжала его руку.

– Так вот какая она – благодарность пригретой сироты? – медленно, почти шепотом произнесла она. – Я говорила мужу, что мы еще хлебнем с тобой горя, но он меня не слушал. Он никогда меня не слушал, как и своих собственных детей, всю жизнь занимаясь чужими. И где он теперь? А? Где он теперь, Цай Ян? Лежит пеплом в урне в семейном склепе! Даже кремировать было почти нечего! И кто в этом виноват?! – закричала Госпожа Мин.

– Госпожа Мин…

– Молчи! Ты думаешь, если меня не было на допросе, я не знаю, о чем вы говорили со следователем? Ты думаешь, если еще не состоялся суд, я не в курсе, к кому приходили те парни в ту ночь? Сколько бы Янлин ни убеждала меня, что это они привязались к вам в парке, я уверена: умей ты вовремя закрывать свой рот, ничего этого не случилось бы!

Она замолчала, но Цай Ян больше не делал попыток что-то сказать. У него не было слов, чтобы выразить, насколько он на самом деле осознает, что сделал. Он учил себя не жалеть о прошлом, но в этот момент он ничего не желал так сильно, как повернуть время вспять. И ему нечего было возразить Госпоже Мин, потому что она права. Если бы не он, этого бы не случилось. Если бы директор Мао не был так добр к нему и не дал ему кров и семью, он был бы жив. И доктор Сун тоже.

Он оставил всех своих самых близких друзей без отцов. Дело не в У Хае и его приятелях, которые в полиции говорили, что просто пришли к нему и не имели никаких дурных умыслов, так что им еще могут предъявить, кроме штрафа за курение в неположенном месте? Причинение вреда по неосторожности? Они несовершеннолетние. Максимум, что они получат за это, это огромный штраф, который будут выплачивать даже не они, а их родители.

Все, кто погиб в этом пожаре, были добры к нему и дарили ему тепло и заботу. И что они получили взамен?

Госпожа Мин отпустила его плечо, которое уже онемело от ее хватки, и вернулась на свое место за столом. Опустившись в кресло, она поправила обеими руками и без того идеальную прическу и совершенно спокойно сказала:

– Это все.

Цай Ян встал, не чувствуя ног, и вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Он больше не смотрел ни на фотографии на стенах, ни на лестницу на второй этаж, только в пол, пока шел к выходу. Казалось, сам этот дом ненавидит его, веля быстрее убираться и больше никогда не переступать его порог.

Он уже взялся за ручку входной двери, когда услышал шаги по ступенькам за спиной. Цай Ян обернулся и увидел Мао Линя, который стоял на середине лестницы, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев. Даже со своего места Цай Ян заметил, как дрожит его рука. Он зажмурился и отвернулся.

– А-Сяо! – окликнула его Мао Янлин. Он слышал, как она быстро спускается по лестнице. – А-Сяо, подожди!

Цай Ян дернул на себя дверь и бросился на улицу в ухоженный сад. Голос Мао Янлин еще долго звучал в голове, как эхо, пока он бежал по кварталу: мимо знакомых домов и кафе, в которое они часто ходили все вместе, мимо книжного магазина, куда они наведывались с Ван Чином, мимо приюта, который уже никогда не станет таким, как прежде, потому что ни директор Мао, ни доктор Сун больше не наполнят его своим теплом.

Ничто и никогда не будет как прежде.

* * *

Они с Сун Цин не виделись с тех пор, как их перестали вызывать на допросы в полицию, да и там только тихо здоровались друг с другом и проходили мимо, пряча глаза. Сун Чан иногда навещал Цай Яна в новом приюте. После смерти отца они с сестрой жили у бабушки. Его нога полностью зажила, и он даже не хромал. Все его благодарности за свое спасение и попытки извиниться Цай Ян пресек еще в первый раз, так что чаще всего они просто прогуливались и разговаривали о чем угодно, кроме того, что произошло.

Цай Ян перестал ходить в ту же школу, в которой учился Мао Линь, так как обучение в старших классах там было платным, а денег ему взять было неоткуда. Да и если бы они были… Он совершенно не хотел быть для Мао Линя живым напоминанием той ночи, когда погиб его отец. При новом приюте была школа, и ему разрешили в нее перевестись.

Через три месяца после пожара завершился суд. Сун Цин держалась очень уверенно и строго, говоря все факты не скрывая. Она рассказала все: и как к ней привязался У Хай, и как Цай Ян заступился за нее, и почему она уверена в том, что подсудимые имели злой умысел, когда пришли в приют «Белый Лотос» в ту ночь. Ее лицо, пока она говорила, напоминало Цай Яну застывшую маску, на которой не было ни единой эмоции. На удивление суд признал вину подростков в поджоге, назначив, ввиду несовершеннолетнего возраста, условный срок и штраф. Цай Ян чувствовал на себе взгляд У Хая, когда давал показания, но ни разу даже не повернул в его сторону головы.

Он многое слышал на этих судебных заседаниях. Бесконечные разговоры, в которых его так часто упоминали. «Беспризорник», «сирота», «приютский», «этот Цай» – это все было про него, выбирай любое слово, и будет понятно, о ком речь. Многие здесь считали, что У Хай прекрасный и добрый парень, который стал жертвой обстоятельств и сговора в показаниях детей приюта «Белый Лотос». Кто-то смел даже говорить, что «приютские» сами подожгли здание.

Плевать Цай Ян хотел на них всех. По какой-то причине ни один не высказывал свои домыслы ему в лицо или во время самого суда, зато шептаться по углам они могли безостановочно.

Он вышел на улицу, где ярко светило солнце. Было начало сентября, и летняя жара еще продолжалась, но ему все равно было холодно, как будто тело отказывалось принимать это тепло. Спустившись по лестнице, Цай Ян увидел, как садятся Мао Линь и Мао Янлин в машину Госпожи Мин. Мао Янлин подняла голову и встретила его взгляд, но он тут же опустил глаза, в следующую минуту слыша, как завелся двигатель и как царапнули асфальт колеса, когда автомобиль сорвался с места.

Когда Цай Ян уже собирался уходить, из здания вышла Сун Цин и замерла на верхней ступеньке каменной лестницы, глядя на него. Вся ее строгость, которую Цай Ян наблюдал в зале суда, словно начала трескаться, как тонкий лед, и даже официальная одежда, в которой она была, и несвойственная ей прическа с аккуратным пучком, и туфли-лодочки, которые она никогда не носила в обычной жизни, не смогли скрыть то, как в ней будто бы что-то надломилось.

Цай Ян выдохнул.

– Привет.

Сун Цин кивнула.

– Привет.

– Хочешь пройтись? – спросил ее Цай Ян, и, получив в ответ еще один кивок, дождался, пока она спустится, и пошел, сам не зная куда.

Они долгое время просто шли молча без какой-либо цели. Люди на улицах неслись по своим делам, сигналили машины, стоя в пробках, торговцы в лавках выкрикивали о вечерних скидках на сладости и маньтоу. Цай Яна мутило от одной мысли о еде. Сун Цин шла рядом с прямой спиной, стуча каблуками и сжав пальцы рук в кулаки.

Цай Ян уже не ждал, что она заговорит, но, когда на город опустились сумерки, а они проходили через небольшой сквер, Сун Цин вдруг замедлила шаг и произнесла:

– Это моя вина.

Цай Ян остановился и посмотрел на нее.

– Что ты такое говоришь? – переспросил он.

– Это моя вина, – точно таким же тоном повторила Сун Цин и упрямо встретила его взгляд. – И я смотреть не могу на то, как ты взвалил все это на себя. Чего ты добиваешься?

Цай Ян сглотнул. Он боялся этой темы, но слишком хорошо знал Сун Цин, чтобы полагать, что этого разговора между ними никогда не случится.

– Я ничего не добиваюсь. Я пытаюсь жить дальше, как умею.

Сун Цин вдруг топнула ногой в черной туфле и, подавшись вперед, вцепилась пальцами в ворот его рубашки. Они оба на этом суде были одеты так, как не оделись бы в обычный день, словно примеряли на себя роли, которые никогда не будут им принадлежать.

– Зачем ты так? – спросила Сун Цин, приблизив свое лицо к его. – Зачем? Почему ты считаешь, что в том, что ты заступился за меня, спас моего брата, может быть твоя вина? Какого черта, Цай Ян?! – закричала она. – Мне звонила Мао Янлин и сказала, что ты не общаешься с ней. Она спрашивала меня, знаю ли я что-то. Как у тебя дела, хорошо ли ты питаешься, как учишься, куда ходишь! А я без понятия, потому что мне тошно! Если кто и несет ответственность за случившееся, то только я! А ну молчи! – приказала она, увидев, что Цай Ян собирается перебить ее. – Это ко мне подошел У Хай в парке. Это я не уследила за своим младшим братом. Это я умоляла тебя найти его. Так что прекрати нести все это над собой как знамя! Ты делал то, что считал правильным!

– Сун Цин! – Цай Ян схватил ее за запястья, но она еще крепче сжала в пальцах его рубашку, так что заскрипела ткань. – Это не твоя вина!

– И не твоя, идиот! – закричала Сун Цин, встряхнув его. – Или жизнь А-Чана ничего для тебя не стоит?! Ха? Скажи мне, Цай Ян, ты готов сожрать себя заживо из чувства вины, но не будешь хотя бы каплю рад, что спас кого-то?

Под ребрами растеклось, как жалящая кислота. Цай Ян помотал головой и снова попытался высвободиться, но Сун Цин была на удивление сильной девушкой, тем более сейчас, когда ее просто колотило от злости.

– Я не жалею, что спас Сун Чана, – сказал он, сжав ее запястья. – И сделал бы это снова.

– Тогда что ты бы хотел сделать иначе? – воскликнула Сун Цин. – Что? Не подойти ко мне, когда У Хай хватал меня за руки? Притвориться, что не видишь, что тебя это не касается? Это был бы не ты! Ты так не можешь! Ты поступал так, как считал нужным! Ты поступал правильно, черт тебя дери!

– Сун Цин… Успокойся. – Цай Ян, почувствовав, как дрожат ее руки, ослабил хватку на ее запястье и положил ладонь ей на плечо.

Сун Цин опустила голову и произнесла сквозь зубы:

– Это моя ответственность. Не смей брать на себя то, что тебе не принадлежит.

– Ты не виновата!

Сун Цин затихла. Она медленно отпустила воротник Цай Яна и уронила руки вдоль тела.

– Я навечно перед тобой в долгу, – тихо и твердо произнесла она. – Мой брат жив благодаря тебе. Значит, и мне есть ради чего жить дальше.

Эти слова повисли в вечерних сумерках, как эхо в горах. Цай Ян молчал, глядя на свою уже почти взрослую подругу, но видя маленькую, но отчаянную девчонку в красной куртке и с огромным зонтиком, защитившую его когда-то от злой собаки.

Казалось, что это произошло в другой, прошлой жизни. Теперь вокруг не было собак, но у чувства вины и горя потери когти и зубы куда острее.

* * *

Цай Ян боялся дня, когда ему исполнится шестнадцать, но тот все-таки наступил. Он надеялся, что с ним никто не свяжется, но вечером помощник директора приюта позвал его к телефону. Звонивший представился адвокатом Гао и пояснил Цай Яну все то, что больше года назад рассказала ему Госпожа Мин. Разумеется, в совершенно других формулировках, но смысл оставался тем же.

Утром с тяжелым сердцем Цай Ян отправился в банк, адрес которого ему назвал юрист семьи Мао. Он решил для себя, что просто заберет деньги и отдаст их. Если Госпожа Мин не захочет их принять, можно перевести их на счет приюта, в котором уже снова жили воспитанники. Цай Ян почти не бывал в том районе, но пару раз все же видел восстановленное здание. Даже резной деревянный лотос под крышей был на месте, но больше назвать это место своим домом он не мог. Просто не имел права.

Встретивший его в отделении адвокат Гао – невысокий мужчина с полным лицом и очень приветливой улыбкой – попросил подписать несколько бумаг, а сотрудница банка выдала все необходимые документы. Цай Ян делал все как говорили, не переспрашивая и не уточняя. Ему хотелось как можно скорее разобраться со всеми формальностями и вернуть деньги, которых он не заслуживал. Он сможет прожить достойную жизнь, даже не имея средств на образование. В свои шестнадцать он уже подрабатывал после школы и прекрасно понимал, что такое крутиться, чтобы выжить.

Когда с бумагами было покончено, юрист семьи Мао вежливо пожелал Цай Яну хорошего дня и ушел. На первом этаже банка Цай Ян сел у выхода на диванчик для посетителей и рассмотрел выданные ему документы с правами на распоряжение деньгами. Среди договоров и выписок был конверт из плотной бумаги кремового цвета. Цай Ян повертел его в пальцах. Ни подписи, ни адресов. Он подцепил заклеенный край в центре конверта и открыл его, сначала решив, что там ничего нет, но, присмотревшись, он увидел тонкую фотокарточку. По телу разлилось онемение, когда Цай Ян достал снимок.

С фотографии ему улыбалась мама. У Цай Яна были их с отцом фото, которые он смог забрать из дома вместе с некоторыми своими вещами через месяц после того, как попал в приют «Белый Лотос», но ни на одной мама не была такой юной. И рядом с ней…

– Директор Мао? – неверяще прошептал Цай Ян, проведя пальцем по снимку.

Директор Мао на этой фотографии тоже выглядел совсем молодым, хоть и был старше мамы, – Цай Ян едва узнал его. Они стояли рядом друг с другом около какого-то здания. Он перевернул фотокарточку и прочел на обратной стороне: «Киото, 1986 год».

Мама была в Японии?

– А-Сяо.

Цай Ян вздрогнул от неожиданности, едва не выронив снимок. Он поднял глаза и увидел стоявшую перед ним Мао Янлин. С кончиков ее волос капала вода – с самого утра шел дождь, – и она мяла в руках шарфик из легкой розовой ткани.

Он так давно ее не видел.

– Я присяду? – спросила Мао Янлин, и Цай Ян нашел в себе силы только кивнуть.

Сев рядом, она пару мгновений молчала, потом улыбнулась и ласково посмотрела на него.

– Я очень надеялась, что застану тебя здесь. Адвокат Гао сказал, что связывался с тобой вчера. Хорошо, что ты задержался, я боялась не успеть.

Цай Ян кивнул и убрал подрагивающими руками снимок в конверт, отложив его обратно к остальным бумагам.

– А-Сяо, мы очень скучаем по тебе, – сказала Мао Янлин и, протянув руку, накрыла его ладонь своей.

– Мы? – выдавил из себя Цай Ян.

Мао Янлин усмехнулась и погладила его руку большим пальцем.

– А-Линь тогда в больнице много тебе наговорил, но я вижу, как ему тебя не хватает. Вы же как братья. У него нет никого настолько близкого, как ты.

Цай Ян прикрыл глаза, которые начало жечь. Он тоже безумно скучал по ним обоим. Ему не хватало их дружеских споров с Мао Линем, тихих и уютных посиделок на кухне с Мао Янлин, общих шуток, которые понимали только они и больше никто. Но как после всего случившегося ему смотреть им в глаза? Почему они хотят, чтобы он остался в их жизни после того, как лишил их отца? Еще и эти деньги… Цай Ян был благодарен директору Мао за такую заботу, ведь он не знал, что, когда Цай Ян получит их, его самого уже не будет в живых.

По его вине. Что бы ни говорила Сун Цин, он и только он отвечает за случившееся.

– Ты… Ты можешь сходить со мной, чтобы я мог… – Цай Ян проглотил вставший в горле ком и продолжил: – Чтобы я мог вернуть вам деньги?

Мао Янлин опешила. Она убрала ладонь с его руки, и он сразу почувствовал, как стало холодно, едва ее теплое прикосновение исчезло. Снова сжав пальцами свой шарф, она спросила:

– Вернуть деньги? Но ведь папа оставил их тебе, чтобы ты получил хорошее образование.

– Мао Янлин, я не могу, – сказал Цай Ян, подавшись вперед и упираясь локтями в колени. – Пойми, я не могу их принять. Кем я буду после этого?

Он услышал, как она тяжело вздохнула.

– А-Сяо, ты не станешь кем-то плохим, приняв их. Кем ты будешь? Любимым воспитанником моего отца. Другом А-Линя. Моим другом. Всегда был и останешься. Ты наша семья.

Цай Ян покачал головой и поднес прижатые друг к другу ладони ко лбу. Это был запрещенный прием.

– Я не могу. Пойми, – тихо сказал он.

– А-Сяо. – Мао Янлин придвинулась ближе и взяла его за запястье, заставив поднять голову и повернуться к себе. От ее улыбки все внутри стянуло в один ком, который болел и пульсировал, и Цай Ян не знал, что с ним делать, куда деться от этого чувства. – Ты так быстро тогда убежал, я даже не успела с тобой поговорить. – Она коснулась пальцами его лица, и Цай Ян, прикрыв глаза, прижался щекой к ее ладони. – Отец очень любил тебя. Какие бы причины он в это ни вкладывал, что бы ни говорила тебе мама, это было искренне. Прошу, не отказывай себе в будущем из-за того, что ты поступил так, как считал правильным. И прими помощь отца, это его посмертная воля. Я точно знаю – так ему будет спокойнее, что он сделал для тебя все, что хотел, что это было не зря. Не надо себя наказывать. Ты не виноват. И, пожалуйста, не закрывайся от меня, я очень скучаю по тебе.

Цай Ян не мог произнести ни слова – боялся, что, если попытается, просто разрыдается в голос. Он успел только кивнуть, прежде чем Мао Янлин сдвинула к спинке дивана лежавшие между ними бумаги и крепко обняла его.

Окончив школу, Цай Ян поступил в университет на факультет искусств и дизайна, решив сделать все, чтобы оправдать надежды директора Мао.

* * *

– Это мой племянник. Правда он милый? – спросила однажды Сун Цин, которая пришла в кафе встретиться с Цай Яном за ручку с маленьким ребенком.

Цай Ян отставил на стол чашку с кофе, едва не поперхнувшись им.

– Спасибо, что объяснила сразу и я не успел ничего подумать.

Малыш нахмурился и посмотрел на него. Ему было всего два года, но он уже ходил и даже сумел сказать что-то похожее на «привет», когда вдруг отпустил руку Сун Цин и подбежал к Цай Яну. Тот хотел посадить его к себе на колени, но мальчик обхватил его ногу и прижался к ней щекой. Цай Ян поднял на Сун Цин удивленный взгляд.

– Он всегда так делает с теми, кто ему понравился, – махнула рукой та и села напротив, сразу притянув к себе меню. – Хочу что-нибудь съесть, пара закончилась час назад, и я успела только забрать А-Бэя. С ним некому было посидеть.

– Давно мечтал с ним познакомиться, – сказал Цай Ян, все же усадив мальчика на колени. – А-Бэй, ты больше, чем на фотках!

Он знал, что у Сун Цин и Сун Чана появился племянник, но ему ни разу не удавалось посмотреть на него, потому что он был еще маленьким и жил с родителями. Их бабушка души в Цай Яне не чаяла, так что он часто заходил к ней, даже если брата и сестры Сун не было дома. Она много рассказывала ему о своем внуке.

– Совсем скоро у кого-то появится сестричка! – проговорила Сун Цин, глядя на Сун Бэя. – Да-да, у тебя. Жаль, я не смогу ее увидеть.

– Что? Почему? – нахмурился Цай Ян, сделав глоток своего кофе.

Сун Цин закрыла меню и положила его перед собой, устроив обе ладони на обложке. Она неуверенно улыбнулась.

– Меня пригласили учиться в Японию.

Цай Ян снова порадовался, что успел проглотить кофе и поставить чашку на стол. Он поудобнее перехватил Сун Бэя, который начал крутиться и сползать с коленей, и уставился на Сун Цин.

– В Японию?

Она кивнула и бесцельно подцепила пальцем уголок меню.

– Да. На прошлой неделе мне прислали все бумаги. Так что… я уезжаю в Токио.

– Когда? – только и сумел спросить Цай Ян.

– Через месяц. Нужно кое-что закончить здесь, но дождаться рождения племянницы я уже не смогу. И… Сун Чан едет со мной. Там живут друзья отца, они обещали помочь с обустройством. О, серьезно? Цай Ян, не делай такое лицо! – воскликнула Сун Цин.

Цай Ян не знал, какое именно у него лицо, но, наверное, оно было не слишком радостным. Нет, конечно, он был рад, что Сун Цин пригласили учиться в университет в Токио, она этого более чем заслуживала, но ему будет не хватать ее и Сун Чана.

– А-Чану как раз нужно поступать, и я хочу, чтобы он сразу сдавал экзамены туда, – добавила Сун Цин. – Уверена, у него получится.

Сун Чан заканчивал школу и тоже собирался посвятить себя медицине, но в отличие от сестры планировал заниматься психологией.

– Я рад за вас, – сказал Цай Ян и, заметив язвительный взгляд Сун Цин, поспешил заверить ее в этом:. – Правда! Просто мне грустно, что вы уезжаете!

– Прекрати немедленно! Ты как А-Чан, который даже расплакаться уже успел от этой новости! «А как же Цай Ян? А как же А-Бэй?» Будете к нам приезжать! Не зря же вы в школе учили японский! – затараторила Сун Цин, что было на нее совсем не похоже. Она всегда говорила четко и размеренно. – И вообще, есть видеозвонки, забыл?

Цай Ян засмеялся и устроил подбородок на мягких и торчащих в стороны волосах на макушке Сун Бэя. Ребенок бормотал что-то неразборчивое и тянул за шнурки от капюшона его толстовки.

– Конечно. Все хорошо. Я приду вас проводить.

– Будешь рыдать в аэропорту, я сменю номер и не скажу тебе его! – пригрозила Сун Цин, наставив на него указательный палец.

– Еще посмотрим, кто из нас будет рыдать!

Сун Цин набрала в грудь воздуха, но не успела выдать очередную гневную тираду, потому что к их столику подошел официант. Она заказала кофе и сладкий суп для Сун Бэя.

– Ты же хотела поесть? – нахмурился Цай Ян.

– У меня пропал аппетит от твоей кислой рожи, – буркнула Сун Цин, скрестив руки на груди. Она вздохнула. – Ладно, рассказывай, как тебе зимняя сессия второго курса? Ад, правда?

Цай Ян засмеялся и пожал плечами, вызвав негодование Сун Бэя, который уже успел наплести целую серию узлов на завязках его капюшона.

– Вовсе нет. Я уже почти все сдал. Осталась только история искусств. Преподаватель меня ненавидит.

– Тебя все преподаватели ненавидят, это не новость!

Цай Ян надулся.

– Неправда! Я единственный сдал с первого раза основы дизайна!

Они проговорили до вечера, пока Сун Бэй не начал засыпать и клевать носом, пригревшись у Цай Яна на руках. Сун Цин предлагала оставить племянника ему, раз уж они так замечательно поладили. Прежде чем разойтись, они наделали кучу фотографий на память. Одна из них Цай Яну особенно нравилась – на ней Сун Цин сидела с А-Бэем на коленях и они очень забавно смотрели друг на друга. Он сразу поставил этот снимок на ее контакт в своем телефоне.

Когда Цай Ян через месяц приехал провожать их в аэропорт, плакал только Сун Чан, обнимая его и обещая писать и звонить каждый день. Сун Цин, прощаясь с ним, протянула руку, и Цай Ян подумал, что она собирается его обнять, но она лишь усмехнулась и щелкнула его пальцами по лбу.

– Пока! Заходи почаще к А-Бэю, он спрашивает без конца, где его драгоценный «Цай-гэгэ».

Цай Ян засмеялся.

– Обязательно. Передай привет Японии! Всегда хотел там побывать.

– Вот и приедешь, – кивнула Сун Цин, махнув рукой, взяла хлюпающего носом брата за руку и потащила к стойкам регистрации на рейс.

* * *

Бабушка Сун была похожа на добрую старушку из сказок. В ее квартире всегда пахло вкусной едой и домашним печеньем, было чисто, несмотря на множество всяких вещей, аккуратно расставленных на полках, семейных фотографий и баночек-корзиночек. Это был уютный дом. И в нем просто обожали Цай Яна, хотя он понятия не имел за что.

– Бабушка Сун! – Цай Ян с опаской посмотрел на большую и тяжелую кастрюлю, которую старушка каким-то магическим образом взгромоздила на плиту, как будто она ничего не весила. – Вы же не думаете, что я столько съем?

– А? – Она обернулась и тут же заулыбалась. – Только не говори мне, что ты опять поел в этом своем общежитии, А-Ян. Даже слушать ничего не хочу! У А-Бэя день рождения!

– Ага, – кивнул Цай Ян, пытаясь сделать так, чтобы уже упомянутый именинник не опрокинул на себя его кружку с чаем. Руки загребущие, ничего рядом поставить нельзя. Сун Бэй любил сидеть у него на коленях, но вечно крутился, как юла. – Уверен, он тоже столько не съест. А-Бэй, прекрати, иначе я опять закопаю тебя по самую шею в песочнице.

– Сейчас январь, – усмехнулась бабушка Сун, колдуя у плиты.

– Значит, в снег, – с серьезным видом сказал Цай Ян, посмотрев мальчику в глаза.

А-Бэй улыбнулся и обнял его за шею.

– А я точно вырасту большой, как дайкон? – спросил он, цепляя пальцами отросшие волосы Цай Яна.

– В снегу даже еще быстрее.

– Дайкон не растет в снегу, дорогой, – вмешалась бабушка Сун.

– А А-Бэй растет, – засмеялся Цай Ян. – Эй, ты сейчас так уснешь, а скоро обед в честь твоего дня рождения, – сказал он ребенку.

Бабушка Сун отложила большую ложку, которой мешала еду, и посмотрела на часы.

– Пора, кстати, разбудить А-Фэй, а то ночью спать не будет. Я сейчас.

Цай Ян улыбнулся, когда она, проходя мимо, погладила его ладонью по волосам. Сун Бэй затих и только тепло сопел ему в шею. Вот уже полгода мальчик и его маленькая сестра, которой почти исполнился годик, жили с бабушкой после смерти отца. Двоюродный брат Сун Цин и Сун Чана тяжело заболел и умер, оставив жену одну с двумя детьми. Чтобы помогать невестке, бабушка сразу предложила им переехать в ее квартиру. Цай Ян приходил часто, как мог, едва появлялось свободное от учебы и работы время.

Бабушка Сун вернулась на кухню с Сун Фэй на руках. Девочка была закутана в большой плед так, что ее едва было видно в этом коконе. Она сонно хмурилась и теребила пальчиками воротник бабушкиной кофты.

– Надо позвонить А-Цин, она просила набрать, когда А-Фэй проснется, – сказала она, похлопывая внучку по спине.

Цай Ян кивнул и слегка потряс Сун Бэя, чтобы тот тоже проснулся. Мальчик что-то пробормотал, потом все же отстранился и открыл глаза.

– Доброе утро, – усмехнулся Цай Ян. – Сейчас будем звонить тете.

– Ура! – С Сун Бэя сразу слетел весь сон. – Тетя покажет оленей?

Сун Цин имела неосторожность один раз заснять и прислать Цай Яну видео с оленями в японском парке в Наре, и с тех пор ее племянник каждый день требовал показать ему их снова.

– Это вряд ли, – сказал Цай Ян. – Они с Сун Чаном сейчас, по-моему, в Монголии.

– Они так много работают, – покачала головой бабушка Сун. – То в Монголии, то в Таиланде, то в Индонезии, то в Индии. А-Цин никак не успокоится.

Цай Ян кивнул, устраивая А-Бэя поудобнее, чтобы он видел экран телефона. Сун Цин как-то сказала ему, когда они разговаривали вдвоем, что это ее способ хотя бы постараться простить себя за то, что случилось с приютом «Белый Лотос». Она была одержима идеей помогать людям, и просто быть хорошим врачом ей было мало. Сун Цин в свои двадцать один уже объездила множество отдаленных уголков разных стран, чтобы лечить и ставить на ноги больных там, где просто не было нормальной медицины. Недавно она стала брать с собой и Сун Чана. Порой связи с ними не было по несколько месяцев.

Сун Цин долго не отвечала на звонок, и Цай Ян уже решил, что до них и сегодня не дозвониться. Однако когда он уже хотел сбросить вызов, на экране появилось ее улыбающееся лицо с перемазанной то ли сажей, то ли грязью щекой.

– Привет! – сказала она и помахала в камеру.

– Тетя! – закричал А-Бэй, вцепившись в руку Цай Яна, которой он держал телефон. – Покажи оленей!

Сун Цин рассмеялась.

– Прости, А-Бэй, тут нет оленей. – Она перевернула телефон и показала им вид вокруг. Цай Ян увидел какую-то деревню, где даже домов толком не было, только какие-то строения, напоминавшие шалаши. Пока Сун Цин демонстрировала монгольские окрестности, в кадр попал Сун Чан. – А-Чан, помаши нашему племяннику, ему сегодня три!

Сун Чан активно замахал руками.

– С днем рождения, А-Бэй! Цай Ян, привет!

– Привет-привет! – засмеялся Цай Ян. – У тебя какая-то ветка в волосах. Ты охотился на мамонта?

– Можно и так сказать, – вмешалась Сун Цин, повернув к себе камеру. – Мы вообще еле нашли место, где ловит связь. Сейчас поговорим с вами и будем готовить мамонта. Кстати, Цай Ян, познакомься, это Фа Цаймин. Он владелец нашей благотворительной организации.

На экране появилось незнакомое, но очень приятное лицо молодого мужчины с повязкой на голове, которая держала его волосы, чтобы не мешали. Он приветливо улыбнулся и кивнул.

– Господин Цай, рад познакомиться. Наслышан о вас.

– Взаимно, – отозвался Цай Ян, и в кадре снова появилась Сун Цин.

– Бабушка, привет!

Бабушка Сун как раз подошла к Цай Яну со спины и наклонилась, чтобы Сун Цин могла видеть ее.

Цай Ян поставил А-Бэя на пол и отдал ей телефон, жестом показав, что может взять Сун Фэй, чтобы ей было удобнее разговаривать. Кивнув, бабушка Сун передала ему снова начавшую засыпать девочку.

– Уронишь мою племяшку, я тебе не прощу, – послышался голос Сун Цин.

– Не уронит, – мирно сказала бабушка. – А-Ян прекрасно справляется с детьми.

– Что-то мне не верится.

Они проговорили около получаса, пока у Сун Цин не стала пропадать связь. Сун Фэй снова задремала, пуская слюни Цай Яну на свитер. Вскоре домой вернулась ее мать, и день рождения А-Бэя начался уже официально, со всей семьей в сборе.

Цай Ян сидел за столом со смеющимися и размазывающими еду по всем поверхностям, включая себя, детьми и чувствовал, как к нему снова возвращается то забытое ощущение. К девятнадцати годам он осознал еще одну истину, которая делает жизнь проще, понятнее и теплее.

Семья никогда не ограничивается лишь кровным родством.

* * *

В ноябре Мао Янлин родила сына. Она вышла замуж за Чу Синя, с которым начала встречаться еще во времена, когда Мао Линь и Цай Ян могли до хрипоты обзывать его павлином и начищенной задницей на разные лады. Пусть отношения с семьей Мао и не были такими, как когда-то, да и не могли быть, Цай Ян все же присутствовал у нее на свадьбе, а потом – и на выписке из роддома. Госпожа Мин держалась с ним холодно, как и раньше, но в этом не было ничего нового или непривычного. Достаточно было взглянуть на счастливую улыбку Мао Янлин, которая прижимала к себе новорожденного Чу Мина и сияла каждый раз, стоило Цай Яну сказать, какой он милый, чтобы на душе стало теплее.

С Мао Линем все было сложнее. Они общались, но намного реже, чем раньше, к тому же в их разговорах слишком часто повисали неловкие паузы, которых когда-то не было совсем. Цай Ян его не винил. Если и был кто-то, кто нес ответственность за то, что стало с их отношениями, это был исключительно он сам.

Мао Линь тоже активно учился и помогал в приюте «Белый Лотос», практически заменив там своего отца. Он пару раз предлагал Цай Яну тоже начать работать в приюте, но тот отказывался – ему было сложно представить, как он снова вернется в этот дом. Тем более Госпожа Мин вряд ли поддержала бы эту идею сына.

В начале декабря, когда у Цай Яна наконец появилось время вытащить Сун Бэя в парк погулять, они встретили Мао Линя. Тот шел по дорожке, держа в руке стаканчик с кофе, и так задумался, что едва не врезался в них.

Сун Бэй, как самое любвеобильное создание из всех, кого Цай Ян знал, тут же подбежал к Мао Линю и обнял его за ногу.

Тот опешил, возвращаясь из своих мыслей в реальность, моргнул, заметив Цай Яна, и опустил взгляд на цепляющегося за него мальчика.

– Что? – пробормотал он. – Кто это? Убери его.

Цай Ян вздохнул и, нагнувшись, взял Сун Бэя на руки.

– Что значит «убери»? Это же ребенок, ты чего? – сказал он и, обращаясь уже к А-Бэю, добавил: – Прекрати цепляться за незнакомых людей. Я что тебе говорил? И не трогай мое лицо, ты гладил ту ужасную собаку у входа в парк.

Мао Линь усмехнулся и отпил свой кофе, зябко поежившись. К вечеру стало холодно.

– И ты не убежал в ужасе, бросив его с этой собакой?

Цай Ян вскинул брови, перехватывая А-Бэя, чтобы он убрал ладошки от его щек.

– Нет. А-Бэй знает, что я их боюсь, поэтому отошел сам. Я не настолько сумасшедший, чтобы бросить одного на улице трехлетнего ребенка.

– Надо же, когда это ты стал таким ответственным? – спросил Мао Линь устало. Он пару мгновений смотрел на мальчика и затем спросил: – Это племянник Сун Цин?

Цай Ян со вздохом кивнул.

В отличие от него Сун Цин даже не пыталась наладить отношения с Мао Линем. Ей хватило того случая в зале суда после пожара, когда Мао Линь накричал на нее, чтобы не подходила к нему и его семье. Цай Ян прекрасно понимал, что тот был на взводе и переживал горе, потеряв отца, но Сун Цин была непреклонна. Она просто послушалась и перестала попадаться Мао Линю на глаза. Сун Чан последовал ее примеру. Оба продолжали винить себя в случившемся, сколько Цай Ян ни напоминал им, что в том пожаре погиб и их собственный отец. Казалось бы, Мао Линь должен был еще больше сблизиться с семьей Сун, переживая такую же утрату, но его характер свел эти шансы на нет.

– Ясно, – кивнул Мао Линь, отвернувшись. – Что ж, раз уж мы встретились. Сестра будет устраивать праздник двадцать первого – А-Мину исполняется месяц. Она хочет, чтобы ты пришел.

Цай Ян улыбнулся, хотя Мао Линь на него по-прежнему не смотрел.

– Хорошо. Я обязательно приду.

– Цай-гэгэ, я хочу домой, – пробормотал А-Бэй, спрятав лицо в воротнике его куртки.

Цай Ян удивился. Обычно мальчик очень любил долго гулять и его еще приходилось упрашивать пойти домой. Но делать было нечего. Ему и самому было пора – после прогулки его еще ждал заказ по дизайну, который нужно было доделать. Попрощавшись с Мао Линем и сдав А-Бэя его матери и бабушке, Цай Ян шел по улице и раздумывал, что можно подарить Чу Мину на праздник. Он должен был выбрать что-то особенное, ведь это сын Мао Янлин. Очень хотелось порадовать их обоих.

Но этому не суждено было случиться.

В день, когда Цай Ян должен был пойти на праздник к Мао Янлин и Чу Синю, ему позвонила рыдающая бабушка Сун, которая настолько была убита горем, что не могла даже связно объяснить, что случилось. Цай Ян понял лишь, что мама А-Бэя и А-Фэй умерла. Он знал, что она уже две недели находилась в больнице с воспалением легких, но не думал, что все настолько плохо. Цай Ян позвонил Мао Янлин, чтобы предупредить ее, что опоздает, и, бросив все дела, поехал в дом семьи Сун.

– Ее забрали, – рыдала бабушка, вцепившись в одеяльце Сун Фэй. – Они забрали ее!

Растерявшийся Цай Ян, который никак не мог найти глазами детей – в квартире было непривычно тихо и пахло лекарствами, а не как обычно, выпечкой и едой, – спросил:

– Кого?

– А-Фэй! Они забрали мою девочку!

Больше Цай Ян ничего не смог от нее добиться. Дав ей стакан воды, он обошел всю квартиру, но не увидел ни Сун Фэй, ни Сун Бэя. Когда он начал звать мальчика, тот не сразу, но вылез из самого дальнего шкафа в коридоре.

Цай Ян облегченно выдохнул, увидев его.

– А-Бэй, что ты там делал?

– Цай-гэгэ! – закричал А-Бэй и бросился к Цай Яну. Тот едва успел присесть, чтобы подхватить его.

Когда бабушка Сун немного успокоилась, она рассказала, что после смерти невестки прошло уже два дня. Она была в таком ужасе, что даже не позвонила ему. Утром к ней пришли из органов опеки и забрали внучку, объяснив, что она не сможет ее содержать, а родителей у детей больше не было. Старушка успела лишь спрятать А-Бэя в шкафу, соврав, что он с тетей и дядей в Японии.

– Что теперь делать? – Она снова начала плакать, обнимая притихшего внука. – Они заберут детей! А-Бэя тоже заберут!

Цай Ян сидел, вцепившись пальцами в волосы. Он уже трижды набирал Сун Цин, но ее номер был недоступен, как и у Сун Чана. Когда телефон наконец завибрировал, он, не глядя на экран, схватил его и поднес к уху.

– Сун Цин?

– Господин Цай, это Фа Цаймин. Вы помните меня? – послышался ровный и приятный голос.

Цай Ян кивнул, взяв бабушку Сун, утиравшую слезы одеяльцем внучки, за руку.

– Да, помню, – произнес он.

– Сун Цин и Сун Чан сейчас в Таиланде. Мой самолет только что приземлился, я вернулся в Токио. Я знаю о вашем горе, Сун Цин звонила ее бабушка два дня назад, когда я еще был там. К сожалению, сейчас с ней и Сун Чаном нет связи из-за непогоды, но они должны вылететь в Японию сразу, как доберутся до цивилизации. Мне удалось прибыть раньше. Я могу попросить вас прилететь в Токио? – спросил Фа Цаймин.

– В Токио? – ошарашенно повторил Цай Ян.

– Да. Здесь я смогу помочь брату и сестре Сун разобраться с бумагами, чтобы оформить опекунство над племянниками. Вы понимаете, о чем я говорю?

Цай Ян закрыл глаза и потер висок свободной рукой. Голова просто шла кругом. Взглянув на бабушку Сун, он встал и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Услышав о случившемся с Сун Фэй, Фа Цаймин вздохнул и, помолчав, сказал:

– Им все равно нужно приехать в Токио. Это сейчас единственный вариант. Позже Сун Цин сможет забрать девочку. Простите, что не могу помочь чем-то еще.

Цай Ян уронил руку с замолчавшим телефоном вдоль тела и прислонился затылком к стене.

* * *

В Токио было холодно и промозгло. Стоял легкий мороз, но от влажного воздуха казалось, что на улице все минус двадцать. Дул сильный ветер, и люди ходили, кутаясь в широкие шарфы.

Сун Чан не просыпался уже неделю. На вопросы Цай Яна врачи только качали головами и прятали глаза, не давая никаких прогнозов относительно его состояния. Фа Цаймин разрывался между работой, больницей и поисками Сун Цин. Бабушка Сун даже не вставала с постели. Еще одна трагедия, о которой они узнали прямо в аэропорту Нарита, прилетев из Китая, окончательно подкосила ее здоровье.

Они временно жили в квартире Сун Цин, и Цай Ян боялся думать о том, насколько бездонным на самом деле было это «временно». Все дни слились в одни бесконечно длинные сутки, в которых не было ничего, кроме запаха больницы и сердечных лекарств бабушки Сун, тихого А-Бэя, который почти не разговаривал, и раскалывающейся головы.

Сун Цин не вернулась из Таиланда. Сун Чана после обрушившегося на поселение стихийного бедствия нашли и привезли через три дня после их прилета в Токио, назвав его состояние критическим. На лечение требовались большие деньги, как и на продолжение поисков Сун Цин. Фа Цаймин делал все, что мог, но даже этого было мало. Цай Яну пришлось забрать часть денег на учебу, чтобы помогать ему.

Цай Ян сидел в больничном коридоре, прикрыв глаза, которые просто адски болели. Он почти не спал, потому что бабушке Сун было плохо, она все время плакала и говорила только о своих внуках. Цай Ян перестал что-либо ей рассказывать, чтобы не делать еще хуже, только бесконечно обещал, что вернет Сун Фэй и обязательно найдет Сун Цин. А еще то, что Сун Чан поправится.

Он сам уже не понимал, верит ли в эти обещания.

– Спасибо тебе, А-Ян. Ты замечательный, мы бы пропали без тебя, – засыпая от лекарств и усталости, шептала бабушка Сун, сжимая его руку.

Цай Ян не знал и того, верит ли в ее слова. Он никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. В больнице было тихо, и врач не выходил от Сун Чана уже слишком долго.

Телефон в кармане завибрировал. Цай Ян вскинул брови, увидев на экране имя Мао Линя.

– Ты бросил университет? – не поздоровавшись, спросил тот, едва Цай Ян успел взять трубку.

– Мао Линь…

– Ты пропал, не приехал на праздник к Чу Мину, не берешь трубки! Когда я пошел к тебе в общежитие, мне сказали, что ты отчислился! У тебя совсем крыша поехала?! – закричал Мао Линь, и Цай Ян поморщился, немного отведя телефон от уха.

– Не кричи. Я все объясню.

– Мама была права, – ледяным тоном произнес он. – Отец оплатил тебе обучение, а ты наплевал на него и нашу память о нем, просто бросив учебу!

Плеча Цай Яна кто-то коснулся, и он поднял голову, увидев перед собой врача Сун Чана. Мужчина шепотом извинился и сказал, что им срочно нужно поговорить.

– Он очнулся, – добавил он.

Цай Ян низко опустил голову, чувствуя, как сжалось горло. Сун Чан очнулся. Он будет жить.

– Мао Линь, прости, мне нужно идти, – тихо сказал он. – Я…

– Иди к черту!

Цай Ян посмотрел на погасший экран и, стиснув зубы, убрал телефон в карман.

* * *

На кладбище было холодно. Цай Ян медленно шел с А-Бэем на руках, глядя под ноги. Мальчик всю дорогу молчал, и Цай Ян не знал, что ему сказать. В январе ему только исполнилось четыре года, но они даже не смогли отпраздновать этот день.

– Цай-гэгэ, – наконец тихо позвал он.

– М-м?

– Что с бабушкой?

Что ответить ребенку, который не знает, что такое смерть? Цай Ян подавил вздох и произнес то же, что ему когда-то сказала мама про его собственную бабушку:

– Ее не стало.

Сун Бэй завозился в руках, но Цай Ян крепче прижал его к себе, не давая отстраниться. Если он посмотрит ему в глаза, не сможет сказать то, что должен.

– Она вернется? – пробормотал А-Бэй ему в волосы.

– Нет. Прости.

Начал накрапывать мелкий дождик. Цай Ян поднял взгляд на хмурое небо и ускорил шаг, чтобы А-Бэй не замерз и не заболел.

– Цай-гэгэ, а ты не уйдешь? – неожиданно спросил мальчик, очень крепко обняв его за шею.

Цай Ян остановился. Глаза защипало, и он выдохнул в два приема, потому что воздуха в легких вдруг стало будто слишком много. Он ни разу не плакал за все это время, ему даже некогда было осознать, что он чувствует. Однако почему-то именно сейчас в груди все сжалось и дрогнуло. Мир поплыл, как акварель, размытая дождем.

– Нет, – сказал Цай Ян, опуская голову и вытирая бегущие по щекам слезы о плечо А-Бэя. – Нет, не уйду. Я рядом.

Глава 8. Прилив

«きっと空の飛び方なんて

誰も教えてくれなかったよ

まっさかさま

海の底へ I fall

愛されるような

誰かになりたかっただけ»[6]

♬ Aimer – Black Bird

Порой кажется, что у мира нет на тебя совершенно никаких планов. Нас всех с раннего детства учат тому, что все, что происходит вокруг, не просто так. Нет бессмысленных встреч и нет случайных взглядов или событий, но наступает момент, когда каждый из нас спрашивает: «Зачем все это?»

Токио – город потерянных душ. Я вижу их каждый день. Люди заходят в мой магазинчик и не надеются на то, что найдут ответы на свои вопросы. Я просто читаю их по взглядам, жестам, по тому, как они хмурят брови, перебирая листы для писем, усеянные падающими звездами. Мне хочется взять их за руку, улыбнуться и попросить загадать желание, сказать «тебя обязательно услышат», но я сдерживаюсь. Кто я такая, чтобы говорить им подобное? Да и поверят ли они мне, самой обычной женщине, которая владеет крошечным магазинчиком в Акасаке? Тут сотни заведений на каждой прямой как копье улице. А потому я молчу. Молчу в ожидании, когда они сами поверят в то, что мир вертится не просто так.

Я рассказываю вам эту историю, чтобы она возродила в вашей душе нечто очень важное. Не все великие события ограничиваются мировыми новостями и учебниками. Не все красивые сказки обязательно повествуют о колдунах, магии и других вселенных. И не всегда человек может противостоять обстоятельствам. Даже очень сильный человек. Даже очень добрый.

Всем нам нужен кто-то, кто, глядя на нас со стороны, захочет защитить от всех невзгод. Люди, вопреки распространенному мнению, не влюбляются в картинку или идеальную внешность. Порой достаточно искренней улыбки и горящей внутри веры. Веры в то, что на вопрос «Зачем?» рано или поздно найдется ответ. И он будет очень коротким.

«Потому что ты этого заслуживаешь».

Заслуживаешь любви. Заслуживаешь писем с падающими звездами на полях. Заслуживаешь того, чтобы кто-то задерживал дыхание, любуясь твоей красотой. Заслуживаешь знать, зачем с тобой случилось все то, что мучает тебя в кошмарах по ночам.

И все это того стоит.

* * *

Токийский залив переливается под ярким, по-летнему теплым солнцем лазурью и серебром, из-за чего даже кажется пестрым. Искусственный остров Одайба, в который центр Токио будто выстрелил Радужным мостом, соединяющим их, выглядит странно и слишком уж… современно.

Ло Кай не очень любит эту часть Токио. Как говорит старший брат, все это из-за слишком футуристических построек, которые совершенно ничего общего не имеют с традиционной архитектурой. Возможно, именно поэтому он выбрал профессию реставратора. Современный стиль весьма интересен, но только лишь как исторический факт, определенная эволюция в сфере строительства, но никак не красоты. Ло Каю нравятся постройки, в которых ощущается дух времени, дух родственной им всем культуры: в летящих изгибах крыш, похожих на крылья журавля, в резных украшениях по периметру, в грациозности и изяществе во всем: от черепицы до порогов.

Они снова встречались с инвесторами и заказчиками, но на совещании Ло Кай больше занимался изучением корректировок к их плану по реставрации, чем вникал в денежные вопросы. Нельзя сказать, что Ло Юншэн получает какое-то особенное удовольствие от организационной и финансовой сторон их профессии, но он хотя бы может успешно договариваться с людьми. Как показала недолгая благодаря вмешательству их дяди практика, подход Ло Кая к проведению совещаний мало кого радовал.

Во время собрания Цай Ян прислал ему сообщение, которое заставило, как ни странно, быстро переключить внимание на то, что служило темой для обсуждения между братом и инвесторами. Его номер Ло Каю дал Сун Бэй в тот вечер, когда они вместе ужинали. Ло Кай продиктовал мальчику свой, чтобы тот мог позвонить, если понадобится какая-то помощь. Сун Бэй, конечно же, так и не звонил, зато Цай Ян пишет в WeChat почти каждый вечер, когда возвращается с работы. Делает он это поздно, и Ло Кай уже успел заметить, насколько изменился его собственный график за последние полторы недели. О том, чтобы ложиться в привычные десять, не может больше быть и речи – к полуночи телефон начинает дребезжать от уведомлений по деревянной поверхности прикроватной тумбочки. У Цай Яна странная привычка дробить одно предложение на несколько отдельных сообщений. Почему он не может сначала написать все целиком, потом отправить, если Ло Кай все равно не спит и отвечает ему?

Собрание уже закончилось, и Ло Юншэн предложил пообедать, и вот они уже около двадцати минут неспешно идут по залитой жаркими солнечными лучами улице в поисках кафе или ресторана. Этот район определенно слишком странный.

– Я взял себе билет в Хиросиму на завтрашнее утро. Если все пройдет хорошо, встречусь с Нисимурой-саном в четыре, переночую и вернусь в Токио на следующий день, – говорит Ло Юншэн, глядя в телефон.

Ло Кай делает шаг поближе к нему, чтобы тень от его зонтика легла на руки брата – так экран будет видно лучше. Ло Юншэн благодарно кивает и улыбается, проверяя что-то в приложении.

– Я хотел бы поехать с тобой, – говорит Ло Кай.

Брат тут же забывает про телефон и поднимает на него удивленный взгляд.

– Правда? Но зачем, А-Кай, ты же не любишь организационные вопросы? Если ты волнуешься за подбор материалов, не стоит. Нисимура-сан звонил мне утром и сказал, что просто хочет обсудить пару деталей лично. На сам проект это уже вряд ли повлияет, его одобрили все члены совета.

Ло Кай качает головой.

– Не в этом дело.

Лицо Ло Юншэна вдруг смягчается, и он чуть наклоняет голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– А-Кай, у тебя какие-то дела в Хиросиме?

– Вроде того. Цай Ян два дня назад попросил меня поехать с ним на Ицукусиму. У Сун Бэя школьная экскурсия, – говорит Ло Кай.

Брат задумчиво обхватывает двумя пальцами подбородок.

– Сколько мы сюда ездим, ни разу не был на Ицукусиме. Говорят, там очень красиво. А зачем господин Цай едет с детьми? Сун Бэй же уже в средней школе.

Ло Кай кивает. Он тоже задался этим вопросом и адресовал его Цай Яну в тот же вечер.

– Цай Ян едет сопровождающим. Эти школьные экскурсии стоят дорого, и Сун Бэй планировал от нее отказаться. Дети сопровождающих едут бесплатно, – объясняет он.

Ло Юншэн хмурит брови и отводит взгляд, чтобы посмотреть на Токийский залив, с которого дует теплый влажный ветер. Помолчав, он произносит:

– Господин Цай очень заботится об этом мальчике. Это непросто – воспитывать ребенка в одиночку, особенно… когда он не твой.

– Да.

Брат быстро выходит из своего задумчивого состояния и, повернувшись, отвечает доброй улыбкой, которую Ло Кай привык видеть на его лице. Они медленно идут дальше, рассматривая здания самых разных форм, которыми застроен остров.

– Я с удовольствием составлю тебе и господину Цаю компанию, если вы не против. Мы очень давно не отдыхали, и я буду рад провести время с детьми, – говорит Ло Юншэн, снова копаясь в телефоне.

Ло Кай кивает и опять заслоняет брата от солнца, чтобы он лучше видел экран. Сам он тоже отправляет Цай Яну сообщение в ответ на то, что пришло во время собрания.

«Да, я поеду».

* * *

Делать ремонт – само по себе не очень простое и веселое занятие. Делать его в комнате Сун Чана – значит умножить все трудности минимум в три раза. Цай Ян изо всех сил старается производить как можно меньше шума, но если с этим еще как-то можно разобраться, то с запахом краски мало что получается сделать. Щель под дверью и так закрыта несколькими слоями разных материалов от бумаги до пленки для защиты пола, но выходить все равно приходится, а это не лучшим образом сказывается на запахах в квартире.

Сун Чан все утро работает – Цай Ян периодически встречает его на кухне или в коридоре. Он не может сидеть на одном месте, когда говорит со своими пациентами, а потому расхаживает из одного угла в другой, часто и сам не замечая, где находится в определенный момент. Он общается по гарнитуре, чтобы не держать телефон в руках, и бродит, уткнувшись взглядом в планшет. Цай Ян порой беспокоится, что он так врежется в косяк или споткнется о Жучка, но этого каким-то чудом не происходит.

Вот уже три года Сун Чан работает в дочерней фирме от благотворительной организации Фа Цаймина, которая занимается психологической помощью родным пропавших без вести или семьям жертв стихийных бедствий, авиакатастроф и других ужасов. У Цай Яна мороз по коже идет каждый раз, когда он слышит обрывки его разговоров, но для Сун Чана такая помощь людям – отдушина. Никто из его пациентов не знает, что терпеливо слушающий об их горе человек по ту сторону связи тоже пережил подобный кошмар.

Цай Ян вздыхает и запихивает в уши наушники, стараясь не испачкать еще и их. На его рабочем планшете открыта инструкция по разведению краски, потому что на упаковке написано непонятно что в настолько заумных формулировках, что пришлось сдаться и искать более адекватное пояснение в Интернете. Но краска, надо отдать ей должное, красивая. Такой неяркий и мягкий пастельный оттенок, напоминающий приглушенный персиковый. Сун Чану должно понравиться. Если Цай Ян разберется с этими валиками, потому что они всегда съезжают набок и не хотят держаться ровно. Он уже четвертый распаковывает. А это что такое?

Цай Ян, сев на пол, вертит в руках какое-то крепление, только что выпавшее из пакета. Не говорите только, что этой штукой все это и надо фиксировать. Японцы, серьезно? А сразу в собранном состоянии все продавать не вариант?

Музыка в наушниках вдруг затихает, и Цай Ян бросает взгляд на планшет. Ему звонят по видеосвязи, и, увидев имя на экране, он улыбается и откладывает валик.

– Привет!

На Мао Янлин светит яркое солнце, и она прикрывается одной ладонью, чтобы оно не слепило ее. Она машет рукой и улыбается.

– А-Сяо, я так рада тебя видеть!

Судя по фону, она сидит в каком-то кафе прямо рядом с окном. Совсем недавно она постриглась, и теперь у нее красивое каре, которое до сих пор кажется Цай Яну непривычным, хотя он уже дважды разговаривал с ней за это время. Только он собирается сказать ей об этом, как Мао Янлин усмехается и приближает лицо к экрану.

– А-Сяо, что у тебя на голове?

Цай Ян поднимает взгляд, словно таким образом сможет увидеть то же, что и она, и дотрагивается рукой до скрученных на макушке волос, которые держатся на честном слове – точнее, на карандаше, который просто попался под руку.

– Это было на кухне. Кажется, А-Бэй что-то заполнял им в учебнике по современному японскому, – со смехом говорит он, покачав пальцем карандаш. Волосам это не нравится, и вся конструкция с макушки уже угрожает съехать на ухо. – Ну вот, я все испортил. Что поделать, они мешаются.

Мао Янлин заливисто смеется и качает головой.

– Если мешаются, постригись. Я очень боюсь позвонить тебе в следующий раз и увидеть на твоей голове что-нибудь похуже карандаша.

Цай Ян шутливо надувает губы.

– Я не хочу стричься. Разве так я не красивый?

– Самый красивый, – уверяет его Мао Янлин таким тоном, словно разговаривает с трехлетним ребенком. – В таком случае я пришлю тебе хорошую заколку – это куда лучше школьных карандашей.

Цай Ян смутно слышит еще чей-то голос. Говорящего на экране не видно, а Мао Янлин поднимает взгляд и смотрит куда-то поверх своего телефона, продолжая улыбаться.

– Сынок, не ешь мороженое так быстро, у тебя заболит горло.

Она берет телефон и поворачивает его, чтобы Цай Ян видел ее сына. Тот сидит за столом напротив и поедает мороженое, набирая его в маленькую ложечку столько, что на ней образовывается гора. Заметив, что Мао Янлин наставила на него камеру, он хмурится и смотрит на Цай Яна, который машет ему рукой.

– Привет, А-Мин.

Мальчик только надувает губы и опускает взгляд, снова занимаясь своим мороженым.

– А-Мин, что нужно сказать? – строго спрашивает его Мао Янлин.

– Привет, – бурчит Чу Мин, даже не поднимая головы.

Цай Ян смеется. Мао Янлин вздыхает, снова усаживаясь ровно и располагая перед собой телефон.

– Папочкин характер, – качает головой она. – Жаль, что не все дети такие послушные, как А-Бэй.

– Дай А-Мину время, А-Бэй его на четыре года старше, – напоминает Цай Ян. – Когда ему было восемь, я думал, что моя сладкая жизнь с послушным ребенком кончилась и будет теперь только сниться мне в хороших снах.

Мао Янлин недоверчиво прищуривается.

– Обычно так говорят про подростков. У тебя еще все впереди.

– Как там А-Фэй? – переводит опасную тему Цай Ян.

Он даже думать не хочет о том, что будет делать, когда у А-Бэя и правда начнется переходный возраст. Как вообще родители справляются с такой напастью? Когда он приходит на школьные собрания, он порой слышит, как обсуждают некоторые мамы и папы своих старших детей, которым по четырнадцать-пятнадцать. Там только молча седеть всей головой сразу и писать завещание.

Услышав про Сун Фэй, Мао Янлин мягко улыбается той самой улыбкой, которая появилась у нее с рождением Чу Мина. Пристроив телефон перед собой на какую-то опору, она берет со стола небольшую чашку с кофе или чаем и обнимает ее обеими руками.

– У А-Фэй все хорошо. Я была у нее в воскресенье, и мы вместе написали письмо А-Бэю. Она прекрасная девочка, А-Сяо. В школе ее очень хвалят.

Цай Ян кивает и тоже улыбается. Мао Янлин часто навещает Сун Фэй в приюте и неусыпно следит за тем, чтобы у нее все было хорошо. Если бы не она, все было бы куда сложнее. А-Бэю тоже спокойнее, что кто-то присматривает за его сестренкой, кроме воспитателей приюта. Восемь лет назад, несмотря на новорожденного Чу Мина, которому требовалось стопроцентное внимание, Мао Янлин все равно нашла время на то, чтобы перевести Сун Фэй в другой детский дом, получше, и за это Цай Ян вечно будет ей благодарен. От идеи поместить девочку в приют «Белый Лотос» они оба отказались почти сразу – Цай Ян был уверен, что Сун Цин бы это не понравилось, учитывая все обстоятельства.

Цай Ян устраивает планшет около банки с краской и возвращается к борьбе с валиками. Теперь-то понятно, как это все фиксировать.

– О чем они переписываются с А-Бэем? – спрашивает он, бросив взгляд на Мао Янлин.

Та тыкает пальцем в камеру.

– Все тебе расскажи, любопытный нос. Спроси у А-Бэя.

Цай Ян смеется, примеряя валик к поддону для краски и прикидывая, с какой стены лучше начать.

– Вот как раз А-Бэй мне и не рассказывает. Все только в общих словах. Я не лезу, говорят, у детей в этом возрасте должно быть свое личное пространство. Что? Что у тебя за выражение лица? Я опять измазался в краске? – спрашивает он, касаясь ладонью щеки.

Мао Янлин качает головой, продолжая улыбаться, пристроив подбородок на согнутую руку.

– Нет, А-Сяо. Просто думаю, как быстро время летит, и вот мы уже разговариваем о трудностях взросления наших детей.

Цай Ян вздыхает, глядя на нее и положив валик на колени. Она всегда так говорит – «наших» детей, как будто он может вот так взять и забыть про то, что у А-Бэя была когда-то своя собственная семья, а Цай Ян ему, по сути, никто.

Мао Янлин отвлекается и что-то говорит Чу Мину. Задумавшись, Цай Ян не успевает расслышать ее слова, видит только, как мальчик обходит стул, на котором она сидит, и, задержавшись, коротко целует ее в щеку, когда она с улыбкой показывает на нее пальцем.

– Отправила его к папе. Хочу немного поговорить с тобой наедине, – устраиваясь поудобнее, говорит Мао Янлин.

Цай Ян хмурится.

– О чем?

Она сцепляет пальцы в замок и подносит руки к губам.

– Мы с мужем поговорили и подумали, что А-Мин уже большой, так что… мы могли бы вернуться к той теме…

Цай Ян мотает головой и, дотянувшись, берет планшет в руку.

– Нет, ты же знаешь, что я не могу, – говорит он.

– Подожди, А-Сяо. У меня сейчас намного больше времени, чем раньше. Я могу сама приехать в Японию и забрать А-Бэя на каникулы к нам. Никто не будет против! И тебе не придется бросать работу и прилетать в Китай.

Этот разговор уже случался между ними когда-то. Цай Ян чувствует, как легкое настроение, которое у него было с самого утра, улетучивается с огромной скоростью. Он прекрасно понимает, что сам боится этой темы, а Мао Янлин ни в чем не виновата и хочет помочь, но…

– Мао Янлин, – вздыхает Цай Ян, сжимая пальцами бока планшета. – Чтобы везти ребенка через границу, нужно разрешение от родителей.

– Ты можешь его дать, – возражает Мао Янлин.

– Не могу! – Цай Ян понимает, что сказал это слишком резко, и сбавляет тон. – Не могу, пойми. Все бумаги, на которых держатся наши с А-Бэем официальные отношения, делал Фа Цаймин через свою организацию. Любая, совершенно любая проверка, и его просто могут забрать.

Мао Янлин прикрывает глаза и трет одной рукой висок.

– А-Сяо, наступает возраст, когда ребенок может сам решать, с кем хочет жить. И они не смогут закрыть на это глаза. Ты замечательный отец, и…

– Я ему не отец! – восклицает Цай Ян.

Лицо Мао Янлин вытягивается, с него исчезает даже намек на улыбку.

– А-Сяо…

Цай Ян расслабляет руку, позволяя планшету лечь перед собой на пол, и сам чуть сгибается, чтобы видеть экран. Он так и сидит на старом паркете, на котором до этого было так тепло и уютно, а теперь кажется, будто небольшая комната Сун Чана стала продуваемой всеми ветрами.

Они никогда не разговаривали с А-Бэем о том, как им называть друг друга. Мальчик рос, и Цай Ян из «Цай-гэгэ» превратился в «господина Цая», причем сейчас уже не особо понятно, результат это простой вежливости или школьного воспитания. Это не отдалило их друг от друга и не сделало их отношения хуже, просто Цай Ян боится, что, став для А-Бэя кем-то совсем близким, незаменимым, он рано или поздно сделает ему больно, если им придется перестать жить так, как они живут сейчас. Все зыбко и хрупко – этому Цай Яна научила жизнь. Он только последние лет пять перестал вздрагивать от любого стука в дверь или телефонного звонка, а первые годы в Японии едва не заработал себе нервный тик под стать Сун Чану. Только у того серьезная травма головы, а у Цай Яна – что?

– А-Сяо, если что-то подобное случится, мы сможем помочь тебе. Я понимаю, ты боишься, но я просто хочу, чтобы дети увиделись и провели вместе время. Это всего на пару недель. А-Фэй каждый раз спрашивает меня о… об этом, – запнувшись, заканчивает Мао Янлин.

Он все это прекрасно понимает. А еще понимает, что А-Бэй становится взрослее и Цай Ян не успевает замечать одни перемены в нем, когда приходят другие, еще более существенные и яркие. Да, его действительно могут забрать, если он приедет в Китай, неважно, с Цай Яном или без, учитывая обстоятельства, при которых они покидали эту страну. Здесь, в Японии, под защитой Фа Цаймина, эти риски снижены в несколько раз. Если он даст разрешение как опекун, это может вызвать ряд вопросов, так как родителей у ребенка нет. Да, это страшно лишь тем, что, отправив А-Бэя в Китай, он может его просто потерять. Мао Янлин не даст ему пропасть, разумеется, он останется с ней, она уже говорила, что готова к этому, но… Цай Яну страшно. От одной этой мысли все внутри сжимается. Это эгоистично, так ведь?

Цай Ян вздыхает, чуть подвинув планшет по полу, чтобы лучше видеть Мао Янлин. Она грустно смотрит на него, прикусив нижнюю губу, будто жалеет о своих словах.

– Извини. Я не хотел так говорить, – просит Цай Ян. – Я понимаю, что ты хочешь помочь.

– А я понимаю, как тебе страшно, – говорит Мао Янлин. – А-Сяо, мы этого не допустим. А-Бэй твой… твой воспитанник, а мы лучше всех знаем, что это значит для обеих сторон. Прошу, подумай об этом. Я не буду тебя торопить, обещаю.

Цай Ян кивает, отводя взгляд от экрана. Ему нужно разобраться с этими стенами, а то краску придется разводить заново.

– Хорошо, – произносит он. – А я обещаю подумать.

Мао Янлин улыбается и машет ему рукой.

– Мне пора. Передавай привет Сун Чану и А-Бэю. Пока.

– И ты – Чу Синю. Пока, – говорит Цай Ян и сбрасывает видеозвонок.

Он какое-то время сидит, обнявшись с планшетом и разглядывая объемы предстоящей работы, когда телефон в кармане коротко вибрирует. Цай Ян вытягивает ногу перед собой, чтобы залезть в карман, и улыбается, едва взглянув на экран.

«Да, я поеду», – гласит превью сообщения в WeChat от Ло Кая.

* * *

Цай Ян в Хиросиме никогда не был. Этот город одним названием напоминает о произошедшей здесь во время войны катастрофе, но кто, взглянув на него сегодня, скажет, что она вообще была? Если выбросить все учебники по истории и посмотреть на это место, забыв о том, какую трагедию оно в себе скрывает, сложно увидеть что-то, что свидетельствовало бы о пережитом кошмаре.

Хиросима цветет, живет и всем своим видом демонстрирует, что будущее есть даже у горстки пепла.

Пока учитель А-Бэя по дороге рассказывает детям леденящие душу подробности из истории, Цай Ян разглядывает город, который почти ничем не отличается от обычного японского. Таких на Хонсю очень много. Разумеется, в нем нет такой помпезности, какой отличается Токио, но и свойственной Киото традиционности – тоже. Парки, сады, небольшие частные дома, на крышах которых народ выращивает овощи и зелень, дворы, засаженные грядками лотосов, которые здесь растут не в прудах, как рисуют на всех картинках, а прямо так, в огородах. Их цветение уже почти закончилось, а корзинки хозяева уже успели собрать, так что остались лишь пышные огромные листья на высоких крепких ножках. В центральной части Хиросима застроена многоэтажными зданиями и торговыми центрами, а на окраинах, которые они проезжают по пути в порт, вот такая истинно японская красота – в крошечных садиках, где сажают все так тесно, что, кажется, скоро все это великолепие очутится у соседа на голове.

Ло Кай сказал, что приедет с братом. Цай Ян наслышан о нем, но ему так ни разу и не довелось с ним пообщаться. Если подумать, то и с Ло Каем они не виделись уже почти две недели с того ужина: тот постоянно занят проектом, а Цай Ян – работой до полуночи. Если это не очередная смена в одном из нескольких заведений, где он трудится по мере надобности управляющих и менеджеров, то дизайнерские заказы от каких-нибудь старых клиентов. С ними Цай Ян, бывает, сидит до двух или трех ночи. Теперь – не один, потому что Ло Кай отвечает на каждое сообщение, которое он ему отправляет. Цай Ян гадает, чего ему не спится, но тоже отвечает. И так переписки затягиваются до тех пор, пока Цай Ян не делает вид, что идет спать, потому что иначе они не закончатся никогда, а Ло Каю вставать в семь утра.

Сейчас Ло Кай с братом, должно быть, на собрании. Цай Ян как раз успеет прогуляться с детьми по Ицукусиме с официальной частью школьной экскурсии, когда они приедут. Благо, паромы на остров ходят до самого позднего вечера, как он уже успел прочитать в Интернете.

А-Бэй увлеченно слушает учителя, и Цай Ян вскоре ловит себя на том, что и сам заинтересовался рассказом. Мадо-сэнсэй – молодая и очень подвижная девушка, которая только недавно начала работать в школе, – вся преисполнена энтузиазмом и буквально светится от внимания детей. Экскурсия сюда – ее идея. Цай Ян пришел в ужас, узнав, что А-Бэй собирается отказаться ехать из-за того, что это очень дорого, так что пришлось искать обходные варианты. Мадо-сэнсэй обрадовалась его предложению поехать сопровождающим, сказав, что такая поддержка будет очень кстати. Сун Чан уверил, что все будет в порядке, если он останется один на это время. Их соседка обещала зайти вечером, чтобы проверить, как он. Цай Ян попросил его писать хотя бы каждые пару часов.

Когда они перебираются на пароме на остров, Цай Ян чуть не теряет дар речи, едва сойдя на берег. Он идет в самом конце вереницы детей с целью проследить, чтобы никто не потерялся, и останавливается, когда видит сидящего на лавочке под белым зонтиком от солнца Ло Кая в окружении оленей.

– Олени! – кричат дети, тут же бросаясь врассыпную, чтобы погладить животных, которых, как верно предупредила Мадо-сэнсэй, на Ицукусиме очень много.

– Господин Ло! – в свою очередь восклицает А-Бэй.

Олени, как и Ло Кай, особой эмоциональностью не отличаются. Они спокойно разгуливают в тени деревьев, нисколько не обращая внимания на окружившую их толпу детей. Цай Ян слышит, как посмеивается Мадо-сэнсэй, предупреждая ребят, чтобы не давали животным ничего съестного, кроме корма, который продают в лавочках у побережья.

Он видит, как Ло Кай поднимается с места и здоровается с подошедшим к нему А-Бэем.

– Ло Кай! – зовет Цай Ян и машет рукой. – Я думал, ты приедешь позже. А где твой брат?

– Еще на собрании, – отвечает Ло Кай, кивая ему, когда он подходит ближе. – Я уехал раньше.

– Мне еще нужно погулять здесь с детьми. Присоединишься? – спрашивает Цай Ян, указывая на ребят в школьной форме.

– Да.

Ло Кай, как и всегда, одет в строгую белую рубашку, застегнутую на все пуговицы, и черные брюки. Сложно не заметить, как на него смотрят люди. Даже Мадо-сэнсэй, которую Цай Ян с ним знакомит, не скрывает заинтересованного взгляда. Цай Ян начинает чувствовать себя неловко в джинсах и футболке. Может, тоже стоит на встречи с Ло Каем одеваться как на прием в императорский дворец? И как ему не жарко?

Все вместе они прогуливаются по короткой, но широкой набережной до знаменитого святилища Ицукусима, стоящего на сваях и похожего на лабиринт пересекающихся ярко-оранжевых мостов, перетекающих один в другой. К этому времени уже начинается отлив, и морское дно обнажается, покрытое светло-зелеными водорослями, в которых копошатся мелкие креветки и крабы. Дети то и дело перевешиваются через перила, чтобы рассмотреть ракушки или оставшихся после ухода воды морских обитателей.

– Правда, что с этим местом связана какая-то легенда? – спрашивает Цай Яна одноклассник А-Бэя, идущий рядом с ними.

Цай Ян пожимает плечами.

– Я знаю только про врата, – говорит он и указывает на рыжие священные тории, стоящие в воде неподалеку от острова. – Они выстояли войну. Из чего же их такие делают, что все оказалось разрушено, а они – остались?

Тории действительно выглядят величественно даже в свете яркого солнца. Они стоят, высокие и непоколебимые, в водах моря, которое ушло в отлив настолько, что до врат можно добраться пешком, замочив ноги лишь по колено.

– Из камфорного дерева, – отвечает вдруг молчавший всю дорогу Ло Кай. – Последний раз их реставрировали в 1875 году.

– Ничего себе, – с придыханием говорит мальчик, дергая за рукав идущего рядом А-Бэя. – Ты слышал, уже сколько лет прошло, а им ничего не делается!

А-Бэй вежливо улыбается и кивает.

– Да, я читал, что они считаются границей между миром живых и миром мертвых.

– По легенде, эти тории установили для петухов, которые должны были на рассвете разбудить богиню солнца Аматэрасу, – говорит детям Ло Кай, который даже в тени навесов не закрывает свой белый зонтик. – Она спряталась на этом острове от бога ветра в гроте, и, чтобы заставить ее выйти оттуда, люди установили тории, на которые и посадили петухов.

Цай Ян с улыбкой смотрит на Ло Кая, испытывая странную гордость, когда замечает, с каким восхищением на него повернулись и идущие рядом дети.

– Расскажите еще что-нибудь! А это что такое? – начинают они спрашивать хором.

Цай Ян закладывает руки за спину и замедляет шаг, слушая Ло Кая. Они небольшой группой отстают от основного класса, который уходит вперед в сопровождении Мадо-сэнсэй. Ло Кай ровным и спокойным голосом рассказывает новые и новые подробности о святилище, в котором, по его словам, ни разу не бывал. Потом легенды и исторические факты переходят уже на остров в целом.

Когда они добираются до конца стоящих на сваях мостов и спускаются к храму, дети уже совершенно очарованы Ло Каем. Цай Ян и сам настолько успевает заслушаться, что чуть не забывает о своем основном предназначении в этой поездке.

– Дети, заходим в храм. Обязательно снимайте обувь. И уберите телефоны, фотографировать нельзя! – громко сообщает Мадо-сэнсэй, стоя у входа.

– Идем? – спрашивает А-Бэя одноклассник.

Тот кивает.

– Господин Цай, вы будете снаружи?

Цай Ян, бросив взгляд на Ло Кая, отвечает:

– Да. Думаю, в храме вы точно не заблудитесь.

А-Бэй улыбается ему и идет дальше вместе с одноклассниками.

– Клевый у тебя папа, – говорит ему мальчик, который первым спросил Цай Яна о святилище. – Столько нам рассказал!

– Тихо ты, балда! – толкает его локтем в бок другой. – Это не его папа!

Цай Ян тяжело вздыхает и неловко усмехается, повернувшись к Ло Каю.

– Вот так, Ло Кай. Тебе уже приписали ребенка.

Он даже со своего места заметил, как А-Бэй покраснел и опустил глаза. Вот только этого не хватало. Мальчишка новенький, что ли? Вроде Цай Ян всех друзей А-Бэя уже выучил за эти годы.

Ло Кай смотрит на него, но ничего не отвечает. Он всегда такой молчаливый, что Цай Ян удивляется, как он может писать ему по вечерам сообщения, в которых даже больше двух-трех слов. В жизни он совсем не разговорчив.

Они полдня гуляют с детьми, обойдя за это время половину острова. Экскурсия завершается набегом школьников на магазины, в которых уследить за ними – та еще задачка. Когда Мадо-сэнсэй наконец говорит, что они отправляются заселяться в гостевой дом, чтобы отдохнуть и поужинать, Цай Ян облегченно выдыхает. К этому времени солнце уже опускается почти до самых гор на горизонте, кутая остров в персиковый цвет. Они с Ло Каем остаются одни на побережье, и Цай Ян рушится на ближайшую лавочку, обнявшись с пакетиком мандзю[7] в форме кленовых листочков, который ему вручил А-Бэй.

Ло Кай опускается рядом с настолько прямой спиной, что Цай Яну хочется сгорбиться еще больше от одного взгляда на него.

– Ло Кай, неужели ты не устал? – спрашивает он, шурша пакетом в поисках сладости с зеленым чаем.

– Нет. Ты устал? Купить что-нибудь попить?

Цай Ян смеется, наконец извлекая из пакета нужное печенье.

– Сейчас. Ты будешь?

Ло Кай качает головой.

– Ах да, я забыл, что ты не ешь сладкое, – говорит Цай Ян, откусывая половинку мандзю. – Хотя купить попить все же хорошая идея. Подождешь меня здесь?

– Да.

Оставив ему пакет, Цай Ян идет в сторону лавочек, в которых уже не толпится столько народа, как днем. Решив, что детей на сегодня выгуливать уже больше не надо, он покупает пару сакэ. Он забавно выглядит на этом острове, потому что разлит в коробочки, напоминающие стаканчики, в которых продают сок или йогурт, с нарисованными на них кленовыми листочками. Со стороны и не скажешь, что это спиртное.

Когда он возвращается, Ло Кай сидит в той же позе, глядя на море, которое шумит всего метрах в двадцати от него. Цай Ян ловит себя на мысли, что любуется им. В лучах заходящего солнца Ло Кай похож на настоящую мраморную статую. В его аккуратно собранных смоляных волосах путается багровый отблеск заката, а внимательные темные глаза кажутся и вовсе бездонными, когда он вот так смотрит вдаль.

Цай Ян даже замедляет шаг, разглядывая его. Интересно, что такой человек делает рядом с таким, как он? Да, они друг другу никто, это Цай Ян очень хорошо понимает. Ло Кай закончит свой проект и вернется в Китай, где у него своя жизнь. Но ведь почему-то он согласился сопровождать его в этой поездке. Не сказал, что ему некогда, не высмеял просьбу Цай Яна поехать вместе с ним и А-Бэем… Почему?

Он решает выбросить на сегодня эти мысли из головы и подходит к лавочке, протягивая Ло Каю коробочку с сакэ.

– Держи, Ло Кай. Мы заслужили, это был длинный день.

Цай Ян садится, отрывает фольгу от своего стаканчика и делает глоток. Слегка прохладный сакэ приятно обволакивает горло и сразу согревает изнутри. Он смотрит, как Ло Кай делает то же самое.

Хорошо, что хоть от сакэ он не отказывается. А вот от сладостей – зря. Они здесь очень вкусные.

Цай Ян едва успевает додумать эту мысль, когда рука Ло Кая со стаканчиком в пальцах вдруг резко опускается. От удара об лавочку часть напитка проливается на рукав его рубашки.

– Ло Кай? – зовет Цай Ян, хмурясь. – Эй, Ло Кай?

Он протягивает руку и касается чужого запястья. Никакой реакции. Цай Ян обхватывает его пальцами и слегка трясет. Ничего.

Ло Кай что, заснул?

Цай Ян встает с лавочки, оставив свой стаканчик, и садится перед Ло Каем на корточки, заглядывая ему в лицо, в котором в целом ничего не изменилось, только глаза закрыты. Цай Ян водит перед ним ладонью.

– Ло Кай, ты что, серьезно? Один глоток сакэ, и ты спишь? – с досадой спрашивает он.

Он даже берет стаканчик, из которого пил Ло Кай, подносит к носу, потом делает небольшой глоток. Да, это сакэ, точно такой же, как у него. Сам Цай Ян, в принципе, редко ощущает сильное опьянение от алкоголя, а уж от такого количества…

Но делать нечего. Ло Кай спит. Так он даже еще больше похож на изваяние, чем до этого. Посмеиваясь, Цай Ян садится на свое место рядом и роется в пакете с мандзю. Кажется, там еще должна была остаться одна штучка с зеленым чаем…

– Господин Цай?

От внезапно раздавшегося за спиной голоса Цай Ян подпрыгивает на месте и резко оборачивается. Окликнувший его мужчина, который просто удивительно похож на Ло Кая, расплывается в приветливой улыбке и поднимает перед собой раскрытые ладони.

– Простите, я не хотел вас пугать. Я только что приехал.

Кажется, Цай Ян мельком видел его с Ло Каем в кафе в тот вечер, когда пропал А-Бэй. Так это его брат?

– Вы Ло Юншэн? – спрашивает он.

Тот кивает и протягивает руку. Цай Ян пожимает ее, и Ло Юншэн обходит лавочку, чтобы присесть рядом.

– Брат, как прошел день? Я немного задержался на собрании, у Нисимуры-сана много интересных идей. Он предложил использовать… – Ло Юншэн замечает, что Цай Ян беззвучно смеется, и, наклонившись, заглядывает в лицо брата. – А-Кай?

– Он спит, – справившись с приступом смеха, сдавленно произносит Цай Ян.

Ло Юншэн бросает взгляд на стаканчик, который Цай Ян аккуратно поставил на место перед пальцами Ло Кая.

– Он что, выпил? – вскинув брови, спрашивает он.

Цай Ян кивает.

– Всего глоточек.

Ло Юншэн какое-то время смотрит на него, и Цай Ян уже готовится узнать какую-нибудь страшную правду о том, что у его брата аллергия на алкоголь или еще что похуже, но тот поднимает голову и смеется, прикрыв глаза ладонью. Цай Ян облегченно выдыхает. Значит, хотя бы не аллергия.

– Ох, давно такого не было. Вы не сказали ему, что это сакэ, господин Цай?

– Нет, а должен был? – спрашивает Цай Ян, пожав плечами. – Всегда так?

– Да, – кивает Ло Юншэн. – Ничего, он скоро проснется.

Цай Ян протягивает ему пакетик с мандзю. Когда Ло Юншэн с готовностью запускает в него руку, он усмехается, отмечая про себя, что брат Ло Кая явно не разделяет его отношение к сладкому.

– Рад познакомиться с вами лично, – говорит Ло Юншэн, откусывая кусочек от сладости. – И спасибо, это очень вкусно. Люблю эти кленовые листочки в Хиросиме.

– Угощайтесь, А-Бэй отдал мне целый пакет, – отзывается Цай Ян, делая еще один глоток сакэ.

– Он очень хороший ребенок, А-Кай рассказывал мне о нем.

Цай Ян удивленно вскидывает брови.

– Правда?

– Да. Вас это удивляет?

– Не в этом дело, – говорит Цай Ян, покачав головой. – Ваш брат не кажется… ну…

– Разговорчивым? – спокойно подсказывает Ло Юншэн. – Это так. После смерти родителей он совсем ушел в себя. Он и раньше не был особо общительным, но, знаете, у него очень доброе сердце. Возможно, его нелюдимость немного отталкивает окружающих, ведь всем больше нравится, когда им улыбаются, когда поддерживают беседу, но брат хороший человек.

Цай Ян улыбается, бросив взгляд на Ло Кая.

– Я знаю.

Лицо Ло Юншэна смягчается еще больше. Он доедает мандзю и прислоняется спиной к лавочке, переводя взгляд на омытое закатными лучами море.

– Здесь очень красиво. Спасибо, что позвали. Мы с братом очень давно нигде не отдыхали. Он так занят работой.

Цай Ян прикусывает губу, но потом все же решается задать этот вопрос.

– Господин Ло, что случилось с вашими родителями? Простите, можете не отвечать, но…

– Все в порядке, – уверяет его Ло Юншэн, продолжая смотреть на приливные волны. – С тех пор прошло уже двенадцать лет. Они погибли в автокатастрофе. А-Кай был особенно близок с нашей матерью, это был для него куда больший удар, чем он демонстрирует.

Цай Ян снова смотрит на Ло Кая. У него такой умиротворенный вид – невозможно сказать, что он уснул под влиянием алкоголя. Ему очень хочется, чтобы он проснулся. Поговорить с ним о чем-нибудь, даже если он будет, как обычно, просто слушать, почти ничего не отвечая. Он вздыхает.

– Вы осиротели еще раньше, господин Цай? – спрашивает Ло Юншэн.

Цай Ян кивает.

– Да. Я рос в приюте.

– И сейчас воспитываете мальчика, который не является вам родным по крови, – кивает брат Ло Кая. – Вы тоже очень хороший человек, – говорит он, переводя взгляд на Цай Яна и улыбаясь.

– Я… никогда не думал об этом в таком смысле.

– Потому я это и говорю, – непонятно отзывается Ло Юншэн. – Что ж, мой младший брат скоро проснется, а мне стоит пойти в гостевой дом освежиться. Надеюсь, завтра я смогу наверстать упущенное и погулять с вами и детьми. Где вы остановились?

– В глубине острова, – отвечает Цай Ян, разворачиваясь на лавочке и указывая направление. – Вы этот гостевой дом не пропустите, дети вряд ли уже легли спать и, скорее всего, ужинают.

Ло Юншэн с улыбкой кивает и поднимается на ноги.

– Спасибо, господин Цай. Хорошего вам вечера, отдыхайте.

Сказав это, он уходит, оставив Цай Яна наедине со спящим Ло Каем и безразлично шумящим морем. Солнце уже почти село, прочертив вдоль неровного из-за гор горизонта горящую линию закатного зарева. Прогуливающиеся по набережной люди о чем-то негромко разговаривают. Метрах в пятнадцати на пляже в песке играет маленькая девочка. Ее мама ждет на каменном парапете чуть поодаль, болтая с подругой.

Посидев еще несколько минут и допив сакэ, Цай Ян решает пойти купить себе еще, а заодно взять воды для Ло Кая. Когда тот проснется, наверняка захочет пить, если считать, что он, перескочив стадию опьянения, сразу перешел ко сну. Цай Ян по себе знает, каково это – потом просыпаться и желать осушить Марианскую впадину. Он отлучается всего на несколько минут, а когда возвращается, застывает в изумлении, не дойдя до лавочки несколько шагов. Ло Кай сидит, чуть наклонившись вперед, и самозабвенно разговаривает… с оленем.

– Это сладости Цай Яна, – слышит Цай Ян его голос, подойдя чуть ближе. – Уходи.

С этими словами Ло Кай толкает морду оленя ладонью. Тот тут же поворачивается и снова начинает тянуться к пакетику с мандзю, который Ло Кай прижимает к груди, как великую драгоценность. Цай Яна начинает распирать от смеха, но он сдерживается, чтобы понаблюдать, что будет дальше.

– Уходи, – ровным тоном повторяет Ло Кай, снова толкая оленя.

Хорошо, что у многих животных на этом острове слегка подпилены рога, а то Цай Ян стал бы свидетелем кровопролитных боев за печенье.

– Ло Кай, – зовет он и обходит лавочку, чтобы сесть рядом. – Ты проснулся? Как себя чувствуешь? Уйди, зверюга, – добавляет он, обращаясь к оленю, который с интересом обнюхивает бутылку воды в его руке.

Ло Кай переводит на него совершенно осмысленный взгляд. Но что-то все равно не так…

– Держи, – говорит он, передавая Цай Яну пакетик с мандзю. – Это твое.

– Спасибо, Ло Кай, что бы я без тебя делал, – смеется Цай Ян. – Хочешь воды?

Отбившись от оленя, который ушел только после того, как Цай Ян угостил его печеньем, он открывает бутылку воды и протягивает ее Ло Каю. Тот смотрит на нее пару мгновений, а потом делает несколько жадных глотков. Цай Ян, усмехаясь, протягивает руку и стирает тыльной стороной ладони капли с его подбородка.

– Тише, Ло Кай, не спеши. Вода вся твоя, – уверяет он, открывая сакэ. – Попробуешь мандзю? Это очень вкусно!

– Да, – послушно отвечает Ло Кай.

Цай Ян смеется снова, передавая ему сладость.

– Ты такой послушный, когда выпьешь. Вот, с зеленым чаем самые вкусные, эта последняя.

Ло Кай не берет угощение сам, а наклоняется и откусывает кусочек прямо из его руки. Цай Ян внимательно следит за тем, как он тщательно пережевывает и глотает печенье, при этом совершенно не меняясь в лице.

– Вкусно? – уточняет он, не дождавшись реакции.

– Нет. Сладко, – спокойно отзывается Ло Кай и отпивает еще воды.

Цай Ян громко смеется и доедает оставшийся кусочек.

– Кто бы мог подумать, Ло Кай, что ты бываешь таким. Зачем тогда все же согласился съесть, раз настолько не любишь сладкое?

– Ты попросил.

А это интересно. Цай Ян отставляет на лавочку сакэ и разворачивается к нему.

– А ты сделаешь все, о чем бы я ни попросил?

– Да.

– И ответишь на любой вопрос честно?

– Да.

Цай Ян удивленно вскидывает брови и думает, что грех не воспользоваться такой удачно сложившейся ситуацией.

– Тебе нравятся олени? – спрашивает он, улыбаясь.

Ло Кай качает головой.

– А какие животные тебе нравятся?

– Котики, – едва заметно растянув губы в улыбке, отвечает Ло Кай. Цай Ян, засмотревшись на это редкое явление, даже забывает на секунду, зачем вообще все это затеял.

– Котики? А Жучок тебе нравится?

– Нравится, – сразу же отвечает Ло Кай.

– Я ему передам, он будет рад. Ты у него любовь на всю жизнь, – снова смеется Цай Ян.

Ло Кай странно смотрит на него, словно чего-то ждет.

– А тебе нравится А-Бэй? – снова задает вопрос Цай Ян.

– Да. Он очень хороший.

– Да… Тебя сегодня даже сочли его папой, – вспоминает Цай Ян слова одного из детей.

Ло Кай с серьезным видом качает головой.

– А-Бэй сказал этому мальчику, что его отец – ты, – говорит он.

Цай Ян кашляет, когда сакэ, который он снова начал пить, попадает ему не в то горло. Вытерев рот и подбородок рукой, он переводит на Ло Кая изумленный взгляд.

– Что? А-Бэй бы так не сказал.

– Сказал, – упрямо повторяет Ло Кай. – Я слышал.

Цай Ян передергивает плечами. От ветра, дующего с моря, вдруг становится холодно. Уже окончательно стемнело, и по ряби невысоких морских волн прокатываются тени и слабый отблеск фонарей с более оживленной части набережной.

– И все же тебе показалось, – вздыхает Цай Ян. – Не будь как Мао Янлин.

– Кто это? – спрашивает Ло Кай, моргнув.

– Моя подруга. Мы… вместе росли, – отвечает Цай Ян, отпивая еще сакэ. – Она звонила мне сегодня.

Ло Кай внимательно слушает, пока Цай Ян коротко пересказывает ему разговор с Мао Янлин. Он и сам не понимает, зачем все это говорит. Возможно, в глубине души он надеется, что Ло Кай просто не запомнит все это, несмотря на то как он внимает его словам, не перебивая и даже не шевелясь.

– Сун Фэй – это младшая сестренка А-Бэя, – объясняет Цай Ян.

– Я знаю.

– Знаешь?

Ло Кай кивает.

– Он мне рассказывал.

Цай Ян прочищает горло и смотрит на него, но решает ничего не уточнять. Когда они успели поговорить с А-Бэем так, чтобы он не слышал? Неужели в тот вечер, когда он в очередной раз вырубился на кухне, даже не проводив Ло Кая? А-Бэй говорил, что он закрывал за ним дверь.

– Так что я не знаю, что мне делать, Ло Кай, – признается Цай Ян, закончив рассказ о разговоре с Мао Янлин. – Я очень хочу, чтобы А-Бэй увиделся с сестрой, но… – Он замолкает, не в силах до конца озвучить это самое «но», вызывающее в душе какую-то неясную горечь, у которой нет имени.

– Поговори с ним, – говорит Ло Кай.

– С кем?

– С Сун Бэем.

Цай Ян усмехается, запрокинув голову и глядя на ночное небо, на котором впервые за долгое-долгое время сияют звезды. В Токио такую картину увидеть просто невозможно из-за миллионов городских огней. Слова Ло Кая будто повисают в воздухе, как эхо. Поговорить с А-Бэем? Что он ему скажет? Разве можно ставить маленького ребенка перед таким выбором, если ты сам не в силах принять решение?

Ему кажется, что он отвлекся всего на секунду, но за это время Ло Кай успевает куда-то пропасть. Цай Ян садится ровнее и озирается по сторонам, чтобы в следующее мгновение застыть, глядя на побережье.

– Ло Кай! Ты что делаешь?

Ло Кай, стоя по щиколотку в воде, оборачивается и, не говоря ни слова, быстрым шагом подходит к нему и хватает его за запястье, заставляя встать.

– Идем, – твердо произносит он.

– Куда? – опешив, спрашивает Цай Ян.

Совершенно не меняясь в лице, Ло Кай указывает на силуэт священных врат на фоне ночного моря и горящих на берегу напротив огней Хиросимы. Не дав Цай Яну ответить, он отпускает его, снова идет к воде и не останавливается, даже когда она доходит ему до колен.

– Ло Кай! – Цай Ян подбегает к берегу, глядя на облизывающие песок волны, почти спокойные, несмотря на свежий ветер. – Ло Кай, прилив уже начался! – Видя, что тот даже не собирается останавливаться, он чертыхается и, выхватив из кармана телефон, кладет его на камень подальше от воды. – Ло Кай, выпил – веди себя прилично!

Никакие уговоры не действуют. Цай Ян тоже заходит в море, и оно после дневной жары кажется очень даже холодным. Содрогнувшись, он следует за Ло Каем, которому вода дошла уже до пояса, намочив белую рубашку, и она теперь прилипает к его торсу, как вторая полупрозрачная кожа. Он что, собрался плыть до этих врат?

Но делать это не приходится. Они вполне успешно доходят до них по дну. Цай Яну вода оказывается по грудь, футболка вся промокает из-за небольших волн. Когда Ло Кай наконец останавливается, он подбирается к нему, разводя руками.

– Вот и что мы делаем в море посреди ночи?

Ло Кай поворачивается и смотрит на него. Цай Ян не выдерживает его серьезного взгляда и начинает смеяться, убирая со лба растрепавшиеся от ветра и успевшие намокнуть волосы. Возвышающиеся над ними тории молчаливы и спокойны, как и человек напротив, которого Цай Ян, несмотря на темноту, видит в мельчайших деталях. Ло Кай какое-то время просто наблюдает за ним, потом протягивает к нему руку.

– Что? – спрашивает Цай Ян, подходя ближе. – Что такое?

Он подставляет ладонь, и Ло Кай опускает на нее монетку в сто йен.

– Желание.

Цай Ян вспоминает рассказ Мадо-сэнсэй о традиции, по которой в трещины в колоннах священных врат принято вставлять монетки, чтобы загадать желание, и снова смеется.

– Ло Кай, так мы здесь для этого? Вот уж не думал, что в тебе живет тяга к такому вандализму. Ты же реставратор! – говорит он, все же подходя к колонне и дотрагиваясь до нее свободной рукой. Поверхность шершавая из-за облепивших тории ракушек и мокрая от морских волн. – А ты?

Ло Кай качает головой.

– Только ты.

Продолжая смеяться, Цай Ян вставляет монетку ребром в трещину, ненадолго задержав на ней ладонь. Закончив, он поворачивается к Ло Каю, который стоит рядом с таким невозмутимым видом, как будто они не торчат в море посреди ночи в одежде и обуви. Появившаяся на небе полная луна бросает на его лицо и волосы хрупкий серебристый свет.

– Поговори с ним, – переведя на Цай Яна взгляд, вдруг говорит Ло Кай.

Цай Ян сразу перестает улыбаться и вздыхает, вновь прикасаясь к колонне врат.

– Ло Кай, ты опять… Я не хочу заставлять ребенка принимать такие решения.

– Но это должно быть его решение, – настаивает Ло Кай.

Цай Ян зажмуривается и упирается кулаком в тории.

– Он еще маленький.

– Ему двенадцать, – веско напоминает Ло Кай.

– Я знаю, ясно?! – выкрикивает вдруг Цай Ян. – Черт, Ло Кай. Ты ничего не знаешь о нас. Прости, я сам виноват, что рассказал тебе, будто прошу помощи или совета, но я справлюсь, хорошо? Я… я обещал ему, что все сделаю.

– Почему ты думаешь, что он согласится ехать? – раздается в ответ спокойный голос.

Прекрасно. А что Цай Яну еще думать? А-Бэй много лет мечтает увидеться с сестрой. Видеозвонки, с которыми им помогает Мао Янлин, когда приходит к Сун Фэй, – этого мало. Одна поездка в Китай ничего не изменит, но для него это будет возможность хотя бы встретиться с ней, провести с ней время. Разве это не стоит того, чтобы рискнуть?

Только что, если этот риск оправдается и они больше не смогут жить вот так?

Имеет ли право Цай Ян решать это за него?

– Я ничего не думаю, – говорит он устало. – Мне холодно, давай вернемся на берег.

Сказав это, Цай Ян разворачивается и идет назад, с облегчением выдыхая, когда, добравшись до сухого песка, обнаруживает свой телефон на том же камне. Ло Кай-то свой куда дел? Цай Ян приглядывается к лавочке, на которой они сидели, и видит на ней смартфон. Это хорошо, а то утром, протрезвев, Ло Кай обнаружил бы, что остался без связи.

С него стекает вода. Цай Ян выжимает, насколько это возможно, футболку и поправляет волосы. Обернувшись, он видит, как Ло Кай выходит на берег. Он что, продал душу за то, чтобы так выглядеть? Даже выбираясь из моря ночью в одежде и ботинках, он похож на кинозвезду, а не на промокшего и дерганого человека, каким себя ощущает Цай Ян.

Он садится на лавочку и допивает свой сакэ, наблюдая за тем, как Ло Кай подходит и опускается рядом. Он молчит, глядя на море. В свете луны Цай Ян замечает, как с кончиков его волос медленно капает вода.

Совесть недовольно ворочается внутри, как еж. Цай Ян совершенно не хотел так с ним разговаривать, он ведь только пытался помочь. Может, поговорить с А-Бэем – не такая уж плохая идея, а Цай Яну просто страшно услышать ответ? Как страшно было задать вопрос Ло Каю, который из-за алкоголя был честен с ним: «Почему ты здесь?» Какой в этом смысл?

Цай Ян усмехается, несмотря на горечь внутри, и придвигается поближе к Ло Каю. Тот поворачивает к нему голову.

– Что ты делаешь?

– Вот это ничего себе, Ло Кай! Из-за тебя я промок, и мне холодно, а ты даже не хочешь поделиться со мной теплом? – притворно возмущается Цай Ян.

Не встретив больше сопротивления, Цай Ян кладет голову Ло Каю на плечо. Мокрая рубашка неприятно холодит щеку, но это только сначала. Через пару мгновений становится даже жарко – к лицу вдруг приливает кровь, а от ощущения тепла чужой кожи сквозь влажную ткань становится… уютно. Цай Ян сглатывает и, прочистив горло, продолжает шутить:

– Лучше бы тебе завтра ничего не помнить, Ло Кай. Ты себе не простишь, что добровольно дал мне монетку для желания. Эти тории стоят здесь уже…

Он не договаривает, резко оборвав фразу, потому что на его плечи ложится рука. Ло Кай еле слышно вздыхает и обнимает его. Макушки касается теплый подбородок. Цай Ян на мгновение перестает дышать, а воздух в легких будто раскаляется за считаные секунды.

– Ло Кай…

– Все будет хорошо.

Это единственные слова, которые он слышит скорее из-за того, что прижимается ухом к ключице Ло Кая, так как сказаны они были очень тихо. Больше Ло Кай ничего не говорит. Цай Ян прикрывает глаза, заставляя себя расслабиться хоть немного. Он слышит шум моря, шелест ветра и спокойное дыхание человека рядом. Внезапно появляется осознание, что его вот так уже лет восемь никто не обнимал.

Завтра. Завтра Ло Кай протрезвеет и, что скорее всего, даже не вспомнит об этой ночи. А Цай Ян не станет ему напоминать, потому что ему слишком тепло сейчас, несмотря на то что они оба промокли. Выдохнув, он придвигается еще ближе, и Ло Кай позволяет ему устроиться в своих руках. Нужно возвращаться к детям. А еще принять душ, переодеться. Они даже не заселились в гостевой дом, а уже стемнело.

Все потом, думает Цай Ян, по-прежнему не открывая глаза. Хоть в жизни и нет ничего постоянного, пусть хотя бы сейчас будет вот так. Он даже не осознавал до этого момента, насколько устал. Сердце Ло Кая отстукивает ровный, но слегка учащенный ритм.

Цай Ян в глубине души радуется, что тот не слышит, как колотится его собственное.

Глава 9. Семь секунд

It’s not a second –

7 seconds away

Just as long as I stay

I’ll be waiting.

♬ Youssou N’Dour feat. Neneh Cherry – 7 Seconds

В помещении было много шелка и пахло пудрой. Это была просторная комната, вся заставленная длинными стеллажами без стенок, на которых висела одежда. Через некоторые перекладины были перекинуты большие лоскуты ткани, струившиеся вниз, как застывшие лавины, сошедшие с гор. Среди этих неровных рядов медленно бродили улыбающиеся своим мыслям женщины и хмурые мужчины.

Ло Кай обращал внимание на то, как по-разному они рассматривали ткани или вытаскивали вешалки с тяжелыми нарядными платьями, чтобы поглядеть повнимательнее. Женщины трогали осторожно, почти благоговейно, явно наслаждаясь этим прикосновением к одежде. Мужчины же брались за самый уголок, хмыкали, щурились и разжимали пальцы, словно этих нескольких секунд было достаточно, чтобы оценить качество. Или что они там оценивали? Ло Кай не знал. Ему просто нравилось за этим наблюдать.

Мама заранее извинилась, что ей приходится брать его с собой в ателье, вместо того чтобы вдоволь погулять в этот солнечный день. Она ожидала, что Ло Каю будет скучно сидеть и ждать ее здесь – в окружении тканей, запахов духов и полочек с нитками и пуговицами всех цветов и размеров. Однако это было не так. Ло Каю не бывало скучно. Даже если приходилось длительное время сидеть без дела, он всегда находил, за чем понаблюдать и чем занять мысли.

Например, ему нравилось смотреть на женщину, которая встретила их с мамой у дверей. Она много смеялась. Не так, как делали это многие женщины на улицах или знакомые родителей, приходившие в их дом. Те обычно прикрывали губы ладонью, словно в их смехе или улыбке было что-то неприличное, или отворачивались, стараясь скрыть собственное веселье. Женщина, к которой пришла мама в этот день, смеялась открыто, запрокидывая голову и забавно жмуря глаза. У нее были неяркие губы, на которых не было помады. Видя окружение мамы и папы, Ло Кай какое-то время был уверен, что у большинства женщин от природы такие яркие губы, пока мама с улыбкой не показала ему, как красит их.

К тому же работница ателье странно, но интересно выглядела. Она держала в руках белую круглую коробочку, в которой, как солнечные лучи, торчали булавки с крупными головками-бусинами, а на плече у нее висели ткани, из-за чего она была похожа на героиню исторического кино, которое любил смотреть дядя. Ее черные волосы были очень странно собраны на макушке и заколоты, как показалось Ло Каю, карандашом. Он ни разу не видел, чтобы женщины использовали для этого карандаши. Хотя, может, он ошибался. Мама никогда не делала причесок и ходила распустив пряди, сколько папа ни уговаривал ее перед официальными приемами посещать парикмахерскую.

Мама попросила его подождать и куда-то ушла. Ло Кай сидел и держал в руке леденец в форме ярко-красного яблочка. Им его угостила женщина, которая увела маму. Та только посмеялась, но ничего не сказала о том, что Ло Кай не ест сладкое. Конечно, откуда об этом знать другим людям – он уже привык, что все взрослые стараются дать детям либо конфету, либо мороженое. Знающая все на свете мама всегда приносила домой фрукты, когда хотела порадовать его. То есть – каждый день, который они с папой проводили в городе, а не в отъезде.

От наблюдений за людьми Ло Кая отвлек чей-то смех, который не был похож на смех взрослого. Других детей в помещении он не видел, так что нахмурился и еще раз посмотрел по сторонам. Неожиданно из развешанной на самом ближайшем к нему стеллаже одежды высунулась растрепанная голова. Это был мальчик. Судя по виду, его ровесник. Вряд ли ему было больше пяти. Он широко улыбался и смотрел на Ло Кая с неподдельным интересом. Это было странно, потому что Ло Кай, в принципе, редко привлекал внимание других детей, и это его более чем устраивало.

– Привет, – сказал мальчик, продолжая путаться в ткани какого-то пышного платья. – Я… – Его глаза вдруг округлились. И без того большие, они стали просто как два блестящих блюдца. – Ты что?! – закричал он, указывая на руку Ло Кая, в которой был зажат леденец в шелестящей прозрачной обертке. – Он же так растает, ешь скорее!

Это было настолько честное возмущение, что Ло Кай удивленно вскинул брови и посмотрел на сладкое угощение в своих пальцах.

– Это же не мороженое, – сказал он мальчишке.

Тот закатил глаза, небрежно откидывая от себя мешавшую ему ткань. Он так и стоял за всеми этими разноцветными одеждами, не выбираясь оттуда полностью.

– Это карамель! И она растает, если будешь ее так держать! – сказал он с таким видом, будто объяснял Ло Каю прописные истины. – Эти яблочки вкусные, чего не ешь?

– Я не ем сладкое.

– Чего-о-о? – недоверчиво протянул тот.

Ло Кай отвернулся. Мальчик рассмеялся, все же полностью выходя из своего убежища.

– Ты… – начал он, но его прервал голос мамы.

– А-Кай! – позвала она и вышла из-за стеллажа, раскинув руки в стороны. – Как тебе? Красивое платье, правда?

Ло Кай честно не знал, при чем тут платье, потому что красивой была мама – в этом он точно был уверен. Платье же было… дополнением? Строгое и белое, как и просил папа. Только он вроде ничего не говорил про красные ленты и алые кружева, которые украшали пояс. Неровные, волнистые края кружев уходили вверх и вниз, словно пытаясь поглотить белый цвет.

– Я не могла позволить вам надеть чистый белый, – с широкой улыбкой сказала стоявшая рядом с мамой та самая женщина, у которой в руке по-прежнему была коробочка с булавками. – Вам необходимы яркие элементы. Простите мне эту вольность.

– Что вы! – махнула рукой мама и легким движением убрала с плеча распущенные волосы. – Это была идея мужа. Белое, и все тут. Что ж, я выполнила его указание, но никто не мешает мне прийти на этот прием вот так. Оно ведь белое, – засмеялась она. – Его старший брат снова будет бросать на меня недовольные взгляды. Правила этой семьи сводят меня с ума.

– Сочувствую, правила – это ужасно. Что ж, я принесу для него чехол.

– Спасибо, госпожа…

Женщина опять запрокинула голову, как делала, когда смеялась, и коротко фыркнула. Она выглядела такой радостной, будто это на ней было новое платье, а не на маме.

– Не нужно формальностей, зовите меня просто Мэйлин.

Мама с улыбкой кивнула. Работница ателье ушла, подмигнув мальчику, который все еще стоял рядом с Ло Каем. Тот довольно хихикнул и помахал ей рукой.

– А-Кай, пойдем. Папа уже звонил, – позвала мама.

Ло Кай сразу встал со своего места и хотел направиться к ней, но потом, подумав пару мгновений, протянул мальчику леденец. Тот снова сделал круглые глаза. Ло Кай только пожал плечами.

– Я не ем сладкое. А он растает.

Мама рассмеялась. Мальчик улыбнулся еще шире, забирая яблочко из его руки. Его улыбка была невыразимо похожа на ту, которой улыбалась женщина, сшившая маме платье. Ло Кай был уверен, что папе оно понравится, что бы ни говорил дядя.

* * *

В год, когда Ло Кай перешел в последний класс старшей школы, была чудесная и пышная осень. Было начало ноября, и пригород, в котором они жили, золотился на солнце из-за листьев деревьев красивее любого богато украшенного дворца. Дожди шли редко, и вот уже пару недель на улицах было сухо, а в высоком, пронзительно синем небе нельзя было заметить ни единого облачка.

Утром приехал брат. Поступив в университет в городе, он перестал жить в доме родителей и перебрался на съемную квартиру поближе к кампусу. Ло Кай скучал по нему, но не подавал виду, к тому же он давно привык к уединению. Родители крайне редко бывали дома, так что он часто оставался один или в компании дяди. Его строгость не была в новинку, как и любовь к молчанию, и Ло Кая не тревожило ни то, ни другое. Бывали дни, когда они с дядей даже не встречали друг друга в большом доме ни единого раза.

Родители должны были вернуться из деловой поездки поздно вечером. Их не было почти два месяца, так что даже Ло Юншэн решил приехать погостить на выходные, а заодно пообщаться с Ло Каем, в отличие от которого совершенно не скрывал своих чувств.

– Скорее бы ты тоже поступил в университет, А-Кай, – сказал Ло Юншэн, помогая ему на кухне. – Будем жить вдвоем. Мне тебя очень не хватает.

– Да, – согласился Ло Кай.

Было бы глупо отрицать, что так им будет куда проще, ведь они привыкли быть вдвоем. Пусть Ло Кай и не любил разговаривать, добрый и мягкий голос старшего брата ему нравился. Ло Юншэн никогда не требовал от него ответов и читал как раскрытую книжку, знакомую, почти выученную наизусть с самого детства. У него было много друзей, которые любили его компанию, но Ло Юншэн, пока еще жил в этом доме, часто отказывал им во встречах, выбирая общество молчаливого брата. Ло Кай был ему за это благодарен, хотя, конечно, никогда не произносил ничего подобного вслух. Зачем? Ведь Ло Юншэн и так все это прекрасно видел.

На их кухне на первом этаже было огромное окно, которое вытягивалось почти от самого потолка к низко расположенному широкому подоконнику. За стеклом рос роскошный куст гибискуса. Мама так любила эти цветы, что засаживала ими и дом, и сад. Несмотря на осень, листья этой розы были крупными и здоровыми. Мама, когда приедет, наверняка займется пересадкой – к зиме она забирала все цветы в оранжерею на солнечной стороне дома. Там всегда очень вкусно пахло листвой, влагой и цветущими орхидеями.

Ло Кай ухаживал за любимцами мамы, пока она была в отъездах. Она только удивлялась, как у шестнадцатилетнего сына выходит так хорошо обращаться с цветами. Явно это занятие не было распространенным среди мальчиков-старшеклассников. Большинство предпочитали компьютерные игры, прогулки с друзьями и музыкальные концерты. Хотя, как она со смехом говорила, давно пора было бы привыкнуть к тому, что ее сыновья – особенные.

Ло Кай себя таким не считал, но мама была непреклонна. Ее сердце разрывалось каждый раз, когда им с отцом приходилось уезжать. Она ничего не говорила, только обнимала Ло Кая, который уже был выше нее ростом, у порога, а потом отстранялась и с улыбкой гладила его по щеке. Но глаза ее оставались грустными.

Когда они с братом уже заканчивали нарезать овощи для салата, телефон Ло Кая, лежавший на обеденном столе, зазвонил. Это была мама, и Ло Юншэн, тоже бросив взгляд на экран, с улыбкой кивнул и указал на гостиную.

– Я закончу тут, поговори, – тихо сказал он, когда Ло Кай уже поднес телефон к уху.

– Мама?

– А-Кай, я так рада тебя слышать. Из-за этой разницы во времени мне совсем не удавалось с тобой поговорить нормально. Как хорошо, что мы уже возвращаемся, – послышался в трубке звонкий голос, в котором, несмотря на явную усталость, играли радостные нотки.

– Да, – кивнул Ло Кай, выходя в гостиную и переводя взгляд на такое же большое, как на кухне, окно, открывавшее вид на сад.

– Я звонила утром Юншэну, он сказал, что уже приехал. Что вы делаете? – спросила мама.

– Готовим ужин.

– Ох, А-Кай, надеюсь, мы приедем не слишком поздно. Если что, ложитесь спать.

Разумеется, Ло Кай в любом случае планировал дождаться родителей, да и Ло Юншэн вряд ли решит лечь спать, не увидевшись с ними. Он ничего не ответил, так как это казалось очевидным. Мама же будто была чем-то взволнована.

– Все в порядке? – спросил он, поправляя расшитые подушки, лежавшие на широком подоконнике. Мама всегда любила сидеть здесь и читать книги, когда выдавалось редкое свободное время.

Она помолчала. Потом вздохнула. Ло Кай услышал этот вздох шелестом в трубке, словно коротко подул осенний ветер.

– Так на океан хочется, А-Кай, – невпопад сказала мама и усмехнулась. – Может, съездим на каникулах?

– Разве вы с отцом не собирались вместе с дядей в Японию?

Мама как-то наигранно рассмеялась, но быстро взяла эмоции под контроль.

– К черту ее. Я безумно хочу провести время с вами, мальчики. – Она снова вздохнула. – Знаешь, А-Кай, что я тебе скажу? В жизни человека действительно всегда стоит выбор между двумя одинаково правильными решениями: смиренно принять то, что есть, и бороться за то, что дорого. Самое главное – отличить, когда нужно делать одно, а когда – другое.

Ло Кай нахмурился, поудобнее перехватив телефон в пальцах.

– Ты о чем-то жалеешь?

– Да, – через какое-то время ответила мама. – Вы выросли. Ты поступаешь в университет и тоже уедешь. А я практически не была с вами. Это то, за что нужно было бороться.

– Мама, все в порядке. Мы знаем, что…

– А-Кай. Знаешь, что еще я поняла насчет этого выбора: бороться или принять?

Ло Кай молчал, не перебивая. Он понимал, что она сама даст ответ на этот вопрос. Так ей хотелось.

– Семь секунд, – послышалось в трубке. – Семи секунд достаточно, чтобы принять это решение. Потому что делать это нужно не головой, а сердцем.

Никто из семьи Ло не принимал решения столь быстро. Даже когда Ло Юншэн выбирал университет, это были долгие разговоры с дядей и отцом, которые утомляли даже усидчивого и спокойного брата. Дядя всегда учил, что любое действие должно быть тщательно обдумано, нельзя делать выводы, основываясь только на чувствах. Отец с ним соглашался – чаще молча. Не слыша от него возражений, Ло Кай понимал, что, наверное, так правильно. Так должно быть. Это помогало избежать разочарований и лишало жизнь непредсказуемости. Насколько это было возможно, по крайней мере.

Ло Кай крепче сжал телефон пальцами. По какой-то причине заныло, а потом забилось быстрее сердце.

– А-Кай, – шепотом позвал брат, выглядывая с кухни. – А где у тебя соевый соус?

Мама расценила эту заминку с ответом по-своему и усмехнулась. Ло Кай прижал уже нагревшийся от его кожи и долгого разговора телефон к уху плотнее.

– Ты поймешь. Нам пора. Я скоро приеду, и мы поговорим.

– Хорошо. До встречи, мама.

– Пока, солнышко.

Солнышко. Она называла так Ло Кая в детстве, когда он дулся на нее за ее подтрунивания. Он был слишком серьезным и молчаливым ребенком, что маму всегда искренне забавляло. Она не могла не подшучивать над ним из-за этого.

Соевого соуса не оказалось, и Ло Юншэн решил съездить в магазин, а заодно купить что-нибудь к чаю. Рядом с домом не было круглосуточных супермаркетов, в вечернее время работал только один магазин, в котором продавали вино, закуски и сигареты. Ло Кай остался дома, надеясь, что брат успеет вернуться до приезда родителей. Ужин уже был готов, возможно, он даже не остынет, когда послышится долгожданный стук каблуков у дверей.

Вместо этого телефон коротко завибрировал. Мама прислала сообщение в QQ[8].

«Задерживаемся. Ложитесь спать, мальчики. Прости».

Ло Кай сел за обеденный стол, слишком огромный для него одного да и даже для семьи из четырех человек.

«Ничего. Я все понимаю».

«А-Кай, мы точно поедем на океан», – написала мама, поставив в конце предложения картинку с солнышком.

Ло Кай позволил себе слегка улыбнуться.

«Я тебя дождусь», – отправил он в ответ и решил взять почитать книгу, чтобы скоротать время.

Брат очень долго не возвращался. Похоже, из-за только начавшихся выходных были пробки. Ло Кай какое-то время читал, а потом просто сидел на кухне у окна, наблюдая за тем, как еще теплый осенний ветерок колышет листья гибискуса. В темноте, освещаемые только едва проникавшими в эту часть сада уличными фонарями, они казались еще больше. Давно отцветший цветок свернулся в забавную трубочку, словно волосы, заплетенные в косу. Ло Кай помнил, что он был белым с красными прожилками, чем очень напоминал кружева на платье мамы, которое ей до сих пор припоминал дядя, с негодованием тряся пальцем.

Он так крепко задумался, что даже не услышал, как открылась входная дверь. Понял, что не один, только когда на плечо опустилась ладонь.

– А-Кай.

Перед ним стоял Ло Юншэн. Ло Кай не стал зажигать свет, так что кухню освещали только фонари своим тусклым сиянием, которое сюда едва доходило. Даже так он разглядел, какое у брата бледное лицо.

– Брат?

Ло Юншэн улыбнулся, но его губы дрогнули. Он сел рядом, заставив Ло Кая немного подвинуться, а потом вдруг подался вперед и обнял его. На затылок легла рука, не давая отстраниться, хотя Ло Кай очень хотел посмотреть снова ему в глаза.

– А-Кай, родители…

Сердце ухнуло вниз. Брат еще крепче сжал руки и замолчал. Ло Кай почувствовал, как на его шею капнула слеза, и зажмурился, опуская голову и прижимаясь лбом к его теплому плечу.

* * *

– Вот ведь! – Цай Ян упирается обеими ладонями в новенький подоконник в комнате Сун Чана и даже пару раз подпрыгивает, перенося на руки весь вес. – На совесть сделали.

Ло Кай только хмыкает, продолжая монотонно вкручивать болты в полочку для шкафа. Сам каркас уже стоит на своем месте, похожий на деревянный скелет. Когда утром ему в панике позвонил Цай Ян, Ло Кай решил, что случилось нечто ужасное. На самом деле тот просто запутался при сборке шкафа. На предложение нанять рабочих, которые сделают все за пять минут, Цай Ян только рассмеялся.

– Откуда у меня на это лишние деньги, Ло Кай? – спросил он, фыркнув в трубку. – Я думал, я все правильно делаю. Эм… У шкафа-купе должна так громыхать дверь?

Услышав звук, который был похож на дребезжание колес старого поезда, Ло Кай только вздохнул.

– Я скоро буду.

– Спасибо, Ло Кай!

Сун Бэй был в школе, когда Ло Кай пришел. Сун Чан с кем-то негромко разговаривал на кухне, уставившись в планшет. На приветствие Ло Кая он поднял голову и радостно улыбнулся, прежде чем снова заняться своими делами. С тех пор прошло уже два часа.

– Нет, прям даже не шатается, – не отстает от подоконника Цай Ян. – Интересно, а меня он выдержит?

– Цай Ян, – выдыхает Ло Кай, снова отвлекаясь от полочек. – Если на нем так прыгать, не выдержит.

Цай Ян все же отходит на середину комнаты, уперев руки в бока и надув губы. У него вся одежда в строительной пыли и уже засохшей побелке. При этом комната Сун Чана выглядит как новая. Удивительно, что со своей занятостью на работах, причем не на одной, Цай Ян умудрился так быстро сделать почти все своими руками. Хотя подоконник, конечно, устанавливали рабочие.

– Выдержал бы. Я вроде легкий, – говорит он.

– Да.

Ло Кай откладывает полочку, к которой уже прикрепил пазы, чтобы ее можно было выдвигать из шкафа. Где-то тут были колесики.

Слышится осторожный стук в дверь. Цай Ян, на которого Ло Кай поднимает взгляд, забавно морщит нос и направляется к ней, высовывая голову в коридор.

– Тебе сюда еще нельзя, – говорит он, судя по всему, Сун Чану. Больше дома никого нет, кроме Жучка, который настолько обижен за то, что ему не разрешили поспать у Ло Кая на коленях, что вряд ли придет, даже если позовут.

– Я знаю, – мирно отзывается Сун Чан за дверью.

Цай Ян успел за это время похвастаться Ло Каю, что решил не пускать его в эту комнату до того момента, пока все не будет готово. Хочет сделать сюрприз.

– Что такое? Голова? – голос Цай Яна становится взволнованным.

– Нет-нет, все в порядке, – заверяет его Сун Чан. – Просто я хотел спросить тебя, когда ты планируешь брать билеты.

– А?

Ло Кай откладывает пакетик с болтами и другими запчастями для шкафа и поворачивается к двери. Фигура Цай Яна, которую он видит только сбоку, кажется напряженной.

– Эм… В Камакуру. Ты же говорил А-Бэю, что мы поедем на океан в эту субботу, – говорит Сун Чан.

– Океан! – вскрикивает, как раненый, Цай Ян, отпуская дверь и прислоняясь лопатками к ровно выкрашенной стене. Он ударяется об нее затылком, закрывая глаза одной рукой. Ло Кай даже слегка вздрагивает, глядя на это. – Боже, что с моей памятью? – продолжает он. – Это же завтра!

Сун Чан по-прежнему находится за дверью, хотя ее больше никто не держит. Она так и остается слегка приоткрытой.

– Ты столько работаешь, неудивительно, что ты забыл, – утешает он Цай Яна. – Давай я поищу билеты?

Цай Ян убирает руку от лица и усмехается, на этот раз не ударяясь, а только прислоняясь затылком к стене. Он поднимает взгляд в потолок.

– Да, конечно, будут сейчас билеты. С такой теплой погодой в субботу…

– Я могу вас отвезти, – говорит Ло Кай.

Цай Ян вскидывает брови.

– На чем?

– На машине.

Цай Ян недоверчиво смеется, но потом перестает, когда понимает, что Ло Кай говорит совершенно серьезно.

– У тебя здесь машина?

Ло Кай вздыхает – совсем как сегодня утром, когда Цай Ян давал ему послушать звук дверцы этого несчастного шкафа.

– На арендованной, Цай Ян.

Океан… Несмотря на то, сколько они с братом путешествуют по работе, он много лет не был на океане.

* * *

От Токио до Камакуры – всего час езды. Дорога проходит вдоль рисовых полей и нескольких небольших деревушек, жизнь в которых кажется такой размеренной и медленной по сравнению с Токио.

Ло Каю нравится водить машину. Это очень успокаивающее и приятное чувство, что ты полностью контролируешь ситуацию, хоть оно и весьма иллюзорно. Особенно сейчас, когда рядом без конца крутится на пассажирском сиденье Цай Ян, который то и дело оборачивается к Сун Бэю и Сун Чану, чтобы обратить их внимание на что-то за окном. Ло Кай время от времени бросает на него взгляд.

Хорошо, что он снова такой же веселый и беззаботный, как в их первую встречу. Правда, теперь Ло Кай знает, что этому нельзя до конца доверять. После ночи на Ицукусиме Цай Ян был задумчивым и вел себя довольно странно, а на вопросы отвечал уклончиво. Память Ло Кая после выпитого случайно сакэ оказалась крайне избирательной: он хорошо помнил то, что рассказал ему Цай Ян о своей проблеме и предложении Мао Янлин забрать на время Сун Бэя в Китай, но совершенно не помнил, что произошло после того, как услышал все это. Он что-то сказал или сделал не так? На обратном пути после посещения с детьми Парка Мира в Хиросиме Цай Ян сидел в синкансэне, глядя в окно, и время от времени поглаживал ладонью волосы задремавшего на его плече Сун Бэя. Несмотря на то что с виду он был полностью спокойным, Ло Кая не покидала тревожная мысль. Цай Ян казался ему… уязвимым.

Честно говоря, до сих пор кажется.

Камакура – маленький городок на побережье Тихого океана – после шумного и многолюдного Токио выглядит тихо, как спокойное озеро по сравнению с бурной горной рекой. Осень так и не вступает в свои права, и дни стоят жаркие, солнечные. Цай Ян без конца требует, чтобы Сун Бэй надел кепку, но мальчик отказывается, потому что в ней жарко. Когда Ло Каю окончательно надоедает этот спор, он обходит идущего рядом с ним мягко улыбающегося Сун Чана и раскрывает над Сун Бэем свой зонтик от солнца. Цай Ян только фыркает и отворачивается, но это не мешает Ло Каю заметить играющую на его губах веселую улыбку. Может, он и умеет быть строгим, но нрав у него мягкий – пусть и только в отношении тех, кого он любит. Порой этого более чем достаточно.

Они добираются до океана пешком, чтобы немного пройтись по поселению. Прибрежная Камакура застроена частными домами и коттеджами с маленькими и ухоженными садами. Мощеные дорожки петляют между ними, уводя все ниже и ниже к океану, который до самого конца скрывают высокие парапеты набережной и поросшие зеленой травой холмы.

Сун Бэй восторженно выдыхает, когда перед ними открывается вид на бухту и песчаный пляж. Ло Кай сразу понимает, что, пусть им и повезло с погодой, океан в этот день очень неспокойный – высокие волны с белеющими гребнями разбиваются о берег с таким шумом, что их слышно даже с довольно большого расстояния.

Цай Яна, кажется, это совершенно не останавливает. Он отменил на сегодня всю работу и сразу заявил, когда они только садились в машину, что сегодня все отдыхают и ни о чем не думают. Хорошее правило в семье, которая никогда не придерживается правил.

Ло Кай сразу располагается на берегу под зонтиком, поставив на колени ноутбук. Отдыхающих не очень много, вопреки опасениям Цай Яна, так как волны в этот день слишком высокие. Вдоль бушующего океана прогуливаются женщины с детьми. У самой набережной большая и шумная семья устраивает пикник.

– Ло Кай! – возмущенно кричит Цай Ян, когда возвращается, переодевшись. – Ты почему до сих пор в брюках?

Ло Кай поднимает на него взгляд.

У Цай Яна худощавая, но очень складная фигура, что очень хорошо видно теперь, когда из одежды на нем – только черные плавки. Забранные в невысокий хвост волосы треплет ветер, и он то и дело отводит их от лица, щурясь от яркого солнца.

– Я планирую немного поработать, – отзывается Ло Кай, отводя взгляд от его бледной кожи.

Цай Ян фыркает.

– Какая работа, мы на океане и… – Он замолкает, а потом буквально подпрыгивает на месте. – Эй! А-Бэй! Куда?! А ну стой!

Сун Чан, усевшийся было рядом с Ло Каем, откладывает бутылку воды, из которой пил, и вытягивает шею.

Цай Ян догоняет уже зашедшего в океан по колено Сун Бэя и хватает его за руку. До Ло Кая его голос доносит ветер, к тому же сидят они не так далеко от линии прибоя.

– Только со мной! – говорит Цай Ян, отводя мальчика туда, где волны уже превращаются в бегущую по песку мягкую пену. – Пошли, я буду объяснять.

Купающихся очень мало. В океане видны лишь штрихи разноцветных досок для серфинга и яркие паруса. Вот кому такие высокие волны только в радость.

Цай Ян еще что-то говорит, и Сун Бэй смеется, цепляясь за его руку, чтобы не упасть, когда особенно сильная волна докатывается до них, успев разбиться совсем рядом. Ло Кай в этот раз его не слышит из-за шума рассыпавшегося брызгами белого гребня.

Сун Чан рядом довольно и длинно выдыхает, открывая привезенную с собой книгу. Он выглядит еще более бледным, чем Цай Ян, потому что очень мало выходит на улицу. Ло Кай думает, что это очень хорошо – что он вот так смог отвезти их сюда. Хоть что-то, что он может…

– Семь секунд, – доносится голос Цай Яна, и Ло Кай снова переводит взгляд на него. – Варианта с такими волнами два: либо прыгаешь, либо подныриваешь. Как только видишь волну, у тебя есть семь секунд на размышление. Если понимаешь, что прыгать нельзя, подныриваешь под гребень. Держись, – говорит Цай Ян и крепко берет Сун Бэя за руку.

Ло Кай чувствует, как сжимается вдруг сердце, и моргает, чтобы сбросить сковавшее его за одно мгновение оцепенение.

– Господин Ло, – зовет Сун Чан, чуть сгибаясь, чтобы заглянуть ему в лицо. – Вы в порядке? – Когда Ло Кай не отвечает, он продолжает: – Не волнуйтесь. Цай Ян плавает лучше любого из тех, кого я знаю. И он никогда не допустит, чтобы что-то случилось с А-Бэем.

– Я знаю.

Он боковым зрением видит, как Сун Чан кивает, вновь расплываясь в доброй улыбке. Этим он чем-то напоминает Ло Каю собственного старшего брата.

– Спасибо вам. Вы так добры к… нашей семье.

Это слово произнесено так ласково. Может, о чем-то таком и мечтала мама, когда писала, что они поедут на океан, в ту ночь, когда их с отцом не стало?

– Прыгаем или ныряем? – кричит Цай Ян, у которого уже растрепались волосы, а резинка, удерживавшая их в хвосте, пропала неизвестно куда. Намокшие черные пряди, тяжелые и густые, облепили ему шею и ключицы.

Они с Сун Бэем стоят в воде по пояс, а вздымающиеся волны оказываются порой выше их роста.

– Прыгаем! – отвечает Сун Бэй, вытирая свободной рукой мокрое лицо. Вторую Цай Ян держит в своей.

– Неправильно, ныряем!

– Эй!

Цай Ян вовремя утягивает мальчика за собой, чтобы гребень волны прокатился над ними. Вынырнув, Сун Бэй шутливо брызгает на Цай Яна водой.

– Семь секунд еще не прошли, я мог передумать!

Цай Ян весело смеется, присматриваясь к новой волне.

– Решение должно быть одно. Тут нельзя передумать, – веско говорит он. – Готов?

Они долгое время вот так развлекаются в шумящих высоких волнах, без устали прыгая или подныривая под них. Ло Кай слушает смех Цай Яна и Сун Бэя, наблюдая за ними в бушующем океане и сидя перед давно погасшим экраном ноутбука. Он даже не открыл архив с фотографиями, который хотел отсмотреть перед тем, как начать работы по реставрации.

Воздух пахнет свежестью, солью и влажным песком. Ло Кай все же отводит взгляд от Цай Яна и достает телефон. Он открывает QQ, которым уже очень давно не пользуется, и смотрит, пролистав ленту сообщений, на то, что отправил двенадцать лет назад своей матери.

«Я тебя дождусь».

Он до сих пор помнит их последний телефонный разговор в мельчайших деталях. Помнит, как смотрел на сад перед их домом через окно гостиной, прижимая телефон к уху и слушая ее голос, в котором прятались печаль и усталость.

Бороться или смириться с тем, что есть? Достаточно семи секунд, чтобы принять решение.

Ло Кай снова поднимает взгляд на Цай Яна. Что бы кому ни казалось со стороны, он борется. Каждый день этот человек выбирает именно этот путь ради тех, кем дорожит, не щадя себя и не сдаваясь. Даже сейчас, когда он скорее откладывает решение проблемы, он все равно не сворачивает с избранной дороги, какой бы одинокой и тернистой она ни была. Вокруг бушуют высокие волны, но ребенок рядом с ним смеется и выглядит таким счастливым, какими и должны быть дети.

Это действительно семья.

Задумавшись, Ло Кай не успевает среагировать, когда Цай Ян, отпустив выбравшегося на берег Сун Бэя, широкими и быстрыми шагами подходит к нему и хватает за запястье. От неожиданности Ло Кай едва не роняет зонтик на пикнувшего рядом Сун Чана, на которого посыпались брызги воды.

– Теперь ты!

– Цай Ян!

Ло Кай все же складывает зонтик, сдвигает ноутбук, отложив рядом телефон, и поднимается на ноги. У Цай Яна влажные и холодные от воды пальцы, и ими он крепко сжимает его руку.

– Ты пойдешь со мной туда, даже если мне придется затащить тебя в воду в одежде! У тебя еще должок после Ицукусимы! – припечатывает Цай Ян и улыбается. У него покраснели глаза от соли, слиплись мокрые черные ресницы, делая его взгляд совсем юным, почти детским. Ло Кай какое-то время смотрит в это бледное, но довольное лицо.

Под натиском Цай Яна, который, если вбил себе какую-то идею в голову, будь то самостоятельная сборка шкафа или решение растить в одиночестве чужого ребенка, не сдастся ни за что, невозможно устоять. Ло Кай мысленно восхваляет небеса, что все же взял с собой плавки. Как чувствовал.

Вода приятно прохладная, податливая и прозрачная, несмотря на высокие волны, которые теперь только усилились, так как начался прилив. Сун Бэй с Сун Чаном остались на берегу. Обернувшись, Ло Кай видит, как они что-то весело обсуждают. Мальчик активно жестикулирует и указывает на океан. Сун Чан кивает, улыбаясь.

Цай Ян идет рядом, покачиваясь, когда особо сильная волна прокатывается стремительным потоком к берегу, ударяя по бедрам. Совсем скоро им придется куда сложнее – высокие гребни разбиваются в нескольких шагах от них, и даже Ло Каю тяжело удерживаться на ногах.

Цай Ян действительно хорошо плавает и со смехом скачет на волнах, которые обрушиваются на них с огромной скоростью. Ло Кай тоже теряет удерживающую волосы тонкую резинку, челка намокает и мешает ему видеть, так что он то и дело зачесывает ее пальцами назад.

– Ты с таким видом это делаешь, я не могу, это так смешно! – хохочет Цай Ян, вытирая мокрый лоб ладонью, хотя смысла в этом совершенно никакого.

– С каким? – хмурится Ло Кай, бросая на него взгляд.

Цай Ян делает серьезное и ледяное выражение лица, чуть закатывая глаза.

– Вот таким. Расслабься хоть раз, Ло Кай. О, смотри какая, – говорит он, указывая на зарождающуюся на небольшом расстоянии от них волну. – Большая будет. Семь секунд, помнишь?

Ло Кай кивает, хотя Цай Ян на него уже не смотрит.

– Знаешь, я вот думаю… – повернувшись к нему, произносит Цай Ян, улыбаясь. – А если не принимать решения? Просто ничего не делать, что будет?

– Цай Ян…

– Я ни разу не проверял, а ты?

Ло Кай коротко бросает взгляд на пенящийся гребень поверх толщи воды перед ними. Пять секунд. Три. Цай Ян просто стоит на расстоянии вытянутой руки от него и смотрит на волну, обхватив бока пальцами.

Он серьезно?

– Цай Ян!

Достаточно семи секунд, чтобы принять решение, бороться или смириться. Ло Каю в этот короткий миг кажется, что хватит и одной.

Он делает шаг в сторону, обхватывая Цай Яна обеими руками за талию и заставляя его пригнуться, чтобы их обоих не снесло надвигающейся волной. Гребень мягко и приятно прокатывается по спине.

* * *

Вечером, вопреки прогнозам погоды, начинается дождь. Капли мелкие и теплые. Они падают на лобовое стекло, но Ло Кай не включает дворники, чтобы смахнуть их. Он так и сидит в машине, припарковавшись у дома Цай Яна, хотя они попрощались еще полчаса назад.

Телефон в руках нагрелся от пальцев, но Ло Кай так и смотрит на экран, а потом, когда он гаснет, нажимает на кнопку и смотрит снова.

Он никогда не хотел вмешиваться в чужую жизнь, но Цай Ян, появившись в его собственной, смог перевернуть все с ног на голову. Имеет ли Ло Кай право что-то предпринимать?

«Семи секунд достаточно, чтобы принять это решение. Потому что делать это нужно не головой, а сердцем», – отзывается подсознание голосом матери.

Выдохнув и покачав головой, Ло Кай набирает номер, который еще в Камакуре нашел в сети. Он надеется лишь, что время не слишком позднее. Кажется, Цай Ян говорил, что они работают до девяти.

Трубку снимает девушка с таким звонким и бойким голосом, что Ло Кай поспешно убавляет громкость, чтобы не оглохнуть.

– Добрый вечер! Приемная Фа Цаймина, чем могу вам помочь?

– Здравствуйте. Я могу поговорить с Хао Ки? – произносит он.

На том конце связи на мгновение повисает тишина, потом девушка просит подождать минуточку, явно забывая поставить звонок на удержание – Ло Кай слышит все, что она говорит.

– И кому понадобился этот говнюк?

– Уж не про меня ли ты, Мышка? – раздается уже знакомый Ло Каю голос.

Что-то коротко шуршит, слышится глухой звук удара.

– Иди к черту, хамло наглое!

Кто-то смеется, а потом в трубке звучит чуть хриплый голос Хао Ки:

– Слушаю.

Глава 10. Туман

Vows are spoken

To be broken,

Feelings are intense,

Words are trivial,

Pleasures remain

So does the pain.

♬ Denmark + Winter – Enjoy the Silence (Re: Imagined)

У Хао Ки яркий и острый, как у дикого животного, взгляд. На фоне приглушенной темноты его фигура кажется еще более темным пятном, и только белая кожа лица и запястий помогает понять, что перед Ло Каем человек, а не тень. Хотя не только она – когда Хао Ки улыбается, почему-то всегда язвительно, даже если просто здоровается, из мрака еще блестит ровный ряд зубов с острыми, сразу бросающимися в глаза клыками.

Ло Кай совершенно не хотел встречаться здесь, в шумном и пропахшем сигаретным дымом баре в Гиндзе, но спорить с Хао Ки не стал. В конце концов, тот имеет право проводить субботний вечер там, где ему угодно, особенно учитывая то, что он в этот день работал.

– Господин Ло, – продолжая улыбаться, произносит Хао Ки, поднося к лицу зажигалку. Его тонкие черты озаряет вспышка света от огня, когда он прикуривает, а затем одним выдохом выталкивает изо рта сигаретный дым. – Почему-то я так и думал.

Они сидят за небольшим столиком в отгороженной от основного зала нише. Кроме них здесь лишь две подруги-кореянки, которые очень громко смеются и временами бросают на них взгляды, и мужчина, часто подзывающий к себе яркую, как Токийское Небесное Дерево ночью, хостес.

– Думали что? – уточняет Ло Кай, поднося к губам чашку с чаем.

Хао Ки усмехается и сдвигает сигарету в уголок рта.

– Что вас зацепит вся эта история, – пожимает плечами он. – Вы напоминаете мне нашего директора.

– Фа Цаймина?

– Ага, – весело отзывается Хао Ки и садится ровнее, обдавая Ло Кая еще более ощутимым запахом сигаретного дыма. – Единственный человек в этом мире, кого белое пальто действительно красит.

Ло Кай смотрит на него какое-то время и молчит. Он не любит общество людей, к которым сразу не может понять, как относится. Хао Ки производит именно такое впечатление, особенно после его разговора с той громогласной девушкой, подозвавшей его к телефону. Но есть в нем что-то, что не дает Ло Каю с уверенностью определить свое отношение как отрицательное.

Хао Ки глубоко и с удовольствием делает затяжку и забирает сигарету из губ, укладывая руку с ней на стол. С его лица не сходит улыбка – лукавая, хитрая. Ло Кай ловит себя на мысли, что, улыбайся он спокойно и открыто, его можно было бы даже счесть дружелюбным. По крайней мере, враждебности в нем сейчас не отыскать. Скорее – желание поиграть.

– Можете рассказать мне о поисках Сун Цин? – переходит сразу к делу Ло Кай. Он не видит смысла как-то откладывать этот разговор или долго подводить к нему – Хао Ки и так прекрасно знает, зачем они здесь.

– Они завершены, – разведя в стороны пальцы, но не подняв руки со стола, заявляет Хао Ки с таким видом, будто эта новость должна кого-то обрадовать. – Официально – два с половиной месяца назад.

– Но тело не нашли?

Хао Ки прищуривает глаза и с силой втыкает сигарету тлеющим углем в пепельницу.

– Верно, – кивает он, принимаясь наливать в маленькую стеклянную пиалу сакэ, который стоял перед ним еще тогда, когда Ло Кай только пришел. – Что можно искать, если, к примеру, ее вынесло в океан? Вы хоть раз видели утопленников, господин Ло?

– Нет.

– А я видел! – по-прежнему весело восклицает Хао Ки и опрокидывает в рот сакэ, не прикасаясь губами к краю пиалы. – И они мало походят на людей, если проводят в воде около недели. А мы говорим о восьми годах.

– Но…

Хао Ки выставляет перед собой руку, оттопырив указательный палец.

– Стоп-стоп, я, кажется, забываюсь. Конфиденциальность и все такое. Вы буквально вскружили мне голову своей решительностью. – Он громко смеется и обводит пальцем круг над своей макушкой. – Какое вам до всего этого дело, господин Ло? Какая-то пропавшая без вести девчонка в диких, забытых богами местах Таиланда. Если вам так хочется заняться благотворительностью, можете… – Хао Ки вскидывает глаза к потолку и демонстративно постукивает себя пальцами по пухлой нижней губе. – Не знаю, усыновить ребенка? Поработать в хосписе? Зачем вам заниматься пропажей госпожи Сун?

Ло Кай стискивает в пальцах чашку с чаем. Хоть он и ждал всех этих вопросов, более того, они логичны, он прекрасно видит, что Хао Ки знает ответы на них, просто ему интересно, что скажет сам Ло Кай, как объяснит.

– Это близкий человек моего друга, – не намереваясь отрицать и без того очевидное, произносит Ло Кай.

Хао Ки расплывается в еще более широкой улыбке, похожей на идеальный полукруг молодого месяца. Или на серп. Как посмотреть.

– Цай Ян, – произносит он медленно.

Ло Кай кивает.

Человек напротив фыркает и заливает в себя еще глоток сакэ прямо из бутылки, запрокинув голову. Сглотнув, он продолжает:

– Вокруг него все вертится с тех пор, как он сюда приехал. Фа Цаймин души не чаял в брате и сестре Сун, а еще винит себя в том, что с ними произошло. Ведь он тоже там был, господин Ло. И уехал чуть раньше случившегося. Одна задержка и… – Хао Ки щелкает пальцами почти перед самым лицом Ло Кая, но он только хмурится и не отстраняется. – А тут Цай Ян. Приезжает, дает деньги на лечение спасшегося чудом Сун Чана, нянчит маленького племянника Сун Цин. Сердце Фа Цаймина было покорено, – выпятив нижнюю губу, заканчивает Хао Ки, приложив ладонь к груди. Его взгляд темнеет. – Только вот Цай Яну не очень идет белое пальто. Никогда не шло.

Ло Кай хмурится еще сильнее.

– О чем вы?

Лицо Хао Ки становится серьезным. От этого его черты вытягиваются и, несмотря на плавный изгиб его щек и скул, он становится похожим на волка.

– Похоже, ваш драгоценный друг не все вам рассказал. Тц-тц-тц, – щелкает языком он, вновь вытаскивая из пачки сигарету. – А вы знаете, почему они с Сун Цин и Сун Чаном так близки? Они ведь не родственники.

Ло Кай отставляет чашку, опасаясь, что, если не сделает это, расколет ее прямо так, в руках. Этот разговор начинает его злить. Он действительно не все знает о Цай Яне. И понимание, что Хао Ки в курсе куда больших подробностей, неожиданно выбивает из-под ног и без того содрогающийся от танцев и музыки пол. Если бы они не сидели за перегородкой, едва слышали бы друг друга.

– Цай Ян сирота, – говорит он.

Хао Ки указывает на него зажатой в пальцах сигаретой, которую еще не прикурил.

– Бинго! – радостно произносит он. – Полный любви к этому миру отец Сун Цин и хороший друг родителей Фа Цаймина был владельцем того самого приюта, в котором он рос. Приют «Белый Лотос» – прекрасное, цветущее место, готовое пригреть бедных брошенных детей.

Ло Кай неотрывно смотрит на его лицо, вспоминая роспись, которую Цай Ян делал в кофейне в Акасаке, и лотосы на ней.

«Похожая роспись была в доме, где я вырос».

Хао Ки подносит к губам сигарету и продолжает, держа руку у лица:

– Сун Ли и Мао Тайхуа основали этот приют, чтобы сделать мир лучше.

– Мао? – уточняет Ло Кай раньше, чем успевает себя остановить. В памяти мгновенно всплывает имя второй подруги Цай Яна – Мао Янлин.

– Да. И где они оба, хах? – спрашивает Хао Ки, обхватив губами сигарету и хватая со стола зажигалку. Щелчок – перед его лицом вспыхивает узкое и высокое пламя. – В могиле, господин Ло.

Над столом повисает облако дыма и тяжелое молчание, которое не разбавляет даже звучащая в смежном зале громкая музыка.

Ло Кай продолжает смотреть на курящего Хао Ки. Он прекрасно понимал и до этого, что детство Цай Яна не было наполнено хорошими событиями, а потому старался о нем не спрашивать. Ему неприятен этот разговор, но без него он не будет располагать достаточной информацией, чтобы хоть как-то помочь в поисках Сун Цин.

– Как это связано с исчезновением Сун Цин? – спрашивает он, снова делая глоток чая. В горле пересохло от сигаретного дыма.

Хао Ки хмыкает и снова берется за бутылку с сакэ. К их столику подходит хостес, но он лишь резко отмахивается от нее с ледяным «не сейчас», и та удаляется, стуча похожими на гвозди каблуками по блестящему полу.

– Вы отнюдь не глупы, господин Ло, – говорит он, облизывая губы. – Просто у вас на руках маловато фактов. Приют «Белый Лотос» сгорел четырнадцать лет назад. Семьи Мао и Сун потеряли отцов. И общественность обвиняла вовсе не тех, кто был судим по этому делу, а нашего с вами общего знакомого.

Ло Кай, несмотря на все старания контролировать каждое слово и каждый жест рядом с этим человеком, слишком резко опускает на стол свою чашку. Чай из нее едва не выплескивается через край.

– Цай Яна?

– Именно.

– Но почему?

– Спросите его, – хмыкает Хао Ки и тушит сигарету. – Если вы так близки, уверен, он расскажет вам побольше о том, как он и Сун Цин вырывали друг у друга право нести эту вину на себе всю жизнь, словно это не бремя, а военный трофей. И знаете! – Хао Ки поднимает на Ло Кая взгляд, в котором снова пляшут веселые искры. – Мне было бы на это все наплевать с Токийской телебашни, если бы такое же чувство вины не висело над Фа Цаймином.

Ло Кай вздыхает и кладет ладони на стол, сжимая его края большими пальцами.

– Простите, что отнял у вас время, – ровно произносит он. – Мне не следовало просить об этой встрече.

Хао Ки громко смеется, но его смех резко обрывается, когда он видит, как Ло Кай поднимается с места. От его пальцев, вдруг сомкнувшихся на запястье, кожу обдает неприятным жаром.

– Спорим, я заставлю вас передумать за две секунды? – говорит он, скаля острые зубы в улыбке.

– Я не собираюсь с вами спорить.

– Вы бесподобны, господин Ло. Фа Цаймин пришел бы от вас в детский восторг, – мягко растягивая слова, продолжает Хао Ки, а потом резко дергает Ло Кая за руку, заставляя наклониться к себе. Чтобы не упасть, приходится упереться ладонью в стол. Бутылка сакэ опасно звякает. – Только вот что я вам скажу. Не вздумайте идти к нему с этой темой, – вкрадчиво говорит он почти Ло Каю на ухо. Тот слышит, как еще громче смеются девушки за соседним столом. – Если мы с вами союзники, так давайте играть по одну сторону поля.

– Мы не союзники, – твердо отзывается Ло Кай.

– Больше, чем вы думаете, господин Ло, – чуть отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, говорит Хао Ки. – Не вы один хотите освободить дорогого вам человека от бремени вины.

– Почему тогда поиски прекращены, если вас этот вопрос тоже так волнует? – спрашивает Ло Кай, все же вырывая руку из тонких и слишком горячих пальцев.

Хао Ки откидывается на спинку своего стула и коротко усмехается. Этот смешок похож на скрипучий вскрик хищной птицы.

– Я сказал, что они прекращены официально.

Он сует руку в карман узких черных джинсов и извлекает из него какую-то карточку, сразу выкладывая ее на стол. Ло Кай опускает взгляд на белый кусочек бумаги, напоминающий визитку, и видит, как тот медленно ползет к нему, подталкиваемый указательным пальцем Хао Ки.

– Я потратил на это много времени. Не подведите меня, господин Ло.

Ло Кай коротко смотрит на его ухмыляющееся лицо и все же берет карточку и переворачивает ее надписью вверх. Это не визитка, на ней лишь фамилия и адрес, написанные от руки. Киото?

– Кстати, – снова прикуривая, произносит Хао Ки, скривив губы набок, чтобы удержать ими сигарету. – Сейчас вам эта информация совершенно не пригодится, но, может, потом сыграет на руку. Финансирование поисков Сун Цин действительно больше не производится. Официально, – выдохнув дым, после паузы добавляет он.

Ло Кай вскидывает бровь, сжав край карточки пальцами.

– К чему вы это?

– Ежемесячно на счет, открытый для сбора денег на ее поиски, приходили платежи. Ни разу за всю нашу практику никто, не связанный родством с кем-то из пропавших, не перечислял средства настолько упорно даже после официального уведомления о прекращении дела.

– Я не понимаю.

– Аноним. Мне стало интересно, и я проверил, хоть это и было непросто. Средства перечисляют с расчетного счета приюта «Белый Лотос». Приют открыли заново после пожара. А знаете, кто сейчас им заведует?

Ло Кай только вздыхает, глядя Хао Ки в глаза.

Тот победно улыбается, как прокурор, приводящий в суде неоспоримое доказательство вины подсудимого.

– Сын Мао Тайхуа – Мао Линь. Не знаю, настолько ли вы близки с Цай Яном, чтобы он рассказал вам и эту часть истории.

* * *

Киото отличается от Токио, как горы – от бушующего океана. Город настолько спокоен и величественен, что напоминает древнего бога, окутанного облаками и туманами. С самого утра гремел гром, и начавшийся еще на подъезде к Киото ливень прекратился только час назад, превратив воздух в прозрачное, но тяжелое, густое марево.

Ло Кай очень удивился, когда Цай Ян сказал ему, что хочет поехать в Киото вместе с ним. На его немой вопросительный взгляд тот только пожал плечами и усмехнулся, опуская глаза.

– Я никогда там не был, Ло Кай.

Почему-то казалось, что причина совершенно не в этом, но переспрашивать Ло Кай не стал. Как и отказывать. Умение отрицать и говорить «нет» рядом с Цай Яном полностью отключается, лишая его возможности даже подумать о том, чтобы это сделать.

Старый исторический район Арашияма, куда они направляются, почти пуст в этот день из-за погоды. Только небольшая кучка одетых в расписные кимоно девушек гуляет по саду близ бамбуковой рощи да туристы из Канады делают фотографии на фоне реки Кацура, размахивая прозрачными зонтами.

Ло Кай не только не стал отказывать Цай Яну в его желании поехать сюда, но и сказал ему правду… почти всю. У него действительно дела в Арашияме, а какие, Цай Ян, к счастью, не уточнял, наверное решив, что это снова вопросы проекта по реставрации.

Адрес кого-то по фамилии Киришима не был даже адресом в полном смысле этого слова. Вернувшись после разговора с Хао Ки в свой номер в отеле, Ло Кай долго сидел за ноутбуком, пытаясь работать, но так и не смог. Вместо этого он одну за другой просматривал фотографии горы Арашияма и реки Кацура, читал статьи, по большей части написанные путешественниками, чтобы понять, куда именно ему предстояло пойти. На карточке от Хао Ки торопливым почерком было написано лишь:

«Киришима. Киото, Арашияма, храм на горе по левой стороне реки Кацура».

Ни названия, ни имени. Ло Кай даже не понимает, женщиной или мужчиной является человек, которого он ищет.

По Кацуре сплавляются одинокие и редкие плоскодонные лодки. Вода в реке мутно-изумрудного цвета из-за недавно прошедшего ливня, и мост Тугэцукё на высоких сваях кажется дорогой в никуда из-за тумана, клубящегося по обоим берегам. Он низкий, жмется к земле, поэтому на горизонте все равно видны пышные, как кексы, горы, покрытые медленно рыжеющими деревьями. Со стороны кажется, будто они облиты насыщенного цвета ржавчиной.

– Ищешь вдохновение? – хмыкает идущий рядом Цай Ян.

Ло Кай поворачивается к нему. Цай Ян отвечает ему коротким взглядом и улыбкой, прежде чем засунуть руки в карманы джинсов и снова опустить голову. Из-за влажности его волосы, которые успели к тому же намокнуть на станции, когда они только приехали из Токио и пересаживались на другой поезд, топорщатся у лба, и Ло Кай бесконечно борется с желанием поправить их.

Цай Ян глубоко вдыхает и медленно выдыхает, ступая по намокшему асфальту.

– Почему ты решил, что я ищу вдохновение? – спрашивает его Ло Кай.

– Не знаю. – Цай Ян пожимает плечами и переводит взгляд на реку под ними. Мост идет вдоль высокого порога, огороженного для безопасности лодок, который мерно шумит бесконечно льющейся водой. На крупном валуне, нахохлившись, сидит белая цапля. – Ты так и не сказал, куда мы идем.

– Просто гуляем, – отвечает Ло Кай. – Еще… рано. Тебе здесь не нравится?

Цай Ян наконец снова смотрит на него. Ло Кай невольно думает о том, насколько ему подходит вот такое омытое туманами место, в котором – ничего, кроме деревянного моста, медленно плывущих по реке сампанов и воды, окруженной цепью гор. Даже взгляд Цай Яна кажется сейчас спокойным, приглушенно-серым, как этот самый туман после грозы.

– Как здесь может не нравиться, Ло Кай? – расплывается в улыбке Цай Ян. – Я уже сто лет никуда не выбирался вот так, без какой-либо цели. И без А-Бэя.

У Сун Бэя сегодня – занятия в школе, у Сун Чана – работа с пациентами. Цай Ян рассказал Ло Каю, чем тот занимается, вызвав еще более глубокое уважение к своему соседу. Каждый в этой семье борется за то, что считает правильным, по-своему.

Цай Яну к вечеру нужно вернуться в Токио, чтобы пойти на работу, а Ло Кай даже не знает, успеет ли найти в Арашияме того, кого ищет. Возможно, пойти вот так на поводу у Хао Ки – нечто абсурдное, но почему-то отказываться от этого решения Ло Кай не хочет. Хотя бы проверить…

– Расскажи мне еще о себе, – просит Ло Кай, заложив руки за спину.

Медленный шаг Цай Яна на какое-то короткое мгновение сбивается, словно он запнулся обо что-то невидимое на совершенно ровном, потемневшем от влаги асфальте.

– Что? Я даже не знаю, о чем могу рассказать, Ло Кай. Истории из моей жизни – не самая лучшая тема для беседы на прогулке, – говорит он, глядя прямо перед собой.

– Как ты рос? Чем любил заниматься в детстве?

Цай Ян смеется.

– Рисовать. И есть сладости, которые готовила моя мама, пока ну… ты знаешь. Потом десертами нас баловала только Мао Янлин.

– Как вы с ней познакомились? – осторожно спрашивает Ло Кай. Ему хочется отругать себя за то, что он задает такие наводящие вопросы Цай Яну, который не знает о том, что уже известно Ло Каю. И не только ему. Сама мысль о том, что в этой истории копался Хао Ки, заставляет крепче сжимать руки в кулаки.

Взгляд Цай Яна словно становится теплее. Его глаза кажутся грустными, несмотря на улыбку, но это не тяжелая печаль, скорее – нежная тоска.

– Мы вместе росли. Ее отец владел приютом, в который я попал после смерти родителей. – Цай Ян чуть приподнимает плечи, словно на него вдруг подул холодный ветер, хотя на реке тихо, как в храме. – Ее брат был моим лучшим другом.

– Был? – тихо спрашивает Ло Кай.

Цай Ян закатывает глаза, а потом расслабляет лицо, но так и продолжает смотреть на низкое светло-серое небо.

– Мао Линь… не из тех людей, которые могут легко проститься с прошлым. И я никогда не смогу его в этом обвинить. В том, что мы не разговариваем вот уже восемь лет, виноват только я сам.

Он замолкает, и Ло Кай не может больше задавать вопросы – у него появляется ощущение, что он не имеет на это права. Но уверенность в том, что на свои плечи Цай Ян взваливает куда больше вины, чем есть на самом деле, никуда не девается, а становится только крепче.

Мост заканчивается, и они оказываются на левом берегу Кацуры. Он уходит петляющей и узкой асфальтированной тропой вдоль резко уплывающей в высоту горы, из расщелин которой струятся мелкие, кристально-белые водопады, с расстояния похожие на застывший в падении лед. Справа находится пристань, около которой привязаны в несколько рядов деревянные лодки. Их слегка покачивает на волнах, из-за чего слышится слабый плеск воды, когда она ударяет по тонким бортам.

Снова начинает накрапывать дождь, и Ло Кай раскрывает свой зонт, который с момента его приезда в Японию использовался только как защита от солнца. Цай Ян придвигается ближе к нему, и от его руки и бока идет приятное тепло.

– У тебя кончились вопросы? – спрашивает вдруг он, когда молчание затягивается, хотя и не кажется неуютным или неправильным.

– Я не хочу заставлять тебя, – честно отвечает Ло Кай и слышит, как Цай Ян резко выдыхает рядом.

– Ты не заставляешь. Просто… это эгоизм, наверное.

– Эгоизм?

Цай Ян кивает, когда Ло Кай поворачивает к нему голову, но в ответ не смотрит.

– Ты слишком добр ко мне, Ло Кай. Ко мне очень давно так никто не относился, кроме семьи, которую я потерял по своей же вине. Как сказала однажды мать Мао Янлин и Мао Линя, все проблемы из-за того, что я не умею вовремя закрывать свой рот. – Он горько усмехается. Дождь вокруг постепенно превращается в ливень – поверхность реки утыкана струями воды, как подушка – иголками. – И я просто… не хочу, чтобы и ты…

– Нет, – четко произносит Ло Кай, только после понимая, что перебил его. – Я так не скажу и не подумаю.

Цай Ян смотрит на него. Зонта на них обоих не хватает, и он ровно посередине, так что и у Цай Яна, и у Ло Кая постепенно намокают руки и волосы с противоположных сторон.

– Ты так в этом уверен. А что, если я скажу тебе, что это из-за меня погиб отец Мао Линя и Мао Янлин? Что Сун Цин поехала в Таиланд, потому что не могла избавиться от чувства, что это на ней лежат смерти ее собственного отца, директора Мао и одного из воспитанников? А на самом деле это я не смог вовремя отступить, – сузив глаза, спрашивает Цай Ян.

– Цай Ян…

– Помнишь, как на прошлой неделе в Камакуре? Не всегда нужно нырнуть или прыгнуть, иногда достаточно просто остановиться, – продолжает Цай Ян. Он перестает улыбаться и замедляет шаг настолько, что они оба почти останавливаются. – Мои близкие страдали из-за того, что я не мог что-то принять. И я больше не позволю страдать А-Бэю.

– Он счастлив с тобой, – возражает Ло Кай тихо. Он так сжимает ручку зонта, что та скрипит под его пальцами.

– Он был бы куда счастливее с дядей и тетей. Но Сун Цин мертва. А у меня до сих пор не хватает духу сказать ему об этом. Как не хватает духу сказать тебе, что я вовсе не такой, как ты думаешь, – заканчивает Цай Ян и опускает голову. Намокшие с одной стороны волосы липнут к его щеке черными разводами, делая его кожу еще бледнее, до прозрачности.

– Сун Цин пропала без вести, Цай Ян. И в этом нет твоей вины. Или ты считаешь себя виноватым в том, что тогда случилось стихийное бедствие? – спрашивает Ло Кай, протягивая руку вперед, чтобы получше укрыть его зонтом.

Вокруг ревет вода. Ни ветра, ни какого-либо движения, только бесконечные потоки воды: с неба, в воздухе, в реке рядом. Туман исчезает, но серый цвет остается. Все окрашивается в него, так как ни зеленых гор, ни белых росчерков водопада не видно. Лишь вода и темные глаза напротив с таким же свинцовым отчаянием в глубине.

– Сун Цин сейчас встряхнула бы меня так, что челюсть набок бы съехала, – говорит Цай Ян. – Она как-то сказала, что я несу вину как знамя. Только в этом чувстве нет ничего подобного. Оно просто… есть. И нет смысла жалеть. И врать тоже. Только не А-Бэю. Прошло уже восемь лет.

Ло Кай даже не пытается остановить себя, потому что понимает, что это бессмысленно. Он протягивает свободную руку и берет Цай Яна за плечо.

– Ты сдаешься?

– Я принимаю правду, – отвечает Цай Ян, и Ло Кай своими пальцами чувствует, как напрягается его тело.

– Ты можешь сказать Сун Бэю правду. И он ее уже знает, – говорит Ло Кай, повышая голос, чтобы Цай Ян слышал его за шумом ливня. – Но не говори ему, что она мертва.

Цай Ян делает шаг назад, вырывая руку. На его лицо падают крупные капли.

– Она мертва, – бесцветным голосом говорит он. – А ему стоит поехать в Китай к сестре.

– Что?..

Цай Ян вздыхает и смеется, смаргивая воду. Когда Ло Кай делает шаг к нему, чтобы снова укрыть его от дождя, он упрямо отступает опять.

– Я решил, что попрошу Мао Янлин забрать его в Китай. И, если он захочет, он сможет там остаться. Мы жили здесь, потому что ждали, что Сун Цин найдется. А теперь в этом нет смысла.

Каждое его слово переворачивает в Ло Кае вселенную. Раз за разом. Снова и снова. В это не хочется верить. На это не хочется смотреть. Видеть отчаяние в этом человеке – все равно что смотреть на несправедливую, бессмысленную, кровопролитную войну и не закричать «хватит!». Ло Кай понимает, что это был лишь вопрос времени, когда в Цай Яне все это вот так прорвется наружу. Нельзя так долго держать такое в себе, полагая, что у этого не будет последствий. Он не хотел своими вопросами доводить до этого, но разговор вышел из-под контроля практически незаметно.

– Цай Ян. – Ло Кай встает чуть ближе к нему, и на этот раз Цай Ян не отстраняется. У него за спиной – крутой берег Кацуры. – Не делай этого. Хотя бы дай Сун Бэю выбор. Ты дорог ему.

– Он мне тоже, – шепотом произносит Цай Ян. – Именно поэтому я это и делаю. Если повезет, у нас будет еще пара месяцев, пока будут проверять, насколько я подхожу на роль опекуна. Без образования, нормальной работы и с Сун Чаном на руках, который не может жить один. А-Бэй научился различать его крики во время кошмаров и приступов и помогать мне делать уколы раньше, чем начал самостоятельно завязывать шнурки.

– Он любит тебя, – произносит Ло Кай, прикрывая на мгновение глаза.

Когда открывает их, то видит спину Цай Яна и его намокшие волосы. Он стоит, отвернувшись к реке и скрестив руки на груди. Если Ло Кай сделает шаг назад, сможет различить только его силуэт – настолько сильно разошелся ливень.

– Меня любить очень хреново, Ло Кай, – слышит он сквозь рев воды.

Ло Кай отводит от себя зонт и опускает его на землю на купол, не закрывая. На голову льется вода, волосы мгновенно липнут к шее, но он не обращает на это внимания. Он делает шаг к Цай Яну и берет его обеими руками за плечи, разворачивая к себе.

– Ло Кай? – Цай Ян морщится от попадающей в глаза воды, но все равно выглядит удивленным. – Ты что делаешь?

Плечи под пальцами Ло Кая мелко дрожат, хотя ни лицом, ни видом Цай Ян не показывает, что нервничает. У него холодная кожа, и это ощущается даже через мокрую ткань футболки.

– Тебе не идет отчаяние, – проговаривает Ло Кай, внимательно глядя на него, несмотря на заливающую глаза воду. – Кто угодно, только не ты. Оно разрушает тело и душу, и я не могу молча смотреть на это. Бороться нужно не только когда ты сам любишь, но и когда любят тебя, Цай Ян.

Цай Ян качает головой. У него побледнели губы, но он все равно растягивает их в улыбке. Упрямства ему не занимать. У Ло Кая больно сжимается сердце от того, что он видит.

– Я боюсь, Ло Кай. – Цай Ян усмехается и резко пожимает плечами под его руками. – Мне просто страшно.

– Я знаю.

– Я обещал бабушке Сун найти Сун Цин и забрать Сун Фэй. Обещал А-Бэю, что они с сестрой будут вместе, что Сун Цин вернется. Что Сун Чан выздоровеет. Но ничего не меняется. Пусть лучше он сейчас поймет, что я не умею держать обещания. Пусть узнает об этом от меня. Я…

Ло Кай крепче перехватывает его плечи, и Цай Ян отводит взгляд.

– Я не хочу, чтобы однажды А-Бэй, как Мао Линь, позвонил мне с криком «почему?», – заканчивает он.

– Тогда дай ему выбор. Цай Ян, – Ло Кай берет его лицо в ладони, убирая с щек и скул мокрые пряди волос. – Дай ему шанс сказать «нет».

Пожалуйста, дай хотя бы возможность другим выбирать с тобой один путь, каким бы он ни был.

Цай Ян опускает голову. С них обоих течет, одежда промокла насквозь, но ливень медленно стихает. Уже можно различить цвет реки за спиной Цай Яна, горные изгибы на горизонте.

– Ло Кай, кто я для тебя, что тебе это так важно? – спрашивает Цай Ян.

Ло Кай молчит. Звуки вдруг пропадают, словно их выключили, словно шум дождя – единственное, что удерживало в реальности, и теперь, когда он почти исчез, вокруг разливается свистящий вакуум. Цай Ян, не услышав ответа, поднимает на него глаза.

Кем бы ни был незнакомый Ло Каю человек по фамилии Киришима, в каком из тридцати храмов Арашиямы он бы ни прятался, он его отыщет, даже если придется перевернуть эти горы вверх дном.

Глава 11. Берег

There’s a knock in the silence

I see death at the door

But I know we’ll be alright

'Cause your hands are still warm.

♬ Luke Sital-Singh – Benediction

Берег Кацуры усыпан крупными белыми камнями, и сама река рядом с ними выглядит как яркая лента на простом и строгом платье. Главное украшение Арашиямы, кроме гор, возвышающихся на горизонте, ниспадает порогами и напоминает цветом необработанный изумруд. Вода мутная после обрушившегося на Киото ливня, но в ней нет ни грязи, ни ила. На берег опускается такая священная тишина, что Ло Кай слышит дыхание Цай Яна, который идет чуть впереди него и с интересом озирается по сторонам.

Это уже который раз ставит Ло Кая в тупик. Настроение Цай Яна – как токийская погода и попытки ее предсказывать. Состоявшийся между ними разговор будто случился не в этот день, но он был – и был всего минут пятнадцать назад. Цай Ян очень быстро взял под контроль все свои эмоции, и вот он уже улыбается и смеется над войной цапли и ворона, которые не поделили добычу.

Ло Кай не забывает, по какой причине приехал в Киото, но чем больше они углубляются в сторону от заселенной части Арашиямы в дикие леса с тонкими стрелами молодого бамбука, устремленными в высоту, тем меньше Ло Кай оставляет в своей душе надежды. Сможет ли он найти храм, затерянный где-то в этих туманных горных перевалах, если он даже не знает его названия?

Им нужно подняться наверх, но дорога – настолько узкая, что на ней не разъедутся даже два совсем маленьких автомобиля, – только идет вдоль горы, по основанию огороженной плотной сеткой от оползней. Из расщелин бьет вода, и Цай Ян даже делает пару фотографий на свой телефон, матерясь себе под нос, что у него мокрые руки, которые не вытрешь даже о штаны, потому что их тоже хоть выжимай.

– Тебе холодно? – спрашивает его Ло Кай, и Цай Ян оборачивается, чтобы посмотреть на него.

Он качает головой.

– Здесь как в тропиках. Чувствую себя частью воды.

Воздух действительно тяжелый и прозрачный. Кажется порой, что дышишь влагой, которая имеет вкус и запах промокшего леса. Цай Ян улыбается, протирая экран телефона, и, на удивление, Ло Кай верит этой его улыбке. Цай Ян действительно умеет не думать о том, что его тяготит, виртуозно переключая внимание совсем на другие вещи.

Когда Ло Кай уже успевает подумать, что им нужно поворачивать назад, если он хочет, чтобы Цай Ян успел на работу в Токио вовремя, дорога вдруг превращается в каменные ступени, которые серпантином взлетают вверх. У начала лестницы стоит потемневший от дождя деревянный указатель с одним-единственным словом «Храм».

– Храм, – снимая пальцем свисающую с угла знака тяжелую каплю, читает Цай Ян. – Ло Кай, ты с самого начала планировал так завершить эту прогулку?

Да.

– Не совсем, – смиренно отвечает Ло Кай, подходя ближе. Ему больше нравилось, когда Цай Ян шел с ним бок о бок, но после разговора он постоянно уходит вперед, и Ло Кай по каким-то причинам не сокращает это расстояние между ними, каким бы большим ни было это желание. – Хочешь посмотреть?

Цай Ян поднимает взгляд на гору, прикусив нижнюю губу. Он переминается с ноги на ногу и машинально крутит пальцем намокшую прядь волос, которая от влажности начала завиваться.

– Что-то не похоже, что там ждут гостей, – говорит Цай Ян. – Но раз уж я приехал в Киото, нужно зайти хоть в один храм. Почему бы не в этот?

Ло Кай тихо и облегченно выдыхает. Это уже хоть что-то. Ему совершенно не хотелось вести туда Цай Яна силой. В душе снова поселяется надежда, что он на несколько шагов ближе к цели. Хао Ки почти не дал ему никакой информации о таинственном человеке, который должен помочь в деле Сун Цин, так что он даже не знает, о чем будет с ним разговаривать, даже если найдет. Но об этом придется подумать позже.

Цай Ян довольно быстро начинает подниматься по каменной лестнице, и Ло Кай следует за ним. Чем выше в гору уходит серпантин, тем прохладнее и легче становится воздух. В ветвях деревьев щебечут птицы, которых не рассмотреть из-за густой листвы: она только шуршит, проливая капли на землю, когда те задевают ее крыльями.

Почти на самой вершине они видят деревянный пьедестал с массивными балками, идущими над ним внахлест. Крупной перевязью канатов на них закреплен большой колокол, молчаливый и темный. И ни единой живой души вокруг.

Тишину леса вдруг нарушает глубокий, гулкий звук, который прокатывается эхом и словно падает вниз в воды Кацуры, подняв птиц из низин. Ло Кай хмурит брови и смотрит на улыбающегося Цай Яна, который выглядывает из-за колокола.

– Здесь написано, что можно в него звонить. За монетку, – добавляет он и, подбросив на ладони сто йен, отправляет их щелчком пальцев в резной поддон под колоколом, заполненный дождевой водой. – Не смотри на меня так, Ло Кай!

– По старым японским легендам, во многих храмах нельзя звонить в колокола, – говорит Ло Кай, обходя постамент и вставая рядом с Цай Яном.

– Почему?

– Это из сказания о буддийском монахе, который не смог воспротивиться силам зла и защитить свой храм. К нему пришла красивая женщина, попросившая на протяжении ста дней не звонить в колокол, иначе быть беде. Он послушался, но в последний день этого срока к нему постучалась другая дева, не менее прекрасная, и взмолилась лишь об одном ударе в колокол. Когда он согласился и сделал это, она превратилась в дракона и разрушила храм. С тех пор есть молчащие колокола, в которые нельзя позвонить, – объясняет Ло Кай, оглядывая уводящую еще выше узкую лестницу, которая совсем не похожа на ту, по которой они поднимались.

Цай Ян рядом фыркает.

– Не поймешь их. Женщины. Она разрушила целый храм за то, что ее ослушался лишь один человек.

– Это тоже часть морали, – кивает Ло Кай.

– Неправильная мораль. Человек за свои поступки и решения должен отвечать сам.

Ло Кай вздыхает, обходя недовольно скрестившего руки на груди Цай Яна, и начинает подниматься еще выше на самый пик горы.

– К сожалению, в мире все не совсем так.

– Это и глупо, – ворчит Цай Ян, но все же следует за ним.

Когда лестница заканчивается, перед глазами открывается вид на самый простой двор, который можно было бы встретить в любой японской деревушке вокруг дома. Единственное, что отличает это место от маленьких фермерских владений, – два небольших деревянных строения, одно из которых вытянуто в сторону настолько, что краем свешивается с горы, выходя за ее пределы. Над пропастью, поросшей деревьями, его поддерживают массивные бревна с упором в склон. Конструкция со стороны могла бы показаться весьма шаткой, но Ло Кай сразу понимает, что она очень надежна – вес распределен идеально правильно. От второго строения – двухэтажного храма с пустыми уличными террасами – исходит яркий запах курительных палочек.

Сначала Ло Каю кажется, что здесь никого нет, но потом из сада, в котором цветут хризантемы и вьются виноградные лозы, выныривает пожилая женщина в свободной одежде. Она кутается в неяркую накидку и, кланяясь на ходу, семенит к ним.

– Ох, господа, простите, я не знала, что в такую погоду сюда кто-то придет! – говорит она, наконец останавливаясь напротив.

Ло Кай качает головой.

– Ничего. Мы не хотели вам мешать, просто гуляем.

Женщина кивает, указывая им за спины.

– Хотите взглянуть? У нас там красивая смотровая площадка.

Ло Кай не сомневается – с горы Арашияма открывается чудесный вид на погруженный в осенний туман Киото, и это заметно даже отсюда. Настоятельница храма провожает их к длинному порогу, к которому ведут три узкие ступеньки. Цай Ян увлеченно слушает историю этого места и основавшего его монаха, который однажды сплавлялся по Кацуре, но его лодка разбилась о пороги у подножия горы, так что он долгое время провел в этом лесу, а потом построил здесь храм. Ло Кай не может сейчас отвлекаться на это – ему нужно найти Киришиму, но спрашивать об этом у настоятельницы, вовсе не назвавшей своего имени, вот так просто нельзя.

В помещении с широкими окнами и застланным плетеной циновкой полом приятно пахнет деревом и влажностью. На стенах развешаны свитки с историей храма и рисунками гостей, а на длинном столе, почти повторяющем периметр, лежат три толстые книги с россыпью простых шариковых ручек рядом. Заканчивается вытянутая комната выходящей наружу террасой с высоким парапетом, за которым прячется вид на шумящую внизу Кацуру, горы и увитые туманом деревья.

От царящего вокруг спокойствия кажется, что даже сердце в груди бьется медленнее. Цай Ян выходит на террасу, громко выдыхая и облокачиваясь на парапет.

– Ло Кай, смотри, ради этого стоило сюда идти, – зачарованно говорит он.

Ло Каю нравится видеть его таким. Сейчас, когда Цай Ян искренне улыбается, у него блестят глаза, это даже лучше, чем вид на опоенную осенью Арашияму с высоты.

– А здесь у нас гости оставляют послания, – говорит настоятельница, когда они возвращаются в комнату, и раскрывает одну из книг на столе. – Если хотите, тоже можете что-нибудь написать. Что угодно.

Ло Кай кивает, возвращаясь обратно к крыльцу. Цай Ян следует было за ним и даже спускается, чтобы начать обуваться – обувь они оставили за порогом, – но вдруг издает странный короткий звук и вцепляется в руку Ло Кая.

– Цай Ян?

– Т-там! – с дрожью в голосе произносит Цай Ян, указывая на главный храм.

Присмотревшись, Ло Кай видит дремлющую в большой коробке, лежащей на боку, собаку породы акита. Щенок еще совсем маленький, и он облизывает розовым языком нос, когда на него капает вода с куста акации, что растет рядом.

– Что такое?

– Я… Я боюсь собак! – не помня себя, отвечает Цай Ян. – Ты иди, я тут подожду.

Ло Кай не успевает ответить, когда он, перепрыгивая через ступени, оказывается у распахнутой раздвижной двери помещения, откуда они только что вышли. Настоятельница с удивленной улыбкой вскидывает брови, когда он проносится мимо нее со словами:

– Я все же что-нибудь напишу в вашей книге!

– Это будет радость для нас, господин, – вежливо отзывается женщина. – Ох, подождите, я принесу для вас полотенце, вы совсем промокли!

Сказав это, она спускается по ступенькам и удаляется в сторону сада, в глубине которого Ло Кай замечает еще одну постройку, которая выглядит как самый обычный деревенский домик.

Пока Цай Ян занят изучением книги, он решает пройти к храму. У входа располагается очень простой алтарь. В песке тлеют три курительные палочки, вокруг которых лежат уже остывшие хлопья пепла. Ло Кай берет новую из подставки и зажигает от свечи в вытянутой нише, наблюдая за тем, как сизый дым взвивается над кончиком и растворяется в воздухе. Он ставит палочку в песок, звонит в колокольчик, дернув за пропитанную влагой веревку, из которой торчат размокшие нити, и хлопает в ладоши, склонив голову. В мыслях нет совершенно ничего, как при самой глубокой медитации. Это место словно останавливает бег времени.

Закончив, Ло Кай осторожно поднимается по ступеням, ведущим ко входу. Дверь приоткрыта, и он неслышно проскальзывает внутрь. В помещении очень тихо, как и везде на этой горе, а за широким, почти во всю стену окном, прячется небольшой сад камней под тяжелым свинцовым небом. У вытянутого вдоль окна стола на подушке сидит женщина, которая внимательно смотрит на Ло Кая блестящими темными глазами. Она одета в простое льняное платье с широкими рукавами, из которых выглядывают тонкие хрупкие запястья и худощавые кисти.

Ло Кай извиняется за вторжение и кланяется. Женщина отвечает кивком головы. Когда она чуть подается вперед, он обращает внимание на заколку в виде расправившей крылья золотой птицы в ее волосах. В стороне от стола есть еще одно небольшое окно, через которое Ло Кай может видеть склонившего голову над книгой Цай Яна в соседнем здании. Он ничего не пишет, просто читает, глубоко погрузившись в это занятие.

– Вы кого-то ищете? – раздается спокойный голос, и Ло Кай снова переводит взгляд на сидящую перед ним женщину.

– Вы Киришима-сан?

Она отвечает улыбкой и слегка склоняет голову набок.

– В одном из мирских вариантов.

Ло Кай позволяет себе выдох облегчения. Женщина кивает на подушку перед собой, от которой ее отделяет только стол, предлагая ему присесть напротив. Когда он делает это, она касается рукой маленького фарфорового чайничка у своего правого локтя и вопросительно поднимает на него глаза.

– Спасибо. Мое имя Ло Кай. Я хотел поговорить с вами.

Киришима кивает и разливает чай по маленьким чашам из оникса. Это единственная роскошь в этом храме, в остальном – только строгий минимализм и безмолвное дерево.

– О моей поездке в Таиланд, верно? – спрашивает она, ставя чашку перед ним и поднося к губам свою. От едва различимого в приглушенном пасмурном свете пара пахнет травами.

Ло Кай никак не показывает своего удивления столь точным ее вопросом.

Женщина снова улыбается так, словно ей стало понятно все и сразу.

– Господин Ло, я уже говорила, что это бесполезно. Цель, с которой я покидала этот храм, заключалась в духовном просвещении. Есть вещи, которые нельзя раскрывать. Хотя, учитывая, как мне вас описывали, я думала, что вы придете сюда под покровом ночи и будете угрожать мне кровавой расправой.

Она приняла его за Хао Ки?

Ло Кай пробует чай, и он оказывается приятным на вкус и согревающим. Он думает о том, что и Цай Яну не помешало бы согреться, но при нем этот разговор вести просто нельзя.

– Я не собираюсь вам угрожать, госпожа, – говорит он. – Но вы поможете мне, если расскажете о том, что видели во время своего путешествия. Киришима-сан, я…

– Акира. Зовите меня Акира.

Ло Кай кивает, обнимая руками маленькую чашку. Акира бросает взгляд на его пальцы, но ничего не говорит.

– Восемь лет назад в Таиланде близ поселения племени Хмонг случилось стихийное бедствие. Там работали люди, врачи-волонтеры из Японии. Я ищу девушку, которая пропала в тот год.

Акира никак не показывает своего отношения к его словам, только еле заметно вскидывает густую бровь и подливает им чай.

– Вам что-нибудь известно об этом? – не дождавшись ответа, спрашивает Ло Кай, словно обращаясь к повисшей между ними тишине.

– Может быть, – отвечает Акира. – Но, как я уже сказала, мне нечем вам помочь.

– Акира-сан, пропал человек.

– Господин Ло, вам известно, что люди не всегда пропадают случайно? Иногда они уходят. Понимаете, о чем я? – подняв на него спокойный и глубокий взгляд, спрашивает она.

Ло Кай качает головой.

– Это не тот случай.

– Вы так уверены? Вы знали пропавшую девушку лично?

Нет. Ответ – «нет». Ло Кай никогда не знал Сун Цин, не общался с ней, он даже не в курсе, как она выглядит. Он видел лишь ее фотографию на телефоне Цай Яна в тот день, когда они познакомились. На контакте Сун Бэя стоит снимок юной девушки, которая держит его на руках. Мальчику там года два. Вряд ли Сун Цин сейчас такая же.

Сейчас… Если она жива.

Но ему бы хотелось с ней познакомиться.

– Нет, Акира-сан.

Акира продолжает смотреть на него, будто он ничего не произнес.

– Ее зовут Сун Цин, – добавляет Ло Кай твердо.

– Это не имеет никакого значения, – отзывается она.

Ло Кай кидает взгляд на маленькое окно. Даже отсюда он видит, как Цай Ян хмурит брови и прикусывает нижнюю губу, приподняв исписанный лист бумаги и вчитываясь в строки, сидя на подушке у стола.

– Имеет.

– Что?

– Это имеет значение, – повторяет он, повернувшись к Акире. – Вы знаете, где она?

– Разумеется, нет. Знай я это, я бы дала вам эту информацию. Но то, о чем вы просите, я сделать не могу.

Ло Кай хмурится.

– Я еще не просил ни о чем другом.

Акира еле слышно вздыхает и расправляет плечи, отставляя в сторону свою чашку, но не убирая от нее руки. Ее тонкий жилистый палец с очень коротко подстриженным ногтем поглаживает ее светло-зеленый гладкий бок.

– Просили те, кто рассказал вам обо мне.

– Буду с вами честен: я не знаю, почему именно вы, – говорит Ло Кай.

Этот разговор все больше напоминает ему попытки найти что-то в темной комнате. При этом не факт, что в ней вообще что-то есть. Он выдыхает и снова смотрит на Цай Яна. Боковым зрением он замечает, что Акира тоже повернула голову к окну.

– Ваш спутник?

Ло Кай кивает, не глядя на нее.

– Акира-сан, у Сун Цин здесь семья. Она бы не ушла сама. Только не от этих людей.

– У всех разное восприятие белого и черного, господин Ло.

– Как тогда вообще понять, что белое, а что – черное? – спрашивает он, все же повернувшись к ней.

Акира довольно улыбается, слегка прищурив глаза.

– Вам бы тоже не мешало съездить в Таиланд. Вы очень держитесь за то, что чувствуете, – говорит она.

– Вы когда-нибудь теряли того, кого любите?

– Я свободна от мирских привязанностей, господин Ло.

– Потому что сбежали от них, – отвечает Ло Кай, глядя ей в глаза. – Порой они бывают невыносимы. Но я готов встретить любые последствия решений и деяний человека, в которого верю.

Акира выдерживает его взгляд с невозмутимым достоинством, только уголки ее рта на мгновение вздрагивают, словно она хочет улыбнуться или же недовольно скривить бледные губы.

– Вы верите, я это вижу, – произносит она. – Наверное, именно поэтому я, как вы выразились, сбежала. Мы перестаем быть теми, кто мы есть, когда теряемся в другом человеке.

– Откуда вы знаете, что другой человек не помогает, наоборот, стать теми, кто мы есть? Это то же самое, что восприятие белого и черного, о котором вы говорили раньше.

С чужих губ срывается еле слышный смешок. Звук словно тяжелая дождевая капля упала на маленький колокольчик.

– Вы умеете играть в слова, господин Ло, – говорит Акира. – Я время от времени путешествую в различные буддийские школы, по большей части закрытые. Так было и в этот раз. Я не могу раскрыть вам их местоположение или учение, но могу сказать то, что, надеюсь, окажется для вас полезным. Монахи упоминали племя, на которое наткнулись случайно. Оно постоянно кочует, так что никто вам не скажет, где оно сейчас. Но в последний раз этих людей видели километрах в сорока к востоку от поселения Пай на севере страны. Моих братьев удивило то, что с ними была женщина, которая выделялась внешне среди других. Возможно, это девушка, которую вы ищете.

Ло Кай почтительно кланяется, прижав ладони одну к другой.

– Спасибо, Акира-сан.

Когда он уже собирается выходить из храма, Акира окликает его, и Ло Кай оборачивается.

– Вы горите изнутри. Это красиво, – с улыбкой произносит она и опускает взгляд, вновь поднося к губам чашку с чаем.

Собака по-прежнему спит на своем месте, так что Ло Кай решает не приглашать Цай Яна посмотреть храм. Он возвращается в помещение с террасой над обрывом и какое-то время просто наблюдает за тем, как Цай Ян медленно водит ручкой в книге для гостей, второй рукой вытирая маленьким белым полотенцем кончики волос. Заметив его, он вскидывает голову и улыбается.

– Ло Кай, я уж думал, ты ушел без меня!

– Нет, – только и отвечает Ло Кай, подходя ближе и присаживаясь на подушку рядом с ним.

Цай Ян, усмехнувшись, поворачивает к нему книгу. Ло Кай чувствует, как кровь приливает к ушам, когда смотрит на собственный портрет, нарисованный легкими штрихами простой шариковой ручки, но даже так весьма узнаваемый.

– Ты…

– Что? Там так много пишут о том, какое это красивое место! Пусть посмотрят, какие еще тут бывают исключительные люди!

Цай Ян прикрывает губы ладонью, заглушая смех.

– Ладно, если ты так стесняешься, я не буду оставлять его здесь и подарю тебе, – говорит он и одним движением вырывает листок с рисунком. Протянув его Ло Каю, Цай Ян добавляет: – Надеюсь, тут у меня нет проблем с исторической достоверностью?

Ло Кай, сузив глаза, смотрит на него, но Цай Яну от этого только веселее. Наверное, у него действительно не лучшее выражение лица. Думать о том, что Цай Ян вот так сидел и рисовал его все это время, странно.

Цай Яна снова начинает трясти, когда они выходят на улицу, потому что собака так никуда и не делась. Он одной рукой натягивает обувь, а другой держится за рубашку Ло Кая, как будто это чем-то поможет. Даже слова о том, что собачка маленькая и не кусается, в чем уверяет их настоятельница храма, не действуют. Видя, как побледнело его лицо, Ло Кай старается быстрее увести его к спуску.

Но Цай Ян застывает, сойдя с крыльца и глядя на храм, в котором был Ло Кай. Он просто стоит, замерев, и смотрит на деревянные перила пустой и молчаливой террасы.

– Цай Ян? – окликает его Ло Кай. – Ты в порядке?

– Я… – начинает Цай Ян и вдруг тихо, коротко смеется. – Я не думал, что найду это место.

– О чем ты?

Цай Ян достает из кармана телефон и какое-то время копается в нем. Потом его пальцы замирают, и он несколько мгновений смотрит в экран, прежде чем протянуть телефон Ло Каю.

Это старая фотография – карточка, снятая на камеру смартфона. На ней двое: молодые мужчина и женщина. Сначала Ло Кай не понимает, что в ней такого, и только потом замечает на заднем плане за правой рукой девушки крыльцо и алтарь. Неужели… Он поднимает взгляд и смотрит на храм, потом снова – на фотографию.

– Это здесь? Я же не сошел с ума? – взволнованно спрашивает Цай Ян.

Ло Кай кивает, опять сверяя изображение на снимке с тем, что видит перед собой. Да, это то же самое место. Его сердце начинает биться быстрее, когда он рассматривает лицо девушки на снимке. Оно кажется ему знакомым. У него всегда была отличная память на лица.

– Это твоя мать? – тихо уточняет он.

– Да. И директор Мао. Он оставил мне эту фотографию, но она попала ко мне, когда он был уже мертв.

– Чем она занималась? – спрашивает Ло Кай, не в силах оторвать взгляд от экрана.

– Мама? Она шила одежду. У нее были очень красивые платья, я до сих пор помню некоторые, хотя память у меня так себе.

«А-Кай! Как тебе? Красивое платье, правда?» – звучит как сквозь расстояние и туман голос мамы в голове. Его мамы.

Так тот мальчик, который ругал его за карамель в ателье, это…

Ло Кай опускает руку с телефоном и смотрит на Цай Яна. Тот сначала улыбается, но потом его улыбка тускнеет и он с беспокойством хмурится.

– Все хорошо?

Находятся силы лишь только чтобы кивнуть. Ло Кай отдает Цай Яну его телефон и снова бросает взгляд на храм.

– Да. Все в порядке.

Цай Ян тоже смотрит в том же направлении.

– Спасибо, Ло Кай. Я не думал, что когда-то найду это место.

Скрытая тенью от навеса террасы Киришима Акира, еще раз взглянув на сад, улыбается и отходит от окна. Курительная палочка в ее руке как раз догорела.

* * *

Цай Ян долго матерится в синкансэне по дороге из Киото в Токио – его смену перенесли на завтра, а он в это время планировал заняться комнатой Сун Чана. Он замолкает только под укоризненным взглядом Ло Кая, потому что от эпитетов, которые он подбирает в адрес менеджера, дядя Ло Цимин уже испепелил бы сам себя от возмущения.

Весь остаток пути он молчит, что показалось бы странным, будь у Ло Кая время об этом подумать. Он погружен в мысли о том, что сказала ему Акира. Принесет ли эта информация хоть какую-то пользу? После стихийного бедствия Сун Цин могла оказаться где угодно. Есть ли шанс, что она действительно выжила, спасенная людьми из кочующих племен? Даже если это так, как найти тех, у кого нет никакой связи с внешним миром и кто, в довесок, постоянно перемещается?

После прибытия в Акасаку в Токио раскрывается и причина молчания Цай Яна.

– Ло Кай, – зовет он, когда они медленно идут по оживленной улочке в сторону его дома. Вокруг суетятся люди, из кафе и заведений с уличной едой пахнет жареной рыбой и маслом. – Ты можешь зайти ко мне?

Ло Кай поворачивает голову и смотрит на него.

– Если ты хочешь.

Цай Ян кивает.

– Хочу. Я планировал сделать это завтра, но раз на сегодня работу отменили…

– Что именно?

Цай Ян вздыхает и не сразу, но отвечает:

– Я хочу поговорить с А-Бэем. Сейчас еще не очень поздно, а смысла дальше откладывать это я не вижу.

Ло Кай решает ничего не говорить. Все, что было нужно, он уже произнес. Дальнейшее должно быть лишь по воле Цай Яна. Он не хочет и никогда не будет заставлять его. Однако это не мешает ему надеяться на то, что у мальчика тоже будет возможность принять решение самостоятельно. Насколько Ло Кай уже успел изучить характер Сун Бэя, тот не по годам умный и самостоятельный ребенок. Расти он в семье Ло, он был бы примерным и послушным на сто процентов, но именно Цай Ян своим собственным нравом показал ему, что не всегда нужно принимать мнение окружающих, пусть и взрослых, и следовать их наказу. И Ло Кай не сказал бы, что эта искорка бунтарства и желания отстаивать свое чем-то портит этого ребенка. Даже наоборот…

– Ты останешься? – едва слышно уточняет Цай Ян, не дождавшись от него ответа. Он с улыбкой смотрит на Ло Кая и… Разве он когда-нибудь говорил ему «нет»?

– Конечно.

У Цай Яна вся семья дома, включая самого капризного и независимого ее члена: Жучок сидит на коленях у Сун Бэя и с недоверием посматривает на чашку в его руках. Заметив Ло Кая, кот топорщит усы и спрыгивает на пол, сразу подбираясь ближе, чтобы потереться о ноги.

– Ты сейчас опять испортишь Ло Каю брюки, крокодил! Шерстяной! – ругает его Цай Ян, пытаясь отпихнуть Жучка и встать между ним и Ло Каем.

– Господин Цай, как Киото? – поздоровавшись, спрашивает Сун Бэй, ставя чашку на стол.

Ло Кай видит, с какой мягкой и доброй улыбкой он смотрит на Цай Яна, как искренне ждет ответа, каких-то рассказов и шуток, к которым он уже так привык за эти годы. Он не может поверить в то, что мальчик согласится вот так просто взять и уехать. Главное, чтобы это понял сам Цай Ян, которому немыслимо страшно становиться для Сун Бэя той преградой, что мешает ему жить с младшей сестрой. Хотя уже то, что Цай Ян решился на разговор, хороший знак.

Но что, если Сун Бэй все же примет решение уехать в Китай? Цай Ян говорит, что готов его отпустить, но, наблюдая за тем, как он с улыбкой гладит мальчика по волосам, при этом поминая последними словами отмененную работу и киотские ливни, Ло Кай сомневается в этой готовности.

– Господин Ло, вам принести сухую одежду? – спрашивает Сун Чан, обеспокоенно глядя на Ло Кая.

– Спасибо, моя уже высохла, – говорит Ло Кай.

– Пойдем, мне нужно кое-что у тебя спросить, – будничным голосом говорит Цай Ян Сун Бэю и, дождавшись кивка, направляется с ним в коридор, а оттуда – в комнату. Он улыбается, но у него бледные губы и синяки под глазами, которые под светом на кухне стали еще заметнее.

Сун Чан дрожащими руками устраивает свою кружку на стол и поднимает на Ло Кая взгляд.

– Хотите кофе, господин Ло?

Ло Кай соглашается, усаживаясь напротив. Если Цай Яну будет хоть каплю легче от его присутствия здесь, он пробудет столько, сколько нужно. Жучок с урчанием трется о его ногу. Он наклоняется и гладит его ладонью по торчащим ушам.

Сун Чан на удивление ловко управляется на кухне и заваривает кофе. От помощи он очень спокойно и как-то привычно отказывается, как будто делает это каждый день по много раз. На предложение Ло Кая сделать чай, чтобы не нужно было возиться с кофейными фильтрами и прочим, Сун Чан только улыбается и качает головой.

– Я знаю, что вы пьете кофе даже по вечерам, господин Ло, – говорит он.

– Откуда? – спрашивает Ло Кай.

– Ячи-сан рассказала. Бариста из кофейни, куда вы часто ходите со своим братом. Кстати, она в восторге от господина Ло Юншэна. Он тогда не только помог ей убрать осколки, но и устроил ей целый экскурс в вашу работу. Она обмолвилась, что даже забыла вовремя закрыть кофейню. Вы с братом оба очень добрые и хорошие люди, – как ни в чем не бывало произносит Сун Чан, колдуя над кофейником.

Дрожь в руках ему не очень сильно мешает – он умело делает именно такие движения, чтобы подстроиться под то, как крупно подрагивают его пальцы. Ло Кай даже начинает чувствовать неловкость за то, что усомнился в нем, предложив помощь.

– Мой брат куда общительнее, чем я, – отвечает он, желая поддержать беседу.

Сун Чан несколько раз кивает, поднося к столу две исходящие вкусным и густым ароматом чашки. Когда из одной все же проливается немного на стол, он, совершенно не меняясь в лице, стирает капли кухонным полотенцем, висящим на его плече будто специально для таких случаев.

– Полагаю, они с Цай Яном прекрасно ладят.

– Брат очень рад знакомству с ним, – говорит Ло Кай, делая глоток горячего кофе. После сегодняшнего путешествия и дождя это как нельзя кстати. Он лишь с горечью думает о том, что Цай Ян даже не успел выпить или съесть что-нибудь по возвращении домой. Хорошо, что не отказался от чая в синкансэне на обратном пути.

– С ним нельзя иначе, – продолжая мягко улыбаться, Сун Чан тоже отпивает из своей чашки. – Мы с сестрой познакомились с ним в не самый лучший момент его жизни, но даже тогда он умудрился заставить меня чувствовать себя теплее.

Ло Кай смотрит на него, ожидая, продолжит ли он свой рассказ, и Сун Чан кивает снова, будто поняв, что его с интересом слушают.

– В тот день сестра впервые привела Цай Яна в приют «Белый Лотос». Тогда же он узнал о смерти обоих родителей. Мне было пять, и я не знал, как поддержать его, но мне было очень горько. – Сун Чан поджимает губы, опуская взгляд в стол. – Он был весь покусан собаками.

– Поэтому он их так боится? – тихо спрашивает Ло Кай.

– Да, – не глядя на него, отзывается Сун Чан. – Вы уже в курсе.

– Да.

Сун Чан отставляет чашку и смотрит на стену, за которой находится комната Сун Бэя. Ло Кай тоже бросает на нее взгляд, словно можно насквозь увидеть, что там происходит. Он знает, что этот разговор – не его дело, но сложно побороть волнение за Цай Яна, снова выбравшего путь, который счел правильным. Но это не значит, что этот путь не причинит ему боли.

Рядом с Сун Чаном Ло Каю становится иррационально легче, словно этот человек одним своим существованием дает обещание – Цай Ян не будет один.

– Знаете, господин Ло, о чем меня спросил Цай Ян в нашу первую встречу? – спрашивает Сун Чан, обнимая ладонями свою чашку.

– О чем?

– Боюсь ли я собак. Когда я сказал, что нет, он спросил: «А змей?» Повторюсь, мне было пять, и я не сталкивался со змеями, так что и про них ответил, что не боюсь. Тогда он спросил о пауках, и вот как раз их-то я и боялся. Сестра всегда смеялась надо мной, когда мы с отцом ходили в походы. Цай Ян тогда пообещал, что будет защищать меня от них. – Сун Чан хмыкает, и его взгляд наполняется нежностью, какая бывает, только когда люди вспоминают что-то очень хорошее. – И он это делал. Все время с того самого дня. Когда мы гуляли, он ни разу не забывал о том, что я боюсь пауков, так что всегда старался идти впереди, если мы были в парке или в лесу, чтобы я не наткнулся на очередную паутину.

Ло Кай чувствует, как дрожат губы. Ему хочется улыбнуться, но он лишь смотрит на Сун Чана, который как-то напряженно поднимает руку, перебирая пряди у виска. От его движения волосы немного приподнимаются, и Ло Кай видит небольшую часть широкого белесого шрама.

– Цай Ян спасал меня не только от пауков. Он заново учил меня ходить. Он таскал меня на руках из больничной койки в кресло и обратно, потому что моя кровать в клинике находилась слишком далеко от окна, а он хотел, чтобы я посидел на солнце и понаблюдал за людьми на улице. А еще… – Сун Чан вздыхает, потирая пальцами нос и не глядя на Ло Кая. – Когда А-Бэй был совсем маленьким, он часто болел. Я был калекой и не мог за ним следить. Цай Ян разрывался между ним, мной и работой. Ему было так тяжело, что я не раз находил его спящим на кухне или даже в коридоре, когда он просто приходил с очередной смены и падал в кресло, не раздеваясь. А еще мои приступы по ночам. Но, знаете, господин Ло, я ни разу не слышал от него дурного слова. – Он усмехается, сцепляя дрожащие пальцы в замок. – Цай Ян любит ругаться, это всегда скорее забавно. Конечно, он выходил из себя, бывало, они даже ссорились с А-Бэем, когда он подрос, но это было мимолетно. Ни разу взаправду, ни разу со злостью. Они быстро мирились.

Ло Кай смотрит прямо перед собой, слушая эту исповедь. Сердце бьется сильно, судорожно, но все равно тепло. Цай Ян заслуживает самого хорошего, что может дать этот мир. Ни о ком и никогда Ло Кай не думал так. Разве что о своей матери, которая олицетворяла для него лучшее в людях.

– Он никогда не жалуется и всегда находит что-то хорошее даже там, где, казалось бы, одна тьма. Это очень сложно. Раньше я бы подумал, что это невозможно, если бы не знал его. В моменты слабости я плакал и просил его, чтобы они с А-Бэем отправили меня куда-нибудь, где обо мне бы позаботились другие люди. Я так хотел, чтобы они жили спокойно. Он только улыбался и говорил, что я несу бред и что он ожидал более приятной темы для беседы. Я обливался слезами над своей судьбой, думая о своей сестре, о том, что я никогда не смогу доучиться, построить карьеру. Но я ни разу после переезда сюда не видел, как плачет Цай Ян. И не знаю, хочу ли видеть. Нельзя держать все в себе, но… Я не могу это представить, – продолжает Сун Чан. – А-Бэй в этом очень похож на него. Всегда будет сдерживать слезы до последнего или не говорить, что больно. Порой меня это пугает. – Он вдруг моргает и слегка трясет головой. – Простите, господин Ло, я слишком разоткровенничался.

– Все в порядке, – говорит Ло Кай. – Это важно для меня.

Сун Чан снова улыбается, поглаживая свою чашку по пузатому боку.

– Я никогда не перестану вас благодарить за то, что вы рядом. Моя сестра говорит, что с Цай Яном сможет быть только тот, кто примет его таким, какой он есть, и не будет пытаться сдерживать или ограничивать. И вы именно такой.

«Говорит»… Упоминая Сун Цин, ее брат использует настоящее время. Ло Кай отводит взгляд.

– Цай Ян и ваша сестра хорошие друзья? – спрашивает он.

– Сестра его бесконечно любит, – говорит Сун Чан, потом быстро продолжает: – Не в том смысле, а… Это совсем иная любовь. Безусловная в каком-то плане. Мы все были очень близкими друзьями, практически росли вместе. А к Цай Яну сложно относиться иначе. Все, кого я знал, либо не понимали его, либо очень крепко любили. Что бы он ни говорил вам о прошлом, это не его вина. Он дважды спас мне жизнь.

Ло Кай только в этот момент замечает, как крепко сжал руки в кулаки, когда начинает покалывать кончики пальцев. Он заставляет себя расслабить их и снова берет чашку с кофе. За стеной тихо, как и во всей квартире. Только Жучок урчит, свернувшись у его ноги, и Сун Чан медленно двигает свою чашку по кругу за ручку.

– Сестра найдется, и все будет хорошо, – говорит он. – Я очень хочу, чтобы Цай Ян наконец жил своей жизнью и заботился о себе. Или… чтобы кто-нибудь позаботился о нем.

– Да.

Они еще какое-то время сидят молча, и, глядя на часы раз в десять минут, Ло Кай все больше переживает. Сун Чан ни словом не обмолвился о той проблеме, о которой решил поговорить Цай Ян с Сун Бэем, и он не может быть до конца уверен, что тот об этом вообще в курсе. Тем не менее Ло Кай благодарен Сун Чану за все, о чем он ему рассказал. Никакие слова не передадут того чувства, что клубится в груди, заставляя сердце заходиться рваным ритмом, когда он вот так узнает что-то еще о Цай Яне. Этот человек никогда не перестанет его удивлять?

Спустя еще чашку кофе и светский разговор о буднях Жучка Ло Кай слышит, как открывается дверь в комнату Сун Бэя. Мальчик идет по коридору мимо кухни, поправляя волосы так, чтобы хоть немного скрыть глаза, но это все равно не помогает. У него заплаканное лицо. Сун Чан провожает его встревоженным взглядом, пока за ним не закрывается дверь ванной.

– А-Бэй? – тихо произносит он, хотя, кроме Ло Кая, его, конечно, никто не слышит.

Цай Ян выходит следом с прямой и напряженной спиной, и Ло Кай, не контролируя себя, поднимается на ноги, видя, как тот обувается в прихожей.

– Я на десять минут, – говорит он, не глядя ни на него, ни на Сун Чана.

– Цай Ян… – зовет Ло Кай.

– Десять минут, – повторяет Цай Ян и исчезает за дверью.

Сун Чан вздыхает и собирает со стола посуду. Ло Кай обращает внимание, что его руки дрожат чуть сильнее, чем до этого, но ничего не говорит и снова переводит взгляд на пустой коридор. Из ванной слышится приглушенный плеск воды.

– Ох! – восклицает Сун Чан почти одновременно с прогрохотавшим в тишине звоном разбитого стекла. – О нет, как же так!

Ло Кай, повернувшись, видит осколки чашки на полу. Сун Чан короткое мгновение стоит, разведя в сторону трясущиеся руки, но потом приседает и суетливо начинает собирать разлетевшиеся кусочки. Ло Кай подходит и опускается рядом, но Сун Чан ловит его руку за запястье.

– Нет-нет, господин Ло.

– Я помогу, – настаивает Ло Кай.

– Нет, – вдруг очень твердо произносит Сун Чан и поднимает на него взгляд. – Идите. Прошу. Там вы нужны куда больше.

Проходя мимо ванной, Ло Кай задерживает взгляд на двери, но все же следует в прихожую и быстро обувается. Сначала нужно поговорить с Цай Яном. Он покидает квартиру, широким шагом проходит по коридору на внешнюю лестницу и спускается по ней, но останавливается на втором этаже, увидев Цай Яна, который стоит, опираясь на перила. В темноте Ло Кай не сразу понимает, что он делает, пока не видит светящийся уголек.

– Цай Ян… Ты куришь? – спрашивает Ло Кай, медленно подходя ближе.

Цай Ян резко поворачивает к нему голову. У него всклокоченные волосы и бесконечно уставшее лицо. Он быстро моргает, опуская взгляд, и прочищает горло.

– На самом деле нет. Мао Янлин говорила, что Мао Линь начал курить, но что-то я пока не понимаю смысла, – говорит он, усмехнувшись.

Ло Кая мороз по спине продирает от его смеха.

– И не нужно, – произносит он, не зная, что еще может сказать.

– Еще пару минут, – выдыхает Цай Ян вместе с дымом и напряженно, коротко кашляет.

Ло Кай все же подходит ближе и протягивает руку. Цай Ян, поколебавшись, отдает ему сигарету, и Ло Кай тушит ее об урну, стоящую в тени лестницы. Когда возвращается, по-прежнему не знает, что сказать или как спросить, поэтому просто осторожно кладет руку Цай Яну на плечо. Тот улыбается ему подрагивающей улыбкой, которая в этой особенной, подернутой городскими огнями темноте ночного Токио кажется такой хрупкой.

Город внизу шумит машинами, играется легким осенним ветром и рассыпается человеческим смехом и голосами. Ло Кай слышит лишь сбитое, неглубокое дыхание Цай Яна и беспокойный стук собственного сердца.

Глава 12. Как на войне

So will you please show me your real face

Draw the line in the horizon

Cos I only need your name to call the reasons why I fought.

♬ Poets of the Fall – War

Когда я остаюсь в своем магазинчике одна, а случается это чаще всего утром в рабочие будни, когда люди еще слишком увлечены течением своей жизни, чтобы думать о словах и письмах, мне очень нравится пройтись между полок и закругленных стеллажей. Я делаю это, стараясь смотреть на то, что вижу, глазами своих посетителей.

Зачем люди пишут письма? Сегодня, когда отправить сообщение можно одним кликом мышки или нажатием на кнопку в телефоне, – зачем ко мне снова и снова приходят те, кто берет в привыкшие к современным технологиям пальцы ручку?

На самом деле в наше время письма стали еще большим выражением чувств и любви, чем раньше. О ней приятно писать. Это ощущение, когда через чернила, собственные руки – порой неловкие в обращении с самым простым средством письма – на бумагу переносятся мелодии душ. У всех такие разные, но всегда похожие в одном – в стремлении, чтобы тебя поняли, заметили.

А получая ответ, мы осознаем это волшебство – нас услышали сквозь расстояния и пространства. Это как докричаться до звезд. Однако как бы далеки они ни были, мы не кричим – мы говорим шепотом.

Письма – это шепот. Нежный и трепетный, когда не хочется рассказывать что-то всему миру, нет, хочется осторожно произнести со звуком не более громким, чем дыхание, то, что заставляет быстрее биться сердце. Это будет вечным: чем больше в душе любви, тем сложнее выразить ее до конца. Тебе кажется, что ты уже не можешь сказать яснее, обнять сильнее, объяснить понятнее, но чувство накатывает снова и снова, заставляя тебя быть… просто быть.

Осознание того, что ты жив, приходит, когда для тебя куда важнее становится жизнь другого человека.

Я знаю этого ребенка очень давно. Чужие дети растут весьма быстро, но даже так я понимаю – это давно. Какая это пропасть в воспоминаниях: наши четыре года и двенадцать, правда? Сначала он бывал здесь как на экскурсии: смотрел, трогал, смеялся над юморными открытками, которые еще не мог прочитать, но ему их каждый раз зачитывали вслух. У его взрослого спутника всегда было время на то, чтобы это сделать. Взрослого… Человек рядом был так же юн внутри, как этот малыш, но с ребенком он – взрослый. И мне приходилось мириться с этим, ведь для меня они оба – дети.

Мальчик становился старше, но все равно приходил. Его визиты – словно добрая традиция, от которой ни за что не откажешься, хотя в ней не больше смысла, чем в исчерканной нетвердой детской рукой бумаге. Но для кого-то это – целый мир.

Я всегда лишь наблюдала, но однажды это изменилось. Сун Бэй – так зовут это очаровательное юное создание – подошел к моей стойке, краснея от шеи до линии роста волос, и вежливо попросил меня прочитать написанное им письмо. Ему было восемь, почти девять, но он очень не хотел, чтобы в его строках были ошибки или разночтения. Я тогда бросила взгляд на сопровождавшего мальчика юношу, который, словно специально, не подходил к нам, рассеянно изучая полки, но не стала отказывать.

До сих пор я помню вставший в моей горле ком и взвившееся из центра груди чувство, обуявшее меня, когда я прочитала это письмо. Сун Бэй писал своей маленькой сестре, но тронуло меня вовсе не это. Похоже, он знал, что человек, который заботится о нем, не прочитает его. Скорее всего – по его же просьбе.

А жаль. Такую любовь – безусловную, благодарную, сбивающую с ног своей чистотой – нельзя прятать. Нельзя терять ни капли этого чувства. Но всему свое время. Так я тогда подумала, не в силах сдержать улыбку, не в силах заставить себя не смотреть на человека, воспитавшего такое мягко греющее солнце. Цай Ян заслуживал каждого написанного о нем в том письме слова.

И сейчас – заслуживает.

* * *

Как ни старается, Цай Ян не может до конца понять, зачем попросил Ло Кая остаться на кухне, пока они будут разговаривать с А-Бэем. Как будто его присутствие за стенкой что-то меняет. Как будто этот человек, как талисман на удачу, сможет что-то сделать лучше самим фактом наличия. Но так и правда спокойнее, каким бы странным это ни казалось.

А-Бэй ведет себя очень расслабленно. У него явно хорошее настроение. Наверное, удачный день в школе, думает Цай Ян. А тут он с вопросами, которые ставят в тупик даже его самого, взрослого. Хотя с этим Цай Ян бы, наверное, поспорил. Сейчас он, как никогда в своей жизни, чувствует себя маленьким ребенком, которому хочется зажмуриться, зажать ладонями уши и спрятаться в шкаф, сделав вид, что ничего не происходит. Если это игнорировать, оно уйдет.

«Ну конечно», – язвительно и хлестко отзывается какая-то часть Цай Яна, которая, наверное, всегда и отвечает за его «взрослые» решения.

Он вздыхает, открывая дверь в комнату А-Бэя и пропуская его вперед. Внутри из освещения – только экран ноутбука да токийские фонари теплых оттенков от красного до желтого, которыми залита вся улица внизу. До их третьего этажа доходит мягкий рассеянный свет, из-за которого не всегда понятно, какого цвета небо над высоченными зданиями вокруг.

Так даже лучше. Цай Ян ловит А-Бэя за запястье, когда тот собирается включить свет, и ведет его к кровати. Чем меньше света, тем легче будет говорить то, что ему предстоит произнести, хотя во рту все пересохло и болят зубы от крепко стиснутых челюстей.

Когда-то это была комната Сун Цин. Она и кухня единственные в квартире выходят окнами не во двор, а на оживленную улицу. Цай Ян беспокоился, что А-Бэя городской шум, который слышно даже за закрытыми створками, будет отвлекать от уроков или мешать спать, но тот сам захотел жить именно здесь.

Сун Цин всегда была аккуратной. Это Цай Ян разбрасывает вещи, какими бы важными они ни были, и сам же потом на них наступает на полу. Она же, пусть и могла позволить себе бросить кофту на диван и забыть про нее на ближайшую неделю, всегда содержала в изумительном порядке книги, рабочие тетради и технику – все, что было необходимо ей для учебы и медицины. Цай Ян до сих пор зачем-то хранит ее записи о какой-то очень сложной операции на брюшной полости, от которых аж внутри все сводит, хотя изложено все сухим медицинским языком. У Сун Цин всегда и везде был порядок. Что в голове, что в комнате.

Несмотря на то что последние восемь лет здесь живет ребенок, порядок остается. Сун Чан на время ремонта тоже переехал сюда. Диван, на котором он спит, находится максимально далеко от окна. Он полностью собран, хотя Цай Ян не раз просил его не утруждаться и оставлять постель, чтобы каждый день не тратить время и силы на то, чтобы все это застелить, сложить, убрать, но Сун Чан умеет быть упрямым и непоколебимым, как горный перевал. Можно сколько угодно уговаривать, мы все равно сделаем по-своему.

Цай Ян окидывает взглядом комнату снова и снова, как будто что-то могло измениться здесь с утра, когда А-Бэй собирался в школу, а он сам – в Киото с Ло Каем. Над кроватью А-Бэя висит пробковая доска, к которой приколоты разноцветные стикеры и две крупные бабочки-оригами. Их они делали вместе, когда мальчик еще ходил в младшую школу. Бабочки у Цай Яна получались, в отличие от журавликов. Наклейки, купленные в магазинчике открыток, который находится по пути от станции метро, глянцево блестят в рассеянном свете фонарей. Цай Ян замечает, как много среди них улыбающихся тыкв и веселых ведьмочек в фиолетовых мантиях на метлах. Скоро Хэллоуин.

– Хочешь чаю? – спрашивает А-Бэй, выдергивая Цай Яна из пространных мыслей. – Вы же промокли в Киото с господином Ло.

Он стоит у кровати в неловкой позе, словно от ответа Цай Яна зависит, сядет он на покрывало или понесется на кухню. И нет, если Цай Ян сейчас хоть что-нибудь съест или выпьет, его просто стошнит. Он качает головой.

– Нет. Такая жара, промокнуть было за счастье.

А-Бэй усмехается и все же опускается на кровать, скрещивая ноги, и выжидательно смотрит на Цай Яна. В размытой теплым светом с улицы и синеватым – от ноутбука – темноте Цай Ян видит его ясный и внимательный взгляд, и становится совсем тошно.

Он прочищает горло и садится – но не на кровать, как явно ожидает А-Бэй и как, собственно, всегда и было, а на компьютерное кресло. Требуется время, чтобы пододвинуть его к кровати, но Цай Ян не отступает. А-Бэй хмурится.

– Все в порядке? – спрашивает он, когда Цай Ян заканчивает борьбу с колесиком на ножке кресла, в которое, похоже, что-то попало, и устраивается у кровати.

– Да, – улыбается Цай Ян.

А-Бэй хмурится еще сильнее. Когда этот ребенок научился так чувствовать все, даже то, что ему чувствовать не положено? Потому что дети должны быть счастливыми и радостными, требовать у родителей денег на новый телефон и гулять с друзьями. Вот так правильно, а видеть, что взрослые готовы провалиться сквозь землю прямиком в ад, они не должны.

Со временем помнится только хорошее. Это становится очень явно понятно, когда перестает болеть то, что появилось в результате плохого. Цай Ян сам не назвал бы свое детство безоблачным, но в нем определенно были прекрасные моменты и замечательные люди. Как же ему хочется, чтобы у А-Бэя в жизни было только нечто подобное. Нет, лучше.

А главное – чтобы это не лопнуло однажды, как мыльный пузырь, будто и не существовало никогда.

– Как Сун Фэй? – спрашивает Цай Ян, сцепив руки в замок и устроив их на животе. Потом вспоминает, что нельзя сидеть в закрытой позе, а потому с усилием заставляет себя положить ладони на подлокотники.

А-Бэй чуть разворачивается на кровати, чтобы сидеть к нему лицом.

– Все хорошо, – говорит он. – В последнем письме она рассказывала, что учитель Му очень доволен ею. Даже предложил посещать его дополнительные занятия совершенно бесплатно!

Цай Ян улыбается, чувствуя в груди то тепло, на которое невозможно не обращать внимания.

– Это же ее учитель математики?

А-Бэй кивает, тоже расплываясь в улыбке. Цай Ян знает, как он гордится своей маленькой сестрой.

– Да. Она почти совсем не помнит нашу маму, но она тоже была способной в математике. У меня этого нет.

– Ну-ну! – Цай Ян тут же садится ровнее и качает указательным пальцем. – Ты в свои двенадцать знаешь в совершенстве два языка и уже говоришь на английском лучше меня!

Это он, конечно, кривит душой. Причем в отношении себя, а не А-Бэя. У того действительно прекрасно получается познавать чужую культуру, а особенно – языки. Учитель английского даже присылал Цай Яну сообщения с восторгами по поводу его эссе. И эссе прикрепил. Цай Ян читал его со словарем, но весьма упорно – нужно же было понять, что в голове у его ребенка. Точнее, убедиться, что там все просто прекрасно.

Его ребенка…

Цай Ян прикусывает нижнюю губу. Слишком сильно – из появившейся трещинки начинает сочиться кровь.

Словно заметив смену настроения, А-Бэй чуть подается вперед, складывая руки на коленях.

– О чем ты хотел меня спросить?

Цай Ян не может сказать, что они часто вот так разговаривают. Да, они много общаются, по крайней мере, он старается и всегда старался, чтобы А-Бэй никогда не чувствовал себя одиноким или брошенным – это же самое главное, знать, что тебя примут и поддержат. Однако великие и ужасные серьезные разговоры – это не про них. Цай Ян в принципе не видит смысла в подобных вещах: все можно объяснить и показать, не нагоняя на себя вид учителя, только что спустившегося с гор, на которых пробыл пару десятилетий. Чем проще, тем легче и понятнее. Но сейчас сделать разговор непринужденным просто не получается; видимо, из-за этого А-Бэй вот так хмурится и беспокойно переплетает свои пальцы без единого заусенца. Он никогда не грыз ногти. В отличие от Цай Яна.

Цай Ян вздыхает и все же делает то же, что и всегда, – улыбается. Не плакать же. Все это к лучшему.

– А-Бэй, ты же хочешь увидеться с А-Фэй?

А-Бэй отводит взгляд, но лишь на долю секунды.

– Но мы видимся! Когда госпожа Мао приходит к ней, мы созваниваемся по видеосвязи. Кстати, ты не хочешь… ну… в следующий раз тоже поговорить с ней так? А-Фэй, она… – Он вдруг теряется и крепко стискивает пальцы между собой. – Она очень хочет тебя увидеть.

Цай Ян прекрасно об этом знает. А еще знает, что в этом нет никакого смысла. Что он скажет девочке, которая столько лет живет с осознанием, что у нее есть родные в Японии, которые до сих пор не забрали ее к себе? А он для нее вообще никто. Как объяснить ребенку ту истину, что он не только не может оформить для этого необходимые бумаги, но и, даже если бы мог, просто не поднимет двоих детей? Тот случай, когда в детском доме лучше, чем с ним.

– Как-нибудь – обязательно. А-Бэй, мне звонила Мао Янлин.

Он говорит совсем не то, что планировал, пока ехал в синкансэне из Киото. Те слова будто мгновенно выметает из головы, и остается вот это – какое-то монотонное изложение фактов. О том, что Мао Янлин может приехать и забрать его в Китай, что так у него будет шанс провести с сестрой какое-то время, а потом, возможно, даже остаться там. Цай Ян произносит все это и с каждым предложением обещает себе, что скажет главное – чем все это грозит. Но за него это делает ребенок, который не должен вообще думать о таких вещах.

Снова хмурясь, А-Бэй спрашивает:

– Но что будет с нами?

Цай Ян неловко пожимает плечами, скрещивая руки на груди. Опять закрытая поза, в которой вроде как нельзя сидеть при таких разговорах, но невозможно по-другому.

– Если… будет проверка, меня, вероятно, лишат права на опекунство. Но Мао Янлин и Чу Синь обещали помочь. Они хорошие, и у них есть замечательный сын, думаю, вы поладите…

– Господин Цай. – Голос А-Бэя звучит звонче, чем обычно. И это привычное обращение режет слух. – Что произошло? У тебя что-то случилось?

Цай Ян быстро мотает головой.

– Нет. Пойми, Сун Чан не может поехать из-за здоровья. И не справится без меня. А я обещал тебе, что вы с сестрой будете вместе. Как долго вы еще будете ждать, пока у нас появится возможность это осуществить каким-то другим способом?

А-Бэй медленно качает головой, глядя на свои руки, а потом задает вопрос, который не просто ставит Цай Яна в тупик, а вбрасывает в него – лицом в кирпичную кладку.

– Я не могу остаться?

– Что?

– Господин Цай, я буду стараться еще больше! А-Фэй знает, зачем мы здесь. И она готова ждать, она все понимает! – А-Бэй запинается, но упорно продолжает, хотя Цай Ян видит, что он буквально захлебывается словами: – Еще немного, и я смогу помогать тебе! К тому же с четырнадцати я сам могу решать, с кем хочу жить!

Цай Ян моргает, еще крепче прижимая к себе скрещенные руки.

– Это ты откуда знаешь?

У А-Бэя блестят глаза – на его лицо падает размытый городской свет из окна, и Цай Ян замечает это, хотя старается об этом не думать.

– Я читал. По закону мое мнение учтут, когда мне исполнится четырнадцать. Это еще два года. Господин Цай, пожалуйста…

Что – пожалуйста? – панически думает Цай Ян, глядя на то, как А-Бэй уже еле сдерживает слезы. Почему все это выглядит так, будто он заставляет его уехать? Ведь он и сам этого не хочет. Он просто мечтает сделать в этой жизни хоть что-то правильное, что приведет только к хорошему, а не снова – к разрушению судеб тех, кто ему дорог.

– А-Бэй…

– Господин Цай! – А-Бэй подается вперед очень быстро, но руки на его колени кладет так, словно боится, что его оттолкнут. – Я знаю, что это очень сложно, ты столько заботишься о нас, совсем не думаешь о себе. Честно, я… Я сделаю как ты. Пойду работать, как только будет можно, я помогу тебе, и А-Фэй сможет приехать к нам!

– Откуда ты это все берешь? – тихо спрашивает Цай Ян, накрывая его подрагивающие пальцы ладонью. Ледяные, влажные от волнения.

– Дядя рассказал, – стирая с щеки слезу свободной рукой, говорит А-Бэй. – Что ты работать пошел еще до того, как школу окончил. Я тоже хочу, чтобы ты жил для себя, а не для нас! Я знаю, что я не твой ребенок, ты не обязан… все это. Я буду помогать… Я…

Цай Ян не выдерживает и пересаживается на кровать поближе к нему, обхватывает обеими руками его подрагивающие плечи. А-Бэй, будто только этого и ждал, бросается ему на шею, обнимая так крепко, что невозможно вдохнуть, хотя горло и без того сжалось от вставшего в нем кома.

– Можно я останусь с тобой? Господин Цай, пожалуйста, я не хочу так рисковать! Если тебе запретят… меня…

Цай Ян уже не понимает, это у А-Бэя так сердце колотится или у него самого. Голова идет кругом от того, что он слышит, половину он просто не может даже осознать, особенно когда мальчик утыкается лицом ему в шею, как всегда любил делать в детстве, и горько плачет.

Ничего не помогает: ни просьбы Цай Яна, больше похожие на мольбы, успокоиться, ни ответные объятия, ни заверения в том, что не нужно помогать, не нужно так говорить или думать, ни слова о том, что обязан или не обязан, Цай Ян никогда не жалел об этом решении в своей жизни, которые он, сам путаясь и запинаясь, бормочет А-Бэю в волосы. Если так продолжится еще хоть сколько-нибудь, Цай Ян тоже начнет плакать, и тогда это будет окончательное фиаско. Он не думал, что этот разговор может привести к такому. Тем более – не ожидал услышать от А-Бэя те слова, что тот ему сказал.

– А-Бэй… Ну пожалуйста, успокойся, – пробует Цай Ян еще раз, нисколько не ослабляя объятия. – Я не заставляю тебя ехать. Я… Я не хочу, чтобы ты ехал. Но я должен был дать тебе выбор, рассказать тебе об этом варианте, понимаешь? Не бойся, не надо так… не думай ничего такого, хорошо?

– Тетя вернется, и дяде станет лучше, – всхлипывая, глухо говорит А-Бэй в его плечо. – Обещаю.

Цай Яну бы сказать ему, чтобы не был как он, чтобы не говорил «обещаю», как бы ни хотелось, потому что обещания порой становятся невероятно тяжелой ношей, когда в дело вмешиваются обстоятельства. Но он может только кивать – снова и снова, успокаивающе проводя ладонями по его затылку и лопаткам.

– Я не хочу… без тебя. Лучше подождать, – продолжает А-Бэй, когда справляется с новым потоком слез. – Цайгэгэ.

Так он Цай Яна не называл уже очень давно. Сердце замирает и куда-то проваливается; Цай Ян сглатывает и прижимает его к себе еще крепче.

– Никуда не поедешь. Я позвоню Мао Янлин и скажу ей это. Прости, что вообще все это завел, – произносит он как можно тверже, чтобы голос не дрожал и не выдавал его состояния, в котором в голове ни единой связной мысли.

А-Бэй длинно выдыхает и слегка отстраняется, качая головой.

Цай Ян наклоняется, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Я рядом. Никуда не денусь. Помнишь?

А-Бэю тогда было четыре, они возвращались с кладбища, и он спросил об этом. И Цай Ян помнит, что ответил, глотая слезы. Какой бы дурной ни была его память, это из нее не уйдет никогда.

Сейчас А-Бэй, который вот уже пару лет ведет себя как взрослый: серьезно говорит, ответственно подходит к учебе и любому делу, за которое берется, удивляет Цай Яна – порой ежедневно – умом и какой-то особенной, мудрой добротой не по годам, – наконец-то снова кажется ребенком, которому нужна защита. Которому нужен он. Просто так.

Потому что они семья.

И как глупо было с его стороны сомневаться в этом.

Они какое-то время сидят молча. Цай Ян слушает постепенно становящееся ровным дыхание А-Бэя, который снова жмется к его груди, спрятав лицо, и тихое позвякивание чашек на кухне – Сун Чан готовит кофе, и им пахнет даже в этой комнате. Внутри снова разливается тепло. Когда-то Сун Чан не мог даже самостоятельно удержать кружку в руке, а теперь он справляется с приемом гостей. Время все-таки лечит. Но победит ли оно обстоятельства, на которые никто и ничто не может повлиять? Имеет ли смысл еще верить в возвращение Сун Цин? Она – словно недостающий пазл в картине. Если она снова будет здесь, Цай Ян почему-то уверен в этом, все встанет на свои места.

Он уже потерял одну семью. Мао Янлин бесконечно далеко. Мао Линь не хочет и слышать о нем. Госпожа Мин ненавидит его. Директор Мао и его маленький друг Ван Чин мертвы. Но…

Цай Ян опускает голову и прижимается щекой к макушке А-Бэя.

Он нужен здесь. Сун Чану, который так старается делать все, что в его силах, чтобы выкарабкаться, чтобы жить. А-Бэю, который держит эту семью сплоченной и, кто бы что ни говорил, не дает Цай Яну сорваться.

Цай Ян вспоминает, как той ночью на острове, когда они промокли, загадывая желание у ториев, его обнимал Ло Кай, советуя просто поговорить с А-Бэем и не принимать решение в одиночку. Как будто Цай Ян важен для него. Как будто, кроме Цай Яна, ничего не существовало в этом мире, где были лишь темнота и плеск прилива.

Это было тепло и казалось таким правильным.

Он сказал когда-то А-Бэю: «Я рядом, я не уйду».

Как же сильно на самом деле ему самому нужно было услышать эти слова.

«Можно я останусь с тобой?»

«Я не хочу без тебя».

«Бороться нужно не только когда ты сам любишь, но и когда любят тебя, Цай Ян».

Цай Ян бросает взгляд на дверь, за которой только теперь слышит приглушенный разговор Ло Кая и Сун Чана на кухне. А-Бэй шмыгает носом и отстраняется, вытирая одной рукой щеки и глаза. Второй он продолжает стискивать край футболки Цай Яна, как будто тот убежит куда-то.

Да куда он от него денется?

– Прыгаем или ныряем?

– Прыгаем, – отвечает А-Бэй и поднимает на него взгляд.

Цай Ян улыбается ему. Вот уже больше восьми лет между смирением и борьбой все они здесь выбирают борьбу.

* * *

В офисе Фа Цаймина очень просторно и почти нет мебели, если не считать большого полукруглого стола у окна с двумя креслами и белого невысокого шкафчика с открытыми полками. На них стоят различные сувениры из самых отдаленных уголков мира, и Ло Кай понимает, что ни один из них не был куплен в обычной лавке. Такую куклу из соломы и глины, например, вряд ли будут продавать туристам. Потому что это оберег, который делают своими руками женщины в племенах или затерянных деревнях.

Помимо кукол на полочках стоят тарелки с неровными краями, лежат или висят какие-то подвески, украшенные камнями и перьями.

Сам хозяин кабинета тоже похож на этот скромный интерьер, наполненный памятными вещами. В его образе нет ничего лишнего: он одет вовсе не как директор или руководитель крупного звена – в льняную белую рубашку и легкие светлые брюки. Его длинные волосы, которые, если их распустить, будут доходить до лопаток, заплетены в аккуратный жгут и скреплены короткой плетеной лентой, которая тоже явно не из этой страны.

Ло Кай сидит напротив в мягком кресле с высокой спинкой и смотрит на Фа Цаймина, задумчиво постукивающего пальцами по столу.

– Господин Ло, мы восемь лет не могли найти никаких зацепок, а тут… – Фа Цаймин поджимает губы, по-прежнему не глядя на Ло Кая. – Звучит практически невероятно. Те племена, о которых вы говорите, боятся людей и избегают их.

Ло Кай вздыхает, сцепляя руки в замок.

– Они могли принять ее за свою или просто спасти от бедствия. Эти народы не изучены, – говорит он. – Разве мы не можем проверить это?

Фа Цаймин быстро кивает, что-то открывая на своем компьютере – Ло Кай со своего места видит лишь заднюю сторону монитора.

– Сорок километров от поселения Пай? Там практически дикие места, почти нет деревень, не то что городов.

– У вас есть кто-то, кто специализируется на этом вопросе? – спрашивает Ло Кай.

Фа Цаймин снова кивает, все же оторвавшись от монитора.

– Да. Конечно. Я и сам много времени провел, изучая настоящие первобытные племена. Хотя больше мы с Сун Цин, конечно, сосредотачивались на медицине.

– Да.

– Господин Ло, если позволите, задам вам вопрос. Почему вы занимаетесь именно этим делом? Вы друг семьи Сун?

И снова то же самое, о чем его уже не один раз спрашивали. Ло Кай и рад бы дать людям какой-то более понятный и логичный ответ, чем «я чувствую, что должен, я хочу это сделать», но, к сожалению, в голову ничего не приходит. Фа Цаймин, расценив по-своему его молчание, вдруг улыбается. Ло Кай замечает, какая у него приятная и открытая улыбка – почти как у Цай Яна.

– Вы друг Цай Яна?

– Да, – на этот раз без единой секунды промедления отвечает Ло Кай.

Фа Цаймин продолжает улыбаться.

– Он замечательный человек. Я был очарован им еще до того, как познакомился с ним лично, – по рассказам Сун Цин. У всех у них было очень сложное детство. Я все больше и больше убеждаюсь в том, что видевшая зло и тьму добрая душа станет в будущем бороться с ними до последней капли крови. И эта семья только подтверждает мои мысли. – Фа Цаймин садится ровнее и тянется к высокому графину, стоящему рядом с монитором. – Будете холодный чай?

– Не откажусь, – вежливо отзывается Ло Кай.

Вот уже который раз он слышит, как о Цай Яне и его близких говорят это – «семья». Он и сам мысленно называет их именно так. Сложно видеть в этих сплоченных невзгодами людях что-то другое.

– Шоколадку? – спрашивает тем временем Фа Цаймин, доставая из ящика стола целую горсть маленьких квадратных плиточек шоколада с чаем матча.

– Спасибо, я не ем сладкое.

– Ах, это досадно, – усмехается Фа Цаймин. – Все мои сотрудники обожают эти шоколадки.

В этот момент за дверью слышатся какие-то шум и возня. До Ло Кая долетает женский возглас, но он не может разобрать слов.

Фа Цаймин не обращает на это совершенно никакого внимания.

– Что ж, думаю, я лично поеду в Таиланд на этот раз. Сун Чан не сдается, и я не буду. К тому же есть еще как минимум один человек, который продолжает верить в чудо, кроме нас.

– О ком вы?

– О том, кто ежемесячно перечисляет в фонд средства на поиски. Даже после того, как они официально прекратились.

Мао Линь? Ло Кай уже размышлял на эту тему. Цай Ян практически не рассказывал ему об этом, но хватило и той информации, которой поделились Сун Чан и, как ни странно, Хао Ки. Несмотря на ссору, после которой они с Цай Яном за восемь лет и словом не обмолвились, Мао Линь продолжает переводить деньги на поиски Сун Цин.

Прошлое скрывает слишком многое. Нужно решить сначала самую основную проблему. По какой-то причине Ло Кай верит в то, что, отыщи они Сун Цин, дальше все соберется воедино. Пусть даже придется приложить огромные усилия.

– Сун Цин замечательный врач. И очень ответственный человек. Уверен, она все бы отдала, чтобы вернуться к своей семье. И я ничего не хочу больше, чем помочь ей сделать это, – продолжает Фа Цаймин, прокручивая в руках обертку от шоколада.

Ло Кай делает глоток чая, который он ему налил. Вкус лимонной травы очень освежает.

– Нет! Стой, кому говорят! Не мешай господину Фа, у него посетитель! – раздается за дверью звонкий голос, и по нему Ло Кай узнает девушку, с которой в тот день разговаривал по телефону.

– Мышка, если ты сейчас не отойдешь от двери, я использую тебя как таран.

Хао Ки?

– Используй себя как таран и выйди уже в окно! – рявкают в ответ.

Фа Цаймин успевает только набрать в грудь воздуха, когда дверь распахивается и в кабинет, едва не растянувшись на полу, вваливается миниатюрная девушка в пышной зеленой юбке. Ло Кай мельком видел ее, когда пришел, но Фа Цаймин сразу позвал его в кабинет, так что времени познакомиться у них не было.

Следом спокойно, но широкими шагами заходит Хао Ки. Ло Кай ощущает к нему неприязнь, как и тогда, когда они разговаривали в баре, но не может отрицать, что он действительно предоставил ему ценные сведения. Если они приведут к нужному результату, будет совершенно неважно, какие цели изначально он преследовал.

Здесь сейчас как на войне. Хороши любые средства. И полезны любые люди, пока с ними по пути.

Хао Ки похож на высокое нагромождение черных камней у скалы, которое вот-вот отколется и упадет в море, а потому от него лучше держаться на расстоянии.

Только произойти это может как этим вечером, так и через столетие.

Не узнаешь.

– Глупая Мышка, разве ты не знаешь, что я все равно войду, если мне надо? – самодовольно спрашивает Хао Ки, демонстративно останавливаясь рядом с девушкой и натягивая на руку уже знакомую Ло Каю перчатку без пальцев.

Девушка – Ло Кай понятия не имеет, почему Хао Ки в который раз уже называет ее Мышкой, – упирает руки в бока и топает ногой в маленькой черной балетке.

– Тебе сказали, хамло, занят человек, какого демона ты лезешь сюда? – кричит она. – А ну пошел вон!

Не обращая внимания на них с Фа Цаймином, девушка упирается обеими руками в грудь Хао Ки, скрытую черной тканью рубашки, и толкает его к двери. Тот не сдвигается и на сантиметр, продолжая играться с перчаткой.

– Му Су! – зовет Фа Цаймин. – Хао Ки! Прекратите немедленно!

– Я ничего не делаю, – разводит руками Хао Ки, улыбаясь.

В этот момент девушка открывает рот и изо всех сил кусает его за обнаженное предплечье – рукава рубашки Хао Ки закатаны до локтей. Тот коротко вскрикивает и отталкивает ее от себя.

– Ах ты мерзавка!

– Сам говна кусок!

– Му Су! – возмущенно восклицает Фа Цаймин, поднимаясь с места.

Ло Кай делает еще один глоток чая. Что бы ни происходило вокруг, его это явно не касается, а он уже выполнил то, ради чего пришел сегодня к Фа Цаймину. Сейчас остается только ждать и быть готовым подключиться в любой момент, если понадобится.

И помочь ждать Цай Яну.

На сердце тяжелеет, но эта тяжесть – теплая. Ло Кай вспоминает, как стоял с Цай Яном поздним вечером два дня назад на внешней лестнице его дома. И как потом они вернулись на кухню, где А-Бэй несколько раз извинился перед ним за свой внешний вид. У него были покрасневшие глаза, и ситуацию не смогла исправить даже холодная вода. Цай Ян только виновато и все равно нежно смотрел на него и гладил по голове. А затем предложил сварить какао и тут же написал Мао Янлин, которая прислала по его просьбе свой рецепт. Цай Ян рассказывал, что это вкус его детства – все проблемы сразу кажутся не такими сложными и нерешаемыми, когда ты пьешь этот напиток.

Из того вечера Ло Кай вынес еще одно удивительное открытие – он не ест сладкое, но это какао готов пить хоть каждый день.

– Ты мне кожу прокусила, зверюга, – чересчур спокойно для человека, у которого с руки капает кровь, говорит Хао Ки. Звук его голоса возвращает Ло Кая из воспоминаний в реальность.

Фа Цаймин, уже приблизившийся к своим сотрудникам, берет его за запястье и смотрит на укус.

– Надо обработать. А-Су, что ты, в самом деле? – говорит он, качая головой.

– Чего ты еще ожидал от девчонки, которая притворялась калекой, чтобы ты пожалел ее? – язвительно спрашивает Хао Ки. – Если бы не я, ты бы до сих пор считал ее несчастным инвалидом. Хотя не так уж ты был бы не прав.

– Заткнись! – кричит Му Су, но по ее щекам и скулам все равно расползается румянец от этих слов и стыда перед Фа Цаймином.

– Не ссорьтесь, я устал от ваших скандалов, – вздыхает Фа Цаймин. – Хао Ки, зачем ты так рвался ко мне? Что-то случилось?

Хао Ки впервые за все это время переводит взгляд на Ло Кая и смотрит ему прямо в глаза.

– Хотел удостовериться, что этот господин пришел к тебе по действительно важному вопросу.

Сказав это, Хао Ки дергает бровью, словно давая понять, что, если это не так, его это крайне беспокоит. Ло Кай чуть прищуривает глаза, встречая его взгляд.

– Господин Ло принес новые сведения о Сун Цин. И очень интересные. Это был важный разговор, – поясняет Фа Цаймин, продолжая осматривать его руку. – А-Су, пожалуйста, принеси мне антисептик и бинт.

– Но… – пытается возразить девушка.

– А-Су, прошу тебя.

Надув пухлые губы, она все же разворачивается и выходит за дверь, демонстративно медленно прикрывая ее за собой. Фа Цаймин вздыхает. Хао Ки переводит на него внимательный взгляд.

– Не волнуйся, это просто царапина.

Му Су возвращается довольно быстро, несмотря на явное недовольство просьбой директора. Она ставит небольшую круглую аптечку на стол и выходит, смерив Хао Ки, сидящего на столе, злым взглядом.

Сам Фа Цаймин расположился в своем кресле и теперь, нацепив очки, рассматривал укус. Ло Кай бросает на ранку короткий взгляд. Девушка действительно постаралась на славу – на бледной коже вспухают глубокие отпечатки зубов.

– У тебя такой вид, словно она мне руку отрубила, а не укусила, – усмехается Хао Ки, глядя на Фа Цаймина сверху вниз.

Ло Каю кажется, что ему все это скорее доставляет странное удовольствие.

– Вы замучили меня своими ссорами, – отзывается Фа Цаймин, смачивая ватный диск антисептиком и прикладывая его к чужой коже. – Не щиплет?

Хао Ки снова коротко смеется.

– Нет. Вообще не понимаю, зачем ты это делаешь.

– Съешь шоколадку, – вздыхает Фа Цаймин и, не глядя, выбирает из россыпи плиточек на столе одну и протягивает Хао Ки.

Тот берет ее, но не ест, а просто держит в здоровой руке.

Ло Кай поднимается со своего места.

– Я пойду, – говорит он. – Пожалуйста, позвоните мне, как только… что-нибудь узнаете.

Фа Цаймин едва не подпрыгивает на своем месте.

– О, извините, господин Ло! Давайте я вас провожу!

– Не стоит, я справлюсь.

– Прошу, простите за эту сцену. Мои сотрудники несколько…

– Сумасшедшая семейка, – договаривает за него Хао Ки, широко улыбаясь и обнажая зубы. – Как и многие самые сплоченные семьи этого мира, не так ли, господин Ло?

Он выразительно подмигивает, и Ло Кай только выдыхает, глядя на него.

Может, это и правда так. В любом случае на сегодня он сделал все, что было нужно.

Глава 13. Песок

Spirit lead me where my trust is without borders,

Let me walk upon the waters

Wherever you would call me.

♬ Hillsong United – Oceans

Солнце здесь всегда слишком яркое. Оно выжигает, липнет к коже, имеет вкус и запах сухого песка на нехоженых дорогах. Порой хочется взять одну из стрел, вымазанных ядом скорпиона, или копье – неровное, похожее на длинный старческий палец – и зашвырнуть в него, надеясь, что оно наконец погаснет.

По ночам над головой расцветает бездна, усыпанная звездами. Это ее любимая часть суток. Священная, по мнению всех, кто ее окружает, потому что именно ночью ее и нашли. Возможно, ей так только кажется, потому что первое время, которое было похоже на пружину, то сжатую, то рассыпающуюся в руках тысячами колец, темно было постоянно. Может быть, так было лишь в ее собственной голове. Ведь именно там и поселилась эта тьма.

Тело стало маленьким и сухим. У Бабушки, которая приходит на рассвете и закате и которая единственная здесь носит на груди повязку, чтобы прикрыть наготу, кожа напоминает корочку имбиря.

Ей кажется, что и ее руки, и ноги словно эти корни: высохшие, выцветшие, как мертвые.

Все вокруг – мертвое.

* * *

Брат бледнел, запинался, не смотрел на Сун Цин, словно она его укусит, но все равно продолжал произносить свои поздравления. Неужели готовился? – со смехом думала Сун Цин, старательно контролируя выражение своего лица, чтобы не смутить брата еще больше.

Цай Ян рядом в отличие от нее этими вещами себя не обременял – посмеивался, совершенно не стесняясь, а на особо трогательных словах картинно прижимал ладонь к груди. Сун Цин периодически хотелось огреть его чем-нибудь по голове за это, но она держалась, потому что ее любимый младший брат поздравлял ее с двадцатилетием.

– Так как мы оба хотели поздравить тебя, сестра, мы решили… – А-Чан суетливо вынул что-то из кармана и прикрыл, спрятав в сложенных одна на другую ладонях. – Решили сделать тебе подарок вдвоем.

– Отдай ты ей его уже! – воскликнул Цай Ян, закатив глаза.

Сун Цин смерила его строгим взглядом, а потом вновь посмотрела на растерянного брата, по-прежнему сжимающего небольшую, почти плоскую коробочку в руках. Как ей ни любопытно было посмотреть, что же эти двое конспираторов решили ей подарить, она не торопила его.

Они были в доме бабушки. Стоял жаркий август, и в раскрытые окна проникали яркий солнечный свет и душный летний воздух. Несмотря на это, день был прекрасный. Сун Цин знала, что надолго запомнит его, потому что ее брат улыбался и был рядом, а Цай Ян… Цай Ян, как всегда, скрашивал своим жизнелюбием совершенно любую их встречу. Порой, глядя на него, Сун Цин даже забывала на какое-то время о том, какую ношу прошлого они делили на троих.

Цай Ян вздохнул и чуть подтолкнул А-Чана к ней, пихнув его ладонью в плечо. Брат сделал несколько коротких шагов навстречу и все же протянул ей коробочку.

Взяв ее в руки, Сун Цин с улыбкой повертела ее в пальцах. Она понимала: что бы это ни было, ее все равно это обрадует.

– С днем рождения, сестра, – пролепетал еще раз А-Чан, увидев, что она не торопится открывать подарок.

– С днем рождения, и открывай уже, – нетерпеливо протянул Цай Ян.

Подняв на него глаза, Сун Цин заулыбалась еще шире. Похоже, волнуется здесь не один только ее брат. И это было забавно – Цай Ян со своей уверенностью в себе и своих решениях, по идее, не должен был переживать за выбранный для нее подарок, но это было явно не так. Очаровательно.

Она все же сняла повязанную вокруг жесткого черного корпуса красную ленту и, сжав ее в пальцах, подцепила маленькую выемку на коробочке, открывая крышку. И застыла, забыв про свое намерение подшутить над Цай Яном в отместку за А-Чана.

– Как красиво… Что?.. – растерянно произнесла она, касаясь пальцами черной бархатной подложки.

Словно золотой солнечный день, слившийся в объятиях со смолой ночи, поглотившей звезды, крупные круглые камни в коробочке переливались маленькими искорками. Это был браслет, который заворожил Сун Цин своей необычностью с первого взгляда.

– Сестра? – неуверенно позвал А-Чан.

– Это авантюрин, – произнес Цай Ян, подходя к ней и заглядывая в коробочку. – Тебя же вечно тянет на всякие приключения, а нам сказали, что он охраняет в путешествиях. Правда, по-моему, куда лучше в них охраняет голова на плечах и бутылочка хорошего вина на дорожку.

Сун Цин оторвалась от наблюдения за игрой света на камнях и стукнула его по плечу. Получилось слабо – она от удивления даже последнюю силу в руках растеряла.

– Откуда?.. Это же очень дорого! – воскликнула она, посмотрев на брата.

А-Чан замотал головой, но не успел ничего сказать, потому что вновь заговорил Цай Ян:

– Мао Янлин отвела нас к знакомому мастеру.

– Он на заказ? – спросила Сун Цин, погладив браслет. Камни показались ледяными, но стоило ей задержать пальцы на одной из крупных бусин, от гладкой поверхности к коже словно потянулось тепло.

– Ага. Так тебе нравится? – недовольно спросил Цай Ян, скрестив руки на груди.

– Да, – честно сказала Сун Цин.

– Наденешь? – робко вклинился А-Чан.

Сун Цин выдохнула, вынимая браслет из коробочки. Причудливым образом в камнях сочетались два цвета: до синевы черный и темный песочный, почти медный, отдающий в красноту. Когда она долго смотрела на них, казалось, будто это черные воды, которые вдруг вышли из берегов, затопив пустыню.

– Вы подарили, вы и помогайте, – собравшись с мыслями, сказала она, вытянув перед собой руку.

А-Чан быстро закивал и забрал браслет из ее пальцев. Затем выжидательно посмотрел на Цай Яна.

– Что?

– Ты тоже! – ответила за брата Сун Цин.

– Ладно-ладно, – махнул рукой Цай Ян.

Запястье обняло прохладой и приятной гладкостью. Сун Цин улыбнулась и, шагнув вперед, обняла А-Чана. Эти двое могут сколько угодно говорить, что им не так дорого обошелся этот подарок из-за знакомого мастера Мао Янлин, но она даже думать боялась о том, сколько Цай Яну пришлось откладывать, чтобы вот так поучаствовать в этом подарке. Он ведь только-только поступил в университет. Да и у брата неоткуда было взяться лишним деньгам. Но ведь как-то же провернули все это.

– Этот камень еще называют золотой песок, – спохватившись, сказал А-Чан. – Надеюсь, тебе будет приятно носить его, сестренка.

– Пойдемте уже отмечать, я есть хочу, – проворчал рядом Цай Ян. – Ты приготовила мою любимую запеченную картошку?

Сун Цин отпустила брата и притворно задумчиво возвела глаза к потолку.

– Кажется, нет. Но я приготовила твой любимый дайкон.

Выражение лица Цай Яна того стоило. Он терпеть не мог дайкон, и Сун Цин об этом знала столько же, сколько и его самого.

* * *

Память похожа на разбитый витраж, в котором стекла уже давно потеряли свой цвет. Воспоминания, нечеткие и хрупкие днем, приходят только во снах, будоража сознание, врываясь в поток однотипных и липких, как патока, дней яркими лучами. Она любит видеть сны и цепляется за них, как за единственное спасение.

Так часто ей снится день, когда ее любимый младший брат и друг поздравляли ее с двадцатилетием. Сколько лет прошло с тех пор? Как давно все это было? Может, это и не ее жизнь вовсе, а только призраки, которые прячутся в тенях тропических лесов и бурых скал и пытаются свести ее с ума? Может, она уже давно мертва, а душа ее просто потерялась среди этих бесконечных диких зарослей и звериных троп?

Когда все это кончится?

Сун Цин закрывает глаза, перебирая пальцами камни в своем браслете. Они нисколько не потускнели, не потеряли своей гладкости. Словно издевка над ней самой, похожей на высохший куст терновника. Она часто так делает – садится у тлеющих углей костра, когда все расходятся на ночевку, и трогает, вертит, крутит эти камни на своем запястье, снова и снова повторяя в голове собственное имя.

Сун Цин. Сун Цин. Сун Цин.

Она боится, что рано или поздно забудет и его.

Забудет, потеряет в днях, в которые они все идут куда-то, то пробираясь через непроходимые чащи тропических лесов, то переходя через невысокие горные перевалы, где камни и песок похожи цветом на выцветшую медь.

А-Чан. Еще одно имя, которое она даже в собственных мыслях произносит так бережно, словно опасается, что оно превратится в пыль, в туман, который окутывал ее голову так долго.

Это единственное, в чем боги сжалились над ней. Они оставили ей разум, который помнит, который цепляется за жизнь, хоть она больше ей и не принадлежит. Что ж, если это искупление за то, что она сделала, за то, в чем она виновата, за те жизни, что она забрала из-за своего непокорного нрава, она согласна пройти это до конца. Если это наказание, она примет его. Она принимает.

Но когда оно закончится?

У людей, которые спасли ее (или прокляли), нет имен. Сами они никак не обращаются друг к другу, чтобы Сун Цин хотя бы как-то могла понять, как ей их называть. Именно поэтому она просто с течением времени придумала свои имена. Женщина, которая ухаживала за ней, пока она лежала в бреду со сломанными ребрами и инфекцией, стала Бабушкой. Сун Цин понятия не имеет, сколько ей лет, но она похожа на старушку со спекшейся на солнце кожей, напоминающей имбирь. Мальчишка, которого ей принесли с укусом скорпиона, стал Солнцем. Потому что именно после того, как она смогла выдавить яд и прижечь его рану углем, ей стали разрешать передвигаться самой днем, при свете солнца.

Были еще Дядюшки. Первый, Второй, Третий. Она всем давала такие номера. Наверное, чтобы не разучиться считать и различать лица.

Она помнит, как задыхалась от воды, как поток бил ее тело о камни, словно злясь, что не может переломить пополам ее хребет. Сун Цин не раз за это время думала, что, если бы сломала позвоночник, не выжила бы. А ребра срослись. Не было ни обезболивающих, ни лекарств. Ее легкие хрипели так долго, что она все ждала смерти от воспаления, но отвары, которые ей заливали в горло – горячие, обжигающе горячие, пахнувшие дымом – почему-то помогли. Время от времени ее куда-то переносили, и она задыхалась агонией боли, но не могла кричать. Ее никто не слышал. Никто даже не пытался слушать. Она была словно кукла, которую перекладывали с места на место. Но ни разу не бросили.

Почему они ее не бросили?

Сун Цин уже перестает задаваться этим вопросом так часто, но порой он все равно появляется в голове. Она снова бросает взгляд на браслет, который, как зеркало, будто отражает россыпь звезд на ночном небе. Все жители этого племени с таким благоговением смотрят на ее руку каждый раз, как видят, а Бабушка утром и вечером касается этих камней так, словно это какой-то ритуал. Она давно заметила, как к ней здесь относятся. Охраняют как реликвию, отдают самые лучшие куски мяса и самые спелые фрукты, будто она равная Старейшине.

Здесь не знают богов. Есть лишь Небо и Земля, духи воды, духи рек, духи огня. Может, не ей одной камни на ее запястье напоминают встречу солнца и ночи?

Сун Цин все это время боялась, что потеряет браслет или он порвется, но этого не происходит. Вот уже неизвестно сколько лет – не происходит.

Она пыталась сбежать. Дважды. В первый раз, едва начав ходить, спустя, как ей казалось, настоящую полярную ночь длиной в год или два, когда срослись ребра, когда перестало кружить голову, когда больше не рвало и не мутило, не выкручивало в лихорадке. Она просто пошла прочь и прочь от того места, где они тогда обосновались, босая, едва прикрытая остатками одежды. Но ей не дали уйти. Обхватили руками, что-то кричали, шептали, брали за волосы, водили по плечам. Она не понимала ни слова, но даже так осознала – ей не позволят вот так уйти.

Второй раз она пытается забыть изо всех сил, но коварная память порой даже во снах подкидывает эту картинку. В тот день она собирала фрукты и заметила его. Человека. Это был мужчина в самой обычной одежде, какой Сун Цин не видела на тот момент целую вечность. В руках он держал камеру. Она бросилась к нему, как к миражу в пустыне, невзирая на свой внешний вид. Сун Цин до сих пор не знает, на каком языке он говорил, но многое сказать он и не успел.

Потому что его убили на ее глазах, едва он протянул к ней руку.

Сун Цин до сих пор помнит, какой удивленный у него был взгляд, когда он оседал на землю, пронзенный двумя копьями. Одно из них попало в горло, и Сун Цин обрызгало горячей, пахучей кровью.

Еще одна жизнь на ее счету, за которую ей расплачиваться вечность под этим удушающим солнцем, что никак не может даровать ей смерть.

«Смерть». Первое слово, которое она ясно поняла на чужом языке. Это наречие она так и не выучила, не научилась распознавать. Она звала и звала в бреду А-Чана, металась, несмотря на боль в костях, тянула к нему руки, когда перед глазами появлялось его лицо с робкой улыбкой, просила, умоляла помочь ей найти его. Никто ее не понимал. Никто не знал ее языка, а она – их наречия. Но однажды Бабушка обхватила ее лицо ладонями, царапая сухой кожей пальцев губы, сжала крепко и произнесла то самое слово, похожее на хрип. Сун Цин поняла, что она ей сказала. И больше никогда не произносила при ней имя брата.

Она продолжает лечить людей. Принимать роды у девочек шестнадцати лет, которые выглядят как уже совсем взрослые женщины, но с детскими, распахнутыми в ужасе от боли глазами. Собирать травы, которые показывает Бабушка, чтобы вместе с ней делать мази и отвары.

Иногда они занимаются медитацией. Сун Цин именно так называет это в своей голове, потому что периодически Бабушка приходит в пещеру или под тень шалаша из молодых бамбуковых стеблей – зависит от того, в какой местности они находятся, – и ставит на землю миску из кости, которую везде носит с собой. Туда она наливает масло и крошит своими узловатыми пальцами сушеные травы, а потом поджигает эту смесь. От этого запаха тяжелеет голова, но проясняются мысли, становясь как птичьи перья, которые легко может подхватить несильный ветер. Тогда она садится напротив Сун Цин, берет ее за кончики пальцев и закрывает глаза. В такие моменты Сун Цин видит перед собой бесконечно далекую прошлую жизнь и испытывает редкое, мимолетное чувство счастья.

Сун Цин понимает лишь самые простые слова: «есть», «спать», «бежать», «идти». Она вырывает их из чужой речи с растянутыми гласными, и этого ей достаточно. Кем бы она здесь ни была: божеством или пленницей, единственный способ не сойти с ума окончательно – это смириться.

Если А-Чан мертв, уже не имеет значения, сколько будет длиться ее искупление. Она больше не верит в миражи. Но это не значит, что ее сознание не пытает ее снова и снова, когда среди теней или солнечных бликов она иногда видит знакомые лица из прошлого. Ее собственные призраки. Ее семья.

Может быть, они все ей просто приснились?

* * *

В Токио наконец наступает та самая особенная осень: деревья окрашиваются в кораллы и позолоту, но солнце по-прежнему греет теплом, наполняя воздух испаряющейся после ночных дождей влагой. Ло Юншэн очень любит осень именно в Японии. Если бы у них только было время съездить в Кавагутико у подножия Фудзиямы или просто прогуляться по лесу, это оказалось бы настоящим подарком. Но, к сожалению, последние две недели они с младшим братом настолько заняты работой, что некогда даже пообедать с дядей, а вечером брат навещает господина Цая, с которым сейчас старается проводить как можно больше времени.

Ло Юншэну нравится видеть его таким. Возможно, ни один человек и не заметил бы перемен в его младшем брате, но только не он. А-Кай начинает улыбаться одними глазами, стоит ему бросить взгляд на телефон, на который только что пришло уведомление о сообщении, а потом чуть изгибает одну бровь, когда читает то, что ему прислали. Ло Юншэн понятия не имеет, о чем ему пишет господин Цай, но, похоже, это что-то весьма забавное.

Они сидят в кафе на открытой веранде, и впервые за эти дни брат не раскрывает зонтик, чтобы укрыться от солнца, потому что его лучи уже перестали быть обжигающими. Это так приятно. Ло Юншэн улыбается этим мыслям и отпивает зеленый чай из своей чашки. Он как раз идеальной температуры, чтобы не обжигать губы, но мягко согревать горло.

Брат, сидящий напротив, откладывает телефон на стол и еле слышно вздыхает. Ло Юншэн опускает чашку и тихо усмехается, глядя на него.

– А-Кай, все хорошо?

Тот на мгновение поднимает взгляд и снова отводит его, касаясь пальцами тачпада ноутбука, что стоит перед ним на столе.

– Да, брат.

– Господин Цай снова прислал тебе что-то забавное?

– У него послезавтра день рождения, – невпопад отвечает А-Кай, снова немного хмуря брови. – Но, насколько мне известно, он его не отмечает.

Ло Юншэн переплетает пальцы и, подняв руки к лицу, устраивает на них подбородок.

– Почему?

– У него не лучшие воспоминания об этом дне, – произносит брат, и его рука на тачпаде замирает, словно в нерешительности.

Ло Юншэн очарован этими переменами. Столько лет подряд А-Кай был сосредоточен исключительно на учебе и работе, словно жизнь для него заключалась лишь в этом, но сейчас он совершенно другой. Вчера он даже казался рассеянным, когда дядя спросил его, как идут дела над проектом. Он скоро завершится. Ло Юншэн сомневается в том, что вернется в Китай не один. Но даже если так, это к лучшему. Если не брать во внимание некоторые проблемы господина Цая, о которых Ло Юншэн не совсем в курсе, но которые очень явно беспокоят его брата, А-Кай даже кажется счастливым.

– Если тебе хочется поздравить господина Цая, ты можешь все равно это сделать, – мягко говорит он. – Думаю, он будет только рад.

Брат не сразу, но кивает. Кажется, он хочет что-то сказать, но не успевает – его телефон на столе снова вибрирует. Ло Юншэн откидывается на спинку стула, устраиваясь поудобнее – похоже, опять пишет господин Цай, а это значит, что на лице А-Кая вот-вот отразится целый спектр редких эмоций.

Но происходит вовсе не это. Взгляд брата сначала кажется озадаченным, но потом его глаза широко распахиваются. Ло Юншэн не уверен, что когда-либо раньше видел у него такое выражение лица. Он какое-то время сидит не двигаясь и смотрит на экран так, словно видит там по меньшей мере призрака, а потом печатает что-то в ответ.

– А-Кай? – осторожно зовет Ло Юншэн.

– Брат… – подняв на него глаза, произносит тот. – Ее нашли.

– Госпожу Сун? – Сердце будто останавливается даже у Ло Юншэна. Нашли девушку, которую искали целых восемь лет и уже практически похоронили? Близкую подругу господина Цая?

Младший брат кивает. Ло Юншэн замечает, как на мгновение вздрагивают его губы. И улыбается сам.

– А-Кай, это же замечательные новости!

Но лицо брата кажется еще более озадаченным, практически потерянным, так что он добавляет:

– Что такое?

– Брат, – не глядя на него, произносит А-Кай, – как мне сказать ему?

Ло Юншэн вздыхает. Такие вещи практически невозможно сообщить правильно. Когда ему пришлось говорить брату о смерти родителей, он перебрал тысячи вариантов, прежде чем решился вернуться домой и подойти к нему. Он никогда не забудет, как окаменело его тело в его руках, когда он окончательно понял, что случилось. Сердце горько сжимается от этих воспоминаний. Но те новости, о которых предстоит говорить брату, замечательные и благие. Конечно, это не значит, что они не станут ударом. Даже к счастью можно оказаться неготовым.

– Что бы ты ни запланировал заранее, все равно не произнесешь это так, как думал, – продолжая улыбаться, говорит он, а потом тянется через стол, чтобы положить ладонь на сжатые в кулак пальцы брата. – А-Кай, ты знаешь господина Цая. Пусть, как кажется со стороны, и не так долго, но тебе виднее, как это лучше сделать. Важно другое – что ты его поддержишь. Верно?

Брат не сразу, но кивает. Его рука какое-то время еще остается напряженной, как камень, а потом расслабляется под пальцами Ло Юншэна.

* * *

Цай Ян беспокойно вертится на пассажирском сиденье, но упорно молчит, то глядя в окно, подперев щеку рукой, то листая что-то в телефоне, то поглядывая на Ло Кая. Последнее переносить особенно тяжело, но Ло Кай только крепче стискивает пальцами руль. Идет дождь, дорога от него темнеет, превращаясь в графитовую ленту под колесами машины.

Наконец Цай Ян не выдерживает и, когда они останавливаются на светофоре, поворачивается к нему все с тем же вопросом:

– Зачем нам в Нариту?

Ло Кай подавляет вздох и еще сильнее сжимает руль так, что тот скрипит под руками.

– Я скажу тебе, когда приедем, хорошо?

Цай Ян разочарованно стонет и откидывается на спинку сиденья.

– Я ненавижу сюрпризы, Ло Кай. Особенно когда у тебя такое лицо! Ты думаешь, я не вижу, да? – спрашивает он, нервно похлопывая себя по колену. – Ты чем-то обеспокоен, и я не могу не обращать на это внимания.

Загорается зеленый свет, и Ло Кай трогается с места. Получается резковато – колеса на короткое мгновение шлифуют влажный асфальт. Цай Ян демонстративным жестом указывает куда-то на дорогу, добавляя:

– Вот, я же говорил.

Ло Кай так и не нашел слов, чтобы сказать ему. До аэропорта им остается ехать двадцать минут, а через сорок приземляется самолет из Таиланда. Фа Цаймин и Хао Ки везут Сун Цин домой. В течение часа Цай Ян увидит подругу, которую отчаялся отыскать, которую практически готов счесть мертвой. Каким ударом это будет для них обоих? Как подготовить его к этому? Если Ло Кай скажет ему сейчас, не сделает ли только хуже? Он как может старается отсрочить момент, когда ему придется обрушить на него все это. Пусть хоть еще немного он побудет в неведении, хотя, кажется, ему оно тоже не приносит ничего приятного. Цай Ян слишком многое замечает, и это даже пугает.

– Ло Кай, – тянет Цай Ян снова.

– Да?

– Пожалуйста, скажи, что ничего ужасного не случилось. Мне пришлось поменяться сегодня на работе, а еще я не иду вечером на родительское собрание в школе А-Бэя. Я не знаю, зачем все это, но просто… скажи, что все хорошо.

– Все хорошо, – послушно произносит Ло Кай.

Цай Ян бурчит что-то неразборчивое себе под нос, потом добавляет уже громче:

– Ты невозможный человек просто.

В аэропорту Нарита многолюдно, как и всегда. Цай Ян снова расспрашивает его о причинах их приезда сюда, пока они идут по переходу к терминалу прибытия. Ло Кай только сжимает руки в кулаки. Он – не Ло Юншэн, который, кажется, всегда найдет нужные слова и поддержит. Он не знает, как поступить. Не знает, как сказать, хотя обещал себе сделать это, когда они приедут.

Перед ними уже виден зал ожидания с развешанными под потолком ярко-синими табло с расписанием рейсов. Фа Цаймин присылал ему номер, но с этого расстояния еще не удается разглядеть, вовремя ли ожидается посадка нужного самолета. Цай Ян озирается по сторонам, время от времени нервно накручивая кончики волос, собранных в хвост набок, на палец. Он даже не знает, зачем они здесь.

Ло Кай успевает лишь найти глазами нужный рейс на табло, подойдя поближе, когда видит, что самолет уже значится как прибывший. Он моргает и достает телефон, чтобы посмотреть на часы. На двадцать минут раньше?

Вибрация от пришедшего сообщения от Фа Цаймина отдается в пальцах.

«Никуда не уходите, я вас увидел».

Нет… Он не сказал Цай Яну. Ему нужно еще немного времени.

Но это уже не имеет значения. Цай Ян замирает рядом, роняя словно в момент потяжелевшие руки вдоль тела. На его лице написан практически ужас, и Ло Кай с усилием заставляет себя проследить за направлением его взгляда.

Он видит Хао Ки, который со своей обычной лукавой улыбкой идет рядом с Фа Цаймином. Тот ведет, обняв за плечи, невысокую девушку, закутанную в теплую шаль, из-под которой выглядывают до невозможности худые руки. У нее длинные волосы, заплетенные, словно наспех, в косу. На изможденном, темном от загара лице огромные, почти черные глаза выделяются, как то, что не может принадлежать кому-то настолько потерянному и хрупкому. Даже со своего места Ло Кай видит, как она дрожит, как бегает ее взгляд от одного проходящего мимо человека к другому, как она озирается, реагируя на любой резкий звук. Фа Цаймин лишь крепче прижимает ее к себе, но вдруг все меняется.

Ло Кай понимает, что Сун Цин замечает в толпе Цай Яна.

Она останавливается, и ее сопровождающие тоже, словно натыкаются на какую-то невидимую преграду. Сун Цин переступает с ноги на ногу, и Ло Каю кажется, что ее худые колени вот-вот сломаются и она рухнет на пол. Ему страшно повернуть голову и посмотреть на Цай Яна. Он должен был успеть сказать ему. Почему самолет прилетел раньше?

Губы Сун Цин двигаются, но невозможно расслышать, что она говорит. Она делает шаг вперед, и Фа Цаймин хочет было пойти с ней, но она одним осторожным движением снимает его руку со своих плеч. Проходящие мимо люди бросают на нее странные взгляды, но никто не останавливается и ничего не говорит.

– Сун Цин?

Голос Цай Яна – как иглы под ногти. В нем такое неверие, что Ло Каю хочется повернуться к нему, взять за плечи, но он не может себе это позволить.

– Ты? – раскрыв сухие, потемневшие губы произносит Сун Цин, сделав еще несколько шагов к ним.

Ло Кай все же поворачивает голову и смотрит на Цай Яна. Он стоит все в той же позе, опустив руки, и не двигается, даже не моргает. В его застывшей фигуре лишь подрагивающие пальцы выдают его состояние. Ло Каю сложно и представить, что сейчас, должно быть, происходит в его голове.

По щекам Сун Цин начинают течь слезы, и она наконец сокращает расстояние между ними в несколько широких, резких шагов, которых сложно ожидать от такой хрупкой, изможденной девушки. Она обхватывает Цай Яна за шею обеими руками; шаль, в которую она куталась, падает с ее плеч на пол. На ее громкие всхлипы, которые она не пытается сдерживать, снова оборачиваются люди. Ло Кай мельком видит, как Фа Цаймин подносит ладонь к губам.

Цай Ян сначала не двигается, но потом, когда силы все же покидают Сун Цин и ее колени подгибаются, обнимает ее, поддерживая за талию. Только его руки теперь защищают ее от падения. Он не закрывает глаза, просто продолжает смотреть через ее плечо в пространство. Ло Кай уверен, что он не видит ни спешащей куда-то толпы вокруг, ни Фа Цаймина с Хао Ки, которые все же подходят ближе.

Сун Цин громко плачет, вцепившись в Цай Яна, как в последнюю надежду на спасение. Цай Ян стискивает пальцами кофту на ее спине и молчит, сжав губы так, что они побелели. Он медленно, нечасто дышит, и у Ло Кая сердце обливается кровью, когда он смотрит на них обоих.

– Разве… – наконец хрипло произносит Цай Ян, словно через силу заставляя губы двигаться. – Разве ты не говорила, что это я буду плакать в аэропорту?

С губ Сун Цин срывается звук, похожий одновременно на всхлип и смешок, и она опускает голову, прижимаясь лбом к его плечу.

Фа Цаймин подходит к Ло Каю и касается его руки. Ло Кай переводит на него взгляд.

– Спасибо, господин Ло.

* * *

На паркете валяется планшет с пошедшей по экрану трещиной. Испуганный Жучок, прижавший уши к голове, смотрит на всех почти от самой двери, втиснувшись в угол. Сун Цин с Сун Чаном и Сун Бэем сидят на полу, и непонятно, где и чьи руки, потому что воссоединившаяся семья плачет и обнимается вот уже полчаса.

Ло Кай плохо помнит обратный путь из Нариты в Токио. Он старался концентрироваться только на дороге и не бросать постоянно взгляд в зеркало заднего вида, чтобы проверить, как там Цай Ян. Сун Цин сидела с ним и молчала, вцепившись обеими руками в его предплечье и озираясь по сторонам, как испуганный ребенок. Эти два часа, которые они ехали в Акасаку, показались вечностью.

И теперь Ло Кай не понимает, почему еще не ушел. Ему хочется отругать себя за это, потому что он не должен быть в этой квартире в такой важный, роковой для этой семьи момент, но он не может заставить себя открыть дверь и уйти, ведь Цай Ян стоит совсем рядом и на нем лица нет. Он так и не начал разговаривать так же много, как всегда, и это пугает чуть ли не больше, чем его потерянный взгляд в никуда и белая как мел кожа. Ло Кай бы что угодно отдал за то, чтобы он наконец отпустил себя и свои эмоции, которые постоянно скрывает и сдерживает, но понимает, что не имеет никакого права вмешиваться. Каждый переживает такие моменты так, как может.

Они боялись за Сун Чана, но его реакция на возвращение сестры спустя восемь лет неизвестности поразила. Он уронил свой рабочий планшет, увидев ее, потому что дрожь его рук стала совсем хаотичной, но потом улыбнулся и сказал лишь «сестра», прежде чем Сун Цин бросилась к нему. На шум из комнаты вышел Сун Бэй. Цай Ян только вцепился пальцами в рукав Ло Кая, когда увидел, как мальчик, поняв, что происходит, закрыл лицо руками и расплакался.

Ло Кай за сегодняшний день видел слишком много слез. Пусть это и слезы счастья, от них в сердце все равно больно.

– Тетя, я знал, что ты вернешься, – говорит Сун Бэй, обнимая и Сун Цин, и Сун Чана. – Мы ждали тебя.

Сун Цин что-то бессвязно отвечает, но ничего невозможно понять, потому что она плачет и плачет, не в силах остановиться. Ее впалые щеки блестят от слез, которые она даже не стирает, потому что тут же скатываются новые.

Цай Ян рядом судорожно выдыхает и отворачивает голову. Заметив это, Ло Кай не выдерживает. Он встает ближе и осторожно, но крепко сжимает пальцами его плечо. Он холодный; Ло Кай чувствует твердые, напряженные мышцы под своей ладонью. Ему хочется увидеть улыбку Цай Яна: открытую, яркую, способную озарить светом самые темные уголки чужой души.

– Цай Ян…

Цай Ян не отвечает, но Ло Кай чувствует, как он чуть расслабляется.

– Все хорошо.

* * *

Все это кажется миражом. Город. Люди. Автомобили и их шум. Запахи, которых так много, что кружится голова. Все такое яркое, большое, не похожее на то, что окружало ее все это долгое время.

Сун Цин все ждет, когда мираж рассыплется, а этот удивительный сон прервется, ускользнет, как песок сквозь пальцы. Но этого не происходит. Ее любимый брат, теплый, живой, обнимает ее весь вечер. Ей так нравится смотреть в его лицо, гладить его по отросшим волосам, держать за руку. Племянник, их замечательный А-Бэй, уже такой взрослый, что она едва узнала в его чертах крошечного ребенка, который сидел на ее коленях, которого она таскала на руках. Она не может поверить в то, что происходит. Ей страшно пошевелиться, чтобы не спугнуть это прекрасное в своей реалистичности наваждение, но она не может не обнимать своих близких, не касаться их снова и снова, пока ей еще это позволено.

Она не верила с самого начала. Ни когда поздней ночью почувствовала, как кто-то зажал ей рот ладонью, когда она спала под навесом из бамбука и ветвей, прижав к груди руку с заветным браслетом, ни когда впервые за целую вечность услышала звучание родного языка:

– Ни звука, госпожа Сун. Ни единого слова. Мы договорились?

Ей казалось, что она ослышалась. Кто это? Неужели боги решили подбросить ей еще одно испытание, более изощренное, чем те, что уже были?

Чьи-то руки подхватили ее, и в темноте она не могла ничего разглядеть, пока ее несли и несли куда-то. Когда кожи коснулась ткань, в которую ее закутали, она даже не поняла, что это. Так давно у нее не было ничего, кроме клочков одежды, что она берегла, как самое дорогое, и постоянно чинила подручными средствами, не в силах даже представить, как будет ходить почти обнаженной, как другие женщины.

Фа Цаймина она услышала позже, когда, казалось, прошло много-много времени темноты и единственного ощущения – рук под ее телом и прохладного ветра, касавшегося босых ног. Она узнала его по голосу.

И подумала, что сердце разорвется на части.

Она больше не может плакать. Сун Цин сидит, кутаясь в плед, который ей принес А-Бэй, и греет руки о чашку с чаем. Ей постоянно холодно, но сейчас она уже почти согрелась: то ли от чая, то ли от пожара в груди. Человек не может вынести столько чувств, почему она до сих пор не рассыпалась от них, не разбилась вдребезги?

Сложно поверить, что она на кухне в собственной квартире, которая за это время почти стерлась из памяти, но теперь кажется вновь знакомой, пусть и немного изменившейся за это время.

Цай Ян сидит напротив, глядя прямо перед собой и зажав в руке чайную ложечку. А-Чан и А-Бэй уснули час назад. Сун Цин еще немного посидела с ними, прежде чем вернуться на кухню. В ее голове не умещаются все те мысли, что роятся в ней вот уже третий день. Но слез больше нет. Глаза высохли и теперь болят, словно веки царапают их каждый раз, когда она моргает.

– Ты жил здесь все это время? – спрашивает она тихо, глядя на Цай Яна.

Тот медленно поднимает на нее глаза и кивает.

– Да. Мы не могли уехать.

Он почти не изменился. Она знает его с детства, и последний раз они виделись лично, когда она уезжала в Японию вместе с А-Чаном. Никто тогда не предполагал, сколько времени должно будет пройти, прежде чем они вновь встретятся вот так.

Цай Ян выхаживал А-Чана и заботился о нем. Растил А-Бэя. Все это время. Берег ее жизнь, которую она уже давно сама похоронила.

– Спасибо тебе, – говорит Сун Цин, сделав глоток чая. Сейчас он кажется ей таким потрясающим, что она никак не может насытиться этим вкусом.

Цай Ян слабо, словно через силу, улыбается и снова кивает. Почему он такой? Сун Цин видела в своих миражах, похожих на тени, и его лицо. Видела его таким, каким всегда помнила: вечно жизнерадостным, ярким, даже раздражающим порой своей неуемной энергией.

Сердце вдруг болезненно сжимается.

Она так скучала по нему.

– Цай Ян?

– Я рад, что ты вернулась.

Сун Цин только вздыхает и снова отпивает чай. Цай Ян к своему не притрагивается, просто держит над ним руку, словно не помнит, зачем вообще нужна ложка в его пальцах. А она думала, это она разучилась пользоваться самыми простыми вещами.

– Чай такой вкусный, – говорит Сун Цин.

Цай Ян усмехается. Как-то медленно, неуверенно, но это уже хоть какая-то реакция.

– Вот чая здесь много. Сун Чан за этим следит.

Он замолкает и вздыхает. Сун Цин замечает, как вздрагивают его пальцы.

Она переводит взгляд на часы на стене. Половина второго ночи. Вдруг, сама того не ожидая, она произносит:

– С днем рождения, Цай Ян.

Они никогда не праздновали этот день, потому что Цай Ян не хотел его праздновать. Сун Цин уважала это его решение и не спорила с ним. Но это было в прошлой жизни. И сейчас она не может молчать. Она столько времени даже не знала, какое число, какой месяц или даже год.

Цай Ян впервые за долгое время смотрит ей в глаза. Сун Цин медленно растягивает сухие, болящие от слез губы в улыбке.

– А сколько… сколько мне лет? – тихо спрашивает она.

У Цай Яна дергается кадык, когда он сглатывает и опускает взгляд. Он кладет наконец ложечку в свою чашку и убирает руку со стола.

– В августе исполнилось тридцать.

– Вот это да. А ты все такая же малявка, даже не возмужал за это время, – усмехается Сун Цин, пряча за шуткой удивление. Ей тридцать? Это много или мало? Она даже не может понять.

Мысль ее обрывается, когда Цай Ян вдруг подается вперед и закрывает лицо ладонями. Его плечи вздрагивают, и Сун Цин слышит сдавленный всхлип. Этого оказывается достаточно, чтобы она мгновенно вскочила со своего места и, обогнув стол, опустилась перед ним на колени на пол. Она привыкла быть на полу. На земле. Поэтому, наверное, она даже не осознает, что делает это, когда берет Цай Яна за запястья и слегка сжимает их пальцами.

– Цай Ян?

– Прости меня, – слышит она самые горькие слова на свете. И самые отчаянные. По крайней мере, так было всегда с этим человеком. – Прости…

Сун Цин не знает, откуда в ней берутся силы, но она тянет Цай Яна на себя, чтобы он сел на пол с ней рядом, и прижимает его к груди, обняв руками за голову.

– Ты совсем с ума сошел? Не смей говорить мне это, слышишь? – строго произносит она, что никак не вяжется с тем, как ее пальцы, словно сами, мягко гладят Цай Яна по волосам. Мелькает глупая, совсем обыденная мысль: еще больше отросли. – Благодаря тебе мы все здесь, мы вместе.

Цай Ян качает головой. Он рыдает, прижавшись к ее плечу. От его слез намокает ее кофта, но Сун Цин не может думать об этом. Она обнимает его, слыша, как он изо всех сил тщетно пытается сдерживать всхлипы. Ей и самой снова хочется плакать.

– Я думал… я думал, что ты мертва, – глухо произносит Цай Ян.

Сун Цин улыбается, чувствуя, как на глазах все же закипают слезы.

– И даже в этом у нас с тобой все не как у людей, – говорит она. – Я тоже так думала.

Она не знает, сколько они вот так сидят на полу, пока Цай Ян безутешно, горько плачет, как ребенок, свернувшись в какой-то неудобной, неловкой позе в ее руках, а сама она только и думает о том, что никогда и ничем не сможет выразить, насколько благодарна ему за все, что он сделал. И как сильно, как отчаянно она скучала не только по брату и племяннику, но и по своему взбалмошному, не умеющему усидеть на месте другу.

Время как песок. Но иногда и песок бывает золотым.

Сун Цин чуть поворачивает к себе руку, которой прижимает к своей груди голову Цай Яна. Камни в браслете на ее запястье переливаются даже под искусственным светом, словно впитали в себя звезды, под которыми она спала все эти годы.

Через какое-то время Цай Ян немного успокаивается, но она не отпускает его, и они просто сидят, не говоря друг другу ни слова. Внутри наконец затихает. Жизнь подарила ей искупление и шанс начать заново, а этот человек сохранил для нее то, что она уже не чаяла когда-либо увидеть. И она больше никогда не позволит ему винить себя в чем-либо. Можно считать, что теперь у них дни рождения в один день, пусть это и дурацкий Хэллоуин.

– Сегодня празднуем наш с тобой день рождения, – говорит Сун Цин вслух. – И не спорь, – почувствовав, что Цай Ян зашевелился в ее руках, строго добавляет она. – Не собираюсь отмечать Хэллоуин, когда есть повод поважнее.

Цай Ян усмехается. Сун Цин не видит его лица, но знает, что теперь это искренне.

– А ты приготовишь мою любимую запеченную картошку? – спрашивает он.

– Дайкон.

– Фу.

Сун Цин смеется и кладет подбородок на его макушку.

– Дурак, – говорит она, приглаживая ладонью его волосы, потому что они растрепались и теперь лезут ей в лицо. – Мой родной дурак.

Глава 14. Звезда

You are not alone

I’ve been here the whole time

Singing you a song, ooh

I will carry you.

♬ Ruelle (feat. Fleurie) – Carry You

Цай Ян просыпается от яркого солнечного света и тяжести на груди. Открыв глаза, он видит растрепанную макушку А-Бэя, который практически лежит на нем сверху, уткнувшись лицом в плечо. Мальчик крепко спит, смяв в пальцах ворот его футболки. Цай Ян пытается пошевелиться и понимает, что от позы, в которой он спал, в теле не осталось ни одной мышцы, которая была бы этим довольна. Подавив стон, он выдыхает и поднимает руку, чтобы погладить А-Бэя по спине. Будить его очень жалко, но судя по тому, что солнце уже так активно светит в этой комнате, они проспали все на свете.

Цай Ян помнит лишь, что прошлой ночью не пошел к себе, а свернул из кухни в комнату А-Бэя, чтобы посмотреть, как он. И так и остался рядом с мальчиком, пообещав себе, что только на пару минут прикроет глаза. Дальше память выдавать что-либо отказывается, кроме странных, туманных снов, в которых не было ни одного четкого образа.

Какой сегодня день недели?

А-Бэй открывает глаза, когда Цай Ян слегка трясет его за плечо. Он несколько раз моргает, приподняв голову, а потом вздрагивает и резко садится. Цай Ян придерживает его за поясницу.

– Тихо-тихо, куда ты? – усмехается он, поднимаясь следом и опуская ноги на пол.

Мальчик убирает с лица волосы и озирается по сторонам. Когда его взгляд падает на школьную сумку, он широко распахивает глаза.

– Я проспал школу!

Вот беда-то, произносит про себя Цай Ян и с улыбкой гладит его ладонью по голове.

– Не надо сегодня в школу. Я напишу Мадо-сэнсэй, что ты отсутствуешь по семейным обстоятельствам, хорошо? – спрашивает он.

А-Бэй переводит на него взгляд. У Цай Яна дергается сердце, когда он видит, что случившееся вчера не прошло просто так: у него по-прежнему красные, заплаканные глаза. Он вздыхает и касается согнутым пальцем щеки А-Бэя.

– Как ты?

Вместо ответа А-Бэй неуверенно улыбается и садится ближе. Цай Ян, поняв все без слов, обнимает его, мягко прижимая к себе.

– Все хорошо, – через пару мгновений отвечает мальчик. – Я… я не знаю, как объяснить, что чувствую. Не знаю, что сказать.

– И не говори тогда ничего, – соглашается Цай Ян, отпуская его и коротко целуя в лоб. – Иногда в словах нет никакого толку.

А-Бэй смотрит на него какое-то время, а потом отводит взгляд.

– Что такое?

– Я… С Хэллоуином, – оборвав себя на полуслове, выговаривает А-Бэй, снова стискивая пальцами его футболку.

Цай Ян вздыхает.

– Вчера мы с твоей тетей поговорили и… – Он неловко усмехается и трет рукой затылок, приводя и без того спутанные волосы в еще больший беспорядок. – В общем, она очень и очень настаивает – а ты знаешь, как она умеет это делать, – на том, чтобы мы сегодня праздновали кое-что другое.

А-Бэй вновь поднимает на него глаза. Цай Ян видит, как его губы медленно растягиваются в радостной улыбке.

– С днем рождения, Цай-гэгэ! – на одном дыхании выпаливает он, так крепко обнимая Цай Яна за шею, что тот на мгновение давится воздухом.

– Эй-эй, дитятко, ты задушишь меня! И откуда столько сил взялось? – смеется он, но все равно прижимает А-Бэя к себе.

Сун Цин обнаруживается в ванной. Дверь не заперта, а потому Цай Ян по привычке спокойно заходит внутрь и едва не роняет полотенце, увидев ее там. Должно будет пройти время, прежде чем он запомнит, что в этом доме теперь не только А-Бэй и Сун Чан. Сегодня еще простительно. Сун Цин стоит и смотрит на шприц, который держит в руке. По выражению ее лица сложно что-либо понять.

Убедившись, что его не собираются выгнать взашей за вторжение, Цай Ян бросает полотенце на раковину и забирает из пальцев Сун Цин шприц.

– Это лекарство Сун Чана, – объясняет он, убирая его обратно в шкафчик. – От…

– Я уже видела ампулы. Я знаю, что это, – перебивает его Сун Цин. – Как часто?

Цай Ян пожимает плечами, не глядя на нее.

– Бывает, что целый месяц все спокойно. А иногда каждую ночь. Зависит от обстоятельств.

Боковым зрением он видит, как Сун Цин кивает и скрещивает руки на груди. Цай Ян замечает, что она в его свитере. А он думал, что это он худой, – запястья Сун Цин похожи на две тоненькие веточки, которые легко переломит дуновение ветра.

Заметив его взгляд, Сун Цин хмурится.

– Что? Что первое выпало из шкафа, то и мое. Кстати, «выпало» – это в прямом смысле слова. Вечно у тебя бардак, – сердито говорит она.

Цай Ян только отмахивается.

– Носи что нравится. Если тебе холодно, могу дать шарф и перчатки. И шапку.

Сун Цин поджимает губы.

– Шапку? С каких это пор ты начал шапки носить?

Кажется, кто-то здесь приходит в норму, раз начались такие разговоры. Цай Ян старается скрыть улыбку, но у него не получается. Сун Цин тоже через мгновение усмехается, неловко переминаясь с ноги на ногу. Им всем столько всего нужно обсудить. Наверное, именно поэтому они говорят о всякой чепухе, которая совсем не относится к делу.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Цай Ян.

Сун Цин качает головой.

– Сама не знаю. Голова кружится. Я так и не смогла нормально поспать, постоянно просыпалась и проверяла, где я. Ничего, это пройдет. Мне нужно проколоть курс витаминов, иначе я слягу раньше, чем начнутся холода.

Цай Ян кивает. Ей виднее, что нужно и зачем. Спорить он не собирается, к тому же она права. Первый шок прошел, и теперь всем им предстоит решить, как жить дальше. И если прошлым вечером Сун Цин была поглощена обрушившимися на нее эмоциями, сейчас для нее важно беречь силы. Она стала такой маленькой и хрупкой. Цай Ян назвал бы ее полупрозрачной, если бы не темный загар, который сделал ее кожу похожей на тонкий пергамент.

– Что? – хмурится Сун Цин: его взгляд снова не ускользает от ее внимания. – Как будто ты краше! Ты себя в зеркало видел?

– Чего тебе не нравится? – возмущается Цай Ян, все же поворачиваясь к зеркалу. – Я… оу.

– Вот именно. Оу! Причешись хоть, у нас скоро гости.

Цай Ян еще не успевает отойти от увиденного в зеркале – не только у А-Бэя, оказывается, глаза говорят лучше тысячи слов о том, что было вчера, – как добавляется новое потрясение, когда до него доходит смысл сказанного.

– Гости? Мне надо на работу!

– Нет. Сун Чан позвонил твоему менеджеру и сказал, что ты неважно себя чувствуешь. И это не так далеко от правды, – говорит Сун Цин упрямо.

Цай Ян с досадой стонет, вцепляясь пальцами в свои волосы.

– Меня с вами так уволят!

– Да что ты говоришь? – произносит Сун Цин таким тоном, что Цай Ян опасливо переводит на нее взгляд. – В баре в Сибуе сказали, что ты два года не брал отпуск! Так что тебе пожелали хорошо отдохнуть и не показывать свой бледный нос там, пока не придешь в себя. Совсем распоясались здесь без меня!

С этими словами Сун Цин хлопает его своей костлявой рукой по плечу и направляется к двери. Цай Ян только моргает в недоумении, провожая ее взглядом. Едва она выходит, он вспоминает главное, что хотел спросить.

– Эй! Стой, Сун Цин! А какие гости-то?

Ему никто не отвечает, так что ничего не остается, кроме как заняться своим внешним видом. Честно признаться, он и сам похож на жертву стихийного бедствия. Сун Чан теперь выглядит в этом доме лучше всех, несмотря на дрожь в руках и бледность от природы. Цай Ян вздыхает и, включив воду, умывается. Зато грим на Хэллоуин не нужен.

* * *

По кухне разносятся просто божественные запахи. Последний раз на ней так восхитительно пахло, когда Ло Кай готовил карри. Цай Яну уже давно пора признать, что его окружают люди с уникальными кулинарными способностями. А-Бэй сколько угодно может убеждать его в том, что он вкусно готовит, Цай Яну прекрасно известно, что вежливый ребенок просто не хочет его расстраивать. Едва придя в относительную норму, Сун Чан стал готовить сам, за что ему еще одно огромное спасибо.

Сун Цин только подсказывает, но саму ее к плите никто не подпускает. Накатившая на нее слабость лишь усилилась, к тому же она снова плачет. Цай Ян только зубы стискивает, вонзая нож так глубоко в картошку, что срезает не просто кожуру, а добрую четверть с клубня.

– Она такая хорошенькая! – шмыгает носом Сун Цин, глядя в телефон А-Бэя. – Вы так похожи.

Они смотрят фотографии Сун Фэй. Это та самая тема, которую пора обсудить нормально, но пока получаются только слезы. Цай Ян не собирается торопить Сун Цин – слишком ко многим вещам им всем еще только предстоит привыкнуть. Кроме того, сделать ничего по-прежнему нельзя. Сун Цин еще слишком слаба, у нее даже нет документов. Фа Цаймин смог только предоставить бумаги о ее исчезновении и долгих поисках, чтобы ее впустили обратно в страну.

– Сестра, – вздыхает Сун Чан. – Все хорошо, пожалуйста, не плачь.

– Да, – подхватывает А-Бэй. – Не плачь, тетя. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Сун Цин кивает, вытирая с щек остатки слез. Она так и держит перед собой фотографию девочки, улыбаясь и всматриваясь в ее черты. Цай Ян знает, что А-Фэй – маленькая красавица, которая внешне похожа даже не на родителей, как А-Бэй, а скорее на нее и Сун Чана: такая же большеглазая, невысокая и на первый взгляд совершенно беззащитная.

– Как хорошо, что с ней все в порядке, – говорит она и все же отдает телефон А-Бэю.

Новая порция слез начинается, когда звонит Мао Янлин. Поговорив с ней всего несколько минут, чтобы подготовить к новостям, Цай Ян отдает свой планшет Сун Цин. Ему хочется зажать ладонями уши, чтобы не слышать, как обе плачут и бессвязно, не заканчивая половину предложений, говорят друг другу о том, как скучали. Он готов воздать хвалу небесам, когда слышит стук в дверь. Кто бы это ни был, он только что спас его от разрыва сердца.

Впрочем, этот человек всегда спасает его. Абсолютно всегда.

– Ло Кай, – выдыхает Цай Ян, распахнув дверь.

– Здравствуй, – говорит Ло Кай.

Цай Ян так рад его видеть, что не сразу находит слова. Вчера, когда он ушел, Цай Яну стало по-настоящему холодно и страшно. Когда Ло Кай был рядом, даже если он молчал, ему было проще держать себя в руках. Он и не помнит, как они попрощались. Все было словно в тумане. Это он его позвал?

– Утром позвонил Сун Чан, – отвечает Ло Кай на так и не заданный вслух вопрос. – Ты уверен, что я не помешаю?

Цай Ян может только покачать головой. Он пропускает Ло Кая в квартиру и снова застывает, глядя на него, пока тот не протягивает ему длинную коробочку в красной матовой обертке.

– Что это? – вскидывает брови Цай Ян, проводя пальцами по атласной ленте, которой перехвачен уголок.

– Это тебе.

– Ло Кай, ты меня балуешь. Самый большой подарок ты мне уже подарил.

Ло Кай чуть хмурится в ответ, и Цай Ян вздыхает, слегка покачивая коробочкой в руке.

– Вчера ты был рядом. Мне это очень помогло.

– Да.

Цай Ян улыбается. Он хочет открыть подарок, но в ноги Ло Каю с протяжным мурчанием бросается Жучок, почти с разбегу утыкаясь ему лбом в лодыжку.

– Ты долго будешь держать человека на пороге? – кричит с кухни Сун Цин.

– А что, вы уже нарыдались там? – надувшись, отзывается Цай Ян.

– Сейчас в лоб получишь!

Ло Кай подарил ему новые кисти. Цай Ян старается не думать о том, сколько они стоят, но это все равно сложно выбросить из головы – он видел такие в магазине, но старался даже не подходить к тем полкам. Какой смысл смотреть на то, что никогда не сможешь себе позволить? А теперь это у него в руках, и он долго рассматривает каждую кисть под пристальным взглядом темных глаз.

– Спасибо, Ло Кай. Я и не мечтал о таком, – искренне говорит он, повернувшись к гостю.

Ло Кай, кажется, облегченно выдыхает. Неужели он хотя бы допускал мысль о том, что ему может не понравиться?

– Господин Ло, мы вчера так нормально и не познакомились. Я Сун Цин, – вежливо представляется Сун Цин. – Подруга Цай Яна. Ну и… его сестра и его тетя, – она кивает на брата и племянника.

– Рад познакомиться лично, – отвечает Ло Кай. – Я Ло Кай…

– Господин Ло столько сделал для нас, сестра. Вы всегда желанный гость в этом доме, – говорит Сун Чан, широко улыбаясь.

Неловкость ситуации спасает Жучок, запрыгнувший Ло Каю на колени. Лицо Сун Цин приобретает странное выражение, которое Цай Ян иначе, как умиление, и назвать не может. Кто бы мог подумать. Ло Кай, несмотря на остающуюся на его брюках шерсть, приобнимает кота одной рукой, почесывая пушистую щеку. Тот ластится к его пальцам и едва не сваливается на пол, потянувшись за его ладонью.

– Крокодил, – фыркает Цай Ян и возвращается к картошке.

На кухне очень тесно, но это никого не смущает. Пока Сун Чан и А-Бэй готовят, Сун Цин не сразу, постепенно рассказывает какие-то подробности из своей жизни в Таиланде. Она говорит мало, не всегда охотно, но никто не переводит тему, будто понимая, что ей все же необходимо хоть что-то произнести вслух.

Цай Ян замечает, что и Сун Чан чувствует себя лучше. Его руки дрожат не так сильно, как обычно, и это дарит надежду на то, что врач все же был прав. Если исчезнет причина, по которой все эти годы продолжались его кошмары, пройдет и все остальное. Со временем, конечно, но это уже хоть что-то.

Ло Кай внимательно слушает, не перебивая и практически ничего не говоря, если к нему не обращаются напрямую. Сун Цин интересуется его работой, даже задает вопрос о том, как они познакомились. Цай Ян чувствует, как по какой-то причине начинают гореть щеки, когда коротко рассказывает об их встрече в кофейне. А-Бэй подсказывает, что впервые они увиделись еще раньше – когда господин Ло зашел в магазинчик с открытками, чтобы купить ручку. Кажется, что это было целую жизнь назад.

Разговор становится все более веселым и непринужденным. Цай Ян только рад тому, что никто больше не плачет и не поднимает темы, на которые сложно говорить. Хотя бы на один день всем им лучше забыть о том, что их гнетет. Тем более сейчас, когда на одну весомую причину грустить стало меньше.

– Не налегай на вино, – строго говорит Сун Цин, когда Цай Ян наливает себе всего лишь второй бокал.

– Эй, у нас же сегодня праздник! – возмущается он, отставляя бутылку и делая глоток.

Цай Ян показывает ей язык и уворачивается от полетевшей в него виноградины.

– Не бросайся едой, госпожа Сун!

В этот момент в дверь снова стучат, и Цай Ян, удивленно вскинув брови, отправляется открывать. На пороге стоят улыбающийся, как всегда, Хао Ки и Фа Цаймин с каким-то большим пакетом наперевес.

– Ого, – только и произносит Цай Ян, глядя на них.

Столько гостей эта квартира еще не видела. И куда им всем теперь деваться? На кухне можно сидеть разве что у кого-нибудь на голове.

– Впустишь или выпьем прямо на пороге? – спрашивает Хао Ки, демонстративно накручивая на палец прядь длинной челки.

– Ты можешь и на пороге, – огрызается Цай Ян, но, разумеется, отходит, чтобы гости могли войти.

– Как Сун Цин? Она позвонила утром и попросила навестить, я думал, вам нужно время, чтобы прийти в себя, – говорит Фа Цаймин, передавая Цай Яну пакет. Мельком взглянув на содержимое, Цай Ян понимает, что голодным сегодня никто точно не останется.

– Она держится молодцом. Ничего другого я от нее и не ожидал, – отвечает он.

Фа Цаймин кротко улыбается и кладет руку ему на плечо, легонько сжимая пальцы.

– А ты как, Цай Ян?

Хао Ки, скинув обувь, открывает дверь на кухню и громко вопрошает:

– Шалость или гадость?

Цай Ян кивает Фа Цаймину, говоря тем самым, что с ним все в порядке, что ему, в конце концов, сделается, и пихает вставшего на дороге Хао Ки.

– Ты ничего не перепутал? Хотя чего от тебя ожидать, кроме гадостей?

Сун Чан и А-Бэй вежливо здороваются с гостями. Сун Цин нерешительно окидывает взглядом кухню и заставленный стол, пока Фа Цаймин обеими руками пожимает ладонь Ло Кая.

– Эм… Я что-то на радостях не рассчитала количество людей. Где бы нам уместиться? – задумчиво произносит она.

– Цай Ян, а может… – начинает Сун Чан и многозначительно кивает в сторону своей комнаты.

Цай Ян вздыхает и улыбается. Хорошо, что он успел все закончить, осталось только купить новую кровать, но сейчас ее отсутствие только кстати. Можно составить пару столов, и тогда все прекрасно смогут усесться в комнате с красивым, свежим ремонтом.

– Мне понадобится небольшая помощь, – говорит он и тихо смеется, когда со своего места сразу же поднимается Ло Кай.

* * *

Сун Чан нарушает постулат «сегодня больше никаких слез», который Цай Ян сам установил, но забыл объявить так, чтобы все слышали. Он кусает губы, заламывает руки и шмыгает носом, обходя комнату по периметру уже в четвертый раз.

– Здесь так красиво! Цай Ян, спасибо. Спасибо тебе, – причитает он, касаясь пальцами рисунка на стене, над которым Цай Ян работал последнюю неделю.

От пола и до потолка поверх светло-персиковой краски раскидывает тонкие ветви клен момидзи с коралловыми листьями. Цай Яну очень хотелось сделать яркий акцент в этом интерьере, и он знал, как Сун Чан любит эти осенние японские клены. Дерево, хоть и высокое, нарисовано небольшими, тонкими мазками, чтобы не сильно бросаться в глаза и не испугать Сун Чана ночью, когда и здоровому человеку всякое может померещиться в темноте.

– Ну хватит, – одергивает его Цай Ян, но потом, увидев, как Сун Чан судорожно размазывает слезы по щекам, со вздохом обнимает его за плечи. – Чего ты раскис? Смотри, какой шкаф тебе Ло Кай собрал!

– Спасибо! Спасибо, господин Ло! – продолжает рассыпаться в благодарностях Сун Чан.

Ло Кай только кивает, явно не зная, что ответить. Цай Ян улыбается ему, когда их взгляды встречаются. Сун Чан тихо всхлипывает и трет рукой нос, отходя к окну, чтобы посмотреть новый подоконник, который шире предыдущего, старого, раза в два.

Цай Ян делает шаг к Ло Каю.

– Цай Ян… Я…

– Тут определенно лучше! – заявляет Хао Ки, распахивая дверь, как к себе домой. – Второй стол откуда взять?

Цай Ян морщится.

– Из моей комнаты. Сейчас принесу, посади уже куда-нибудь свою ядовитую задницу.

Хао Ки изгибает бровь и лукаво улыбается. Подошедший к нему Фа Цаймин берет его за локоть и качает головой. Потом протягивает ему бутылку вина, которую принес с собой.

– Ладно, уговорил, – бурчит тот, делая глоток прямо из горла.

Это еще что у них за телепатия такая? Цай Ян вздыхает и, ободряюще улыбнувшись Ло Каю, выходит в коридор, едва не сталкиваясь с Сун Цин. Та делает шаг назад и слегка пошатывается. Цай Ян берет ее за плечи.

– Ты как? Может, не стоило сегодня все это затевать? Ты еще слаба, – говорит он, заглядывая в ее лицо.

Она только упрямо вскидывает подбородок и высвобождается из его хватки.

– Я в порядке. Я столько пропустила, что не собираюсь тратить день на то, чтобы лежать в постели. Я и не такое переживала!

Цай Ян поднимает руки в обезоруживающем жесте.

– Даже спорить не буду. Я принесу все с кухни, сядь, пожалуйста.

Только через полчаса, когда все наконец рассаживаются, а на столе почти не оказывается свободного места от еды, что приготовили Сун Чан и А-Бэй и принес Фа Цаймин, удается нормально поговорить. Сначала все придерживаются светских бесед, но разговор неумолимо кренится в сторону главной темы.

Начинает ее, конечно же, Хао Ки, который незнаком с тактичностью и игнорирует ее всю свою жизнь.

– Что ж, по-моему, пора рассказать всем о том, как я гениально все провернул, – говорит он, подливая себе еще вина.

Сун Цин делает глоток воды, которую пьет с самого начала. Она не притрагивается ни к соку, ни тем более к алкоголю, так как опасается, что ее тело, еще не привыкшее к обычной жизни, не выдержит чего-то более существенного. Ест она тоже крайне мало. Услышав слова Хао Ки, она переводит на него взгляд и вопросительно поднимает брови.

– Найти тебя было не так-то просто, госпожа Сун, – добавляет тот, отпивая из своего бокала.

– Хао Ки, это ты помог сестре? – спрашивает Сун Чан, откладывая палочки. – Она рассказывала, что кто-то пришел к ней ночью и забрал из… того места.

Цай Ян тоже хмуро смотрит на Хао Ки. Получив всеобщее внимание, эта язва расплывается в самодовольной улыбке и подмигивает притихшему Фа Цаймину рядом.

– Когда мы нашли это племя, мы около полутора недель просто наблюдали за ним, чтобы понять, как нам быть, – рассказывает он.

Цай Ян ушам своим поверить не может. Сун Цин по случайности, которую сейчас уже вполне можно назвать счастливой, после бедствия оказалась в совершенно диких местах, где ее и нашли люди из племени. Как пояснил Хао Ки, а ему – человек, которого они наняли в Таиланде, специалист по оставшимся в мире первобытным общинам, – члены племени относились к Сун Цин практически как к божеству. Забирать ее просто так было опасно не только для жизней Фа Цаймина и Хао Ки, но и для ее. Делу не добавлял простоты и тот факт, что Сун Цин занималась врачеванием, причем успешно, и это делало ее еще более ценной, почти священной.

– Что еще они могли подумать о девчонке, которая носит на руке звезды и солнце? – усмехнувшись, спрашивает Хао Ки, кивая на браслет на запястье Сун Цин.

Она накрывает его ладонью и прижимает руку к груди. Цай Ян вспоминает, как дарил ей это украшение с Сун Чаном. Так, значит, оно практически спасло ей жизнь?

Сун Чан кажется растерянным.

– Но ведь это просто украшение.

Хао Ки фыркает. За него ровным тоном отвечает Ло Кай:

– Такие племена сохраняют веру в духов природы. Для них тот, кто носит что-то подобное, является частью главного круга плодородия и стоит выше простых смертных.

Фа Цаймин кивает.

– Верно. При этом к обычным людям они относятся очень враждебно. Мужчины из таких племен, защищая женщин и детей, могут и убить.

У Сун Цин бледнеют губы. Она сглатывает и притрагивается худыми пальцами к шее.

– Как они подпустили вас? – спрашивает она, справившись с эмоциями.

Хао Ки обнажает в улыбке острые зубы.

– Это вы, врачеватели, помешаны на помощи людям и на медицине, которая призвана спасать. При этом вы забываете о средствах, дающих возможность не только защиты, но и нападения.

– Говори ты яснее! – не выдерживает Цай Ян.

– Куда еще яснее? Кое-какие травы, немного чудес и ловких рук, – растягивая слова, Хао Ки самодовольно демонстрирует всем свои длинные, жилистые пальцы, – и все племя спит, видя, возможно, не самые радужные сны.

– Наркотик? – хмурится Сун Цин.

– Кое-что на основе опиума. Ты тоже была не в себе, когда я тебя нашел, госпожа Сун. Но спасибо, что не стала поднимать крик.

Все на какое-то время замолкают. Наконец Фа Цаймин отпивает из своей чашки холодный чай и произносит:

– Это были крайние меры. Но они сработали, хвала небесам.

Цай Ян вздыхает.

– Спасибо, – говорит Сун Чан и поднимается на ноги, тут же ломаясь в поклоне. – Фа Цаймин, Хао Ки, спасибо вам, что вернули мне сестру.

– Спасибо, – эхом повторяет молчавший все это время А-Бэй.

Он сидит рядом, и Цай Ян не пытается остановить себя, когда обнимает его за подрагивающие плечи. Зря они, наверное, завели эту тему столь скоро. А-Бэй доверительно прижимается к его боку и перестает так трястись.

– Что вы… – качает головой Фа Цаймин. – Благодарить на самом деле стоит не только нас. Господин Ло – вот кому нужно говорить спасибо.

Цай Ян замечает, как Ло Кай опускает глаза, отложив палочки и сжав обе руки в кулаки.

– Ло Кай? – изумленно переспрашивает он.

Хао Ки как ни в чем не бывало продолжает пить вино и поглощать еду в зоне досягаемости.

– Совершенно верно, – говорит он. – После того как к делу подключился господин Ло, все пошло куда быстрее.

– Как бы вы ни добыли сведения, которые помогли нам, благослови вас небо, – добавляет Фа Цаймин.

Сун Цин прочищает горло и чуть наклоняется, чтобы лучше видеть Ло Кая, который так и смотрит на собственные руки, не поднимая взгляда ни на кого из собравшихся. Цай Ян сидит с ним рядом, но все равно не может заглянуть ему в лицо.

– Спасибо, – произносит Сун Цин, и все внимание переходит на нее. – Всем вам. Если бы не ваша вера и ваше терпение, я бы не вернулась к своей семье. Я благодарна вам – каждому.

– Выпьем за это! – отсалютовав ей бокалом, восклицает Хао Ки, сразу прикладываясь к вину.

Цай Ян тоже отпивает из своего стакана, но скорее для того, чтобы хоть немного справиться с пересохшим горлом. Ощущение, как будто он проглотил целую ложку муки. Ло Кай помог в поисках Сун Цин? Ло Кай знаком с Фа Цаймином? Как все это успело произойти за последние два месяца? Почему он ничего об этом не знал?

Ло Кай на него не смотрит. Цай Ян не может понять, что ему делать с этой информацией. Конечно, говорить с ним об этом сейчас он не собирается – вокруг слишком много людей, к тому же новости сыпятся на голову, как кирпичи, одна за другой. Этого слишком много. Еще вчера он ехал с Ло Каем в аэропорт, понятия не имея, по каким причинам они вдруг так резко сорвались туда, а сейчас он сидит за одним столом с Сун Цин, которую…

Цай Ян глотает вставший в горле ком. Вчера, когда Сун Цин спросила его, сколько ей лет, он осознал, что все это время не переставал считать. Они все считали, все верили, что она вернется, но, когда поиски прекратились, Цай Ян понял, что теряет эту веру. Капля за каплей она истекала в никуда, превращаясь в отчаяние. Поняв, что прождал восемь лет и не сохранил надежду на каких-то три оставшихся месяца, Цай Ян не смог больше держать эмоции под контролем. Ему казалось, что мир рухнул ему на голову, вонзив все свои звезды в позвоночник острыми осколками. Но Сун Цин все равно благодарила его. Все равно шептала, что скучала, что рада ему, кутая в свои худенькие руки, как маленького.

– … Ян! Про тебя говорю, балда! – слышит он, как издалека, голос Сун Цин.

Цай Ян поднимает голову и видит, что все смотрят на него. Сун Цин стоит, держа в одной руке свой стакан с водой, а второй опираясь на стол, чтобы ее не шатало от слабости.

– Спасибо, что снова с нами, – язвительно говорит она. – И… – выдыхает, упрямо облизывая пересохшие губы. – И не только за это я хочу тебя поблагодарить. Все это… – Сун Цин обводит взглядом комнату и продолжает: – Ты сделал так много, что мне хочется встряхнуть тебя хорошенько за то, что ты даже не осознаешь, сколько ты сделал и как помог нашей семье. Как говорила бабушка, «А-Ян – наша опора и надежда». Думаю, даже она не предполагала, насколько права. Я… Все мы очень ценим твою заботу. И то, чем ты пожертвовал ради нас. Сегодня не только день, в который я впервые за восемь лет засыпаю и просыпаюсь в постели, дома, но и твой день рождения. Что бы ты ни говорил, это для меня – огромный повод для радости. И для всех, кого ты видишь. И если сейчас ты не уберешь с лица это выражение, я тебе что-нибудь сломаю. Не смей реветь на моем тосте! – с угрозой в голосе говорит она, хотя с ее губ не исчезает улыбка.

Цай Ян несколько раз моргает, чтобы перед глазами перестало размываться. А-Бэй нисколько не помогает, когда ныряет ему под руку, обнимая сбоку за талию.

– С днем рождения, Цай Ян, – заканчивает Сун Цин.

Все за столом согласно кивают. Цай Ян слышит, как его поздравляют, и сил у него хватает только на то, чтобы поднять свой бокал и, не глядя ни на кого, выпить. Слишком много эмоций за последние двадцать четыре часа. Слишком.

* * *

Цай Ян всегда считал Токио городом одиноких людей. Японская столица казалась ледяной, недружелюбной и колючей в тот год, когда он приехал сюда, не имея ничего, кроме больной старушки на руках, маленького ребенка и Сун Чана, который был на грани жизни и смерти. Только со временем этот город стал приобретать очертания, краски и запахи. Золотые огни и алые фонарики на улицах. Цветущий пруд с лотосами, которые вырастают в мае высотой ему по талию, в Уэно. Толстые и наглые чайки на Токийском заливе. Радужный мост и вечно беззвездное небо над головой.

Ло Кай кажется еще более молчаливым, чем обычно, когда они медленно идут по улице без какой-либо цели. Цай Ян даже не знает, как выбирает направление, просто время от времени сворачивает, петляя по дорогам Акасаки, где нет ни одного тротуара. Вечером Токио, как и всегда, наполняется запахами уличной еды и блестит огнями, как новогодняя елка. Хэллоуин добавляет суматохи – они периодически встречают идущих навстречу ряженых в масках и костюмах. Ло Каю даже суют в руки какую-то маленькую коробочку, когда он протягивает мальчишке в устрашающей маске то ли зомби, то ли маньяка монету в пятьсот йен.

Когда гости окончательно наелись и выпили половину припасенного вина (спасибо Хао Ки, даром что Фа Цаймин практически не пьет, а Сун Цин все же удалось уложить спать пораньше в комнате Цай Яна), Ло Кай тихо ускользнул на кухню, чтобы помочь А-Бэю помыть посуду. Мальчик краснел и от помощи отказывался, но Цай Ян по себе знает, что такое спорить с Ло Каем. Покончив с уборкой и скормив Жучку пару оливок, за которые тот душу продаст, Цай Ян оставил Сун Чана и пьяного Хао Ки варить кофе, а сам предложил Ло Каю прогуляться.

Цай Ян, наверное, впервые в жизни не знает, как начать разговор, но Ло Кай неожиданно делает это за него. Они идут по совсем тихой улице, которую освещают только красные бумажные фонарики, развешанные по обеим сторонам от дороги, и Ло Кай, вдруг замедлив и без того неторопливый шаг, говорит:

– Прости меня.

Цай Ян от удивления даже останавливается, поворачиваясь к нему.

– Что?

Ло Кай снова опускает взгляд и смотрит куда-то на его руки.

– Прости. Я должен был предупредить тебя. Для тебя это было ударом.

Цай Ян вздыхает. Не без этого, но разве это вина Ло Кая? Он не мастер слов, когда дело касается чего-то подобного, но и молчать просто не может.

– Ло Кай, ты помог в поисках. Вернул нам Сун Цин. Я… не знаю, как благодарить тебя.

– Не нужно, – качает головой Ло Кай. – Ты не должен меня благодарить.

– А ты не должен передо мной извиняться, – упрямо говорит Цай Ян. – Ло Кай…

Цай Ян набирает в грудь воздуха, но только выдыхает. Ло Кай вдруг просит подождать две минуты. Когда Цай Ян непонимающе хлопает глазами и задает вопросы, он только повторяет свою просьбу и исчезает за поворотом.

Отлично. Цай Ян оглядывает полупустую улицу с алой дорожкой из фонариков над головой. В самом конце переулка целуется какая-то парочка. Кое-где еще не высохли лужи после вчерашнего дождя, и в воде отражаются красные огоньки. И куда мог пойти Ло Кай? Воистину внезапный и непредсказуемый человек. И как…

Он не успевает додумать свою мысль, потому что Ло Кай вдруг вновь оказывается рядом. Он сосредоточенно открывает коробочку, которую ему дали ряженые, и извлекает из нее… тыквенный кексик, покрытый шоколадом. Цай Ян, словно в замедленной съемке, наблюдает, как он втыкает в него маленькую витую свечку с красными полосками, а потом поджигает ее зажигалкой.

– С днем рождения, Цай Ян, – говорит Ло Кай, стоя перед ним со всей этой красотой в руке.

Цай Ян вспоминает, как точно так же его поздравлял Ван Чин, его маленький друг из приюта «Белый Лотос». Это был последний раз, когда он позволил кому-то сказать ему эти слова. И вот они здесь, а Хэллоуин в один миг перестал быть тем самым днем, когда судьба отобрала у него его родителей. Потому что иногда она что-то возвращает.

Ло Кай внимательно смотрит на него, и Цай Ян, опомнившись, улыбается и задувает свечку, хотя в голове пусто. Чего ему еще желать?

От погасшего фитиля в воздух поднимается тонкая струйка дыма, который пахнет праздником. Цай Ян, послав свои сомнения к чертовой матери, смеется и крепко обнимает Ло Кая.

Это так странно, но так удивительно. В бесконечной Вселенной, где над тобой миллиарды звезды и галактик, а может – даже миров, все они перестают иметь значение, когда находишь свою звезду.

Глава 15. Любимые

I’m gonna say

What sober couldn’t say

Couldn’t break through

Under the influence of you

Incoherent…

♬ Halestorm – What Sober Couldn’t Say

Сначала Цай Яну кажется, что в квартире никого нет, когда он на следующее утро выходит из своей комнаты. Его встречает тишина. Хорошо, А-Бэй, должно быть, в школе, но где Сун Чан и Сун Цин?

Он уже начинает волноваться. Ни разу за все это время он не позволял себе спать так долго. Неужели стоило один раз вот так расслабиться, и сразу случилось что-то плохое?

Цай Ян гонит от себя эти мысли и проходит на кухню. Открывшаяся взору картина лишает его дара речи. На диванчике спит Хао Ки, подмяв под себя его любимую подушку. Он лежит на боку, а сверху, кое-как разместив свои немаленькие телеса и свесив короткую лапу, на его бедре дрыхнет Жучок. Цай Ян какое-то время просто стоит и смотрит на все это безобразие, хлопая глазами, пока за спиной не слышится звук повернувшегося в замке ключа.

Он оборачивается и видит, как в дверь входят Сун Чан и… Сун Цин? Цай Ян узнает ее только по нездоровой худобе.

– Мать честная! – громко говорит он.

– Чего ты орешь? – фыркает Сун Цин, поправляя волосы.

И вот в них-то все и дело. Они короткие и едва прикрывают уши, хотя еще только вчера она, если наклонялась, подметала ими пол! Сун Чан улыбается и с нежностью смотрит на сестру.

– Ты… ты чего это вдруг? – заикаясь, спрашивает Цай Ян, неопределенным жестом указывая на нее.

– А что, ты мне так и предлагаешь ходить с волосами по… – Сун Цин мажет пальцами по своему бедру сзади. – Они мне надоели!

– Тебе очень идет, сестра! – уверяет ее Сун Чан.

Цай Ян может только кивнуть, потому что да, ей действительно так хорошо, но, черт, как же это непривычно. Как будто в принципе видеть ее здесь – привычно. Он вздыхает и переводит взгляд на ее брата.

– Ну а ты-то куда ходил? Предупредили бы хоть, я чуть с ума не сошел, когда проснулся, а дома никого.

Сун Цин картинно изгибает одну бровь.

– Это ты нам говоришь? А кто сегодня даже на завтрак не вышел?

– Да я…

– Чего вы разорались? – вопит у него за спиной Хао Ки. Цай Ян даже не ожидал, что человек, который только проснулся, может быть таким громогласным.

Он поворачивается как раз в тот момент, когда встрепенувшийся от этого возгласа Жучок начинает съезжать с Хао Ки и вцепляется когтями ему в бок, чтобы удержаться. Хао Ки шипит и резко садится. Кот с недовольным урчанием шлепается на диван рядом. Цай Ян не выдерживает и хохочет, согнувшись пополам.

– Тебе смешно? – рычит Хао Ки. – Как без тебя тут было тихо.

– Ты вообще-то не у себя дома, а у меня, – возражает Цай Ян, смаргивая выступившие от смеха слезы. – Что ты вообще тут делаешь?

Вмешивается Сун Чан. Он подходит и гладит Цай Яна по плечу.

– Прости, я не хотел тебя пугать. Я пошел проводить сестру. А Хао Ки… – запнувшись, он переводит взгляд на сонно хмурящегося вчерашнего гостя. – Мы немного засиделись.

– До трех ночи? – уточняет Цай Ян, вспоминая грохот на кухне прошлым вечером. – Ты с ума сошел, тебе спать нужно нормально!

Вошедшая на кухню Сун Цин не дает ему продолжить. Она трет виски и рявкает:

– Помолчите оба! У меня голова от вас трещит! За тобой уже едет Фа Цаймин, – уже тише говорит она Хао Ки.

– Это хорошо, – кивает тот. – А то я уже начал опасаться, что мне придется провести время в вашей компании, чокнутая семейка.

– Да как Фа Цаймин вообще тебя вчера здесь оставил? – искренне удивившись, спрашивает Цай Ян.

– Тебе же уже объяснили, засиделись мы, – морщится Хао Ки, указывая рукой на Сун Чана. – А ему рано нужно было на встречу. И лечь у вас негде. Я себе все кости отлежал. – Он потягивается, а потом широко распахивает глаза, заметив на своей черной рубашке целую россыпь белой шерсти. – Твою мать…

Цай Ян мстительно усмехается и поучительно качает указательным пальцем.

– Это тебе за «чокнутую семейку». Выметайся, мне нужно собираться на работу.

– Что, даже завтраком не покормите? – скривив губы, спрашивает Хао Ки.

Сун Чан тут же делает шаг вперед.

– Я могу…

– Нет! – перебивает его Цай Ян. – Ты идешь отдыхать. А ты поешь по дороге. Завтрак ему подавай!

Он разворачивается, чтобы выйти с кухни, и вздрагивает, хватаясь за сердце, когда снова видит Сун Цин. Она фыркает и хлопает его по плечу.

– Привыкнешь.

– Я надеюсь, – сглотнув, произносит Цай Ян.

Она никогда не носила настолько короткие волосы. Такими темпами он один останется с длинными, потому что даже Мао Янлин уже давно с каре. И правда, есть к чему привыкать.

* * *

Теплая погода сменяется моросящим дождем всего лишь за один день. Золото и медь в листьях деревьев тускнеют под высоким свинцовым небом, которое даже так кажется тяжелым. Несмотря на это, они с Сун Цин делают то, что запланировали.

– Она ушла так скоро? – тихо спрашивает Сун Цин, отводя высокую подсохшую траву от тонкого надгробного камня.

Цай Ян кивает, хотя она на него не смотрит. Он давно не был здесь, и от этого ему стыдно. Лишь один раз после похорон бабушки Сун они приходили сюда с А-Бэем. Цай Ян оправдывал себя многими вещами: далеко ехать, много работы, не хочется лишний раз печалить А-Бэя. Но главная причина все же заключалась в другом – он сам не мог появиться перед этой могилой, не пряча глаза. Он обещал вернуть Сун Фэй, обещал, что заберет ее, что они с А-Бэем будут вместе. И вот прошло восемь лет, но своего слова он так и не смог сдержать.

– Мне так жаль, бабушка, – говорит Сун Цин, и Цай Ян на мгновение испытывает странное болезненное чувство. Она может говорить эти слова, а он просто не имеет на них права. Никакие извинения не исправят то, что любимая внучка бабушки Сун находится в другой стране, не рядом со своей семьей. И кто, как не он, отвечает за это теперь?

Но Сун Цин вернулась. Она жива – вот она, настоящая, из плоти и крови, сидит, зябко запахнув длинное осеннее пальто любимого красного цвета. Пусть она и выглядит по-прежнему маленькой и очень худой, она дышит, говорит, переругивается в шутку с Цай Яном дома, и это уже большой шаг вперед, на который потребовалось целых восемь лет.

Станет ли от этого бабушке хоть каплю спокойнее?

Еще немного – и они, возможно, смогут забрать Сун Фэй. Сколько на это потребуется времени? Год? Два?

Цай Ян вздыхает и присаживается рядом с Сун Цин на корточки, помогая убирать сухие листья, которые нанесло ветром. Она бросает на него короткий взгляд, но ничего не говорит. Из-за туч на несколько мгновений прорывается блеклый солнечный луч, прежде чем снова исчезнуть за темно-серой пеленой.

– Спасибо… что позаботился обо всем, – произносит Сун Цин, когда они заканчивают, но не поднимаются на ноги, просто сидя рядом с надгробием.

Цай Ян кивает. Он уже больше не может убеждать ее в том, что ей не нужно его благодарить. В конце концов, был ли у него выбор поступить как-то иначе? На его месте – что сделала бы она сама? Цай Яну даже не нужно спрашивать Сун Цин об этом. Она всегда думала в первую очередь о других. Наверняка она справилась бы лучше, чем он.

– Почему вы больше не общаетесь с Мао Линем? – вдруг спрашивает Сун Цин.

Услышав это, Цай Ян едва удерживает равновесие, чтобы не шлепнуться на влажную землю, покрытую осенними листьями.

– Почему ты спрашиваешь?

– А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос? – хмурит брови Сун Цин.

Ладно, он, похоже, забыл, с кем разговаривает. Он уже отвык от того, что рядом есть кто-то способный вытянуть из него любую правду. Слишком долгое время ему не приходилось отвечать на такие вопросы, заданные в лоб. А Сун Цин, в свою очередь, никогда не умела спрашивать по-другому. Скрывать что-то от Сун Чана и А-Бэя было в разы проще. Цай Ян просто привык молчать и как можно меньше копаться в себе, придерживаясь решения отпустить эту часть своего прошлого. Ну… или пытаться убедить себя в этом.

Цай Ян ежится от порыва прохладного ветра. Сун Цин, не дождавшись от него ответа, добавляет:

– Я говорила с Мао Янлин. Она отказалась пояснять мне причины, сказав, что мне лучше спросить об этом у тебя.

Мао Янлин умудрилась еще очень давно занять позицию удивительно стойкого нейтралитета в отношениях между своим братом и Цай Яном. Первое время, когда Цай Ян кое-как разобрался с тем, как жить в Токио, ухаживать за Сун Чаном, разрываться между работами и маленьким ребенком, она спрашивала его о Мао Лине, но потом в один момент просто перестала. Эта тема с годами превратилась в табу. Мао Янлин просто мягко, ненавязчиво рассказывала некоторые новости, давая понять главное – Мао Линь здоров, работает, живет. Большего Цай Ян и не просил.

Цай Ян поднимается на ноги и пожимает плечами, убрав руки в карманы куртки.

– Не думаю, что он сам этого хочет, – говорит он. – В смысле – общаться со мной.

– Почему? – повторяет Сун Цин.

Цай Ян морщится.

– Да что ты заладила? Ты и сама прекрасно знаешь, какими были наши отношения после… всего.

Сун Цин поднимает на него глаза. Она накинула капюшон, так как снова начал накрапывать дождь, и из-за этого ее взгляд кажется еще более тяжелым. Ее короткие черные волосы, уложенные кончиками вверх, забавно топорщатся из-под плотной красной ткани.

– Это касалось только нас с А-Чаном в большей степени. С тобой он общался. Хотя бы старался это делать, – произносит она ровным тоном.

– Это больше не имеет значения, – говорит Цай Ян. – Я уехал. И вряд ли я в ближайшее время вернусь в Китай. У Мао Линя своя жизнь. И мне там уже очень давно нет места. Это в прошлом, Сун Цин.

Он ожидает, что ее этот ответ не устроит и она продолжит задавать вопросы, но этого не происходит. Сун Цин молчит, по-прежнему не сводя с него глаз. Через некоторое время она вздыхает и кивает, будто что-то поняв или сделав какой-то ей одной известный вывод. Цай Ян не будет ее переубеждать, о чем бы она ни подумала. Как он и сказал, все это уже в прошлом. Их дороги с Мао Линем разошлись. Цай Ян уверен, что тот не захочет с ним разговаривать. И пытаться нет смысла. Только не спустя восемь лет молчания.

Сун Цин выпрямляется и встает рядом с ним. Дождь усиливается, и она кивает на храм, на территории которого они находятся. На пустой террасе под навесом они и укрываются от осенней непогоды.

Становится темно. Капли шуршат по опавшим осенним листьям. Цай Ян почему-то вспоминает далекий день из детства, когда Сун Цин прогнала от него собаку и привела его в приют «Белый Лотос». Тогда лил такой же дождь.

– Фа Цаймин хочет, чтобы я легла в больницу, – говорит Сун Цин, прислонившись спиной к деревянной колонне, подпирающей навес.

Цай Ян поворачивает к ней голову. Эти слова прозвучали словно гром, под стать начавшейся буре.

– Что? – спрашивает он. – Но ты же хорошо себя чувствуешь! Сама говорила!

Внутри холодеет. Несмотря на прошедшее время, в памяти слишком свежи воспоминания о тех месяцах, которые он безвылазно проводил в больнице, пока Сун Чан еще был под наблюдением докторов. Цай Яна тошнит от больниц, запаха стерильности, шагов врачей, к которым каждый раз приходилось прислушиваться, ожидая новостей. Сун Цин только вернулась домой. По тому, как быстро она приходила в норму, Цай Ян сделал вывод, что теперь все будет только лучше с каждым днем. Зачем Фа Цаймин настаивает на том, чтобы положить ее в больницу?

– Мне нужно обследование, – объясняет Сун Цин спокойно. – Пожалуйста, не смотри на меня так. Я не умираю, не надо делать это лицо.

– Какое у меня лицо? – бормочет Цай Ян, опуская голову и глядя на то, как постепенно расцветают в траве и листве пятна луж среди плотно стоящих могил.

– Вот такое, – отзывается Сун Цин. – Я восемь лет провела в лесах, ела непонятно что, жила непонятно как. Не мне тебе объяснять, что это значит.

– Ты сама врач, – возражает Цай Ян, прекрасно осознавая, какой это слабый аргумент. Просто он, как ребенок, не хочет признавать правду – а именно то, что в словах Сун Цин есть смысл, и он весомый.

– Я что, сама себе рентген и лаборатория? – с сарказмом спрашивает Сун Цин. – И мне нужен курс препаратов, чтобы быстрее восстановить иммунитет.

– Я умею делать уколы.

Сун Цин усмехается и, оттолкнувшись руками от колонны, у которой стояла, подходит ближе.

– Цай Ян, ты как маленький, честное слово. Я ценю то, что ты готов мне помочь. И знаю, что ты хочешь, чтобы я осталась дома. Но так это будет быстрее. Я не хочу снова втягивать в это тебя. И! – громче добавляет она, едва Цай Ян успевает открыть рот. – Даже не спорь со мной, я тебя сейчас тресну.

Она права. Тысячу раз права. Цай Ян не без глаз – он видит, насколько она слабая и худая, знает, что она не может нормально питаться, до сих пор опасаясь того, как организм может отреагировать даже на самые простые продукты. Цай Ян когда-то провел на улице не больше недели, будучи ребенком, и все равно помнит, каково тогда было возвращаться к обычной еде, теплу, жизни под крышей. А тут – восемь лет.

– Хорошо, – выдыхает он. – Я тебя понял.

Сун Цин улыбается и, ухватив его за рукав куртки, слегка встряхивает.

– Даже А-Чан отреагировал спокойнее. Я никуда не деваюсь, приходи хоть каждый день, если тебе делать нечего.

Цай Ян усмехается, убеждая себя, что все хорошо. Это просто вынужденная мера, чтобы Сун Цин поскорее пришла в норму. Это не снова больницы, врачи, круговерть бессонных ночей. Совсем другое. Сейчас все иначе. Сейчас не болеет так часто А-Бэй, как когда был маленьким, и Цай Ян спал интервалами по двадцать минут, потому что подскакивал, чтобы проверять, как он, а потом и вовсе перестал относить мальчика в его кровать. Чем бегать к ней, проще было положить А-Бэя спать рядом, чтобы прислушиваться, как он дышит, и успокаивать этим выпрыгивавшее из груди сердце.

Цай Ян просто не выдержит, если еще кто-то тяжело заболеет или… еще что-нибудь.

– Все хорошо. Поехали домой. Я обещала сегодня А-Бэю, что мы заберем его со школы, – говорит Сун Цин, потрепав его по волосам. – Потом пойдешь на свою работу. Кстати, если не начнешь брать нормальные выходные, я и тебя в больницу положу, понял?

Сказав это, Сун Цин с чувством выполненного долга дергает за капюшон куртки Цай Яна, натягивая тот ему на голову, и выходит под превратившийся в морось дождь.

* * *

Проект официально завершен. Утром Ло Кай получает от Ло Юншэна официальные бумаги и акты и долго смотрит на них, будто не может прочитать ни слова. Печати, подписи, краткая благодарность от компании-заказчика на последнем листе. Брат молчит и, не дождавшись от него реакции, только гладит мимолетно по плечу, забирая документы, чтобы похоронить их в папке и больше никогда не доставать, как это происходит всегда. Все они отправляются к дяде. Они оба делают свою работу не ради бумаг. И эта работа завершена.

Днем, отправив Ло Юншэна на обед с дядей одного, Ло Кай едет к Цай Яну, чтобы помочь отвезти Сун Цин в больницу. Та выглядит чуть лучше, чем в первый день, когда он увидел ее в аэропорту Нарита, но ее под руку все равно поддерживает Сун Чан, усаживая в машину.

– Господин Ло, – кивает она, когда Ло Кай чуть поворачивается, чтобы поприветствовать ее.

– Госпожа Сун.

– Прошу, зовите меня Сун Цин.

Цай Ян ныряет на пассажирское с широкой улыбкой, пока брат и сестра Сун устраиваются на заднем сиденье.

Клиника находится близ станции Канда. До нее довольно долго добираться на машине из-за пробок, но дорога проходит легко. Цай Ян постоянно шутит, рассказывает забавные случаи с работы и веселит Сун Цин, которая сначала казалась довольно хмурой, но потом заметно расслабилась. Ло Кай легко поверил бы в настроение Цай Яна, если бы не замечал, как иногда, отвернувшись от заднего сиденья, тот устало прикрывает глаза или просто замирает, глядя на город за окнами.

В больнице их встречают тепло, как старых знакомых или даже друзей. Ло Кай здесь никого не знает, чего нельзя сказать о Сун Чане и Цай Яне. Едва они поднимаются на нужный этаж, к Цай Яну с другого конца длинного коридора с выкрашенными в приятный нежно-голубой цвет стенами спешит пожилая женщина в белом халате.

– Цай-кун! – зовет она и, приблизившись, радостно улыбается. – Золото мое, как я рада тебя видеть!

– Кобаяси-сан, здравствуйте! – Цай Ян берет ее сухие руки, покрытые россыпью пигментных пятен, в свои.

Женщина ростом ему по грудь, но она все равно тянется, чтобы погладить его по щеке.

– Давно вас здесь не было, я так соскучилась. Какие ты нам здесь хорошие дни устраивал. Ох, прости меня, старую, и хорошо, что давно не приходили, значит, здоровы! Но прям сердце радовалось, когда ты заглядывал, – она поворачивается к стоящему рядом Ло Каю. – Цай-кун, едва порог переступал, так задорно всегда шутил, что хохотали даже те, кто не мог.

Цай Ян смеется, сжимая ее руку, прежде чем отпустить.

– Скажете тоже, Кобаяси-сан.

Кобаяси-сан наконец переключает внимание на Сун Чана и Сун Цин.

– Сун-кун, как себя чувствуешь? – задав этот вопрос и даже не дождавшись ответа, она всплескивает руками и делает шаг к Сун Цин. – Старшая сестренка? Как приятно знать, что вы вернулись, это была такая трагедия. Пойдемте, я уже подготовила вашу палату. Бедная девочка, все будет хорошо, мы быстро поставим вас на ноги. – Приобняв Сун Цин, которая только улыбается, но ничего не говорит, женщина добавляет, снова обращаясь к Сун Чану: – Сун-кун, тебя уже ждет Хаяси-сэнсэй.

Сун Чан кивает, и Ло Кай забирает у него сумку с вещами Сун Цин. Цай Ян, встретившись с ним глазами, улыбается и идет следом за подругой и Кобаяси-сан.

В двухместной палате никого нет. Одна постель полностью застелена, и Сун Цин проходит к ней. Кобаяси-сан обещает, что скоро придет врач, и, еще раз погладив Цай Яна по руке, удаляется за дверь.

– Вот видишь? – усмехнувшись, говорит Сун Цин, глядя на Цай Яна. – Никто меня здесь не съест. К тому же тебе здесь рады больше, чем кому бы то ни было.

Цай Ян морщится и отходит к широкому окну, за которым бурно кипит городская жизнь под пасмурным осенним небом.

– Да-да. Однако я все равно надеялся, что в ближайшие лет сорок ноги моей здесь не будет.

Сун Цин фыркает и пытается забрать у Ло Кая сумку, но он только качает головой и сам ставит ее на столик рядом с кроватью.

– Господин Ло, и вы туда же? Я не немощная, – говорит она. – Но спасибо, – добавляет после паузы.

Какое-то время они просто сидят в ожидании врача, иногда переговариваясь ни о чем. Ло Кай чувствует, как постепенно успокаивается Сун Цин. Он понимает, что ей самой не хочется бросать семью, к которой она только успела вернуться, но ее решение все же во благо. Цай Ян тоже отвлекается от тяжелых воспоминаний об этом месте, которых, Ло Кай уверен, у него намного больше, чем кажется Кобаяси-сан.

Сун Цин начинает разбирать вещи, когда в палату заглядывает мужчина средних лет с проседью в волосах и очень добродушной улыбкой. Он здоровается с Сун Цин и подзывает Цай Яна.

– Цай Ян, рад видеть, – говорит он, пожимая его руку. – Пойдем, есть хорошие новости.

Цай Ян кивает и просит Ло Кая подождать его здесь. Сун Цин окликает его, когда он уже собирается выйти за дверь.

– Эй! Потом все мне расскажешь.

– Ты с Хаяси-сэнсэем теперь будешь общаться чаще, чем я, – отвечает Цай Ян. – Сама и спросишь.

Сун Цин цокает языком и качает головой, когда они все же остаются одни с Ло Каем. Она несколько секунд стоит, сжав в пальцах ручку сумки, а потом, будто вспомнив, чем занималась, возвращается к вещам.

– Это врач моего брата, – поясняет она, кивая на закрытую дверь. – Фа Цаймин рекомендовал его как лучшего специалиста. Так что и я теперь тоже тут.

– Да.

Сун Цин какое-то время молчит, раскладывая на постели свои вещи. Ло Кай сидит на высоком стуле для посетителей, глядя на свои руки. Сейчас лучшая возможность, чтобы обсудить с ней то, что он планировал, но слова почему-то не идут. Ему слишком многое нужно сделать и выяснить за сегодня, к тому же предстоящий разговор с Цай Яном тяготит хуже, чем налитое дождем токийское небо.

– Господин Ло, – произносит Сун Цин, и Ло Кай поднимает на нее взгляд. Она стоит, сжав в руках маленькую косметичку. – Вы с Цай Яном друзья, верно?

Это бессмысленно отрицать, так что Ло Кай просто кивает.

– Я этому очень рада, – продолжает Сун Цин. – Он мне как второй младший брат. А вы практически спасли меня от бессмысленного существования и такой же бессмысленной смерти, которой я жаждала, пока была там. Спасибо вам еще раз.

– Не стоит.

– Очень даже стоит. Цай Ян мало что мне рассказывал, из него все вечно клещами выжимать надо. Никогда не признается, что его что-то беспокоит. Он из тех людей, которые с дыркой в животе насквозь пойдут в магазин за продуктами, сказав, что это просто царапина. – Она бросает косметичку на кровать и садится рядом, тяжело вздыхая. – Но я в курсе, что вы познакомились не так давно, всего пару месяцев назад. Простите, мой брат мне сказал.

Ло Кай кивает.

– Ничего. Так и есть.

Сун Цин смотрит на него и вдруг добро улыбается.

– И мне нравится то, что я вижу. Это все. Я просто хотела, чтобы вы это знали.

– Да.

– А вы немногословны, – смеется Сун Цин. – Представляю, как много говорит Цай Ян в вашем обществе. И хорошо. С тех пор как мы познакомились в далеком детстве, он не особо изменился. Хотя порой я думаю о том, каким он был бы, не свались на него все это и живи он своей жизнью вместо того, чтобы оберегать наши. Когда он перестанет винить себя за прошлое, это будет праздник.

– Вы о приюте «Белый Лотос»? – спрашивает Ло Кай.

После первого личного разговора с Хао Ки в баре Ло Кай находил в сети статьи о случившейся четырнадцать лет назад трагедии, о которой тот упоминал. Сгоревший приют, в котором погибли оба его создателя и один из воспитанников. Это было давно, и все обсуждения и сплетни уже утихли, однако кое-какую информацию все же удалось выяснить. Люди обвиняли всех подряд, буквально тыкая пальцем в небо, причем касалось это не только группы ребят, которых судили по этому делу, но и Цай Яна. Толпа слишком легко находит виноватых, особенно когда не знает ровным счетом ничего о ситуации.

– Да. Уже наслышаны? – спрашивает Сун Цин.

– В общих чертах, – кивает Ло Кай.

Она вздыхает.

– Столько разрушенных судеб из-за одного недоразумения. Надеюсь, У Хай однажды просто сгниет заживо. До всего этого мы в приюте так крепко дружили. Мао Линь с Цай Яном были неразлучны. И где мы теперь? – разводит руками Сун Цин. – Как собрать все это заново?

Она качает головой и снова поднимается на ноги, принимаясь складывать разложенную на кровати одежду. Ло Кай какое-то время молчит, наблюдая за ней, но потом все же произносит:

– Есть еще кое-что, о чем я хотел бы с вами поговорить.

Сун Цин сжимает в пальцах кофту и поворачивается к нему, нахмурив брови.

– Хорошо. Я вас слушаю.

* * *

На втором этаже кофейни не так много людей в этот будний вечер. Эту часть заведения открыли после ремонта около месяца назад, и она кажется куда уютнее, чем нижний зал. Под неярким светом настенных ламп роспись, которую делал здесь Цай Ян, выглядит практически живой. Создается ощущение, что можно протянуть руку и коснуться нежно-розовых лепестков раскрывшихся в цвету лотосов.

Цай Ян сидит напротив, грея ладони о большую кружку с кофе. К вечеру на улице похолодало – по большей части из-за сильного ветра. Им пришлось оставить машину около дома Цай Яна и прийти сюда пешком. Это совсем недалеко, но Цай Ян все равно пожаловался, что замерз.

Ячи очень обрадовалась, когда они пришли, и даже пару раз спросила Ло Кая о брате. Пришлось отвечать очень уклончиво, чтобы не говорить того, к чему Ло Кай еще сам не был готов.

– Хаяси-сэнсэй сказал, что Сун Чану лучше. Наконец-то наметился прогресс, – говорит Цай Ян с улыбкой. – Как он и прогнозировал, возвращение Сун Цин очень помогло.

Ло Кай кивает. По Сун Чану действительно заметно, что его недуг постепенно отступает. По словам Цай Яна, тот даже начал позже ложиться спать и реже пить обезболивающие. Если так пойдет дальше, возможно, у него есть шанс на почти полное выздоровление.

– А в остальном все как обычно, – продолжает Цай Ян, скользнув взглядом по росписи на стене, около которой они сидят. – Это так странно – опять жить как раньше после возвращения Сун Цин. Она теперь в больнице, и мы снова втроем, – вздыхает он, но тут же вновь улыбается, посмотрев на Ло Кая. – Хорошо, что ты здесь, это напоминает мне о том, как все изменилось.

Ло Кай тихо прочищает горло и опускает взгляд.

– Я должен вернуться в Китай.

На какое-то время между ними воцаряется молчание. Ло Кай слышит размытые общим шумом голоса других посетителей, даже жужжание кофемашины с первого этажа. Здесь они с Цай Яном впервые заговорили друг с другом. Кажется, что с тех пор прошла не одна вечность. Но сейчас ему действительно нужно уехать. И от этого горько. Еще хуже становится, когда он все же смотрит на Цай Яна, который постукивает пальцем по краю своей кружки.

– Надолго? – наконец спрашивает он.

– Я пока не знаю, – честно признается Ло Кай.

Цай Ян кивает и улыбается, но этой улыбки не видно в его глазах.

– Да, я понимаю. Ты предупреждал, что уедешь, когда закончится проект. Все получилось? Заказчик доволен? – спрашивает он. – Черт!

Он неудачно берет кружку за ручку, из-за чего она накреняется, облив его пальцы кофе. Ло Кай вынимает из подставки салфетку и протягивает ему.

– Не обжегся?

– Нет, – качает головой Цай Ян.

Ло Кай вздыхает и помогает ему протереть стол. Цай Ян на него не смотрит.

– Цай Ян, я не хочу уезжать.

Цай Ян смеется.

– Так не уезжай, Ло Кай, – говорит он легким тоном, продолжая улыбаться.

– Я не могу.

– Что ж… – Цай Ян поджимает губы. – Значит, так должно быть. – Он поднимает на него взгляд. – Пройдет время, и может, наши дороги снова пересекутся.

Ло Кай вздыхает.

– Я вернусь. Сразу, как только появится возможность, – говорит он. – Обещаю.

Цай Ян качает головой.

– Не обещай ничего, Ло Кай. Делай то, что нужно. И я буду.

Ло Кай кивает и делает глоток своего кофе.

– Когда ты уезжаешь? – спрашивает Цай Ян.

– Брат взял нам билеты на завтра на ночной рейс.

Цай Ян какое-то время молчит, потом усмехается и указывает на верхнюю часть росписи.

– Вон твоя любимая пагода, за которую ты меня тогда пожурил. Теперь эта картина носит историческую достоверность?

Глава 16. Цветок

We live in a free world

I whistle down the wind

Carry on smiling

And the world will smile with you.

♬ Ace of Base – Life Is a Flower

Цай Ян едва успевает вернуться с работы, чтобы поехать вместе с Ло Каем в аэропорт. Самолет улетает в начале второго ночи, и менеджер соглашается сдвинуть ему смену на пару часов пораньше, хотя все равно приходится буквально бегом перемещаться по городу и метро.

Ему действительно не хочется, чтобы Ло Кай уезжал. Он вынужден это признать, как бы ни сопротивлялось подсознание. Во всей этой безумной суматохе, наполненной волнительной радостью, головокружительными чувствами и давно позабытым ощущением праздника, у Цай Яна просто из головы вылетело то, что у Ло Кая вообще-то есть своя жизнь в Китае. Новость о том, что он должен уехать так скоро, прозвучала как гром среди ясного неба. Но у него был целый день на то, чтобы за обычными своими заботами прийти в себя и переосмыслить некоторые вещи. В самом деле он слишком сильно привык за это время полагаться на этого человека. Все эти годы он жил, справляясь со всем самостоятельно, никогда не ожидая ничего от людей, но вот появился кто-то, кто захотел разделить с ним все это. И это неожиданно ударило сильнее всего.

Цай Ян никогда не любил быть слабым. Несмотря ни на что, он всю жизнь цеплялся за то, что не единожды вытаскивало его из многих передряг – собственные оптимизм и гордость. Но Ло Кай всего за пару месяцев сумел окружить его таким теплом, в котором просто невозможно было оставаться всегда сильным и сдержанным. С ним Цай Ян мог позволить себе чувствовать то, что так давно прятал в душе, не позволяя этому прорываться наружу. Он мог просто быть собой: со своими недостатками, страхами, сомнениями и эмоциями.

Ло Каю очень хочется верить.

Они знакомы всего чуть больше двух месяцев. Цай Яну же кажется, что Ло Кай был с ним всегда. Как было бы хорошо, если бы они встретились раньше. Цай Ян хотел бы знать, каким он был в детстве, как он учился в школе, чем увлекался, как проводил время, как стал таким, как сейчас, но судьба распорядилась по-своему. И он все равно благодарен ей за то, что она свела его с этим человеком. Даже если это было на такой короткий срок.

Встретить в этой жизни родственную душу – огромный подарок.

По тому, как Ло Кай прошлым вечером говорил о своем отъезде, стало кристально ясно, что речь идет не о неделе и не о месяце. Но он сказал, что вернется. Он никогда не говорит то, что не думает, и не дает обещаний, которые не может сдержать, но… К чему ему возвращаться? Жизнь Цай Яна все это время была похожа на покинутое всеми проклятое место, в котором он научился существовать и бороться, чтобы защитить тех немногих, кто с ним остался, тех, кто в нем нуждался. Все это дало понять одно – люди порой уходят.

У Цай Яна своя дорога, с которой он уже никогда не сможет свернуть. Он выбрал этот путь и будет идти по нему до конца, пока существует кто-то, кому требуются его поддержка и забота. И у Ло Кая тоже есть свои цели и планы. Цай Ян навсегда останется благодарным ему за то, что он сделал для него, и будет ждать новой встречи.

И их прощание должно быть с легким сердцем.

– Я возьму тебе такси до дома, – говорит Ло Кай, проверяя номер рейса в электронном билете.

– Ло Кай, я доеду на экспрессе. Такси стоит бешеных денег, – возражает Цай Ян, заглядывая ему через плечо, чтобы тоже найти на табло информацию о вылете.

Ло Кай отрывается от экрана и поворачивает к нему голову. Этот взгляд говорит яснее любых слов, и Цай Ян закатывает глаза.

– Хорошо-хорошо. Если тебе так будет спокойнее, – соглашается он. – С тобой просто невозможно иногда спорить.

– Не спорь, – отвечает Ло Кай, уже набирая адрес Цай Яна в приложении.

Вскоре к ним присоединяется Ло Юншэн, у которого еще были незаконченные дела, из-за чего он добирался в Нариту отдельно от них. Он тепло улыбается Цай Яну и пожимает его руку со словами, что был очень рад познакомиться и сожалеет о том, что не получилось провести с ним и его семьей побольше времени.

– Передавайте привет Сун Бэю и мои пожелания скорейшего выздоровления госпоже Сун, – говорит Ло Юншэн.

Цай Ян кивает, улыбаясь ему в ответ.

– Спасибо, господин Ло, обязательно.

– А-Кай, я пойду вперед, встретимся у выхода на посадку, – обращается Ло Юншэн к брату и, еще раз слегка поклонившись Цай Яну, уходит в сторону стоек сдачи багажа.

Цай Ян провожает его взглядом, ощущая, что все это время Ло Кай смотрит на него.

– Что ж, Ло Кай, счастливого пути, – повернувшись к нему, говорит Цай Ян с улыбкой. – Звони мне!

– Буду, – отзывается Ло Кай.

Вернувшись домой, Цай Ян тихо заходит в комнату А-Бэя. Тот спит, но открывает глаза, когда он осторожно проводит ладонью по его волосам.

– Спи-спи. Я не хотел тебя будить.

– Господин Ло уехал? – чуть хмурясь, шепотом спрашивает А-Бэй.

– Ага, – отвечает Цай Ян. – Засыпай.

А-Бэй двигается к стенке, шурша одеялом, и кладет подушку ближе к центру кровати у изголовья.

– Ложись здесь, – говорит он, и Цай Ян, благодарно вздохнув, растягивается рядом с ним, почти мгновенно засыпая под звук теплого сопения под боком.

* * *

– Здесь у нас ученические классы, а здесь мы проводим занятия по каллиграфии. На втором этаже – жилые комнаты. Раньше они у нас были вынесены в соседний корпус, но сейчас там ремонт, поэтому пришлось немного все переоборудовать, – рассказывает встретившая Ло Кая в вестибюле женщина лет сорока, которая представилась госпожой Чжоу.

У нее простая прическа с забранными круглой деревянной заколкой волосами и выразительная родинка над верхней губой, которая придает ее лицу живости.

Они медленно идут по широкому коридору вдоль стены, на которой висят детские рисунки и поделки оригами: разноцветные журавлики, лягушки и бабочки. Сквозь высокие окна сюда проникает неяркий дневной свет. Из-за пасмурной осенней погоды он кажется серым, но Ло Кай может себе представить, как здесь светло, когда на небе сияет солнце. За стеклами он видит небольшой ухоженный сад, в котором в аккуратные кучи собраны пожелтевшие и опавшие листья, влажные из-за прошедшего утром дождя.

– На первую встречу мы обычно даем всего полчаса – этого достаточно, чтобы познакомиться и немного пообщаться с ребенком, – продолжает госпожа Чжоу, останавливаясь у закрытой раздвижной двери. – Ведите себя как привыкли. Чем естественнее, тем лучше.

– Спасибо, – кивает Ло Кай.

Госпожа Чжоу улыбается и сдвигает в сторону дверь, заглядывая внутрь. Ло Кай собирается было пройти за ней следом, но женщина замирает в проходе, а потом восклицает:

– А-Фэй! Это что за безобразие?

Когда она все же делает несколько шагов в помещение, которое представляет собой почти квадратную комнату с большим книжным шкафом у дальней стены и четырьмя круглыми столами с разложенными на них карандашами, кистями и листочками бумаги, Ло Кай видит и то, что вызвало в ней такое негодование.

За одним из столов сидит девочка с густыми, забранными в высокий хвостик волосами. На ее коленях, ковыряясь пальцами во рту, вертится малыш лет трех. Дети вдвоем поедают что-то из ладошки девочки, которую та держит лодочкой. Увидев госпожу Чжоу, она широко улыбается и, сунув в рот все, что было в руке, быстро жует и, проглотив, говорит:

– Здравствуйте, госпожа Чжоу!

Женщина всплескивает руками.

– Ты опять стащила с кухни семена лотосов в сахаре? Это десерт на ужин!

– Есть хотелось, госпожа Чжоу! – тянет девочка, отряхивая руки и поудобнее перехватывая карапуза, который начал сползать с ее коленей. – Какая разница, съем я их сейчас или на ужин?

– Большая! – отвечает госпожа Чжоу. – Потом не захочешь есть вовремя.

Девочка удивленно поднимает брови и хлопает длинными, еще по-детски пушистыми ресницами.

– Но ведь я уже захотела есть не вовремя. И А-Пин был голодный. Правда же, А-Пин?

Малыш что-то угукает, продолжая слюнявить пальцы. Госпожа Чжоу вздыхает и поворачивается к Ло Каю.

– Вот, пожалуйста, – пользуясь случаем, что девочка не видит ее лица, улыбается она. – Ваша подопечная – Сун Фэй.

– Господин, а почему вы носите траур? – склонив голову набок и нахмурившись, спрашивает Сун Фэй.

Госпожа Чжоу закатывает глаза и снова поворачивается к ней.

– А-Фэй, это просто белое пальто, а не траур, – говорит она. – Простите, господин Ло.

– Ничего, – качает головой Ло Кай. – Здравствуй, Сун Фэй. Меня зовут Ло Кай.

Девочка улыбается и осторожно снимает с себя малыша, ставя его на пол и похлопывая по голове. Она расправляет футболку с какими-то яркими цветами, похожими на сирень, и подходит ближе, внимательно глядя на Ло Кая.

– А можно я буду звать вас Ло-гэгэ?

– А-Фэй! – снова восклицает госпожа Чжоу.

– Все в порядке, – успокаивает женщину Ло Кай. – Можешь звать меня так.

Сун Фэй кивает и вопросительно смотрит на госпожу Чжоу. Та уже в который раз вздыхает и качает головой.

– Господин Ло будет время от времени приходить к тебе. Я думаю, вы подружитесь.

Девочка снова переводит взгляд на Ло Кая и улыбается еще шире.

– Я не против! – говорит она. – Хотите семян лотосов, Ло-гэгэ? У меня еще осталось.

– Неисправима. Она неисправима, – сжав пальцами виски, бормочет госпожа Чжоу и выходит за дверь, неплотно задвигая створку.

За полчаса Сун Фэй успевает рассказать Ло Каю, что она любит рисовать, решать математические задачки и ходить зимой на каток, а еще писать письма своему старшему брату, который живет в Японии. Говоря все это, она умудряется расспрашивать и его, чем он занимается, где работает, есть ли у него братья и сестры. Она настолько общительная, что Ло Кай только облегченно выдыхает, поняв, что то, чего он так опасался, просто не может произойти. С Сун Фэй легко найти общий язык. По сути, его даже не пришлось искать – все получилось как-то само собой.

– У меня есть старший брат, его зовут Ло Юншэн, – говорит он в ответ на ее вопрос.

Они сидят за столом, и Сун Фэй время от времени отвлекается, чтобы нарисовать какую-нибудь простенькую картинку для малыша А-Пина, который растянулся на полу и увлеченно раскрашивает то, что она рисует, цветными карандашами.

– Здорово, – говорит Сун Фэй, аккуратно выводя контуры цветка на листе бумаги. – А он намного старше?

– На три года.

– А мой старше меня на два. Ему сейчас двенадцать. И… Сестрица Янлин! – Сун Фэй, подняв голову на звук открывающейся двери, вскакивает со своего места.

Ло Кай оборачивается. В комнату входит девушка в недлинном расклешенном пальто нежно-розового цвета. В одной руке она держит шелковый шарф, а другой сжимает ладошку мальчика, который хмурится и вертит в пальцах телефон. Увидев Сун Фэй, он машет ей, не выпуская его из руки.

Девушка улыбается и чуть наклоняется к подбежавшей к ней девочке.

– Привет, А-Фэй, – говорит она. – Госпожа Чжоу сказала, что ты опять воровала с кухни лотосы.

Сун Фэй надувает губы.

– Госпожа Чжоу всегда находит, что тебе про меня рассказать.

– И то верно, – смеется девушка, а потом замечает Ло Кая. – Господин?

Ло Кай поднимается на ноги и склоняет голову в знак приветствия.

– Здравствуйте…

Он хочет представиться, но Сун Фэй делает это за него:

– Это Ло Кай! Мы только сегодня подружились!

– Уже подружились? – улыбается девушка, а мальчик, которого она держит за руку, фыркает и закатывает глаза. – Господин Ло, рада познакомиться, меня зовут Мао Янлин. Это мой сын – Чу Мин.

Ло Кай не ожидал, что встретит ее так скоро, но понимал, что это рано или поздно произойдет. Мао Янлин протягивает руку, и он осторожно пожимает ее тонкие пальцы, еще холодные после прогулки по улице.

– А мы пойдем в кафе? – спрашивает Сун Фэй. – Ло-гэгэ может пойти с нами!

– Отличная идея, А-Фэй, – кивает Мао Янлин, подмигнув ей, и снова поднимает на Ло Кая лучистые глаза теплого карего оттенка. – Господин Ло, хотите кофе?

* * *

После осеннего холода кофе согревает и помогает привести мысли в порядок. Мао Янлин с детьми идут в кафе, которое явно посещают не в первый раз в отличие от Ло Кая. Это небольшая, но очень уютная кофейня с мягкими диванчиками и множеством украшенных вышивками подушек на широких подоконниках.

Мао Янлин выбирает столик у окна, и Ло Кай садится напротив. Заказав детям пирожные с кремом из зеленого чая и какао, Мао Янлин просит их посидеть вдвоем. Сун Фэй сразу же хватает Чу Мина за руку и утаскивает за соседний столик, что-то активно рассказывая. Проводив их взглядом и улыбнувшись, Мао Янлин переключает внимание на Ло Кая.

– Господин Ло, я так хотела познакомиться с вами, – произносит она и отвлекается, чтобы поблагодарить официанта, который подает их кофе, но быстро продолжает: – А-Сяо много говорил мне о вас.

Ло Кай берет свою чашку с подноса и чуть хмурит брови. О ком она говорит?

– Ох, простите! – Мао Янлин смеется и качает головой. – Я что-то даже не подумала. Цай Ян. Я имею в виду Цай Яна. Он не рассказывал вам, что у него есть второе имя?

– Нет.

– Его дал ему мой отец, когда он попал в приют «Белый Лотос». Как-то так повелось, что мы с моим братом называли его только так – Цай Сяошэн.

Цай Сяошэн… Непривычно, но Цай Яну очень подходит это имя. Странно, что он ни разу не упоминал о нем.

Мао Янлин берет с подоконника подушку и прижимает ее к животу, обняв двумя руками. В ее образе есть что-то домашнее, успокаивающее, что невольно заставляет расслабиться. Ло Кай вспоминает, как о ней отзывался Цай Ян. Теперь он начинает понимать, почему он с таким теплом говорил о своей подруге.

– То, что вы сделали, – произносит Мао Янлин, опуская глаза и поглаживая ручку своей чашки, – невозможно переоценить. Я хотела бы отдельно поблагодарить вас за то, что вы помогли в поисках Сун Цин. Это огромное счастье для всех нас, что она вернулась.

– Пожалуйста, не нужно, – качает головой Ло Кай, но Мао Янлин протягивает руку и на пару мгновений накрывает своей ладонью его запястье.

– Прошу вас. Вовремя сказать «спасибо» – это очень важно.

Ло Кай вздыхает и кивает.

– Не за что.

Мао Янлин бросает взгляд на детей. Сун Фэй болтает с Чу Мином, рисуя что-то на салфетке ручкой, которую ей принес официант. Сын Мао Янлин, который сначала показался Ло Каю немного отстраненным, внимательно слушает ее, кивает и даже посмеивается над какими-то только им понятными шутками. Мао Янлин улыбается, отпивает свой кофе и снова смотрит на Ло Кая.

– Господин Ло, Сун Цин рассказала мне все только в общих чертах. Сможете пояснить подробнее? Я сначала ушам своим не поверила, – вздыхает она и как-то беспомощно разводит руками. – Мы все считали эту ситуацию почти безвыходной.

Ло Кай тихо прочищает горло и начинает говорить. Мао Янлин внимательно слушает его, ни разу не перебивая, пока он не доходит до утренней встречи с директором приюта, в котором воспитывается Сун Фэй.

– Так вам дали разрешение на посещения? – спрашивает она, крепче сжимая обеими руками свою чашку.

Ло Кай кивает.

– Да. На сегодня это должны были быть полчаса, но… – Он переводит взгляд на детей.

Мао Янлин выдыхает и, отодвинув чашку подальше от края стола, снова крепко сжимает лежащую на ее коленях подушку.

– Я передумала тысячи вариантов за эти годы. Когда мой сын был маленьким, я была связана по рукам и ногам. Одно время я даже хотела сама переехать в Японию, ведь у моего мужа богатая семья, нам, возможно, дали бы опеку над вторым ребенком, – говорит она. – Но муж не смог бы работать там, ведь их бизнес в Китае. Предлагать А-Яну деньги… Я знала, что он не возьмет. Он такой упрямый. – Мао Янлин прикрывает глаза и вздыхает. – Да даже они мало чем помогли бы. Привези я А-Фэй в Японию, что он делал бы там один с двумя детьми и Сун Чаном, о котором тогда тоже нужно было заботиться, как о ребенке? Оставалось только навещать А-Фэй и следить, чтобы у нее все было в порядке. Но теперь, когда Сун Цин нашлась… и с вашей помощью… Неужели все наконец-то разрешится?

Встретив ее полный надежды взгляд, Ло Кай кивает.

– Я сделаю все, что в моих силах, госпожа Мао.

– Спасибо, – почти шепотом произносит Мао Янлин. Она снова протягивает руку и касается запястья Ло Кая, некрепко пожимая его. – Господин Ло, это настоящее чудо. Теперь я понимаю, почему А-Ян так сдружился с вами.

– Он так сказал? – опустив взгляд, тихо спрашивает Ло Кай.

– Господин Ло, я знаю его с его шести лет. Он вырос на моих глазах. Поверьте, вы для него очень много значите, – ласково произносит Мао Янлин и отпускает его руку.

– О! Красиво? – слышится голос Сун Фэй, и они оба поворачивают головы, чтобы посмотреть на детей.

Девочка держит в поднятой над головой руке салфетку, на которой нарисован цветок. Ло Кай без всяких сомнений уверен в том, что это лотос. Это лишь контур, набросок ручкой, но такой четкий, что в изящно сложенных лепестках точно угадывается именно этот цветок.

– Ну, неплохо, – бурчит Чу Мин, скрестив руки на груди. – Вечно ты хвастаешься.

Сун Фэй только пожимает плечами, опуская руку и глядя на свой рисунок.

– Если делаешь что-то хорошо, зачем это скрывать? – спрашивает она.

Мао Янлин усмехается. Боковым зрением Ло Кай видит, как она подносит руку к лицу и устраивает на ладони подбородок, продолжая наблюдать за детьми.

– Господин Ло, она вам никого не напоминает?

Чу Мин еще что-то тихо говорит, и Сун Фэй заливисто смеется, отмахиваясь от него салфеткой.

Ло Кай чувствует, как вздрагивают губы, когда на них сама просится улыбка.

– Цай Яна, – отвечает он.

* * *

– Ты хочешь что?! – восклицает дядя, расхаживая по своему офису то в одну, то в другую сторону с такой скоростью, что Ло Кай только взгляд успевает переводить, чтобы держать его в поле зрения.

Он вздыхает и повторяет то, что уже сказал ранее:

– Оформить временную опеку над ребенком.

Ло Цимин останавливается и вскидывает голову, заложив руки за спину. Стоящий рядом с большой фотографией родителей, висящей на стене, Ло Юншэн поджимает губы, чтобы спрятать улыбку.

– Над ребенком?! – переспрашивает Ло Цимин. Он снова начинает ходить, поглаживая гладко выбритый подбородок. Он совсем недавно сбрил бородку, которую носил столько, сколько Ло Кай его помнит, но привычка вот так касаться лица по-прежнему осталась. – А-Кай, я не понимаю!

– Дядя, – спокойно говорит Ло Кай, – мне нужно, чтобы ты всего лишь подписал пару документов. Больше ничего.

– А я подготовлю нужные рекомендации, – повторяет данное еще в самолете из Токио обещание Ло Юншэн.

Ло Цимин резко замирает на месте и медленно переводит взгляд на старшего племянника. Юншэн опускает голову. Ло Кай видит, что он по-прежнему продолжает улыбаться.

– Ребенок! Я еще в Японии заметил, что с тобой что-то не так, А-Кай! Какая муха тебя укусила? У нас проект в Индонезии на носу! Когда ты собираешься заниматься всем этим? – спрашивает дядя.

– Я временно отойду от дел. Брат справится без меня, – отвечает Ло Кай.

Ло Цимин выглядит так, словно вот-вот взорвется. Он какое-то время просто стоит, открывая и закрывая рот, потом упирается обеими ладонями в свой письменный стол, на котором аккуратными стопками сложены папки с документами – корешок к корешку.

– Там реставрация зданий. Что значит справится без тебя? – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не повышать снова голос, задает вопрос он.

– Мы уже обсудили это, дядя, – вклинивается Ло Юншэн. – А-Кай будет помогать мне с некоторыми вопросами удаленно.

Ло Кай только кивает, когда Ло Цимин впивается в него взглядом. Ему неловко, что приходится просить его о таком одолжении и нервировать, но он не собирается отступать от своего решения.

– Так… Ладно. Но что значит временная опека? – продолжает дядя. – Ты что, собираешься взять ребенка, а потом отказаться от него?

Ло Кай качает головой.

– Нет, дядя. В данном случае она временная с условием, что я буду опекуном до тех пор, пока тетя и дядя девочки не смогут полностью взять на себя заботу о ней.

Дядя несколько раз потрясенно моргает, потом смотрит на Ло Юншэна, указывая при этом дрожащим пальцем на Ло Кая.

– Я говорил тебе еще в Токио, он сошел с ума! А-Кай, если ты хочешь семью, куда проще жениться и родить своих наследников!

Ло Кай слышит со стороны Ло Юншэна звук, подозрительно похожий на плохо сдерживаемый смех.

– Все не так просто, – выдыхает он. – Извини, дядя. Я не хотел тебя расстраивать.

– Расстраивать! А-Кай, что с тобой стало? Я не узнаю тебя. – Ло Цимин садится наконец за свой стол и обхватывает голову руками.

Сочтя этот вопрос риторическим, Ло Кай выбирает промолчать.

Брат все же поднимает голову, справившись с эмоциями, и подходит к его столу, бросив взгляд на портрет родителей.

– Дядя, А-Кай всегда был упрямым. Он сделает это – с нами или без нас. Но с нами получится быстрее. Вспомни отца.

Ло Цимин поднимает на него усталый взгляд, не убирая ладоней с головы. Его вид кажется совершенно убитым. Наконец он все же опускает руки и стискивает в пальцах свою любимую металлическую ручку, украшенную ярко-синим пером на корпусе. Ло Юншэн улыбается и, обойдя стол, подходит ближе и кладет ладонь ему на плечо.

Ло Кай заставляет себя медленно выдохнуть и расслабить сжатые в кулаки пальцы.

* * *

– Давай купим тебе что-нибудь яркое, Ло-гэгэ! – выдает Сун Фэй, сворачивая шею на витрину магазина, мимо которого они проходят.

Это уже четвертая их встреча с Ло Каем, и госпожа Чжоу посоветовала им сходить погулять. Погода как раз начала налаживаться: светит неяркое, но теплое солнце, дувший всю ночь ветер стихает, принося на улицы города какое-то странное умиротворение.

С Мао Янлин они договорились пока не рассказывать девочке о своих планах, чтобы она действительно привыкла к Ло Каю. Несмотря на свою общительность, Сун Фэй практически не касается темы своей семьи, время от времени упоминая в разговорах только старшего брата. Ло Кай не задает ей вопросов, стараясь концентрироваться лишь на том, что она говорит сама. И это не так сложно – Сун Фэй очень любит говорить. Например, как сейчас, когда ей вдруг приходит в голову обновить ему гардероб.

– Зачем? – не находит вопроса лучше Ло Кай.

Сун Фэй выпячивает нижнюю губу и смотрит на его пальто. Сама она одета в бирюзовую куртку и разноцветную шапку с пушистым помпоном, который похож на кроличий хвостик. Одежду ей по большей части покупает Мао Янлин.

– Белый цвет скучный, – наконец выносит вердикт она. – Тебе самому не скучно его носить?

– На самом деле нет, – честно отвечает Ло Кай.

Девочка улыбается и берет его за руку, утягивая в сторону магазина.

– Ну пойдем! Я тебе покажу! У тебя же есть с собой деньги?

Ло Кай только вздыхает, позволяя ей вести его туда, куда ей хочется. Деньги-то у него есть, вот только покупать себе одежду он не очень любит, особенно в незнакомых местах. У него уже очень давно есть пара магазинов, в которых его знают и подбирают нужное часто даже без примерки.

Однако у Сун Фэй неплохой вкус – из всех магазинов, которых в этой части города как грибов после дождя, она выбирает не самый дорогой, но тот, откуда Ло Кай не испытывает желание сразу же выйти, едва переступив порог.

– Добро пожаловать! – вежливо здоровается девушка-консультант.

Ло Кай отвечает на приветствие, в то время как Сун Фэй уже активно роется среди вешалок. Днем здесь совсем нет людей, так что все внимание сотрудников приковано к ним.

– Во! – выкрикивает Сун Фэй, вытаскивая из ряда одежды рубашку насыщенного рубинового цвета с закатанными по локти рукавами и черными вставками на манжетах. – Тебе пойдет!

Ло Кай какое-то время смотрит на вешалку, которую она ему протягивает, не находя слов. Он никогда не носил ничего подобного, предпочитая «скучный», по мнению Сун Фэй, белый или другие светлые тона.

– И вон те брюки! – указывает свободной рукой на манекен девочка. – Отпад будет!

На вышеупомянутые брюки Ло Кай даже смотреть боится, но, к его удивлению, когда он поворачивается, он не видит ничего страшного. Единственным акцентом на черных брюках является глянцевый черный ремень.

– У вашей дочки отличный вкус, – говорит девушка-консультант, подходя ближе. – Примерите?

– Еще как примерит! – никак не отреагировав на то, что Ло Кая записали в ее отцы, заявляет Сун Фэй. – А я пока посмотрю тебе пальто!

Ло Кай даже не замечает, как оказывается в примерочной с большими зеркалами по трем стенам. Он какое-то время стоит, глядя на то, что ему принесла сотрудница магазина под чутким руководством Сун Фэй, потом вздыхает и начинает раздеваться. Он успевает только надеть новые брюки и накинуть рубашку, когда у него звонит телефон.

Цай Ян.

Они созваниваются каждый день по видеосвязи, но обычно это происходит по вечерам, когда Цай Ян находится в дороге с работы или уже приезжает домой. Сейчас еще день. Что-то случилось?

Ло Кай отвечает на звонок, поправляя свободной рукой ворот рубашки. Он только мельком бросает взгляд на свое отражение в зеркале. Такой темный красный цвет смотрится на нем слишком непривычно.

На экране появляется улыбающееся лицо Цай Яна.

– Ло Кай, привет! – радостно здоровается он, глядя куда-то поверх камеры.

Ло Кай видит, что он на улице. На какой-то момент на изображении мелькают уже почти облетевшие деревья и влажная от дождя дорога.

– Извини, сейчас. Я просто запутался в проводах, – смеется Цай Ян, вставляя в ухо второй наушник. – А то я тебя не услышу. Я был у Сун Цин и решил… Ло Кай? – Глаза Цай Яна широко распахиваются, когда он присматривается к экрану.

– Привет, – не находит ничего лучше для ответа Ло Кай.

– Ох, я на мгновение подумал, что это не ты!.. Черт, ты просто обалденно выглядишь! Почему я не видел на тебе эту рубашку раньше?

– Я… просто примеряю, – честно отвечает он.

Цай Ян продолжает присматриваться к нему.

– Если ты только примеряешь ее, то ты сто процентов должен ее купить! – настаивает он.

Ло Кай вздыхает и застегивает пуговицы на рубашке одной рукой.

– Эй, я хочу взглянуть! Скоро? – стучит в дверь Сун Фэй.

Цай Ян хмурит брови.

– Кто это?

– Я в магазине, – отвечает Ло Кай, сглотнув. Он не хотел ничего говорить Цай Яну, пока все не будет известно точно. И Мао Янлин, и Сун Цин поддержали это решение. Цай Ян и Сун Бэй слишком переживают из-за этого – не стоит давать ложную надежду, пока у них нет окончательного представления о том, к чему все это приведет, получится ли все так, как задумано.

Только врать Цай Яну он не хочет еще больше. К счастью, тот кивает и снова улыбается.

– А мне показалось – детский голос. Ох, ладно, Ло Кай, мне пора ехать на работу, я уже дошел до метро. Позвони мне вечером! – требует он.

– Если ты хочешь.

– Еще как!

Попрощавшись с ним, Ло Кай откладывает телефон на стопку своей одежды и вздыхает. Сун Фэй снова стучит в дверь и, едва он открывает ее, просовывает внутрь голову.

– Ну вот! – восклицает она, указывая на Ло Кая. – Я же говорю, отпад будет!

Что ж, если даже Цай Яну понравилось…

Из магазина Ло Кай выходит в новых рубашке, брюках и черном кашемировом пальто, с которым его встретила девушка-консультант, когда он вернулся из примерочной. Она улыбнулась и кивнула на Сун Фэй, сказав, что это был ее выбор, а потом предложила упаковать вещи, в которых он пришел.

– Ты очень красивый, Ло-гэгэ! – говорит девочка, пока они неспешно продолжают так вероломно прерванную прогулку. – Ты и так был красивый, но этот траурный цвет…

– Спасибо. Может, тебе стоит стать стилистом, когда вырастешь? – спрашивает ее Ло Кай.

– Нет, – качает головой Сун Фэй. – Я еще не знаю, кем я буду. Вот вырасту – и решу. Так же можно?

– Можно, – кивает Ло Кай.

У них остается еще два с половиной часа, прежде чем пора будет возвращаться в приют. Сун Фэй предлагает сходить в кино, и Ло Кай дает ей возможность самой выбрать фильм. Сам он уже много лет не был в кинотеатрах.

– Пошли на ужастик! – говорит девочка, перебирая маленькие листовки с новинками, которые стянула со стойки рядом с кассой.

– Тебя не пустят на такой фильм.

Сун Фэй поднимает на него распахнутые в удивлении темные глаза.

– Но я же с тобой! С сопровождением можно. Скажем, что мне двенадцать. Идет?

Отказывать ей почему-то так же сложно, как отказывать Цай Яну. То есть – невозможно. Они смотрят фильм про заброшенную деревню в горах, где живут призраки и куда случайно попадает группа туристов. Сун Фэй с интересом наблюдает за происходящим на экране и даже не вздрагивает на особо страшных или резких моментах. Ближе к концу она дергает Ло Кая за рукав и, когда он наклоняется к ней, доверительно произносит:

– Люди какие-то глупые. Я болею за призраков!

– Почему? – спрашивает Ло Кай.

Сун Фэй поворачивается к нему с таким лицом, словно ответ очевиден, но все же объясняет:

– Потому что они пришли к призракам домой. И те защищаются! Люди сами виноваты.

Ло Кай переводит взгляд на экран, на котором замирает величественная, почти черная гора на фоне кроваво-красного неба, и не может не думать о том, что она права.

Глава 17. Сердцебиение

And I feel life for the very first time

Love in my arms, and the sun in my eyes

I feel safe in the 5am light

You carry my fears as the heavens set fire.

♬ Oh Wonder – Technicolour Beat

В декабре выпадает редкий в это время в Китае снег. Его очень мало, он едва-едва успевает припорошить тротуары и прикрыть ветки деревьев, пока идет, но в парках и скверах теперь царит настоящая зима. Погода стоит прохладная, но безветренная: Ло Кай даже не надевает перчатки и шарф и не застегивает пальто. Он в целом не особенно восприимчив к холоду в отличие от Цай Яна, который почти каждый день жалуется на мороз в Токио, где снега еще не было ни разу в этом году.

Ло Кай медленно идет по кладбищу. До апреля и праздника чистого света Цинмин[9] еще далеко, но он все равно приходит сюда, потому что Сун Цин очень просила навестить их с Сун Чаном отца. По пути он не встречает ни одного человека, даже тех, кто ухаживает за этим местом. Несмотря на то что Сун Цин постаралась максимально точно объяснить, где находятся могилы их родных, Ло Кай неспешно ступает по дорожкам, не особо вдумываясь в то, какое направление выбирает. Легкий снег почти не хрустит под ногами, только осыпается время от времени с веток.

За семейным склепом семьи Сун следят сотрудники кладбища. Сун Цин опасалась, что за эти годы с надгробными плитами, под которыми хранятся урны с прахом, могло что-то случиться, но Ло Кай не обнаруживает никаких повреждений. Он убирает с них снег, оставляет рядом принесенные белые розы, которые сливаются с зимним пейзажем, словно кусочек пазла, нашедший свое место, сжигает ритуальные свечи. Рядом с отцом брата и сестры Сун находятся и имена родителей Сун Бэя, которые так рано оставили обоих своих детей. Ло Кай долго смотрит на выбитые на плитах иероглифы, стараясь не думать о Сун Фэй, которая последнее время занимает все мысли. Она и Цай Ян. Все остальное так быстро отошло в его жизни на второй план. Ло Кай был бы счастлив этому, будь Цай Ян рядом.

Когда он уже собирается уходить, его взгляд цепляется за знакомое имя на скромной табличке неподалеку. Ло Кай сразу вспоминает о погибшем при пожаре в приюте «Белый Лотос» воспитаннике, о котором ему рассказывала Мао Янлин. Они с Цай Яном были хорошими друзьями. Несмотря на то что за похороны ребенка на кладбище некому было заплатить, а родственников никто не знал – мальчик был совершенно один и даже не помнил своего происхождения, – Мао Янлин позаботилась и об этом. В том разговоре с Ло Каем она с печальной улыбкой сказала, что это был первый и последний раз, когда она приняла от семьи своего будущего мужа нечто настолько дорогое.

Ван Чин был добр к Цай Яну. Ло Кай думает о том, что Цай Ян был бы рад навестить его могилу, но не имеет возможности даже прийти к собственным родителям.

С губ срывается тихий вздох. Одновременно с этим за спиной раздается суровый низкий голос:

– Кто вы?

Ло Кай оборачивается. На узкой, выбеленной снегом дорожке среди могил стоит молодой мужчина с пронзительным, как ледяная вода, взглядом. Он одет в строгое темно-синее пальто с поясом и сжимает руки в кожаных черных перчатках в кулаки. В его волосах поблескивает не успевший растаять снег, который здесь периодически сносит легким ветром с деревьев.

– Добрый день, – здоровается Ло Кай, кивнув незнакомцу, но в ответ не получает ничего, кроме уже произнесенного вопроса, на который он не знает, что сказать. Точнее – почему должен что-то говорить.

Мужчина прищуривает глаза и сжимает в тонкую линию губы, приближаясь на несколько шагов.

– Я ни разу вас не видел. Что вы здесь делаете? – спрашивает он.

– По-моему, это очевидно, – позволяет себе колкость Ло Кай.

Взгляд напротив становится еще более недружелюбным и холодным, хотя до этого казалось, что это просто невозможно. В голову закрадываются догадки, но Ло Кай не хочет верить в такие странные совпадения.

– Если вы знали семью Сун, почему не приходили сюда раньше? – продолжает допрос незнакомец.

Ло Кай вздыхает и направляется к выходу с тропы.

– Я здесь по просьбе близких. Прошу меня простить, если помешал вам. Я уже ухожу.

К его удивлению, мужчина преграждает ему путь.

– Близких? Вы знаете брата и сестру Сун?

– Позвольте пройти.

На его локте сжимаются сильные пальцы. Под тонкой кожей перчатки явно видны очертания крупного кольца на указательном.

– Да есть же у вас имя, черт возьми? – спрашивает незнакомец, и сомнения Ло Кая в том, кто это, начинают рассеиваться. Неужели Цай Ян и этот человек перед ним когда-то были близкими друзьями? К тому же в его внешности нет совершенно ничего общего с Мао Янлин с ее мягкими чертами лица и очень спокойной, не бьющей в глаза, как яркий свет, красотой.

– Меня зовут Ло Кай. Я могу попросить представиться и вас? – Ло Кай тянет руку на себя, не прикладывая усилий, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы его отпустили.

– Мао Линь, – коротко отзывается мужчина, с явной неохотой разжимая пальцы. – Я должен был догадаться. Вот мы и встретились, господин Ло.

И все-таки это брат Мао Янлин. Когда они на прошлой неделе по уже давно заведенной традиции водили детей в кафе, девушка рассказала Ло Каю о том, почему дороги Цай Яна и Мао Линя разошлись. Упомянула она и то, как брат обидел Сун Цин на суде по делу о пожаре, сказав в сердцах, чтобы она не приближалась к нему и его семье.

– Брат очень жалеет о своих словах, я в этом уверена, – вздыхала Мао Янлин, медленно помешивая ложечкой свой кофе. – Если бы он только мог повернуть время вспять и выслушать А-Сяо, он бы это сделал не раздумывая. А-Линь даже со мной отказывается об этом говорить. На первый взгляд кажется, что они с А-Сяо совершенно разные, но упрямство у них одно на двоих.

Неприязнь Ло Кая возрастает в одно мгновение против его воли, особенно когда Мао Линь кривит бледные губы и с плохо сдерживаемой злостью заявляет:

– Надеюсь, вы не будете настолько бестактны, чтобы заявиться еще и к моему отцу? О чем бы вас ни просил Цай Ян, я не позволю постороннему человеку тревожить своих родных и оскорблять их память.

– Господин Мао, – сдержанно произносит Ло Кай, – прошу вас соблюдать приличия, соответствующие месту, в котором мы находимся.

– Вам ли говорить о приличиях?! – взрывается Мао Линь. С дерева неподалеку взвивается в воздух стайка напуганных птиц. – Цай Ян сам ни разу не пришел к отцу! Если он так хочет почтить его память, пусть явится сюда лично!

– Господин Мао, это могилы семьи Сун. К вашей семье это не имеет никакого отношения, – строго говорит Ло Кай. – Прошу меня простить.

Он обходит Мао Линя, который только фыркает в ответ на его слова. Как и ожидает Ло Кай, тот не успокаивается и все же выкрикивает в спину:

– И не вздумайте больше приходить сюда!

Ло Кай только прикрывает глаза, не замедляя шаг. Теперь у него нет сомнений в том, что этот человек действительно одними своими словами мог причинить боль Цай Яну. Жалеет он об этом или нет, сказанного не воротишь. Он вспоминает рассказ Хао Ки о том, что Мао Линь переводил деньги на счет, открытый для поисков Сун Цин. Сейчас в это даже сложно поверить.

* * *

Ло Кай не сомневался, что Сун Фэй попросит его пойти на каток, как только зима окончательно вступит в свои права. Она говорила, что не любит кататься на крытых аренах, а потому с нетерпением ждала, когда будет достаточно холодно, чтобы катки появились в парках.

За это время Сун Фэй привыкла к нему. По крайней мере, Ло Кай осмеливается так думать, потому что девочка начинает встречать его в вестибюле в условленные дни, уже одетая и готовая к прогулке. Несмотря на то, как много она говорит и рассказывает о себе и своих друзьях из приюта, Сун Фэй по-прежнему не упоминает свою семью. Ло Кай обсуждал это с Мао Янлин, и та успокаивала его, обещая, что всему свое время.

– Вы сами согласились с тем, что она похожа на А-Яна, – говорила она. – Быстро ли он смог вам довериться? Общаться, дружить – да. Но чтобы доверять, таким людям, как они, нужно куда больше времени. Все приложится, господин Ло. Поверьте.

Ло Кай и сам не знает, готов ли к этому разговору. Близится время, когда Сун Фэй должна будет выслушать и его собственную историю. Так что одна ли она что-то недоговаривает в их непринужденной дружбе? Хотя это не делает ее менее приятной – Ло Кай ловит себя на мысли, что ждет встреч с девочкой почти так же, как звонков Цай Яна по вечерам.

– Ло-гэгэ, давай скорее! – вертится Сун Фэй у бортика, поторапливая его.

Ло Кай в последний раз вставал на коньки, когда ходил на каток с матерью. Та очень любила кататься и брала с собой обоих сыновей всегда, когда была такая возможность. Если они проводили время втроем, это чаще всего был именно каток. Отец с ними ни разу не ходил, предпочитая в такие вечера оставаться дома, чтобы почитать или побеседовать с дядей. Мама чувствовала себя веселее и беспечнее без пристальных взглядов старших мужчин. Когда Ло Кай еще не очень хорошо катался, она брала его за обе руки, разворачиваясь к нему лицом, и ехала спиной, вычерчивая лезвиями замысловатые петли на матовом льду. «Смотри на меня, А-Кай, вот так, голову выше! Помни, когда-то все мы и ходить не умели», – смеялась она, сжимая его пальцы в своих теплых ладонях.

Не забыл ли он за эти годы, как вообще стоять на коньках?

– Ло-гэгэ! – картинно запрокинув голову, кричит в вечернее небо, подсвеченное городскими огнями, Сун Фэй.

Ло Кай потуже затягивает узел на коньках и идет к ней. Девочка широко улыбается и сразу берет его за руку, едва он ступает на лед.

– Со мной точно не упадешь! – гордо заявляет она. – Ого, а говорил, не помнишь, как кататься!

Ноги как-то сами вспоминают, как двигаться, а тело – как удерживать равновесие. Мама когда-то тоже удивлялась, как быстро он учится. Сун Фэй еще какое-то время катается с ним, а потом отправляется нарезать круги рядом самостоятельно. На катке не так много людей в будний вечер: по периметру с мягким шуршанием лезвий по льду проносятся молодые пары, держась за руки, смеются дети, догоняя друг друга и регулярно растягиваясь на льду одним смеющимся клубком.

На скулах Сун Фэй быстро расцветает румянец, глаза загораются озорным блеском. Она искренне отдается веселью: открыто смеется вместе со всеми, хватается за Ло Кая, чтобы он покатал ее на зависть другим детям, и даже показывает им язык.

– Тебе же неудобно в этом пальто, оно длинное, – ворчит Сун Фэй, вцепляясь в черный кашемир, чтобы удержать равновесие.

Ло Кай на всякий случай берет ее за локоть.

– Ты же сама попросила его купить, – говорит он.

– Ага, у тебя куртки нет, что ли? – девочка чешет лоб под шапкой. Ло Кай поправляет ее, чтобы прикрывала уши. – Ну хоть не траур, а то потеряла бы тебя в снегу и не нашла.

– Тебя тоже неплохо видно.

Сун Фэй хихикает. Когда стало прохладнее, Мао Янлин обрядила ее в малиновый пуховичок с белой опушкой. Ло Кай без усилия находит ее взглядом среди других детей, хотя, возможно, даже без яркой одежды это было бы несложно. Почему-то Сун Фэй всегда приковывает к себе внимание, где бы ни находилась. Она не знала никого на этом катке, когда они только пришли, но Ло Кай уже слышит, как периодически ребята выкрикивают ее имя.

– Пойдешь к друзьям? – спрашивает он, когда Сун Фэй уже пару минут едет рядом, держа его за пальцы.

Девочка качает головой.

– Неа. Хочу с тобой. Ты правда давно не катался?

– Да, – придерживая ее на повороте арены покрепче, отвечает Ло Кай. Сун Фэй только ускоряется перед препятствиями, вопреки инстинкту самосохранения.

– А с кем ты ходил?

– С мамой и братом.

– А где твоя мама? Ты меня с ней познакомишь? – легким тоном спрашивает она, перехватывая его руку, чтобы ехать вперед спиной.

– Моя мама умерла, – сцепив с ней пальцы понадежнее, чтобы она не опрокинулась и не ударилась, отвечает Ло Кай. – Осторожнее, не упади.

Сун Фэй поднимает на него темные блестящие глаза.

– Давно?

– Двенадцать лет назад.

Ло Кай чувствует, как пальчики Сун Фэй крепче сжимают его руку. Она кивает, глядя вниз на лед и рисуя на нем лезвиями волнистые линии.

– Моя мама тоже умерла. Я ее почти не помню.

– Я знаю.

Это первый раз, когда Сун Фэй говорит о своей семье хоть что-то, кроме упоминаний брата. К удивлению Ло Кая, это действует в обе стороны. Они с Мао Янлин готовились к тому, что Цай Ян узнает о происходящем в Китае от Сун Бэя, но Сун Фэй не рассказывает брату о Ло Кае, когда они общаются. У нее нет мобильного телефона – Мао Янлин решила, что так будет лучше, пока Сун Фэй растет с другими детьми в приюте, у которых нет таких друзей среди взрослых. С Сун Бэем они поддерживают связь через письма или видеозвонки, когда Мао Янлин сама навещает ее и дает ей свой телефон. И ни разу девочка не сказала брату о встречах с Ло Каем. На осторожный вопрос Мао Янлин она ответила, что не хочет ничего сообщать раньше времени. Передавая ее слова Ло Каю, Мао Янлин только грустно посмеялась и покачала головой. Похоже, все они боятся одного и того же, хотя Сун Фэй еще даже не знает всех их планов.

Сун Фэй задумчиво кусает нижнюю губу, продолжая неторопливо ехать на коньках спиной вперед, держа Ло Кая за руку.

– Ты скучаешь по ней? – спрашивает вдруг она, снова посмотрев ему в глаза.

– Да. Люди уходят. Или не могут находиться с нами рядом из-за обстоятельств. И это нормально, если ты скучаешь по ним, – говорит он.

Девочка кивает и неожиданно притормаживает, практически врезаясь в не успевшего замедлить ход Ло Кая. Первые секунды кажется, что удержать равновесие все же получится, но Сун Фэй обхватывает его за талию, и они оба падают. Ло Кай только прижимает ее к себе, чтобы она не ударилась об лед, когда шлепается сам, как ребенок, впервые вставший на коньки.

– Тебе больно, Ло-гэгэ? – сидя рядом на коленях, спрашивает Сун Фэй и взволнованно заглядывает в его лицо.

Ло Кай медленно вдыхает – от падения весь воздух вышибло из легких – и отвечает:

– Нет. А тебе?

Она быстро мотает головой и отряхивает его рукав, когда он приподнимается и садится на льду. Они какое-то время остаются на месте, а потом Сун Фэй фыркает раз, другой, пока не начинает хохотать.

– Первый… первый раз вижу, чтобы люди падали с таким серьезным видом, – сдавленно говорит она, вытирая выступающие от смеха слезы опушкой на рукаве.

Ло Кай вспоминает, как они прыгали на океанских волнах в Камакуре с Цай Яном. Тот тогда тоже смеялся над его спокойным лицом. Сун Фэй продолжает хихикать и упирается ему лбом в грудь. Ло Кай позволяет себе усмехнуться, снова пытаясь поправить ее шапку, которая съехала набок по гладким и пышным волосам, но потом сдается и ложится обратно на лед.

– Ло-гэгэ? Ло-гэгэ, чего ты улегся? Пальто сейчас опять из черного превратится в белое от снега, я зря его выбирала, что ли? Ло-гэгэ! – трясет его Сун Фэй, наваливаясь сверху и не переставая смеяться.

Ло Кай накрывает глаза ладонью и смеется вместе с ней.

* * *

На Новый год, который в этот раз выпадает на 25 января, ему разрешают забрать Сун Фэй из приюта на сутки, чтобы отпраздновать этот праздник вместе. Воодушевленная Мао Янлин сразу же приглашает их в дом семьи Чу, где они собираются отмечать сами. Сун Фэй так радуется, что проведет время с ней, Чу Мином и Ло Каем, что Ло Кай сразу соглашается, тем более что других вариантов у него нет. Дядя и старший брат уже уехали в Индонезию, так что он мало что может предложить девочке в качестве альтернативы, кроме своей скучной компании.

– Родители моего мужа уехали отдыхать, так что будет только наша маленькая семья, – обещает Мао Янлин.

Дом большой и очень красивый. Вдоль всего первого этажа с главного входа его опоясывает терраса с резными деревянными колоннами и навесом, припорошенным снегом. У дальнего парапета стоят качели с мягкими сиденьями и спинками, над которыми горят традиционные красные бумажные фонарики. От этого мягкого света снег вокруг дома окрашивается алым в контраст зимней синеве, что прячется в тенях.

Мао Янлин, одетая в аккуратное платье нежно-розового цвета, открывает дверь и приветливо улыбается, встречая гостей.

– Наконец-то вы познакомитесь с моим мужем, господин Ло, – говорит она, отходя в сторону, чтобы дать им с Сун Фэй раздеться.

Ло Кай не привык встречать Новый год в большой компании, но Сун Фэй очень хотела прийти сюда. Это так странно – всего полгода назад он и подумать не мог, что окажется на таком семейном празднике и даже придет на него с ребенком. Жизнь умеет меняться, как дующий с океана ветер.

Супруг Мао Янлин оказывается очень спокойным и вежливым мужчиной с благородными чертами лица и большими выразительными глазами. Внешне Чу Мин весьма похож именно на него. По словам Мао Янлин, характер у сына тоже отцовский, но в этом Ло Кай еще не успел убедиться лично.

В большом двухэтажном доме много просторных комнат, но они собираются внизу в главном зале, где добрую четверть стены занимает электрический камин. Пламя за стеклом причудливо изгибается поверх декоративных поленьев, и это на время занимает Сун Фэй, которая, как и Ло Кай, оказывается здесь впервые. Она трогает камин руками, словно пытаясь поймать огненные язычки, пока Чу Мин мрачно не заявляет, что от ее пальцев останутся разводы.

Мао Янлин приносит поднос с чашками и разливает зеленый чай.

– Пока ждем остальных, – говорит она, с улыбкой поднося Ло Каю чашку.

– Спасибо.

– Господин Ло, наслышан о вас, – говорит Чу Синь, сидя на другом конце мягкого дивана кремового цвета. – Только самое хорошее, разумеется.

Ло Кай кивает.

– Это взаимно.

– Чем вы занимаетесь?

– Мы с братом реставраторы.

Лицо Чу Синя оживляется, что делает его черты более приветливыми и даже миловидными.

– Очень интересно! А на чем вы специализируетесь? – спрашивает он, принимая из рук жены чай.

– По большей части на зданиях и музыкальных инструментах, – отвечает Ло Кай, делая глоток из своей чашки.

Чу Синь улыбается, когда ему на колени забирается Чу Мин, требуя внимания. Он обнимает сына одной рукой, усаживая рядом.

– У моих друзей целая коллекция старинных музыкальных инструментов. Возможно, вам было бы интересно взглянуть. Разумеется, когда у вас будет свободное время. Янлин говорила, что сейчас вы заняты другими вопросами, – произносит он, бросая взгляд на Сун Фэй, попивающую чай рядом с Мао Янлин в широком кресле.

– Буду рад, – вежливо отзывается Ло Кай.

Их непринужденную беседу прерывает стук в дверь. Мао Янлин уходит, чтобы открыть, и Сун Фэй перебирается к Ло Каю.

– У меня не получается рисовать посуду, – говорит она и вертит свою чашку в руке, едва не проливая на себя остатки чая. – Она выглядит какой-то плоской.

Ло Кай придерживает ее руки, чтобы она не опрокинула чашку.

– Покажешь мне, что получается, я подскажу, – обещает он. – Ты еще не изучала светотень?

Сун Фэй мотает головой.

– Я теорию знаю, но этого мало – пока все равно не выходит. Ты покажешь?

– Да.

Мелькает мысль, что куда лучше с этим справился бы Цай Ян. Ло Кай подавляет желание вздохнуть.

– Добрый вечер, – звучит громкий женский голос.

– Бабушка! – кричит Чу Мин, вскакивая на ноги и едва не заставляя Чу Синя пролить на себя чай.

Чуть повернувшись, Ло Кай видит вошедшую в зал высокую женщину с очень темными, как вода в глубоком зимнем озере, глазами и тонкими чертами лица. Ее черные волосы без единого намека на седину забраны в прическу, которая, несмотря на густоту прядей, держится лишь на одной заколке. Ее взгляд чуть теплеет, когда она смотрит на подбежавшего ближе внука и гладит его ладонью в замшевой перчатке по голове.

– Янлин, представишь нас с господином? – спрашивает она у дочери, встретившись глазами с Ло Каем.

– Да, мама. Это господин Ло, наш друг, – говорит Мао Янлин.

Ло Кай чувствует, как Сун Фэй едва ощутимо стискивает пальцами рукав его рубашки. Он осторожно берет ее ладонь, коротко пожимает и поднимается на ноги.

– Мин Лихуа, – сама представляется женщина. – Вы присматриваете за этой девочкой?

– Да, госпожа Мин, – отвечает Ло Кай, стараясь не обращать внимания на холод, который идет от матери Мао Янлин, словно посреди теплой и уютной гостиной в этом доме вдруг возникла ледяная неприступная скала.

– Мама, это А-Фэй. Ты ведь знаешь ее, – говорит Мао Янлин.

Госпожа Мин переводит на нее взгляд.

– Знаю. Я много что знаю, Янлин. Не вижу повода высказывать это людям в лицо при первом знакомстве.

Ло Кай ничего не говорит. Он бы не смог, даже если бы захотел, потому что в этот момент в комнату входит Мао Линь. Его лицо практически не меняется, когда он замечает Ло Кая, только взгляд становится таким же ледяным, как и в их первую встречу на кладбище. Он лишь коротко кивает в знак приветствия и отвлекается на Чу Мина, который начинает виснуть у него на руке.

– Я накрою на стол, – говорит Мао Янлин и улыбается Ло Каю, прежде чем выйти.

Он идет вместе с ней, чтобы помочь. Все равно на кухне от него будет больше толку, чем от пребывания в гостиной, где даже Сун Фэй ведет себя тише, чем обычно. Ло Кай был предупрежден о том, что на празднике будут присутствовать госпожа Мин и Мао Линь, но не стал рассказывать Мао Янлин о встрече с ее братом на кладбище, чтобы не расстраивать ее.

– Прошу, извините, господин Ло. Чувствуйте себя как дома. В нашей семье немного сложные характеры, я за всех прошу у вас прощения, если чье-то поведение показалось вам бестактным, – произносит Мао Янлин, раскладывая рис в небольшие пиалы.

– Не беспокойтесь. Все в порядке. – Ло Кай забирает посуду, чтобы отнести в столовую на большой круглый стол, над которым тоже висят в качестве украшения красные фонарики, как на веранде.

Он был готов к тому, что семья Мао холодно отнесется к нему, но надеялся лишь на то, что это никак не отразится на Сун Фэй. Мао Янлин говорила, что ее муж очень расположен к девочке и даже не был против опеки над ней, если бы того потребовали обстоятельства. Однако Ло Кай не может отделаться от мысли о том, как рос Цай Ян, окруженными такими по-настоящему зимними взглядами. Хотя ласковая и мягкая натура Мао Янлин способна растопить любой лед. Возможно ли, что Мао Линь когда-то был другим?

Мао Янлин подает на стол красиво нарезанные овощи и фрукты, мясные цзяоцзы[10] с соусом и запеченную с имбирем рыбу. Перед детьми она ставит небольшие тарелочки со сладким супом.

Во время ужина разговор не выходит за рамки того, что можно было бы назвать светской беседой. Мао Янлин и Чу Синь прикладывают титанические усилия, чтобы максимально сгладить резкий характер матери и неприветливость Мао Линя. Помогают и дети – скорее неосознанно. Они смеются и обсуждают школу, чем прекрасно спасают положение взрослых, которым просто не о чем поговорить так, чтобы не затронуть какую-нибудь опасную тему. Ло Кай решил бы, что это все из-за него, если бы Мао Янлин, наливая ему чай, не шепнула, что так их семейные застолья проходят почти всегда.

Госпожа Мин периодически адресует ему вопросы о том, чем он занимается, как проводит свободное время и над чем сейчас работает. Все это казалось бы вполне безобидным, не поглядывай она порой в сторону Сун Фэй так, словно девочка является главным камнем преткновения. Мао Линь по большей части просто молчит и смотрит в свою тарелку. Если бы Чу Синь не разговаривал с ним время от времени о работе, тот бы, вероятно, не проронил ни слова за весь вечер.

Все оживляются, когда дети предлагают поиграть в прятки. Что успел заметить Ло Кай за несколько часов в этом доме, так это то, что эта семья потакает капризам Чу Мина, которые, к счастью, совпадают с желаниями Сун Фэй. Она же и является главным заводилой в их маленькой компании.

– Почему дядя Чу Мина так на тебя смотрит? – спрашивает Сун Фэй, повиснув у Ло Кая на спине, как рюкзачок, пока они спускаются со второго этажа. Ее никто не мог найти, при этом к Ло Каю она почему-то вышла сама, а до этого пряталась в самой дальней комнате, словно хотела с ним поговорить.

– Он просто строгий человек, – отвечает Ло Кай.

– Он злится, – говорит Сун Фэй, покрепче цепляясь за его шею и тепло дыша в затылок. – За что на тебя можно злиться, Ло-гэгэ?

Ло Кай не знает, что ей ответить, а потому просто молчит. Теперь он начинает понимать Цай Яна, который не раз говорил ему о том, как сложно порой отвечать на вопросы детей, когда они все видят и понимают, но ты просто не хочешь объяснять им то, что может их расстроить.

– Ты хороший. Я бы не хотела, чтобы кто-то на тебя злился, – продолжает девочка и прижимается щекой к его плечу.

Ло Кай, медленно спускаясь по ступенькам, слегка наклоняет голову набок, касаясь виском ее волос со вплетенными в них красными ленточками.

Они проводят еще пару раундов игры, прежде чем дети начинают клевать носами.

– А как же дождаться полуночи? – протестует Чу Мин, когда Чу Синь берет его на руки, чтобы отнести в постель.

– Давай поставим будильник, и вы спуститесь к нам, когда будет двенадцать, идет? – спрашивает Мао Янлин, пожимая руку сына, и тот кивает, прикрывая глаза и обмякая на плече отца.

Оставив мужа укладывать его, Мао Янлин провожает Ло Кая с Сун Фэй на руках в ее комнату.

– Отдаю тебе телефон, – говорит она, когда Ло Кай укладывает девочку на кровать. – Если захочешь, спускайся к полуночи, – Мао Янлин ставит будильник, и Сун Фэй забирает ее смартфон, засовывая руку с ним под подушку.

Мао Янлин гладит ее по волосам, после чего они с Ло Каем выходят в коридор, неплотно прикрыв дверь. Она обещает спуститься, как только проведает сына, поэтому он возвращается на первый этаж без нее. Госпожа Мин о чем-то разговаривает с Чу Синем в гостиной – Ло Кай слышит их негромкие голоса, когда идет по коридору на кухню, чтобы налить себе чай.

Он успевает только поднести чашку к губам, наслаждаясь редкой за последние месяцы тишиной, когда в спину прилетает:

– Представляю, что Цай Ян вам про меня рассказал.

Ло Кай поворачивается, чтобы увидеть стоящего у кухонной стойки Мао Линя. Тот опирается пальцами о дорогой камень, из которого сделана столешница, так, будто хочет его проломить.

– Цай Ян мне ничего о вас не рассказывал, – отвечает Ло Кай, все же делая глоток чая.

Мао Линь поднимает на него глаза.

– Правда? Почему же у вас такой вид, будто я вот-вот выстрелю, а вам придется ложиться за него под пули? – спрашивает он.

Ло Кай молчит. Мао Линь подходит ближе, продолжая касаться пальцами стойки.

– Если он хотел узнать, как мы, не проще ли было приехать самому, чем присылать своих… друзей? – выделив последнее слово, как издевку, продолжает он.

– Думаю, вам известно, что он не может приехать, – отвечает Ло Кай, отставляя чашку. – А если вы сами хотите узнать, как он, можно просто спросить.

– И как он?

– Полагаю, ваша сестра достаточно вам об этом рассказывает.

– А вы? – прищурившись, спрашивает Мао Линь. – Что можете сказать вы, кроме глупой игры в слова со мной? Вы заявляетесь в мою семью с таким видом, будто я вам лично дорогу перешел, и я должен спокойно это воспринять?

Ло Кай сдерживается, чтобы не вздохнуть, и проводит пальцами по краю фарфоровой чашки, из которой пил. Подобные простые жесты обычно помогают держать эмоции под контролем.

– Не вы ли сами послали Цай Яна к черту, когда он больше всего в вас нуждался?

Он не собирался это говорить. Слова срываются с губ сами собой, и кажется, они достигают цели, потому что Мао Линь отшатывается, словно от удара, а потом резко подается вперед, вцепляясь Ло Каю в руку. Чашка соскальзывает с гладкого камня и разлетается на полу мелкими осколками.

– Не смейте осуждать меня, господин Ло! Вы ничего не знаете о наших отношениях! – шипит Мао Линь, не обращая ни малейшего внимания на рассыпавшуюся под их ногами фарфоровую крошку.

В коридоре слышатся торопливые шаги.

– А-Линь! – одновременно восклицают вошедшие в кухню госпожа Мин и Мао Янлин.

Мао Линь резко дергает рукой, отпуская Ло Кая, который молча поправляет смятый рукав.

– Что здесь происходит? – ледяным тоном спрашивает госпожа Мин.

Мао Янлин с мгновение стоит, осматривая пол, потом бросается убирать осколки. Ло Кай наклоняется, чтобы помочь ей, но она останавливает его, взяв за запястье.

– Не нужно, господин Ло, я сама. Пожалуйста, простите моего брата.

– Я тихо спросила? – повысив голос, продолжает госпожа Мин. – Что здесь происходит? А-Линь!

Она резко поворачивает голову к сыну. Мао Линь под ее взглядом сжимает двумя пальцами переносицу и закрывает глаза.

– Ничего.

– Ничего? – всплескивает руками, затянутыми в узкие рукава темного пурпурного платья, госпожа Мин. – Да ты глаз с него не сводишь весь вечер! Неужели и так Цай Ян умудряется на тебя влиять, когда его даже самого здесь нет?!

– Мама! – восклицает Мао Янлин, бросая в урну крупный осколок чашки. – А-Сяо ни при чем! Не нужно о нем так говорить!

– Что значит не нужно? – ломает в удивлении длинную бровь госпожа Мин. – Посмотри на своего брата: одно упоминание, и он сам на себя не похож!

Мао Линь так сжимает челюсти, что по его лицу начинают ходить желваки.

– Мама, оставь это, – выдыхает он.

Госпожа Мин скрещивает руки на груди. Тонкие серебряные браслеты на ее запястье звякают, ударяясь друг о друга.

– С удовольствием! Я бы это оставила еще четырнадцать лет назад, вот только что твой отец когда-то, что теперь твоя сестра и даже ты сам не готовы это сделать. Это, как проклятье, всегда над моей головой, – произносит она, указывая пальцем на свою высокую прическу.

Мао Янлин выпрямляется, откладывая тряпку, которой протирала пол.

– Ты А-Сяо называешь проклятьем?

Госпожа Мин вздыхает и говорит уже чуть тише:

– А кого еще? Он уже восемь лет как в Японии, но почему-то мы здесь и ты собираешь осколки с пола в Новый год.

– Сестра, ты порезалась? – Мао Линь протягивает руку к Мао Янлин, но та уворачивается от его прикосновения. Ло Кай замечает кровь на ее пальцах.

Он ловит ее взгляд и качает головой. В глазах Мао Янлин блестят слезы, но она упрямо сдерживает их, не давая ни одной соскользнуть с ресниц.

– Госпожа Мин, госпожа Мао, прошу извинить меня за случившееся, – говорит он. – У меня совершенно не было намерений портить вам настроение в праздник.

Госпожа Мин искоса смотрит на него и вдруг усмехается, качая головой.

– Да вы-то здесь при чем, господин Ло? Это длится годами. Не считаете же вы, что ваше появление что-то настолько изменило. Особенная же вы персона.

Она трет пальцами висок и поворачивается на дверь, услышав шаги. Внутрь входит Чу Синь и тут же меняется в лице, бросаясь к жене.

– Янлин! Что случилось?

– Ничего, милый. Все в порядке, просто разбили чашку. Я уже все убрала.

– Ты порезалась. Нужно обработать, – настаивает Чу Синь.

– Вот видишь, – говорит госпожа Мин, обращаясь к сыну. – Всю семью на уши поставил. А я ведь предупреждала тебя, что это до добра не доведет.

– Ты же всегда все знаешь наперед, мама, – отвечает Мао Линь, не глядя на нее. Он вообще последние несколько минут смотрит только в пол.

– Конечно, – соглашается госпожа Мин. – Ты думал, я не узнаю, что ты все эти годы переводил часть своих денег на счет благотворительной организации в Японии? Или ты считал, что, если я передала тебе должность директора, я сразу ослепла и оглохла?

Мао Линь сглатывает. У него нервно дергается кадык.

– И что с того?

Мао Янлин переводит на брата удивленный взгляд.

– А-Линь? Это правда?

За него отвечает госпожа Мин:

– Конечно, Янлин, это правда. Этим твой брат пошел в отца – угрызениями совести за прошлое, которые потом приводят к самым неожиданным поступкам. Один притаскивает в дом ребенка своей подруги, а потом открывает для него банковский счет на образование, а другой вкалывает на двух работах, чтобы оплатить чьи-то поиски! – кричит она.

Чу Синь с изумлением смотрит на Мао Линя, придерживая Мао Янлин за плечи.

– Сун Цин, – говорит вдруг Мао Линь.

– Что? – переспрашивает госпожа Мин.

– Сун Цин. Не чьи-то поиски, а поиски Сун Цин.

– Да, – быстро облизав губы, кивает его мать. – Конечно. Сун Цин, которую ты сам же видеть не хотел рядом с нами. Напомнить тебе, как погиб твой отец?

– Не нужно, – отзывается Мао Линь хриплым голосом.

– Я могу и помолчать. Но раз уж у нас здесь такой вечер откровений, пожалуй, не стану. Господин Ло наверняка в курсе об этом, так что лучше ты узнаешь это от меня, чем от него.

Ло Кай хмурит брови, глядя на нее. Он понятия не имеет, о чем она говорит. Госпожа Мин поворачивается к нему.

– У вас такой вид, господин Ло, словно вы совсем не догадываетесь, о чем я собираюсь сказать. Или ваши отношения с Цай Яном не настолько близкие? Если вы здесь уже только ради того, чтобы вернуть в семью ребенка, о котором он так печется, наверняка он не раз говорил вам о том, что бросил образование, оплаченное моим покойным мужем и являвшееся его посмертной волей? – спрашивает она.

Ло Кай качает головой.

– Я знаю об этом, но не от Цай Яна.

– Надо же, – разводит руками госпожа Мин. – И вы не в курсе, что ему остался где-то год, чтобы вернуть нам всю сумму? По крайней мере, если все и дальше пойдет такими темпами.

– Что? – выдыхают одновременно Мао Линь и Мао Янлин, во все глаза глядя на мать.

Та только дергает плечом, продолжая смотреть на Ло Кая.

– Неужели этого он вам не говорил? И неужели не это вы пытались вменить в вину моему сыну?

– Нет, – только и может сказать Ло Кай. – Я не знаю, о чем вы.

Госпожа Мин на мгновение кажется удивленной, но выражение ее лица быстро возвращается к прежней холодной отстраненности.

– Мама, объясни! – требует Мао Линь, стискивая пальцами край столешницы. Ло Кай замечает, как вздулись от напряжения вены на его руке.

– Что тут объяснять? Ты имеешь доступ только к основному расчетному счету, а пожертвованиями занимается мой юрист. Адвокат Гао сказал, что в приют «Белый Лотос» регулярно приходят определенные суммы, и через какое-то время я попросила его выяснить откуда, – говорит госпожа Мин.

– А-Сяо? – ахает Мао Янлин, вцепляясь в предплечье мужа и даже не замечая, что пачкает его рубашку кровью из рассеченного пальца. – Они же едва сводили концы с концами, и он еще возвращал деньги, которые взял на лечение Сун Чана? Все эти годы?

Ее мать бросает на нее взгляд, потом переводит его на Мао Линя. Ло Кай тоже смотрит на него и тут же опускает глаза. Мао Линь стоит и молча плачет, сжав губы в почти потерявшуюся на его побледневшем лице линию.

Ло Кай только сейчас осознает, как сильно колотится его собственное сердце. Он слышит, как всхлипывает Мао Янлин. Госпожа Мин какое-то время молчит, потом как-то обреченно и совсем тихо, что на нее не похоже, произносит:

– Вот поэтому я и не говорила об этом.

– Почему, мама? – спрашивает Мао Линь.

– Разве для тебя это многое меняет? Я не собиралась брать с него эти деньги, но он упрямец, как и ты. И вряд ли это помогло бы тебе найти силы на то, чтобы все же позвонить ему, если тебя это так беспокоит. Потому что дело всегда было не в деньгах, – отзывается госпожа Мин.

Со второго этажа слышится топот. Никто не двигается, пока в кухню не вбегают дети.

– Полночь! – кричит Чу Мин. – Папа, ты приготовил мне конвертик? Бабушка?

Мао Линь закрывает лицо дрожащими руками. Мао Янлин быстро собирает слезы под глазами пальцами и, присаживаясь, обнимает сына. Чу Синь медленно, как под водой, опускает руки, которыми придерживал жену.

– Ло-гэгэ, – зовет Сун Фэй, взяв Ло Кая за кончики пальцев, как делает всегда. – Поднимешься со мной наверх?

Он кивает и наклоняется, чтобы она обхватила его за шею.

Они возвращаются в спальню, где Ло Кай ставит Сун Фэй на кровать. Та сразу садится и натягивает одеяло, прикрывая им ноги.

– Посидишь со мной? – спрашивает она.

Ло Кай опускается рядом, когда девочка двигается, чтобы дать ему место, а потом вдруг кладет растрепанную голову ему на грудь.

– У тебя так сердце бьется. Часто-часто. И так сильно, – говорит она шепотом, еще плотнее прижимаясь ухом под его ключицей. – Почему так?

– Я просто очень хочу тебя поздравить, – отвечает Ло Кай и, слегка приподнявшись, чтобы залезть в карман, извлекает из него красный конвертик с небольшой суммой денег. Он не мог оставить Сун Фэй без этого традиционного детского подарка.

Она берет его в руку, не поднимая головы с его груди.

– Спасибо, Ло-гэгэ. Я ни разу не получала конвертики ни от кого, кроме госпожи Чжоу и сестрицы Янлин, – говорит Сун Фэй. Ло Кай по голосу слышит, что она улыбается.

– Будешь спать дальше? Почему не осталась внизу со всеми? – спрашивает он.

Сун Фэй пожимает плечами.

– Не люблю, когда взрослые плачут. Это страшно.

Заметила все-таки. И это действительно страшно. Ло Кай кладет ладонь ей на спину, осторожно поглаживая по лопаткам. Уверять ее в обратном он не видит смысла.

– Такое иногда случается.

– Когда больно, да, – говорит Сун Фэй. – Бэй-гэ говорил мне, что только один раз видел, как плачет папа. Это было давно, но он все равно запомнил.

– Папа?

– Да. Наш папа. В смысле… не родной. Который в Японии. Ло-гэгэ, твое сердце сейчас проломит мне голову, – фыркает девочка и сползает на кровать, поворачиваясь боком и укладываясь на подушку, но продолжая прижиматься к Ло Каю спиной.

Ло Кай прикладывает руку к груди. Это не помогает – сердце колотится так, будто вот-вот захлебнется кровью.

* * *

Цай Ян берет трубку после трех гудков. Ло Кай сидит на веранде, глядя на украшенные красными фонарями деревянные колонны и медленно падающий снег на фоне ночного мрака. Как только Сун Фэй уснула, он сразу спустился сюда, чтобы не встретить никого из семьи и снова не потревожить их. Он хотел только услышать его голос.

– Ло Кай, почему не видео? – сразу спрашивает Цай Ян.

– Не знал, где ты, не хотел мешать. Еще не спишь?

– Нет. Я у Сун Цин. Здесь отмечали. Кобаяси-сан была только рада, – усмехается он.

Ло Кай кивает, глотая вставший в горле ком. Все это время он был так сосредоточен на цели, что не позволял себе ничего, что могло бы отвлечь от нее. Он не стал звонить по видеосвязи, чтобы Цай Ян по его лицу не понял, что что-то не так. Последнее время он особенно хорошо стал разбираться в его настроении. Раньше этим умением мог похвастаться только брат.

Сун Цин все еще находится в больнице, хотя прошло почти три месяца. У нее обнаружили скрытую малярию, которой она заболела еще очень давно. Болезнь почти не проявляла себя последнее время перед тем, как ее нашли, из-за чего она сама списывала симптомы на общее истощенное состояние организма после такого образа жизни. Она до сих пор периодически мучается слабостью и головными болями, но уже идет на поправку. Ей гораздо лучше, и это главное. Болезнь не передается от человека к человеку, поэтому, к счастью, к ней все это время пускали и брата, и Цай Яна, и даже Сун Бэя. Хаяси-сэнсэй обещал, что все пройдет без последствий и осложнений.

– Сун Бэй с тобой? – спрашивает Ло Кай.

– Нет. Они с Сун Чаном уже уехали домой. Я остался. Просто… Не знаю зачем, – отвечает Цай Ян.

– Ты в порядке?

Цай Ян какое-то время молчит, потом вздыхает в трубку.

– Да. Что-то накатило, – он снова усмехается.

Ло Кай смотрит на покачивающийся над головой красный фонарик, вспоминая те, которыми увиты улицы Акасаки в Токио. Цай Ян ни разу за все это время не спрашивал его, когда он вернется, будто боялся ответа. А Ло Кай боялся момента, когда он задаст этот вопрос.

– Где отмечаешь? – спрашивает Цай Ян.

– У друзей.

– Оу. Что-то у вас тихо для шумного дружеского нового года.

– У вас тоже.

– У нас больница, – смеется Цай Ян и после паузы уже тише добавляет: – Ло Кай… я… прости, я вообще не умею все это говорить, просто я… мне тоскливо.

Ло Кай закрывает глаза.

– Все хорошо, – говорит он.

Цай Ян снова вздыхает.

– Да. Ладно. Я пойду, а то здесь уже пациенты спят. Я позвоню завтра, хорошо?

– Хорошо.

– Пока, Ло Кай.

Даже когда в трубке воцаряется тишина, Ло Кай по-прежнему держит телефон у уха. Он слышит чьи-то осторожные шаги и открывает глаза. К нему со стороны входной двери идет закутанная в шаль Мао Янлин с небольшим пледом в руках.

– Вы говорили с А-Сяо? – спрашивает она.

Ло Кай кивает.

– Думаю, нам нужно рассказать ему все, – вздыхает Мао Янлин, стоя перед ним и прижимая плед к груди обеими руками. – Так нельзя.

– У нас еще нет решения суда.

– Мне тяжело его обманывать, – качает головой она. – Особенно теперь, когда… Боги, почему мама раньше не рассказала обо всем этом?

Ло Кай блокирует телефон и кладет его в карман, а потом сплетает пальцы в замок.

– Сун Фэй называет его папой.

Мао Янлин грустно улыбается и прикусывает нижнюю губу.

– Я знаю. Я единственная, кто читает их письма. А-Бэй называет его так уже очень давно. Это слово в каждом письме к ней. Если бы А-Сяо читал хоть одно… Я его понимаю, он слишком боится, что А-Бэй привяжется к нему, и тот это чувствует. А-Фэй знает, что они ему не родные дети, но верит брату – что папа делает все, чтобы они были вместе. – Она пожимает плечами, поднимая взгляд на алый свет под деревянным потолком. – По сути, так и есть.

Она обходит качели, на которых сидит Ло Кай, и набрасывает плед ему на плечи. Он нагрелся от ее рук, и все тело сразу окутывает приятное тепло. Он даже не подумал про пальто, когда выходил на улицу в одной рубашке.

– Спасибо, госпожа Мао.

– Вам спасибо. Я знаю, что такое быть в разлуке с близкими. Но вы делаете то, на что до вас никто не решался. У вас золотое сердце. Такой дружбы А-Сяо и заслуживает.

Сказав это, Мао Янлин ласково сжимает пальцами его плечи поверх пледа и, не оборачиваясь, уходит, скрываясь за дверью. Ло Кай еще какое-то время сидит на террасе, пока в доме на первом этаже полностью не гаснет свет.

* * *

Сун Цин просыпается, сама не зная, что ее разбудило. Она открывает глаза и смотрит на окно в своей палате. Вокруг темно, горит только маленький ночник на прикроватной тумбочке, который она, похоже, просто забыла выключить. Из-за него у дальних стен комнаты словно клубится тьма. Уже не первый месяц, как вернулась, а она по-прежнему боится теней, которые могут прятаться в этом мраке.

Это был хороший и длинный день – один из тех, что Сун Цин провела рядом со своей семьей. Когда-то за один такой она готова была отдать все оставшиеся дни своей жизни. Пусть она еще и ощущает слабость, ее тело уже немного окрепло и перестало быть таким изможденным. Сегодня она даже позволила себе попробовать все блюда, которые приготовил брат, чтобы принести ей в больницу.

Сун Цин поворачивает голову и вздыхает, увидев спящего у ее кровати Цай Яна. Она смутно слышала, как он разговаривал в коридоре с господином Ло, прежде чем ее сморил сон. Почему он до сих пор не уехал домой?

Цай Ян сидит на стуле, вытянувшись вперед, положив руки на край ее кровати и устроив на них голову. У него распущены волосы. Сун Цин вспоминает, как он говорил ей о мигрени, и она посоветовала снять резинку, чтобы было полегче, раз уж он отказался от таблеток. Правда, таблетки она в него все равно запихала – как всегда, угрозами и строгим тоном. Только это с ним и работает.

Она садится в постели и снимает лежащий поверх одеяла плед, который привез брат две недели назад, когда она мерзла даже под двумя больничными покрывалами. Сейчас ей уже тепло, и озноб давно не возвращается. Сун Цин тянется и укрывает им плечи Цай Яна, на несколько мгновений задерживая на них ладони. Она видит, что у него под пальцами лежит его телефон.

Сун Цин грустно улыбается.

– Глупый… – шепотом говорит она, осторожно перенося руку на его голову и мягко перебирая пальцами его волосы. – Все будет хорошо. Ты даже не представляешь, как скоро все будет хорошо.

Ее слышат только больничные стены. Однако хотя бы произнести это вслух рядом с Цай Яном для нее сейчас уже достаточно.

Глава 18. Вселенная

«无端引弦震

缘何梦中深记那一瞬

树下落英纷纷

此刻是梦还是真»[11]

♬ 肖战 (Xiao Zhan) – 曲尽陈情

Токио утопает в белом и розовом. Это похоже на первый снег – сакура расцветает будто за одну ночь, и наутро город не узнать. Как юная девушка, которая встает пораньше, чтобы принарядиться к празднику, никогда не спящая японская столица вместе со всей Страной восходящего солнца – от юга к северу, как по взмаху руки, – становится воплощением весны. Воздух наполняется сладковатым, свежим ароматом: солнечного тепла, сакуры, ветра с Токийского залива. Даже башня Небесное Дерево, подпирающая ночь и переливающаяся огнями, свет которых заменяет жителям сияние звезд, не настолько прекрасна, как цветущие парки и сады в это время года.

Это можно было бы назвать волшебством. Настоящим, человеческим, когда магия заключается в простоте, от которой замирает сердце. Почти все чудеса, происходящие в мире, состоят из набора совпадений, которые собираются в единую картину. Как под рукой умелого художника, который просто наносит краску на холст, чтобы, сделав несколько шагов назад, увидеть перед собой частичку Вселенной, что родилась в его душе и нашла место в этом сумасбродном мире.

Цай Ян пьет кофе, глядя на Токио за окном. За его спиной суетится Сун Чан, что-то тихо напевая себе под нос и звеня чашками. Не поворачиваясь, Цай Ян может сказать, что он делает, по звуку: ставит на стол тарелки, с приятным стуком опускает рядом палочки хаси, наливает кофе себе и Сун Цин, чай – А-Бэю. И больше не слышно, как дребезжит ложка по блюдцу или краю чашки, когда он несет что-то в своих дрожащих руках.

Потому что они больше не дрожат.

На кухню заходит Сун Цин – ее Цай Ян тоже узнает по шагам, даже оборачиваться не нужно. Ну… или почти по шагам, потому что она опять материт его за то, что он куда-то переставил ее духи в ванной. На самом деле он не переставлял – он их чуть не уронил спросонья, так что задвинул подальше – нечего оставлять где попало. Скоро вещи Сун Цин выселят А-Бэя из его комнаты, а Цай Яна – из квартиры.

Сун Цин еще что-то бурчит, потом благодарит брата, который сует ей в руку чашку с кофе, как делает это буквально каждое утро. Сун Чан лучше всех знает, что нужно ей и Цай Яну до того, как начнется день, – что угодно с кофеином, чтобы они перестали ворчать и занялись чем-то более приятным и безопасным для нервов окружающих.

– Ты… – начинает Сун Цин, но вместо продолжения этой фразы с ее губ срывается изумленный вздох.

Цай Ян чувствует, как она подходит ближе к окну, за которым воздух едва не искрится от буйства розовых, белых и малиновых красок. Еще по-весеннему прохладный ветер играется лепестками сакуры, как непослушный ребенок. Он делает глоток кофе и все же поворачивает к ней голову. Сун Цин стоит, обхватив ладонями свою чашку, и смотрит, раскрыв рот, куда-то наверх, наблюдая за этой весенней каруселью над просыпающимся Токио.

Она снова стала похожа сама на себя: вернулся фарфоровый цвет кожи, которым она всегда тайно гордилась, и Цай Ян об этом знал, потому что зачем еще так долго смотреться в зеркало, трогая свои щеки и лоб; с губ исчезли трещинки и сухая корка, засияли прежним глубоким оттенком глаза. Если бы молчала еще…

– Ты опять трогаешь мои вещи? – бурчит Сун Цин, толкая Цай Яна локтем в бок.

– Эй! Сколько раз тебя просить не ставить их в ванной на полку, она скоро пополам сложится! – защищается Цай Ян, но на всякий случай перехватывает свою чашку в другую руку – подальше от нее.

– Я ставлю?! – Праведный гнев Сун Цин тоже вернулся во всей красе и по любому поводу. – А у кого десять разных шампуней?

Цай Ян морщится, отворачиваясь, но потом все же косится на нее. Сун Цин стоит, развернувшись к нему, с таким видом, будто реально ждет ответа на этот риторический вопрос. Конечно же, у него десять шампуней. Это она остригла волосы и теперь не тратит на них столько времени.

– Ну у меня, и что? Они вкусно пахнут, – дуется Цай Ян. – Зато кондиционер один!

– Ага, – веско произносит Сун Цин. – И слава небу, а то это была бы не ванная, а личный spa-салон для твоей головы!

Сун Чан, добрая душа, как обычно, находит лучшее время, чтобы позвать всех к столу, иначе эта тема не закончилась бы никогда. С нее начинается едва ли не каждое утро. Жили-жили они втроем, а теперь вот, пожалуйста, появился маленький император, у которого миллион каких-то баночек и скляночек, а ванная здесь одна!

Цай Ян усмехается и ставит свою чашку на стол, глядя на то, как Сун Цин, еще до конца не проснувшаяся, потому что для этого ей нужно допить свой кофе, целует в макушку такого же сонного А-Бэя.

Он рад, что она вернулась.

– Как красиво! – восклицает А-Бэй наконец, переведя взгляд на окно. – Сакура расцвела!

– Хочешь, пройдемся пешком сегодня? – спрашивает Сун Чан. – Мне по пути.

А-Бэй радостно кивает. Сун Чан стал устраивать очные консультации и встречаться со своими пациентами лично, так что теперь куда чаще не бывает дома. Цай Яну и самому не терпится выйти на улицу, потому что там, снаружи, царит настоящий праздник.

Неожиданный стук в дверь заставляет всех замереть. Сун Цин реагирует первой – поднимает бровь, отпивает из своей чашки, а потом встает и идет открывать. Цай Ян мысленно возносит мольбы небесам, чтобы это был не Хао Ки, которого может вот так иногда занести ветром на огонек без предупреждения. Хотя он вроде так рано не встает. Цай Ян и сам бы спал дольше, если бы Жучок не начал прыгать на нем, как на батуте, в восемь утра.

В прихожей подозрительно тихо. Цай Ян определенно слышал, как Сун Цин открыла дверь, но почему она молчит?

– Янлин!

Цай Ян едва не кладет палочки мимо стола, услышав этот возглас. Он путается в собственных ногах, когда встает и бросается в коридор, едва не столкнувшись с подорвавшимся тоже Сун Чаном.

– А-Сяо, – улыбается Мао Янлин, отпуская обнимающую ее Сун Цин.

Пол начинает куда-то уезжать из-под ног, так что Цай Ян вынужден ухватиться рукой за дверной косяк, чтобы не упасть. Он спит? Это просто сон, верно? Потому что Мао Янлин не может стоять вот так в легкой кожаной курточке поверх лилового платья в их прихожей и ласково смотреть на него. В Токио. В Японии. Здесь.

– Сестрица Янлин! – восклицает вышедший в коридор А-Бэй.

Мао Янлин переключает свое внимание на него. А-Бэй явно готов быстрее поверить в такие весенние миражи, чем Цай Ян, который так и стоит, как дерево в поле, глядя на то, как они обнимаются.

– Наконец-то я тебя лично увидела! А-Бэй, какой ты хорошенький, – взъерошивая мальчику волосы ладонью, говорит Мао Янлин. – И такой высокий, я думала, ты ниже.

– И не говори, я тоже в шоке была, – поддерживает Сун Цин, которая вся светится от совершенно искренней радости.

Мао Янлин все же отпускает А-Бэя и снова переводит взгляд на Цай Яна. Она выпрямляется и подходит ближе, протягивая руку. Когда она касается его щеки, Цай Ян вздрагивает, как от резкого звука. У нее такие же теплые и мягкие пальцы, как он и помнит.

– А-Сяо, – выдыхает Мао Янлин. – Ты тогда так быстро уехал, я даже не успела попрощаться с тобой, взглянуть на тебя. Я так скучала.

Цай Ян кивает, не отводя взгляда от ее лица и не моргая. Если он сейчас опустит глаза, по щекам потекут слезы, которые он едва сдерживает.

Мао Янлин гладит осторожно его волосы, потом убирает руку и расстегивает свою небольшую сумочку на ремешке через плечо.

– Я обещала прислать тебе ее, но решила привезти лично, – говорит она, сжимая в пальцах заколку из темного металла без каких-либо камней или украшений – кончик стержня не длиннее простого карандаша венчает маленький полый шарик из переплетенных металлических линий, похожий на застывшее кружево. – Так что хватит носить в волосах кисти и карандаши, – добавляет Мао Янлин с ласковой улыбкой.

Она привстает на носочки, чтобы дотянуться, тихо сетуя на то, какие ее братья высокие, и собирает его волосы, как он делает это обычно, скрепляя тяжелой металлической заколкой, точно способной их удержать в отличие от тонких кисточек.

– Так лучше. Тебе идет, – произносит Мао Янлин, пока Цай Ян, опустив голову, молча роняет слезы, которые уже бессмысленно пытаться скрыть. Только не от нее.

Мао Янлин касается пальцами его подбородка в немой просьбе посмотреть на себя и осторожно вытирает тыльной стороной ладони его щеки, хотя у нее у самой влажно блестят глаза.

– Не плачь, А-Сяо.

– Ты тоже, – не доверяя своему голосу и способности контролировать эмоции, коротко произносит Цай Ян, улыбаясь.

Мао Янлин с тихим всхлипом кивает и наконец обнимает его, положив теплую ладонь на его затылок, как делала это всегда. Цай Ян закрывает глаза, утыкаясь лбом в ее плечо, и смыкает дрожащие руки на ее талии, забыв все свои вопросы о том, каким чудом она здесь оказалась и что ему теперь делать с этими эмоциями, которые застигли его врасплох.

* * *

– Ты такой красивый стал, – уже в который раз говорит Мао Янлин, ласково глядя на него.

Цай Ян усмехается и засовывает руки в карманы куртки, качая головой.

– А раньше некрасивый был? – шутит он, чтобы скрыть смущение, потому что от нее эти слова звучат так, что лицо сразу начинает заливать краска, хотя Цай Ян не из тех, кто так легко краснеет.

Мао Янлин смеется, подставляя лицо весеннему солнцу.

– Мой Ян-Ян всегда красивый, – уверяет она, щурясь от яркого света. – Сколько девочки просили меня рассказать о тебе побольше, познакомить поближе, а уж когда у тебя телефон появился, так совсем спасения не стало.

– Но ты держалась молодцом и не сдавала меня, – подмигивает ей Цай Ян.

– Конечно! Я знала, что как только тебе кто-то понравится, это сразу будет видно. И неважно, сколько придется этого ждать.

Они медленно прогуливаются по парку Уэно, наблюдая за маленькими темными уточками в прудах, на которых к концу мая расцветут сотни лотосов, превратив воздух над стоячей водой в розовое марево. Сун Цин не стала отменять рабочую встречу с Фа Цаймином – она постепенно возвращается к медицинской практике, так что они с Мао Янлин отложили разговоры на вечерний поход в кофейню. А-Бэй отправился в школу, Сун Чан – к пациентке, и Цай Ян с Мао Янлин остались одни, решив пройтись в этот весенний день, не имея какой-то особой цели.

– Почему люди вообще начинают нравиться друг другу? – спрашивает вдруг Цай Ян, сам не ожидая от себя такого вопроса.

Мао Янлин поворачивается к нему и лукаво прищуривается.

– Тебе ли не знать, А-Сяо.

Цай Ян мотает головой, упрямо поджимая губы. Если бы он только мог объяснить это для себя. Это просто… случается? Жизнь не берет у тебя разрешения, когда сталкивает тебя с человеком, который меняет весь твой мир раз и навсегда. И ты уже не можешь вернуться к тому, что было до, не можешь сам стать таким, как прежде.

Мао Янлин останавливается и берет его руку в свои ладони, ласково сжимая пальцы.

– А-Сяо, почему расцветает сакура?

Цай Ян смотрит на ее улыбающееся лицо и только шире улыбается сам.

– Потому что приходит весна, – отвечает он.

Мао Янлин кивает, заправляя прядь волос ему за ухо.

– Вот такая простая магия. И самые красивые деревья распускаются, когда отцветают все остальные. И цветут пышнее всех, – продолжает она, с нежностью глядя на него.

Цай Ян хочет спросить ее, почему она вдруг вспомнила эту старую мудрость из книжек, когда Мао Янлин вздрагивает и, отпустив его, начинает копаться в сумочке. Она достает свой телефон и прижимает его к уху.

– Да?

Какое-то время она не произносит ни слова, и Цай Ян может только наблюдать, как меняется выражение ее лица с взволнованного на такое радостное и счастливое, что у него у самого быстрее начинает биться сердце, хотя он понятия не имеет, кто звонит и о чем идет разговор.

– Хорошо. Поздравляю! Это такие прекрасные новости! – сдавленно говорит Мао Янлин, потирая ладонью лоб и поджимая губы, словно пытается справиться с эмоциями и не расплакаться. – Я поняла… Хорошо, до свидания.

Она роняет руку с телефоном вдоль тела и молчит. Цай Ян хмурится и касается пальцами ее плеча. Он только сейчас осознает, что до сих пор даже не спросил, почему она приехала, настолько шокирован был ее появлением в Токио. Неужели что-то случилось?

Мао Янлин переводит на него полные слез глаза и снова берет его за руки, крепко стискивая их в своих.

– А-Сяо, давай присядем, – говорит она, отводя его к длинной белой лавочке в тени раскидистого дерева.

Цай Ян идет за ней и послушно садится рядом, когда она опускается на скамейку.

– Что случилось?

Мао Янлин разворачивается к нему, выдыхает и снова лучезарно улыбается.

– Мне нужно кое-что рассказать тебе.

* * *

– Облака, – зачарованно тянет Сун Фэй, прилипнув лбом к стеклу иллюминатора. – Мы над облаками, Ло-гэгэ! Как будто меня перевернули вверх ногами!

Ло Кай тянет за ее кофточку на спине, чтобы она села на место. Их уже изрядно потрясло, пока они летели над океаном, но Сун Фэй, едва погасло табло «пристегнуть ремни», снова слезла с сиденья, чтобы разглядывать опрокинутое небо под крылом самолета.

– Они похожи на паруса. Какого-то большого-большого корабля! – продолжает девочка, поворачиваясь к нему. – Летучего Голландца!

– Да, – отзывается Ло Кай, снова возвращаясь к чтению книги – точнее, одного и того же абзаца, по которому пробегается глазами уже в седьмой раз, совершенно не понимая содержания.

Это кажется сном. Сколько раз за эти месяцы он представлял себе, как увидит наконец Цай Яна, получит опеку над Сун Фэй, чтобы отвезти ее к нему, и вот они уже скоро приземлятся в Нарите, а ему до сих пор кажется, что он не готов. Мао Янлин обещала поговорить с Цай Яном, но что она ему скажет? Объяснит ли она все или о чем-то все же умолчит? Знает ли Цай Ян, как на самом деле относится к нему девочка?

Когда Ло Кай сам разговаривал с ней, произнося слово за словом из тех, что продумал заранее еще очень давно, Сун Фэй разбила вдребезги все его заготовленные речи лишь одним вопросом:

– Ло-гэгэ, а ты останешься с нами?

Делая все это, Ло Кай не думал о том, что будет дальше. Суд разрешил ему опеку над Сун Фэй, опираясь на подписанные Сун Цин бумаги и рекомендации, данные Ло Юншэном и их общими коллегами, несмотря на недостаточную разницу в возрасте между ним и девочкой. Однако, получив на руки документы, он осознал, что во всем этом не было столько смысла, сколько в словах самой Сун Фэй, которая на вопрос, хочет ли она покинуть приют и жить с господином Ло, ответила твердо «да, хочу». Они вместе вышли из приюта, девочка помахала госпоже Чжоу, которая провожала их до ворот, и больше они с Ло Каем не поднимали эту тему, словно это их положение уже давно стало само собой разумеющимся. Бумаги не решают ничего в отношениях людей или в любимом деле, когда выбираешь сердцем.

Но останется ли он с ней? Изначально Ло Кай шел на это ради Цай Яна, А-Бэя и девочки, которую ни разу не видел и не знал. Цель оказалась достигнута, но ответа на этот вопрос у него так и не появилось, потому что он хочет только одного – чтобы Цай Ян и дети были счастливы. Чтобы Цай Ян улыбался этой светлой улыбкой, от которой замедляет свой ход время. Чтобы он понимал, насколько он удивительный, как многого он заслуживает. Большего от судьбы Ло Кай не просит. И никогда не попросит.

Всю дорогу из аэропорта Сун Фэй разглядывает леса и деревушки, которые они проезжают, а потом, уже в Токио, – небоскребы и улицы, похожие на пущенный в разных направлениях пучок стрел. И только когда Ло Кай останавливает машину около дома Цай Яна, задыхаясь от воспоминаний, которые бережно хранил для него шумный город эти полгода, она затихает и неуверенно поддевает пальцем ручку двери, не открывая ее.

Увидев это, Ло Кай выходит из машины и, обойдя ее, сам распахивает заднюю дверь. Сун Фэй поднимает на него глаза и неуверенно улыбается, теребя пальцами подол своей легкой куртки.

Они поднимаются по внешней лестнице, ведущей на третий этаж, идут по коридору и останавливаются у двери без номера, которую Ло Кай найдет даже слепым на ощупь. Он едва успевает постучать дважды, когда она распахивается и на пороге появляется Сун Цин.

– Тетя! – восклицает Сун Фэй.

Сун Цин опускается на корточки, отпустив дверную ручку, и сгребает ее в объятия. Ло Кай поднимает взгляд и видит Цай Яна, который стоит у стены в коридоре, вжавшись в нее лопатками. Даже со своего места он замечает, как тот дрожит. Их глаза встречаются, и Ло Кай усилием воли останавливает себя от желания сократить это расстояние между ними, чтобы обнять его, разделить с ним все эти эмоции, которых, он знает, слишком, слишком много для него одного.

У Цай Яна вздрагивают губы, но он все равно улыбается, глядя на него.

Что сказать, что сделать, когда слов не остается? Когда они просто не нужны больше никому из находящихся здесь людей, которые столько лет провели в разлуке и тоске друг по другу, вынужденные бороться ради того, чтобы быть вместе? Ло Кай всего полгода не был рядом с Цай Яном, но даже они были похожи на полярную ночь с одним-единственным проблеском в зимнем мраке – Сун Фэй.

Которая оказывается сильнее и мудрее их всех, потому что не произносит ни единого слова, когда идет мимо него, подходит к Цай Яну и, обхватив его пальцы таким уже знакомым Ло Каю жестом, тянет его за руку вниз. Цай Ян, неотрывно глядя на нее, опускается на корточки, а потом и вовсе садится на колени прямо на пол.

Сун Бэй, стоящий рядом с Сун Чаном и Мао Янлин, кусает губы и смотрит на них во все глаза, не делая попыток подойти к сестре. Сун Цин замирает по левую руку от Ло Кая.

– Красивая заколка, – говорит Сун Фэй, дотрагиваясь пальцем до волос Цай Яна, скрепленных на макушке металлическим стержнем.

Цай Ян с улыбкой кивает и неуверенно гладит ее ладонями по плечам.

– Сестрица Янлин мне подарила, – тихо отвечает он.

Сун Фэй убирает руку и делает глубокий вдох.

– Ты говорил, что можно вырасти большим, как дайкон, если закопаться в снег по самую шею. И доверху заливаешь еду соусом так, что любое блюдо становится похожим на суп. А еще не разрешаешь гладить собак в парках, потому что боишься их до смерти, – произносит она, глядя Цай Яну в глаза.

Мао Янлин подносит ладонь к губам и качает головой, смаргивая слезы.

– Что? – переспрашивает Цай Ян.

– Братик Бэй так написал мне в первом письме, что я от него получила, – объясняет Сун Фэй. – Я ответила, что тоже люблю соусы, так что раз папа так готовит, то и хорошо.

Цай Ян медленно и неглубоко вдыхает и задерживает воздух в легких. Ло Кай видит, что он изо всех сил старается не заплакать, и смотреть на это в сотни раз тяжелее, чем он себе представлял все это время.

– Цай-гэгэ, – зовет Сун Бэй, и Цай Ян поворачивает к нему голову.

– Что, дитятко мое? – усмехается он. – А как же рассказать сестре, как многому я тебя научил?

– Как прятать, чтобы учитель не заметил, в учебнике картинки с красивыми дев… – воодушевленно говорит Сун Фэй, пока Цай Ян, сделав круглые глаза, не накрывает ее рот ладонью.

– Она шутит, – бросив взгляд на Сун Цин, заверяет он.

Сун Фэй берет его за запястье и, приподняв голову, чтобы высвободиться, продолжает:

– А еще, если мимо проходит девушка с аппетитной…

Цай Ян коротко шипит и снова закрывает ей рот.

– Ло Кай, Ло Кай, как ты мог такому научить ребенка всего за полгода, а? – спрашивает он, глядя на Ло Кая и цокая языком.

– Цай Ян! Хватит перекладывать с больной головы на здоровую! – восклицает Сун Цин, скрещивая руки на груди. – Так и знала, что тебе нельзя доверять воспитание детей!

– Эй! А-Бэй, например, ничего такого не произносит, да, А-Бэй? – снова повернувшись к мальчику, спрашивает Цай Ян.

Сун Бэй улыбается и кивает.

– Да, – говорит Сун Цин. – Не произносит, потому что пишет это в письмах своей сестре.

– Ты привезла эти письма? – спрашивает Цай Ян у Сун Фэй.

– Ага.

– Спрячь и никому не показывай!

Сун Фэй вместо ответа обнимает его за шею. Цай Ян с мгновение растерянно смотрит прямо перед собой, но потом крепко прижимает ее к себе. Он поворачивает голову и, протянув руку, подзывает жестом Сун Бэя. Мальчик с готовностью подходит ближе и, присев рядом, обнимает их обоих.

– Прости, – слышит Ло Кай его тихий голос.

– Ладно тебе, А-Бэй. По-моему, для родителя двоих детей я неплохо выгляжу, как считаешь? – смеется Цай Ян.

– Папа!

– Цай Ян! – рявкает Сун Цин, поднимая глаза вверх и часто моргая, чтобы сдержать слезы.

Когда дети наконец отпускают Цай Яна, к ним подходят Сун Чан и Мао Янлин. Цай Ян поднимается на ноги, а потом куда-то исчезает, хотя Ло Кай лишь на мгновение отвел от него взгляд, когда к его ногам по старой своей привычке притерся Жучок. Похоже, кот был закрыт в одной из комнат, чтобы не мешаться в такой суматохе.

Оставив семью наслаждаться встречей, которой все слишком долго ждали, Ло Кай идет дальше по коридору. Цай Яна он находит в комнате Сун Чана. Он сидит на полу, прижавшись спиной к стене и уткнувшись лбом в согнутое колено.

– Цай Ян.

Цай Ян поднимает голову и смотрит на него. Ло Кай подходит ближе и опускается рядом на колени.

– Ло Кай.

Цай Ян разворачивается к нему и берет его руки в свои. Качает головой и склоняется, прижимаясь лбом к тыльной стороне его ладони. Ло Кай закрывает глаза.

Они сидят так какое-то время. Ло Кай слушает неглубокое дыхание Цай Яна и ощущает его слезы на своей коже, но ничего не говорит. Никакие слова в таких ситуациях не смогут ничего выразить.

– Почему ты помогаешь мне, Ло Кай? – задает вопрос Цай Ян, не поднимая головы.

Ло Кай мягко высвобождает руку из его пальцев. Он обещал себе, что больше никогда и ни за что не будет ему врать.

– Ты мой друг.

Цай Ян вздыхает.

– Это хорошо, Ло Кай, – говорит он. – Это взаимно. – Он все же поднимает голову и смотрит ему в глаза. – Ты столько сделал для меня, хотя мы…

Ло Кай не дает ему договорить.

– Это уже неважно.

– Почему-то у меня ощущение, что я знаю тебя так давно, – произносит вдруг Цай Ян.

Ло Кай кладет руку ему на плечо.

– Это тебе, – говорит он, доставая из кармана небольшую упаковку с карамельками, которую купил в Китае.

Цай Ян вскидывает брови и смотрит на свою ладонь, куда Ло Кай опускает подарок.

– Карамельки-яблочки! – восклицает он, наконец рассмотрев сладости. – Мои любимые! Я так по ним скучал! Ло Кай, но как ты догадался, что я их люблю?

– Один мальчик сказал мне в детстве, что их нельзя вот так держать в руке, иначе они растают, – говорит Ло Кай.

Цай Ян переводит взгляд на его лицо, потом обратно – на карамельки на своей ладони. У него снова дрожит рука.

– Тогда… это был ты?

– Верно.

Время, и без того потерявшее к этому моменты границы, окончательно рассыпается на песчинки.

Цай Ян качает головой, закрыв глаза. Он смеется.

– Ты говорил, что у тебя плохая память, – произносит Ло Кай.

– Только не когда встречаешь ребенка, который не любит сладости, – отвечает Цай Ян, а потом замирает, когда Ло Кай тоже тихо усмехается. – У меня сейчас сердце остановится, – добавляет он, прикладывая ладонь к груди. – Ло Кай, сделай так еще раз.

В дверь кто-то тихо стучит, а потом она приоткрывается, и в щели появляется голова Сун Фэй. Поверх нее в комнату осторожно заглядывает Сун Цин.

– Я же говорила, что они плакать будут, – со знанием дела заявляет девочка, подняв взгляд на тетю.

Цай Ян улыбается и машет ей рукой.

– Никто не плачет, иди сюда.

– Ага, – говорит Сун Цин, проходя следом за Сун Фэй, которая тут же садится рядом с Цай Яном на пол. – Скажи это своему отражению. Кошмар, мне тебя успокоительными кормить? Рыдай с перерывами.

– С тобой я еще отдельно поговорю, – грозится Цай Ян. – Ты была в курсе?

Сун Цин вздыхает, скрещивая руки на груди.

– В курсе. В противном случае мне пришлось бы начинать кормить тебя успокоительными еще в ноябре.

Цай Ян фыркает. Сун Фэй смотрит на Ло Кая, потом переводит взгляд на него.

– Пап?

Цай Ян вздрагивает и снова хватается за сердце.

– Так… Вот это пока нужно делать пореже, мне надо привыкнуть.

Девочка пожимает плечами и продолжает:

– А Ло-гэгэ останется в Японии? Он все-таки мой опекун. И друг.

Ло Кай вздыхает и смотрит на Цай Яна, который встречается с ним глазами и улыбается.

– Если он захочет.

– Пф-ф, – прижимает ладонь ко лбу Сун Цин. – Вы здесь уже минут сорок, и за это время еще не определились с этим вопросом?

Сун Фэй молчит, выжидательно глядя то на Цай Яна, то на Ло Кая.

– Захочу, – отвечает наконец Ло Кай.

– Ура! – победно вскидывает руку над головой девочка и тут замечает на ладони Цай Яна карамельки. – О, яблочки! Мои любимые!

Цай Ян смеется и вскрывает упаковку.

– Ешь, а то растают.

– Ло-гэгэ их из Китая вез, они не растаяли, так что и сейчас не растают.

Сун Цин, послушав их, закатывает глаза и отходит к двери.

– Теперь я понимаю смысл выражения «папина дочка», – говорит она.

– Ты… – чуть не давится конфетой, которую едва успел положить в рот, Цай Ян. – Да дайте вы мне привыкнуть! Чего ты смеешься? Сун Цин!

* * *

Цай Яну снятся цветущие белые лотосы в прозрачной воде. Пейзаж вокруг кажется немым и застывшим. Если бы не легкая рябь на поверхности пруда от ветра, можно было бы подумать, что это просто картина. Или роспись на какой-нибудь величественной каменной стене, пережившей не одну смену эпох.

До слуха доносится музыка. Подрагивающая, хрупкая, ломкая, как потревоженная движением пальцев струна. В эти чарующие звуки вплетается мелодия флейты. Вместе они звучат так пленительно, что хочется закрыть глаза и забыть обо всех своих мыслях, просто потерявшись в этой песне без слов.

Мираж вздрагивает и исчезает. Цай Ян открывает глаза. Он снова уснул на кухне. Вокруг темно. В воздухе еще витает аромат чая, который заваривал Сун Чан. Шея болит от неудобного положения, в котором он вырубился, так что Цай Ян садится на диване и разминает ее, проклиная свою привычку отключаться здесь, а не в своей постели.

С плеча сползает заботливо накинутый кем-то плед. Цай Ян улыбается и в этот момент слышит в коридоре чьи-то тихие шаги. Спустя мгновение он узнает по ним А-Бэя и шепотом окликает его. Мальчик заглядывает на кухню.

– Ты чего не спишь? – спрашивает Цай Ян.

– Я читал. Пить захотелось, – отвечает А-Бэй и подходит ближе.

– Читал? – хмурится Цай Ян. – Который час? – Он шарит рукой рядом с собой, но ничего не находит. Куда он дел свой телефон?

– Почти три.

– Три?! Ничего себе. А где Ло Кай? – спрашивает Цай Ян растерянно. Он помнит, что они все вместе сидели, разговаривали, ужинали, а потом Цай Ян пошел на кухню, присел на диван, а дальше…

– У нас негде спать, он сказал, что снимет номер в том же отеле, – говорит А-Бэй и, похоже разглядев как-то в сумрачном свете с улицы изменившееся лицо Цай Яна, быстро добавляет: – Мы не стали тебя будить, хотели, чтобы ты отдохнул. Он вернется утром.

Цай Ян выдыхает набранный было в грудь воздух.

– Ладно… Ложись спать, уже очень поздно, – говорит он, протягивая руку, чтобы погладить А-Бэя по голове. Сердце вздрагивает, когда мальчик тянется к его ладони. – Что такое? Что тебя беспокоит?

– Ты не злишься на меня?

Цай Ян на секунду лишается дара речи, услышав это.

– Я? А-Бэй, за что мне злиться на тебя?

Тот неловко пожимает плечами, и Цай Ян притягивает его к себе, усаживая на диван рядом.

– За письма. За то, что я писал о тебе так. Я… Я просто… Мы семья. Я хотел сказать тебе спасибо за то, что ты для меня сделал. Для нас, – запинаясь, говорит А-Бэй, опустив голову.

Цай Ян чувствует, как к глазам опять подступают слезы. Сун Цин права, надо делать перерывы.

– Я уже говорил тебе, что не поступил бы иначе, – произносит он, обнимая мальчика. Тот сразу же обхватывает его обеими руками за талию в ответ. – Как нас ни называй, это не изменится.

– Спасибо, – повторяет А-Бэй. – Спасибо, что не бросил нас.

Цай Ян зажмуривается, мысленно благодаря небо за то, что на кухне темно и он не увидит его лица.

– Не плачь, пап, – раздается шепотом у уха.

Эпилог. Письмо

Living my life trying to do what’s right

And hope for a better day

You know those words you wrote me

Brought me to my knees

All I’m saying is that

You’re home, you’ll never be alone.

♬ Active Child (Feat. Ellie Goulding) – Silhouette

Ханами[12] – праздник, который напоминает о хрупкости счастья и красоты. Хорошее никогда не длится вечно, но от этого оно лишь становится ценнее. Один порыв ветра может сорвать с дерева едва раскрывшиеся цветы, беспощадно рассыпав их по земле, растеряв в траве бело-розовым облаком. И даже это их последнее падение завораживает.

Парк увит гирляндами с маленькими золотыми лампочками и светящимися фонариками, заставляя сиять, как зимой, цветущую сакуру. Со стороны может показаться, что ветки укутаны снегом, но, стоит вдохнуть сладкий аромат, и сомнений в том, что это весна, не остается.

Жители Токио в такую чудесную погоду покидают свои дома, несмотря на поздний час, чтобы вместе полюбоваться триумфом красоты. На лавочках много художников, которые даже ночью готовы рисовать весенние пейзажи, когда солнце исчезает, оставляя город в искусственном свете ламп. Но и в этом есть свое очарование. В такие дни Токио перестает быть помпезным и становится уютным, как японская деревушка, еще сохранившая старые традиции.

Сун Цин сидит, опираясь спиной о ствол дерева, и просто наблюдает за людьми. Ей всегда нравилось смотреть на то, как семьи, близкие друзья, влюбленные проводят время вместе, отдыхают, разговаривают, делясь своими мыслями и обмениваясь новостями. Ханами – повод забыть о невзгодах и насладиться главным даром природы – скоротечной, но пленительной красотой. Все в эти дни чувствуют себя по-особенному счастливыми.

А ей – спокойно. Впервые за столько лет она по-настоящему ощущает вокруг себя гармонию. Ей столько пришлось пережить, чтобы прийти к этому, что даже дышать страшно, чтобы не разрушить это мягкое чувство внутри. Когда эмоции – хорошие или плохие и даже те, которые ты не можешь определить как первое или второе, – сходят на нет, оставляя тебя, как в невесомости, наедине с самим собой и чистым разумом. Сун Цин большую часть своей жизни полагалась на рациональное мышление. Эмоции слишком выматывают, слезы – иссушают, радость и счастье – пьянят.

Но сейчас – просто хорошо. В мягком свете лампочек в вечернем парке сидеть вот так у дерева и просто созерцать – удивительно приятно. Сун Цин проводит ладонью по мягким покрывалам, на которых они разместились на пикник, как и многие японцы в этот день, и наслаждается теплой тканью под пальцами. Она отпивает из своего стаканчика персиковое вино и прикрывает глаза, прислушиваясь к голосам вокруг, но не разбирая слов. Просто внешний шум, как ветер, не несущий никакой информации. И легкость в голове. Действительно бесценное ощущение.

– Ло Кай! Давай сделаем еще одну фотку, ну улыбнись!

Было.

Сун Цин открывает один глаз, глядя на крутящегося на своем месте Цай Яна, который никак не может сделать так, чтобы в кадр влезли все желающие. Чу Мин сидит, скрестив руки на груди и надув губы, потому что они с Сун Фэй собирались пойти за какигоори[13] с зеленым чаем еще десять минут назад. Мао Янлин с Чу Синем, прилетевшим в Токио на два дня позже жены, с удовольствием оставили сына под присмотром Цай Яна и Ло Кая на этот вечер, а сами отправились на романтическое свидание. Цай Ян беспечно сказал, что где два ребенка, там и три, им не привыкать, хотя Сун Цин предупреждала его, что не собирается участвовать во всем этом, потому что пришла отдыхать. Но куда от них денешься? А-Чан бы помог, но у него на удивление были свои планы на вечер. Это Сун Цин еще предстоит выяснить поподробнее, когда он вернется.

Они теперь будут реже видеться с племянниками, хоть и станут жить всего через две улицы друг от друга. Как Ло Каю, который наконец-то перестал быть в ее голове господином Ло, удалось снять за такой короткий срок квартиру в период Ханами, для нее до сих пор загадка. Но это факт. Цай Ян от нее в восторге, потому что там большая терраса («да на ней жить можно, я бы снял не квартиру, а только эту террасу!»).

– Так мы пойдем уже, наконец, за мороженым?! – восклицает Чу Мин, сжимая руки в кулаки.

Сун Фэй, все это время самозабвенно строившая рожицы на камеру вместе с Цай Яном, поворачивается к нему и картинно закатывает глаза.

– Да иду я! У тебя что, шило в заднице?

– Сун Фэй, – поднимает на нее взгляд Ло Кай.

– Извини, Ло-гэгэ.

Сун Цин усмехается. Цай Ян сейчас опять начнет возмущаться, почему А-Фэй так беспрекословно слушается Ло Кая, стоит ему только на нее посмотреть.

– Давайте все вместе сходим, – миролюбиво предлагает А-Бэй. – Чу Мин, ты с зеленым чаем будешь?

– А тебе какое нравится? – спрашивает Чу Мин.

– С клубникой. Туда еще свежие ягоды кладут.

– Тогда я тоже такое буду.

Цай Ян убирает телефон и улыбается Ло Каю.

– Возьмешь мне с ликером и специями? – спрашивает он.

– Его здесь может не быть. – Ло Кай поднимается с покрывала и помогает встать Сун Фэй, когда она протягивает к нему обе руки.

Цай Ян делает расстроенное лицо, хотя Сун Цин поклясться готова, что он еле сдерживает смех.

– Но это мое любимое, – тянет он.

– Я схожу до другой лавки.

– Спасибо, Ло Кай! Ты лучший друг!

Когда они с детьми уходят и Цай Ян поворачивается к ней, Сун Цин пихает его ногой в бедро.

– Чего ты опять ноешь? Ты же любишь какигоори с зеленым чаем, – говорит она.

Цай Ян растягивается на освободившемся месте на покрывале и запрокидывает голову, чтобы рассмотреть гирлянду на цветущем дереве, под которым они сидят. Сун Цин видит, что он волосами уже собрал целую россыпь успевших нападать на ткань лепестков.

– Люблю, но Ло Кай все равно найдет то, которое я люблю больше, – хитро улыбается он.

Сун Цин снова пихает его.

– И будет ходить за ним на другой конец парка. Имей совесть!

– Не сердись, я поделюсь с тобой. – Цай Ян подмигивает и протягивает к ней руку, шевеля пальцами. – Дай твое вино попробую.

– Сейчас прям, – отзывается Сун Цин, повыше отводя руку со стаканчиком. – Я его себе покупала!

Цай Ян уже явно готовится выдать очередную жалостливую тираду, но в этот момент Сун Цин поднимает глаза и замирает с ощущением внутри, как будто только что выпила свое холодное вино залпом из бутылки. Вероятно поняв что-то по ее лицу, Цай Ян молча смотрит туда же, куда и она. И поднимается резко, садясь на покрывале.

Очередной мираж прошлого, как обманчивый туман, появляется перед ними, заставляя Сун Цин вспомнить проведенное среди дикого племени время, когда в любой тени прятались знакомые лица. Стоило протянуть к ним руку, они таяли, насмехаясь над ее сжимающимся от боли сердцем и глупой надеждой когда-нибудь увидеть их снова. Сун Цин невольно хочет придвинуться ближе к Цай Яну, но ругает себя за эту слабость и остается на месте.

– Мао Линь? – Цай Ян первым нарушает тишину, в которой даже веселые голоса людей вокруг теряются, как в вакууме.

Мао Линь действительно здесь, и это не плод воображения Сун Цин. Он стоит, сжав руки по бокам в кулаки, серьезный, взрослый, с суровым, возмужавшим лицом. Сун Цин с горечью понимает, что узнала бы его и еще через десять, и через двадцать лет. Это больше не тот мальчишка, с которым они спорили из-за американских горок, пихая в руки друг другу нелепую плюшевую черепаху, но что-то в глубине этих холодных, как у его матери, глаз осталось прежним. Или это снова тени, решившие сыграть с ней в старую страшную игру?

У Мао Линя тоже лепестки в волосах. Сун Цин не понимает, как смогла заметить все это за такое короткое время. В вечернем золотом свете фонарей любые детали кажутся важными и особенными. Она отставляет на покрывало стаканчик с вином, чтобы не выронить его из пальцев, которые сковало неприятной слабостью.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Цай Ян, опуская голову и избегая смотреть Мао Линю в глаза.

– Я что, не могу приехать сюда, как сестра?

От звука его голоса Сун Цин хочется спрятаться или хотя бы закрыть глаза. Он тяжелый, как гранитная плита. Она и сама не знает, почему ей так кажется.

– Мао Янлин сказала тебе, где мы? – задает еще один вопрос Цай Ян.

– Да. – Мао Линь бросает взгляд на Сун Цин, но тут же отводит его. Одного этого достаточно, чтобы она начала волноваться еще больше. Ей так не хочется, чтобы что-то испортило этот вечер, чтобы у Цай Яна снова было это выражение лица, будто он в чем-то виноват. На мгновение она даже позволяет себе пожелать, чтобы Ло Кай с детьми вернулись поскорее.

Цай Ян, наверное, впервые в жизни не знает, что сказать, а потому молчит, глядя куда-то сквозь Мао Линя. Сун Цин уверена, что он не видит ни людей, ни светящихся деревьев, ни россыпи лепестков в воздухе в этот момент. Ничего не видит.

– Цай Ян, – прикрыв на мгновение глаза, словно стараясь изо всех сил держать себя в руках, произносит Мао Линь. – Почему ты не сказал мне?

– Что не сказал?

– Про завещание отца. – Мао Линь тяжело сглатывает, крепче сжимая пальцы – вокруг серебряного кольца на указательном заметно бледнеет кожа, так сильно он сдавил его. – Что ты вернул то, что он тебе оставил. Зачем?

Сун Цин выдыхает – слишком шумно; Цай Ян чуть поворачивается к ней и не сразу, но поднимает взгляд на ее лицо.

– Ты знала?

Она кивает.

– Черт. Мао Янлин? Или Ло Кай?

Мао Линь делает шаг вперед, едва не наступая на край покрывала.

– Какая разница?! – кричит он, срываясь. – Почему? Почему ты это сделал?

Цай Ян пожимает плечами, проводя рукой по волосам явно из-за того, что просто не знает, куда себя деть и куда посмотреть.

– Это были не мои деньги. И я все равно не воспользовался ими по назначению. Будем считать, что я вернул вам долг, – говорит он глухо.

– Ты еще можешь выучиться! Построить карьеру! Зачем?

Услышав это, Цай Ян усмехается и качает головой, прикусив нижнюю губу.

– Это сейчас уже не для меня. Ты приехал, чтобы спросить меня об этом?

У Мао Линя вздрагивает горло, когда он снова судорожно сглатывает и проводит языком по сухим губам. Он опять коротко смотрит на Сун Цин, и она отворачивает голову, чтобы не встречаться с ним взглядами.

– А я не могу об этом спросить? – почти шепотом, который все равно звучит громко, как шум падающей воды посреди немого леса, произносит Мао Линь. – Не могу приехать?

– Восемь лет прошло, и…

– Вот именно! Девять! Уже девять! Все это время я думал, что ты ненавидишь меня за то, что я сказал тебе тогда!

Цай Ян вскидывает голову, впервые с начала разговора посмотрев на Мао Линя прямо.

– Я никогда тебя не ненавидел.

Мао Линь сжимает пальцами переносицу и зажмуривает глаза.

– Почему ты не позвонил мне, не объяснил? – спрашивает он, и Сун Цин кажется, что его голос теперь звучит совсем иначе. Не зло – потерянно. – Сестра тогда только родила А-Мина, она не сразу рассказала мне все. Я не знал, что мне думать. Ты пропал, не брал трубки, отчислился из университета… Когда погиб отец, ты избегал нас с сестрой, общался только с Сун Чаном. Каким идиотом я себя чувствовал, когда раз за разом вспоминал твои слова, что наша семья для тебя – как родная! Но тебя не было! – Мао Линь передергивает плечами и тяжело роняет руку. – Тебя не было! Почему ты не объяснил мне все с самого начала? Почему не попросил помочь еще до того, как уехал?!

Сун Цин заметила, как все это время, пока он говорил, Цай Ян стискивал пальцами покрывало, будто пытаясь удержаться за него. Он мало что рассказывал ей о том времени, когда вынужден был уехать в Японию вместе с их бабушкой и А-Бэем. Тот год для всех был похож на ночной кошмар, который не заканчивался, сколько ни пытайся проснуться. Реальность порой хуже самых изощренных картин в подсознании, кровожаднее монстров из страшных снов.

– Ты бы не стал меня слушать, – тихо произносит Цай Ян.

– Стал бы! – качает головой Мао Линь, отступая на шаг назад. – Я бы выслушал тебя!

Цай Ян тяжело вздыхает.

– Нет. У тебя такой характер. И с этим ничего не сделаешь. Мао Линь, я не виню тебя ни в чем. Я не сдержал слово, которое дал вам всем. Не выполнил последнюю волю вашего отца. Прости.

Глаза Мао Линя кажутся стеклянными, пока он не моргает. В золотистом свете гирлянд Сун Цин видит влажный след от слезы на его щеке.

– После всего ты еще говоришь мне «прости»?

Цай Ян, похоже, замечает то же, что и Сун Цин, которая вообще ни разу не видела слез Мао Линя. Когда они хоронили отцов, он уже не плакал. И потом – когда бросался на суде злыми, жалящими словами, тоже. Она вспоминает, как он накинулся на кого-то в безликом коридоре перед кабинетом для допроса, услышав, что обвиняют Цай Яна. Тогда ей на секунду показалось, что он может и убить за него. Об этом она Цай Яну так и не рассказала. Тогда все разбилось вдребезги, и она малодушно решила, что такая же участь постигла и их дружбу. Их всех. Но это было не так.

Поднявшись на ноги, Цай Ян делает шаг к Мао Линю, но тот отступает.

– Мао Линь, все это в прошлом, я…

Сун Цин видит, как меняется его лицо, за секунды до того, как слышит лай. В парке очень много отдыхающих семей, компаний друзей, неудивительно, что кто-то привел с собой питомца. Мао Линь все понимает раньше, чем Сун Цин успевает додумать эту мысль, – он, как на рефлексе, заученным за годы движением заводит задрожавшего с ног до головы Цай Яна себе за спину, вставая перед ним. Цай Ян вцепляется обеими руками в его плечи.

– Собака! Там собака!

Мимо них действительно проносится собака. Она бежит по траве, зарывается в нее носом, подхватывает брошенный хозяевами мячик и возвращается обратно той же дорогой, радостно виляя коротким хвостом. Мао Линь так и стоит, чуть отведя руку назад в защищающем жесте, пока Цай Ян трясется как осиновый лист, вжимаясь лбом в его спину и стискивая пальцами его свитер на плечах.

Сун Цин не сразу понимает, что улыбается. Просто сидит, как дура, глядя на них, и улыбается, словно в один миг вспомнив, как это делается.

– Она ушла, – говорит хриплым голосом Мао Линь, поведя плечами, чтобы Цай Ян отпустил его. – Эй! Ты слышишь меня? Собаки здесь нет. Успокойся.

Это «успокойся» у него совсем не получается грозным, как он ни старается. Из тела Сун Цин будто разом уходит все напряжение. Она снова откидывается спиной на ствол дерева и опрокидывает в рот оставшееся в стаканчике вино. И собирается налить себе еще. На них косится незнакомец из компании, отдыхающей неподалеку. Сун Цин только плечами пожимает в ответ на его взгляд. Да, ему не кажется: они – очень странная семья.

Цай Ян все же разжимает пальцы и опускает руки. Он прочищает горло, не поднимая взгляда от земли, и неловко улыбается.

– Я все еще боюсь собак.

Мао Линь чуть поворачивает голову, но так и стоит к нему спиной.

– Сколько раз надо мной смеялись, когда я, завидев собаку, выставлял справа от себя руку. Ты всегда ходил с правой стороны, потому что иначе идти рядом мешал рюкзак, который ты вечно таскал на одном плече, – произносит он.

– Почему смеялись? – еле слышно спрашивает Цай Ян.

– Потому что мы с тобой уже много лет так не ходим, тупица. А я, как дурак, так и продолжаю…

Мао Линь замолкает. Цай Ян, поколебавшись, протягивает руку и кладет ее ему на плечо.

– Спасибо.

– Прости, – говорит Мао Линь.

Цай Ян обходит его, но Мао Линь не дает ему ни встать перед ним, ни увидеть его лицо – просто тянет на себя за локоть и обнимает. Цай Ян несколько мгновений молча стоит, вытянув руки вдоль тела, но потом осторожно перемещает их на его спину. Мао Линь стискивает его еще крепче.

– Прости, – повторяет он.

Цай Ян только головой мотает. Его губы трогает улыбка.

– Оставь это, хорошо? Все в прошлом. Хватит оборачиваться. Знаю, что с твоим характером это будет сложно, но ты постарайся. Лично мне кажется, что это было будто в прошлой жизни.

Мао Линь медленно выдыхает, пытаясь справиться с эмоциями, и отпускает его. Он смотрит на Сун Цин, которая только сейчас понимает, что совершенно ничего не успела сделать со своим лицом, чтобы скрыть улыбку.

– Сун Цин, – говорит он, но она выставляет перед собой руку.

– Не вздумай извиняться и передо мной, – протестует она. – Мне с головой хватит того, что я только что увидела своими глазами. Хочешь вина, Мао Линь?

– А мне ты не дала попробовать! – Цай Ян хлопает Мао Линя по плечу и усаживается на свое место.

Сун Цин разливает на двоих остатки своего персикового вина и протягивает один стаканчик Мао Линю. Видя, что он не двигается, она только поднимает брови и демонстративно кивает на покрывало.

– Я два раза не предлагаю!

– Кому-то ты и один раз не предложила, – не унимается Цай Ян.

– Сиди пей свой сакэ, – отмахивается Сун Цин.

Мао Линь все же присаживается рядом с ней и, взяв стаканчик, молча смотрит на него, покручивая в пальцах. Когда он поднимает на нее взгляд, Сун Цин чуть не давится вином, которое только что отпила.

– Да что такое? – спрашивает она, вытирая губы пальцами.

– Мне жаль. Что с тобой все это случилось, – отрывочно произносит Мао Линь.

Сказать ему или нет? Сун Цин вздыхает, прокручивая в голове разговор с Хао Ки в офисе Фа Цаймина. Тот с лукавым видом поведал ей подробности того, как проходили ее поиски. И кто так активно их финансировал. Но нет, она не будет говорить, что знает. Достаточно того, что они оба об этом в курсе.

– Слушай Цай Яна. – Сун Цин стряхивает с покрывала нападавшие лепестки сакуры и расправляет складки на ткани. – Иногда он говорит толковые вещи, пусть и редко. Прошлое нужно уметь отпускать. Я отпустила. И ты отпусти.

Мао Линь кивает, сжав губы. Цай Ян усмехается, откручивая крышку с бутылки сакэ, а потом вскидывает руку вместе с ней вверх, увидев идущих со стороны дорожек Ло Кая с детьми. Мао Линь прослеживает его взгляд и заметно напрягается, каменеет. Ло Кай, похоже, тоже замечает его, потому что ускоряет шаг.

– Фух! Мы четыре лавки обошли за твоим какигоори с ликером! Четыре! Ч… – начинает кричать Чу Мин Цай Яну, но осекается, увидев Мао Линя. – Дядя? Что ты здесь делаешь?

Ло Кай опускается рядом с Цай Яном, передавая ему глубокую тарелочку, в которых в парке продают десерты с колотым льдом. Он всматривается в его лицо, чтобы понять настроение. Сун Цин слышит, как он тихо выдыхает, когда Цай Ян широко улыбается ему.

– Спасибо, Ло Кай! – говорит он, принимая от того угощение.

А-Фэй и А-Бэй, понаблюдав за ними, вежливо здороваются с Мао Линем.

– Хорошо, что ты приехал, – наваливается на его спину Чу Мин, поедая свое мороженое. – Дядя Цай обещал показать нам новую квартиру.

Мао Линь замирает, а потом косится на племянника.

– Дядя?

– Мама так сказала, – пожимает плечами Чу Мин и облизывает ложку. – А что?

Сун Цин переводит взгляд на Цай Яна. Тот с улыбкой что-то тихо говорит Ло Каю, который смотрит только на него, будто игнорируя чужое присутствие.

– Ничего. – Мао Линь пробует наконец вино, что она ему налила. Хмурится. – Оно что, персиковое?

– Да, – говорит Сун Цин. – Не нравится, отдавай назад!

– Да нет, вкусно, – удивленно смотрит на стаканчик в своей руке Мао Линь.

– Дайте мне уже попробовать! – кричит Цай Ян.

– Пей свой сакэ! – рявкают они вдвоем.

* * *

Жучок, похоже, отлично провел время дома один. Он вытягивается на диване, широко зевая, когда Цай Ян включает свет в гостиной. В их новой квартире действительно есть что посмотреть. Сун Цин окидывает взглядом высокие панорамные окна с заревом городских огней за ними и борется с желанием сразу же попросить показать ей террасу, выходящую на другую сторону дома. Здесь и правда очень красиво.

– А-Сяо, у вас уютно, – присоединившаяся к ним после прогулки Мао Янлин садится на большой диван и затаскивает кота на колени. – Да? Ты тоже так думаешь? – спрашивает она, обхватив его мордочку обеими руками.

– У тебя кот? – спрашивает Цай Яна Мао Линь.

– Да. Это Жучок.

– Крокодил шерстяной, – фыркает Мао Линь.

Все смеются, заставляя его недоуменно нахмуриться. Цай Ян издает довольный возглас.

– Вот! Вот! Хоть один мой единомышленник!

Мао Янлин прижимает Жучка к груди, как ребеночка.

– Не слушай их. Мои братья ничего не понимают. Ты самый красивый котик!

Сун Цин прикрывает глаза ладонью и качает головой.

– И как я с Цай Яном жила в одной квартире столько времени… – произносит она.

– Ты еще будешь скучать и просить, чтобы я вернулся! – Цай Ян качает указательным пальцем и с самодовольным видом идет на кухню, которая здесь объединена с просторной гостиной и находится за широкой стойкой из камня. – Ло Кай, а ты купил вина?

– Да.

– Отлично!

Дети почти сразу уходят в комнату А-Бэя, откуда теперь время от времени доносится их громкий смех. Где-то через час приходит А-Чан. Сун Цин молча бросает взгляд на его встрепанные волосы и довольную улыбку, но уговаривает себя подождать с расспросами до дома.

– Ох, у нас кончились бокалы, – вздыхает Цай Ян. – Пойду поищу, может, у хозяев тут осталась посуда.

– Я схожу, – поднимается с места Ло Кай.

Цай Ян кладет руки на его плечи, заставляя сесть снова.

– Я справлюсь, Ло Кай. Не зря же я столько отработал в барах и магазинах.

А вот за это Сун Цин всегда будет Ло Каю благодарна, кроме ряда других вещей, за которые она уже успела сказать ему «спасибо». После не одного дня уговоров Цай Ян оставил в качестве работы только занятия дизайном, чему когда-то и хотел посвятить свою жизнь. Теперь у него есть возможность развиваться в этом направлении и наработать себе имя. В чем Сун Цин никогда не сомневалась, так это в его таланте.

Цай Ян уходит в соседнюю комнату, и Сун Цин поворачивается к Мао Линю.

– Ты вернулась к медицинской практике? – спрашивает он.

– Да. Мне нужно только сдать на квалификацию, это уже скоро.

Мао Линь морщится.

– Снова сидеть с учебниками?

Сун Цин усмехается и отпивает вино.

– Не представляешь, как мне не хватало книг все это время.

Мао Линь вдыхает, собираясь что-то еще сказать, и резко давится воздухом – из комнаты доносится возглас и звук удара чего-то тяжелого об пол. Сун Цин кажется, что она мгновенно вскакивает со своего места, но нет – Ло Кай делает это еще быстрее.

– Цай Ян! – зовет он, заходя в комнату.

– А-Сяо, ты в порядке? Что случилось? – кидается следом Мао Янлин.

Сун Цин тоже заходит вместе со всеми и облегченно выдыхает – Цай Ян сидит на полу, потирая рукой пятую точку, и смеется. Ло Кай опускается рядом и берет его за плечи.

– Что случилось?

Перед Цай Яном лежит какой-то невысокий, но даже на вид тяжелый деревянный сундучок с красивой резьбой на торцевых стенках.

– Клянусь, оно упало на меня сверху, когда я рылся на полке. Вы не поверите! – продолжая смеяться, произносит Цай Ян и откидывает крышку.

Сун Цин и правда глазам своим не верит. Это как еще одна материализовавшаяся картинка из прошлого. И уж это прошлое она никогда даже не чаяла вернуть.

– Маджонг! – восклицает Мао Янлин. – Откуда он у вас?

– Может, хозяева оставили? – говорит Сун Чан. – Сто лет в него не играл. Цай Ян, ты не ушибся?

Цай Ян отмахивается.

– Нет, что со мной будет?

Ло Кай помогает ему подняться, и теперь они все стоят вокруг сундучка с фишками, разглядывая игру, в которую когда-то резались дни и ночи напролет.

– Сыграем? – первой нарушает молчание Сун Цин и, поймав взгляд Мао Линя, добавляет: – Пока не выиграешь.

И они действительно делают это. Возвращаются в гостиную, устраиваются за столом, наплевав на то, что Сун Чану не хватает бокала – тот уверяет, что ему и из обычной чашки вино вкусное, – и выпадают из жизни на пару часов, занятые игрой. Эта простая деталь приносит столько ностальгии, что они наперебой вспоминают и пересказывают Ло Каю истории из своего детства. Оказывается, если отпустить все плохое, что хранит твоя память, можно понять, как много на самом деле было и хорошего.

Мао Линь выигрывает – спустя два часа. Или почти пятнадцать лет с тех пор, как они играли вот так все вместе в последний раз.

Сун Цин не может насмотреться на улыбки своих друзей, таких повзрослевших, изменившихся, но все равно самых близких. Если те восемь лет, что она провела, чувствуя себя заблудившейся во мраке, несмотря на палящее над головой солнце, были платой за все это, оно того стоило.

Когда наступает ее очередь пропускать кон в игре, рассчитанной на четверых, она все же выходит наконец на террасу, о которой так много слышала от Цай Яна. Квартира находится на двадцать четвертом этаже, и у нее дух захватывает от открывающегося вида на Токио. Она не думала, что когда-то этот город станет для нее родным, но, кажется, это случается в эту весеннюю ночь. В момент, когда она меньше всего этого ждет.

На высоте дует прохладный ветер, и Сун Цин с удовольствием подставляет под него лицо. Досюда не долетает шум дорог и звуки города – только свист ветра. Кажется даже, что переливающееся вокруг поле огней издает какой-то легкий гул вместе с мерцанием.

– Я же говорил, эту квартиру можно снимать уже только ради этой террасы, – раздается у нее за спиной голос Цай Яна.

Сун Цин оборачивается, не скрывая улыбки.

– Тут я с тобой соглашусь. Здесь очень красиво.

Цай Ян тоже улыбается и подходит ближе, заглядывая за высокий парапет.

– Надо будет затащить сюда Мао Линя. Он, наверное, до сих пор боится высоты, – говорит он.

Они какое-то время молчат, думая каждый о своем и рассматривая утопающий в огнях город внизу. Никогда не спящий. Никогда не бывший ближе, чем сейчас.

– Я хотел спросить тебя, – произносит Цай Ян, опустив голову. За выбившимися из заколки прядями Сун Цин не видит его лица.

– Что? – спрашивает она, нахмурившись.

– Ты не будешь против, если я… В общем, когда все будет хорошо с работой, на которую у меня теперь есть время благодаря Ло Каю, я хотел бы официально усыновить А-Бэя.

Сун Цин отворачивается, пряча улыбку, хотя Цай Ян на нее не смотрит.

– Он и так, по сути, твой сын. Какая разница, что написано в бумажках?

Цай Ян смеется.

– Да, но я хотел бы съездить с ним в Китай. Знаешь, вернуться туда на время, посмотреть, показать ему. Он почти ничего не помнит, так как был слишком маленьким, когда мы уехали.

– А А-Фэй?

Цай Ян пожимает плечами.

– Ло Кай и так ее официальный опекун. Думаю, со временем либо он, либо я сможем ее удочерить. Фа Цаймин пообещал выяснить все и попробовать помочь.

Сун Цин фыркает и слегка пихает его плечом.

– Конечно, я не против. Только сами разбирайтесь с тем, как вы будете объяснять детям, почему у них вышли разные отцы.

Она поворачивает к нему голову. Цай Ян смотрит на небо, убирая с лица мешающие волосы.

– Пока они такого вопроса не задавали, – с улыбкой отвечает он. – Думаю, эти дети уже привыкли к тому, что у нас странная семья. Вся. Целиком.

Сун Цин слышит осторожные шаги и оборачивается, видя вышедшего на террасу Ло Кая. Он подходит ближе.

– Там уже моя очередь? – спрашивает Сун Цин.

– Да.

Она кивает и решает вернуться в гостиную. У самой двери она оборачивается, чтобы бросить еще один взгляд на город и ночное небо. Вдалеке переливается яркими синими звездами Токийское Небесное Дерево.

Здесь, на высоте, не слышно ничего, кроме ветра и стука собственного сердца.

* * *

Все истории когда-нибудь заканчиваются. Некоторые остаются в наших сердцах на всю жизнь, а некоторые будут жить и после нас, передаваемые из уст в уста. Вселенная бесконечна, мир огромен, и мы никогда не сможем постичь все его тайны до конца. Может, где-то есть другие мы. Может, где-то есть другие они. Ведь почему-то, встретив на улице случайный взгляд, нам порой хочется остановиться. Обернуться. Сказать «я так долго тебя искал».

Истории заканчиваются. Некоторые происходят рядом с нами. Некоторые – в других мирах, о которых мы можем только догадываться. Никто не может с уверенностью сказать, что что-то никогда не случалось и является лишь чьей-то выдумкой. Выдумка или реальность – однажды тронувшее наше сердце навсегда останется с нами. Возможно, даже изменит. И мы станем лучше, чем были вчера. Разве это не магия? Нечто, что не поддается объяснению науки.

Вечером я закрываю свой магазинчик, оставляя за его дверями еще не написанные и никем не отправленные письма, еще не высказанные слова, еще не выплаканные слезы. Они будут дожидаться момента, когда кто-то будет готов выразить свои мысли или рассказать свою историю.

Токио встречает меня пестрящими улицами и запахами весны. Самый своенравный, гордый, непокорный город мира, который освещает небеса по ночам своими огнями, соперничая со звездами. Город, в котором хочется потеряться. Идущие навстречу люди не боятся смотреть мне в глаза и не отводят взгляды, когда я улыбаюсь им. Когда ты гуляешь по Токио в одиночестве, так происходит всегда. У каждого, кого я вижу, за плечами своя история. И каждая – прекрасна.

А это – мое письмо. И сегодня я заканчиваю его, надеясь лишь на то, что кому-то станет немного теплее. Помните о том, что для кого-то ваша улыбка – главный свет в этом мире. Помните о том, что написать и отправить письмо можно, даже не зная точного адреса. Это я и делаю. И я знаю, что оно дойдет.

Один человек однажды сказал мне: «Реставрации поддаются не только памятники архитектуры, старинные книги, инструменты и древние росписи, но и жизнь». У судьбы всегда найдется что-то, что сможет нас удивить.

Я не умею петь или сочинять музыку. Не умею выражать чувства танцем. Не умею рисовать. Но у меня есть слова. И это – тот подарок, сделать который мне под силу. Сложить их, словно мозаику, из разрозненных мыслей, записать и дать им жизнь.

Это – мой подарок тебе. За то, что сегодня я лучше, чем вчера.

За то, что это я могу произносить каждый день, пока дышу.

С благодарностью и любовью.

Сноски

1

В китайском языке «а» перед именем обозначает ласковое обращение к детям, младшим членам семьи или младшим друзьям.

2

Сампан – китайская дощатая плоскодонная лодка.

3

7-Eleven – знаменитая сеть продуктовых супермаркетов в Азии.

4

Моти – японская сладость в виде колобка или лепешки, сделанная из рисового теста.

5

Сяошэн – маленькое рождение (кит.).

6

Никто не учил меня

Таким вещам, как, например, летать по небу.

Я кубарем

Падаю на дно моря.

Мне просто хотелось быть

Кем-то, кого можно любить (пер. с яп.).

7

Мандзю – пирожок или мягкое печенье с разной начинкой.

8

QQ – китайская программа обмена сообщениями, что-то вроде ICQ. WeChat еще не создали.

9

Цинмин – традиционный китайский праздник поминовения усопших.

10

Цзяоцзы – традиционные китайские пельмени, которые всегда готовят на Новый год.

11

Трепет струны циня – Я гадаю, почему я храню этот момент глубоко в своих снах. Один за одним слетают с дерева лепестки – Реально ли это мгновение или оно – лишь сон? (пер. с кит.)

12

Ханами – традиция любования цветами в Японии.

13

Какигоори – популярный в Японии десерт из колотого льда с сиропом и различными добавками.

Content

Адела Кэтчер
Узы Белого Лотоса

Пролог. Токио

Глава 1. Краски

Глава 2. Капли

Глава 3. Падение

Глава 4. До полуночи

Глава 5. Семья

Глава 6. Зарево

Глава 7. Молчание

Глава 8. Прилив

Глава 9. Семь секунд

Глава 10. Туман

Глава 11. Берег

Глава 12. Как на войне

Глава 13. Песок

Глава 14. Звезда

Глава 15. Любимые

Глава 16. Цветок

Глава 17. Сердцебиение

Глава 18. Вселенная

Эпилог. Письмо

Сноски