Евгения Сафонова

Белая королева

В. Бакулину, который любит сказки так же, как я, всем, кто борется со своими чудовищами, и всем, кто когда-то проигрывал

Там, где холод нежно целует землю,

Оставляя инистые узоры,

Лишь одна река моим песням внемлет

И уносит звуки быстрее вора.

Тишина удавкой сдавила горло,

Но ложились пальцы легко на струны.

И пока в мелодии стыло горе,

Ты пришла ко мне ледяной и юной.

Ты пришла печальной и одинокой,

Чтоб мои тоскливые песни слушать.

Говорили, ты как зима жестока,

Говорили, смерти ты равнодушней.

Пусть твой взгляд был холоден, но и нежен,

А касанье пальцев печаль смирило.

Ты была – зимой, стала мне надеждой

И глотком воды, что вернул мне силы.

Я остался в мире, простом и грубом,

Среди лжи и подлости человечьей,

Но когда от боли немели губы,

Вспоминал тебя, и мне было легче.

И когда война меня в грязь втоптала

Тяжелей, чем сотни потерь смогли бы,

Среди вони пороха и металла

Я к тебе взывал, о моя погибель.

Пусть укроет стужа мои дороги,

Унося из душащей круговерти.

Говорили, ты как зима жестока,

Но я знаю: ты милосердней смерти.

Джезебел Морган

© Сафонова Е., 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

История первая

Белая Королева

Я был ребёнком, когда ты впервые явилась мне, моя королева, – в плаще из инея и вьюги, увенчанная звёздами и льдом.

Я был юнцом, когда мы встретились вновь. Достаточно смелым, чтобы тебя не бояться. Достаточно глупым, чтобы тебя не желать.

Я стал мужчиной в день, когда пришёл в твою волшебную страну, чтобы остаться. Когда ты явилась уже не мне – ко мне. За мной.

Прежде чем ты сделала меня своим, у меня были имя и титул, богатства и слуги, сестра и невеста. Ныне карманы мои пусты, в твоём белом дворце я лишь гость, и по имени даже ты меня не зовёшь. У меня нет больше семьи, только ты: моя королева, моя владычица, моя любовь, которой никогда не стать воистину моей.

Ты забрала больше, чем моё имя.

Ты похитила моё сердце, жизнь, душу.

Ты убила того, кем я некогда был.

Но даже теперь, почти забыв о людском мире всё, что было мне так ненавистно, я благодарен тебе за это.

* * *

Я бегу к реке на границе миров, уже зная, что опоздала.

Давно отцветшие розы, которыми славится наш сад, цепляются колючками за рукава платья, за подол плаща, наброшенный поверх домашнего платья. Под подошвами хрустит трава, подёрнутая льдом первых заморозков.

Я бегу, спотыкаясь, пока розы не сменяются на тёрн, а тот – на старые тисы. После тысячи шагов от особняка до речного берега каждый вдох жжёт калёным железом, но я не останавливаюсь, пока не достигаю пологого песчаного скоса.

– Верни его!

Туфли проваливаются в песок, пока я иду к реке.

Лунные блики плещутся в воде, чёрной, как отчаяние. Я силюсь разглядеть ледяной мост, на котором однажды тебя уже чуть не забрали в мир вечных грёз, но вижу лишь темноту.

…я всегда боялась, что однажды тебя заберёт зима. Я была единственной, кому ты говорил о Белой Королеве. Единственной, кто тоже видел её. Единственной, для кого ты был собой – не наследником нашего рода, не атлантом, вместо небесного свода держащим на плечах груз бесконечных «должен».

Единственной, кто любил тебя достаточно, чтобы немедля заметить, как ты исчез.

– Верни его! Он мой, слышишь? – Крик дерёт саднящее горло, разбивается о волны и улетает во тьму. – Я не отдам его тебе!

– Только ему решать, кому или чему отдавать себя, графская дочь, – шелестит за спиной, словно позёмка шуршит по льду. – Он сделал свой выбор.

Когда я оборачиваюсь, она уже здесь.

Я вижу лишь абрис её лица, лишь силуэт её фигуры – словно она сделана из стекла, и лишь при движении отблески света в блестящих гранях обрисовывают тонкий профиль, длинные волосы, платье со шлейфом, оставляющим изморозь на песке. Но я знаю, что она совершенна.

Только совершенство могло увлечь тебя за собой, заставив забыть всё. Заставив забыть меня.

– Верни моего брата. – Голос мой твёрд, пускай незримый взгляд той, кого ты звал Белой Королевой, отзывается дрожью в теле.

– Брата? – Ответ колет насмешкой, как снег, что режет лицо в метель. – Или возлюбленного?

Я не отвечаю. Не возражаю. Не спорю.

Бессмысленно спорить с истиной – и с той, кому эта истина точно известна.

– Отважная дева спасает любимого, надеясь развеять лежащие на нём злые чары… совсем как в старых сказках. Очаровательно. – Любопытной птицей она склоняет голову набок. – На что ты готова, чтобы вернуть его, графская дочь?

– На что угодно.

Я отвечаю не задумываясь – и, кажется, ей это нравится. Я сумела её заинтересовать.

Я достаточно знаю об обитателях Волшебной Страны, чтобы помнить: интерес – один из немногих даров, что они способны принять от смертных. Вечная жизнь располагает к скуке, и развлечения они ценят дороже злата.

Ты для неё – ещё одно развлечение. Но я могу предложить ей другое.

– Хорошо, – изрекает Белая Королева. – Если отыщешь мои владения прежде, чем Колесо года вновь повернётся, если останешься тверда в своём желании и если он захочет уйти с тобой, я отпущу его.

– Это нечестная игра, госпожа. – Я возвращаю в тон выдержку, которой меня учили всю жизнь. Теперь, когда Белая Королева пошла мне навстречу, можно побыть учтивой – и лучше не гневить её лишней дерзостью. – Я не могу искать место, которого нет ни на одной карте, не зная даже, с чего начать.

– Я направлю тебя на верный путь. Но ты права. Кто же пускается в дальний путь без компаса?

В её голосе – ласка вьюги, баюкающей усталого путника, увещевающей прилечь на снег и уснуть.

Прозрачная рука тянется ко мне, в ней блестит шестиконечная звезда на тонком серебряном шнурке. Она кажется хрустальной, но, когда украшение опускается на подставленную ладонь, я понимаю, что это лёд.

– Надень её. Она укажет путь к тем, у кого ты найдёшь подсказки. Но с этой минуты ты не можешь говорить ни с кем, кроме тех, к кому она тебя приведёт. Так честнее?

Улыбку Белой Королевы я не вижу, но слышу, и она отступает на шаг. Мой ответ ей не требуется.

– Твой путь начинается здесь, графская дочь. Лёгкой дороги.

В следующий миг её уже нет: лишь песок стал серебряным там, где она стояла, да снежинка холодит кожу, не тая в моей руке. А на воде, уткнувшись носом в песок, колышется лодка – тоже изо льда.

Накинув шнурок на шею, сквозь осеннюю ночь я бреду к воде.

Сомнений нет. Нужды задерживаться, возвращаться, прощаться – тоже. Я знала, на что иду, и знала, что могу не вернуться. Твоё письмо, оставленное на моей постели, должно ответить на все вопросы.

Обитатели нашего дома достаточно хорошо знают нас – и поймут, что бы я сделала, обнаружив подобное.

Ледяной борт жжёт пальцы, когда я перебираюсь через него и в отсутствие сидений устраиваюсь на дне. Лодка, дрогнув, сама отчаливает от берега, устремляясь вперёд быстрее любых течений. Дно прозрачнее слёз, и кажется, что туфли мои висят над жидким мраком.

Я как могу расстилаю под собой подол плаща и откидываюсь на спину, чтобы видеть беззвёздное небо, а не тёмную воду, ждущую внизу. Но плеск, с которым вода лижет борта, не даёт забыть, что может ждать меня в любой момент.

Лодка может разрушиться прямо подо мной – я знаю это.

Вынудить меня вслепую довериться врагу, должно быть, тоже изрядное развлечение. И всё же иного выбора у меня не было. В мозаике воззрений и решений, складывавшей мой мир и меня саму, выбор «не идти за тобой» отсутствовал.

Та, кого ты звал Белой Королевой, конечно же, знала и это.

В мозаике моего мира краеугольным камнем был ты. Если я не верну тебя, он перестанет существовать.

* * *

Ты появился в нашем доме весенним днём, бесцветным и холодным.

Тебя привезла grand mere[1]; было пасмурно, но к вашему прибытию закатная патока пробилась сквозь облака. Пока ты переступал порог, она выстилала золотую дорожку под твоими ногами, обливала янтарём кудри, сияющим плащом ложилась на плечи.

Глядя на тебя, я подумала, что grand mere привезла солнце, покинувшее наш дом в день смерти отца.

Отец был таким же – веснушчатым солнцем с серыми глазами и пшеничными локонами. Даже смерть жены, пытавшейся дать жизнь моему брату, не пригасила его свет. Grand mere сказала ему взять другую супругу, едва земля сомкнулась над двумя гробами, большим и маленьким. Отец ответил, что возьмёт на траур столько времени, сколько нужно, чтобы его вторая жена явилась в этот дом новой хозяйкой, а не призраком старой.

Его трауру не суждено было кончиться.

Грянула война с иноземным императором, примерявшим на себя корону владыки мира. Отец отбыл сражаться с ним на чужую землю, в страну кастаньет и апельсиновых деревьев.

В том сражении, где он погиб, наши войска одержали победу. Меня это не утешило.

Пока не появился ты, в наш особняк среди розового сада не заглядывали ни солнце, ни радость, ни жизнь. Я за год лишилась почти всей семьи; grand mere – любимого сына, наследника, гордости рода. Она успела родить двоих детей, прежде чем лекари запретили ей делать это впредь, но второй была дочь, которая давно покинула дом. Твоей матери, моей никогда не виданной тёте, пришёлся по сердцу юный художник из бедного рода, а не блистательный жених, выбранный для неё родителями. Перед ней встал выбор: привычная жизнь – или любовь.

Она выбрала любовь.

Она сбежала в ночи, и grand mere прокляла её за это. Само имя твоей матери не звучало под нашей крышей – ни разу до дня, пока не умер мой отец. Он всё же держал связь с сестрой, и от него grand mere узнала: помимо внучки у неё есть внук.

Ко времени, когда у grand mere возникла необходимость в новом наследнике, её дочь умерла от чахотки. Отказывая себе во всём ради ребёнка, она не выдержала жизни в постоянной нужде.

Grand mere нашла твоего отца безутешным и предложила ему сделку, от которой он не смог отказаться: безбедное будущее для тебя. Жизнь, в которой ты больше не будешь нуждаться ни в чём. Жизнь, где каждый день ты будешь просыпаться с серебряной ложкой во рту – законным наследием мужчины из графского рода.

А взамен – он больше никогда не увидит сына.

Ты был тогда ребёнком, но достаточно взрослым, чтобы воспротивиться. Правды о вечной разлуке тебе, конечно, не открыли: тебе хватило и известия о том, что придётся покинуть нищий, но родной дом, отправиться на другой конец страны и жить там с едва знакомой тебе бабкой, отныне встречая отца лишь на правах редкого гостя. Однако твой родитель нашёл слова, которые смогли тебя убедить.

«Так хотела бы твоя мать», – сказал он. А ты был любящим сыном.

Он так и не успел побывать в нашем доме хотя бы раз. Горюя по жене, совсем скоро он воссоединился с ней. Тоже чахотка – так сказала нам grand mere.

С собой ты привёз матушкину гитару. Не привёз – вернул: то была одна из немногих вещей, что твоя мать взяла с собой, убегая из дома. Она научила тебя играть и петь, но едва ли она могла научить тебя играть и петь так. Grand mere обронила как-то, что её дочь была хороша во многих видах искусства, которым обучают аристократок, однако едва ли хоть в одном из них её можно было назвать мастером.

Ты пел так, что заставил бы плакать камень, будь тот способен на это.

Ты не сразу принял меня. Для тебя я была лишь девочкой из чужой семьи, куда тебя привезли силой; цветком, взращённым в ненавистном саду, где ты не торопился пускать корни. Я ластилась к тебе бездомным щенком, но ты принимал моё внимание с отстранённой холодностью, и до поры я слушала твои песни тайком.

Grand mere не одобряла твоё увлечение. Когда у тебя находилось время между уроками (у тебя было много уроков, ведь тебе предстояло усвоить всё, что необходимо знать наследнику рода), обыкновенно ты уходил петь на берег реки. Я пробиралась следом и пряталась за старыми тисами, укрывавшими меня под шатрами колючих крон и за колоннами древних стволов.

Ветер доносил до меня медные монетки аккордов, шёлковые ленты гармоний, хрустальные осколки трелей и бархатные лоскуты слов, срывавшихся с твоих губ. Я собирала эти сокровища и запирала в сердце, там же, где хранила все чувства к тебе. Где хранила желание, зародившееся во мне с того дня, как ты появился под нашей крышей.

Стать для тебя такой же важной, каким стал для меня ты.

Я крала звуки твоего голоса и обрывки твоих песен, как вор, до вечера, когда неосмотрительно не подобралась слишком близко. Ты заметил меня, и я осознала это, лишь когда ты повернул голову в мою сторону, а вместо музыки ветер донёс до меня обычную речь:

– Скажи, о чём была эта песня, графская дочь?

Тогда ты называл меня только так, и только тем я была для тебя. Дочерью того, кого тебе предстояло заменить.

Прятаться дальше было бессмысленно, и я выступила из-за дерева, подняв голову и расправив плечи. Уже не вор песен, скрывающийся в тенях, – графская дочь.

– О мечтах. О несбыточном. О потерях.

Каждый ответ я сопровождала шагом, но твоя насмешливая улыбка бросила мне под ноги битые стекляшки, сбив ритм моей поступи. Обычные мальчики, прожившие всего тринадцать осеней, не умеют улыбаться так.

Впрочем, ты не был обычным мальчиком.

– Странно, – сказал ты. – Обычно девы говорят, что это песнь о несчастной любви.

– Любовь – первопричина мечтаний, которым не суждено сбыться, и потерь, которые оплакивает герой. Но если подумать, не все ли песни в равной степени о любви или о чувствах, что рождены из неё? – Я всё ещё ступала будто по стеклу, но всё же приближалась к тебе. – Ненависть, боль и насмешка появляются там, где любовь умирает или где для неё не остаётся места. И не всё сводится к любви между мужчиной и женщиной. Дитя рода людского способно любить множество самых разных вещей. Родину. Дом. Семью. Саму жизнь, наконец.

Ты молчал, и в этом молчании я сократила расстояние между нами до вытянутой руки (если бы ты только желал мне её протянуть).

Я остановилась подле тебя, дожидаясь твоего вердикта, устремила взор на гитару в твоих пальцах: десять струн, почти круглая дека из красного дерева и ажурная золотая розетка посредине с узором-трикветром.

– Мудрая мысль. – Ответ подголоском вплёлся в гулкую песню реки, несущей серые воды мимо нас. – Прости, графская дочь. Теперь я знаю… ты слышала мою музыку, не просто слушала.

Я опустилась на ковёр палой тисовой хвои подле тебя, ощутив, что прошла негласное испытание и теперь имею на это право.

– Я знаю, что ты не считаешь этот дом своим, – заговорила я, зная: твоё испытание подарило мне право и на это, – но ты можешь сделать его таковым.

– Его огромные залы пугают меня, – молвил ты, пока серая вода струилась в твоих серых глазах.

– Перестанут, когда я покажу тебе каждый их уголок.

– Порой мне кажется, я слышу в коридорах голоса призраков.

– Даже если так, призраков можно прогнать.

– От моей семьи остались только могилы, да и те лежат далеко за вересковыми холмами.

– Для меня нет большего желания, чем стать твоей новой семьёй.

– Почему? – спросил ты.

Я могла бы ответить многое.

Потому что я одна в этом огромном доме, совсем как ты.

Потому что мой брат не появился на свет, и я вижу его в тебе.

Потому что ты похож на отца, которого я так любила.

Потому что мы с тобой схожи больше, чем ты можешь представить. Ибо даже мои любимые, любящие родители обрекали меня не на ту участь, о которой я втайне мечтала.

Вместо всего этого я произнесла лишь:

– Потому что я тоже потеряла семью. И страстно желаю вновь её обрести.

Ковёр из тисовой хвои, на котором мы сидели, был усыпан красными бусинами тисовых ягод. И эти ядовитые плоды не могли отравить меня сильнее, чем твой ответ.

– По дороге сюда мне объявили, что я полюблю новый дом, ведь здесь меня будет ждать родовое гнездо, которого я достоин, и самый прекрасный розовый сад в стране. Моя мать души не чаяла в розах – должно быть, потому что росла среди них. Отец каждый день менял свежие цветы в вазе у её постели, пока она умирала. С тех пор один их запах мне ненавистен. Поэтому я ухожу сюда так часто… Здесь я его не чувствую. – Ты умолк, вынудив меня вытерпеть ещё одну нестерпимо долгую тишину, нарушаемую лишь речной колыбельной. – Я благодарен тебе за желание облегчить моё существование, графская дочь. Я постараюсь ответить тебе тем же. Я постараюсь найти здесь дом. В конечном счёте таков отныне мой долг, как неустанно напоминает наша почтенная бабка. Но прошу об одном: не вини меня, если я не смогу стать счастливым там, где мне трудно даже дышать.

Ты поднялся на ноги, прижимая к себе гитару бережно, как ребёнка, и ушёл, вновь оставив меня одну.

Я сидела под старыми тисами и смотрела на реку, представляя, как ты возвращаешься мимо сонма цветов, которые тебе ненавистны, к особняку, который тебе чужой.

Когда я пошла к дому следом за тобой, я миновала заросли тёрна на окраине сада и ступила в царство роз, гордость grand mere.

Они льнули к садовым дорожкам, обвивали плетёные арки и стены особняка. В облаках изумрудной листвы сияли звёзды соцветий – оттенков снега и крови, рассвета и заката, радости и влюблённости. Они щекотали обоняние нежной терпкой сладостью, к которой за годы я привыкла настолько, что почти перестала её замечать; эта сладость пропитала собою всё и врывалась в каждую комнату, стоило чуть приоткрыть окно.

Розы были прекрасны, и я погладила несколько цветов кончиками пальцев, прося прощения за то, что собиралась сделать.

Ночью, в самый тёмный час, я накинула плащ поверх ночной рубашки и спустилась в сад с ножницами для рукоделия с золотыми ручками в виде птичьих крыл.

Они были остры, и всё же ни одними ножницами я не смогла бы сделать то, что собиралась, будь в моём распоряжении лишь они.

Розы защищались. Когда я закончила, руки мои были исцарапаны в кровь.

И всё же то было пустяком в сравнении с тем, что после сделали с моими руками по приказу grand mere.

Наутро она увидела ковёр из цветов и бутонов, что за одну ночь осыпались с черенков на траву и дорожки, превратив райский сад в обычные зелёные заросли. Иные из кустов обратились грудой колючих ветвей.

Я не хотела вредить растениям, лишь срезать цветы. Однако я не была столь искусна, как мне того хотелось, а тобой я дорожила больше роз.

Она пришла ко мне в спальню ещё до завтрака, даже не позволив увидеть тебя, и заметила царапины на моих ладонях, и задала мне прямой вопрос. Я призналась в содеянном – не хотела, чтобы вину взвалили на кого-то из слуг.

Как бы жестоко ни наказали меня, к ним grand mere была бы во сто крат более жестока.

Мои руки секли розгами столько раз, что я сбилась со счёта. После неделю я должна была просидеть взаперти в своих покоях, почти без еды.

Ты выкрал ключ у слуг и проник ко мне на второй день.

Ты вошёл в мою спальню, когда я сидела на гранитном подоконнике у окна, глядя на деяние рук своих, и приблизился раньше, чем я успела побежать тебе навстречу. Ты взял в свои ладони мои, с которых ещё не сошли следы наказания, и, глядя на раны, произнёс:

– Тебе не стоило этого делать.

– Но тебе ведь стало легче дышать.

– Я не стою того.

– Оставь решать это мне.

Ты молчал и не поднимал взгляда, и я улыбнулась тебе в надежде, что ты уловишь эту улыбку краем глаза:

– Они заживут. Не тревожься. Моя горничная по приказу grand mere смазывает их целительной мазью. Лекарство залечивает раны достаточно медленно, чтобы я успела усвоить урок, но следов не останется. Grand mere понимает, что девушке с увечьями будет сложнее найти выгодную партию.

– Так ты волшебница?

Ты тоже знал, что подобное не сотворить ни одними ножницами.

Отняв руки, я подняла ладонь. Рукав платья скользнул вниз, обнажая кожу, на которой от запястья до локтя на мгновение полыхнуло плетение сияющих линий – точно рисунок перьев цвета серого жемчуга.

– Я родилась с магической печатью, однако мне никогда не нанимали учителей, что могли бы развить мой дар и превратить меня в волшебницу, – сказала я, когда свидетельство главного и бесполезного моего таланта вновь пропало из виду. – Подобные знания, в отличие от умения танцевать или вести домашнее хозяйство, благородной леди ни к чему.

– Если тебе не дозволено брать уроки, как ты сделала то, что сделала?

– Библиотека нашего рода полна самых разных книг. Раз мне не могут нанять учителя, я способна изучать магические искусства сама. Даже если мне пытаются это запретить.

Ты наконец поднял голову. Зеркала твоих зрачков отразили моё лицо, и я поняла: впервые ты действительно увидел меня, не просто на меня посмотрел.

– Она ценит розы больше людей. Больше собственной внучки. И требует, чтобы я подчинялся ей, – сказал ты. – Если я признаю этот дом своим, я помогу ей.

– Да. Но ты повзрослеешь. Хозяином дома, рода и всех его богатств сделаешься ты, не она. И тогда она уйдёт, потому что уже она будет подчиняться тебе. А ты останешься здесь.

Ты промолчал, но в этом молчании я прочла безмолвное согласие. И ты отвернулся, бросив на прощание:

– Я раздобуду тебе еды.

Всю неделю ты носил мне пудинги, и булочки, и холодные кусочки ростбифа, и мою любимую дикую землянику, которую рвал за пределами сада. Ты приходил вечерами, когда тебя никто не стал бы искать, и рассказывал о себе, и спрашивал, как жила я до нашей встречи.

Раны на руках затягивались, и когда в ту неделю я впервые увидела твою улыбку, то ощутила, как затягиваются и раны в душе.

Когда моё наказание завершилось и тебе уже не приходилось проскальзывать в мою комнату тайком, ты принёс гитару.

Ты спел о печальной славе мельниц, где одна сестра из ревности утопила другую, о любви рыцаря-фейри и смертной девы, чья смелость освободила его от власти Королевы фей, о безрассудстве юного барда, обменявшего один поцелуй венценосной красавицы из Дивного Народа на семь лет в её плену. И впервые я услышала, как ты поёшь не тисам на речном берегу, а мне.

Тем летом мы оставляли блюдца с молоком садовым духам, и бегали наперегонки по пустым залам, распугивая призраков двойным эхом наших шагов, и всматривались в потрескавшиеся лица наших предков в портретной галерее. Когда с приходом ночи весь мир за пределами дома тонул в море чернил, в мерцании свечей мы читали друг другу сказки – о падчерице и мачехе, не пускавшей её на бал, о красавице и чудовище, живущем в заколдованном замке, о злой королеве и принцессе, отравленной красным яблоком, о девочке в алой накидке и волке, подстерегающем её в лесу.

Сказки часто оказывались жестоки и полны кровавых уроков, но вселяли в наши души надежду. Жизни сказочных героев были непросты, а испытания, сквозь которые они проходили, страшны. И всё же за тьмой этих испытаний их ждал рассвет счастливого финала.

Можно было надеяться, что и наша собственная тьма осталась позади и отныне мы вместе идём навстречу солнцу.

Позже я поняла, что для этого и существуют сказки: учить и вселять надежду, в детей и взрослых в равной степени. Иначе любить мир, полный ловушек и труднопроходимых мрачных лесов, которыми неизбежно порастают дороги наших жизней, было бы куда сложнее.

К осени мы сделались неразлучными. Наши судьбы оказались схожи до боли: наследник, который никогда не хотел быть им, и волшебница, которой никогда не суждено ей стать. Порой мне казалось, что мы – две половинки единой души, расколовшейся до прихода в этот мир, но воссоединившейся по воле злой судьбы.

И той же осенью ты впервые встретил её.

* * *

Я просыпаюсь, когда лодка подо мной вздрагивает.

Перед сомкнутыми веками – розовая марь, фантом безмятежности. Будто я открою глаза и окажусь дома, и ты по-прежнему будешь со мной.

Лишь холод да журчание воды под моей спиной без слов твердят: случившееся не было дурным сном.

Ресницы калейдоскопом бьют лучи утреннего солнца на мерцающие блики. Когда глаза привыкают к свету, я с трудом сгибаю заледеневшие ноги и поднимаюсь на локтях.

Лодка уткнулась носом в берег, где струятся ветви ив. Серебряный шнур на шее натянут. Кристальная звезда парит в воздухе, указывая на нечто скрытое за древесными стволами.

Я встаю и иду в направлении, определённом колдовским компасом. Прежде чем ступить под ивовую сень, я на миг оборачиваюсь и вижу: лодка исчезла, будто и не было её.

Солнце льётся сквозь листву, как дождь, медовыми лужицами соскальзывая на землю. Шум реки сменяет шелестящая тишина, в которой спустя недолгое время я начинаю различать отзвуки людских голосов.

Я прячу лицо под капюшон, звезду – в ладонь, чтобы не привлекать ненужных взоров, и шагаю туда, куда ведёт меня колдовство Той Стороны.

Вскоре я уже в незнакомом маленьком городке, среди домов с белёными стенами и камышовыми крышами. Среди людей, с которыми я не могу заговорить и у которых не могу попросить помощи, даже если бы хотела. Я помню условия сделки слишком хорошо, чтобы рисковать малейшим шансом вернуть тебя.

Внимания мне уделяют не больше, чем требуется, дабы со мной не столкнуться. Я не единственная юная леди в парчовом плаще, выбравшаяся на утренний променад.

Ледяная звезда толкается в ладонь, пока я шагаю по грязи и прелой листве, по улочкам, наполненным праздной суетой и равнодушием.

Я невидимка. Отверженная. Один на один со своей болью и своей бедой. Совсем как в доме, где даже при любимых, любящих родителях я всегда ощущала себя с изъяном. Родившейся не наследником, способным пронести имя рода сквозь поколения. Родившейся не идеальной, примерной, обычной девочкой, что однажды станет чьей-то женой, не доставляющей хлопот печатью на руке.

Я и без того была одна, пока в моей жизни не появился ты. И я готова вернуться в кокон своего одиночества, если это снова приведёт меня к тебе.

* * *

Она впервые пришла, когда осень оголила сад, застучалась в окна ливнями, заползла в щели вернувшимися холодами.

Время близилось к финальному повороту Колеса года, ко дню великого праздника Самайна, когда с заходом солнца все должны быть под родным кровом и до рассвета жечь в домах своих столько живого огня, сколько могут позволить. В дни поворотов Колеса грань между мирами всегда тонка, а в тёмную ночь Самайна – особенно. В эту ночь благой и неблагой сказочный народ покидает Ту Сторону и бродит среди людей.

Нам, живущим в особняке среди роз, следовало быть особенно осторожными. Говорили, что на реке, где ты так любил петь, пролегала грань между этой и Той Стороной, нашим миром и иным. Миром тех, кого пугливые слуги по сию пору называли Добрыми Соседями, я предпочитала величать Дивным Народом, а grand mere без обиняков называла фейри.

Ты не был суеверен. Когда я сказала тебе о них, ты лишь посмеялся. Ты вырос в городе, далеко от вересковых холмов, что могли скрывать входы в обитель Дивного Народа. Ни одного из них ты не видел за жизнь – как, впрочем, и я.

День, предшествующий тёмной ночи Самайна, впервые за долгое время выдался тёплым и солнечным. И ты не удержался от искушения скоротать его под любимыми тисами, на любимой реке.

Я узнала об этом, лишь когда завершила с гувернанткой все уроки, что должна была выполнить, и не обнаружила тебя ни в твоих покоях, ни в своих собственных, ни где-либо ещё. К тому времени на моём окне уже горели свечи в резных подсвечниках-фонарях, не впуская густеющую тьму снаружи. Из окна был виден лес на том берегу реки – над ним умирал последний цвет солнца, алый, как иные из срезанных мною роз.

У твоего гувернёра я узнала, что ты покончил с обучением раньше меня.

В отличие от кого-либо другого в этом доме, мне не требовалось думать дважды, чтобы понять, чем ты решил заняться после.

Следующее, что я запомнила, – как бегу по саду с фонарём в руке, задыхаясь, комкая у бедра муслиновую юбку домашнего платья. Бегу сквозь сумрак, слишком густой для закатного часа, и холод, слишком жгучий для конца октября. Этот холод становился лишь пронзительнее, пока я приближалась к старым тисам, и ещё прежде, чем я наконец достигла речного берега и нашла тебя, он подсказал мне: что-то не так.

…я узрела её лишь на несколько мгновений. Длинное платье – белое и мерцающее в полутьме, лицо против твоего лица – белое и прекрасное, пальцы на твоей щеке – белые и изящные, рука на твоём плече – белая и по-матерински нежная. Она казалась одновременно призрачной и более настоящей, чем всё, что тебя окружало.

Я не знала, кто она, – и вместе с тем сразу это поняла.

Она склонилась над тобой, заглядывая в глаза и улыбаясь. Ты сидел на давно облюбленном камне, цепляясь за гитару так, словно инструмент стал единственным и последним защитным барьером между тобой и гостьей с Той Стороны.

Я выкрикнула твоё имя – и, выпрямив стан, окутанный плащом из позёмки, гостья исчезла.

Я подбежала к тебе по траве, хрусткой и заиндевелой там, где ступала одна из Дивного Народа. Дрожащими руками обняла так крепко, как не обнимала никогда прежде.

– Она звала меня «маленький рифмач», – прошептал ты. Лицо твоё сделалось почти таким же белым, как у неё. – Звала меня с собой.

– Всё позади. Она ушла, – говорила я, силясь поднять тебя. – Но нам пора домой, пока она не вернулась.

Ты встал не сразу. Прежде зарылся лицом в мои растрепавшиеся кудри, твои пальцы нашли мои, и с дыханием твоим смешались слова, ценнее которых для меня тогда не было ничего в целом мире:

– Ты мой дом.

Колдовской ледок на земле треснул и раскололся под нашими ногами, когда мы повернули к особняку – рука об руку, пока живой огонь озарял нам путь.

Тогда я не знала: однажды ты сложишь о гостье песню, где наречёшь её Белой Королевой. И предположить не могла, что встреча эта была для вас – и меня – не последней.

Что эта встреча была лишь бледным предвестьем того, что случится годы спустя.

* * *

Ледяной компас выводит меня в городские предместья, когда над окружающим лесом я вижу башню.

Я прохожу совсем немного, прежде чем понимаю: мой путь лежит к ней. И я продолжаю перешагивать через гнилые звёзды кленовых листьев, оставляя позади одну за другой.

Тропа меж стволов, почернённых ночным ливнем, упирается в низкую ограду вокруг старого каменного дома. Он жмётся к земле, к небу устремлена лишь башня, чьи стены увиты рыжими стеблями плюща и высохшим вьюнком.

От низкой деревянной калитки до дома – двадцать шагов по саду, так непохожему на тот, где выросла я. Дорожку обступают кусты рябины, на ветвях алеют бусины высохших ягод. Среди увядших цветов тянутся убранные грядки. Вдали, среди тисов и других деревьев, сверкает крыша стеклянной теплицы.

Звезда подводит меня к полукруглой дубовой двери, и я берусь за дверной молоток, покрытый зелёным налётом минувших лет.

Стук меди по дереву разносится в лесной тиши, как поступь смерти или зимы.

Я не знаю, откроют ли мне, есть ли кто внутри, не обманула ли меня ледяная звезда (сколь смешная на взгляд Белой Королевы, должно быть, вышла бы шутка). И всё же прячу звезду в кулаке и жду, жду, жду, пока не слышу в доме чьи-то шаги.

Чем ближе они, тем отчётливее рвётся навстречу их источнику звезда в моих пальцах.

Дверь приоткрывается на щель, ясно выдавшую: цепочку обитатель дома не снял.

– Доброе утро. – Приветствуют меня, однако, не слишком добро. – Чем могу быть полезен?

Я не сразу размыкаю губы. Слишком боюсь нарушить заветный обет и потерять тебя навсегда. Я теперь – героиня одной из песен, что ты пел мне, одной из сказок, что мы читали с тобой при свечах, одного из мифов, что таились в укрытии тканевых переплётов на полках нашей библиотеки. С мужчин и женщин в них часто брали обеты, подобные моему: не говорить, не смотреть, не отпускать, не кричать, не открывать одну-единственную дверь среди сотен в огромном замке. Нарушить обет всегда значило в одночасье разрушить своё счастье – или утратить всякую надежду на его возвращение.

Но кристальная звезда пульсирует в ладони сердцем изо льда, и я всё же отвечаю:

– Одна из Дивного Народа украла моего брата. Я надеюсь, вы поможете мне отыскать его. И вернуть.

Секунды, что человек за дверью медлит, вместо маятника часов отмеряют удары сердца – настоящего, живого, истекающего кровью из раны на месте тебя. Моего.

Цепочка по ту сторону падает со звуком сброшенных оков.

За отворившейся дверью – ровесник моего отца, останься тот жив. Сухопарый и длинный, похожий на рыжего ястреба с белыми перьями, тут и там пробивающимися среди охряных. Одежды его черны, как его глаза.

– Не знаю, смогу ли я помочь, юная леди, – говорит незнакомец, прежде чем впустить меня за порог. – Но я попытаюсь.

Я следую за ним вглубь дома мимо каменных стен, сложенных задолго до нашего родового поместья, в комнату, где на полках древних дубовых шкафов теснятся талмуды в вытертых переплётах. На столе дымятся и булькают реторты, гоняющие зелья по хрустальным трубкам, блестят золотые сферы астролябий и расстелены звёздные карты.

Когда жестом сухой ладони, похожей на птичью лапу, мне велят опуститься в глубокое кресло перед очагом, я начинаю понимать, почему ледяная звезда привела меня сюда.

– Расскажи всё по порядку, – велит чародей, опускаясь в кресло напротив.

Огонь в очаге заполняет комнату теплом, но оно не может согреть меня. Осколок холода поселился в моей душе. Кусочек льда ждёт своего часа в моей ладони.

И я начинаю рассказывать – с самого начала, со дня, когда Белая Королева явилась тебе впервые, и дальше. Как он велит.

* * *

Во второй раз она пришла две зимы спустя, когда мы почти уже не были детьми.

На следующий год розы зацвели вновь, но мне не пришлось обрезать их: тебе было всё равно. Призрак твоей матери перестал являться тебе в шлейфе их аромата.

То были два года, наполненные песнями и улыбками, прятками и совместным чтением, смехом и долгими прогулками в закатных лучах. Два года, вернувшие меня в то время, когда я была любима, счастлива и не одинока.

Она пришла, когда выпал снег и мороз заскрёбся в стекла, инеем вычерчивая на них белые перья. В те дни тебя одолевала меланхолия: тревожные события следовали одно за другим, точно предупреждая о том, что вскоре изменит наши жизни навсегда. У трёхцветной кошки, жившей на конюшне, часто ластившейся к нам, пропали котята. Одна из горничных однажды не явилась в особняк, и больше о ней ничего не слышали. Война с иноземным императором не прекращалась – война, в которой наши мужчины сражались за освобождение чужих земель, – и grand mere начинала каждое утро с молитвы за нашу победу, которая дарует долгожданный мир всей земле.

Один белёсый день перетекал в другой, задумчивые тени на твоём лице становились всё глубже. И однажды, вернувшись с уроков, я вновь не нашла тебя ни в твоей спальне, ни в моей.

Ни тебя, ни твоей гитары.

Одевшись, я вышла в рано сгустившуюся мглу и отправилась на берег реки, тогда тревожась лишь о том, чтобы горло и пальцы твои не слишком замёрзли. Ты надеялся найти успокоение, уединившись со своей музыкой в излюбленном месте. Я это понимала.

Я шла, прибавляя цепочку своих следов к твоим, оставленным на снежном палимпсесте, – рукопись нашего пребывания на этой земле, обновляемая каждый год. Ботинки проваливались в белизну, обжигающую щиколотки; свеча в моём фонаре рассыпала по ней искры и оранжевые блики.

…ещё прежде, чем увидеть, я почувствовала. Потусторонний холод, что уже ощущала прежде, проникающий сквозь бархат и кожу прямиком в плоть и кости.

Я побежала со всех ног.

Мост изо льда, мерцающий красками северного сияния, я увидела издали. Он перекинулся через реку, но не отражался в воде; в высшей точке его изгиба друг против друга замерли две фигуры, тёмная и белая. На бегу (совсем как когда-то) я выкрикнула твоё имя, но на сей раз это не заставило гостью из Волшебной Страны исчезнуть.

Пока я бежала, крича вновь и вновь, падая и поднимаясь, белая фигура подступила к тебе вплотную.

Башмаки мои коснулись переливчатого льда – он не был скользким.

Я почти подлетела к тебе. Протянула руку, чтобы сбросить тонкие бледные пальцы с твоих плеч, но воздух между нами оказался твёрже стекла.

Ты не вздрогнул и не повернулся ко мне. Ты неотрывно глядел на ту, что держала тебя в плену своего взгляда и своих ладоней.

– Я здесь! – крикнула я, надеясь коснуться тебя хотя бы голосом. Я не смотрела в лицо дивной незнакомки; я знала, что на неё нельзя смотреть, не то пропадём мы оба. – Взгляни на меня, вернись ко мне!

– Ему стоило бы уйти сейчас, графская дочь, – молвила гостья из Волшебной Страны, и так я впервые услышала её голос, в котором звенели льдинки и шептала метель. Пальцы, лежащие на твоём плаще, казались вылепленными из снега: один удар – и они рассыплются, только мне не дотянуться. – Со мной ему было бы лучше.

– Это не тебе решать!

Огонь моей ярости рвался с губ светлой дымкой, таявшей во тьме, – и, кажется, он заставил белые пальцы на твоём плече разжаться.

– И правда. – Гостья из Волшебной Страны отступила на шаг, так, чтобы ты оказался ровно между ней и мной. – Решение принимать не мне, маленький рифмач.

Ты остался недвижим. Тогда я молвила со всем жаром того пламени, что горело в моём сердце ярче любого фонаря:

– Заклинаю тебя: идём домой, брат мой, любовь моя, прошу!

И ты отвернулся от губительного манящего миража, протянул мне руку, ту, в которой не сжимал гриф гитары, – и, едва сумев коснуться её, я потянула тебя прочь, прочь, не оглядываясь. Мне не нужно было видеть тебя, достаточно было снова чувствовать твои пальцы в своих.

Я не остановилась, когда мы сошли с переливчатого моста, и продолжила идти, снова озаряя наш путь живым огнём. На гребне холма я решилась оглянуться, но ни моста, ни его хозяйки на реке уже не было – лишь сливающиеся с ночью воды.

– Прости меня. Я был глуп, так глуп…

Я едва узнала твой голос – глухой треск льда по весне.

– Всё кончилось, – сказала я, ведя тебя к дому. Его окна горели в океане тьмы путеводным маяком. – Она ушла, как уходила раньше.

– Я… не знаю, кончилось ли. Она одарила меня тем, что я и теперь несу с собой.

Слова, ледяными кубиками упав в пустоту, заставили меня замереть.

– Избавься от этого! – Я не винила тебя. Отказываться от даров фейри не менее опасно, чем принимать их, но слишком многие сказки твердили: дары эти таят в себе яд. – Немедленно, слышишь?

– Я не могу. Это… дар, что остался во мне.

Я подняла фонарь так, что он осветил твоё выбеленное холодом лицо. Вгляделась в него – и не отшатнулась лишь потому, что ничто в этом мире не заставило бы меня от тебя отшатнуться.

В серых глазах, которые я изучила лучше собственных, от зрачка к кромке радужки расходился рисунок неровных линий, пульсирующих голубым. Словно скалящиеся зубья разбитого зеркала, которых не было там раньше, – или осколки льда, поселившегося в тебе.

* * *

Прежде чем продолжить рассказ, я смолкаю, ведь следующая – последняя – часть тяжелее всего. Чародей не торопит и не задаёт вопросов, лишь протягивает мне глиняную кружку грубой лепки. В ней травяной чай; хозяин дома готовил его всё время, пока я облекала осколки памяти в слова, словно даря призракам плоть.

Меня удивляет, что чародей не держит прислугу, но я никогда прежде не имела дел с подобными ему. Только слышала от grand mere, что народ они эксцентричный. Быть может, для них подобное в порядке вещей.

Ещё одна причина, по которой дочери знатного рода невозможно и думать о том, чтобы стать одной из них.

Мои руки холодны, когда я размыкаю их, чтобы принять подношение. Ледяная звезда соскальзывает с ладони на плащ, замерев в дюйме от него. Она не тянется отчаянно к чародею, как раньше, – она деликатно скашивает цепочку туда, где осталась дверь в его обитель.

Она уже исполнила своё предназначение, приведя меня в нужное место. До чего мы договоримся, ей дела нет.

От меня не укрывается взгляд, который устремляет на звезду хозяин дома, прежде чем занять кресло против моего. В этом взгляде то, что подтверждает мою уверенность: я там, где должна быть.

В этом взгляде – узнавание.

– Соболезную, миледи, – изрекает чародей, сплетая птичьи пальцы под подбородком. – Не вините ни брата, ни себя. Сети для вас обоих расставили слишком ловко. В них попадали люди куда старше и опытнее, не говоря уже о детях вроде вас.

Я – девица на выданье, но для него, наверное, и правда ребёнок. И я без возражений опускаю голову, прежде чем сделать глоток, впускающий в меня частичку живого тепла. Вкус чабреца, душицы и малины распускается на языке, и я сама удивляюсь, что способна их чувствовать.

Руки мои по-прежнему холодны.

– Что же было дальше? – спрашивает он.

Глотнув воздуха, как только что глотала чай, я продолжаю говорить.

* * *

В третий и последний раз она пришла ещё две зимы спустя. Две долгих зимы, за которые приключилось многое. За которые мы перестали быть детьми.

За которые ты перестал быть собой.

Я могла бы вплести свой голос в хор других голосов и сказать, что всё началось после того, как ты вернулся с войны. Но всё началось раньше, гораздо раньше – с того вечера, как в твоих серых глазах поселился голубой лёд.

С тех пор я почти не видела радости на твоём лице, день ото дня становившемся сумрачнее. С тех пор больше никто не назвал бы тебя веснушчатым солнцем.

С тех пор ты стал отдаляться от меня.

Я спросила, что гостья с Той Стороны подарила тебе. Ты сказал, что это способность видеть вещи такими, какие они есть.

Я знала, что она лгала. Проклятый голубой лёд поселился в твоих глазах осколками кривого зеркала, искажая мир вокруг, заменяя все цвета в нём на серый и чёрный.

Ты стал равнодушен ко всем простым вещам, радовавшим тебя прежде. Сказкам, чаю, любимым кушаньям. Раньше ты восторгался красотой цветка, пробившегося из-под снега, – теперь лишь сдержанно кивал, когда я обращала на него твоё внимание. С губ твоих стали срываться злые слова: среди самого обычного вечера ты мог разразиться тирадой, виня слуг, grand mere, людей в целом в лживости, лицемерии и жестокости, не присущей даже зверям.

Однажды ты спел песню, которой я никогда не слышала прежде, – о деве, утопившей своё незаконнорождённое дитя у корней ивы на берегу реки, а затем последовавшей за ним от тоски и раскаяния. Я спросила, откуда ты узнал её, и ты ответил, что сочинил.

Прежде я никогда не слышала, чтобы твои собственные фантазии рождали нечто столь мрачное.

Но куда больше меня напугала другая песня. Та, что не была предназначена для моих ушей.

Я услышала её случайно, когда ты вновь ушёл на берег раньше меня, а я отправилась к тебе, окончив занятия. Ты зарёкся бывать у реки с наступлением холодов, но стояло лето, накрывшее поместье покрывалом влажной духоты.

Ветер издали бросил мне в лицо речную свежесть, гитарные переливы, отзвуки певучих слов. Я вступила под сень тисов неслышно, вслушиваясь.

Как только смысл слов стал мне ясен, среди лета я всем телом ощутила пронизывающее дыхание зимы.

Ты пел о фейри, чей плащ соткан из вьюги, а на челе мерцает корона из ледяных звёзд. В балладе она звалась Белой Королевой, и герой, повстречав её, очаровывался её красой. Он знал, что поцелуй Белой Королевы станет его концом, и всё же просил о нём, ведь для него не будет гибели прекраснее и слаще…

Песня оборвалась. Должно быть, конец ты ещё не придумал.

Я следила, как ты подбираешь аккорды следующего куплета и мурлыкаешь что-то себе под нос, а затем всё же произнесла:

– Ты называл себя глупцом. Ты говорил мне, что она пугает тебя. И ты складываешь о ней песни? Песни, подобные этой?

Гитара захлебнулась, всхлипнула нескладным набором звуков, как побитый ребёнок.

Ты обернулся и посмотрел на меня – в серых глазах стыли голубые трещины, смертная тоска и страх.

– Я не знаю, что со мной происходит. – Твой голос и выражение на лице заставили меня пожалеть о полных злости вопросах. – Порой я не понимаю, что пугает меня на самом деле.

– Я понимаю. – Присев на камень по соседству, я коснулась ладонью твоего плеча, понимая: мне никогда не забыть, как касалась его другая, будто выточенная из снега ладонь. – Она околдовала тебя. Заворожила. Это говорит в тебе то, что она оставила, не ты.

Ты обнял меня и заплакал.

Слёзы, капающие на выпирающие косточки моих ключиц, были не теплее талого снега.

…а затем пришла весть о войне.

Иноземный император, убийца моего отца, потерпел сокрушительное поражение в далёкой северной стране. Наш король призвал всех вступить в ряды армии, чтобы расправиться с его обескровленным войском. Чтобы положить конец угрозе, терзающей нас уже десятилетие.

Ты не мог остаться в стороне – ни как мужчина, носящий нашу фамилию, ни как брат, знающий о моём горе, ни как простой человек. То был шанс расправиться с опасностью всему миру. Ледяные осколки в глазах не могли погасить жар твоего сердца.

Тогда ещё нет.

– Ты пойдёшь и вернёшься с победой, как и подобает наследнику нашего рода, – сказала тебе grand mere на прощание.

Я, разомкнув просоленные горем губы, с трудом выпустив тебя из кольца своих рук, смогла вымолвить только одно:

– Вернись.

Ты ушёл, простившись со мной одним лишь словом, глядя будто бы сквозь меня – должно быть, на поля грядущих сражений.

А меня тёмным болотом поглотили месяцы ожидания.

Тем самым призраком, которых ты когда-то боялся, я бродила по залам, без тебя полным сумрака и тишины – такой густой, что порой мне хотелось раздвинуть её руками. Тишина заливалась в уши, в горло, и я захлёбывалась ею, как стоячей водой.

В спальне я обнимала гитару, которую ты велел беречь до твоего возвращения, и цепляла струны кончиками пальцев. Их переливчатый звон ненадолго отгонял тишину, но та всегда оставалась поблизости, как голодный волк.

Я понимала, что толкнуло тебя отправиться туда. Я не могла ничего сделать, чтобы ты остался со мной. Но знала: если ты не вернёшься, как однажды не вернулся отец, меня не станет вместе с тобой.

Ты вернулся.

Мы победили.

Когда на закате лета ты въезжал во двор особняка на боевом коне, даже розы чествовали тебя своим благоуханием. Все славили наследника рода, героя войны.

Только я едва узнала тебя. Казалось, последний живой огонь, горевший в твоих глазах перед уходом, погас – остался голубой холод.

Спешившись, ты заключил меня в объятия. В них было столько силы, что мне вдруг подумалось: руки, когда-то так нежно державшие гитару, теперь с лёгкостью могут переломить мне кости.

Лишь позже я осознала – в день, когда я прошептала «вернись», я видела истинного тебя в последний раз.

…всё, что последовало потом, было медленным умиранием. Природы. Года. Нашей семьи.

К сожалению, о последнем знал только ты. Что бы ты ни увидел на полях сражений, это оказалось слишком для тебя, смотревшего на всё сквозь кривые осколки льда.

Ты старался, как мог. Ты пытался улыбаться мне, коротать со мной вечера, как прежде, принимать мои ласки и дарить мне скупую нежность. Но всё чаще, задав тебе вопрос, я не дожидалась ответа – и видела, что мыслями ты далеко. Всё чаще взор твой становился неподвижным, устремлённым в одну точку за гранью зримого. Всё чаще я замечала, как ты глядишь в окно, будто ищешь или ждёшь чего-то в осенних сумерках.

И ни разу, ни разу с того момента ты не спел мне. Только брал порой гитару в руки, чтобы молча приласкать, как скучающего щенка.

В один из таких дней, не выпуская инструмент из пальцев, ты молвил отстранённо и буднично, будто поддерживая застольную беседу:

– Этот мир порочен по самой своей сути. Мы обречены с момента рождения. Воистину невинных не существует. Никакая истина не является абсолютной. Каждый человек таит в себе тьму, каждый день – выбор между большим и меньшим злом. Справедливости нет, и не воздастся по ней, сколько ни молись богам, сколько ни играй в праведника. Души даже самых близких никогда не откроются тебе до конца, и то, что в них таится, может быть ужасающим. – Ты задел струну пальцем, рваный лоскут звука походил на истеричный смешок. – Скажи, откуда ты берёшь силы жить, зная всё это? Или ты просто не понимаешь того, что с некоторых пор понял я?

Я не сразу нашлась, что ответить.

– Это снова говоришь не ты, – выговорила я наконец, – а колдовство Белой…

– Как легко тебе оправдывать всё этим… тебе, нежной розе, взращённой в роскоши, за всю жизнь не покидавшей родного сада. – Слова резали уже знакомой мне злостью, только впервые за всё время ледяные осколки повернулись в мою сторону и ранили не других – меня. – Мир куда сложнее и мрачнее сказок, которые ты выдумываешь для самоуспокоения. Да и не только ты. Поведать то, что вынудит тебя задуматься об истине?

Я молча выслушала всё, что ты сказал мне.

Когда ты договорил, я молча позволила тебе уйти.

Мне нечего было возразить тебе – тогда. Я искала слова весь следующий час. Когда, как мне казалось, я нашла их, я постучалась в твои покои, невзирая на время, близившееся к полуночи.

Ты не ответил.

Я толкнула незапертую дверь и вошла.

Тебя не было. Было письмо, брошенное на постель. Я развернула его, чтобы прочесть слова прощания, начертанные твоей рукой.

Я посмотрела в окно, за которым в стылой тьме падали с деревьев листья, так же, как выпало из моих пальцев твоё письмо. Только тогда я поняла, чего же ты всё это время ждал.

Первых холодов.

И возвращения Белой Королевы.

* * *

Чародей слушает рассказ о том, как я в последний раз бежала на речной берег, оставив твоё письмо у себя на постели посланием для grand mere. О встрече с Белой Королевой и заключённой сделке. О кристальной звезде и ледяной лодке.

Моя повесть заглатывает собственный хвост, когда я дохожу до нашей с ним встречи в этом доме. Я умолкаю, плотнее сжимая пальцы на опустевшей чашке.

– Белая Королева… – Чародей выговаривает эти слова так, будто переваливает их на языке, стараясь распознать вкус. Некоторое время глядит на астролябии и реторты, будто движение жидкости в них может дать ему добрый совет. – Я помогу вам отыскать её.

– Как?

– Отправлюсь с вами.

Я качаю головой, радуясь, что не позволила себе надеяться после слов «я помогу вам»:

– Это невозможно.

– Отчего же?

– Леди не до́лжно странствовать в сопровождении одного лишь незнакомого джентльмена.

– Положим, я не джентльмен, в этом можете быть уверены, – ответствует маг с мрачным юмором. – А познакомиться нам недолго. Господин Чародей, маг-покровитель близлежащего милого городка, к вашим услугам.

– Господин Чародей? – Я устремляю на него взгляд, который должен быть достаточно пристальным, чтобы без слов донести моё недоумение. – Это шутка?

– Миледи, я знаю эту звезду. – Длинный палец устремляется на ледяной компас аккуратным, выверенным жестом, точно указка на уроке. – Знаю, что она значит. Знаю даму, что дала её вам. Звезда привела вас ко мне, она сделала это не случайно, и она права. Я могу помочь вам. С одним условием. – Чародей подаётся навстречу, щуря зоркие ястребиные глаза. – Вы не будете задавать никаких вопросов ни обо мне, ни о моём прошлом. И узнаете лишь то, что за время нашего путешествия я сам сочту нужным вам поведать.

– Я недостойна знать даже ваше имя?

– В именах – особенно в именах кого-то вроде меня – кроется сила, которую я, будьте добры меня извинить, не склонен вручать в ваши хрупкие руки. Отчасти потому, что в эти руки и так свалился груз, вес которого для них едва выносим. – Чародей разводит ладони в стороны извиняющимся жестом, и кажется, что он вполне искренен. – Но поскольку, в отличие от нашей общей знакомой, я люблю честные сделки, взамен я не потребую имени от вас.

Я молчу, пытаясь понять, есть ли у меня выбор.

Герои сказок и мифов редко уходят далеко без помощи мудреца-наставника. У меня самой – только компас. Без прочих указаний я почти наверняка забреду в непроходимые горы и долы. И не глупо ли печься о репутации, когда на кону стоят жизни?..

Чародей может желать мне зла, однако в таком случае его злодеяние лишь приблизит неизбежное. И всё же, если сложить воедино крохотные детали…

У него есть собственный интерес поквитаться с той, что отняла у меня тебя.

Меня это устроит.

– Хорошо. Я согласна.

Чародей поднимается на ноги, прежде чем склонить голову в смешливом поклоне:

– Я рад… Леди-Дрозд.

От его внимания не укрылась пряжка моего плаща – серебряная птица, украшающая наш герб.

Что ж, имя не хуже, чем «господин Чародей».

Хозяин дома уходит, и я жду его возвращения в том же кресле. Усталость и горе притупляют любопытство: в иные дни я бы уже прижимала нос к ретортам и водила пальцем по корешкам колдовских трактатов. Теперь я разглядываю всё это издали, словно игрушки, спрятанные за стеклом, не предназначенные для меня.

Я здесь не чтобы восхищаться обителью чародея, в которой всегда мечтала побывать.

Я здесь, чтобы спасти тебя.

– Держите, миледи. – Вернувшись, господин Чародей протягивает мне пелисс[2] плотного алого бархата с длинными рукавами и кожаные ботинки, подходящие для дальних странствий. – Иначе вы далеко не уйдёте. Позволите вашу туфельку?

Я подчиняюсь. На чулках – кровавые пятна. Туфли, в которых я выбежала из дому, не слишком подходят даже для таких путешествий, что я уже предприняла.

Когда мне отдают ботинки, они оказываются точно по ноге.

Я не видела света магической печати, спрятанной под чёрными одеждами, но не сомневалась, что без магии и снятых ею мерок не обошлось.

Мы выходим из дома Чародея в осень. На дубовую дверь ложится тяжёлый навесной замок. Выходим будто бы налегке: за спиной моего спутника – кожаный заплечный мешок, небольшой с виду. С ним кажется, что идти недолго и недалеко.

Ледяная звезда тянет меня за оголённый лес.

– Идёмте, – говорит Чародей, учтиво подавая мне руку – и, приняв её, я отмеряю новыми ботинками первый шаг из той бесконечности, что отделяет меня от тебя.

…я найду тебя, брат мой, любовь моя. Сколько бы шагов ни пришлось сделать, сколько бы ни требовалось сносить башмаков, сколько бы ни сбивались в кровь ноги – я верну тебя домой, как возвращала всегда.

Я иду за тобой.

История вторая

Зола и хрусталь

Я искал тебя ещё прежде, чем узнал о тебе.

Ты была так прекрасна, когда я впервые узрел тебя, – у меня и сейчас не хватит слов, чтобы описанное соответствовало истине. Ты будто явилась из всех песен, что я любил; из тех снов, что я не видел, но мечтал увидеть; из книг, что тогда я ещё не читал.

Ты вернула мне голос, когда мир хотел оставить меня немым.

В твоём белом дворце вечность ледяными осколками стелется под ноги. Перебирая эти осколки, будто они могут сложить ответы на вопросы, что когда-то так меня мучили, я чувствую себя богаче, чем когда-либо в мире людей.

Пока моя память о прошлом жива, я запишу то, что ещё помню. Ты подарила мне место подле себя и своего трона, чтобы я пел тебе, – а мои песни рождались из боли, оставшейся среди смертных вместе с прежней жизнью.

Я рад, что отринул её.

Да только лучшие песни рождаются из боли, хотим мы того или нет.

* * *

Замок вырастает среди вересковых полей к вечеру следующего дня.

Накануне мы с Чародеем сели в почтовую карету и проделали в ней ту часть дороги, которая совпала с нашей. Заночевав в гостинице, мы продолжили путь на заре и покинули карету на очередном перекрёстке, чтобы дальше устремиться пешими.

Я не знала, куда направляется мой спутник, – он лишь обмолвился кратко про «место, где есть все ответы». Но ледяная звезда стремилась в том же направлении, и у меня не было причин возражать… пока я не ощутила, как цепочка на шее тянется вбок, в сторону уходящей правее дороги.

Она бежит среди колючего сухого вереска, тянущегося сколько хватает взгляда. Повернув голову, я вижу вдалеке лес – и соседствующий с ним замок.

– Стойте. – Я замираю у поворота, указывая на тёмные зубчатые башни. – Если верить звезде, нам туда.

Чародей останавливается почти сразу, повернув ко мне голову птичьим профилем. Щурясь, он смотрит сперва на звезду, которую я выпростала из-под одежды, как только мы оказались вдали от людей (чем дальше она от меня, тем спокойнее). Следом – на замок, словно оценивая неприятеля.

– Крюк небольшой. Близится ночь. Если нам дадут там кров… – После недолгих раздумий он сворачивает на дорогу через вереск. – Да будет так.

Я бреду следом, наблюдая, как приближаются башни над древними крепостными стенами. Замок тебе понравился бы: он совсем как из сказок, которыми мы зачитывались в детстве.

– Вы говорили, что учились магии сами, – изрекает Чародей, пока мы шагаем под серым небом по дороге, чуть раскисшей от недавнего дождя.

– Да. – Я прячу под плащ зябнущие руки, которые щиплет свистящий ветер пустошей.

– И смогли погубить целый сад?

– Я не стала бы лгать.

– Охотно верю. Но не каждый маг… даже джентльмен, и куда более зрелый, чем вы… сумеет овладеть Даром на таком уровне только по книгам. – Уважение в его голосе скрашивает для меня горькую пилюлю слов «даже джентльмен». – Нам предстоит опасное путешествие. Если хотите, я мог бы поучить вас азам. Контролировать силу. Если мы попадём в ситуацию, где пригодится умение постоять за себя…

– И вы не сможете меня защитить?

Долгие мгновения я слышу только шорох ветра в вереске, шелест наших одежд, лёгкое чавканье, с которым грязь неохотно отпускает наши подошвы.

– Смогу. – Он не подпускает в голос ни отзвука чувств, и разочарования, если оно есть, – тоже. – Раз вам так угодно.

Я не отвечаю. До самого замка мы больше не разговариваем.

Я сама не знаю, почему не сказала «да».

* * *

Вблизи становится лишь яснее, что замок сложен много веков назад. На месте ворот в крепостных стенах брешь, одна из многих – свидетельство упадка некогда великого рода. И всё же в окнах горит свет, суля тепло и укрытие от ливня.

Пока дождь прячется в тучах, темнеющих над нашими головами, но не слишком старательно.

Мы пересекаем двор и возвещаем о своём прибытии ударами массивного молотка по дубовым дверям, закаменевшим от времени. Нам отворяют. Приветливая прислуга впускает нас; мы представляемся ложными именами, отцом и дочерью, что держат путь на север.

Пока о нас докладывают хозяевам, мы ждём в холле. Гобелены на стенах колышутся на сквозняке, и на одном я узнаю герб легендарного, но обедневшего семейства.

– Миледи приютит вас под своим кровом и отужинает с вами, – докладывает, вернувшись, пожилая добродушная экономка. – Сын её в отъезде, а с тех пор, как дочери вышли замуж, она рада любой компании, – добавляет женщина, прежде чем повести нас в отведённые покои.

Я думаю, что тоже буду рада компании незнакомой мне леди. Может, она прольёт свет на то, зачем звезда привела меня сюда. А пока я храню молчание, и за нас обоих говорит Чародей. Спрятанная под плащ звезда, тянувшая меня в замок, мирно улеглась на груди, как только я переступила порог.

Заговаривать с экономкой мне не дозволено.

Нас с Чародеем разводят по смежным покоям. Мы договариваемся отдохнуть, пока нас не позовут к ужину. Однако, немного полежав на пропахшей пылью кровати с балдахином, я понимаю, что не могу бездействовать.

Замок прячет загадку, которую я должна разгадать. Ответ, который поможет вернуть тебя.

Я выскальзываю из комнаты и направляюсь к соседней двери. Сжимаю кулак для стука… но так и не решаюсь побеспокоить того, кто за ней.

Чародей просил об отдыхе. Если мы столкнёмся с опасностью, лучше ему и правда набраться сил.

Полутёмными галереями и винтовыми лестницами, где в креплениях на сырых стенах мерцают вместо факелов магические кристаллы, я спускаюсь обратно ко входу; покинув гостеприимный кров, обхожу замок кругом. Исследовать лабиринты незнакомых коридоров без Чародея я не рискну – неведомо, с чем там можно столкнуться. Другое дело – двор, который не кажется опасным даже в сгущающихся сумерках.

Клёкот гуляющих здесь кур окончательно развеивает мою тревогу.

Что возвращает её, так это ряд могил и курганов на заднем дворе.

Вчитавшись в строки на надгробиях, я понимаю, что набрела на родовое кладбище. Над захоронениями, примыкающими к крепостной стене, высадили деревья, сливающиеся во вторую стену – зелёную.

Моё внимание привлекает дыра, зияющая в этой стене пустотой болезненной, как вырванный зуб. Точно там росло то, что затем вырубили.

Вглядываясь в эту прореху, я и замечаю в лесу башню.

Она мерцает ровным голубым светом далёких окон, возвышаясь и над лесом, и над крепостной стеной, и над деревьями, что сторожат могилы передо мной. Я не помню, чтобы видела её, когда мы приближались к замку, – и осторожно, непонимающе прокладываю путь по мокрой траве между надгробиями.

За древесными стволами виднеется крупная каменная кладка, в одном месте обрушившаяся под гнетом веков. Я бесцеремонно перелезаю через мшистые валуны, способные преградить путь курам, но не мне. Лес тут же оказывается рядом, за пологим холмом да неширокой полоской вересковой пустоты. Вереск цепляется пальцами-веточками за подол плаща, будто силясь удержать меня, пока я приближаюсь к холму.

Башня всё так же светится над облетевшими кронами звёздным маяком.

Я замираю у подножия холма, за которым ждёт лесная тьма.

…голубой свет зовёт, манит к себе, однако звезда на моей груди неподвижна. Чем бы ни был этот свет, он горит не для меня. И едва ли безобиден.

Я с трудом отрываю от сияющих окон взгляд, вязнущий в звёздном мерцании, как в смоле. Опустив глаза, обнаруживаю себя у большого плоского камня, заросшего ржавым мхом.

Он слишком далеко от крепостной стены и слишком близко к подножию холма, чтобы оказаться здесь случайно. Он скорее походит на древний алтарь, чем на обычный камень.

Кому в старину люди подносили дары у таких холмов, я вспоминаю слишком поздно. В тот самый миг, когда лесная тьма оживает – и её посланник скользит ко мне, едва касаясь ногами сохлого жёлтого вереска.

– Здравствуй, дитя, – говорит один из Дивного Народа, одарив меня улыбкой неуловимой, как отблеск пламени. – Не видел тебя здесь прежде. Ты гостья в стенах, оставшихся за твоей спиной?

Та, что отняла у меня тебя, бела как снег, но он красен как огонь – и прекрасен не менее. Красны его волосы, глаза, плащ, шёлк струящихся одежд. Лишь кожа пеплом бледнеет в сумраке.

Он всё ближе, а я стою, не смея отступить, отвернуться, побежать. Проронить хоть слово в ответ. Быть неучтивой с одним из Дивного Народа – хуже, чем смерть, но ледяная звезда по-прежнему спокойно лежит у меня на груди.

Поэтому я молчу.

– А-а, – протягивает фейри; ему не нужна гитара, чтобы это прозвучало песней. Вдруг оказывается прямо против меня, и длинный палец пепельным мотыльком касается моих губ. – Вижу нити немоты, сковывающие эти прелестные уста… Белая Госпожа снова играет в любимые игры с судьбой.

Я по-прежнему неподвижна. Я не решаюсь даже отшатнуться.

Я пытаюсь не встречаться с ним взглядом, держа глаза долу, но те же длинные пальцы берут меня за подбородок, заставляют поднять голову и увидеть очи с танцующим в них красным пламенем. Во взоре фейри – ни симпатии, ни вражды, одно любопытство.

– Мой господин мог бы помочь тебе. Разрушить обет… Выполнить сделку. Вернуть того, кого ты так жаждешь вернуть. Ты ведь за этим явилась сюда, дитя? В поисках ответов, в поисках его следов?

Сердце отплясывает кадриль в грудной клетке, но я не размыкаю губ.

Даже когда белая ладонь спускается по подбородку и шее к груди, накрывая ледяную звезду под плащом.

– И ты действительно намерена держать обет, данный той, что украла у тебя самое дорогое? Верить компасу, что она тебе дала? Принимать на веру, что похитительница твоего брата хотела тебе помочь? – В его смехе шипят угли, сбрызнутые водой. – Забудь о её лжи. Идём со мной.

Бледные пальцы соскальзывают с моей груди, легонько сжимают мою безвольную ладонь. Я зябну от волнения и испуга, но едва ли прикосновение фейри почти обжигает только поэтому.

– Если кто и может помочь тебе, это мы.

Мне стыдно за своё легковерие. Я не знаю, что думать, нужно ли думать вообще. Пламя в его глазах охватывает весь мир, я больше не вижу ни леса, ни вереска, ни холма. Лишь чувствую, как поднимается моя рука, лежащая в огненной руке фейри, как делает шаг тело, когда он тянет меня за собой…

И как меня резко, болезненно дёргает назад – когда в мою свободную кисть вцепляется другая, цепкая, как птичья лапа, ладонь.

– Я уже взял Леди-Дрозд под своё крыло, гость из Дивной Страны. – Смутно знакомый голос рвётся сквозь пелену, порождённую пламенем перед моими глазами: словно настоящие живые слова пробиваются через марево сна. – Я обещал помочь ей в поисках брата. Отпустить её под защиту даже столь могущественных покровителей, как вы, было бы недостойно джентльмена. Не сдержать обещание – клятвопреступление, с которым я едва ли смогу жить.

Этот голос, это касание сужают огненное море передо мной до красных радужек, недобро мерцающих в густеющей тьме.

Я вновь торопливо отвожу взор, отчаянно ругая собственную неосмотрительность.

– О, это ты. Старая сломанная игрушка Белой Госпожи, до которой ей больше нет дела, – насмешливо отвечает тот, кто не спешит выпускать мою ладонь из хватки огненных пальцев. – Намерен помочь этому ребёнку столь же успешно, как когда-то помог себе? Нравится, что отыскал в целом свете кого-то, кто может тебя понять? А ведь если всё закончится так же печально, единение ваше станет ещё совершеннее… сможете хоть до конца короткого людского века плакать друг у друга на плече.

– Позволь людям совершать свои ошибки, гость из Дивной Страны. – Голос Чародея ровнее тиканья часов. – Тем интереснее вам наблюдать за нами, не правда ли?

На сей раз ответом ему служит лишь тоскливый скрип деревьев в чаще.

Самым краем глаза я вижу улыбку, которой фейри одаривает нас, прежде чем позволить моей кисти скользнуть на свободу.

Чужак с огненными глазами тает в сиреневых сумерках задутым свечным огоньком. Чародея это не успокаивает; он тянет меня прочь от холма и каменного алтаря так стремительно, будто гость из Дивной Страны гонится за нами по пятам. Я не прекословлю и сама тороплюсь вернуться к провалу в стене. Не прекословлю, и когда меня подсаживают на валуны, словно на коня, чтобы легче было вскарабкаться обратно и скорее оказаться за защитой крепостных стен.

Лишь спрыгнув по ту сторону, я позволяю себе на миг оглянуться.

Меня не удивляет, что башня над лесом исчезла вместе с огненным гостем.

Чародей соскальзывает с разрушенной стены на траву рядом со мной. Без единого слова подаёт мне руку, теперь уже предплечье – по этикету. Я принимаю её, и меня ведут обратно в замок, по-прежнему молча.

– Можете не делать мне выговор. – Я первой нарушаю молчание, не дожидаясь, пока из него родится то, чему в подобной ситуации родиться будет вполне ожидаемо. – Я повела себя глупо, когда отправилась бродить по окрестностям одна. Больше я не подвергну себя подобной опасности.

– Хорошо, что так. Вы всё же в действительности мне не дочь, чтобы мне дозволено было вас воспитывать.

Бесконечная сдержанность тона с лихвой выдаёт, как много Чародею хочется сказать на самом деле.

Я понимаю, что вертящийся на языке вопрос, особенно при текущем настроении моего спутника, обречён упасть в пустоту. И всё же не могу удержать на губах слова:

– То, о чём он говорил…

– Вы помните единственное условие нашей сделки, Леди-Дрозд?

Рука под моей рукой остаётся спокойной, как и голос, обрывающий меня прежде, чем я успеваю договорить.

В этом спокойствии звучит эхо чего-то, от чего мне делается страшнее, чем при встрече с одним из Дивного Народа.

– Да, – откликаюсь я очень тихо. – Помню.

– Тогда, полагаю, вам не о чем меня спрашивать, – дружелюбно заключает Чародей, прежде чем ступить на широкое гранитное крыльцо и под накрапывающим дождём подвести меня к двустворчатым дверям замка. – Зато мне хозяйку этой обители – ещё как.

* * *

Слова гостя из Дивной Страны звучат в моей голове, когда по гулким переходам мы приближаемся к обеденной зале.

Часть меня всё ещё не уверена, что в медовой паутине его речей не было крохотной доли истины; что звезда на моей груди действительно призвана мне помочь. Ледяной компас неподвижен с поры, как мы прибыли в замок – и заговорить с со знакомцем Белой Королевы, способным ответить на иные из моих вопросов, он мне не дозволил.

Мы переступаем порог залы с длинным тёмным столом и низкими арками каменных сводов, сложенными во времена, когда под ними пировали рыцари и поедали целых кабанов, бросая кости охотничьим псам. Только тут я понимаю: всё было не напрасно.

Цепь на моей шее оживает. Компас на её конце тянется к хозяйке дома, ждущей во главе стола.

Это леди серая, как камень окружающих её стен. Серы выцветшие кудри, простое платье, глаза, в которых отражаются отблески очага, прожитые годы и горечь потерь. Однако она улыбается нам с теплом, которого не ждёшь от кого-то вроде неё, и приветствует нас, как дорогих гостей.

Разомкнув наконец не сжатые обетом губы, я отвечаю тем же.

Услышав это приветствие, Чародей кидает на меня один быстрый взгляд. Мне не требуется кивать, чтобы подтвердить: перед нами та, ради кого мы здесь.

Пища далека от той, что я оставила дома, и всё же вкусна. Пока мы едим, хозяйка дома расспрашивает Чародея о происходящем в стране и в мире, на фронте и в тылу. Тот охотно отвечает, но я понимаю: это усыпление бдительности, плата за ответы на его собственные вопросы, что только грядут.

– А можете поведать об алтаре у холма, что за замком? – невзначай спрашивает Чародей, когда мы приступаем к десерту. Вилки вонзаются в куски яблочного пирога с сахарной коркой, белой и хрустящей, как снежный наст. – Наткнулись на него с дочерью, когда прогуливались вокруг замка.

– О, наследие суеверной старины, – небрежно отзывается хозяйка дома, помешивая чай потускневшей от времени серебряной ложкой. – Когда-то там приносили дары тем, кого называли Добрыми Соседями, в обмен на блага для нашего рода. Уже века он стоит без дела.

На запястье её кольцо. Оно слишком отливает в красный, чтобы я могла принять его за серебро, особенно в наглядном сравнении с ложкой. Это не драгоценный металл – железо. Не украшение – оберег.

После того, что я видела у ржавого алтаря подле холма, мне не нужно объяснять от кого.

– Я не из тех, кто не верит в Добрых Соседей. Отчего-то мне кажется, что вы тоже, – произносит Чародей мягко. – Трудно не верить в тех, кто расхаживает у твоего порога.

Серебряная ложка застывает в женских пальцах стрелкой вставших часов. В полумраке обеденной залы даже пальцы эти кажутся серыми.

– Вы видели их?

– Со мной многие искали встреч, вот и Дивный Народ решил перекинуться словечком. Должно быть, я на диво приятный собеседник, – разводит руками Чародей. – Насколько могу судить, алтарь и правда давно стоит без дела. У вашего рода с Добрыми Соседями случилась размолвка, верно?

Хозяйка дома прослеживает путь очередного кусочка пирога от тарелки до его губ. Едва заметно подёргивается всем телом, и я понимаю: женщину пробирает дрожь, но едва ли от холода.

– Раз вы так осведомлены в подобного рода вещах…

Серебряная ложка покидает чашку и опускается на блюдце в знак капитуляции.

Хозяйка дома делает глоток чая, смачивая горло, чтобы начать говорить. Я промокаю пересохшие от волнения губы, прежде чем опустить чашку и начать слушать.

– Я расскажу вам эту историю так, – произносит владелица замка на вересковых холмах, – как мне рассказывала её мать, а той – её мать, и так далее. Такой она дошла до меня сквозь сотни лет из уст той несчастной, что видела всё своими глазами. Такой я передала её своим детям. Такой я передам её вам, чтобы вы тоже узнали истину.

* * *

Два обещания взял с меня второй муж, когда умирал. Платить в срок Добрым Соседям и заботиться о его дочери, как о родных моих детях.

И за гранью небытия я буду жалеть, что не сдержала слова. Что слишком поздно вынудила падчерицу пачкать лицо золой. Что не уберегла её ни от внимания Людей Холмов, ни от бала их, где она потеряла башмачок.

– Поклянись, что не дашь её в обиду никому, особенно Добрым Соседям, – сказал мой барон в последний раз, когда мог говорить; когда целебное снадобье уже притупило боль, терзавшую его изнутри, но ещё не смежило веки сном. – Что она продолжит мой род с достойным избранником, когда придёт пора.

– Клянусь, – сказала я, сжимая его иссохшую руку, орошённую моими слезами.

Он уснул с бледной улыбкой на лице, и сон этот стал для него вечным.

Мои дочери горько плакали над его смертным одром, а его дочь – горше них. Но всё же не горше меня.

Мой барон взял меня в жёны, едва я овдовела, с тремя детьми на руках. Владения моего первого мужа примыкали к его владениям, и то был брак, выгодный нам обоим, потому я согласилась на него без лишних раздумий.

Мой первый брак тоже был по расчёту: супруга мне выбрал отец, как заведено, и права голоса я была лишена. Полюбить мужа, седовласого и скупого на ласки, я не смогла, но полюбила рождённых от него дочерей и сына.

Я рассудила, что приму сердцем и детей от нового супруга. Лучше так, чем остаться в мужском мире одинокой женщиной, ничего не смыслящей в военном деле. Многие с жадностью глядели на земли, чьей хранительницей мне предстояло быть, пока мой сын не повзрослеет – лишь мальчик мог стать их полноправным владельцем и правителем.

Много позже мой барон открыл мне: он возжелал меня, ещё когда я была чужой женой, едва увидав на свадебном пиру, где я сидела на высоком помосте – не с ним. А после успел жениться сам, но счастья не обрёл – и, схоронив супругу, ждал, когда я стану свободна.

Мой барон был нежен и хорош собой: противоположность моему первому мужу. Его род – древен, богат и могущественен, его поля – щедры на урожаи. Мор обходил стороной как его стада, так и людей. Ни муж мой, ни его предки не знали поражений в бою, покуда сражались на родных землях.

Говорили, сами их владения восстают против захватчиков. Говорили, в подвалах его замка можно найти сундуки, злато в которых не иссякает. Говорили, его роду покровительствуют силы могущественнее людских.

Когда эта молва донеслась до меня, мне уже не было дела ни до его богатства, ни до его побед. Боги не дали нам с ним общих детей, но дали нам возможность познать любовь.

Мой барон печалился, что я не могу подарить ему наследника, но принял моего сына и дочерей, как родных. И всё же любимицей его осталась дочь от первого брака, прекрасная, как бледная весенняя заря. Её мать была ещё прекраснее; говорили, что в ней течёт кровь фейри, но мой барон не пал жертвой её красоты. Брак их стал плодом разума, а не сердца, жена была с ним холодна, а год спустя умерла при родах, оставив после себя лишь горстку воспоминаний, орешник, проросший над её могилой, и синеглазую белокурую девочку.

Мои дети унаследовали мою внешность – волосы цвета рыжей осени и глаза серые, как гроза. Они были красивы, но падчерица моя среди них сияла, как жемчужина на палой листве.

Порой лучше тлеть, чем сиять. Сияние может привлечь взоры, от которых стоит прятаться.

Я помню, как впервые увидела на лице моего барона страх.

– Сегодня матушка передала мне послание, – сказала его дочь за обедом.

Мой барон сперва лишь улыбнулся, а я, взглядом осекая смешки детей, ласково произнесла:

– Уверена, она часто посылает тебе весточки во снах.

– Нет, то было наяву, – возразила падчерица серьёзно. – Я сидела у орешника, под которым спит матушка, и тут в ветвях его запела маленькая белая птичка, и в этой песне я различила человеческий голос. Она сказала, что матушка послала её с небес. Что она – моя фея-покровительница и мне стоит лишь загадать желание под этим орешником, чтобы оно исполнилось.

Тогда я не распознала опасность. Моя падчерица прожила уже тринадцать вёсен, но казалась сущим ребёнком в сравнении с моей младшей дочерью – и часто говорила с красногрудыми малиновками, с амбарным котом, с отцовскими псами, дремавшими у камина. Она кормила птиц зимой и оставляла объедки мышам. Доброе дитя, верившее, что мир тоже добр, любившее сказки и песни больше обыденной жизни.

Даже страшные истории о Людях Холмов – о похищенных девушках, о людях, угодивших в сети их чар и погибших так, – не пугали её, а завораживали. Она верила, что фейри не обидят тебя, если ты ведёшь себя с ними как подобает. Недаром в сказках славные кроткие девушки вознаграждались и лишь грубиянок ждало наказание.

Мои дочери порой поддразнивали сводную сестру за это. Я жёстко осекала их, не делая различий между своей и чужой кровью.

– Быть может, то был белый дрозд, посланник Людей Холмов, – сказал мой сын, и тон его был шутливым лишь отчасти. – А то и вовсе кто-то из них обернулся птицей.

Мой барон поднялся из-за стола. Когда я вновь увидела его лицо, на нём не осталось и следа улыбки.

Он подошёл к родной дочери и, присев перед её стулом, взял её за плечи – тогда ещё худые, острые, совсем не девичьи.

– Родная моя, – сказал он, заглядывая в синие глаза, так похожие на его собственные, – если увидишь эту птицу ещё раз, никогда, никогда и ничего у неё не проси.

– Почему? – ответила моя падчерица пытливо и недовольно.

– Потому что она и правда может быть послана Людьми Холмов. А их дары опасны, как они сами.

Тогда, глядя на его бледный лик, я задумалась, что молва может не лгать. Что мой барон не понаслышке знает о силах могущественнее людей и об их подарках.

Мне не пришлось долго ждать, когда мои подозрения подтвердятся.

Две ночи спустя, когда мы лежали в постели, разгорячённые и утомлённые, и я уже собиралась отойти ко сну, муж коснулся поцелуем моего плеча и произнёс:

– Я не был с тобой откровенен, любовь моя. Но мне всё одно пришлось бы открыть тебе правду. После недавних событий я решил поспешить. – Он встал и протянул мне руку. – Идём. Настала пора познакомить тебя с Добрыми Соседями.

Одевшись и накинув плащи, мы миновали лестницы, галереи и переходы, чтобы покинуть замок. По пути мой барон заглянул в кладовую и вышел оттуда с двумя плетёными корзинами, несомненно собранными загодя.

Я не спрашивала, что в них и куда мы идём. Я верила ему больше, чем себе.

Сквозь туман и сумрак летней ночи он повёл меня к опушке леса, что льнул к замковой стене, и остановился у холма, поросшего вереском. Разложил на камне у подножия то, что лежало в корзинах: кувшин молока и кувшин зерна, пару караваев свежего хлеба, резную арфу, отрез гладкого шёлка цвета крови и ещё один – мягкой шерсти цвета травы. А после отступил на шаг и, взяв меня за руку, произнёс имя, звучащее как шёпот тумана, шелест вереска и песня сумрака.

– Не смотри им в глаза. И не говори ни слова, – сказал он мне, прежде чем молочная дымка перед нами обрела очертания.

Казалось, трое людей спустились с холма в тот короткий миг, пока я моргала. Но они не спускались. И то не были люди.

Я хранила молчание, пока Люди Холмов скользили во мгле, и лишь смотрела на них исподлобья. Двое щупали арфу, шёлк и шерсть тонкими пальцами, светящимися облачной белизной. Третий подошёл к нам, почти вплотную, и улыбнулся моему мужу. В улыбке этой тлело тепло лесного пожара, и красками того же пожара отблескивали его волосы и глаза; они мерцали в ночи, и даже в этой ночи, даже исподлобья я видела в них золото и красноту.

– Рады видеть тебя, господин. Всё же решил познакомить нас с новой женой?

Он казался сотканным из огня и теней, что отбрасывает костёр, и белого пепла, что остаётся, когда костёр догорает. Он говорил так, как иные люди поют, но в песне этой ревело пламя и трещали угли.

Он был прекраснее любого мужчины, что я когда-либо видела, – и пугал больше, чем я когда-либо в жизни пугалась.

– Рад видеть вас, Добрые Соседи, – сказал мой муж, поклонившись, словно слуга. – Давно пора было представить вам хозяйку моего сердца и моего дома. Её вы будете оберегать, если меня не станет.

Гость из-под холма подошёл ко мне; трава не приминалась под полами его одежд. Некоторое время он смотрел на меня, а я, не решаясь опустить голову, вглядывалась в лесную чащу мимо его плеча. Вдали, за холмом, сияли над древесными кронами окна высокой башни – голубым светом, призрачным и странным, прохладным, как лёд.

Я никогда не видела эту башню прежде – в лесу, на который смотрела из окна каждый день.

– Красивая. Пусть и смертная. – Гость из-под холма коснулся моей щеки тонкими пепельными пальцами, гладкими и горячими, как нагретый камень. – Ты знаешь толк в женщинах, господин. Достойный наследник своего рода. – Прежде чем отнять руку, он посмеялся: тихо, коротко и шипяще, будто на угли плеснули водой. – Она украсит собой наш бал, когда придёт час.

Они исчезли так же, как и появились, – за одно мгновение, словно порыв ветра сдул клубы дыма. С ними исчезли и шёлк, и шерсть, и арфа, и даже корзины. Только камень остался, голый и пустой.

Мой муж повёл меня обратно к замку, и я не противилась. Лишь оглянулась напоследок через плечо, но башня над лесом исчезла вместе с гостями из-под холма.

– Давным-давно мой предок заключил с ними сделку, – сказал мой барон, когда мы вернулись за крепостные стены и лес остался за бревенчатыми воротами. – Их покровительство в обмен на подношения… и услугу.

– Услугу? – спросила я, лишь теперь осмелившись заговорить.

– Раз в три десятилетия они имеют право позвать к себе женщин нашего рода. А те обязаны принять приглашение, иначе это оскорбит Добрых Соседей и сделке конец.

– Зачем?..

– Говорят, они хотели наших женщин, но мой предок был слишком умён и порядочен, чтобы просто отдать их. Тогда Люди Холмов пошли на уловку. Оставили за собой право пригласить наших женщин на бал – или на пир, в ту пору, когда балов ещё не было. – Мой барон пожал плечами. – Тогда люди плохо знали и ловушки Людей Холмов, и то, как избежать их. Многие из женщин, отправлявшихся в их владения, никогда не возвращались. Над многими из тех, кто вернулся, Люди Холмов обретали власть. Фейри не могут вредить нам, покуда мы придерживаемся правил, но они как никто умеют заставить нарушить их. – Его пальцы крепче сжали мои, пока мы шаг за шагом приближались к стенам, ставшим для меня родными. – Осталось три весны, прежде чем три десятилетия истекут и они позовут тебя и наших детей.

– Ты должен был рассказать мне сразу.

– Чтобы ты отказалась от меня, узнав об этом?

Я не ответила. Ведь я и правда отказалась бы – почти наверняка – и потеряла бы больше, чем сохранила. Вздумай боги завтра забрать мою жизнь, я не жалела бы ни об одном дне с момента, как я во второй раз дала брачные клятвы у алтаря.

Но на кону стояла не только моя жизнь.

– Не бойся, любовь моя, – сказал муж, угадав мои мысли. – За века наш род усвоил законы, что помогут избежать сетей их гламора. Я научу тебя. Ты и твои дети благоразумны, вы не угодите в ловушку. Только вот моя дочь… – Он покачал головой, и я вспомнила о белой птице. – Она наивна. Она красива. Они любят красивые вещи, а наивных легко заманить в западню.

– Люди – не вещи.

– Не для них. – Он помолчал немного, пока мы поднимались по лестнице навстречу остывшей постели. – Я мог открыться тебе раньше, признаю. Но, думаю, едва ли смог бы открыться позже.

– Почему?

Мой барон улыбнулся – болезненной, безрадостной улыбкой.

– Добрый Сосед сказал «рады видеть тебя, господин», – ответил он сдержанно и печально. – Обычно он говорил «рады видеть тебя в добром здравии».

Мой барон сгорел от болезни прежде, чем наступила зима. Хворь долго пряталась, не проявляя себя, но после принялась глодать его изнутри жадным зверем, сжирая плоть, оставляя кости, кожу и боль.

За считаные месяцы от мужчины, которого я любила, остался живой скелет. Лишь дурманящие зелья до последнего позволяли ему не страдать. Чем дальше, тем больше времени он проводил, опоенный ими, во сне. И меньше – со мной.

Я снова стала вдовой. Только теперь у меня было четверо детей вместо трёх. Да ещё расколотое сердце, которое – я знала – не сможет ни срастить, ни тронуть больше ни один мужчина.

Мой сын был уже достаточно взрослым, чтобы управлять всеми землями, доставшимися ему. Помощь Добрых Соседей должна была довершить остальное. Я осталась хранительницей замка – и всех привилегий и обязанностей, что к нему прилагались.

Мой барон научил меня всему, чему должен был, чтобы мы жили безбедно и не лишились волшебного покровительства. Я знала, что и когда оставлять на камне у верескового холма. Когда стоит звать тех, кому эти дары предназначены, а когда – просто оставить подношение и уйти. Что в их владениях нельзя ни есть, ни пить, ни расставаться с одеждой, в которой ты пришёл. Что с их балов нужно бежать, пока часы не пробили двенадцать, ибо в полночь сбрасываются маски и развеивается гламор, и лучше не быть там, когда это произойдёт. Что лгать им нельзя, но можно утаивать часть истины. Что они боятся холодного железа, соли и амулетов из рябины.

Наша жизнь продолжила отсчёт до той весны, когда нам предстояло явиться на бал Добрых Соседей. Но прежде я должна была поднести им новые дары – на сей раз сама. Представить им нового наследника фамилии и других наших детей: так было заведено со дня, как умер прародитель рода, заключивший сделку.

Я готовилась к этому дню, ведь от него зависело многое. Я готовила лучшую шерсть, и мягчайший шёлк, и флейты тончайшей работы, и украшения из золота и камней, столь искусные, сколь способен создать человек. Но ещё я смотрела на свою падчерицу, чья краса расцветала день ото дня, и вспоминала, что говорил мне муж незадолго до того, как покинуть меня.

«Если однажды тебе придётся вести её к ним, сделай так, чтобы они не увидели всей её красоты».

Я смотрела на её лилейную кожу, на волосы, схожие с золотой пряжей, на лицо, точёное, как у храмовых статуй. Смотрела и понимала: стоит мне привести падчерицу к вересковому холму, и она затмит собой все сокровища, что я там оставлю.

Я знала, что грозит людям, которые привлекут внимание Людей Холмов. Знала и боялась этого. А в жилах её текла их кровь, и однажды белая птица, что служит их посланцем, уже говорила с ней.

Мне следовало выдать её замуж и услать подальше. Однако я не хотела, чтобы она познала те же страдания, что я. Она была вправе выбрать себе мужа по сердцу. Она едва разменяла четырнадцатый год своей жизни, и я не хотела принуждать её к раннему браку, как принудили меня.

Незадолго до дня, когда мы с детьми должны были пойти к вересковому холму, в голову мою пришло решение, как уберечь её от алчных взоров Людей Холмов.

То решение оказалось неверным. Но по сию пору я не знаю, могло ли хоть одно моё решение её спасти.

В тот вечер, когда нам предстояло знакомство с Добрыми Соседями, я следила, как детей одевают в лучшее, что у них есть. Всех, кроме моей падчерицы. Я загодя велела сшить для неё мешковатое платье из тёмной шерсти и серый плащ, подбитый мехом – тёплый, но невзрачный.

В тот вечер я сама расчесала волосы всем своим детям, и падчерице – тоже. А после смазала её жемчужные локоны гусиным жиром, и присыпала их мукой, чтобы они утратили блеск, и заплела в простую косу.

В тот вечер я следила, как мои дочери белят лица и красят губы помадой из измельчённых ягод – столичная мода, только добравшаяся до наших мест. Я не запретила падчерице делать то же, но и не помогла, а краситься она не умела. Пудра прятала её сияющую кожу, помада – делала чрезмерно красными губы, которые без неё были нежнее роз.

Я знаю, что должна была объяснить ей всё, и я пыталась. Она не слушала мои доводы. Она верила, что фейри не могут ей навредить. Недаром её род прозвал их Добрыми Соседями, верно?

Пусть она увидит их, решила я тогда. Увидит своими глазами и поймёт, что они столь же прекрасны, сколь и страшны; поймёт, зачем я пытаюсь спрятать её от них.

Я ошибалась. Все люди ошибаются, – но не все их ошибки так дорого стоят.

Я повела падчерицу вниз, туда, где остальные уже ждали нас.

Мои дети поглядели на неродную сестру в наряде, едва ли достойном дочери барона, на её косу и нелепо раскрашенное лицо. Я видела, что они удивлены, но они смолчали. Я рассказывала им о своих опасениях – мягко, не желая обидеть сравнением не в их пользу, – и они поняли меня. Они не стали смеяться, чтобы не ранить чужое дитя ещё больше, но я заметила на губах дочерей улыбки, прежде чем они отвернулись, пряча их.

Моя падчерица тоже заметила их. И запомнила. Но это я поняла много позже.

Она заметила и то, что волосы моих родных дочерей не забраны в косы, не смазаны жиром и не присыпаны мукой. Что платья их из парчи и бархата, а плащи расшиты золотом. Добрые Соседи любили красивые вещи, и наше семейство должно было понравиться им, чтобы мы не утратили их расположения. Но за своих детей я не боялась. Ни одна из моих дочерей не была настолько красива, чтобы на неё решили охотиться.

Моя падчерица запомнила и это – и это я тоже поняла много позже.

Я подняла одну корзину с дарами, велела детям взять другие и повела их за собой. Дорогой они хранили молчание, как мы и уговаривались; но, когда я произнесла имя, коему научил меня мой барон, и Добрые Соседи спустились с верескового холма, я услышала, как одна из моей дочерей ахнула.

– Рада видеть вас, Добрые Соседи, – сказала я, кланяясь гостям, как кланялся мой барон – так недавно и так давно, в прошлой жизни, где я была любима им и любила сама. – Мой благородный супруг покинул нас. Отныне мы с сыном – хранители замка и его рода, что этим вечером предстал перед вами.

– Мы знаем, госпожа, – сказал один, тот же, что говорил со мной в прошлый раз. – Нам ведомо многое. Нас печалит его уход, но не думаю, что кто-то печалится больше тебя.

Они снова были – пламя и тени, вода и блики, восторг и страх. Даже на расстоянии вытянутой руки они казались сказочными видениями, игрой света, порождениями лесной сени. В глазах говорившего со мной мерцал огонь, чарующий и безжалостный, и эти огненные глаза обвели взором всех четверых моих детей: троих моей крови и одну – чужой.

Мои родные дети не подняли взгляда, как я учила их, и я коснулась пальцев старшей дочери, заметив, что они дрожат. Дети мои были умны (я сама воспитала их так), и гламор Людей Холмов не обманул их. Они познали то, о чём прежде я лишь говорила; они почуяли суть, таящуюся под безупречными масками тех, кто так походил на нас.

Только падчерица моя смотрела на Добрых Соседей неотрывно и заворожённо. И не отвела глаз, когда взор гостя из-под холма обратился на неё. Перламутровая поволока затуманила их, зачарованная улыбка растянула её губы: чарам Добрых Соседей могут противостоять лишь немногие смертные – мой барон предупреждал меня. Один взгляд фейри заставит тебя пойти за ним куда угодно по первому зову.

Я сделала маленький, почти незаметный шаг к падчерице и положила руку ей на плечо. В равной степени для того, чтобы отрезвить её и чтобы напомнить гостю из-под холма: она моя, и я никуда её не отпущу.

Взгляд огненных глаз соскользнул с раскрашенного девичьего лица на мою ладонь.

На губах гостя из-под холма проявилась улыбка – словно трещина рассекла выбеленную пламенем головёшку.

– У тебя красивые дети, госпожа. Все, кроме одной, – полупесней-полушёпотом прозвучал его голос, прежде чем его и других Людей Холмов поглотили тени, из которых они явились. – Впрочем, она и не твоя дочь.

Я надеялась, что моя падчерица не расслышит этого сквозь пелену гламора. Но я видела её лицо, пока мы шагали к замку от верескового холма, и кожей чувствовала её молчание – холоднее зимы вокруг.

Она слышала всё. И больше, чем прозвучало на самом деле.

Настала весна. Она оказалась поздней, дождливой и ледяной. Многие посевы по всей стране не взошли. Однако солнце пригревало наши угодья, небо над замком оставалось ясным, даже когда у соседей бушевали грозы, и наши земли дали добрый урожай.

Благословение Добрых Соседей не покинуло нас, продолжив защищать от всех напастей.

Но с того дня моя падчерица отдалилась от меня.

Я старалась окружать её той же заботой, что прежде, и даже больше. Все мои объятия, подарки, ласковые слова оставались без ответа.

Я понимала, что ей нужно время, дабы простить меня; дабы повзрослеть и понять, от какой угрозы я стараюсь её уберечь. Потому я не навязывала ей своё общество.

Я знала, что она не одинока, ведь она была близка с моими дочерьми (тогда ещё была), а у меня хватало забот. Я помогала сыну управлять нашими землями. Распоряжалась скотом и урожаем. Разрешала судебные тяжбы. Считала подати. Объезжала поля, присматривая, как их пашут, засеивают и убирают. Отвечала за хозяйство в замке с сотней слуг.

И долго не замечала, как моя падчерица всё больше времени проводит у того орешника, что посадили на могиле её родной матери. Слишком долго.

Минуло две весны с вечера, когда мои дети предстали перед взорами Добрых Соседей. Мы с сыном исправно подносили им дары в дни, когда поворачивалось Колесо года, и со временем гости из холма стали меньше очаровывать и ужасать нас. Беседы и встречи с ними превратились в обыденность, в такую же рядовую обязанность, как посев урожая, стрижка овец, сбор дани королю.

Самый лютый пожар перестаёт страшить, если ходить к бушующему огню и взирать на него постоянно.

Страшил меня только бал, на который нам с дочерьми неизбежно предстояло отправиться. Я ещё не обсуждала это с ними – готовила их постепенно, приучая к мысли, что Люди Холмов пусть и не добры, но не желают нам зла.

Однако дети первыми заговорили со мной о том, что нам предстояло. И я этого не ждала.

Они зашли в мои покои летним вечером, тёплым и душистым, пахнущим липами и недавним дождём. По лицам их я сразу поняла, что они встревожены и смущены, но причина их тревоги оставалась для меня загадкой, покуда они не заговорили.

– Матушка, – сказала моя старшая, – возможно, мы должны были рассказать тебе раньше, но нас просили не говорить тебе ничего.

– Мы обещали, что не скажем, – сказала моя младшая.

– И мы сдержали бы слово, – продолжила моя старшая, – если б не помнили, что ты говорила о Людях Холмов. Об их внимании к нашей сводной сестре, которое так тебя тревожит.

– Мы думали, её россказни про фею – выдумки, – продолжила моя младшая, – но она поклялась, что та всегда говорит правду. Что скоро принц фейри пригласит нас на бал.

– Какую фею? – произнесла я, чувствуя, как меня пробирает дрожь.

…я долго слушала их рассказ – про белого дрозда, что являлся моей падчерице в ветвях орешника на могиле её матери. Про существо, которое моя падчерица звала доброй феей и с которым делилась своими печалями. Про бал, о котором это существо поведало ей: грандиозный бал, где принц Людей Холмов выберет себе суженую. Куда он позовёт меня, моих дочерей – и, конечно, мою падчерицу, мою бедную наивную падчерицу, у которой восторженно замирало сердце от одной мысли, что она может стать принцессой Волшебной Страны, таящейся за проходом на вересковом холме.

Мои дочери были опечалены и смущены, ведь им пришлось обмануть сводную сестру, к которой они так привязались. Нарушить слово, данное ей. И всё же грядущий бал пугал их больше. Воспоминания о том единственном вечере, когда они видели Добрых Соседей, оставались свежи в их памяти, и страха в тех воспоминаниях было больше, чем восторга.

Я признала, что бал – не выдумка. Я успокоила детей, как могла. Я напомнила: меня научили, как избежать колдовских сетей фейри, и все эти годы я учила их самих тому же. Я поблагодарила их, расцеловала их виноватые лица и отправила спать, ведь солнце уже коснулось горизонта.

И тем же вечером, не дожидаясь, пока оно взойдёт вновь, я дала приказ срубить проклятый орешник.

Моя падчерица не простила мне этого. Не простила мне ничего.

Я пробовала говорить с ней. Снова и снова я пыталась втолковать, что дары Добрых Соседей таят в себе опасность. Даже если существо, что являлось ей, действительно ей покровительствует, рано или поздно оно потребует платы, и плата всегда будет больше, чем ты готов заплатить. Фейри всегда пытаются забрать больше, чем дают, – как и многие люди, впрочем.

Она не слушала меня.

Она молчала. Она вела себя покорно, ведь её учили покорности.

Но за этим таилась обида.

Моя падчерица прятала её в молчании и покорности, словно песчинку в раковине, лелеяла эту обиду до поры, когда та сможет превратиться в жемчуг ненависти.

И моя неродная дочь не простила родных, разоблачивших её тайну. Прежде я часто заставала падчерицу в их покоях. С того дня – ни разу.

Вскоре я узнала, что её видели на дороге, ведущей к вересковому холму. Что она днями напролёт бродит по окрестностям замка.

Она искала существо, притворявшееся белым дроздом.

Чтобы у неё не было времени на эти поиски, я давала ей одно поручение за другим. Сперва – прясть, шить, учиться всему, что должна знать девушка её круга. Она справлялась слишком быстро, и тогда я велела ей помогать слугам на кухне. Выносить помои. Таскать воду. Лущить горох маленькими белыми руками, что были нежнее цветочных лепестков.

Я знала, что это недостойно дочери барона. Я знала, что слуги начинают шептаться за моей спиной. Но это не оставляло моей падчерице возможности искать встречи с тем, что положило на неё глаз.

А ещё она день и ночь была на виду.

Порой от усталости она засыпала прямо у кухонного очага, над очередным мешком гороха, распластавшись на перепачканном пеплом полу. Её красивые платья отныне пылились в шкафу: длинные, до земли, рукава их и тяжёлые юбки легко пачкались, мешали работать, прожигались искрами от огня. Моя падчерица пошила себе простые наряды из льна, как у служанок, которым она помогала.

Я по-прежнему старалась баловать её, как могла, и теперь – вдвое усерднее, чувствуя вину, но она отвергала мои подношения. Украшения. Одежду. Сласти. Она даже трапезу с нами делить перестала: уносила еду в свою комнату прямо с кухни, где теперь так часто бывала. Я пробовала уговаривать её, пробовала приказывать, но, когда я принуждала падчерицу сесть с нами за стол, она просто не брала в рот ни куска. И не говорила ни слова, пока всё не заканчивалось.

Сердце моё разрывалось, когда я видела, как она идёт по двору с ведром в руках, со следами пепла и золы на лилейных щеках.

Я находила успокоение в мысли, что едва ли Люди Холмов положат глаз на подобную замарашку. Рано или поздно моя падчерица выйдет замуж, покинет эти земли, уедет прочь от верескового холма – и в новом имении займёт место, которого достойна по праву рождения. Даже если она не сделает этого до бала, куда её жаждут заманить, бал пройдёт, и гости из-под холма потеряют право посягать на нас. Женщины нашего рода окажутся в безопасности ещё на три десятка лет.

Конечно же, моей падчерице на этом балу было не место. Я знала, что этим решением подвергаю опасности сделку с Добрыми Соседями, но ещё большей опасности я подвергла бы неродную дочь, если бы взяла её с собой. Она забыла бы все мои уроки, сама нарушила бы все запреты, только бы остаться в Волшебной Стране.

Я обещала её отцу иное.

Когда мы с сыном снова отнесли дары Добрым Соседям и гость из-под холма заговорил про бал, я была готова.

– Колесо года вскоре повернётся, госпожа. В праздник весеннего равноденствия наш повелитель по обыкновению даёт великолепный бал, но этот будет особенным, – бросил он, когда его спутники уже исчезли, как и корзины с нашими подношениями. Слова упали горящими угольками, прожигая душу, но я ждала этого. – Твой благородный супруг поведал тебе об иной части сделки, что некогда заключил его предок?

– Да, – сказала я, сжимая пальцы под плащом в оберегающем жесте. – Поведал.

– Тогда, полагаю, ты почтишь грядущий бал своим присутствием… как и все твои дочери. Наш повелитель хочет избрать себе новую суженую. Вдруг его благосклонности удостоится одна из них?

– Мы посетим его бал. Мы сочтём это за честь.

Прежде чем скользнуть за грань между мирами, он одарил меня улыбкой зыбкой и ускользающей, как тень от тревожного свечного огонька – или как свет призрачной башни, что виднелась в лесу в моменты наших встреч.

Я позволила себе разжать пальцы, лишь когда мы с сыном оказались под защитой стен, ставших нам родными.

Лгать Добрым Соседям нельзя, но я не лгала. Обе мои дочери действительно собирались на их бал, в их совершенную блистательную ловушку. Туда, где их повелитель выберет новую суженую (оставалось лишь гадать, что приключилось с прежней).

А моя бедная наивная падчерица, как гость из-под холма сам некогда справедливо напомнил, мне не дочь.

Даже в день смерти отца она не плакала и не кричала так горько, как в день, когда я сказала: она не увидит Волшебную Страну и бала, что даёт её повелитель.

В день смерти её отца меня не осыпали словами, которые я до проклятого бала считала незаслуженными. И поныне её обвинения, её проклятия хлещут мою память плетьми.

Не знаю, сколько в них правды.

Я по сей день уверена: будь она родной мне, я поступила бы ровно так же. Но, будь она родной мне, возможно, я не сносила бы её уединение так покорно. Я не боялась бы лишний раз заговорить с ней, не молчала порой о тех или иных вещах, опасаясь задеть её. И финал был бы иным.

В одном я могу поклясться: то, в чём она тогда обвиняла меня, в чём после обвинила меня людская молва, – ложь. Я любила её. Я желала ей только добра. И всё же не сумела её спасти.

Потому, даже если люди простят меня, я себя не прощу.

Я готовилась к этому балу так, как ни к одному приёму в жизни. Нам с дочерьми пошили новые платья – достаточно красивые, чтобы не оскорбить взоры обитателей Волшебной Страны, но покрой их скрадывал достоинства наших фигур, а не подчёркивал их. Ах, как хотелось мне сверху донизу расшить их не стеклянными каплями и шёлковыми нитями, а веточками рябины и железными бусинами, но это оскорбило бы Добрых Соседей.

Я заставила дочерей заучить все правила, которые помогали людям покинуть Волшебную Страну невредимыми. Не есть. Не пить. Не расставаться с одеждой, в которой ты пришёл. Не принимать дары. Не дерзить, не благодарить, не молчать, если к тебе обращаются. Не смотреть им в глаза, но не отводить взгляд первой, если всё же посмотрела. Держаться меня. Не покидать бальный зал. Не позволять увести себя туда, где я не смогу их найти. Ничего не забирать из их дворца.

И уйти с бала раньше, чем наступит полночь.

Ко дню, когда настало весеннее равноденствие, они могли повторить всё это разбуженными среди ночи. Иногда и повторяли. Порой я заглядывала к ним перед сном и слышала, как они беспокойно бормочут сквозь дрёму.

А в назначенный вечер мы пришли к вересковому холму.

Мы поднялись на него, как нас учили, и спустились с другой стороны. Там ждал лес, очень похожий на тот, что окружал холм в мире людей, и всё же не тот.

В людском мире весна едва вступала в свои права, но ледяное дыхание зимы ещё чувствовалось всюду. Здесь сверкающая изморозь лежала на зелёной траве под ногами, на шелестящих древесных кронах, смыкавшихся над головами, – будто чья-то прихоть решила украсить всё инеем, заставить лето притвориться зимой. А воздух пах не снегом – прелой листвой.

Впереди сияла огнями башня. Свет её больше не казался призраком, миражом, обманом зрения. Сияние голубых окон вдали ласкало, как солнце, хотя здесь, в лесной тени, оно никак не могло коснуться моей кожи. И всё же я чувствовала этот свет на щеках, в глазах, на пальцах – будто он обвил меня призрачными лентами и тянул вперёд.

Я сама не заметила, как лес оказался позади, а башня – прямо перед нами. Я не чувствовала земли под ногами, не помнила, как шагала по ней, – будто башня и её гостеприимно распахнутые двери сами приблизились к нам, а деревья расступились, открывая проход.

Я только радовалась, что крепко держала дочерей за руки, и перед башней они оказались вместе со мной.

Замок Добрых Соседей выглядел почти как наш, оставшийся за вересковым холмом, и плющ густо обвивал обычный серый камень, из которого его сложили. Но когда мы переступили порог, моему взору открылся зал столь просторный, что я поняла: стены, увиденные нами снаружи, никак не могли вместить его.

Не было холла – лишь длинная широкая лестница, у подножия которой бились пёстрые волны танцующих. Когда я посмотрела ввысь, то не увидела ни крыши, ни башни, что должна была выситься прямо над нами: одно бездонное чёрное небо, в котором сияли звёзды, складывающие незнакомые мне созвездия, и луна – голубая, яркая и близкая, словно костёр. Она заливала льдистым светом зал, в центре коего высилось громадное дерево – кора гладкая и белая, словно кожа мертвеца, крона алая, как открытая рана. Ствол окружали пиршественные столы, где ждали яства, к которым мы не могли притронуться. Среди ветвей качался бронзовый маятник, отсчитывая часы до полуночи.

А прямо под маятником на троне из древесных лоз восседал тот, ради кого нас заманили сюда: с плеч к ногам стекает плащ из багровых листьев, на челе мерцает венец из золотых ветвей, волосы белее дерева за его спиной.

Мы спустились вниз, туда, где пели арфы, лютни и скрипки, где шелестели шелка и мерцали драгоценные камни на точёных шеях, запястьях, лбах.

Мы оказались среди танцующих, и каждый из них сиял нестерпимой, беспощадной красой. Волосы их были – золото, серебро и рубиновые нити, глаза – глубже моря и ярче пламени, платья – из солнца и луны, тумана и огненного марева, ожерелья – будто звёзды нанизали на шнуры из искристого снега. Живые цветы благоухали на их юбках, живые листья зеленели на их плащах; ленты и шпильки украшали их причёски, стрекозиными крыльями, яблоневыми лепестками и птичьими перьями расшили их шлейфы; голоса их пели слаще скрипок, а смех рождал россыпь звуков прекраснее, чем струны арф.

Я плохо помню, что творилось с нами после того, как мы сошли со ступенек в зал. Музыка, танцы, голоса и лица Людей Холмов обрушились на мой разум, разорвали мою память, оставили от воспоминаний клочки, пёстрые лоскуты, подхваченные ветром. Помню лишь пляски, бесконечные пляски; руки, касающиеся моих рук снова и снова, кружащие меня, влекущие за собой. Я – уже не я, я – древесный лист в горном ручье, бабочка, мир которой сузился до свечного огонька впереди.

И всё же осталась часть меня, не затопленная чужими чарами, помнящая предостережения, оберегающая от сладостных опасностей вокруг. Одежда людского мира охранила нас с детьми, остерегла ту самую часть разума, что позволила нам не потерять себя в пляске фейри, не забыться, не нарушить запретов.

Я не приближалась к пиршественным столам. Я искала взглядом дочерей каждый миг, когда танец разводил нас в стороны. Я смотрела на дерево с красной листвой и знала, что мы должны уйти прежде, чем маятник в его ветвях пробьёт полночь.

Одно я запомнила отчётливо. Затишье между танцами, не дольше, чем необходимо, чтобы сделать вдох-другой, – и деву на лестнице, что спустилась в зал позже всех остальных. Платье её было голубым, словно кусок чистого весеннего неба отрезали и придали нужную форму; синие мотыльки трепетали в светлых волосах, башмачки, мелькающие под подолом, сверкали при каждом шаге, точно их выточили из горного хрусталя.

Мне почудилось, что она похожа на мою падчерицу, но я знала: моя падчерица – в замке по ту сторону верескового холма, в безопасности, и такого платья у неё нет, и подобное не пошить ни одному человеческому портному. Да только взгляд мой снова и снова находил небесный наряд среди других, и я видела, как дева в голубом танцует с тем, на чьём челе мерцал венец из золотых ветвей.

Часть моего разума, не дремлющая в путах гламора, отметила это с радостью. Их повелитель положил глаз на незнакомку, не на моих дочерей; нас не будут удерживать, нам дадут уйти. И всё же что-то в этом зрелище тревожило меня, заставляло следить за девой в голубом едва ли не пристальнее, чем за родными детьми.

Опомнилась я, лишь когда маятник раскатил над залом первый гулкий удар, отдавшийся дрожью в костях и возвестивший, что пришло время уходить.

Ещё четыре удара ушло на то, чтобы найти дочерей среди гостей – те медленно замирали, завершая кружение, словно бой маятника разом лишил их сил. Пока я пробиралась сквозь толпу, я заметила, как по лестнице бежит дева в голубом, бежит так, что спотыкается и едва не падает на очередной ступеньке.

Тогда у меня не было времени осознать, что это значит. Я думала лишь о том, что должна увести детей, прежде чем станет поздно. О том, что прекрасные лица вокруг дрожат и расплываются восковыми масками; что шпильки теперь походят на рога и кости, а шёлк платьев – на паутину и крылья жуков; что в причёске одной гостьи запуталась болотная тина, а в распущенных волосах другой вместо лент вьются змеи; что юбки обнажают копыта, что с каждым мигом заостряются обнажённые улыбками зубы.

Маятник подгонял нас в спину, пока мы с дочерьми, в свою очередь, бежали по лестнице. На одной из ступеней сверкнул башмачок, прозрачный и блестящий, как горный хрусталь, и мне подумалось, что его обронила дева в голубом; но мне нельзя было забирать из мира за вересковым холмом ничего, что не было принесено туда из мира людей, даже если б захотелось.

Мы побежали дальше, не оборачиваясь. Позади оставалась музыка, которая глохла и рассыпалась на отдельные ноты, как распускаемый гобелен, голоса, что с каждым ударом часов становились всё более резкими, и смех, который теперь звучал голодно.

И башмачок.

Ещё одна ошибка, которую я не прощу себе, покуда жива.

Мы оказались в лесу прежде, чем отзвучал последний удар часов, но не остановились.

Я держала детей за руки, пока мы бежали к холму по заснеженному лесу. Ветви хватали меня за подол, горло и грудь горели огнём, ноги ныли от изнеможения, но я влекла дочерей за собой.

Я позволила себе замереть, согнуться и перевести дух, лишь когда мы вновь поднялись и спустились с верескового холма, а вдали снова засияли огни. Не голубые огни башни фейри, озарённой изнутри звёздами и колдовской луной, а приглушённый свет окон людского замка.

Я не выпускала пальцев дочерей из своих, пока мы не оказались под родным кровом. Только уложив их в постель, я сочла себя вправе дать усталому телу отдых – и, проваливаясь в сон, думала, что всё позади.

Цена уплачена. Цена ещё трёх десятилетий покоя и защиты Добрых Соседей.

Наутро я едва могла ходить, до того болели стёртые ступни. Сын сказал, что нас не было три дня. Это не встревожило меня: мой барон говорил, что в мире Людей Холмов час может показаться мгновением, год – одним днём.

Встревожило меня известие, что те же три дня никто не видел мою падчерицу.

Я поняла всё ещё прежде, чем без стука ворвалась в её комнату, впервые за всю жизнь под этим кровом. Падчерица сидела в постели, улыбаясь, точно вспоминала прекраснейшую из сладких грёз, и держала в руках башмачок.

Прежде чем она успела спрятать его за спину, я различила хрустальный блеск.

Мне не потребовалось выпытывать ответы. Моя падчерица жаждала поведать, как я заблуждалась. Мне оставалось лишь выслушать всё, что она с гневом и торжеством излила мне.

Как в ночь, когда мы с дочерьми отправились на бал, она плакала во дворе замка – и её наконец нашло существо, что притворялось белым дроздом.

О желании, что она загадала ему: попасть в обитель Добрых Соседей, возможности видеть которую её так жестоко лишили.

О волшебном платье цвета неба, которым обернулся её неприглядный шерстяной наряд (ей всё же хватило ума попросить оставить людскую одежду, лишь преобразить её).

О хрустальных башмачках, возникших на месте кожаных.

О завете покинуть бал прежде, чем пробьют часы, ведь иначе она предстанет перед повелителем Волшебной Страны в тех обносках, что бессердечная мачеха вынуждала её носить день за днём.

…о, теперь я понимала, почему она бежала. Существо, притворявшееся её покровительницей, подчинялось всё тем же законам, что другие Люди Холмов. Платье и хрусталь были гламором – всё тем же гламором, чарами, что теряли силу с наступлением нового дня, рассыпались песочным замком под волной.

Правда, по сию пору я не знаю, почему чары спали с платья, но остались на башмачках. Должно быть, потому, что один из них так и не покинул Волшебной Страны, протянув связующую ниточку между тем и этим миром.

Я слушала всё, что падчерица мне говорила, но перед глазами моими блестел башмачок, оставшийся на лестнице замка-ловушки. Обычная свиная кожа, лишь притворившаяся хрусталём. Попавшая в мир нелюдей из мира людей – вместе с моей глупой, глупой, глупой падчерицей.

Я вспоминала, что твердил мой барон: по ту сторону верескового холма нельзя расставаться с одеждой, в которой мы пришли. Не только потому, что та хранит нас от чар и помогает вернуться домой невредимыми. Эта одежда – частичка нас; если мы оставим её Людям Холмов, они смогут нас отыскать. Всегда. Везде.

Даже в нашем мире.

Я слушала всё, что падчерица мне говорила, но видела одного из них – с венцом из золотых ветвей на белых как кость волосах. Того, кто танцевал с девой в голубом. Того, кто на этом балу выбирал себе суженую.

Я выслушала всё, что падчерица мне говорила.

А после, не сказав ни слова, вышла – и, отвязав с пояса связку ключей, что хозяйка дома обязалась всегда носить при себе, заперла комнату на замок.

Я знала, что времени у нас немного.

Слуги всё же успели прибить железную подкову над дверью в спальню моей падчерицы и приладить железную кочергу вместо засова. Во дворе росла рябина, на которой под снегом алели ягоды; я набросала ветви перед порогом комнаты, а поверх рассыпала соль.

Я не решилась оградить от них весь замок, ибо гнев их был бы страшен. Тогда я ещё надеялась уберечь падчерицу, не нарушив соглашения с Добрыми Соседями – по меньшей мере внешне. Я лишь надеялась, что железо, рябина и соль послужат преградой, когда они явятся за тем, что сделалось им желанным, заставят их потерять след.

Падчерица билась и кричала за дверью. Я осталась глуха к её мольбам, и слуги, верные моим приказам, тоже.

Когда всё было кончено и день склонился к закату, я велела всем – и домочадцам, и прислуге – запереться в покоях и не покидать их до рассвета. Сама же вернулась в спальню и заняла кресло перед камином, чувствуя, как пульсируют болью натруженные ноги; в пальцах – книга, в рукаве – рябиновый амулет.

Они явились, пока я читала, не понимая смысла строк, по которым пробегал мой взгляд. Перед глазами были не слова, а хрусталь и венец из золотых ветвей, и острые зубы, и холодное железо поперёк запертой двери.

Они соткались из теней, совсем как у верескового холма. Впрочем, это были их земли в той же степени – мы сами дали им такую власть.

Они скользнули ко мне из угла, окутанного мраком – детищем ночи и пламени в очаге. Один – с огненными глазами, тот, кто всегда говорил со мной, и ещё трое. Они принесли запах земли, гари и жути, и огонь в очаге потянулся к ним, когда они обступили меня, словно смыкающиеся прутья клетки.

– Рады снова видеть тебя, госпожа, – сказал гость с огненными глазами. – Мы несём благую весть, что наш повелитель избрал себе суженую. Он не знает её имени, однако она обронила свою вещь. – Он сунул руку в складки струистых одежд, но я и без того знала, что он покажет мне. – След, оставленный ею, привёл нас сюда.

– Я польщена, что он избрал девушку из этого замка, о Добрые Соседи, – сказала я, поглядев на хрустальный башмачок в его ладони. – Однако никто из моих дочерей не говорил мне, что её удостоил танцем ваш повелитель.

– Должно быть, скромность. – Он улыбнулся. – Приведи своих дочерей, госпожа. Это одна из них. Мы подождём.

Я подчинилась. Мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться. В рукаве моём был рябиновый амулет, но я понимала: всё, что хранит меня на самом деле, – соглашение, заключённое задолго до того, как я родилась. Нарушу его – несдобровать не только мне.

Мои дочери не выказывали страха, следуя за мной. Не выказали они его, и когда предстали перед взглядами Людей Холмов, и когда я, затворив дверь, произнесла:

– Вот мои дочери. Которую из них вы ищете?

Огненные глаза перевели взгляд с одного девичьего лица на другое – совсем как когда увидели их впервые, очень давно, – и обладатель их покачал головой.

– Наш повелитель многое рассказал нам про свою суженую. Это не те девушки, госпожа.

– Со мной на бал явились только две, – сказала я твёрдо, зная, что не искажаю истину. – Обе они перед вами.

– Но ведь ещё одна могла прийти и без твоего ведома, верно? – голос его сделался вкрадчивым, как дым, что просачивается сквозь дверь, за которой ты пытаешься укрыться от пожара. – Та девушка где-то здесь. Мы чувствуем это.

– Вы просили привести на бал моих дочерей – я привела их. Вы просили привести их сюда – я сделала это.

– И в твоём замке больше нет девушек, побывавших на нашем балу?

Я промолчала.

Я могла сколько угодно твердить им полуправду, но не лгать в открытую.

– Отвечай, госпожа, – прошелестел гость из-под холма. Огонь его взгляда сжигал дверь моего спокойствия, изголодавшимся псом лизал руки, загоняя в угол. – И помни: у нашего соглашения есть правила, но твоя ложь нарушит их.

– Нет. Девушек нет.

– Скажи это. Скажи, что в этом доме помимо тебя только две девушки, которые в этот праздник весеннего равноденствия пришли в нашу страну и покинули её.

Он не оставил мне лазеек. Он загнал меня в ловушку.

И всё же я повторила то, что он просил.

Тогда я ещё надеялась: моя ложь поможет уберечь чужого ребёнка, которого я поклялась от них защитить. Пусть даже ценой порушенного соглашения, веками хранившего мой новый род.

Тогда я ещё не знала, какую цену от меня потребуют на самом деле.

Вздох гостя из-под холма пронёсся по комнате ветром над пепелищем.

– Наш повелитель предвидел сложности. Он велел примерить башмачок всем девушкам, что могут оказаться его суженой, – сказал он тогда. Одними глазами указал сперва на кресло, в котором я встретила Добрых Соседей, а следом – на моих детей. – Если всё так, как ты говоришь, он должен прийтись впору одной из твоих дочерей. Позволишь?

Я кусала губы, пока дочери поочерёдно опускались в кресло, чтобы гость из-под холма попробовал натянуть башмачок на их ступни. Они были старше и выше моей падчерицы, и ни одной он не мог подойти. Не мог.

Я не знала, что буду делать, если всё же подойдёт.

Но что я буду делать, если нет?..

– Мал, – изрёк гость из-под холма задумчиво, когда башмачок вот уже второй раз бессильно повис на пальцах девичьих ног. – Какая жалость.

На лицах моих дочерей проявилось облегчение, и только я застыла, не смея выдохнуть. Потому что я знала Добрых Соседей лучше, чем мои девочки, и сполохи в огненных глазах неустанно напоминали мне: я солгала. Я нарушила соглашение, что даровало нам защиту.

От самих Добрых Соседей – в том числе.

– Он должен подойти, – сказал гость из-под холма. – Наш повелитель так огорчится, если мы вернёмся без его суженой. И башмачок под ногу мы подогнать не можем, слишком тонка работа. – Он посмотрел на меня, и на лице его блеснула беспощадная улыбка – одновременно с тем, как в руке его блеснул бронзовый нож. – Но можно подогнать ногу под башмачок.

Я держалась, клянусь. Держалась дольше, чем смогла бы на моём месте любая другая мать.

Я держалась, пока бронзовое лезвие пилило пятку моей старшей дочери. Держалась, пока оно рубило палец младшей. Держалась, пока комнату наполняли их вопли и мои крики.

Один из них схватил меня, не давая вмешаться, а бесполезный рябиновый амулет лежал у моих ног, выпав из рукава. Двое других схватили дочерей, не давая сбежать, пока тварь с огненными глазами отрезала куски их плоти и костей.

И даже так проклятый башмачок оставался мал. Даже скользкий от крови, он отказывался держаться на их изуродованных ступнях.

Я не выдержала, лишь когда тварь из-под холма занесла нож, чтобы оставить моих дочерей без пальцев вовсе.

Я выкрикнула то, чего никогда не должна была ни говорить, ни даже думать. Но твари из-под холма остановились и отпустили меня, чтобы я смогла побежать к двери и увести их от родных дочерей – к неродной. К той, что я пообещала отдать им – в обмен на пощаду.

Мне нет прощения. Я знаю.

Твари из-под холма шли за мной, пока я вела их к комнате падчерицы, оставив в спальне дочерей, баюкающих искалеченные ноги.

Твари из-под холма ждали, пока я отбрасывала ветви рябины от порога, рукавом сметала соль, снимала кочергу с двери и голыми руками отрывала подкову, сдирая ногти.

Твари из-под холма наблюдали, как мои израненные трясущиеся пальцы ищут нужный ключ и отпирают дверь, а после – как я отступаю в сторону, давая им войти.

Я не видела, как её забрали. Только услышала возглас, удивлённый и радостный, с которым моя падчерица встретила гостей. После – несколько коротких фраз, которыми они обменялись друг с другом. И наступила тишина.

Я посмотрела в открытую дверь. В комнате не было ни Людей Холмов, ни моей падчерицы, ни зачарованных башмачков.

Когда пришло время нести к вересковому холму новые дары, никто не встретил нас с сыном. Плетёные корзины стояли на камне у склона, пока шерсть в них не сгнила, а шёлк не выцвел.

В тот год треть наших стад выкосил мор, а поля дали едва ли половину того урожая, что мы привыкли собирать.

Следующие годы были трудными, голодными, бедными. Мы выжили, как выживали наши соседи все эти столетия. Нам пришлось заключать новые союзы, пересматривать старые, выдержать осаду замка, расстаться с частью наших земель и вернуть их в бою. Но мы выстояли.

Мои дочери покинули меня давным-давно. Их мужья – достойные люди. Их волосы не белы, как кость, в них не блестит королевский венец, но они человечны и добры. И им нет дела до того, что мои дочери хромы.

Они останутся хромыми до конца своих дней.

Я никогда больше не видела ни Людей Холмов, ни башню в лесу, ни падчерицу. Быть может, теперь змеи вьются и в её волосах. Мне хочется думать, что так оно и есть; что права она, а не я. Что мир – и наш, и чужой – добр к тем, кто заслуживает этого. Что её мечты сбылись, и она стала принцессой Волшебной Страны. Что она сидит на троне из древесных лоз и танцует на балах, где не место смертным.

Мне хочется думать так. Забыть острые зубы, бронзовый нож в пепельных пальцах и крики моих дочерей.

Люди, до которых дошли россказни слуг, поведают вам иную историю. Она о завистливых сёстрах, о доброй фее и прекрасном принце. О женщине, которая до того хотела видеть корону на головах родных дочерей, что изуродовала их. О злой мачехе, которая ненавидела свою красавицу-падчерицу всей душой.

Вы можете верить им.

Мне самой очень, очень хочется им верить.

И всё же, если однажды увидите башню в лесу, башню, в окнах которой сияет голубой свет, – бегите. Пусть вам вспомнится девочка, что любила сказки больше истины. Зола на её щеках. Кочерга на её двери.

И блестящий, холодный, красный от крови хрусталь.

* * *

Последние слова рассказа хозяйки дома падают в тишину каменных сводов, как камешки в воду.

Возможно, рассказ этот не был столь красив, но таким запомнила его я, взросшая на твоих песнях среди роз. Слишком живо представлялось мне всё описанное после встречи с одним из Людей Холмов.

Я слушала от начала до конца в безмолвии и неподвижности и лишь теперь вернулась в материальный мир с безнадёжно остывшим чаем, подёрнутым тонкой плёнкой, словно радужным льдом.

– Я знаю эту историю. Как и многие, думаю, – тихо говорю я. – Она действительно звучала совсем иначе.

– Возможно, эту. Возможно, другую. Истории повторяются – из века из век, по всему земному шару, зачастую помимо нашей воли. Будь это не так, род людской был бы куда счастливее, – печально откликается хозяйка дома. – Но женщина из моей истории не заслужила, чтобы её запомнили такой, какой ославила её молва.

– Спустя века вы и ваши дети помните её иной. Думаю, этого знания ей хватило бы, чтобы покоиться с миром, – произносит Чародей. – Теперь помним и мы.

Хозяйка дома отвечает ему слабой улыбкой, а я окончательно выныриваю из тёмных глубин жестокого прошлого на поверхность настоящего. И в настоящем я пришла в замок не для того, чтобы просто слушать.

– Вы сами видели… Добрых Соседей? – спрашиваю я, поворачивая ручей беседы в нужное русло.

– Когда была юной. Мельком. Я узнала в нём того, словно сотканного из огня. Мои дети тоже видели их, как и наши слуги. Но мы всегда осторожны, знаем, чего нам следует остерегаться, и сторонимся леса. А они знают, что мы знаем. Башню в лесу мы видим куда чаще, но отворачиваемся, стоит нам её заметить. – Усмешка, с которой хозяйка дома неосознанно касается железного браслета на запястье, суше пыли. – С Недобрыми Соседями тоже можно жить, пусть это и требует соблюдения строгих правил.

– А белую даму, словно сотканную изо льда, среди них вы не встречали?

Хозяйка дома качает головой:

– Тот огненный гость был единственным фейри, которого мне довелось узреть. Слуги и дети видели и других, но то всегда были мужчины.

– Может, ваша прародительница рассказывала и о ней?

Ещё одно отрицание.

Опустошение поднимается во мне горькой волной, и я запоздало осознаю, что натянутая серебряная цепочка трёт шею уже с другой стороны. Указывая теперь не на мою собеседницу – прочь от неё.

Зачем бы ледяная звезда ни привела меня сюда, по её мнению, искомое я получила.

* * *

В свои покои мы с Чародеем возвращаемся в гнетущем молчании, пускай мне и хочется кричать. Как будто крик способен порвать удавку разочарования, душащего меня. Или заставить забыть, что я иду по тем же сырым ступеням, по которым когда-то бежала навстречу гибели глупая девочка в хрустальных башмачках.

Я вспоминаю её, вспоминаю себя, чуть не угодившую в ту же ловушку нынешним вечером, и себя чуть раньше.

Лишь теперь я запоздало различаю голоса, по пути в этот замок не позволившие мне сказать «да».

Это голоса бабушки, матери, даже отца. Голоса, на все лады, из всех уголков моей памяти повторяющие «для леди невозможно», «леди не пристало», «леди не должна»…

– Вы были правы. Мне нужно уметь постоять за себя, – произношу я в конечном счёте отнюдь не то, что терзает меня больше всего. Но это тоже важно, и в этом решении я обретаю хоть какое-то успокоение. – Я приложу все усилия, чтобы впредь не попадать в ситуации, подобные сегодняшней, но всего предсказать невозможно. Я хочу овладеть своими силами. Хочу учиться у вас.

Чародей идёт впереди, и лица его я не вижу. Что на нём сейчас: удовлетворение? Улыбка? Презрение к взбалмошной девчонке, повисшей на его шее, меняющей решения чаще, чем столичные леди – выходные платья?

– Я рад, что вы решились. Начнём с завтрашнего дня.

Голос его звучит просто и серьёзно, какие бы незримые эмоции не отражались на птичьем лике.

Возможно, это и не важно.

– Не знаю, зачем звезда привела нас в это место, – всё же возвращаюсь я к тому, что важно. – Если здешние фейри не могли мне помочь…

– Я знаю.

Я замираю на лестнице одновременно с Чародеем, который наконец оборачивается ко мне.

– Видите ли, – поясняет он, глядя на меня с разделяющей нас высоты нескольких ступеней, прожитых лет и неизмеримого опыта, – наша общая знакомая является людям не только в обличии ледяной девы. Не только с наступлением холодов. Порой её можно встретить в дни потеплее. – Его глаза поблескивают в полумраке, как чёрная сталь. – И тогда она любит принимать обличие белого дрозда.

История третья

Там, где умирают розы

Когда-то я был достаточно глуп, чтобы тебя бояться.

В тот вечер, когда я впервые узрел тебя, я задержался на речном берегу до темноты.

Та, кого я привык называть сестрой, говорила мне не делать этого, но я ещё не сжился с мыслью: в моём новом доме то, о чём я прежде читал в сказках, становится явью. Несчастные сиротки. Отсутствие нужды. Люди Холма.

Время до той нашей встречи сейчас кажется пёстрым сном. Вначале, когда я утратил сперва мать, а затем отца, – кошмарным. После, когда обрёл сестру и дом в саду среди роз, – счастливым.

Я не считал свою прежнюю жизнь такой уж скверной, пока матушка не заболела, а я не попал в её родовой особняк. До той поры мне тоже казалось, что мы счастливы. Отец писал портреты и пейзажи – заработок с них был ненадёжным, нерегулярным, но папа старался, как мог. Матушка помогала мне со школой, учила играть на гитаре и хлопотала, превращая крохотные съёмные комнатки в уютный дом.

Промозглыми ночами мы мёрзли, часто ели не досыта, а одежда моя бережно штопалась, пока я не вырастал из неё безнадёжно. Но всё это казалось не таким уж страшным, когда мы вместе собирались у камина и отец с перемазанными краской рукавами рассказывал о капризных заказчиках, заставляя нас хохотать до упаду, а потом мы с мамой пели на два голоса.

Летом у нас не переводились свежие цветы, за которыми матушка ходила в лес. Особенно часто гостили её любимые дикие розы. В холодные времена года цветов не было, мы не могли себе их позволить. До той поры, пока на лицо мамы не легла смертная тень и отец не начал постоянно держать свежие розы в вазе у постели, где матушка провела финальные недели своей жизни.

Последние из этих роз мы забрали с собой и бросили на её могилу.

Помню, как в наш опустевший, осиротевший, посеревший дом явилась женщина, которую мне вскоре велено было называть бабушкой. Она смотрела на место, где я рос, словно забрела в свинарник.

Помню долгий разговор с отцом. Тяжёлый разговор. Разговор, в котором я раз за разом кричал «нет», а отец раз за разом просил меня бросить его – ради него же. Ради его спокойствия. Ради последней воли матери, которую уже невозможно было оспорить.

Помню наши объятия, его глаза, прощающиеся со мной, и бесконечную дорогу в роскошном экипаже, где я ёжился на бархатном сиденье напротив женщины, которую никак не мог называть бабушкой.

Отец обещал, что навестит меня вскоре после прибытия в новый дом. Я ждал, но он не сдержал обещания. Вместо этого женщина, требующая, чтобы я называл её бабушкой, сухо сообщила: мой родитель разделил болезнь супруги. Спустя считаные недели после нашего расставания он тоже угас от чахотки.

Некоторое время я горевал в тишине и как раз тогда открыл для себя речной берег. Там не было людей с их постылым вниманием, не было людских голосов с их постылым сочувствием. А главное, не было постылого запаха роз, напоминающего обо всём, о чём мне напоминать не требовалось.

И всё же вкус новой жизни, который я сперва не разобрал за тинистой горечью отчаяния, постепенно помогал мне выбраться из трясины горя.

Я не считал свою прежнюю жизнь скверной, но лишь потому, что не знал другой. У меня появилось больше книг, чем я мог прочесть, больше еды, чем я мог съесть, больше одежды, чем я мог сносить. Собственные учителя. Собственный конь. Не чета существованию, что мы с родителями вели в крохотных съёмных комнатках.

У меня появилась даже кошка, о которой я мечтал с детства. Она жила на конюшне, но радовалась мне каждый раз, когда я приходил к ней – неважно, с пустыми руками или с лакомствами, которые умыкал со стола. Мне сказали, всё в этом особняке однажды станет моим; кошку я считал своей авансом.

И конечно, у меня появилась сестра. О ней я никогда не мечтал – и, лишь обретя её, понял, как заблуждался. Девочка с русыми локонами, печальными глазами и сияющими перьями на руке заполнила ту пустоту, что оставила во мне смерть родных, и ту, о которой прежде я даже не подозревал.

После всего, что эта девочка сделала для меня, я разбил бы матушкину гитару, скажи она только слово.

Она говорила мне не оставаться на реке с приходом темноты. Но мои занятия в тот день закончились раньше, чем у неё, а без неё в доме мне было душно. Тогда я, как обычно, взял гитару и отправился на берег, под тисы, где шелестели речные воды. Близилась зима, и я знал: возможно, это один из последних вечеров уходящего года, который я могу провести здесь со своими песнями.

Я играл одну балладу за другой – и те, что сочинил сам, и те, что придумали до меня. Мои пробы пера были наивными, неумелыми, но проскальзывал в них уже тогда надрыв, который позднее расцвёл в полной мере.

Забывшись во вдохновенном упоении, я гладил струны и разливал вокруг ещё детский голос, пока после окончания очередной песни не осознал: пальцы мои заледенели так, что почти онемели. А сумерки вокруг загустели чёрной смолой.

Я ощутил в этом потустороннее вмешательство ещё прежде, чем услышал твой голос.

– Какие прелестные песни… – В словах звенели колокольчики изо льда. – И как прелестен певец.

Ты проявилась из мрака, каждым шагом рождая кружево изморози на траве.

Ты шла прямо ко мне, и всё моё нутро кричало, что мне надо бежать. Но я лишь смотрел на тебя, впившись замёрзшими пальцами в гитару, точно та могла послужить мне щитом.

Ты шла ко мне, улыбаясь, белая и прекрасная, – и вот ты уже рядом, склонилась надо мной, и твоё лицо прямо напротив моего, и рука лежит на моём плече так, словно я твой по праву.

– Ты понравился мне, маленький рифмач. – Твоя ладонь гладит меня по щеке – легче пуховки, нежнее матери. – Не хочешь пойти со мной?

Твои глаза прямо против моих: серый лёд, под которым таится звёздная бездна. Я падаю в эту бездну, околдованный, беспомощный… а потом на кромке памяти всплывает одно-единственное имя, лицо, другие глаза – карие и иссечённые розгами руки. Из-за меня.

Ради меня.

– Меня ждут дома, – прошептал я. Каждое слово казалось тяжелее камня, на котором я сидел.

Ты не отстранилась. Даже улыбка твоя не исчезла. Лишь сделалась участливой, словно я признался, что неизлечимо болен.

– Ещё не время. Понимаю, – произнесла ты. – Тогда до встречи.

Издали донёсся девичий крик. Ты подняла глаза на кого-то за моей спиной – и, одним движением распрямив гибкий стан, снежной зарницей исчезла во мраке.

…следующее, что я запомнил, – как меня крепко обнимает та, кого я привык называть сестрой, а я бормочу про тебя какую-то ерунду. Сестра утешает меня, торопит домой, и я, зарываясь носом в растрёпанные русые кудри, ставшие для меня родными, выдыхаю в них горячее и искреннее: «Ты мой дом».

Когда мы рука об руку шагали сквозь тьму по дороге к особняку, озаряемой фонарём в пальцах сестры, я верил в это всем сердцем.

Как жаль, что тогда я ещё не понимал: если время стирает в пыль даже горы, что можно говорить о таких зыбких вещах, как вера и чувства.

* * *

Мы почти добираемся до места, где ждут обещанные ответы, когда на пути возникают развалины.

Пока мы с Чародеем бредём по дороге через густеющий лес, под ногами хрустит ледяная карамель подмёрзших за ночь луж. Я вглядываюсь в стволы дубов, которые становятся всё более кривыми и мшистыми, и замечаю среди них остовы невысоких домов.

Их разрушили задолго до моего появления на свет, оставив только каменные стены. Иные жилища относительно целы, другие – лишь жалкие останки возле древесных стволов. Третьи и вовсе оплетены корнями, словно плющом.

Последние пугают больше всего, ведь я понимаю: сам по себе ни один корень так не прорастёт.

– Когда-то это была процветающая деревушка, – молвит Чародей, перехватив мой взгляд. – Говорят, её уничтожило чудовище.

– Что за чудовище?

– То, в чей дом мы идём.

Я оступаюсь и чуть не падаю на брусчатку старого каменного моста, переброшенного через сонную осеннюю реку. Сквозь щели между стёсанными булыжниками тут и там торчит жёлтая трава. Если прибавить к этому отсутствие колеи на дороге, по которой мы бредём, становится ясно: путники здесь – нечастые гости.

Кажется, теперь причина мне ясна.

– Осторожнее, – говорит Чародей, поймав меня под локоть. – Ходят слухи, что деревня исчезла с лица земли после того, как её жители попытались вторгнуться в обитель чудовища с факелами и вилами, – продолжает он, пока мы пересекаем реку. Развалины ждут на обоих берегах. – Или нанесли ему некое оскорбление, которого оно не смогло стерпеть.

– Зачем… зачем нам чудовище?

Лишь звезда, которая тянет меня в ту же сторону, не даёт выразиться более экспрессивно. А лучше – развернуться и побежать в противоположном направлении.

– Из-за его дома. И библиотеки. Говорят, в этой библиотеке собраны все книги, что когда-либо были написаны, а в его доме можно найти ответ на любой вопрос. Полагаю, либо одно, либо другое поможет отыскать убежище нашей общей знакомой. Кроме того… звезда всё равно ведёт вас туда же, верно?

– Это же чудовище!

– Поверьте, я имел дело с достаточным числом чудовищ, чтобы пережить встречу с ещё одним. Это, по крайней мере, достаточно порядочное, чтобы не скрывать свою натуру, а я наслышан о нём изрядно, оттого не питаю иллюзий и знаю, к чему готовиться. Когда чудовища прикидываются достойными людьми, а порой, представьте себе, даже друзьями – вот что по-настоящему страшно!

Я угрюмо оборачиваюсь на развалины, оставшиеся по ту сторону моста. Видно далеко: воздух до того свеж и чист, что, кажется, вот-вот захрустит на зубах.

Дальше к дому чудовища я иду без оглядки.

Мы ненадолго выходим на большую накатанную дорогу, лишь чтобы вскоре свернуть с неё на лесную тропу. Я слежу за всем, что нас окружает, но неведомым образом всё равно упускаю момент, когда воздух теплеет, небо из светлого становится серым, чаща из густой – тёмной. Дубы уступают место другим, неведомым мне деревьям с извилистыми ветвями. Туман льнёт к ботинкам и молочной дымкой струится среди палой листвы.

Это не тот лес, в который мы заходили. Иной. Чуждый.

Когда среди него вырастают резные башенки готического особняка за кованым забором, увитым мёртвым серым плющом, это сперва кажется порождением тумана. Миражом, который развеет дуновение ветра.

Но ветра нет.

Стоит нам приблизиться, как чугунные витые ворота распахиваются сами собой. Они движутся, словно сквозь патоку, и даже это не разгоняет туманную позёмку.

Чародей ступает в заросший тёрном сад так, словно ни капли не боится того, что ждёт за воротами. Я – за ним.

В отличие от него, я боюсь. Но моя любовь к тебе превыше страха.

Двери особняка также сами отворяются перед нами. За ними – большой холл; на полу пляшут светлячки отражённых свечей в канделябрах цвета рубинов и хрусталя. На второй этаж вьётся лестница из чёрного агата с позолоченной балюстрадой. Поодаль видны ещё одни двери – должно быть, во внутренние помещения. Из-за них пробиваются отблески света.

Арка над ними увита плетистыми розами.

Розы ярче, алее и темнее крови. Такого оттенка я не видела среди всего цветочного моря, лелеемого grand mere. Они уже умирают: мраморный пол под аркой усыпан ковром палых лепестков, багряные головки поникли на увядающих стеблях. И всё же они прекрасны, возможно, прекраснее всех роз в саду, где я выросла, – я различаю это даже издали.

Шаги сверху доносятся, пока мы осматриваемся. Источник звука – на лестнице, спускается к нам, оставляя позади одну ступеньку за другой.

Завидев его, Чародей замирает и некоторое время молча следит за каждым движением того, кто явился нас встретить.

Когда мой спутник наконец заговаривает, голос его почти насмешлив:

– Я слышал, здесь обитает чудовище.

Дева, встречающая нас, улыбается в ответ:

– Оно перед тобой.

Её хрупкая ладонь скользит по перилам. По шёлку серебряных волос при движении стекают блики свечей. Кожа – алебастр, лик – совершенство, тончайшая работа величайшего из мастеров.

В лице Чародея нет удивления.

– Я ожидал кого-то более… чудовищного.

– Не верь глазам. Они лгут тем чаще, чем отчаяннее люди желают им верить. – Её каблуки стучат по мраморным ступеням, мерно, медленно и гулко, как вода, капающая в пещере. – Первый мой совет всем, кто хочет получить в этом доме желанное и уйти невредимым. Жаль, что немногие меня слушали.

– И всё же я рискну. – Чародей улыбается, словно отражая её улыбку. – Вы хозяйка этого дома, госпожа?

– Можно сказать и так.

– Тогда я слышал и то, что вы исполняете желания, если предложить достойную плату.

– Чего же желаешь ты?

– Сущую безделицу, если подумать. Провести некоторое время под вашей крышей и воспользоваться библиотекой.

– Слухи о моей библиотеке разнеслись далеко. – Дева останавливается. Нас разделяет всего пять ступеней: достаточно, чтобы я хорошо её разглядела, но едва ли достаточно, чтобы понять, на кого я смотрю. – Это желание нетрудно исполнить.

– Тогда назначьте плату. У вашего гостеприимства тоже есть цена.

– Ваше пребывание здесь и станет платой. Будете скрашивать моё одиночество и развлекать меня приятными беседами, когда мне угодно.

– По рукам.

Он не верит ей. Я вижу это по его лицу, по глазам, по очередной улыбке. Он знает, чем грозят сделки с чудовищами – особенно с теми, кто так похож на красавиц. А ещё он уверен, что достаточно умён и сможет выскользнуть из мышеловки прежде, чем та захлопнется.

Её улыбка говорит мне: он не первый.

– Тогда занимайте любые покои, которые придутся вам по нраву.

Хозяйка дома разворачивается на каблуках. Подол её платья шелестит по камню, пока она удаляется туда же, откуда пришла, – где бы это ни было.

Лишь теперь я замечаю, что ледяная звезда на моей груди тянется вслед за ней.

Мы ждём, пока дева скроется из виду, прежде чем Чародей кивком подбадривает меня подняться.

Вслед за чудовищем я иду по агатовым ступенькам. Трогаю ладонью перила там же, где трогала их она. Годы не оставили на них ни щербинки – дерево гладкое, как шёлк. Неестественно гладкое.

Я знаю: мы отдадим больше, чем условились.

Но осозна́ем это, лишь когда придёт пора платить.

* * *

У чудовища синие глаза и тонкие пальцы.

Оно пьёт чай из фарфоровых чашек – их стенки хрупки и бледны, как кожа мертвеца. Оно читает, устроившись на софе, и давно вышедшие из моды туфли скрывает тяжёлая юбка давно вышедшего из моды платья.

Чудовище улыбается, встречаясь со мной взглядом.

Такие улыбки я привыкла видеть на карнавальных масках. Не у живых людей.

Комнаты мы выбрали первые попавшиеся. Чудовище явилось за нами и показало нам библиотеку в первый же вечер – наши спальни не столь далеко от неё. Моя разительным образом напоминает покои в доме среди роз, оставшемся далеко позади: та же кровать орехового дерева под лёгким тюлевым балдахином, тот же альков у окна с широким подоконником, застеленным одеялами и забросанным бархатными подушками. Только здесь свечи в прозрачных канделябрах зажигаются и гаснут сами, стоит этого пожелать.

Через некоторое время мне начинает казаться, что не я выбрала комнату, а комната – меня.

Библиотека и правда великолепна – три этажа под резным потолком, к которым ведёт сложное плетение ажурных лестниц. Витражные окна льют цветной свет на шкуры на полу, на шкафы, заполняющие каждый из этажей, на бесконечные книжные корешки в каждом из шкафов.

Чудовище вкрадчиво предупреждает: требуется немало времени, чтобы отыскать нужное среди столь объёмного собрания.

Чародей терпеливо берётся за работу.

Один за другим идут дни, размытые дождём и туманом за окном.

Мы едим в зале за аркой, увитой розами. Я не вижу слуг, накрывающих на стол, но, когда мы приходим в залу, каждый раз нас ждёт стол, ломящийся от яств. Здесь самые изысканные лакомства, каких я не ела даже в доме grand mere – фаршированные лебеди и павлины, жареные фазаны и куропатки, блюда с фигами и шелковицей. Позолоченный чайник сам услужливо наполняет наши чашки, серебряные кувшины льют вино в наши бокалы.

Мы едим и пьём не больше, чем требуется, чтобы утолить голод и жажду. И любые блюда, любое питьё приправляем обережным порошком из толчёной рябины, который Чародей взял с собой.

Чудовище никогда не делит с нами трапезу. Только пьёт чай, когда приходит в библиотеку и наблюдает, как Чародей листает один старинный фолиант за другим.

Чудовище нечасто заговаривает с нами. Но иногда заговаривает – и Чародей не смеет отказать ему, как бы ни был занят. Сделка есть сделка. Чудовище есть чудовище.

Оно спрашивает, что происходит в мире, и постепенно я утверждаюсь в догадке: оно в этом доме уже очень давно. Обо всём, что происходило с тех пор, как оно попало сюда, его знания обрывочны – и, скорее всего, источником их служили гости вроде нас.

Дни сменяют друг друга, всё такие же дымчатые и холодные.

Чародей листает книги, а когда устаёт от этого, продолжает начатое по пути сюда: учит меня владеть своими силами. Учит обуздывать неуправляемый поток чар и подчинять его своей воле. То же, что дома я сотворила с помощью ножниц, используя их как волшебный жезл, только теперь – без них.

Я твержу волшебные слова, повторяя их за обретённым наставником, пока они не начинают отскакивать от зубов. Я учусь поднимать в воздух предметы, подтягивать их к себе и отшвыривать от себя. Учусь воздвигать колдовской щит. Учусь залечивать царапины на руках Чародея, которые прежде он сам наносит себе ножом. Учусь заклинать и проклинать.

Один день сменяет другой. Я теряю им счёт.

За окном по-прежнему осень, и всегда – туман, голые деревья и преющая листва.

Когда я не учусь и не помогаю Чародею искать книги о Белой Королеве, я осторожно изучаю дом. Он больше, чем казалось снаружи, и словно сшит из лоскутов разных зданий. Вот старая замковая галерея примыкает к анфиладе только отстроенного особняка, следом кокетливое светлое помещение в стиле барокко резко сменяется мраком готики. Каждый день в уже осмотренных залах я нахожу двери и коридоры, которых не видела прежде.

Я никогда не ухожу слишком далеко от библиотеки и Чародея. Боюсь, что, если уйду, залы изменятся прямо за моей спиной – и я уже не найду обратный путь.

В одну из таких вылазок я набредаю на коридор, затканный поблекшими шёлковыми обоями, и замечаю в его конце человеческую фигуру. Я в страхе отступаю, но фигура отступает вместе со мной.

Отражение.

Коридор упирается в зеркало во всю стену. Вместо рамы оно густо обвито колючими побегами отцветших роз – точно стекло просто вросло в них.

Я двигаюсь навстречу самой себе: бледной, настороженной, ступающей по паркету, как по тонкому льду. Замираю в паре шагов от зеркала.

Едва не вскрикиваю, когда из полумрака за моей спиной показываешься ты.

Я оборачиваюсь, но в коридоре – лишь тишина да застоялый воздух дома чудовища. Ты – только в зеркале, и всё же я ощущаю прикосновение, когда твоё отражение касается моих плеч. В глазах твоих нет голубого льда, и ты улыбаешься так, как давно уже не улыбался на самом деле.

Я чувствую тепло твоих рук, когда ты обнимаешь меня; твоё дыхание на макушке, когда я закрываю глаза и поворачиваюсь к тебе. Я знаю, что это мираж, обман, но я готова обманываться. Твои губы находят мои, встречаются с ними… и я вдруг снова остаюсь одна, наедине с пустотой, холодом и одиночеством.

Когда я открываю глаза, ты уходишь прочь по коридору. Я знаю, что ты ненастоящий, но не могу не окликнуть тебя.

Ты оглядываешься всего на мгновение.

Я жалею даже об этом.

Я никогда не хотела вновь увидеть подобное выражение на твоём лице. И прежде видела его лишь однажды.

В день, о котором я хотела бы забыть.

В день, когда ты покинул меня.

В день, когда ты узнал, что я тебя предала.

– Зеркало желаний и страхов, в которых нелегко себе признаться. Так я его называю.

Девичий голос заставляет меня отвернуться от зеркала.

Даже вид чудовища, наблюдающего за мной из дальнего конца коридора, приятнее твоего растаявшего во тьме отражения.

– В доме много диковинных вещей… Быть может, ты ещё к ним привыкнешь. Если осмелишься не только бродить по залам, но и заглядывать в комнаты. – Чудовище улыбается мне. – Гляжу, тебя огорчило увиденное?

– А что видите в нём вы? – Я парирую вопрос вопросом, скрывая гнев и боль за вежливым любопытством.

Я не жду ответа. Но, к моему изумлению, чудовище отвечает.

– Того, кто жил в этом доме до меня. – Оно смотрит в зеркало поверх моего плеча. – Кого уже нет.

Я молча выхожу из зеркального тупика, иду мимо. Чудовище едва ли замечает это: его взгляд прикован к тому, что остаётся за моей спиной.

* * *

Когда позже я нахожу Чародея в библиотеке, чудовище пьёт чай рядом с ним. Слушая моего спутника, оно смеётся, будто в жизни не слыхало ничего интереснее и забавнее.

Оно сидит не на софе, а на трёхногом табурете. Гораздо ближе к Чародею, чем в первый подобный вечер.

Только теперь я замечаю: синие глаза, пристально следящие за Чародеем, почти никогда не обращают свой взгляд на меня.

* * *

– Почему здесь нет нужных книг, госпожа? – спрашивает мой спутник у чудовища на другой день, когда оно вновь присоединяется к нам.

То глядит на него с непониманием. Вопросительно приподнимает чашку, приглашая развить тему.

– Я просмотрел уже сотню трудов. Ни в одном из них я не нашёл информации, даже отдалённо способной вывести на нужный след. А персона, следы которой я ищу, не стесняется их оставлять. – Чародей откладывает очередную книгу, оказавшуюся бесполезной, и опирается спиной на шкаф с резьбой в виде шипастых лоз. Мы добрались уже до третьего этажа, и можно понять, отчего терпение моего спутника иссякло. – Даже в моей домашней библиотеке отыщется пара упоминаний. Не может быть такого, чтобы в сотне книг их не было.

Чудовище лишь жмёт плечами, прежде чем поднести чашку к губам.

– Дом даёт то, что ты хочешь, и являет на свет то, чего ты боишься. Желай ты только знаний, ты получил бы их в первый же день, – равнодушно говорит оно, взирая на Чародея поверх фарфоровой кромки. – Ты страшишься, что этих знаний не существует. Ты страшишься, что, если они существуют, они не помогут вам. А ещё ты ищешь здесь укрытие. Ты не спешишь двигаться к цели, ведь в глубине души боишься того, что случится, когда ты достигнешь её.

– И что позволило вам предположить подобное?

Ответ Чародея тих, но лицо, залитое кровавым светом витража, заставляет меня оцепенеть.

Я не вмешиваюсь и не возражаю. Любое моё слово может быть лишним.

– Я – глашатай Дома. Его сердце. Я единое целое с ним, а он со мной. – Чудовище касается чашки губами, похожими на лепестки поблекших роз. Делает глоток, а я впервые осознаю: когда оно говорит «дом», это именно «Дом» – с заглавной буквы. – Он узнал твои страхи и мечты. Стало быть, и я.

– Прошу вас, – вырывается у меня вопреки оцепенению, ярости, гордости. – Мой брат в беде. Если мы не найдём обитель Белой Королевы, она заберёт его себе. Навсегда. Прошу.

Синие глаза чудовища в кои-то веки обращаются в мою сторону.

На прекрасном лице мелькает нечто, чего я не видела в нём прежде.

Нечто живое.

– Вы знаете её, – шепчу я, наконец поняв, отчего на самом деле тянулась к чудовищу ледяная звезда. – Вы знаете о ней! Знаете, где её искать!

Оно безмолвствует. Аккуратно отставляет на ореховый столик чашку с щербинкой на краю и поднимается с табурета, шурша юбкой.

– В Доме новые гости. Я встречу их, – бросает чудовище, прежде чем удалиться спугнутой змеёй. – Впрочем, не думаю, что они задержатся надолго.

Мы с Чародеем обмениваемся взглядами – и, достигнув немого понимания, устремляемся следом.

Чудовище мы нагоняем, когда оно уже спускается по агатовой лестнице навстречу пришлым. Чародей, впрочем, удерживает меня, и мы не выходим на ступени, а выглядываем в холл из-за угла.

В нём – четверо в чёрных одеждах служителей Инквизиции, охотников на чудовищ. Вооружённые оголёнными клинками и взведёнными арбалетами.

– Если пойдёшь с нами добровольно, – говорит один, – всё будет гораздо проще.

– Я дома, – отвечает чудовище, замирая на одной из ступенек. – Зачем мне куда-то идти?

Больше Инквизитор не говорит ничего. Просто целится, жмёт на спусковой крючок – и болт со свистом рассекает воздух, прежде чем вонзиться чудовищу в грудь.

Хозяйка Дома падает на ступени сломанной куклой. Серебряные волосы и голубая парча юбки расплёскиваются по чёрному агату.

Она падает без единого звука, не считая шума, с которым ударяется о камень бездыханное тело. Зато вскрикиваю я, тут же зажимая рот ладонью. Поздно: Инквизиторы вскидывают головы, и Чародей оттаскивает меня от угла.

Охотники на чудовищ не жалуют тех, кто заключает с ними сделки.

– Кто здесь?

Мы отступаем спиной вперёд, слыша шаги Инквизиторов – они поднимаются к нам. Я готова развернуться и бежать, но вместо шагов вдруг раздаются мужские крики. Странный треск.

Уже не крики, а вопли.

Я даже не осознаю, как вновь оказываюсь у края лестницы. Вижу, что один из Инквизиторов сломя голову выбегает из Дома, а другой скрывается где-то в его недрах. Третий лежит на полу в багровой луже, пока четвёртый хрипит в лесных корнях, пробившихся сквозь пол особняка и захлестнувших незваному гостю ноги, руки, грудь, горло.

Чудовище стоит на лестнице, живое и невредимое. В одной руке оно держит окровавленный арбалетный болт, недавно пронзивший девичью грудь. Другую тянет к Инквизитору, сжимая кулак, пока мужчина дёргается в отчаянных попытках дышать.

Чудовище разжимает пальцы, когда тот затихает. Корни дрессированными кобрами расползаются в стороны и вновь скрываются под полом.

Я не знаю, что отражалось на прекрасном лике, пока чудовище вершило казнь. Но когда оно оборачивается к нам, лицо его бесстрастно, словно мы по-прежнему в библиотеке, а в холле не лежат двое мертвецов.

– Убежавших можно не бояться. Дом каждому воздаёт по справедливости, – произносит оно. – Теперь, полагаю, вы в полной мере осознаёте наше с ним гостеприимство.

– Не думал, что вам не страшна даже смерть, – раздаётся над моим плечом голос Чародея.

Я силюсь оторвать взгляд от гостей, которым повезло меньше, чем нам.

– Не в Доме. – На губах чудовища мелькает ускользающая улыбка. – Можно не тревожиться, что я исчезну.

Как раз в этот момент Чародей берёт меня за плечи, чтобы отвернуть от жуткой картины внизу. Поэтому я замечаю тень, пробегающую по его лицу, прежде чем мы наконец уходим.

* * *

По дороге на ужин мы находим багровую дорожку на полу, ведущую к одной из дверей. Словно за эту дверь затащили кого-то, истекающего кровью.

В холле уже нет никого и ничего – ни тел, ни корней, ни следов побоища.

Когда мы возвращаемся обратно, багровой дорожки нет тоже.

А я решаюсь на то, о чём давно думала, но на что не отваживалась прежде.

* * *

Наутро, когда Чародей отправляется в библиотеку, я выхожу из Дома. Выхожу за кованые ворота. Выхожу на тропу, по которой мы пришли к обители чудовища.

И иду через лес.

Я мешаю ботинками туман и преющую листву, пока хватает терпения и сил, и когда они заканчиваются – тоже. В мглистом сумраке за извилистыми стволами скользят странные тени, но я стараюсь на них не смотреть.

Я начинаю считать шаги – и сбиваюсь со счета, перевалив за десяток тысяч.

Я продолжаю идти. Идти. Идти.

Я останавливаюсь, когда в конце абсолютно прямой, никуда не сворачивавшей дороги, что должна была вывести меня из мглистого леса к деревенским развалинам, наконец показывается чьё-то жилище.

Особняк из тёмного камня с острыми башенками. За коваными воротами, которые открываются сами собой, стоит мне приблизиться.

Я смотрю на Дом, ждущий меня среди вечно серого дня. Сердце лесной паутины, туманной ловушки, выхода из которой нет.

…мы заперты здесь. Мы не можем покинуть это место, не расплатившись.

И, вспоминая иные из старых сказок, я начинаю догадываться, какую плату от нас ждут на самом деле.

* * *

Вечером мы с Чародеем снова в библиотеке. Чудовище – рядом, привычно пьёт чай и расспрашивает моего спутника о мире за пределами Дома, о жизнях умерших королей и давно завершившихся войнах.

Оно всегда спрашивает только его. В эти моменты я для хозяйки Дома словно не существую. Но я о ней не забываю никогда.

Сегодня не мы явились в её ловушку, а она – в нашу.

– Зачем вам мой спутник, госпожа?

Я разбиваю внезапным вопросом паузу мирной беседы, и во второй раз за последние дни чудовище удостаивает меня своим вниманием.

Оно в замешательстве. Этого оно не ждало.

Чародей, судя по его лицу, – тоже.

Я бы сказала ему. Но мы давно условились как можно меньше говорить в этом месте, пока его не покинем. Этот Дом определённо живее, чем нам бы хотелось, и глупо обсуждать что-либо в его стенах в надежде, что об этом не узнает его хозяйка.

Неожиданность – одно из немногих наших орудий.

– Я пыталась уйти из Дома. Через лес, так же, как мы пришли сюда. И не смогла. Вернулась обратно, словно не уходила никуда. Стало быть, мы всё же не гости, а пленники. Но интересен вам мой спутник, не я. – Я подаюсь вперёд, без страха глядя в синие как ночь глаза. – Вы приняли нас и не отпускаете, потому что он нужен вам. Так зачем?

Мне не торопятся отвечать, понимая: любой ответ должен быть хорошо взвешен.

– Я слышал о чудовище кое-что ещё. Кроме того, что в доме его есть волшебная библиотека и заколдованные зеркала. – Вместо чудовища заговаривает Чародей. – Говорят, оно проклято и освободить его от проклятия может лишь поцелуй истинной любви. Не на него ли вы надеетесь, госпожа? – Прищур птичьих глаз не сулит ничего хорошего. – Но обман – плохое начало для любви.

– Я не обманывала тебя, – произносит чудовище негромко. – Ты не мог найти то, что хотел. Желания исполняет Дом. Не я.

Оно даже не отрицает.

Мой спутник выпрямляется во весь рост подле резного шкафа. Голос его остаётся сдержанным. Лишь ноздри раздуваются и дрожат от того, что клокочет внутри.

– Но к вашим желаниям он тоже прислушивается. И желания хозяйки, боюсь, для него важнее желаний гостей. Особенно если это желание – не выпускать их.

– Обман – не худшее, что может быть, – ответствует чудовище безмятежно. – Моя любовь началась с плена. Порой, если у двоих не остаётся иного выбора, кроме как найти утешение друг в друге… – Оно поводит рукой, точно то, о чём она говорит с такой будничностью, то, от чего моя кровь стынет в жилах, – невинные шалости. – Мне известны твои печали, чародей. Я могла бы разделить их с тобой. Это стало бы лучшим началом, чем обман.

– В таком случае не соизволите ли разделить со мной ваши? – предлагает тот проникновенно. – Вам мои печали известны, но я о вас не знаю почти ничего.

Я знаю, что это ещё одна ловушка. Ему нужны не печали – ему нужны знания о Белой Королеве, с которыми эти печали могут быть связаны. И когда чудовище отвечает молчанием, я не жду, что оно купится.

Но следом оно начинает говорить.

Её рассказ адресован нам, но смотрит она вдаль. И я понимаю, что на самом деле она обращается к тому, бесконечно далёкому, в ком когда-то она нашла утешение и кто оставил её здесь. Так же, как я обращаюсь к тебе, даже когда тебя уже нет рядом.

Такой я и запомнила её историю. Не исповедью гостям – обращением к тому, кого нет.

* * *

Я помню, как брела к твоему дому – дому того, кого называли чудовищем.

Я сама выбрала этот путь и, слушая шорох мёртвой листвы твоего леса, думала, что по-иному быть не могло. В семье я всегда казалась чужой. Под родным кровом – пришлой, временной гостьей.

Твой дом вздымал острые башни над лесом, щерился чугунными пиками на каменной ограде. Туман лизал мои туфли, когда я приблизилась, и расступился, когда ворота открылись сами собой. Следом сам дом широко распахнул двери, за которыми никого не было, и закрыл, стоило переступить порог.

За дверьми ждал гулкий огромный холл, освещённый серым светом из стрельчатых окон и огнями свечей: они кидали тени на громадную лестницу, приглашающую наверх.

Я помню, как услышала твои шаги – того, кого я ждала и боялась. Помню, как ты спустился по каменным ступеням, чеканя шаги так же, как слова, серебром брошенные сверху вниз:

– Что привело тебя в мою обитель, красавица?

Красавица. Это слово срывалось с уст всех, кто впервые видел меня. Лавочников. Портных. Товарищей моего отца. Женихов моих сестёр. У отца моего было шесть дочерей, и последняя из них – я – забрала жизнь матери, появившись на свет.

Сёстры винили меня за это. Братья понимали: ребёнок не в ответе, и были правы.

Моя вина была в другом. Хотя бы в том, что я на деле не сестра им.

Но об этом все, включая меня саму, узнали много позже.

Помню, как смотрела на твоё лицо, на золото волос, в которых путались отблески свечей и выцветшего неба. На холёные пальцы, на бархатный плащ и дублет, какие давно уже не носят.

– Мне говорили, здесь обитает чудовище, – сказала я, сжимая в руках белую розу и ты улыбнулся в ответ:

– Оно перед тобой.

И, глядя на твою улыбку, я поверила. Ведь тот, кто требует жизнь за сорванную розу, – чудовище, даже если лик его прекрасен, как твой.

…одна из дочерей в обмен на пощаду. Такую сделку ты предложил моему отцу в день, когда он сорвал розу в твоём замке на грани миров.

Я пришла к тебе, чтобы вернуть отцовский долг, и принесла украденную розу в знак доказательства. Когда я сказала об этом, ты склонил голову набок, словно любопытное дитя.

Ты знал: отец не отпускал меня. Но ты просил одну из его дочерей в обмен на пощаду – и ничего не сказал о том, должен ли он отослать её сам.

Я ждала темницы, цепей, даже смерти. А ты лишь велел идти наверх и занимать любую комнату, что мне приглянётся. Плащ твой синей тенью скользил по воздуху, пока ты поднимался по агатовой лестнице с позолоченной балюстрадой, оставляя меня одну.

Тогда я ещё не знала: в цепях не было нужды. Дом не отпустил бы меня.

Даже если бы я действительно хотела уйти.

Когда в семье, которую я долго считала своей, родилась шестая дочь, мало кто верил, что она удержится на этом свете хотя бы месяц.

Её отослали с кормилицей в деревню. Злые языки говорили: чтобы не напоминала семье о горе, что принесло её появление, а то и угасла подальше от них.

Год спустя в город привезли меня – тихую, бледную, но здоровую.

Никто в семье не знал, что в действительности случилось за тот год в деревенском доме. И кто в действительности вернулся к ним под крышу городского особняка.

У отца моего было шесть дочерей, но лишь в моих глазах синели летние сумерки. Лишь в моих волосах серебрилась луна. Лишь мою кожу сравнивали с лепестками бледной розы.

У отца моего было шесть дочерей, и ни одна так и не вышла замуж, пока я не покинула дом. Один ужин с семьёй будущей невесты перечёркивал всё. Один мой взгляд заставлял жениха забыть о других глазах, прежде милых.

Я ни словом, ни делом не поощряла их ухаживания. Мне не нужны были женихи – ни свои, ни чужие.

Я не знала, что смертные мужчины не могут противиться чарам в моей крови.

И всё равно понимала, почему сёстры меня ненавидят.

Я выбрала первую же комнату на верхнем этаже. Она напомнила ту, что осталась в нашем деревенском доме, если бы её обставили больше по моему вкусу и с капелькой волшебства.

Живые вьюнки обвивали столбики моей кровати – они никогда не вяли, как не вяла белая роза, которую я бросила на туалетный столик. Потолок расписали под небо: днём – голубое с белыми облаками, едва заметно движущимися по нему от стены до стены. Ночью – синее с искрами звёзд, мерцавшими, когда гасли свечи.

Свечи в твоём доме – в канделябрах из рубинов, кровавых и прозрачных. Они зажигались и гасли сами, стоило лишь посмотреть на них и пожелать этого.

В комнате ждал книжный шкаф, совсем как дома, и книг в нём было несравнимо больше. Но то оказалось жалкой каплей в книжном море библиотеки, которую я нашла следующим утром. Полки с золочёными переплётами убегали ввысь по трёхэтажной галерее. Резные лестницы перекидывались над залом, с этажа на этаж, а местами сплетались ветвями гигантских дубов. Витражные окна пропускали внутрь свет – морской, закатный, медовый. Цветные пятна складывали узоры на шкурах, устилавших пол.

Всё это служило лишь оправой для истинных драгоценностей. Казалось, в твоём доме собраны все книги мира – даже на неведомых языках, даже из неведомых уголков света. Колдовские и учёные трактаты, дневники мудрецов и тиранов, новомодные романы и талмуды столь древние, что они почти рассыпались в руках, книги сказок и повести о подвигах во имя прекрасных дам.

Всё, что я так любила.

У отца моего было шесть дочерей, но только я предпочитала слову молчание, балам – книги.

Те, кто добивался моей любви, говорили, что танец мой гибче пляски огня, что голос мой поёт нежнее флейт. И всё же я не любила званые вечера. Пустая библиотека или зимний сад – там желавшие моего общества могли встретить меня.

Я привыкла слышать шепотки, что неслись в спину, когда я удалялась с очередного светского сборища, затеянного сёстрами.

Странная.

Чуждая.

Другая.

Я старалась не быть другой, хотя бы чтобы не огорчать отца. Но я чахла среди людей, вяла, как цветы в преддверии морозов.

Каждую весну меня отправляли в деревню до самой осени. Там, в окружении рощ и полей, где я вплетала в волосы дикие розы и трава льнула к моим босым ногам, на щёки мои возвращался румянец, в глаза – звёздный блеск.

Потому-то известие, что отныне этот деревенский дом – всё, что у нас осталось, я приняла легче всех.

Наш отец торговал пряностями и был богат, но богатых тоже постигают несчастья. Буря, в которой пропадают твои корабли. Пожар, что в одночасье пожирает твой особняк. Слова, что прежде казались кошмарным сном, – такие как «банкротство» и «бедность».

Той весной наш отец увёз в деревенский дом всех своих детей – и уехал с нами.

Иной крыши над головой у нас больше не было.

Мои сёстры тосковали по нарядам, по приёмам, по раззолоченным гостиным и ужинам с семью переменами блюд. Я печалилась лишь о библиотеке, сгинувшей в огне. Старые книги, которые я брала с собой в деревню, были давно прочитаны, новые стоили слишком дорого. Оставалось заучивать наизусть те немногие, что у меня остались; убегать из дома, ставшего тесным и душным, в истории о рыцарях и дальних странах, смертных и Людях Холмов, чудесах и чудовищах.

Чудеса и чудовища часто ходят рука об руку.

Я равно любила сказания о любви и страшные сказки – о монстрах, что живут в лесах, о ведьмах и людоедах, о подменышах фейри, оставленных в людских колыбелях вместо украденных детей. С детства я чувствовала себя вольготно лишь там, в призрачных мирах на плотных жёлтых страницах. И ещё в лесу, где подол юбки шуршит по листве, а голосу вторят только птицы да ручей.

Я не осмелилась просить у отца новую книгу, даже когда пришла весть о том, что один из пропавших кораблей нашёлся и ждёт хозяина в далёком порту. Даже когда отец, на лицо которого впервые за год вернулась улыбка, сказал: мы можем просить что угодно. Даже когда сёстры наперебой молили о платьях, жемчугах, ожерельях, что куда дороже книг.

Я боялась надеяться, что несчастья нашего семейства окончены, что отныне всё будет как прежде. Но отец настаивал на подарке, и я в растерянности провела рукой по волосам, куда тем же утром вплела белый шиповник.

Я попросила розу, дабы сказать хоть что-то.

После я думала, что всё же стоило попросить книгу. В конечном счёте она обошлась бы нашей семье куда дешевле.

Дороги судьбы часто складывают случайности, невинные мелочи, крохотные шаги. Голос рока прячется за небрежно брошенными словами. Его эхо ты различаешь лишь тогда, когда ничего уже нельзя изменить.

Мою судьбу не назовёшь счастливой. Но так же, как я принимала ненависть сестёр, однажды я приняла и судьбу – единственно возможную для такой, как я.

Отец отбыл летом. Спасённый корабль помог рассчитаться с долгами, не более. Те гроши прибыли, что остались, ушли на подарки сёстрам: отец всегда держал слово.

Он пробыл в городе до зимы, улаживая дела, и пустился в обратный путь, когда уже выпал снег.

Буран застал его на полдороге от одной деревни до другой, в лесу, на плохо знакомой тропе. Он как мог понукал коня, надеясь быстрее достичь укрытия, и спутал поворот. В сгустившихся сумерках было не понять, что лес вокруг иной.

Тот, о котором шептались, что он граничит с землями Дивного Народа.

Теперь я знаю: тропа сама находит путников, ступивших в твой лес, и сама выстилается под ногами, ведя их к тебе. Отец обречён был найти твой замок, едва ступил на неё.

По его и твоим рассказам я легко могу представить, что было дальше. Уставший продрогший мужчина, который видит огни в лесной чаще. Старый дом с открытыми воротами, к которому приводит его тропа. Навес для коня у входа, в деревянных бадьях – вода и овёс. Двустворчатые двери, которые открываются сами – от стука костяшками пальцев по дереву, а может, просто от ветра. Приветливое зарево огня в камине из большой залы, примыкающей к холлу. Стол, где блестят золотые кубки и серебряные блюда, полные яств, перед которыми трудно устоять голодному путнику.

Отчаянно окликая хозяина дома, отец всё же берёт украдкой кусок хлеба, ножку фазана, несколько виноградин. Делает глоток вина. Садится у очага, ожидая, когда кто-нибудь встретит его – и, не дождавшись, засыпает в объятиях мягкого кресла.

Твой Дом – совершенная ловушка, созданная Дивным Народом, – привык исполнять желания куда затейливее этих.

Утром гостя встречает погасший очаг, нетронутая еда и тишина. Понимая, что дело неладно, он спешит уйти, но арка над дверью увита плетистыми розами, а на зелёных побегах услужливо ждут цветы. Они белее тумана, они прекраснее всех роз, что он когда-либо видел, – и в голове его всплывает обещание, данное младшей дочери.

Ему тревожно, уже почти страшно. Он подозревает обман, даже вспоминает легенды о фейри и их дарах, но всё же тянется к колючему стеблю. Когда он обрывает его, на снежных лепестках дрожат капли росы, которой неоткуда взяться в замке.

Когда он вновь поворачивается к дверям, путь наружу преграждаешь ты.

Отец не смог бы уйти, даже будь этот путь открыт. Он ел зачарованную еду, пил зачарованное вино, сорвал зачарованную розу и забрал себе: нарушил первые запреты того, кто хочет покинуть земли Дивного Народа живым. Он забрал то, что принадлежит этим землям, и вкусил то, что на них рождено. Он впустил их частичку в себя самого – и дал им власть над собой. Дом исполнил то, для чего его создали: заманил в мышеловку ещё одного гостя, который уже не найдёт дороги назад, не сможет даже открыть двери, что так радушно впустили его.

Без твоей помощи – нет.

Я легко могу представить твой взгляд, сулящий смерть, твой облик, вселяющий ужас. Пугающий блеск чародейского огня, вспыхнувшего на ладонях. Дом пленил моего отца, но тебе нет в нём проку; ты играешь в чудовище по привычке, от скуки, хотя уже знаешь, что отпустишь его.

Ты обвиняешь его в нарушении законов гостеприимства. Ты говоришь, что на землях Дивного Народа за такое карают смертью. А мой отец в ответ молит о прощении и пощаде – ради детей. И говорит, что сорвал розу в подарок дочери.

Ты понимаешь: твой Дом не ошибся. Тебе нет проку в очередном госте, но есть что с него взять.

Ты предлагаешь сделку, которую предлагал уже много раз.

Вскоре мой отец покидает твои владения. Роза всё ещё у него в руке.

Он вскакивает на коня и несётся прочь без оглядки. Лишь к вечеру, на подъезде к нашей деревне, он замечает – к седлу привьючены два тяжёлых мешка, которых не было там раньше. Твоё извинение. Твоя странная доброта. Выкуп за дочь, что ты попросил. Золото, которого гостю так не хватало, но которое ему и в голову не пришло украсть с твоего стола.

Отец был слишком взволнован, чтобы сразу избавиться от него.

Знай я, к чему это приведёт, перед побегом сама потрудилась бы оттащить мешки к реке и швырнуть в воду.

Ты не желал отцу зла. Мне это известно – теперь. Но всё, что порождает твой Дом, создано, чтобы искушать смертных, а в смертных спит слишком много того, что побуждает их рушить жизни – чужие и свои. И чтобы оно проснулось, не нужен колокол.

Звона золота хватит с лихвой.

Я помню крики сестёр и братьев, когда отец вернулся домой.

К тому дню из шести моих братьев в доме осталось трое. Одного унесла лихорадка. Другой не вернулся с войны. Третий решил попытать счастья в чужой стране и отправился за океан.

Он счастлив там до сих пор, насколько мне известно.

Старший схоронил жену с едва рождённым ребёнком, так и не издавшим первый крик; он сделался угрюм и молчалив. Младший редко подавал голос; он любил богов и книги больше людей.

Оставшийся (на семь лет старше меня) был любимым моим братом. Мы тесно дружили с детства и стали ещё ближе, когда нашу семью постигло несчастье.

После пожара мои сёстры часто кричали друг на друга, и братья никогда не вмешивались в их ссоры. Однако в тот день мужские и девичьи крики сплелись в хор, донёсшийся до комнаты наверху, где я заучивала очередную книгу.

По этим возгласам я поняла: отец вернулся, и не с благими вестями. Но пока я не спустилась, я и представить не могла, насколько они неблагие.

Я помню, как слушала рассказ отца, а твои чары удавкой дрожали на его горле – лента, сотканная из чёрной дымки. Я сжимала в руке белую розу; на основании стебля – твоё кольцо с рубином, изрезанное рунами по серебру.

Я смотрела на ленту, обвившую шею отца голодной змеёй. Я не сомневалась: она удушит его через месяц, как ты обещал, если отец не вернётся в твой дом. Или я не займу его место.

Позже ты сказал – то был морок, и спустя месяц он развеялся бы без следа. Позже я поняла: отец, что отправит ребёнка на смерть вместо себя, на твой взгляд, заслуживает гибели больше того, кто не сделает этого. Тогда я не знала о тебе ничего – кроме того, что поведал напуганный старик.

Конечно, я верила, что ты убьёшь его.

Конечно, я понимала сестёр, кричавших, что это моя вина.

Отец ни за что не отпустил бы меня. Он намерен был вернуться в твой лес и принять смерть. Поэтому я сказала, что люблю его, и ушла к себе с розой в руках.

Прежде чем я успела воплотить задуманное, в дверь постучали.

– Надеюсь, их слова не ранили тебя, – сказал любимый мой брат, нарушив моё одиночество, как бывало не раз. Он подошёл и обнял меня, накрыв мои похолодевшие руки своими, немногим теплее: ритуал утешения, тоже ставший привычным. – Твоей вины здесь нет.

«Твой вины здесь нет», – отвечал он, когда ещё крошкой я спрашивала его, правда ли я убила нашу мать.

«Твоей вины здесь нет», – говорил он, когда меня отчитывали, что я снова забилась в библиотеку, хотя следовало развлекать гостей.

«Твоей вины здесь нет», – твердил он, когда ещё один мужчина, сватавшийся к моей сестре, начинал осыпать драгоценностями и осаждать меня.

«Твоей вины здесь нет», – шептал он, когда я в который раз плакала на его плече из-за всего, что делаю не так.

Он прощал мои странности и всё, что другим казалось прегрешениями. Я ему – секреты, которыми он с малых лет делился со мной: сперва украденные конфеты, потом – разбитые сердца.

В тот вечер он убеждал меня, что мне не следует беспокоиться. Что просьба моя была невинна, а отец угодил бы в твою ловушку и без неё. Что отцу ничего не грозит, что они с братьями обратятся в стражу или к Инквизиторам, которые защищают людей от чудовищ – не важно, в людском обличии или нет.

Он был единственным, кто тем вечером пришёл ко мне. Как прежде был единственным, кто втягивал меня в детские шалости и забавы; единственным, кто неизменно меня защищал, утешал, веселил, кого я всегда была рада видеть.

Он остался единственным, кого я обняла тем вечером, прежде чем покинуть дом.

Я слишком хорошо знала сказки о Людях Холмов. Я понимала: если ты не захочешь, чтобы твою обитель нашли, её не найдут. Если ты не захочешь, чтобы твоё проклятие сняли, его не снимут.

Я сказала любимому моему брату, что всё хорошо, и пожелала ему добрых снов. А когда он ушёл, сняла кольцо со стебля и надела на палец камнем внутрь.

Ты сказал об этом отцу, а он сказал мне – что нужно сделать, чтобы кольцо привело в Дом его или меня. В зависимости от того, какой выбор мы сделаем.

Отец думал, оно укажет путь к твоим владениям, не более. И едва ли позволил бы мне даже увидеть кольцо, если б знал, что оно за один вдох перенесёт меня на тропу через твой лес.

Так я оказалась здесь, в твоём Доме, – в первый раз.

Время здесь – стоячая вода. Недвижная. Стылая. Бесконечная.

За дверьми всегда осень, всегда мох, дождь, голые ветви и листва, преющая под ногами. Один день сменяет другой, но сделай хоть тысячу зарубок на стене, отсчитывающих начало нового, ничего не изменится.

Я сделала тридцать, прежде чем ты пригласил меня отужинать с тобой.

Ты умел ждать. Ты знал, когда я истоскуюсь по людским голосам настолько, что пожелаю снова услышать твой. Хозяин Дома всеведущ и всемогущ – в том, что происходит в его стенах, но не только.

Я познала это, когда заняла твоё место.

Я пыталась бежать, но сколько бы я ни шла вперёд по лесной тропе, она неизменно приводила меня назад к Дому. Сколько бы я ни брела прочь от тропы, я неизменно возвращалась к ней.

Я пыталась не есть и не пить. Но я приняла соглашение, которое ты заключил с моим отцом, добровольно вручила себя в твои руки – и Дом сковал меня невидимыми цепями, едва я переступила порог. Соблюдать правила, что нарушил отец, было поздно.

Первые дни прошли в страхе, от которого я могла спрятаться лишь в книгах. Я не верила, что ты заставил меня прийти сюда лишь затем, чтобы после забыть обо мне. Я подпирала дверь спальни тяжёлым креслом и почти не спала.

Когда я всё же засыпала, то проваливалась в кошмары.

В них я бежала по коридорам твоего дома. За мной по пятам следовало чудовище – настоящее чудовище, тварь, сотканная из теней и древесных корней. Оно загоняло меня в тупик, в конце которого ждало зеркало. В нём я видела себя саму – с улыбкой холодной, как кинжал, и кровью на бледных руках.

А за плечом моим появлялось чудовище, и среди теней и древесных корней я различала твоё лицо.

В какой-то момент я начала бояться снов больше, чем реальности. Наяву единственным, что преследовало меня, было одиночество.

Я устала бояться того, что ты можешь сделать со мной. И ты исчез из моих кошмаров, чтобы встретиться со мной наяву.

Теперь я снова вижу тебя во снах. В них и в заколдованных зеркалах Дома.

И только.

Я нашла приглашение к ужину, когда проснулась. Листок бумаги ждал на гобеленовом кресле, которым я подпирала дверь.

Запираться от тебя в твоём Доме не было никакого прока. Но ты милостиво позволял мне думать обратное.

Прежде я ела в одиночестве. Изысканные яства точно по моему вкусу всегда ждали внизу, в том же зале, где попался в ловушку отец. В Доме нет часов, но я привыкла спускаться в залу, когда начинает темнеть.

Так я сделала и в тот раз.

Ты ждал меня с кубком в белых пальцах, во главе стола, как подобает хозяину. Когда я прошла сквозь увитые розами двери, ты поднял ладонь, и стул по твою правую руку отодвинулся сам собой. Ты поприветствовал меня и предложил сесть, а я слишком боялась прогневить тебя, чтобы отказаться. Невидимая рука, как обычно, поднесла золотой кувшин с вином к моему кубку, чтобы наполнить его.

Странно было видеть на столе золото и серебро в век фарфора и хрусталя.

Кто бы ни возвёл твой дом, он сделал это за столетия до наших дней.

– Как ты находишь своё пребывание в моей обители, красавица?

В вопросе звучало такое участие, будто не ты завлёк меня сюда и запер здесь.

– Благодарю за беспокойство. Я находила бы этот дом довольно гостеприимным, не будь я пленницей, которой суждено сгинуть в его стенах.

– Он может быть куда гостеприимнее, и он будет, – заверил ты с улыбкой, совсем не похожей на ту, которой меня встретили тридцать закатов назад. – Я ждал, пока ты наберёшься смелости, чтобы оценить моё гостеприимство. Вылазки в библиотеку – уже недурной знак.

– Вы следили за мной?

– Мне нет нужды следить за тобой. Дом един со мной, как я с ним. Мне ведомо всё, что происходит в этих стенах, и всё, что таят мои гости, – сказал ты. – Ешь. Ты голодна.

Я и правда была голодна. Настолько, что голод пересилил страх.

В тот вечер ты не ел со мной, только подносил кубок к губам. Ты молчал – и снова заговорил, только когда тарелка моя опустела.

Впрочем, сказанного было достаточно, чтобы изменить всё.

– Я знаю, что ты откажешь, и всё же не могу не спросить, – молвил ты, когда я отложила вилку, не зная, чего ты ждёшь от меня теперь. – Ты возляжешь со мной этой ночью?

Я не испугалась ещё пуще лишь потому, что в глазах твоих не было ни голода, ни желания, одна печаль. Оскорблённо и холодно я задала ответный вопрос:

– Коли вам известен исход, зачем спрашивать?

– Хотел бы промолчать, но не могу. Ещё одно условие проклятия, запершего меня здесь, – произнёс ты, повергая меня в недоумение. – Как и само твоё пребывание в этих стенах.

– Проклятие?..

– Обрекающее меня быть таким же пленником, как и ты. Больше я могу рассказать лишь той, кто разделит со мной ложе. Полагаю, ты не желаешь удовлетворять своё любопытство такой ценой, а я не собираюсь ни к чему принуждать тебя.

– Вы принудили меня прибыть сюда и стать вашей пленницей.

– Гостьей. В плену тебя держит дом, его проклятие и твой собственный разум. – Ты поднялся на ноги и, прежде чем проститься поклоном, осведомился: – Не откажешься делить со мной вечернюю трапезу? Мы заперты здесь вдвоём. Спустя годы одиночества так приятно вновь слушать чужой голос.

Я не дала тебе ответ. Ты и не ждал его – сразу, по крайней мере.

Моим ответом послужило то, что следующим вечером я снова спустилась и села за стол с тобой.

У меня был целый день, чтобы страх перед тобой сменил интерес.

Тебя тоже заперли здесь. Я хотела знать почему.

А ещё я поняла – желай ты вреда мне, причинил бы его давно.

В тот вечер ты говорил куда больше. Ты задавал вопросы. Я отвечала, пусть и скупо. Когда ты вновь спросил, лягу ли я с тобой, я поняла: фраза эта значит для тебя столь же мало, как для иных людей – приветствие или любезность, за которой нет искренности. Пустая условность, навязанная извне.

В следующие вечера ты много говорил о себе. Как служил магом при дворе давно умершего короля, прежде чем стать пленником дома на границе миров. О людях, которые для меня были лишь именами в старых книгах, а для тебя – друзьями. О матери, которую ты рано потерял, и отце, суровом и требовательном. О сестре, которую выдали замуж за нелюбимого, и брате, погибшем на рыцарском турнире.

Когда я увидела в тебе не чудовище, не хозяина Дома, но человека из плоти и крови, я начала говорить в ответ.

Ты был лучшим слушателем, что когда-либо мне встречался, лучше даже, чем любимый мой брат. Каждое твоё слово приходилось к месту недостающим куском мозаики. Ты молчал ровно тогда, когда требовалось молчать. Когда ты высказывал утешения, они в равной степени заживляли свежие и давно зарубцевавшиеся раны в моей душе.

Я рассказала про наш деревенский дом и городской особняк. Про братьев и отца. Про пожар и потерянное богатство. Про книги и женихов, которые не были мне нужны. Про неизбывное чувство вины, про вечные обиды сестёр и на сестёр. Про всегдашнее ощущение, что я не там и не такая, где и какой должна быть.

Ты приручил меня незаметно, как бродячую кошку.

Спустя ещё тридцать зарубок мы делили не только вечернюю трапезу, но и остальные.

Ты давал всё, чего мне не доставало – не только в твоём Доме, но и в том, который я считала родным.

Книг в твоей библиотеке хватило бы мне на всю жизнь.

Когда я поняла, что скучаю по музицированию, ты предложил заглянуть за дверь комнаты по соседству с моей. На старом дубе над бронзовой ручкой вырезали кифару, и я не помнила, чтобы видела подобную дверь до твоих слов.

Там ждали арфа, клавесин и ещё одна библиотека – уже с нотами.

Когда я проговорилась, что люблю бродить по лесу, ты сказал, что в Доме есть внутренний двор. Я никогда прежде не видела в холле массивной полукруглой двери, но, встав из-за стола в тот день, нашла её. За ней ждала дубовая роща с ажурной листвой и родниками, разливающими стылую воду по бархатной траве; с птицами, чьи песни звенели в кронах, и полянами, усеянными цветами от края до края.

За окнами твоего дома всегда пасмурно, но небо над рощей было ясным, когда бы я ни пришла. Ночью в нём мерцали созвездия, которых я не узнавала. Днём оно походило на купол из голубого стекла – прозрачнее воды, ярче лазури. Может, это он и был.

О том, что скучаю по отцу, я не говорила. Может, Дом подсказал тебе это; он верен хозяину, как пёс, и умеет общаться – на свой странный манер. Просто однажды ты спросил, не хочу ли я увидеть родителя, и, когда я посмотрела на тебя в изумлении (я знала, ты не отпустишь меня просто так), отвёл меня к зеркалу.

Оно ждало в одной из башен и походило на большое круглое окно, по обе стороны которого висели гобелены. Ты обронил, что их соткала дева, томившаяся в Доме ещё до тебя: она коротала у зеркала все свои дни и погибла из-за любви к рыцарю, которого в нём увидела.

Я прикоснулась к медной поверхности, и отражавшиеся в ней вересковые поля сменило лицо отца, осунувшееся и печальное. Он трапезничал с братьями и сёстрами – их за столом стало меньше, чем было, когда я покидала дом. Я понадеялась, что они тоже покинули его, но по своей воле.

Это зеркало могло показать всё, что происходит в мире. И всё же ты смотрел в него не слишком часто. Ты сказал, что скучать тебе не по кому, а зрелище войн приелось. Что наблюдать людскую грызню порядком надоедает, а люди и самые прекрасные вещи сводят к грызне.

Несколько раз заглянув в дом, некогда бывший мне родным, я не услышала ничего о себе, зато застала привычные склоки сестёр из-за пустяков и убедилась в твоей правоте. Вересковые поля были лучше.

Порой я просила зеркало показать места, где я никогда не бывала: древние замки и города, горы и жаркие страны, великие реки и водопады. Однако я приходила к окну в мир куда реже, чем могла от себя ожидать.

Мне не нужно было окно в мир.

Моим миром стал ты.

Я не заметила, как интерес сменила приязнь, а ту – любовь.

Сперва мне полюбились беседы с тобой. Я считала, что знаю многое, но ты знал всё на свете. Любую книгу, что я прочла, ты мог цитировать наизусть. Ты рассказывал о землях, где я не бывала, а ты бывал; о временах, в которые я не жила, а ты жил. Печаль холодным туманом окутывала меня, когда вечером наставала пора прощаться.

После пришла пора иной любви. К твоей улыбке, освещавшей комнаты, в которые никогда не заглядывало солнце. К твоему смеху, рассыпавшемуся в тишине искрами от костра. К твоим глазам – цвета подаренных мне небес над рощей.

За окнами твоего Дома длилась и длилась осень. Ты сказал, она не кончается никогда. Дом возвели на грани меж миром смертных и миром Людей Холмов: вечно юных, вечно живущих, для которых само слово «время» теряет смысл. И часть этого безвременья подарили тебе.

Однажды я вспомнила твои слова, что в плену меня держит собственный разум, и решила снова поискать дорогу домой. Мне пришло в голову: теперь, когда я не так боюсь тебя и не желаю сбежать любой ценой, лес может пропустить меня. Однако я лишь плутала по нему дольше обычного, так долго, что вконец продрогла. Плутала, пока не услышала в сгущающихся сумерках звериный вой.

Сперва далёкий. Затем – ближе.

Я развернулась и побежала под сетью голых чёрных ветвей.

Я давно утратила чувство направления и просто пыталась убежать от того, что подбиралось ко мне. В серой полутьме я замечала силуэты, скользящие за деревьями; проблески жёлтых глаз, что легко было спутать со светляками; рога, притворяющиеся переплетением древесных сучьев. В лесном безмолвии раздавался призрачный смех, примешиваясь к шуму моего дыхания и треску валежника под ногами. Меня окружили, преследовали, загоняли, как лань.

Стоило повернуть голову, и я не видела никого. Стоило замереть и напрячь слух, я ничего не слышала. Но я знала, что зашла слишком далеко и потревожила тех, кого не стоит тревожить.

То, от чего я бежала, взвыло прямо за моей спиной. Я запнулась обо что-то и, падая, выкрикнула твоё имя.

Когда я подняла голову, ты стоял передо мной.

Твоё лицо в этот миг объясняло, почему мой отец назвал тебя чудовищем.

Взгляд, вселяющий страх, обратился не на меня – на то, что гналось за мной. Оглянувшись, я заметила косматую тень, которая тут же слилась с тьмой в чаще.

Я не узнала, что это было.

Я не хотела знать.

Ты подал мне руку, помогая подняться. Вложив перепачканную землёй ладонь в твою, я сбивчиво произнесла:

– За деревьями… там были…

– Я знаю. – Ты набросил на меня, дрожащую, свой плащ и повёл вперёд. – Не бойся их. Приближаться к Дому они не смеют. Лишь не уходи далеко в лес одна.

В тот день я поняла: в твоём лесу таится многое, и, что бы в нём ни таилось, оно не страшнее тебя. Но ты перестал быть тем, кто меня пугает.

Ты стал тем, кого я молю о спасении.

Лес за десяток шагов вывел нас на тропу, в конце которой ждал Дом. Может, потому что в ту минуту я отчаянно желала вернуться к твоему очагу. Может, потому что ты был со мной и мы шли рука об руку.

Наутро у меня поднялся жар. Лихорадка утягивала меня в забвение, а когда я выныривала из него, ты был рядом.

Ты обтирал влажной тряпицей мои руки, нагретые незримым огнём. Ты клал холодный шёлк мне на лоб. Ты поил меня с ложки, пока я не окрепла достаточно, чтобы держать её самой.

По выздоровлении мы вновь собрались за столом, а после ты повёл меня в новую дверь. За ней ждал бальный зал только для нас двоих, полный мерцания свечей, и блеска мрамора в полутьме, и странной призрачной музыки, которую играл сам собою старый клавесин у стены.

Я не любила танцевать – пока не станцевала с тобой.

Когда вечером ты задал вопрос, что я слышала от тебя уже сотни раз, я ответила «да».

Было ли и это частью твоего плана? Моя прогулка, моё столкновение с тем, что ждало в чаще, моё спасение, моя болезнь?

Если и так, я не осуждаю тебя. Даже сейчас, зная всё. Я понимаю, как ты жаждал освободиться. Наверное, это всё равно было неизбежно: привязанность пленницы к тому, с кем она делит клетку.

Тебя пытались освободить не раз, но по многим причинам я стала особенной. Тебя называли чудовищем, и всё же ты был человеком. Мужчиной. И перед чарами в моей крови ты был уязвим, как любой другой мужчина.

То, что было позднее, доказало: ты любил меня. Может, не так, как мне бы того хотелось, и не так, как я любила тебя. Не любовью мужчины к женщине, во всём равной ему, но любовью сильного – к слабому, одного отверженного – к другому.

Мне хватит и этого.

Той ночью, когда ты впервые ввёл меня в свою спальню, пала ещё одна преграда между мной и тобой. Она была не последней (об этом я узнала позже), но она была одной из важнейших.

Я боялась того, что будет, но я помнила твои слова: ты откроешь истину о своём проклятии лишь той, кто разделит с тобой ложе, а я хотела знать о тебе всё. И мой новый страх ты развеял так же, как все предыдущие, ведь засыпала я с пониманием: этого не стоит бояться – этого стоит желать.

Той ночью мне казалось, что теперь наши души едины, как наши тела. Это было не так (ещё одна вещь, о которой я узнала позже), но я поняла, почему ты говорил, что в плену меня держит мой собственный разум. Я не хотела возвращаться, ведь, оказавшись пленницей в твоём доме, впервые в жизни я почувствовала себя свободной.

От вины за смерть матери. От зависти и гнева сестёр. От волнений за отца. От рамок общества, диктующего каждому, как должно себя вести, когда говорить и когда молчать, кого любить, а кого оставить с разбитым сердцем, ведь в кошельке его не звенит золото. Рамки, в которые я так и не научилась вписываться и которые с тобой порушила навсегда.

Той ночью ты поведал мне правду, что за проклятие держит тебя в плену. То была не вся правда (и об этом я тоже узнала позже), но мне хватило её, чтобы понять тебя.

Лёжа в твоих руках, я выслушала рассказ о чарах, что наложила одна из Людей Холмов. Чарах, заточивших тебя в доме-мышеловке на грани миров, обрёкших тебя заманивать невинных дев и держать их в плену.

Ты называл проклявшую тебя Белой Госпожой. Ты сказал, что она полюбила тебя, но ты не разделил её чувств и тем самым прогневал.

Той ночью я спросила, можно ли снять проклятие. Ты сказал, что время для ответа на этот вопрос ещё не пришло. «Это всё, что тебе сейчас следует знать», – произнёс ты, и я решила, что подожду.

Я решила быть терпеливой. У меня был ты, Дом, исполняющий желания, и мосты прежней жизни, полыхающие за спиной. Мне требовалось время, чтобы научиться жить на пепелище, чтобы принять то, что ты открыл мне о себе самой.

Но ответ пришёл раньше, чем я думала. Ответ на все мои вопросы – даже те, о которых я не знала сама.

Она явилась, когда ты читал мне вслух под сенью деревьев во внутреннем дворе.

За стенами Дома длилась осень, в моей роще властвовало лето, но её окружало морозное дыхание зимы. Оно окутывало её вместо парфюма, и я ощутила его кожей ещё прежде, чем заметила её.

Я услышала её смех, невпопад зазвучавший между твоими словами. В нём звенели осколки льда; оглянувшись, я увидела лицо, белым призраком проступившее в сумраке. Из мерцающего снега было соткано её платье, из текучей позёмки – шлейф, и трава замерзала под её ногами.

С ней в наш заповедный уголок проник холод, не гостивший там прежде. Как и в нашу любовь.

– Здравствуй, моё чудовище, – произнесла она столь нежно, сколь может быть нежной стужа. – Давно я не бывала в этих стенах. Отрадно, что ты не оставляешь попыток обрести свободу.

– Тебе здесь не рады. – Твои слова прозвучали прохладнее голоса прекрасного порождения вьюги, явившегося под твой кров.

– Знаю. Потому и пришла. – Та, кого ты звал Белой Госпожой, приблизилась к нам, оставляя за собой полосу заиндевелой травы. – Гляжу, на сей раз ты не торопишься. Надумал продлить одно из немногих удовольствий, что тебе остались? Или поумнел достаточно, чтобы расставлять сети более умело?

Отложив книгу, ты поднялся на ноги. Глаза твои сделались черны, на лицо легли те же тени, что распугивали лесных тварей.

– Думаешь, после пытки жизнью, на которую ты меня обрекла, твои оскорбления ещё могут ранить меня?

– Не тебя. – Белая Госпожа улыбнулась мне, как улыбаются только фейри: обжигая льдом и пламенем, вызывая одновременно желание вечность глядеть на эту улыбку и бежать со всех ног. – Он рассказал тебе о проклятии, полагаю, но не торопится поведать, как его снять. Хочешь знать, как ты можешь его спасти?

Я лишь кивнула. В равной степени потому, что и правда хотела знать, и потому, что её глаза – серый хрусталь, бездонные проруби чёрных зрачков – лишали всяких сил возражать.

– Поцелуй истинной любви, – слова шуршали, как снег, задетый подолом. – Он снимет проклятие.

– Но я люблю его, – прошептала я, слишком обескураженная, чтобы стыдиться. – Я уже дарила ему поцелуи.

Она вновь улыбнулась мне – улыбкой, всё тепло которой эти бледные губы выпили досуха.

– Дорогая, – сказала Белая Госпожа, – истинная любовь – принятие истинного тебя. С тенью, что ты отбрасываешь. Со всем уродливым, что в тебе скрыто. Если ты думаешь, что видела его тень, ты заблуждаешься. Когда он явит себя без прикрас, когда скажет, почему оказался здесь, когда откроет всю правду о проклятии, а ты по-прежнему будешь любить его… тогда, быть может, твой поцелуй его освободит. – Белая рука коснулась древесного ствола рядом с ней. – Ты не первая, кто угодил в его сети, но имеешь шансы стать последней. Вдруг тебе и правда под силу изменить ход вещей? Раньше у него не гостили подменыши.

Я не сразу постигла смысл её слов. И могу только представить, какие чувства отразились на моём лице, когда всё же постигла.

– Так ты не знаешь… – прошелестела фраза, жалящая больнее мороза. – Ты подменыш, дорогая. Я вижу это. Любой из нас увидит. Ты не из мира людей, в тебе столько же нашей крови, сколько людской. – Она отступила на шаг, обратно во мрак, из которого явилась. Там, где белые пальцы касались древесной коры, льдом блеснул отпечаток её ладони. – Возможно, это и правда твоя судьба… владеть домом на границе владений смертных и бессмертных. Где ещё сможет обрести покой изгой в обоих мирах?

Она растаяла в воздухе тенью под солнцем, оставив лишь лёд на коре, в воздухе и в сердце. А ты увёл меня, потрясённую, из рощи – в молчании, стремительно, как беглец, уличённый в постыдном.

Я шла туда, куда ты хотел, не чувствуя земли под ногами.

Я вспоминала свою болезнь. Тот год в деревне, после которого я вернулась в городской дом здоровой. Дурноту, охватывавшую меня на людных сборищах. Сестёр, раз за разом терявших женихов, не способных противиться чему-то сильнее них.

Свою инаковость. Своё одиночество. Все мои странности, все шепотки за моей спиной.

Всё, что уже не выглядело странным, если допустить: в городской дом вернулся не тот ребёнок, который его покидал.

Той ночью твои прикосновения не откликнулись во мне тем, что я ощущала обычно. Объятиями мы дарили друг другу тепло, отобранное у нас днём, не более.

Мне хотелось думать, что Белая Госпожа лгала. Но её слова встали на место утраченным стеклом витража, довершая картину, что всегда была несовершенной – просто до поры можно было закрывать на это глаза.

Став хозяйкой Дома, я принимала гостей, хорошо знакомых с обычаями Людей Холмов. Они поведали мне: если фейри случается понести от смертного, они подкидывают младенца людям. Это милосердие – бастардам вроде меня непросто выжить в их мире, полном кошмаров и непостижимых чудес.

Милосердие к таким же полукровкам, как я. Не к детям, чьё место мы занимаем.

Мне по сию пору хочется думать, что потеря была неизбежна. Что кто-то из Людей Холмов услышал последний крик болезненной смертной малышки и склонился над колыбелью, когда младенец уже испустил дух. Что он подменил мёртвого ребёнка на живого, смилостивившись над людьми, которым не придётся оплакивать своё дитя.

Но теперь я слишком хорошо знаю, как мыслят Люди Холмов. Те, в сравнении с которыми смертные так ничтожны, а жизни их так быстротечны, что убить кого-то из них – всё равно что раздавить мотылька. Даже младенца. Особенно младенца, не похожего на ребёнка, которому уготованы долгие годы.

А иные из обитателей Волшебной Страны ценят детское мясо.

Быть может, настоящая дочь моего отца всё же жива. Быть может, она по сию пору здравствует на землях Людей Холмов. Смертным не выжить там без покровительства, но о ней могут заботиться. Держать в качестве слуги или развлечения Благого или Неблагого двора. Диковинной домашней зверушки.

Не уверена, что смерть хуже.

Ты говорил слова, призванные меня успокоить. Говорил, что Белая Госпожа умеет лгать как никто, а даже если она права, я остаюсь собой. Что твои чувства ко мне неизменны. Что тебе всё равно, чья во мне кровь.

В конце концов я всё же забылась беспокойным сном, а пробуждение вернуло меня в наш собственный мир – с книгами, трапезами и беседами.

Ты очень старался, чтобы всё осталось так же, как до визита, разбившего нашу историю на «прежде» и «после».

Я не стала ни о чём спрашивать тебя. Я не хотела в тебе сомневаться. Мне хватало ума понимать, что та, кто заточила тебя здесь, желает тебе зла; с неё станется тебя опорочить. Но меня не отпускала мысль о том, сколько их было – дев, попадавших в твой дом до меня. О том, почему твоё проклятие до сих пор не снято. Что могло с ними статься, когда ты понимал: они не помогут тебе освободиться.

И это изменило всё безвозвратно.

За окнами солнце поднималось над бесконечной осенью в бескрайнем лесу, чтобы некоторое время спустя лес поглотил его снова.

Я не видела самого солнца – лишь светлое серое марево, сменявшее тьму.

В доме сделалось холоднее. Я зябла всё время, что не проводила у огня.

В роще выдохи превращались в пар. Я заглянула туда лишь раз и ушла, не в силах глядеть на траву, заиндевевшую там, где касалось её ледяное платье (она так и не оттаяла). Вьюнки на столбиках моей кровати закрылись и увяли.

Порог обеденной залы теперь встречал снегом белых лепестков: их роняли обвивавшие двери розы. Они не умирали, не становились менее прекрасными, словно лепестки отрастали на них вновь и новь. Но среди зелёных листьев я заметила пожухшие.

Впервые за всё время, что я провела здесь, их коснулось дыхание осени, властвовавшей снаружи.

Серая и чёрная мгла чередовались, отмеряя дни, проходившие в ложном хрупком равновесии, в иллюзии того, что всё по-прежнему. И однажды, когда мы сидели у камина в библиотеке, внешним теплом пытаясь изгнать холод внутри, ты произнёс:

– Ты не задаёшь вопросов. Не следуешь её советам.

– Однажды ты сказал: «Это всё, что тебе сейчас следует знать», – ответила я, скрывая облегчение. Я не хотела затевать этот разговор, но последнее время едва могла удерживаться. – Я знаю, что остальное ты расскажешь сам. Когда придёт время, которое ты сочтёшь верным.

В зрачках твоих мне открывалась та чернота, что пугала тварей в лесу.

– Она права, – вымолвил ты. – Ты не знаешь, что привело меня в эту клетку. Ты не знаешь, чем я её заслужил. А когда узнаешь, захочешь уйти.

– Нет, – сказала я. – Я видела, как страшен ты можешь быть. Меня это не отпугнуло.

– Ты ещё ничего не видела. – Ты поднялся на ноги резко, словно кресло твоё раскалилось. – Я не могу больше поступать так с тобой. Идём.

Ты вывел меня из Дома навстречу серому дню, и мы побрели по тропе, струящейся в чащу.

Я не знала, куда и зачем ты ведёшь меня. Лишь знала, что так нужно, и потому не противилась.

– Дом хранит моё проклятие, как хранит меня самого, – сказал ты, когда мы всё же остановились. Лес ничем не отличался от того, что я видела вокруг прежде, однако я понимала, что мы куда ближе к его границе, чем раньше. – Лишь вдали от него можно найти в чарах брешь, если долго искать. А я начал искать её за столетия до того, как ты родилась.

Ты прикрыл глаза, и я подумала: так на эшафоте жмурится осуждённый, когда на шее его затягивают петлю.

– Смотри, – выдохнул ты, прежде чем твой прекрасный лик растаял воском под пламенем. – Смотри, кого на самом деле ты любишь.

Я посмотрела – на морщины на твоих щеках, на узкую прорезь рта, на руки, скрюченные, как лапы птиц. На спину, согнувшуюся под тяжестью веков, невыносимой для одряхлевшей плоти и старческих костей. На почти безволосый череп, обтянутый пергаментом пятнистой серой кожи.

Видение длилось пару мгновений. Но когда ты стал прежним, я знала: мне его не забыть.

Или увиденное было истиной, а видением – тот лик, что мне полюбился?..

– Таким я был бы, если бы не проклятие. Таким я стал бы, если бы смог покинуть Дом. Мертвец, гниющий заживо. Старик, отживший свой срок и ещё несколько сроков, – проговорил ты безразлично, словно речь шла не о тебе. – Тот, кем некогда я так боялся стать, что воззвал к Белой Госпоже.

– И таким ты станешь, если я тебя освобожу?

Ты кивнул, и я поняла, каким будет мой следующий вопрос.

Ты хотел снять проклятие – и едва ли, чтобы сменить своё молодое тело на то, что я видела.

– Это всё, что мне следует знать?

Ещё прежде, чем ты заговорил, по твоему взгляду я поняла: то, что я услышу, гораздо страшнее того, что я видела.

Ты вновь говорил о временах, когда ты служил магом при дворе давно умершего короля. Ты исцелял, охранял, развлекал аристократов и богачей, но истинные твои желания были иными.

Ты жаждал обрести бессмертие. Вечную жизнь. Вечную молодость. И на пути к ним творил много чудовищного. Лгал. Предавал. Похищал. Убивал.

Я думала, тебя прозвали чудовищем, когда ты поселился в Доме, но так тебя называли задолго до этого – те, кто знал о твоих деяниях.

Секрет вечной жизни всё не открывался тебе, и ты решил обратиться к Людям Холмов. Ты знал, что они способны исполнить любое желание, но всегда возьмут больше, чем отдадут.

Ты не хотел платить дорого. Ты решил, что умнее их.

Ты нашёл холм, за которым пряталась их обитель. Древними словами ты позвал одну из них; она явилась в снежном вихре, и трава побелела от инея под её ногами.

Ты испросил у неё знания, колдовского откровения, но то был сущий пустяк в сравнении с тем, чего ты хотел на самом деле. Ты расплатился безделицей, которую мог позволить себе потерять, а после позвал её вновь.

Ты сказал, что очарован ею. Ты хотел получить от неё вечность в обмен на фальшивую любовь. Ты думал, что ничем не рискуешь: если она не заглотит наживку, ты оставишь попытки.

Но ты забыл, как Люди Холмов любят играть со смертными.

Ночь за ночью она приходила к тебе. В лесу у холма ты пил её поцелуи, сладкие и стылые, словно вода в лесном ключе; ты ласкал её тело, прохладное как серебро, белое как снег. Время шло, и однажды она предложила тебе вечную молодость, чтобы ты всегда мог быть с ней.

Однако она знала всё, что ты стремился от неё утаить. И этим даром посмеялась над тобой так же, как ты хотел посмеяться над ней.

Ты сказал «да», и она подарила тебе вечную молодость, заточив в Доме на границе миров. Там, где ни старение, ни смерть не коснутся тебя. Там, где ты не мог умереть, даже когда захотел. Ни нож, ни яд, ни заклятия, ни лесные твари, ни падения с высоты не даровали тебе покой, не освободили из опостылевшей клетки: раз за разом ты снова просыпался в Доме, исцелённый, безупречный, отчаявшийся. Ты пробовал сжечь Дом, лес, себя – тщетно, ведь чары хранили и тебя, и лес, и Дом.

А вызволить тебя мог лишь поцелуй истинной любви. Лазейка, милостиво дарованная Белой Госпожой. Лазейка, являвшая собой такую же насмешку, как и проклятие, обрёкшее тебя возненавидеть желанное бессмертие. Ни одна из дев, что побывали в Доме до меня (их было немало), не помогла тебе. Может ли пленница всей душой, чисто и искренне любить тюремщика? Особенно узнав о нём всё, что теперь знала я?..

Ты перевёл дыхание. Услышанного хватало, чтобы я бежала от тебя со всех ног; и всё же я вновь разомкнула губы.

– Это всё, что мне следует знать?

Ты не мог лгать мне. Чтобы я могла освободить тебя, я должна была знать о тебе самое страшное, знать – и мириться с этим.

Поэтому ты сказал, что случится, когда я сниму твоё проклятие.

Я смогла бы принять твой облик. Будь это необходимым, я без отвращения поцеловала бы старческий рот, ведь он принадлежал тебе.

Я смогла бы принять то, что ты делал. То было задолго до того, как я появилась на свет, а я не видела от тебя ничего, кроме доброты и заботы.

Я смогла бы принять, что всё это время ты желал не жизни со мной – смерти от моей руки. Смогла бы остаться в Доме и разделить с тобой вечный плен. Наверное, я приняла бы даже твою смерть, если жизнь действительно так тебе опостылела.

Но я не смогла принять того, что, сняв с тебя проклятие, я заберу его себе.

Я займу твоё место.

Людям Холмов не требовалось проливать кровь, чтобы мучить тех, кого они хотели помучить. Не самим, по крайней мере. Только они могли придумать ловушку столь изощрённую, что в сравнении с ней любая человеческая пытка казалась милосердием. Твоей спасительнице предстояло принять то, чем ты был; полюбить целиком, со всей уродливой горькой правдой; а после решиться убить едва обретённую любовь и остаться одной навек.

Кто пошёл бы на это? Кто сумел бы?..

– Даже если ты согласишься стать проклятой вместо меня, едва ли я смогу так с тобой поступить, – произнёс ты, когда тишина между нами стала гуще лесной тьмы. – Я держу тебя в плену бессмысленно и продлевать этот плен не желаю. Он скрашивает моё существование, но не твоё. За лесом тебя ждёт целый мир, целая непрожитая жизнь. Так ответь мне: ты по-прежнему хочешь остаться?

– Я хочу домой, – сказала я, ненавидя себя в той же мере, что тебя. Ты говорил, что это случится, а я переубеждала тебя, не зная, что ты снова прав. – К отцу. К семье.

В тот момент я действительно хотела этого – всем сердцем, впервые за очень, очень долгое время.

Ты улыбнулся, печально и неизбывно горько. Такой горечи в твоём лице я не видела, даже когда ты рассказывал о своём наказании, растянувшемся на века.

– Иди. – Ты вложил в мою руку кольцо: то самое, с рубином, когда-то переместившее меня к тебе. – Если… вдруг однажды… ты захочешь вернуться, ты знаешь, что делать.

Я отвернулась от тебя. Под ноги мои стелилась тропа, уводившая в лес, и я зашагала по ней не оглядываясь.

Я не знала, что будет, если я собьюсь с пути или в лесу стемнеет раньше, чем я выберусь из него (как быстро твари, живущие во тьме, доберутся до меня?). Я слишком хотела скорее оказаться дома – и вдали от тебя.

Лес исполнил моё желание, как всегда делал это твой Дом.

Прежние деревья, обесцвеченные, с полинялой листвой, сменились на выбеленные зимой. Вечно пасмурное небо уступило место другому: фиолетовому, со звёздами, чьи имена я знала с детства, – светилами мира людей.

Я вышла на большую дорогу, когда в небе показалась луна, вид которой едва не заставил меня плакать.

Я всё же расплакалась, когда поняла: лес, откуда я вышла, – лес моего детства, отделённый от деревни рекой с каменным мостом. А по ту сторону сияют огни домов, один из которых – мой.

Входную дверь не успели запереть на ночь. Она скрипнула, когда я вошла и снег, налипший на подошвы моих туфель, белыми стружками осыпался на пол.

Старший брат первым выглянул узнать, кого принесла нелёгкая. Он встретил меня недоверчиво округлившимися глазами и странным выражением на лице – выражением, которое в последующие дни я видела на лицах братьев и сестёр не раз. После были и крики радости, и объятия, и расспросы, но всё это опередило чувство, что я не сразу сумела распознать.

Лишь позже, сидя на цепи в каменной клетке, я осознала, чем оно было.

Досадой.

Я помню галдёж, который окружил меня, как только к брату присоединились остальные домочадцы. Тепло скромного очага – он не шёл ни в какое сравнение с камином в твоём замке, но всё же прогонял холод, засевший в моих костях. Сотни вопросов ко мне, мои ответные расспросы, слова из моих уст и слова, наперебой залетающие мне в уши.

Две сестры всё же вышли замуж. Младший брат отдал жизнь служению богам и уехал в далёкий монастырь. Отец хворает и беспрестанно тоскует по мне. Они пытались искать меня, но тщетно.

Пока я вязла в сером янтаре лесного безвременья, жизнь не стояла на месте. В какой-то момент я перестала делать зарубки на стене Дома, но была уверена, что пробыла там меньше года, минувшего здесь.

Я помню бледное лицо отца, тонущее в подушках, и его запавшие глаза, которые заблестели, стоило мне ворваться в спальню. Меня не хотели пускать к нему, говорили, что он уже спит, что он слишком слаб; но трудно было остановить меня после всего пережитого в Доме.

Я знала, что не кровь этого человека течёт в моих жилах, но он вырастил меня с любовью. Он тосковал по мне и готов был ради меня умереть. Поэтому я прильнула к его груди так же радостно, как в детстве.

Эта радость горчила живущим во мне знанием истины, однако она дарила уверенность: пусть родом я не отсюда, моё место здесь.

Беда в том, что вокруг меня были люди, считающие иначе. Люди, которые не ждали, что я вернусь. Которые вот уже год строили свою жизнь без меня.

Моё возвращение в эту жизнь не вписывалось.

Я заподозрила неладное непростительно поздно.

Слишком долго я списывала болезнь отца на возраст и тоску. Я думала: всё пойдёт на лад, когда он свыкнется с мыслью, что его дитя не поплатилось жизнью за его оплошность.

Ему действительно сделалось лучше. Вернувшись в дом, я снова взяла на себя часть хлопот по хозяйству – например, стряпню, хоть сёстры и пытались не подпустить меня к очагу.

Это трогало моё сердце вместо того, чтобы насторожить.

Я слишком долго не замечала вороватости их взглядов, фальши их улыбок, той самой досады, патиной затянувшей лица. Слишком долго ходила по дому, не замечая, что стены его оплетает паутина заговора.

И слишком долго я не придавала значения тому, что наше семейство не стало ни капли богаче. Даже несмотря на золото, которое ты дал отцу, дабы хоть как-то облегчить его участь.

Я вспомнила о золоте спустя несколько дней после возвращения.

Я спросила о нём отца, когда принесла который по счёту обед, приготовленный мной. Ответом мне была гримаса отвращения:

– Я никогда не прикоснусь к этим кровавым деньгам. Деньгам, купленным твоей кровью.

– Но это не так. Я вернулась. И ни капли моей крови в том доме не пролилось.

«Кроме крови, что однажды осталась на простынях поутру», – подумала я, но вслух не произнесла.

– Всё равно. – Отец сел на постели: сейчас это давалось ему куда легче, чем в день моего возвращения. Тогда он едва смог поднять руку, чтобы коснуться моих волос. – Это проклятое золото. Золото фейри. Ничего хорошего оно принести не может. Думал я выбросить его или закопать, да вдруг кто-нибудь на него наткнётся… Пускай лежит взаперти, пока я не поправлюсь и не смогу спрятать его понадёжнее.

Он принял из моих рук поднос с едой и принялся хлебать суп – с куда большей охотой, чем раньше.

– Даже братьям твоим я не могу доверить избавиться от него. Трудно не поддаться подобному искушению, не прикарманить хоть толику такого богатства, коль уж оно оказалось в твоих руках. Тем паче когда знаешь, что оно обречено лежать в земле и никто и никогда его не хватится.

Я промолчала. Я признавала долю истины в его словах – и всё же не могла не думать, что эти богатства спасут нашу семью. Помогут выйти замуж сёстрам, на которых висит клеймо бесприданниц. Помогут старшему брату начать новое семейное дело на обломках старого. Он уже пробовал, как мне рассказывали, но никто не пожелал вложиться в предприятие человека, за спиной которого чернела тень неудачи.

Я думала: со временем я сумею уговорить отца. Убедить его, что ты не желал нам зла. Что ни одна вещь не зла сама по себе: зло кроется в помыслах того, кто ею владеет. Даже золото фейри может послужить благой цели, если распоряжаться им с умом и добрыми намерениями.

Но зло уже проросло в умах тех, кто делил со мной кров. Сорными травами оно пробилось сквозь половицы, оплело дом ядовитыми лозами, пустило корни в почерневших сердцах. Я жила среди этих зарослей, не замечая их, пока одним вечером, приготовив ужин и собрав тарелки с едой отца на поднос, не отошла ненадолго с кухни.

Я не вспомню, что отвлекло меня. Важно то, что я вернулась скорее, чем от меня ожидали. И шаги мои были слишком тихими, чтобы их расслышали.

С порога я увидела, как одна из сестёр склоняется над подносом с аптечным флаконом в пальцах. После, уронив в похлёбку отца пару капель неведомого снадобья, прячет бурое стекло в рукав.

Движение было ловким, отточенным и без слов сказало: сестра делает это не в первый и не в десятый раз.

Я вошла в кухню, сделав вид, что не видела ничего. Я хотела ничего не видеть, хотела не верить своим глазам и догадкам.

Я забрала поднос, и принесла его отцу, и следила, как он ест – ложка за ложкой, до последней капли.

Следующим утром лицо его, за последние дни порозовевшее, вновь сделалось бледным, а в руки вернулась дрожь.

Тогда-то я и поняла: мои желания ничего не значат. Людские желания никогда ничего не значат – вес имеет лишь истина, беспристрастная и безжалостная. И знание её порой ложится на душу грузом тяжелее пуда железа, холоднее речного льда.

Сейчас она заключалась в том, что моего отца убивали под его собственным кровом.

В тот вечер я не заговаривала ни с кем из родных, кроме отца, и избегала встречаться взглядом даже с ним. Мне казалось, любой прочтёт истину в моём голосе, только я разомкну губы, и в глазах, только я их подниму.

Я всё ещё боялась признать эту истину даже перед собой.

В тот вечер я рано удалилась ко сну, но вместо того, чтобы спать, взяла в руки твоё кольцо, отложенное в ящик. Взяла впервые с момента, как вернулась в неродной дом.

Я сидела на постели и вертела его в пальцах, понимая, что мне не хватает тебя: твоего ума, твоего совета, твоего суждения, не отягчённого привязанностью к тому, кого приходилось судить.

Так меня и застал любимый мой брат, заглянув в открывшуюся щель между дверью и косяком.

– Я думал, ты уснула, не погасив свечу. – Он пригляделся к тому, что я держала в ладонях, и глаза его округлились. – Это… его кольцо? То же, что он дал отцу в тот день?

Я молчала.

– Ты что, хочешь вернуться к нему?

Я всё молчала, и брат проскользнул в комнату неслышно, как ночной сквозняк. Сев на постель подле меня, накрыл мои пальцы своими – теми же, что раньше дарили успокоение и тепло.

– С тех пор, как ты вернулась от этого чудовища, ты… другая. – В голосе его не было осуждения, лишь призвук боли. – Расскажи мне. Расскажи обо всём, что случилось там.

Брат привлёк меня к себе. Его ответное молчание обволокло нас тёплым коконом, немым утешением.

Я заметила, что плачу, лишь когда его ладонь огладила мои щёки, стирая слёзы.

– Ты моя сестра, – сказал любимый мой брат. – Я хочу помочь тебе всем, чем могу. Раздели свою боль со мной. Прошу.

И во мне ещё жило достаточно глупости, человечности и нежности к тем, кого я считала семьёй, чтобы я поддалась на уговоры. Ведь помимо той истины, признания которой я так страшилась, в голове моей давно пряталась другая – о подмене.

Она была тенью, не таявшей в самый солнечный день, занозой в душе, призраком за спиной. Знание о ней изменило всё, отравило всё, дёгтем примешивалось ко всем радостям – к каждой из немногих радостей, что у меня остались.

Я знала, что должна молчать, кто я. Знала: стоит мне поведать о случившемся, и у меня не останется семьи. Но в глубине души мне страстно, отчаянно хотелось рассказать – и услышать, что страхи мои были напрасны.

Что эта истина ничего не значит. Что я могу жить с ней так же, как с любым другим знанием в голове. Что меня любят так же, как я люблю их, зная, что мы не одной крови. Любят той самой истинной любовью, что рушит проклятия: той любовью, что понимает и принимает всё.

Поэтому я рассказала – только ему, никогда не отворачивавшемуся от меня, ему, ему одному.

Он выслушал всё, что я поведала.

Он долго молчал, как прежде молчала я.

Он сказал, что ему нужно подумать над услышанным, и забрал твоё кольцо, бросив, что мне оно ни к чему.

Он ушёл, запечатлев поцелуй на моём лбу, и впервые за много ночей я уснула спокойно, едва закрыв глаза.

Он не хотел, чтобы я убегала. Он меня не оттолкнул.

Это уже было больше того, на что я рассчитывала.

Два дня миновали спокойно. Старший брат отлучился в город, но то было не в новинку. Я сказалась больной и ела у себя, не решаясь смотреть в глаза сестре, которую считала убийцей. Я кормила отца с ложки и ждала, когда любимый мой брат снова придёт ко мне.

Он не приходил.

Ему многое нужно обдумать, говорила я себе. Он придёт. Не стоит его торопить.

На третий день в мою спальню всё же постучались.

То не был мой брат – ни один из них. Мой брат – не любимый, а старший – ждал снаружи с моими сёстрами.

Вместе они смотрели, как чужаки волокут меня в экипаж, а я кричу, и пытаюсь вырваться, и молю о помощи соседей, взирающих на странную карету у нашего дома.

Крики были тщетными. Никто мне не помог.

Экипаж увёз меня прочь от дома, который больше не был моим, и привёз в новый – для душевнобольных. Моей обителью стала каменная клетка с решётками на окнах и цепью на стене.

Лишь оказавшись на этой цепи, я поняла: поцелуй, что любимый мой брат подарил мне тем вечером, когда я рассказала всё, был прощальным.

В тот день я усвоила горькие уроки. Что доверие – роскошь, которую немногие могут себе позволить. Что семья может быть более жестока к тебе, нежели незнакомцы, – ведь ей точно известно, куда и как тебя нужно ударить.

И что нет чудовищ страшнее людей.

Позже я узнала (хозяин Дома знает многое), как сильно заблуждалась.

Я боялась поверить в то, что одна из моих сестёр желает отцу смерти – а правда была в том, что смерти ему желали все. Все родные дети, ещё оставшиеся с ним под одной крышей, – кроме любимого моего брата.

Конечно, причиной служило золото (как просто, как смешно, как больно). Золото, которым ты заплатил отцу за мою жизнь и мою свободу.

Отец проклинал его и держал под замком, но к любому замку можно подобрать ключ.

Они брали золото потихоньку, всё время, пока я томилась в Доме. Но они не желали быть ворами. Они желали распоряжаться им, как своим; считали, что имеют на это право. А всё, что стоит между ними и возвращением к жизни, которой они достойны, – слабый, отживший своё старик, не понимающий, как распорядиться богатством, свалившимся ему в руки.

Не знаю, кому первому пришло в голову, что от старика можно избавиться, и как этот первый сумел убедить остальных. Может, то был мой брат. Может, одна из сестёр. Может, мысль зрела в их головах одновременно, пока однажды они не решились высказать её и не поняли, что больше нет нужды таиться.

Всё шло так, как они считали нужным… пока не вернулась я. Пока я не стала кормить отца руками, в которые не вышло бы вложить дурман. Пока я не заметила то, чего не должна была заметить, – и не сказала об этом брату, любимому моему брату. Пока я не призналась, что не сестра им, – и тем самым не разрешила даже те крохи сомнений, которые возникали у них, когда они думали, как убрать ещё одну преграду между ними и золотом.

Любимый мой брат ничего не знал. Тем больше возмутили его мои обвинения. Тем скорее он поспешил о них рассказать.

Он понял, что ошибся, когда было уже слишком поздно.

Они могли убить меня, но им не хотелось брать на душу грех и подвергать себя лишнему риску (а внимание стражи в подобной ситуации – большой риск). Однако им нужно было избавиться от меня.

Они нашли иной способ.

Нашу сестру похитили Люди Холмов, и вернулась она не в своём уме, сказали они тем, кого старший брат привёз из города, чтобы меня забрали, пока отец спал, опоенный опиумом. Твердит, что она подкидыш. Твердит, что мы её враги. Твердит, что мы хотим отравить родного отца. Твердит о чудовищах, живущих в лесу. Помогите ей. Присмотрите за ней. Излечите её.

Где-то были лечебницы, где душевнобольных исцеляли магией. Люди, которых я когда-то считала семьёй, позаботились, чтобы я не попала в одну из них.

Пока меня держали на цепи, кормили гнилым хлебом, били и топили в ледяной воде, я как никогда понимала, как радушен был ко мне твой Дом. Я делала зарубки на его стенах, я считала себя его пленницей, я мнила тебя жестоким – и понятия не имела, что такое жестокость и плен.

Здесь у меня не было даже того, чем можно делать зарубки.

Я пыталась считать дни по закатам и рассветам за решётчатым окном, но порой проваливалась в беспамятство и не понимала: это тот же день или уже другой? Та же ночь или тьма одной перетекла во тьму следующей, пока я пряталась в милостивой черноте внутри своей головы?

Ответов мне не давали, и я оставила счёт.

Один день избиений, пыток, кошмара наяву уступал место другому. Их разбавляли другие – когда никто не приходил ко мне, когда меня мучили только одиночество, голод и безысходность.

Даже это было лучше шагов за железной дверью, за которой меня спрятали от мира. Шагов, заставлявших меня забиваться в угол и съёживаться там дрожащей мышью. Словно от тех, кто приходил за мной, можно было укрыться – в клетке, где нет никаких укрытий.

Люди мнят, что подменыши опасны. Люди, которых когда-то я считала семьёй, мнили, что опасна я. Но я не была опасна.

Тогда ещё нет.

Чары в моей крови не могли спасти меня там, где на горле смыкалось железное кольцо; не могло спасти от тех, кто привык видеть уродства, не красоту. Мои глаза остекленели от истощения и отчаяния. Серебряные волосы спутались в колтуны. Сорванное криками горло не могло петь, задубевшие ноги – танцевать.

Люди звали меня красавицей, а красивые вещи часто самые хрупкие.

Люди боятся вещей, способных сломать их. Но как часто люди становятся теми, кто ломает, а сломанное – тем, что следовало оберегать?

Они сломали меня, и я знаю, что случилось это именно там. Там, пока я корчилась на цепи от голода и холода, вспоминая тех, кого когда-то считала семьёй. Тех, кто обрёк меня на это. Тех, всю любовь к кому в моей душе эти дни переплавили в ненависть.

Не знаю, сколько времени я провела на цепи, с каждым пробуждением всё вернее превращаясь в умалишённую, которой меня считали. Но однажды, когда я в бесчисленный раз отползла от двери, за которой послышались чужие шаги, эта дверь впустила человека, которого я не думала когда-либо увидеть вновь.

Он спросил, можно ли нам остаться вдвоём, и ему ответили – можно. Я веду себя смирно. Я на цепи. Я не опасна.

Он дождался, когда железная дверь закроется, отрезая от мира не только меня, и опустился на колени перед моим углом.

– Я пришёл вернуть тебе это, – сказал любимый мой брат, отвернувшийся от меня, предавший меня, посадивший меня на цепь почти собственными руками. Вытянул сжатую в кулак ладонь, и та раскрылась, как цветок. – Я не должен был его забирать.

Я смотрела на его ладонь – цветок, вместо нектара таивший иную драгоценность, ценнее стократ.

Твоё кольцо.

Я не шевельнулась. Я не могла поверить, что кто-то из тех, кто прежде был ко мне беспощаден, снова стал ко мне добр.

Он сам надел кольцо мне на палец. Пока – рубином наружу, ведь он не сказал всего, что хотел.

– Я был ошеломлён. Я был зол. Мне казалось, самая дорогая мне вещь вдруг оказалась фальшивкой, дешёвкой. Мне понадобилось время, чтобы я понял: это не так. И твоей вины здесь нет. – Слова на миг вернули меня в детство, даруя объяснения, которые были мне так нужны. – Нас пугают подменышами и фейри, но люди бывают страшнее. Родные люди. И всё же тебе не место среди нас. Думаю, теперь ты видишь сама. – Он помолчал, но на сей раз молчание не было тёплым. – Лучше бы я позволил тебе надеть кольцо. Покинуть нас. Вернуться к нему. Остаться с ним. Ещё не поздно… я надеюсь.

Поднявшись с пола моей клетки, он всё же шепнул «прости», прежде чем в последний раз отвернуться от меня.

Я не стала дожидаться, пока за ним закроется дверь. Я не знала, как скоро после его ухода меня навестят те, кто найдёт кольцо, как не знала, сильнее ли твоя магия железной цепи. Но то была единственная надежда, которая ещё у меня оставалась.

Я повернула рубин на пальце, и со следующим вдохом под ногами моими был не камень – палая листва.

Я успела сделать всего шаг, прежде чем ощутила эту листву щекой.

Я лежала на земле, вновь погружаясь в беспамятство, и успела ещё подумать: лучше умереть в твоём лесу на границе миров, чем на цепи среди чуждого мне людского племени, которое в конечном счёте принесло мне одни беды и боль.

Так я оказалась здесь – снова и навсегда.

Когда мрак расступился, я была дома. В единственном доме, который отныне могла называть таковым. В тепле, что разливалось по комнате от твоего очага. В мягкости, что дарила перина твоей постели.

С тобой.

Ты сидел на краю кровати, и по усталости в твоём лице я поняла – ты долго не смыкал глаз, ожидая, когда я открою свои. Объятия, в которые ты заключил меня, лучше слов сказали, что ты скучал.

Ты просил прощения. Говорил, что присматривал за мной. Сперва коротал дни у зеркала в комнате с гобеленами; после решил, что нужно меня отпустить, и стал заглядывать реже.

В эти дни, пока ты не смотрел в зеркало, со мной и сотворили то, что сотворили. Меня увезли слишком далеко, и там ты был бессилен.

Тебя не за что было прощать. Я знала: ты спас бы меня, если б мог.

Я не винила тебя в том, в чём не было твоей вины, как не было моей вины в том, за что меня посадили на цепь.

Я сказала тебе об этом и, вспомнив самое важное, взмолилась:

– Они убивают его. Отца. Мои… не мои сёстры. Не мои братья. Помоги ему. Ему ты ведь можешь помочь?

Ты крепче прижал меня к себе – наверное, чтобы я не видела твоего лица в момент, когда ты вымолвишь ответ, которого я боялась и ждала.

Не мои сёстры и не мои братья не стали медлить после того, как разобрались со мной. Отец никогда бы не простил им меня. И едва ли стал бы принимать пищу из их рук после того, что они со мной сделали.

…он ушёл быстро, без боли. Его одурманили лекарствами, стражу – складной ложью о старике, который не выдержал разлуки с любимой дочерью. Соседей, промолчавших обо всём, о чём они могли бы сказать, – блеском золота, появившегося в их кошелях.

Ты держал меня, пока я оплакивала единственного человека, которого могла любить и оплакивать после всего пережитого. Пока горькие злые слёзы сохли на моих щеках, ты произнёс:

– Не в моей власти вернуть его, но мне подвластно иное. Твою боль умерит знание, что он отомщён? Что ты отомщена? Ты хочешь этого?

– Хочу, – ответила я, чувствуя соль на коже, медный привкус ненависти – на потрескавшихся губах, горечь предательства и отвержения – в расколотом сердце. – Отомсти за него. Отомсти за меня. Пусть они страдают так же, как я. Пусть это золото не принесёт им счастья. Пусть они больше никого и никогда не заставят страдать.

Я не спрашивала, куда ты идёшь, когда ты ушёл. Я не спрашивала, что ты хочешь сделать с людьми, которых я когда-то считала семьёй.

Семьи у меня больше не было. И слёзы мои лились не только по отцу.

Первый и последний раз я оплакала девочку, чьё место я когда-то заняла, – и девочку, жившую под её именем, но привыкшую, что её называют красавицей.

Первую убили Люди Холмов. Вторую – люди, посадившие её на железную цепь.

Ты так и не рассказал, что сделал, даже когда вернулся. Лишь сообщил, что не мои братья и не мои сёстры поплатились за содеянное сполна.

Я ни о чём тебя не спрашивала. Холода твоих слов и тепла рук хватило, чтобы я уснула на твоём плече, и впервые за долгое время сон мой был безмятежен.

Раз мне не нашлось места среди людей, в их светлом мирке, оно было рядом с тобой. Среди чудовищ. Во тьме.

О том, что случилось с деревней, в которой я выросла, я узнала позже. Что-то – от тебя. Что-то – от гостей, забредавших в мой новый дом.

Ты не мог покинуть лес на границе миров, но он далеко протянул свои корни, и граница эта могла смещаться, если ты того пожелаешь. Она помогла проложить для меня короткую тропу до самого дома, когда я ушла. Она же помогла отомстить за меня, когда я вернулась.

Корни, что и так тянутся далеко, могут прорасти ещё дальше. Могут вырваться из земли и оплести стены, крыши, балки. Могут расщепить старое дерево и сквозь него проникнуть в комнаты наверху, где спят ничего не подозревающие люди. Могут приковать этих людей к постелям и скользнуть в их приоткрытые губы, вместо земли разрастаясь в ещё живых телах, вместо воды питаясь ещё тёплой кровью – неторопливо, чтобы люди успели проснуться и ощутить, каково это.

Пределы твоей магии были, однако их хватило, чтобы лес поглотил деревню целиком. К тому времени как раз пришла весна, растопив мёрзлую землю и облегчив тебе задачу.

Однажды, много закатов спустя, я тоже проложила тропу туда, до развалин. Посмотрела на окружённые деревьями груды, бывшие когда-то домами. Иные жилища даже уцелели и зияли чёрными окнами в лесной полутьме: напуганные хозяева, конечно, всё равно покинули их.

Корни умертвили лишь людей, которых я когда-то считала семьёй, ты не ставил целью уничтожить всё селение. Но подобными чарами нелегко управлять, а тебе требовалось сделать деревню частью леса, чтобы добиться своего.

Кого-то погребло под обрушившимися крышами и стенами. Кто-то сумел выбраться или успел убежать. Кому-то повезло – и он наблюдал за тем, как вокруг вытягиваются к небу деревья, под уцелевшим родным кровом.

Этим людям ты зла не желал, но и считаться с их жизнями не счёл нужным.

Тебя ведь не зря называли чудовищем.

Когда я узнала, что ты уничтожил целую деревню, мне сделалось горько. Но я вспомнила соседей, слушавших мои мольбы и промолчавших о них ради золота в своих карманах, и горечь ушла. Разрушенные остовы их домов не заставили меня отвести взгляд.

Мой старый дом, в ту страшную для людского племени ночь удостоившийся твоего безраздельного внимания, остался почти нетронутым. Я смогла пройти в знакомую дверь, подняться по знакомой лестнице, заглянуть в знакомые комнаты. Посмотреть в пустые глазницы скелетов, оплетённых корнями на истлевших перинах.

Эти скелеты я прежде не видела, но всё равно считала их знакомыми.

Мне говорили, что одна из моих сестёр уцелела, и брат, освободив меня, не стал возвращаться домой. Если его и обвиняли в моём побеге, я была не столь важной заключённой, чтобы он не смог откупиться от обвинений.

В день, когда я узнала об этом, известие вызвало у меня досаду. Теперь – нет.

Досада – для людей. Всему человеческому, что ещё оставалось во мне, подписали приговор задолго до дня, когда я увидела мертвецов, с которыми в детстве делила кров.

Я вернулась к тебе, но моё возвращение не могло изменить то, из-за чего прежде я тебя покинула. То, из-за чего ты в конце концов покинул меня.

Ещё много ночей я засыпала на твоём плече.

Когда я оправилась от пережитого, мы вновь разделили не только сон, но и бессонницу, напоенную биением сердец, что разделяли лишь плоть и кожа. Мои губы познали твоё тело так же хорошо, как твои – моё.

Лишь друг с другом они теперь не встречались.

Я вернулась к тебе не только потому, что больше идти было некуда. Когда в отцовском доме я держала в руках твоё кольцо, я желала не твоего суждения – тебя. То, что связывало нас, оказалось для меня важнее того, что нас разделило.

Я не забыла, что ты открыл мне правду, когда мог промолчать, что дал мне уйти, когда мог удержать. Ты был моим тюремщиком, моим миром, моей болью, моим спасением, чтобы в конечном счёте стать тем, кого я хочу видеть рядом.

Истинная любовь не распускается розами в душе – она пускает корни в сердце. Она наносит раны и исцеляет их; её вкус – не мёд, но сладость и горечь; она не сияет ослепительно и безмятежно, но неровный свет её не угаснет в самой глубокой тьме.

Такова любовь, о которой говорила мне Белая Госпожа. Таковой стала моя любовь, закалённая разлукой, скреплённая воссоединением.

Ты знал об этом не хуже меня. И потому твои губы избегали моих.

Ты не лгал, когда говорил, что не можешь так со мной поступить.

Одним вечером, когда твои пальцы перебирали мои волосы, колтуны из которых ты вычесал давным-давно, я сказала:

– Я могу быть пленницей Дома ради тебя. Я хочу вечно быть с тобой. Но скажи, чего хочешь… на самом деле, всем сердцем… хочешь ты?

Я ощутила, как замирает твоя рука. Выскользнув из-под неё, я села на постели и заглянула в твоё лицо, застывшее, когда ты произнёс:

– Я не хочу оставлять тебя одну.

– Я знаю. Но я не спрашивала, чего ты не хочешь.

Я смотрела в твои глаза, а ты смотрел в мои – и в твоём взгляде я прочла ответ, который ты не осмеливался высказать вслух.

…моя любовь сделалась твоей клеткой. Скрашивая твой плен в этих стенах, я неизбежно продлевала его. Освободив тебя, я обречена была навек тебя потерять.

Но могла ли я любить тебя, во имя своего блага отказывая в твоём? Заставляя тебя забыть о самом заветном желании в угоду моим?..

– Покой. Свобода. То, чего ты ждал так долго. То, что в моей власти тебе подарить – ты знаешь. – Каждым словом я убивала себя, и всё же не могла иначе. – Так ответь мне: ты хочешь этого?

Ты смотрел на меня, и я видела: в этот миг ты любил меня больше, чем когда-либо.

До сих пор не знаю, потянулся ли ты тогда к моим губам потому, что любовь захлестнула тебя, или потому, что давно уже решился уйти. И ждал лишь, когда я решусь тебя отпустить.

Быть может, после долгих исканий, после многих тщетных попыток мы сумели бы разрушить проклятие, державшее тебя в Доме, и меня вместе с тобой.

Правда была в том, что ты не хотел этого. И я не хотела.

Я не принадлежала миру людей. Меня не должно было там быть. Уже то, что я притворялась человеком, было преступлением; я годами крала чужую жизнь, нежность, предназначенную не мне. А ты любил меня и ради меня продлевал своё существование, но ты устал – от этого мира, от груза веков на твоих плечах, от людей со всей гнилью, таившейся в них. Так устал, что по-настоящему мог грезить лишь одним поцелуем – смерти.

Я смогла стать ею для тебя.

Я хотела бы провести с тобой ещё день, зная, что он последний. Но тот день ничуть не хуже подходил для того, чтобы стать таковым, и не был отравлен знанием о том, чем он завершится.

Сердце из груди нужно рвать быстро. Иное только продлит агонию.

Моих губ коснулись твои – сухие губы на ставшем вдруг старом лице. Губы, что утешали и грозили, ласкали меня и лгали мне, произносили заклятия и обрекали людей на смерть.

Твой шёпот смешался с моим дыханием, когда губ этих коснулась последняя улыбка:

– Спасибо.

Я успела ощутить белый пепел, осыпающийся на нашу постель, на мои плечи, на мои руки. Пепел, который только что был тобой.

Потом не осталось ничего, даже пепла. Лишь пустота – в постели, теперь моей; в Доме, теперь моём; и в сердце, любящем того, кого больше нет.

Говорят, в чаще леса стоит дом, где живёт чудовище.

У чудовища огромная библиотека и заколдованные зеркала, и дом его окружён розами, и где-то есть одна, особая роза. Символ его заточения.

Чудовище владеет магией столь могущественной, что в его доме свечи сами зажигаются в канделябрах, а позолоченный чайник без просьбы наполнит чашку.

Чудовище проклято, но можно освободить его от проклятия, одарив поцелуем истинной любви.

О Доме и его хозяевах сложили не одну сказку вроде тех, что когда-то я так любила. Жемчужины истины тонут в навозе лжи, а зёрна полуправды невозможно отделить от плевел домыслов. Возможно, кто-то даже слышал историю о девушке, ставшей пленницей Дома из-за сорванной розы.

Едва ли он знает, как сложилась моя судьба на самом деле.

В одном сказки не лгут. Поцелуй истинной любви снимает проклятия. Только вот проклятие – не всегда то, что люди считают таковым. И столь желанный счастливый конец – не всегда в том, чтобы жить долго и счастливо.

В твоём – моём – Доме на столе теперь не серебряные кубки, а фарфор. Сам Дом меньше похож на замок, в котором рос ты, и больше – на особняк, в котором росла я.

Я не сразу заметила, но Дом меняется так же незаметно, как меняет своих обитателей.

В Доме больше нет рощи и внутреннего двора. Я заглянула туда лишь однажды: посмотреть на траву, по-прежнему заиндевелую, небо, затянутое туманом, обнажившиеся ветви и облетевшую листву. А следующим утром дверь, в которой я больше не нуждалась, пропала.

Моё лето прошло, пока ты был со мной. Оно закончилось в день, когда ты меня покинул.

В Доме всё так же властвует осень, и не только снаружи. Вьюнки на столбиках кровати, в которой я спала прежде, чем разделила постель с тобой, давно рассыпались в прах. А на арке над дверью в обеденную залу, увитой колючими стеблями, бесконечно умирают розы.

Они не сухие, но уже повесили багряные головки, тронутые тёмной кромкой увядания, слишком тяжёлые для жухнущих стеблей. Вокруг – алое конфетти опавших лепестков, но соцветия не рассыпаются и не сохнут дальше, сколько бы бледных рассветов ни сменили друг друга снаружи. Они просто стоят, застывшие в угасании, конец которого никогда не наступает.

Они изменили цвет и стали такими в первое утро, что я встретила здесь без тебя. Не живыми – и всё же не мёртвыми.

Роза, что когда-то сорвал отец, а потом вернулась со мной в Дом, перебралась в другую спальню. Теперь я сплю в постели, принадлежавшей тебе, и роза спит на столе неподалёку под хрустальным колпаком. Я хотела подобрать ей вазу, но следующим утром обнаружила, что у Дома нашлась идея получше.

Роза была белой, как невинность, а теперь тоже красная – как закат, как страсть, как кровь. И свежа, как в день, когда её сорвали. Единственная из всех.

У чудовища теперь синие глаза и тонкие пальцы. Оно пьёт чай из фарфоровых чашек, смотрит в заколдованные зеркала и читает, устроившись на софе.

Оно долго, уже очень долго ждёт, когда его освободят.

Были те, кто пытался. За время, пока я здесь, сюда приходили аристократы и бедняки, каторжники и блудницы, ведьмы и охотники на ведьм, отчаявшиеся люди, жаждущие чуда, и люди, желающие меня уничтожить. Кто-то удивлялся, увидев особняк посреди леса, кто-то искал его. Кто-то уходил, кто-то оставался.

Всем оставшимся истинная любовь оказалась неведома.

Кого-то убивала я, когда они пытались убить меня. Кого-то – лес, когда они пытались сбежать. Наверное, я оказалась безжалостнее тебя – или просто бессердечнее. Ведь ты смог меня полюбить, невзирая на мечты о смерти, а я по-прежнему во снах и мечтах вижу тебя, тебя одного.

Но я знаю: однажды в дом забредёт путник, которого я так жду. Он увидит синие глаза и тонкие пальцы, давно вышедшее из моды платье и давно вышедшие из моды туфли, каблуки которых простучат по агатовой лестнице, когда чудовище спустится ему навстречу. Он увидит меня – и скажет, не веря увиденному:

– Я слышал, здесь обитает чудовище.

И та, кого звали красавицей, с улыбкой прекрасной и бесчеловечной ответит ему:

– Оно перед тобой.

* * *

Книги вокруг поглощают эхо её слов, будто им мало тех историй, что уже в них записаны. Может, так и есть: ведь я действительно читала историю о девушке, чудовище и сорванной розе.

Только иную.

Некоторое время мы сидим в тишине, абсолютной и сухой, как чистый лист.

– Теперь ты знаешь мои печали, чародей. Тебе они знакомы лучше, чем кому бы то ни было.

Поднявшись с трёхногого табурета, та, кого я больше не могу называть чудовищем, подходит к Чародею. Он наблюдает за её приближением, прислонившись спиной к шкафу и скрестив руки на груди, точно оголённые клинки, – так же, как слушал её рассказ.

– Мы можем подарить друг другу утешение. А после… Неужели тебе не хотелось бы стать новым владельцем Дома на границе миров? Бессмертным, всемогущим? – Хрупкие ладони накрывают одну его кисть зыбкими, но сладкими обещаниями. – Когда-то ты искал похожих вещей.

– Похожих. Но даже тогда не был готов платить тем, чем заплатил в итоге, – ответствует Чародей тихо. – Жалость – шаткий фундамент для любви. И потом, госпожа… вам тоже моя боль знакома лучше, чем кому бы то ни было. Вы не настолько чудовищны, насколько твердите, иначе не поведали бы правду. – Он накрывает её руки своей, оставшейся свободной, и всматривается в прекрасное лицо. – Неужели вы действительно хотите снова уготовить для меня обретение и потерю?

Она долго смотрит на него, словно читая закрытое от меня прошлое в его глазах, как одну из своих любимых книг.

От того, что ей ведомо неизвестное мне, я чувствую одновременно горечь и облегчение.

Я не знаю его истории. Но едва ли она счастливее других, где мелькнул шлейф Белой Королевы.

Прильнув к Чародею, чудовище обвивает его шею руками – и, закрыв глаза, не глядя вытягивает с полки за его спиной потрёпанный том в кожаном переплёте со стёртой позолотой.

– За меня отомстили уже давно. Но в вашей власти отомстить за того, кого я люблю. Поэтому я рассказала правду. – Когда она отстраняется, Чародей не кажется ни удивлённым, ни смущённым. – Ты не тот, кого я жду. В глубине души я сразу это поняла. Но если выдаётся возможность задержать столь приятных гостей чуть подольше… – Она вручает ему книгу. – Полагаю, вы искали это.

Чародей принимает подношение как должное. Открывает старинный труд и изучает его столь же скрупулёзно, как сотню других книг в этой библиотеке, что он уже прочитал.

– Неужели нет иного способа разрушить проклятие? – Боль прорезается в моём голосе помимо воли. – Освободить вас?

– Не все живущие обретают даже то, что заслужили или что причитается им по праву. Разве можно после этого говорить о счастье? Таков мир. С этим остаётся только смириться… и делать всё, чтобы хотя бы твоя собственная история закончилась счастливо. – Хозяйка Дома смотрит на меня. Впервые на моей памяти синева в её глазах смягчается, словно зимнее небо сменилось весенним. – Мою историю тебе не изменить, дитя. Верши свою.

Мягкий хлопо́к – это Чародей закрыл книгу.

По его лицу, по кивку, которым он отвечает на мой пытливый взгляд, я понимаю: мы и правда нашли то, что искали.

– Идите. – Хозяйка Дома отступает к софе. Опустившись на старый шёлк, берёт со столика чашку со сколотым краем, которой не было там минутой раньше. – Не медлите. Полагаю, у вас впереди неблизкий путь.

Прежде чем последовать её совету, Чародей подходит к девушке, держа книгу в опущенной руке. Склонившись в подобии поклона, касается сухими губами её лба.

– Прощайте, госпожа, – молвит он, прежде чем выпрямиться. – Желаю вам обрести покой, которого вы заслужили.

– Прощай, чародей, – отвечает та. Печаль в глазах едва уловима, как дымка, заволакивающая небо в жаркий день. – Желаю тебе обрести счастье. Ты заслужил его не меньше.

Ледяная звезда, как я не сразу понимаю, теперь тянет меня не к хозяйке Дома, а прочь от неё. Мы следуем совету и не задерживаемся.

Мы покидаем библиотеку. Забираем из спален немногочисленные пожитки, к которым прибавилась книга. Спустившись по лестнице и пройдя через кованые ворота, прощаемся с особняком, чтобы отправиться по дороге сквозь лес. Теперь – вдвоём, и я не боюсь никаких теней в чаще.

А позади остаются Дом и пленённое в нём чудовище. Вечно живущее. Вечно одинокое.

Вечно ждущее освобождения там, где умирают розы.

История четвёртая

Яблоко и шиповник

Когда мы встретились вновь, я стал достаточно смел, чтобы не бояться тебя.

Годы, минувшие до нашего нового свидания, текли в хрупких стеклянных берегах вновь обретённого счастья. Складывались новые песни, пусть они и казались мне покорением пологих холмов, далёких от творческих вершин. Сестра дарила мне тепло, улыбки и любовь взамен всего тепла, всех улыбок и всей любви, что я утратил.

Моя кошка встречала меня в конюшне всё радостнее. Я узнал, каково это, когда пушистое тельце вибрирует под твоей ладонью, отзываясь на ласку. День ото дня моя любимица становилась круглее, и однажды в ящике, где она спала, мы с сестрой нашли её с тремя пищащими комочками: одним – белым как сливки и двумя – трёхцветными, в мать. Кошачьи малыши подолгу удерживали нас от возвращения домой, пока мы трепетно, одним пальцем гладили кукольные головки.

Но была у тех лет и обратная сторона. Та, которой сестра предпочитала не замечать.

Однажды, когда я шёл по коридору особняка, обрывками нот до меня донёсся плач. То была одна из горничных – я обнаружил её за поворотом, над полным ведром воды, которое она несла в ванну.

Пар поднимался к девичьему лицу, пока она рыдала, уткнувшись лбом в стену, ладонью зажимая рот. Я стоял за углом и наблюдал, не зная, как вести себя, словно застигнутый за чем-то постыдным.

Тем вечером я спросил у старшего конюха, не знает ли он, что случилось. Он всегда прятал улыбку в бороду, когда я приходил к моей кошке, и давно перестал дичиться меня.

– Не моя это тайна, – с тяжёлым вздохом ответил старик, надзирая, как другие конюхи чистят лошадей. – Не мне и рассказывать.

Я закидывал сети вопросов снова и снова, пока не понял, что из моря его отговорок ничего не вытянуть. И оставил попытки, пока однажды не узнал, что та горничная пропала.

Шепотки, что она не вернётся, что с ней стряслось нечто ужасное и постыдное, носились по особняку встревоженными птицами. Тогда я вновь пошёл к старику и на этот раз не отступал, пока сети вопросов не вернулись ко мне с ответом.

– Встретила она кое-кого в городе, когда к родным ездила, – нехотя выдал он чужой секрет, прикрыв его шуршанием щёток, звоном сбруй и шелестом соломы. – Обещал ей жениться. А потом уехал и оставил её брюхатой. Бабушка ваша почтенная это обнаружила и велела расчёт ей дать.

– Её прогнали? За то, что бесчестный негодяй её обманул?..

Старик промолчал. Тогда я решил: потому, что ответить на мой вопрос ему нечего.

И лишь позже, благодаря тебе, понял – потому что берёг меня от более страшной истины.

В моей детской ещё голове не укладывалось, как можно быть столь бессердечной, чтобы вытолкнуть из дома и лишить заработка беззащитную бедную девушку в час нужды. Отвлекаясь от мрачных мыслей, я тогда долго наглаживал шёлковую кошачью шкурку, пока котята, ещё слепые, расталкивали друг друга в поисках молока.

Когда в другой раз я пришёл на конюшню, кошка встретила меня одна, беспокойно кружа вокруг ящика. На мой вопрос, где же её малыши, старик просто ответил:

– В реке. Надо было бы сразу топить, как родились, да вы с сестрой их так ждали, что решил дать вам на них поглядеть. Ещё три хвоста нам не нужно, у хозяйки с этим строго…

Он сказал это так, что меня замутило от осознания: старик, который казался мне добрым, который на моих глазах не раз ворковал со своими драгоценными лошадьми, не видит ничего зазорного в убийстве крохотных живых душ.

Я не решился сказать сестре, что сталось с нашими любимцами.

По особняку чёрными воронами, сбиваясь в стаи, кружили птицы других слухов. Вести об отцах и братьях кого-то из нашей прислуги, павших от рук врага так же, как пал отец моей сестры. Тревожные вести о торговых блокадах и поражениях наших союзников.

Белые воробушки ободряющих вестей о наших победах терялись для меня в тёмных мурмурациях иных известий. Император-узурпатор не был разбит, и все маленькие победы, приближавшие его падение, были от меня далеко. А люди, потерявшие близких, – рядом.

Хлопанье их незримых, неосязаемых крыльев преследовало меня. Оно – и порождаемый им гомон вопросов, на которые я не находил ответов.

В один из вечеров я взял гитару и отправился на любимый берег, чтобы заглушить песней и шелестом вод всё то в голове, что я не хотел больше слышать. Тогда землю укрыл снег, воздух звенел холодом, но мне было всё равно. Тепло особняка в тот момент душило меня так же, как запах роз прежде, чем я с ним свыкся.

Я добрёл до реки, сел на любимый камень и пел, пока карминовое солнце соскальзывало за горизонт, а сизая мгла спускалась с небес, покрывая мои коченеющие руки.

Сделалось почти совсем темно, когда я понял, что перестаю чувствовать струны. И тогда, поднявшись с камня и обернувшись, я вновь увидел тебя.

– Здравствуй, маленький рифмач, – сказала ты.

Ты стояла на ледяном мосту над чернильной рекой, сложив руки на парапете, так, что стало ясно: ты слушаешь меня давно. Мост рождался из пустоты и обрывался в неё же, не дотягиваясь до берега, где замёрзшим изваянием застыл я.

Ты стала ещё прекраснее, чем в первую нашу встречу. А может, лишь теперь глаза мои открылись достаточно, чтобы я мог это разглядеть. Ты наблюдала за мной издали, и я разглядывал тебя в ответ, не боясь навсегда потеряться подо льдом твоих глаз.

– Не бойся меня.

В голосе твоём сквозил снежный блеск печали, и я ответил, на сей раз вспомнив, как должно разговаривать с гостями из Волшебной Страны:

– Я не боюсь, госпожа.

– Вот как?

– Вы не причинили мне зла в прошлую нашу встречу, хотя я был в вашей власти. И тогда вы простились со мной первая.

– Отрадно, что ты помнишь нашу прошлую встречу столь отчётливо.

– Вас нелегко забыть.

Ты улыбнулась мне с моста – белая, зыбкая и далёкая, как дымка облаков.

– Я могла бы уйти, не пугая тебя, но хотела высказать благодарность за дивные песни. Или не пугать тебя и было бы лучшей благодарностью?

– Как я уже сказал, госпожа, я вас не боюсь. Могу подарить вам ещё одну песню, если угодно, – добавил я в порыве судьбоносного вдохновения.

Наклон твоей головы подтвердил: тебе угодно.

Разогнав кровь в немеющих пальцах и немного согрев их дыханием, я заиграл её – песню, которую не пел даже сестре, не желая тревожить её.

То был лишь черновик посвящённого тебе творения, оконченного годами позже. Тогда в нём даже героя не было. Только Белая Королева, живущая в снежном дворце, танцующая с метелью под перезвон льдинок в гитарном аккомпанементе.

Творец черпает вдохновение во всём, что когда-либо с ним случалось. Встреча с тобой не могла не оставить во мне следа, из которого обречена была пробиться родником хотя бы одна песня.

Начав складывать её, я и понял – в отличие от сестры, я не страшусь тебя.

Теперь я понимаю, как по-детски наивно звучало то, что я исполнил тогда. Однако ты слушала мой подарок с неменьшим вниманием, чем сложнейшие из баллад, что я пою тебе в цвете своего мастерства под крышей белого дворца, о котором в детстве мог только грезить.

Когда я закончил, твои белые ладони сомкнулись в аплодисментах обворожительных, как ты сама.

– Прекрасный дар, маленький рифмач, – сказала ты, и гордость заполнила меня всего, как вода заполняет сосуд. – Слова – слишком эфемерная благодарность за удовольствие, подобное этому. Дарую тебе право попросить меня об одной вещи. Если в моей власти исполнить её, я это сделаю.

Я растерялся совсем ненадолго. Первым моим желанием было вымолить у тебя жизни матушки и отца. Но я читал слишком много и знал слишком хорошо, чем заканчиваются подобные истории.

Никто не вправе играть в богов, даже Дивный Народ.

Я прислушался ко второму желанию, что пряталось за воспоминаниями о чёрных воронах, которые незримо кружили по особняку.

– Я хочу постичь людскую суть. Хочу уметь заглядывать в людские сердца. Хочу видеть то, что люди пытаются скрыть.

В словах твоего ответа вновь снегом зашелестела печаль:

– Ты нравишься мне, маленький рифмач. Посему дам тебе совет. Не проси о том, о чём пожалеешь.

– Мне это нужно! – Я подался вперёд, к реке и к тебе, осипший голос срывался на крик лопающимися струнами. – Всё время я задаюсь вопросами: почему на свете происходит то, что происходит? Почему люди творят то, что творят? Как может добрый вроде бы человек хладнокровно убивать милых созданий? Как могут люди быть так жестоки друг к другу? Что толкает их развязывать войны и лить кровь себе подобных? Я хочу знать, что ими движет! Не может творить воистину великое тот, кто не понимает даже собственный род! Если эти вопросы перестанут терзать меня, я смогу творить по-настоящему! И мне… мне станет легче.

Шум моего дыхания смешался с твоим молчанием и молчанием реки.

В этом молчании я узрел, как мост сплетает прозрачные нити в ледяное полотно, выстилая его до берега, протягивая его ко мне. Изгиб твоей руки, приглашающий подняться к тебе.

Мост переливался красками северного сияния, отзываясь цветом на каждый шаг, пока я восходил по нему. Полынные и фиалковые сполохи расцветали под ногами трещинами света во льду.

Я приблизился к тебе, уже не решаясь перекрестить взгляд с твоим. Смотрел на твои пальцы, словно выточенные из снега: ты держала в них что-то острое, блестящее, прозрачное – не то снова лёд, не то стекло, не то зеркало.

– Я могу исполнить твоё желание, маленький рифмач. Тогда ты начнёшь видеть людей и мир во всей его неприглядной истине, – слова коснулись слуха с деликатностью и беспощадностью снега, пушинка за пушинкой погребающего тебя под собой. – На долю твою выпадут страшные испытания, а разум твой не сможет утешить ни слепая вера, ни любовь фанатика. Ты увидишь слишком многое, чувствуя слишком остро. Ты едва ли проживёшь долго, и жизнь твоя будет полна боли. Скажи: ты правда этого хочешь?

С бесстрашием юнца, которым я тогда был, и с его же глупостью я кивнул. И ответил лишь:

– Никому не ведом отмеренный нам срок.

Мне почудилось, что кто-то зовёт меня из тьмы на берегу, но я не осмелился обернуться. Я неотрывно глядел на зазубренный осколок в твоей ладони и слушал твой вздох, обдавший меня морозным ветерком.

– Если однажды ты устанешь от того, на что обрекаешь себя, я подарю тебе отдых в моих владениях, – сказала ты. – Дивные певцы ценны при любом дворе.

Больше ты не сыпала золото своих слов перед тем, кто всё равно не мог оценить его блеск.

Ты оказалась внезапно прямо рядом со мной. Снежная ладонь легла мне на грудь, и сердце моё пронзило студёной иглой. Перед глазами разлилась чернота гуще, чем речные воды.

Когда боль отпустила меня, и я вновь обрёл способность видеть, твои руки лежали на моих плечах, удерживая от падения. Я смотрел прямо в стылый серый дым, жидким мерцанием клубившийся в твоих глазах.

Где-то за спиной кричала сестра, заклиная меня вернуться домой.

С трудом помню, как всё же нашёл на ощупь её руку, живую и тёплую. Как она снова вела меня в особняк сквозь холод и тьму, ещё не зная: один осколок холода поселился во мне так глубоко, что его уже было не изгнать никаким огнём. Но тогда даже я сам, наверное, ни о чём не знал. Ни о ледяных трещинах, прочертивших мои глаза. Ни о безжалостной и мудрой твоей правоте.

Ни о том, что в сердце моём поселился не только твой дар.

* * *

Ко времени, как мы выходим из леса чудовища, мир людей захватывает зима.

Она закрадывается пронизывающим ветром под плащ, давит на головы сизыми тучами, хрустит замёрзшими листьями под ногами. Наш путь лежит через горный перевал: если на равнине зима скромничает, то на высоте без стеснения устилает камни покрывалом из снега.

Чародей учит меня идти медленно, но неотступно, сберегая силы для долгого подъёма. Мы молчим, не растрачивая драгоценный воздух в лёгких, и время от времени останавливаемся на поворотах извилистой дороги по склону. С каждой остановкой лес, из которого мы пришли, остаётся всё ниже. Вокруг – только камень и бурая, иссушенная осенью трава. Наверху – облака, туманом стекающие к белым горным вершинам.

Мы поднимаемся до тех пор, пока впереди взору не открывается русло узкой быстрой реки, проложившей себе путь в ущелье меж двух вершин. В последний раз оглядываемся на лес чудовища и уходим прочь от него по тропе, тянущейся по горному гребню вперёд, в туман.

Его молочные стены отрезают нас от мира.

– Вы сказали когда-то: я узнаю о вас лишь то, что вы сами сочтёте нужным поведать, – говорю я, когда сбившееся дыхание возвращается к мерному размеренному ритму. – Не задаю никаких вопросов… даже после всего услышанного в доме чудовища… но, если вы будете столь щедры, чтобы поведать мне что-нибудь, с радостью приму ваше подношение.

Горный ветер доносит до меня смешок Чародея:

– Все истории, которые вы услышали и героиней которых стали, ещё не научили вас, что блаженство – в неведении? Если подумать, самые счастливые люди в них – те, кто и в глаза не видел ни чудес, ни чудовищ.

– Я уже видела их. А они видели меня. Мне от них не скрыться. Остаётся изучить их природу и слабости, чтобы открыть способ, как их победить.

Голос мой срывается. Чародей снабдил меня перчатками, но холод высоты пробирается и под них, и под тёплый плащ. Тело отвечает на него мелкой дрожью, и иные гласные напоминают блеянье.

Поверх одного плаща на мои плечи ложится второй, и я понимаю, что Чародей накинул на меня свой.

– А как же вы? – вскидываюсь я.

– Я выносливее вас. И идти нам недолго. Переживу.

– Я не могу…

– Вы согласились, чтобы я обучал вас, Леди-Дрозд, – напоминает он, прежде чем птичий профиль снова отстраняется от меня и размывается туманной дымкой. – Научитесь же принимать заботу.

Для меня это почти так же ново, как творить заклинания. По крайней мере, я осознаю, что почти успела забыть, каково это, когда о тебе заботятся.

Этого я ему уже не говорю, лишь берусь за края плаща, плотнее смыкая его на груди:

– Благодарю.

Чародей продолжает идти рядом, в белизну, слушая, как шуршат мелкие сыпучие камешки под нашими ногами. По ним мы и не теряем из виду тропу, тянущуюся среди трав, у которых зима пожрала и сочность, и цвет.

Я стараюсь быть осторожной, но всё равно запинаюсь. Споткнуться, порезаться, удариться обо что-то – это часто со мной бывает; я обнаруживала на теле синяки и не могла вспомнить, что оставило их – угол стола, столбик кровати или дверной косяк. Неуклюжесть, недостойная грациозной леди, – grand mere ненавидела её. Даже родители посмеивались. Принимал это только ты.

Чародей снова ловит меня за локоть, не давая упасть. И даже не напутствует быть осторожнее, словно всё в порядке вещей.

– Когда-то я любил. А после потерял любимых, – говорит он, отпустив мою руку. – По вине нашей общей белой знакомой.

– И хотите встретиться с ней снова, чтобы расквитаться?

Внезапно он замирает, и мне не требуется указаний, чтобы сделать то же.

– Что там? – спрашиваю я, чувствуя себя зверьком, готовым в любой миг сорваться в бег от хищника.

– Тш.

Чародей скидывает суму с вещами мне под ноги. Поднимает руки, всматриваясь в туман, – и я тоже различаю скользящие в дымке тени.

Я вскрикиваю, когда одна из них выныривает рядом с нами, чёрная и бесформенная, как наполненный водой мешок. Лишь длинные руки с округлыми культями на концах тянутся к нам, но замирают в замешательстве, наткнувшись на незримое препятствие.

– Ты, – булькает в провале рта, открывающегося в том, что заменяет текучей твари лицо. Кроме рта, есть только глаза – ещё два провала чуть выше.

Я не вижу ни белков, ни зрачков, но неведомым образом чувствую: они смотрят.

– Броллаханы, – ругательством выплёвывает Чародей.

– Кто? – шепчу я, глядя, как больше тварей приближается к нам, выступая из белизны.

– Вредоносные горные духи. Встретить их в подобных местах – не такая уж редкость.

– А раньше вы об этом упомянуть не могли?..

– Я должен был помимо ускоренного обучения заклятиям ещё прочесть вам курс лекций по нечисти? Извините, не знал.

– Ты, – снова булькает тварь перед нами, обвивая руками-щупальцами накрывающий нас невидимый купол – волшебный щит Чародея. Только он и ограждает нас от смертоносных объятий нечисти.

– Ты, – твердит другая, сверля нас неразличимым взглядом.

Я инстинктивно прижимаюсь спиной к спине наставника:

– Они знают вас?

– Нет. Просто не могут говорить почти ничего иного. – Даже сейчас голос Чародея спокоен. – Слушайте меня внимательно, Леди-Дрозд. Вы воздвигнете собственный щит, как я вас учил. Вы останетесь под его прикрытием, пока я не уничтожу наших навязчивых друзей. Лишь когда я скажу, что вы можете убирать щит, вы сделаете это. Вам ясно?

– Я помогу вам!

– Я разберусь сам. Но я должен быть уверен, что вы в безопасности. И не беспокоиться за вас.

– Ты.

– Ты.

– Ты.

– Но…

– Леди-Дрозд, можете препираться со мной в какой угодно другой момент, однако этот не самый подходящий. Я не прощу себе, если вы пострадаете. Воздвигайте щит. Прошу.

Забота, снова шёлком проскальзывающая в голосе, обезоруживает меня лучше любых угроз.

Я подчиняюсь.

Губы выпевают слова заклинания, которое меня заставили выучить одним из первых. Потоки колдовской силы струятся сквозь тело, чтобы выплеснуться с кончиков пальцев. Эфемерный мерцающий шар накрывает меня, превращает в фигурку внутри ёлочной игрушки.

И тогда Чародей опускает свой щит, чтобы сразиться.

Его заклятия расцветают в тумане вспышками смертоносного цвета – тёмного, багрового, золотого, полыхающего и гаснущего. Его фигура скользит в молочной дымке – росчерк черноты более изящной и вещественной, чем сгустки потусторонней тьмы вокруг.

Хор «ты» превращается в исступлённый гул разворошённого осиного гнезда.

Тварей много, очень много. Куда больше, чем казалось вначале. Чародей танцует с ними самый стремительный и опасный танец из всех, что я наблюдала за свою недолгую жизнь. В этом танце лишь одно правило: не соприкоснуться с партнёрами, тянущими к тебе руки-щупальца, льнущими к тебе телами-кляксами.

Держа щит воздетыми к небу ладонями, я наблюдаю, как наставник кланяется и кружится, исполняет переходы и па.

Мне даже нельзя сжать кулаки от страха и бессильной ярости.

Один за другим заклятия Чародея достигают цели. Твари разваливаются клочьями угольной ваты, чтобы истаять в ничто. На место павших приходят новые. Счёт поверженных идёт на десятки.

Постепенно бесконечная волна черноты начинает редеть, как пересыхающий поток бурной горной реки.

Затем наконец заканчивается.

– Я, – булькает последняя из тварей, прежде чем распад добирается до её рта и она сливается с туманом, который принимает её в себя, как океан.

Некоторое время Чародей – единственная чернота, оставшаяся среди белизны, – ещё прислушивается к туману и тишине, свистящей ветром в камнях.

– Можете убирать щит.

Опустив руки подрубленными ветвями, я подхватываю вещи и кидаюсь к нему.

– Вы в порядке?!

– Не настолько плох, чтобы оставить вас в одиночестве. – Я не сразу понимаю, морщится он или улыбается мне, когда принимает мешок из моих пальцев. – Главное, что вы в порядке. Идёмте. Не стоит терять время.

Он первым делает шаг по тропе, продолжая путь. Походка кажется мне более шаркающей, чем прежде, и он не закидывает суму обратно на плечи, но это в порядке вещей – устать после такого сражения.

Я твержу себе это всё время, пока бреду подле него сквозь туман. Пока туман развеивается, вновь открывая ржавые горные склоны и засоленные вершины. Пока тропа наконец сворачивает с гребня вниз, к лесу по ту сторону перевала.

Спускаться всегда легче, чем восходить. Дорогу вниз мы осиливаем куда быстрее, чем вверх. Седые деревья встречают нас приветственным размахом кривых ветвей, пока мы идём по тропе между ними и горами.

В этот миг я чувствую, как трёт шею натянутая цепочка, – и, выправив из-под плащей ледяной компас, сверяюсь с ним.

– Звезда, – говорю я Чародею, который оглянулся, когда я замешкалась. – Она тянет меня в лес, прочь с дороги.

Он переводит взгляд с зачарованного льда в моей ладони на чащу, не слишком отличную от той, что окружала дом чудовища. Только опостылевшего тумана нет – и вместе с ним ощущения незримого присутствия чего-то большего.

– Найти крышу над головой будет нелишним, – говорит он, вскидывая глаза к небу. Оно уже начинает темнеть и синеть, как стынущее тело. – Ведите.

Мы идём, не растрачивая силы на слова. Лишь выстланная листвой земля отзывается на наши шаги шуршащим шёпотом. Я не знаю, кто может жить среди леса в доме, к которому не проложили даже тропы; но, пожалуй, не удивлюсь уже никому и ничему.

Когда деревья расступаются и мы видим то, что может служить ответом на мой вопрос, я правда не удивляюсь. Попытка обойти находку кругом лишь подтверждает, что мы пришли к цели – звезда неуклонно тянется к ней.

– Это холм, – произношу я, засвидетельствовав очевидное.

Он высится среди леса скалистым курганом в три моих роста, на поляне, которую стражами окольцовывают древние дубы. Ещё один дуб взирает на нас с вершины. Корни его каменными змеями оплетают склон.

Нам не оставляют возможности обманываться, что это просто холм. Среди наступающей зимы на дубах – листва, на поляне – трава; после седых оттенков засыпающего леса кажется, что ветви и землю гложет малахитовое пламя. Склон и подножие холма усыпаны россыпью благоуханных самоцветов на тонких стеблях: запах незабудок, нарциссов, маков и ландышей сливается в пьяный мёд для ноздрей.

Чародей не успевает ответить, прежде чем нас встречают. Тени под дубами обретают форму, и вот уже нас окружают не только древесные стражи.

Здешние Люди Холмов облачены в белое, как известь, и зелёное, как бессмертные листья над их головами. Глаза их блестят росой на клевере, и тем же блеском отливают их опущенные, но готовые к бою клинки.

– Кто вы? – спрашивает один из четверых, обступивших нас неплотным кольцом. – Что привело вас во владения нашего короля?

– Простите нас за непрошеное вторжение, о Дивные. Мы не ведали, что нарушили границы ваших владений. – Рука Чародея ложится на моё плечо, и я поражаюсь как внезапности жеста, так и тяжести, которую ощущаю. Я едва задумываюсь о том, не перенёс ли он на меня вес тела, ставшего для него неподъёмным, как Чародей уже отстраняется. – Мы усталые путники. Это дитя потеряло брата. Его забрала одна из вашего народа, и мы идём по его следу.

– Если это так, наш король разберётся. Мы сопроводим вас к нему.

Говоривший с нами поворачивается к холму. Мы остаёмся под прицелами цепких росистых взглядов других. Я держу глаза долу после прошлого горького опыта, но даже так чувствую себя в клетке взоров фейри.

В камне проступают очертания узких ворот. Переплетение корней раздвигается шёлковой занавесью.

Следом ворота распахиваются, открывая проход внутрь холма, каменную лестницу, ведущую вниз, и тьму.

– Совсем забыл похвалить вас за то, что вы смогли сотворить щит и удержать его. Там, в горах, – говорит Чародей едва слышно, мне одной, прежде чем первым смять маки с ландышами и шагнуть в ворота. – Вы умница, Леди-Дрозд. Я вами горжусь.

Я иду за ним, зачем-то пытаясь вспомнить, когда меня хвалили в последний раз. И не понимаю, почему сейчас мне куда тяжелее удержаться от плача, чем в день, когда у меня забрали тебя.

* * *

Каменная лестница озарена дрожащими светлячками живого огня на стенах – голубого, как оставленные наверху незабудки. Тем же огнём озарена пещера, куда приводит нас лестница, украшенная вязью дубовых корней по стенам.

Нас ведут узкими скальными галереями, кручёными лестницами и резными каменными мостами над подземными водопадами, пока мы не оказываемся в просторном зале. Среди колонн, вытесанных из первозданного камня, высятся два трона; один из них пуст, на другом ждёт лесной владыка в одеждах цвета крови и осени. Королевская мантия из лепестков алых маков стекает по его плечам, по трону, по трёхступенчатому подножию, куда подводят нас. Венец из золотых ягод и серебряных листьев мерцает в его волосах, чёрных, как земля.

Подле него, по обе стороны трона, – другие Люди Холмов (кажется, их шестеро), но он сияет среди них луной среди звёзд.

Чародей, кланяясь, повторяет, кто мы. Он вкратце повествует о моей напасти, о наложенном на меня обете молчания, о горных тварях и прочих наших злоключениях по пути сюда. Он просит лесного короля о снисхождении и милости к людям, никак не желающим его оскорбить.

Промедлив совсем недолго, тот отвечает:

– Моя королева была из вашего рода. Негоже мне было бы оскорбить её память, пренебрегая гостеприимством и мучая изнурённых странников.

– Брат мой, – говорит один из стоящих подле трона, – стоит ли память о ней щедрости ко всем, кто может не оправдать твоего доверия?

Это вызывает у короля улыбку, ускользающую дуновением ветерка:

– Дева, едва покинувшая колыбель, и муж, едва держащийся на ногах? И для кого из сторон предательство будет опаснее? – Когда его брат признаёт поражение молчанием, рука изящная и белая, как омела, повелительно указывает на наших стражей. – Отведите им покои у Хрустальной пещеры.

Чародей падает прежде, чем те успевают исполнить распоряжение.

Незыблемый камень уходит из-под моих ног, когда я вижу это. Я склоняюсь над спутником, а он бормочет, цепляясь за свой плащ, всё ещё укрывающий мои плечи:

– Моя сумка. Возьми. Помни… про рябиновый порошок. Про другие правила.

Глаза его закрываются, и Люди Холмов подхватывают его и несут куда-то, пока я спешу следом потерянным щенком.

Я молюсь, хотя давно уже не молилась.

Я давно уверилась, что боги меня не слышат.

В небольшой пещере, укрытой за дверью из цельного куска дерева, Чародея укладывают на широкое ложе и избавляют от одежды. На его груди, плечах, спине сплошная сеть красных росчерков – словно след от ожога или удара кнутом. Прикосновения броллаханов.

Мне страшно думать, чего ему стоило пройти столько, сколько он прошёл, не падая, пока я не оказалась в безопасности.

Его раны промывают переливающейся перламутром водой с цветочными лепестками. Смазывают мазью, светящейся, как гнилушки. Бережно прячут под шёлковые бинты.

Его оставляют исцеляться, а меня – сидеть подле него на постели, вглядываясь в посеревшее птичье лицо, считая, в который раз вздымается и опускается одеяло на перемотанной шёлком груди. Страшная игра, в которой главное – чтобы счёт не оборвался.

Я играла в неё, когда тебя лихорадило и я так же сидела на твоей постели. Каждый раз я боялась: вдруг сейчас тебя заберут у меня так же, как подарили. Но свершившаяся осенним вечером истина оказалась внезапнее и беспощаднее любых опасений.

– Не бойся, дитя. – Лесной король скользит к постели кровавой тенью. – Раны, оставленные броллаханами, для людей могут стать смертельными, но мы давно научились лечить их. Наши целители поставят его за ноги за одну ночь.

Короля не было в покоях, пока его подданные хлопотали над ранами Чародея, но теперь он пришёл проведать гостей.

Я оказываюсь на ногах прежде, чем сознание успевает сформировать осмысленное решение встать. Склоняю голову – от почтения и опасения в равной мере.

И вижу то, что позволяет мне разомкнуть губы и молвить:

– Благодарю, владыка, за вашу безмерную доброту.

– Твой спутник сказал, что тебя сковывает обет молчания.

То, как стрелы его бровей хмуро сходятся на переносице, я представляю по едва уловимым интонациям его голоса.

– Мне разрешено говорить с теми, на кого укажет эта звезда. – Одной рукой я касаюсь ледяного кулона, который не скрываясь тянется к лесному владыке. В тронном зале трудно было понять, к кому из семерых на возвышении стремится мой компас, но теперь перепутать невозможно. – За ней мы шли, когда обнаружили вашу обитель. Она вела меня к вам.

Лесной король безмолвствует. Отворачивается от меня и, прежде чем покинуть покои, смыкает ладони в хлопке.

– Еда – для тебя, – бросает он через плечо, словно золото бедняку. Маковый шлейф кровавым облаком скользит по его следам. – Не позволяй печали подточить ещё и твои силы. Твой брат и твой спутник этого не одобрят.

Когда я остаюсь в одиночестве и осмеливаюсь поднять голову, за постелью ждёт стол, которого не было там раньше. На медных тарелках – жареная птица и свежие фрукты: заиндевелые сливы, груши с веснушчатой кожицей, абрикосы, золотистые, как песок.

Я следую совету лесного короля. Но прежде нахожу у постели вещи Чародея, а среди них – рябиновый порошок.

* * *

Утолив голод, я ненадолго оставляю наставника, чтобы исследовать подземный дворец подле наших покоев: покидать их мне не воспрещалось.

Коридор снаружи мерцает друзами аметиста – они кроются в расщелинах на потолке, как пурпурная мякоть экзотического плода. Я не помню, откуда нас привели к покоям, и направляюсь прямо вперёд.

Аметистовая галерея переходит в пещеру, где длинный каменный мост без перил перекинут над подземным озером. Откуда-то сверху падает снег и серебряными лентами струится лунный свет. Я задираю голову, но вместо неба вижу только тьму и белые крошки снежинок.

Я иду между жидким мраком, ждущим внизу, и неосязаемым мраком сверху. Озеро недвижимо и спокойно, как зеркало: его не тревожит всё, что существует в мире наверху. Загляни я в него, и оно явило бы мой измученный лик, но после дома чудовища меня не манят зеркала.

Мост ведёт в другую пещеру, у входа в которую цветными стекляшками рассыпаны радужные блики. Ещё несколько шагов, и открывшаяся взору красота запирает очередной выдох в моей груди.

Я в гроте, выточенном из хрусталя. Крупные блоки высятся косыми колоннами. Мелкие прозрачные кристаллы усыпают стены, звёздными искрами разбрасывая отражённый свет. Пол гладок, как наледь на поверхности пруда.

Потом я замечаю под хрустальными сводами маковое облако.

Я пытаюсь неслышно отступить, но слишком поздно.

– Не уходи, дитя. – Лесной король стоит ко мне спиной, но чует моё присутствие. – Тебя вели ко мне. Отчего же теперь ты бежишь?

Хрусталь перекидывает его голос от колонны к колонне, от кристалла к кристаллу, пока эхо его не захлёстывает меня гармонией потустороннего многоголосия.

– Вы и так оказали нам безмерную щедрость и милость, владыка, – бормочу я, опуская голову, будто это может уберечь уши от сонма звуков.

– Всё из-за неё и ради неё. – Краем глаза я вижу, как лесной король простирает руку, указывая на что-то перед собой. То, на что он и взирал, когда я застала его здесь. – Она сделала меня и мой двор человечнее. Во искупление того, что теперь она лежит здесь, я помогу тебе и бо́льшим.

От меня ждут, что я подойду.

Я оправдываю ожидание.

Это саркофаг, хрустальный, как всё вокруг. На постаменте, похожем на слой свежих сливок, прозрачный гроб – так тонко огранить неподатливый кристалл могут только Люди Холмов.

Та, что покоится внутри, черноволоса и белокожа, юна и прекрасна. Она кажется спящей – и должна быть спящей, если вспомнить сказки, что мы читали. Но я вспоминаю про игру, прерванную в покоях, где исцеляется Чародей.

Счёт остаётся нулевым.

– Моя королева тоже была когда-то потерянной девой, которая нашлась у моего холма. – В опущенной руке лесного короля – фонарь, мерцающий голубым огнём, пойманным в стеклянную клетку. – Теперь люди рассказывают о ней дивные сказки, пока я довольствуюсь мёртвой былью.

– Что с ней случилось?

Я знаю, что это дерзость, но я должна дерзнуть ради тебя.

– Полагаю, ты здесь не ради её истории.

– Быть может, как раз ради неё, – возражаю я. – В других местах, куда приводила меня звезда, я тоже узнавала мёртвую быль вместо дивных сказок. Даже если на сей раз это не так, едва ли я буду жалеть.

Лесной король глядит на гроб. В лице его – столько же оттенков печали, сколько отблесков света блуждает в гранях хрусталя перед нами и вокруг нас.

Я не жду от него ещё одной милости. Однако он дарует мне её. Под переливчатые своды взмывают размеренные слова, чтобы прозрачным эхом опуститься на наши головы и блестящую крышку:

– Это случилось ещё в те времена, когда ваша страна не была единой и людьми правило множество королей.

* * *

Одна королева загадала желание, чтобы краше её дочери не было в целом свете. Чтобы волосы её были цвета ночи, кожа – бела, как снег, а губы – алы, как кровь.

Говорили, что желание это пришло к ней, когда она шила у окна и уколола палец. Быть может, тогда она и правда впервые задумалась о подобном.

Но, как и многие люди, она хорошо знала: чтобы желание сделалось правдой, нужно платить.

Однажды в сумерках, когда на землю лёг первый снег, она покинула замок и отправилась к каменному алтарю в вересковых полях за крепостной стеной. Она взяла с собой золотую арфу, серебряную корону и медный нож. Там, над алтарём, она произнесла своё желание вслух, и колючий ветер пустошей подхватил её слова, чтобы донести их тому, кто может воплотить в жизнь невозможное.

Королева вернулась без арфы, без короны, с рассечённой ладонью и окровавленным ножом. А белый снег у алтаря под чёрным небом остался окроплён алым.

Вскоре королева понесла.

Едва дитя появилось на свет, стало ясно: желание её матери исполнилось. Младенцев редко можно назвать красивыми, но от этой девочки уже в колыбели трудно было оторвать взгляд.

Кожа новорождённой была белоснежной, а губы – цвета крови, что лилась на постель, когда королеве вспарывали живот, чтобы достать ребёнка.

«Жена или наследник. Или умрут оба». Такой выбор поставили перед королём лекари, когда бледная королева устала кричать от боли на постели, пытаясь разрешиться от бремени.

Чудовищный выбор – и он его сделал.

Король с королевой мечтали о ребёнке. Мечтали растить его вместе. Мечтали жить счастливо до старости и умереть в один день.

Загадывая своё желание, мечтательная королева забыла: Люди Холмов исполняют ровно то, о чём ты их попросишь.

Она росла, убив свою мать, лишив королевы свою страну, разбив сердце своего отца.

Девочку растили няньки и бабушка. Когда в неё не вливали драгоценный нектар знаний, маленькая принцесса коротала время в саду, подкармливая птиц и диким зверьком прячась от докучливых занятий. В последнем она достигла совершенства.

Король любил дочь, но тоска по другой, утраченной любви была сильнее. Он топил её в странствиях и подвигах, которые тогда были у людей в чести – даже у королей. Он был славным воином, который не боялся сам спасать слабых и избавлять свой народ от чудовищ.

Однако ему лишь предстояло усвоить самый главный урок: не все заслуживают спасения. И не всех чудовищ можно победить.

Однажды король вспомнил о старом предании – о проклятой принцессе дальних земель, что заснула вечным сном со всеми домочадцами. Было то сотни лет назад, но говорили, что принцесса спит до сих пор. Что поцелуй отважного спасителя может освободить её и разрушить чары.

Вскоре ненавистная пустота, поселившаяся в замке короля, в его кровати, в его сердце на том месте, где раньше жила любовь, изгнала мужчину в очередное странствие. Он отправился в место, о котором слышал в предании, и в конечном счёте дорога привела его к замку, увитому шиповником.

Побеги обвивали камень, как броня, – лишь башни высились над колючей стеной с соцветиями оттенка зари. В иных местах живой стены виднелись бреши, но ни одна из них не доставала до ворот. На необычно колючих и толстых лозах висели скелеты в лохмотьях: всё, что осталось от смельчаков, пытавшихся пробиться сквозь них прежде.

Неведомо, каких усилий королю стоило сделать то, чего прежде не удавалось никому. Едва ли он управился бы без зачарованного клинка – наследия предков, что когда-то они получили у того же каменного алтаря за крепостной стеной. Но огнём и мечом он проложил себе путь сквозь стену из шиповника и в конечном счёте толкнул дверь уже в каменной стене.

Печаль охватила короля, когда он увидел, что внутренний двор окрашен белизной отполированных костей.

Молва лгала. Если проклятие и правда усыпило обитателей замка, оно не уберегло их от безжалостного касания времени.

C горьким вкусом разочарования на устах король ступил в замок. Он переходил из покоев в покои, вглядываясь в чёрные глазницы черепов над истлевшими нарядами, сам не понимая зачем. И всё же понял: прежде чем признать, что все его старания были напрасными, он должен увидеть останки принцессы.

Он нашёл принцессу в самой высокой башне, на постели, покрытой пылью, как снегом. Платье её за века превратилось в рубище, расползшееся, когда король коснулся её плеч. Но она одна в замке, полном мертвецов, выглядела спящей – и прекраснее всех женщин, что король видел за свой короткий человеческий век.

Прекраснее даже его ушедшей королевы.

Трудно сказать, что заставило короля потянуться к губам принцессы. Услышал ли он шёпот чар, от которых тщетно пыталась уберечь род людской стена из шиповника? Забыл ли обо всём, узрев солнечное золото её волос, лицо бледное и прекрасное, как яблоневый цвет, совершенные бёдра и грудь – обещание наслаждения, от которого он отрекался уже слишком долго? Или просто желал свершить очередной подвиг и довести до конца дело, на которое положил столько сил?

Люди после твердили разное. А никаким словам короля с момента, как спящая открыла глаза, верить было нельзя.

Как бы там ни было, увитый шиповником замок они покинули вместе. И в свой родной замок спасённую принцессу исцарапанный король ввёл как будущую жену.

Свадьбу сыграли скоро. Страна вновь обрела королеву. Король – жену.

А у девочки с кожей белой, как снег, вместо матери появилась мачеха.

Король не знал, что пробудил ото сна его поцелуй.

Ту принцессу не следовало будить. Ту принцессу не следовало спасать.

Потому что иных принцесс заколдовывают, чтобы спасти мир от них.

Это стало последним странствием короля и последним годом, что был отмерен ему до смерти.

Первые месяцы после свадьбы он провёл с лихорадочным шальным блеском в глазах – и проводил в спальне каждый свободный час. Шептались, что новая жена его ненасытна, но всё к лучшему. Король ещё не стар. Если расколдованная дева подарит ему детей, это станет благом для всех.

К падчерице королева осталась равнодушна. Она больше любила бронзовое зеркало в своей спальне, чем девочку, которой должна была заменить мать. Служанки шептались, что королева проводит перед зеркалом часы напролёт, и порой можно услышать, как она вопрошает его: «Кто прекрасней всех на свете?»

Твердили даже, будто зеркало ей отвечает.

Чего только не придумают люди.

Маленькая принцесса дичилась чужачки, словно настороженный оленёнок. Сперва девочку радовало, что отец утолил жажду странствий и наконец обрёл то, что так долго искал. Но она быстро поняла: с появлением второй жены король стал ещё дальше от дочери, чем в самых далёких своих путешествиях.

Принцесса надеялась, что однажды отец утолит и новую свою жажду. Однако время текло ручьём сквозь пальцы. Блеск в глазах короля потускнел. На лице его залегли тени, кожа обтянула проступившие под ней кости. Лишь в спальне супруги он проводил не меньше времени, чем раньше.

И память о дочери всё не возвращалась к нему.

Король ушёл, не увидев новой весны, в той самой постели, что последний год была ему милее всего другого. Лекари не сумели отыскать причины сгубившего его недуга.

На его погребении маленькая принцесса почти не плакала.

Годы неслись перелётными птицами.

Бабушка принцессы умерла. Королева с наследницей остались вдвоём.

Королева правила страной, пока принцесса училась править, сухой почвой впитывая поток знаний, от которых прежде бежала. Они жили в противоположных крыльях замка. Мачеха была к падчерице по-прежнему равнодушна. Когда правила приличия вменяли королеве навестить принцессу, та скрывалась от неё в любимом саду, променивая общество мачехи на песни дроздов.

Обеих это устраивало.

Как раз в то время по стране пошли слухи, что королева – ведьма.

Трудно сказать, что было первым. Непомерные подати, помноженные на тлеющие подозрения о смерти короля. Молва, что королева наливает воду в серебряный таз и тот превращается в зеркало, которое являет помыслы её врагов. Шепотки, что в замке пропадают молодые красивые слуги. Осознание, что любой мужчина, встретившись с королевой глазами, соглашался с каждым её словом – даже самые ярые её противники.

Угольки слухов раздулись в огоньки волнений, чтобы вспыхнуть кострами бунтов.

Этот пожар королева залила кровью.

В её войске служили мужчины, которые ради её благосклонного взгляда прошли бы по телам собственных детей. Эти мужчины отправились к восставшим и показали всей стране, что будет с теми, кто осмелится пойти против королевы.

Ещё долго над пепелищами поднимался дым, а воронам было чем поживиться.

Хуже всех пришлось тем, кто явился к вратам королевского замка. Они пришли с факелами и тем оружием, которое смогли раздобыть.

К ним вышла сама королева в зелёном платье, вышитым яблоневым цветом.

Они тоже были мужчинами, и королева улыбнулась им, прежде чем бросить несколько слов. Они позволили себе взглянуть на неё, хрупкую и прекрасную в своём величии, услышать её голос – пьянящий мёд, увидеть её улыбку – сладость самой блаженной из грёз…

Стоявшие позади обратились в бегство, когда их товарищи в передних рядах – те, кому посчастливилось перед гибелью узреть королеву, – кинулись друг на друга, кромсая соратников с животным неистовством.

Королева отвернулась от тех, кто умирал и убивал с её именем на устах, и велела своим воинам «прибрать по завершении», прежде чем вернуться под защиту замковых стен.

А принцесса, которую к тому времени уже нельзя было назвать маленькой, следила за всем из высокого окна – от начала и до конца.

Той же ночью в покоях королевы приоткрылась тайная дверь, прятавшаяся у очага. Из щели между каменными плитами выскользнула принцесса, и, пока она кралась к постели мачехи, лунный свет серебрил кинжал в её руках.

Бесшумно принцесса прошла к ложу, когда-то принадлежавшему её отцу, а теперь – той, которую он пробудил он векового сна. Высоко занесла руку, ощетинившуюся острым лезвием, но на пути к цели та дрогнула и замерла.

Женская рука, бледная, как яблоневый цвет, голодной змеёй взметнулась из пены перин, перехватывая кисть принцессы крепче любых оков.

– Как смело. Как глупо, – сказала королева, приподнимаясь на постели. Голос её был острее оружия, которым её пытались умертвить, и стало ясно: она ни на миг не смыкала глаз. – Стража!

С кинжалом в руке, занесённым над мачехой, принцессу застали верные люди королевы, ворвавшиеся в опочивальню.

– Ты пыталась убить королеву. Тебя будут судить за измену и покушение и казнят на площади, как положено, – молвила королева, когда её воины окружили принцессу со всех сторон. Наконец ослабив неженскую, нечеловеческую хватку, она позволила падчерице вырваться, а роговой рукояти – выскользнуть из онемевших девичьих пальцев. – В темницу её.

– Нет! – выкрикнула принцесса. – Не трогайте меня!

Стражи королевы, прежде не ведавшие жалости, не способные подвергать сомнению приказы, замерли. И когда принцесса ринулась вперёд, к светлому пятну дверного проёма, отшатнулись, будто боялись случайно её коснуться.

Эхо гневных криков королевы и топот преследователей царапали спину принцессы, пока она бежала по замковым коридорам. Но она была быстроногой, как лань, и знала о потайных ходах не меньше здешних крыс.

Принцесса покинула ставший чужим замок через подземный ход, берущий начало за крепостной стеной в лесу. В этот лес принцесса и продолжила бежать, бежать, бежать, пока силы на бег не оставили её. Даже тогда она не остановилась, ведь знала: её будут искать.

Когда небо сменило чёрный ночной покров на рассветный розовый, она позволила себе свернуться калачиком на лесной опушке у поросшего цветами холма, чтобы провалиться в сон, похожий на беспамятство.

Так мы с братьями и нашли её, возвращаясь с охоты, – спящей на нашем пороге. И так я впервые увидел её: волосы – чернее земли, на которой она покоилась, кожа – белее ландышей, и губы – алее рассветных лучей над её головой.

Мы принесли её в наш подземный дворец. Когда я поднял её на руки, она показалась мне не тяжелее лютни.

Слуги королевы искали её: деревья донесли нам шёпот о людях, рыскающих в чаще. Но те не осмелились заходить глубоко в наш лес и, конечно, никогда не осмелились бы заявиться к нашему порогу.

Принцесса очнулась лишь на другой день. Нам с братьями доложили об этом, и мы явились в её покои.

Ни капли страха не блеснуло в её глазах, когда я и шесть моих братьев предстали перед ней и она поняла, чьей гостьей – или пленницей – стала.

– Мы те, кого люди зовут Добрыми Соседями, – сказал я, когда мы окружили её постель. – Ты забрела в наши леса. Судя по тому, в каком положении мы нашли тебя, причиной этого поступка стало отчаяние. Поведай же нам свою историю.

Она была принцессой, но здесь правил я, и она подчинилась.

К концу её рассказа самые скептичные из моих братьев были тронуты. Изнеженное на вид человеческое дитя оказалось стойким, как сосенка, взросшая в горах под колыбельную холодных ветров.

Она боялась нас. Она не просила приютить её. Мы приняли это решение сами.

Страшась прогневать нас, она вновь подчинилась.

После говорили, что волшебное зеркало нашептало королеве: она прекрасна, и чарам её не способен противиться никто, однако её падчерица прекраснее настолько, что способна её затмить. Но после той достопамятной ночи королеве не требовалось никаких зеркал, чтобы это понять.

Когда-то мать принцессы заключила сделку с одной из нас. Теперь в крови принцессы дремала магия, способная на большее, чем превратить её в прелестнейшего ребёнка на свете.

Принцесса была угрозой. Охотники королевы денно и нощно рыскали по стране, но её падчерица словно сквозь землю провалилась.

Последнее, впрочем, было истиной.

Я не сразу распознал чары в крови нашей гостьи. Лишь понимал, что нечто во мне принимает её, как самого себя, – так океан принимает в себя речные воды, прежде чем они станут едины.

Братья мои чувствовали то же, и потому смертная принцесса быстро стала для нас чем-то бо́льшим, нежели диковинной зверушкой, которую мы приютили. Она сперва избегала нашего общества, стремясь бывать в нём не дольше, чем требуется, дабы не оскорбить нас.

Но как океан обречён принимать в себя реку, так и реке суждено всем существом стремиться к океану.

Спустя недолгое время принцесса без принуждения бродила под руку со мной по галереям, залам и гротам подземного дворца. Она скрашивала мои дни рассказами о родном мире, остроумными ответами на мои замечания, людскими песнями и поэмами, что до меня ещё не доносились. В мире безвременья и застывшего воздуха подземья она была шаловливым ветерком, развеивающим духоту.

Однажды я завёл гостью в любимую пещеру, поросшую кристаллами кварца и горного хрусталя, в свете моего фонаря заигравшую мириадами звёздных бликов. Принцесса не сказала ничего, но я понял всё по тому, как она воззрилась на них.

Я не просил её ни о чём. Она сама разделила со мной молчаливое созерцание, за которым обычно я туда приходил. И в тот раз я понял: блеск в её глазах, которые впитывали зримую ими красоту, для меня ярче и ценнее блеска камней.

Спустя сотню вдохов и выдохов, за которыми люди обыкновенно прячут несказанное, алые губы её вымолвили:

– Благодарю. Под землёй вы подарили мне небо.

Эти губы не отстранились от моих, когда я склонился к ним.

В конце концов, я был королём, а короли – и людей, и фейри – испокон веков имели слабость к сокровищам.

В той же пещере мы с братьями однажды погребли её. Из того же горного хрусталя выточили её саркофаг.

Когда она покоится в нём, кажется, что она просто спит.

Я увенчал её чело венцом из кленовых листьев, отлитых в золоте, и красных медных желудей.

Я назвал её королевой при всём дворе, и шесть моих братьев сидели подле нас на высоком помосте в зале, где проходил пир.

Я внёс её в свою спальню на руках так же, как некогда – в свой дворец. Я освободил её от шлейфа кружев из серебряной паутины, чтобы вместо него покрыть снежное тело поцелуями – от шеи до пят, везде, где касалось его смятое мною платье.

Чернее тьмы были волосы моей королевы. Белее снега, что ещё не коснулся земли, – кожа, светившаяся в вечном мраке подземья. Алее гранатовой крови – губы, сливавшиеся с моими в жаре и сладости.

Этой ночью и многими ночами за ней я срывал с этих губ стоны, как драгоценности, и глаза моего нового сокровища блестели ярче звёзд.

Днями она скакала подле меня и братьев на охоте в наших лесах, где никто из людей её мачехи не осмелился бы коснуться её взглядом; сидела на наших пирах; скрашивала звоном своего смеха наши беседы. Я осыпал её украшениями из заветных желаний, оправленных в лунное серебро и солнечный свет, и те кометами искрились в её чёрных волосах.

Наше счастье было совершенным, как безупречно огранённый алмаз. И быстротечным, как жизни смертных.

Могла бы она не лежать теперь в хрустальном гробу? Порой надежда на это рассекает мне грудь вернее самого острого лезвия, доставая до сердца и оставляя с незримой кровоточащей раной между рёбер. Порой мне кажется, что она была обречена с рождения. Что бы я ни делал, как бы ни любил её, что бы ни сложил к её ногам, нам с братьями дозволено было оставаться лишь зрителями её схватки с королевой-мачехой. Лишь свидетелями, которым после дозволено будет рассказать её историю.

Кроме истории и тела, не тронутого временем, хранимого чарами, она не оставила мне ничего.

Однажды я вернулся в покои из тронной залы, закончив дела, которые требовали моего вмешательства, и не застал моей королевы во дворце.

Братья сказали мне: она покинула нашу обитель под холмом верхом на тонконогом белом жеребце, что я подарил ей. Без моего дозволения через зачарованные врата было не пройти, но она была моей королевой и могла ходить где ей вздумается.

Холм давно накрыло вуалью ночной тьмы, когда она вернулась ко мне: молчаливая и задумчивая, со сдержанным гневом в уголках алых губ. Я ни о чём не спросил её, лишь уложил на медвежью шкуру подле очага и держал, пока лицо её не разгладилось.

– Я не могу блаженствовать здесь, пока эта тварь бесчинствует на землях моего отца, – прошептала она наконец, прежде чем поведать мне, что произошло во время её отлучки.

Позже деревья в лесу нашептали мне то же самое.

На моём быстроногом коне она вернулась к замку, откуда бежала. Она надеялась вновь пробраться в спальню мачехи и довершить то, что не смогла в прошлый раз, но знакомые ей с детства тайные ходы оказались заделаны.

Пока она искала пути в некогда родной дом, её нашёл отряд королевских охотников. Памятуя, что случилось в ночь её побега, принцесса людей велела им сложить оружие. Слуги тёмной королевы опустили было руки, но тут же, опомнившись, вновь наставили клинки на ту, кого объявили их злейшим врагом.

Лишь мой быстроногий конь помог принцессе скрыться и вернуться ко мне.

Чары в её крови были сильны, но не настолько, чтобы развеять магию её мачехи. Принцесса могла вселить сиюминутное сомнение в порабощённые умы, но не более.

Я объяснил ей это. Поглядев на меня беспомощно, как ребёнок, она спросила:

– И мне никак не одолеть её?

Я не мог ответить ей «да». Я не мог сам пригласить беспомощность поселиться внутри неё, ведь я знал, что со временем беспомощность обернётся отчаянием.

Я ответил: сперва надо выяснить, кто её мачеха и как она очутилась в заколдованном замке. Я пообещал, что сделаю для этого всё возможное.

Знай я, чем всё окончится, я бы промолчал.

Я обратился к шестерым моим братьям, и ради королевы, ставшей им сестрой, они отправились на поиски.

В землях, откуда мёртвый людской король привёз тварь, ставшую его погибелью, они пошли по её следам. Они искали знания, откуда она взялась. Кто усыпил её. Кто взрастил вокруг неё стену из шиповника.

Люди успели превратить правду в сказки, но у фейри долгая память. Мои братья обратились к сородичам, живущим в окрестных лесах, и те поведали истину.

Когда мои братья вернулись, с собой они вели гостью: одну из тех, кого люди зовут яблоневыми девами. Они вдохновляют поэтов и одним взглядом покоряют сердца смертных, чтобы питаться их силами.

Живой листвой был оторочен подол её зелёного платья. Из цветущих яблоневых ветвей был сплетён венок на её медовых волосах.

Она поклонилась мне и моей королеве, и я увидел, как побледнело при виде неё лицо моей избранницы: так, точно перед ней предстал призрак. А затем гостья поведала нам то, что мы жаждали знать.

* * *

Давным-давно у короля с королевой, правивших землями, откуда прибыла яблоневая дева, родилась дочь.

На пир в честь её наречения они пригласили тех, кого звали Добрыми Соседями, решив, что так даруют себе и малышке их благосклонность. Те явились на праздник, и король с королевой вручили обитателям холмов богатые дары. Взамен иные из них преподнесли свои подношения – арфу, струны которой сами подыгрывали твоей песне, прялку, что сама выполняла за тебя всю работу, если обагрить веретено каплей крови.

Самый щедрый и опасный дар оставила она, яблоневая дева. Она преподнесла красное яблоко с колдовского древа, служившего ей домом. Один укус даровал бы принцессе красоту, сравнимую с красой фейри, но съесть плод целиком было подобно смерти. Косточки его погубят любого человека медленным ядом; мякоть целого плода обратит в подобие яблоневой девы – наделит властью над сердцами и волей мужчин, но обречёт питаться их силами вместо обычной пищи. Смертный разум едва ли выдержит подобное без вреда для себя, и неумолимо – так ветер точит скалу – он устремится к безумию, пока в нём не останутся лишь два желания: подчинять и пожирать.

Король с королевой приняли яблоко, блестящее, закатно-красное. Тление было не властно над ним. Плод можно было хранить годами, до поры, пока принцесса не войдёт в брачный возраст.

По окончании пира, торжественно проводив Добрых Соседей, король с королевой спрятали яблоко в самый далёкий сундук своей сокровищницы и поклялись друг другу, что в рот их дочери не попадёт ни кусочка. Даже один укус казался им опаснее того, на что они готовы были пойти.

К их горечи, природной красы принцессе не досталось. Тусклые волосы сплетались в худые соломенные косы. Пережитая оспа разметила кожу рытвинами, какие оставляют в пыли дождевые капли. Лик её самый поэтичный бард сравнил бы с породистой кобылой, но не с луной.

Принцесса мечтала о любви и прекрасном муже, как многие юные девы. Она могла рассчитывать на хорошую партию по праву рождения, и однажды к её отцу прибыл владыка соседнего королевства с сыновьями. Один из них покорил сердце принцессы широкой улыбкой, раскатистым смехом и глазами яркими, как пронизанные солнцем озёрные воды.

Это был бы удачный союз. Узнав о сердечных устремлениях дочери, король решился устроить помолвку – и потерпел неудачу.

«У меня уже есть возлюбленная, – изрёк принц, – и она прекрасней всех на свете».

Прочее осталось несказанным. Принц был достаточно умён, чтобы не произносить вслух того, за что могли обнажиться клинки.

Несчастная дочь короля долго смотрела на своё отражение в бронзовом зеркале, повторяя эти слова, прежде чем вспомнить про яблоко.

Король с королевой никогда не говорили дочери про него. Лишь слухи всю её жизнь гуляли по замку, как сквозняк. На том пиру было множество людей, и замковые слуги – среди них.

Зная, что иные из даров Добрых Соседей по сию пору хранятся в сокровищнице, ключ к своей красоте принцесса решила поискать там же.

Неведомо, сколько сундуков ей пришлось открыть, прежде чем она всё же отыскала яблоко: такое же свежее, как в день, когда дочь короля лежала в колыбели.

На пути к принцессе слухи растеряли все напутствия яблоневой девы – так набранная в ладони вода расплёскивается, пока ты несёшь её. Потому дочь короля впивалась кривыми зубами в сочную белую мякоть, пока не остался один огрызок. Его принцесса бросила подле сундука.

Она спустилась в пиршественный зал, где её отец пил мёд с соседом-королём и его сыновьями. Когда она подошла к пирующим, её не узнали. Даже когда она обратилась к королю «отец», тот не сразу поверил, что это не сама яблоневая дева вернулась в его замок.

Король понял всё, лишь когда принцесса призналась: она нашла и вкусила дар фейри, предназначавшийся ей и утаённый от неё. Её взор обратился на принца, недавно отвергшего её, – и она улыбнулась тому, что отразилось в солнечных водах его глаз.

Ещё до конца пира принц, забыв оставшуюся дома возлюбленную, объявил о согласии на помолвку.

Говорили, тем вечером принцесса любовалась своим отражением в том зеркале, куда недавно смотрела с отчаянием. Раздевавшим её служанкам запомнились слова госпожи, полные торжества:

«Кто теперь прекрасней всех?»

Наутро король с королевой, найдя в сокровищнице нетленный огрызок, вспомнили слова яблоневой девы. И всё же затаили в сердцах отчаянную глупую надежду всяких родителей: то были просто слова.

Неладное заметили не сразу. Принцесса теперь ела наравне с самыми могучими воинами её отца, но с каждым днём казалась всё более истощённой. Следом заболел и умер один из королевских рыцарей: за несколько дней сильный мужчина иссох, как срезанный гриб под палящим солнцем. По нему скорбели все, в том числе принцесса, которую это известие застало на последнем её обеде в отеческом доме.

Тогда никто не придал значения тому, что к столу принцесса спустилась румяная, с округлившимися щеками. И впервые за много дней не ела так, будто голодала месяцами.

Она отбыла в чужие земли, где сыграли пышную шумную свадьбу. Король с королевой вернулись в родную страну, продолжая прятаться от истины за маской надежды, которой они закрыли свои глаза и уши.

Маска эта разбилась ломкой глиной спустя несколько поворотов Колеса года, когда к ним явилась мать принца.

Она прибыла всего с парой служанок, в ненастье, под покровом ночи, – словно была не королевой, а преступницей, бежавшей сюда тайно. Она откинула капюшон плаща перед хозяевами замка, и те поразились, как постарела за одну весну и одно лето мать принца, сидевшая подле них на высоком помосте на свадебном пиру.

«Я пришла к вам как родитель к родителям, – молвила чужеземная королева. – Я не знаю, что вы сделали, чтобы ваша дочь заполучила свою проклятую красоту. Теперь она убивает моего сына, а мой муж и его воины любовно взирают, как это свершается у них на глазах. Если остановить её в ваших силах, я молю вас об этом».

Она поведала, что со дня свадьбы принц почти не покидает спальни. Что день ото дня он бледнеет и тает, словно живую плоть его сменяет белый лёд. Что время от времени во дворце их пропадают молодые слуги, а после тела их, растерзанные голодными зверьми, находят в лесу. Что ни один мужчина не в силах противиться чарам принцессы и противостоять ей – даже король.

Когда-то бедный рыцарь был убит слишком быстро и обнаружен слишком легко. То, чем стала принцесса, умело учиться – и слишком любило принца, чтобы утолить сиюминутный голод за его счёт.

Оно лишь не могло изменить свою природу.

Скрываться от истины дальше было невозможно. Истина лежала в сокровищнице огрызком, не тронутым тлением. Истина лежала в могиле за замком, под курганом из тёмных камней. Истина стояла перед королём и королевой в мокром плаще, глядя на них запавшими глазами отчаявшейся женщины.

Король с королевой вновь воззвали к Добрым Соседям.

Подробности свершённой сделки растаяли во тьме веков, как и то, удостоились ли венценосные родители сочувствия или насмешек за подобное обращение с даром яблоневой девы.

Вскоре чужеземная королева вернулась к умирающему сыну, дома объяснив отлучку болезнью сестры. А принцесса получила приглашение от родителей навестить их – одной, без мужа.

На ту осень король с королевой перебрались в одну из дальних своих крепостей. С собой они привезли прялку, ещё один подарок Добрых Соседей в честь наречения принцессы. Её поставили в покоях, где королева с дочерью, прибывшей вскоре после них, часто коротали дни.

Принцесса обвивала станы родителей гибкими, как юные веточки яблони, руками. Принцесса смеялась, открывая жемчужинки зубов. Принцесса щебетала с матерью, пока колдовское веретено, обагрённое кровью из проколотой ладони королевы, мотыльком вздымалось над полом, вытягивая нить из кудели.

Один из юных конюхов начал хворать. Однажды он исчез из крепости, а вскоре в поле обнаружили его тело с остатками иссохшей плоти на обглоданных волками костях.

Король с королевой получили последнее подтверждение истины, когда-то постучавшейся в их двери, – и последнее подтверждение, что они должны свершить то, зачем явились сюда.

Назавтра они сказали дочери, что им нужно оставить её одну в замке на несколько дней. Они привезут ей подарки, как вернутся. Этот дом – её дом, и она может распоряжаться им как хочет.

Принцесса простилась с родителями во дворе крепости и долго провожала их взглядом из окна высокой башни (чудовище или нет, она любила их). Королевская повозка и королевская свита обратились узелками на чёрной нитке дороги, убегающей за горизонт. Затем исчезли вовсе.

Принцесса осталась в захудалой приграничной крепости наедине с челядью.

Бродя по крепости со скуки, она забрела в комнату с прялкой, которую фейри подарили на её наречение. Подарили ей. Должно быть, поэтому прялка манила её, ещё когда за ней работала королева-мать, точно само веретено тихонько звенело, сплетая песню-зов в её голове.

Вспомнив, как сидела за прялкой королева, расплачиваясь за магию собственной кровью, принцесса взяла в руки веретено – и пронзила острым деревом нежную, как яблоневый лепесток, кожу на пальце.

Ко времени, как король с королевой вернулись, их дочь спала. Спал и весь замок, столь сильные чары фейри вложили в веретено; чары, выплеснувшиеся наружу штормовой волной, когда их подпитала проклятая магия в крови принцессы.

Королю с королевой предлагали скормить дочери яблоневые косточки, хранившиеся в сундуке. Они не смогли убить своего ребёнка – и попросили усыпить её. Обезопасить от неё других. Навеки.

Это было всё равно что смерть. Но смерть, в отличие от вечного сна, стала бы для них ещё одной истиной, от которой невозможно спрятаться.

Король перенёс дочь на постель в самой высокой башне. Поняв, что добудиться спящих невозможно, они оставили их в этом проклятом месте.

Прежде чем покинуть крепость в последний раз, они уронили у ворот красный плод шиповника из сада фейри, как им велели. Ко времени, как их повозка отдалилась достаточно, чтобы крепость скрылась из виду, плод пророс кустом, который стремительно расползался колючими ветвями ввысь и вширь.

Для всего мира принцесса пала жертвой злых чар. Когда к крепости подоспел несчастный принц, потерявший супругу, камень был оплетён нерушимой стеной из цветов, ветвей и шипов. Не сумев пробиться сквозь неё, принц вернулся домой. Его признали вдовцом; вскоре разум его очистился от чар, здоровье окрепло, и королева-мать устроила ему новый брак.

Король с королевой растили других детей. Они старались не вспоминать о дочери, оставшейся спать в потерянной для них крепости.

Она продолжала спать, даже когда умерли король с королевой, принц, бывший её мужем, и все, кто знал её имя. Даже когда все люди, уснувшие вместе с ней, обратились в кости и пыль. Такова была сила чар волшебного плода, сделавших из неё не человека и не фейри – тварь на грани.

А потом пришёл смертный, пробившийся сквозь шиповник, и прижался губами к губам спящей принцессы, вливая в неё живительные силы, что она выпивала из мужчин с поцелуями.

Она открыла глаза спустя сотни лет сна. Одна. Забытая. Всеми преданная. Обречённая, как ей и пророчили, на тёмную дорогу к безумию, которую ей не с кем было разделить, сойти с которой ей было не суждено…

* * *

Сказ яблоневой девы мы с братьями и моей королевой дослушивали в молчании, тяжёлом, как первозданный камень над нашими головами. Когда это молчание готово было погрести нас под собой, яблоневая дева поднялась к тронному возвышению.

Склонившись перед моей королевой, на вытянутых ладонях она преподнесла то, что было ценнее злата и опаснее кинжала.

Яблоко. Красный как рубин плод яблоневой девы.

– Мне сказали, ты ищешь способ одолеть её. Вот он: такое же яблоко, как то, что вкусил твой враг, – молвила гостья, и моя королева подалась вперёд на троне, сплетённом из лоз. – Она была обычной дурнушкой, тогда как твоя мать заключила сделку с одной из нас. Чары уже спят в твоей крови. Съев его, ты станешь могущественнее, чем она. Но ты слышала, что стало с ней после. Для тебя тоже не будет пути назад.

Всё в том же молчании моя королева протянула к ней снежные руки. Она приняла яблоко так, точно ей вправду протянули рубин, и прижала его к сердцу, как дитя.

Мои братья проводили гостью, но устремлённый на яблоко взор моей королевы был недвижим, а ресницы не смыкались до тех пор, пока тень моя не легла на её лицо.

– Ты отберёшь его у меня? – спросила она тогда. – Спрячешь под замок, как король с королевой?

– Я не вправе что-либо отбирать у тебя, – ответил я, трижды глупец. – Его преподнесли тебе, оно твоё. Но ты знаешь об опасностях, которые тебе грозят. Даже не цени ты себя и свою драгоценную суть так, как ценю её я, спасёт ли любимое тобой королевство ещё одна королева-монстр?

Она выпустила яблоко из пальцев, и то покатилось по полу и скрылось в тени за троном.

– Тогда что мне делать? Поднимете ли вы с братьями своих воинов, чтобы свергнуть моего врага?

Я взял её ладони в свои – мрамор к снегу.

– Мы не вмешиваемся в людские дела и распри. Не так. Мы заключаем сделки. Творим что угодно с людьми, которые сами пришли к нам или сами призвали нас. Наделяем силой и двигаем фигуры на доске. Открыто завоёвывать людские земли – дело иное. – Я поднял её с трона и повлёк за собой, к выходу из зала. – Забудь о ней. Я подарил тебе другое королевство. Ты отныне принадлежишь этому миру, ты отныне – моя.

Она смотрела на меня тёмными глазами; порой они сверкали ярче звёзд, но тогда были бархатными, без единого проблеска света.

– Да, – повторила она тихо, как ложащийся наземь снег, прежде чем последовать за мной. – Я отныне твоя.

Я увёл её в наши покои, к нашей постели, и она сама позволила платью упасть с её плеч, чтобы предстать передо мной во всей своей чистой снежной белизне.

Я увёл её прочь от проклятого яблока и дум о нём, чтобы мы любили друг друга, пока она не уснёт в моих руках (так я считал). Я вновь срывал стоны с её алых губ, а после ждал, пока вдохи её не станут мерными и глубокими, и лишь тогда позволил себе тоже забыться сном.

Я открыл глаза в пустой постели. Мне было ведомо, знаком чего это может быть; и я вернулся в зал, где мы принимали яблоневую деву.

Её дара за троном не было.

Мне не требовалось гадать, где искать мою королеву.

Оседлав коня, лесным призраком я отправился сквозь чащу к людскому замку, бывшему её домом. Деревья разводили ветви на моём пути. Ветер дул в мою спину, даруя мне крылья.

Я опоздал.

Замок спал, когда я оказался у него ранним утром, и сон этот не был мирным. Одни стражники лежали у крепостных ворот подле упавших копий. Во внутреннем дворе вперемешку с челядью спали другие. На широких ступенях крыльца покоилась гвардия королевы, выронив клинки из ослабевших рук.

Быть может, моя королева не знала, что ещё приказать вражеским слугам, дабы они не мешали ей. Быть может, сочла это шуткой, утончённой и злой: закончить всё в тех же декорациях, в каких некогда её мачеха впервые обрела покой.

Я вошёл в замок, полный спящих, – лишь где-то набатом звенели крики испуганных женщин.

Я представил, как они видят то, чем стала моя королева. Её неторопливую поступь, когда она ступает под родной кров. Мужчин, падающих от одного её слова.

Представил, как эти женщины в страхе бегут от белой смерти с алыми губами, вернувшейся домой.

Я ступал по каменным плитам бесшумно, как падающий пепел, идя по следу из неподвижных тел. Они привели меня к тронному залу, и ясное солнце холодной зари очертило на полу мою тень, когда я переступил порог.

Моя королева стояла над опустевшим троном. Мачеха лежала у его подножия с медным ножом в горле, в окружении десятка спящих стражей. Кровь пропитывала золото волос, пятнала яблоневую белизну кожи, темнила зелёное платье.

– «Прекрасней всех». Таковы были её последние слова, – сказала та, что когда-то бегала по этому залу маленькой девочкой, похожей на дикого зверька. – Мне почти жаль её.

– Это стоило того? – вопросил я, закрывая тяжёлые дубовые двери, чтобы оставить нас двоих в пустоте, пронизанной клинками света из высоких окон. – Скажи зачем? Что ты будешь делать теперь?

Слова разносились под каменными сводами звоном траурных колоколов.

– Прости, любовь моя. Спасибо, что ты пришёл. – Моя королева повернулась ко мне, и я узрел, какой она стала. – Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. И всё же жаль было умирать, не простившись.

Яблоко мало изменило её: она и без того была прекрасна. Она лишь сделалась великолепнее и ужаснее, и чернее и глубже бесконечности теперь казались её глаза.

Она улыбнулась мне, прежде чем кашель сорвался с её гранатовых губ, а с кашлем – кровь, тёмная и густая.

Я успел оказаться подле неё прежде, чем она упала. Истина сделалась для меня ясной, как кристалл.

…она хотела силы, чтобы одолеть врага. Чтобы освободить страну. Чтобы отомстить за отца. Но она не хотела превращаться в ещё одну королеву-монстра, – и избрала для этого простой, болезненно очевидный способ. Тот способ, от которого некогда отказались венценосные глупцы, из любви к своему чаду породившие столько страданий и мёртвых тел.

Она съела яблоко целиком, с ядовитыми косточками.

Я закричал, но она не ответила.

Моя королева лежала в моих руках, бледная и холодная, совсем как в день, когда я обрёл её. Стражники вокруг зашевелились, пробуждаясь, – и я выскользнул в окно, возвращаясь в лес, из которого явился, унося мою королеву с собой.

Под сенью немых древ я гладил белое как снег лицо, волосы, льющиеся сквозь пальцы чёрным шёлком, застывшие ресницы над неподвижными ночными глазами. Я молил её вернуться ко мне, быть со мной – я, никогда и никого ни о чём не моливший.

Мольбы остались без ответа.

В последней надежде я накрыл поцелуем её губы, алые как кровь губы, льнувшие к моим в отмеренные нам недолгие дни. Но она уже спала; спала тем темнейшим, нерушимым, бескрайним сном, от которого не пробудит ни один поцелуй…

* * *

Лесной король умолкает.

Мы смотрим на деву перед нами, пленённую всё тем же мёртвым сном.

– Мы погребли её здесь. В пещере, где когда-то наши губы соприкоснулись впервые. Думаю, она хотела бы этого, – добавляет рассказчик в завершение. – Яблоко хранит её тело нетленным. Мы с братьями выточили ей саркофаг из того же горного хрусталя. Когда она в нём… порой можно подумать, что она разделила судьбу своей мачехи. Что она уснула и ждёт того, кто однажды пробудит её.

Я не уверена, что она не хотела бы лежать в земле королевства, ради которого отдала жизнь. В простом каменном саркофаге, не в хрустальной шкатулке, выставленная у всех на виду, как ещё одна драгоценная безделушка из сокровищницы.

Но я не позволяю этим мыслям облечься в слова.

– Мне жаль её. И жаль, что вы её потеряли, – честно говорю я вместо этого. – Она заслуживала жить долго и счастливо. Заслуживала того, что придумали про неё люди.

Горечь изливается на губы лесного короля кривой улыбкой:

– Мы с братьями находим утешение в том, что она обрела заслуженное хотя бы в сказках. Даже если нас в них обычно изображают не самым лестным образом.

Я не решаюсь ступать на скользкий путь диспута о том, что добрые гномы – образ куда более лестный, нежели мачеха, отрезавшая пятки собственным дочерям. Есть куда более важные темы для разговора.

Всё услышанное никак не приблизило меня к тебе. Звезда, которая по-прежнему тянется к собеседнику голодным псом, учуявшим дичь, подсказывает то же.

– Вы встречали ту, кого зовут Белой Госпожой? – решаюсь я спросить напрямик.

– Встречал и знаю, где её владения. Вам осталось пересечь лес, в который вы уже вошли, перейти пустоши на севере и горный перевал, и вы достигнете долины, что примыкает к её обители. Наш лес сократит вам дорогу. Обычно смертным через него не пройти, но она дала вам то, что укажет путь.

Я не ждала, что всё может быть так просто. И всё же звезда не спешит терять интерес к лесному королю, указать иное направление.

Подчиняясь наитию и логике историй, поведанных мне до того, я задаю ещё один вопрос:

– А встречалась ли с Белой Госпожой ваша королева?

Лесной король касается ладонью крышки гроба, гладя хрусталь вместо скрытого под ним лица. Издёвка ли это над самим собой: сделать преграду столь тонкой и хрупкой, когда на деле вас разделяет непреодолимое? Такая же издёвка, как ненужная бархатная подушка под её головой, как свежие цветы в руках, которых никогда не коснётся тление?

Тебе не хватает одной издёвки в виде смертной, которая делит вечность с тобой как прекрасный мертвец, о печальный король?..

– Я не слышал от неё подобного. Но много позже та, кого вы зовёте Белой Госпожой, обронила то, что мы оба сочли забавным. – Он говорит, и я чувствую, как ослабевает натяг цепочки на моей шее, даруя сладость достижения очередной цели на пути к тебе. – Она – та, кто откликнулась на зов людской королевы, загадавшей у каменного алтаря, чтобы кожа её дочери была бела как снег.

История пятая

Волк внутри

Твой дар открыл мне глаза на многое.

Я не видел изнанку мира и вещей беспрестанно. Но она становилась известна мне, стоило этого пожелать.

Откровение, что молоко, которое мы с сестрой оставляли садовым духам, выпивает кошка, было самым невинным из всего, что я узнал.

Я смотрел на людей, окружавших меня, говоривших со мной, и видел секреты, которых не должен был знать. Они открывались в моём разуме картинками из книги, прочерченные голубыми трещинами ледяных осколков в моём сердце и в моих глазах.

Мне не стоило прибегать к нему так часто. Это было всё равно что жевать хлеб, нашпигованный иголками. Однако я не мог остановиться.

Я видел, что наш дворецкий пользуется своим положением, навещая горничных по ночам. Что экономка втайне от супруга ложится в чужую постель. Что горничные, улыбающиеся моей сестре в лицо, льют грязь зависти и пересудов за её спиной. Что наш добрый старый конюх за проступки поколачивает жену и детей – и не чувствует вины, ведь так принято.

Видел я и то, в чём не было грязи, но что рвало душу не меньше. Разбитые сердца тех, чьи мужья, отцы, братья каждый год оставались на полях битв с чужеземным императором. Запавшие глаза исхудавших от горя и голода детей, чьих родителей забрала война. Душащее безысходностью ощущение, что мир изменился безвозвратно, что смерть в любой момент может вторгнуться в любой дом, что мирная жизнь людей, городов, стран висит на волоске и никто из нас не властен над своей судьбой.

Я исправил, что мог. Я донёс на дворецкого женщине, которую называл бабушкой. Я «случайно» подслушал оскорбления горничных и потребовал отстранить их от сестры. Я нашёл дом экономки и подкинул к нему письмо без подписи.

Всё это не могло исправить главного: поселившегося во мне знания, что мир полон тьмы и нет никого, чья душа не таит скверны. Может, только та, кого я привык называть сестрой.

Я не осмеливался взглянуть на неё сквозь осколок льда. Я боялся, что увижу там то же, что у других. Я ненавидел себя за эти мысли, но не решался опровергнуть их.

Я знал: если это так, это меня уничтожит.

Однажды я вспомнил о горничной, которой дали расчёт за то, в чём не было её вины. Несправедливость той истории сидела во мне занозой, рождавшей воспалённую рану.

Я беспокоился, что сталось с той девушкой, и вспомнил, что старый конюх знал о ней больше других. Надеясь, что он даст ответы, которые меня успокоят, я пришёл на конюшню и задал прямой вопрос.

Он сказал, что не знает ничего, но опущенные глаза говорили другое. Я решил узнать сам – и увидел девичье тело с подолом, полным камней, под корнями ивы, рядом с мёртвым младенцем.

Её выставили из особняка, но родные с опозоренной дочерью знаться не пожелали. Идти ей с ребёнком было некуда – кроме речного дна.

Это зрелище не шло у меня из головы, даже когда из памяти выцветшим карандашом стёрлись другие отвратительные картины. Всё, что мне оставалось, – почтить память умерших песней, чтобы они жили хотя бы в ней.

В моих творениях зазвучали нерв и гнев, боль и сталь, способная пронзать чужие души, способная оставлять в них кровоточащий след. Прежде я писал светлой пастелью звуков; теперь в музыке моей поселились тени, рождавшие глубину.

И я писал о тебе.

В мире, полном грязи, ты и воспоминания о тебе оставались снежно-чистыми.

Твой дар причинял мне страдания, но я не винил тебя. Ты была честна со мной. Ты предупреждала меня. Другой мог бы злиться, я же не жалел ни о чём – знание лучше невежества. Осколок льда в моём сердце рос и креп с каждым потрясением, что я переживал из-за него, однако я знал: я попросил бы о нём ещё раз, лишь бы познать то, что мне открылось, лишь бы видеть вещи такими, какие они есть.

Лишь бы ты снова коснулась меня.

Я осознал, кто ты для меня, когда в посвящённых тебе песнях появился герой. Когда с конца моего пера пролились строки, прославляющие тебя, преклоняющиеся перед тобой.

В них я готов был идти за тобой на край земли, за край мира.

В них я бросал стынущее сердце к твоим ногам.

В них я звал тебя вернуться за мной, забрать меня, сделать меня своим.

В них я жаждал касаний твоих губ, бледных, как мотыльки.

В них ты говорила мне – это меня погубит, но я желал погибнуть ради тебя. Желал служить тебе. Желал отдать тебе всё, что я мог отдать. А что было у меня ценнее жизни?

Я ничего не рассказывал сестре. Я берёг её от истин, что открылись мне, и от моего чувства к той, кого она боялась, – тоже. Когда однажды она застала меня за сочинением очередной песни для тебя, я испугался, как мальчишка, которого поймали на воровстве.

Я знал, что она не поймёт.

Часть меня и сама не понимала.

Что-то во мне твердило: это неправильно, это – запрет. Та же часть, которая порой всё же злилась на твой дар, которая хотела бы не знать всего, что узнала. Та же часть, которая с детства внимала и верила сказкам о подобных тебе – где они всегда несли гибель таким, как я.

Сестра оставалась единственным лучом света во тьме, где не было тебя. Но времени, разделённого с нею на двоих, стало меньше. Словно там, где раньше нас ничто не разделяло, пролегла ледяная кромка.

…я не сразу понял: преданность, и песни, и прочее из того, что прежде я желал отдавать той, кого привык называть сестрой, теперь сделались твоими.

Однажды женщина, которую я не мог называть бабушкой, собрала нас за одним столом.

– Дети мои, – сказала она, – вскоре вы достигнете возраста, когда вам предстоит думать о браке. Вы милы друг другу, я знаю. Род наш силён и богат, нам нет нужды принимать в семью чужаков и разбавлять кровь больше, чем она уже разбавится. Я не вижу лучшего выхода, чем обручить вас двоих. Пусть охотники, жаждущие породниться с нами, узнают об этом прежде, чем развернут свои сети, надеясь поймать одного из вас.

Я сперва не поверил услышанному. Одна мысль об этом вызывала смех. Я посмотрел на сестру, уверенный, что увижу в её глазах изумление и хохот, сдерживаемый в груди, пляшущий во взгляде искрами непокорного огня, который я так в ней любил.

Вместо этого я узрел иное.

Мне не требовалось смотреть на неё сквозь осколок льда, чтобы узнать истину, – её лицо к тому дню было открытой книгой для меня. В тот миг я понял то, что должен был понять давно, просто не желал.

Та, кого я привык называть сестрой, любила меня не как брата.

И это пугало больше, чем любое из знаний, прежде открывшихся мне.

* * *

Мы с Чародеем покидаем подземный дворец утром следующего дня.

Чародей на ногах, как мне и обещали, и кажется здоровым, лишь утомлённым битвой. Я прошу его отдохнуть ещё немного, но он непреклонен. Время во владениях фейри течёт причудливо: сверившись со странными часами с несколькими циферблатами, на которых блестят луны и звёзды, Чародей говорит, что мы провели в замке чудовища больше дней, чем миновало в мире людей, но не всегда соотношение подчиняется одной и той же логике. В первом замке, куда мы заглянули на нашем долгом пути, нам поведали, как за несколько часов на балу Дивного Народа прошло три дня. Чародей не хочет задерживаться, чтобы не пропустить поворот Колеса, и я понимаю его.

Я беспокоюсь за него, но не хочу потерять тебя из-за одной глупой ошибки.

Лесной король прощается с нами у лестницы наверх.

– Пусть к тебе вернётся желанное, дитя, – провожает он меня напутствием. – Та, кого ты зовёшь Белой Госпожой, держит слово. Она отдаст тебе брата, если придёшь за ним в срок и если не возникнет иных препятствий, а путь отсюда недолгий.

– Благодарю вас за всё, владыка.

Прежде слов он отвечает долгим взглядом и улыбкой, почти болезненной:

– Иные из моих братьев пожелали бы взглянуть на благо, что ты не в первый раз даришь мне. Но моя королева приучила меня быть терпимым к тому, чего многие из нас не прощают. Прежде чем вы прибудете во владения той, кого считаете врагом… быть может, вам обоим стоит тоже задуматься о снисхождении.

Его взор обращается на Чародея, и я понимаю: ему, не прошедшему с моим спутником той же долгой дороги, ведомо о нём то, чего я до сих пор не знаю.

Впрочем, Белую Королеву и все истории, что она может поведать, лесной король знает не в пример лучше.

Мы поднимаемся из мрака обратно под небо. Свет бьёт в глаза, когда мы вновь проходим сквозь ворота дубовых корней. Стоит мне оглянуться, их уже нет: лишь скалистый склон холма под дубом.

Я высвобождаю звезду из-под плаща, и мы углубляемся в лес, следуя туда, куда она ведёт нас.

Лес фейри так же стелет нам под ноги зелень трав, переливается всеми оттенками лета, шелестит живой листвой, которой нет места в начале зимы – и всё же она здесь, пропускает солнечные блики и щекочет ноздри свежей кислинкой. Под ногами дрожат жемчужные капли ландышей и синие звёзды васильков.

Лес любопытен и хочет поиграть. Я вижу надёжные утоптанные тропы, тут и там возникающие среди травы, – стоит пройти мимо, как они пропадают. Вдоль нашего пути к дубовым стволам жмутся кустарники, на которых ждёт малина, крупная, как напёрсток, и ежевика, готовая окропить язык и губы тёмным соком. Порой мне кажется, что я слышу вдали эхо чьих-то голосов, замечаю в чаще дрожащие живые огни, исчезающие под другим углом зрения.

Так много запретов. Так много искушений.

Сколько путников поддалось им, чтобы сгинуть в этой чаще навеки?..

Дорогой я рассказываю Чародею то, что услышала накануне от лесного короля. Очередную мёртвую быль он впускает в себя без удивления.

– Ещё двое несчастных детей, – подводит он черту вздохом, смешивающимся с шуршанием травы. – Надеюсь, они покоятся с миром. Хотя не уверен, что эта сказка стоила нашего визита.

– Ваше исцеление стоило. Как и короткая дорога до северных пустошей.

– Я бы как-нибудь выкарабкался. Но отрадно, что ты обо мне беспокоишься.

– Возвращаю вам любезность.

Наши слова – где-то на тонкой грани между иронией и искренней благодарностью, и впервые за очень долгое время я ловлю себя на улыбке.

На глаза попадаются красные капли земляники. Я вслух вспоминаю о том, как ты рвал её для меня; Чародей зачем-то спрашивает, что ещё я люблю из еды, и, пока мы идём, от грёз о любимых лакомствах я перехожу к рассказам о днях, когда жив был отец.

Картинки, в моей памяти всегда окрашенные в тёплые пастельные тона, на сей раз кажутся серыми. И почему-то я не могу с обычным жаром превозносить отца, которого считала лучшим на земле.

– Ты очень любила отца, – приходит на помощь Чародей, когда я в очередной раз запинаюсь. – Такое дитя можно пожелать любому родителю.

– Едва ли, – бормочу я едва слышно, но он слышит.

– В этом мире мы – камешки, падающие в воду вечности и в ней исчезающие. Всё, что остаётся от нас, – расходящиеся по воде круги. Когда вода поглощает нас, лишь одно становится важным: сколько было в нашей жизни любви. Сколько людей будет с любовью вспоминать тебя, прежде чем сами навек не уснут. Сколько любви мы подарили тому, кто провожает тебя в последний путь. Сколько любви он сам подарил тебе. И всё, что не было додарено, тяжелейшим грузом остаётся в душе. – Рука Чародея вновь ложится на моё плечо. Прикосновение на сей раз лёгкое, деликатное, но я вспоминаю прежние слова спутника, слышу скрытую боль в его голосе – и понимаю всю тяжесть, которая стоит за этим жестом на самом деле. – Я понимаю, тебя убеждали, что ты – не такая. Но ты уникальная, как любой ребёнок, особенно одарённый, и ты отдавала брату и родителям самое важное и самое ценное, что у тебя было. Мне жаль, если они не способны были этого ценить.

– Они ценили, – отвечаю я тихо и упрямо.

– Надеюсь.

В его словах – гнев. На моего украденного брата? На мёртвых родителей?.. Удивление даже гасит мой собственный гнев – за то, что он посмел усомниться в самых важных для меня людях. Яркой искрой сверкает догадка, кого именно лишила его Белая Королева, и я размыкаю губы… Но меж древесных стволов стремительно скользит зелёное и алое – и Чародей заслоняет меня собой от людей из чащи, обступающих нас плотным кольцом.

В руках у них длинные копья со странными искристыми наконечниками. Плотные шерстяные плащи с широкими капюшонами стекают с их плеч до пят. Та единственная из них, что облачена в алое, требовательно вопрошает:

– Как вы прошли через заповедный лес? Зачем явились к Кругу?

Она кажется не старше меня, такая же веснушчатая, как ты; глаза – цвета древесной коры, рыжая коса – яркая, как её плащ, на шее белеет волчий клык, захлёстнутый кожаным шнуром. Она младше многих из тех, кто стоит вокруг, но я сразу понимаю, что все здесь подчиняются ей.

Чародей повторяет то же, что говорил лесному королю. Ей как будто не слишком интересно.

– Сперва убедимся, что вы будете вести себя смирно, потом разберёмся, – бросает дева в алом почти скучающе. – Связать им руки и увести в лагерь.

– Делай, как она говорит, – сквозь зубы цедит Чародей. – Если придётся пробиваться с боем, верёвки меня не остановят. Но если можно избежать ещё одного боя, предпочту избежать.

Я доверяюсь ему (для того и нужны наставники, верно?). Я позволяю незнакомцам заломить мне руки назад и обвязать запястья грубой веревкой, а потом меня толкают в спину, и мы отправляемся за девой в алом, чтобы забыть, куда держали путь до того.

Мы бредём меж шершавых дубовых колонн, пока на лесной прогалине не показывается скопление каменных хижин с соломенными крышами. Стены доверху заросли мхом и кудрявым плющом, и кажется, что булыжники в их основании заложили не позже, чем родился первый в нашем роду.

– Допросите его. Глаз с него не спускать, – бросает через плечо дева в алом, прежде чем ухватить меня за скованные руки и повлечь за собой. – Девчонка моя.

– Она вам не ответит, – говорит Чародей вдогонку.

– Это мы посмотрим.

Меня заводят в одну из центральных хижин – она будто больше остальных, но, может, мне кажется. В окнах нет стёкол, только ставни, сейчас распахнутые настежь. В конце длинной просторной комнаты белеет очаг; меня ведут к нему мимо стола, заставленного простой глиняной утварью, под балками потолка, увешанного пучками душистых трав.

Меня толкают в грубое деревянное кресло, и связанные за спиной руки ударяются о его высокую спинку.

Пока собеседница устраивается рядом в таком же, прислонив блестящее копьё к стене, мой взгляд блуждает по причудливым узорам на пёстром гобеленовом коврике под ногами.

– Так что за брата вы ищете в наших лесах? – Дева вытягивает ноги перед очагом и складывает руки на подлокотниках, разваливаясь в кресле, словно после сытного обеда. – Коли брат, как я поняла, твой, то и историю я хочу услышать от тебя.

Как и обещал Чародей, я молчу. Звезда по-прежнему тянется туда, откуда мы пришли, и до моей собеседницы ей нет дела.

– Смотрю, ты у нас не из разговорчивых. – Краем глаза я замечаю, как откинутый в раздражении плащ открывает худощавую фигуру собеседницы. Она в штанах, сапогах и рубашке мужского покроя. – А, на тебе обет молчания. Что-то припоминаю. Ты не можешь говорить вообще? Но я слышала, как вы болтали с тем, кто тебя сопровождает… Стало быть, с кем-то из людей беседовать ты всё-таки можешь.

Я молчу – и вижу, как клонится набок девичья голова.

– Если тебе запретили говорить с людьми, это не значит, что тебе запретили говорить со всем. – Повелительным жестом она указывает на поленья в очаге. Их с треском пожирает пламя рыжее, как её волосы. – Знакомься, это огонь. Слышала сказку о заколдованной принцессе, которая не могла никому рассказать о своей беде, но всё разболтала огню?

Я вспоминаю, как читала эту сказку вместе с тобой – про принцессу, которую обрекли пасти гусей, и завистливую служанку, занявшую её место. Ту принцессу, дерзнувшую нарушить свой обет молчания, ждали свадьба с королём, казнь злодейки и счастливый конец.

А что ждёт меня? Тебя? Нас?..

– Дорогая, ты можешь молчать хоть вечность, но, если ты действительно ищешь брата, это не поможет тебе отсюда уйти. У меня хватает свободного времени, чтобы просто молчать с тобой. И если я не буду уверена, что вы не пришли совать нос туда, куда его совать не следует, можешь не мечтать уйти отсюда невредимой. – Дева поднимается стремительно, как выдра, выныривающая из воды. – У нас много способов избавления от вредителей. Завести вас в болото, где живут твари, о которых ты предпочла бы не знать, – самый безобидный.

Она склоняется надо мной. В руке её блестит нож: такой же прозрачный и искристый, как наконечник копья. Он будто выточен из кварца, под сводами которого лесной король рассказывал мне свою мёртвую быль, только в нутро его заключили звёздную пыль.

Он остёр, как любой другой нож, – я чувствую это, когда лезвие касается моей щеки.

– Говори.

Её голос острее ножа и режет больнее. Щёку жжёт холодом звёздного камня, потом – мучительным жаром, с которым рассекается кожа. Я чувствую, как по лицу течёт что-то, что можно принять за слезу, но я точно знаю: эта слеза алая, как плащ девы надо мной.

И молчу.

– Говори!

Следующий порез глубже и резче. Эти раны – первые из тех, что она готова нанести мне, заставляя меня ответить. Это я тоже знаю совершенно точно.

Я не успеваю окунуться в пугающий омут мыслей о том, как далеко она зайдёт, пока не поймёт: ни одно увечье не заставит меня проронить ни слова, ни звука.

Звук набата, пугающе чужеродный, разносится над лесом, врывается в незримый хрустальный купол моего молчания. Удары колокола плывут в воздухе, как волны от камня, брошенного в воду.

Дева вскидывает голову одновременно с тем, как за открытыми окнами начинают кричать. Я вижу, как она бледнеет.

Одним движением подхватив копьё, она проскальзывает мимо меня к двери:

– Закончу с тобой позднее.

Алый сполох её плаща, стук двери, скрежет замка – и я понимаю, что осталась одна. Скоро и ставни захлопываются, отрезая меня от набата, криков и дневного света, оставляя в немногословной компании огня.

В криках слышался страх. Чародей?.. Я кое-как поднимаюсь с кресла, подхожу к дверям и окнам, но открыть их, особенно без помощи рук, не выходит. Я долго мучаюсь, толкаю неподатливое дерево плечом, бодаю его макушкой – тщетно. Лишь когда плечи начинает саднить и я осознаю, что шум в комнате – звук моего сбившегося дыхания, я отступаю.

Я смотрю на огонь и думаю, как пережечь верёвки, не поджарив руки, когда дверь содрогается, открываясь снаружи. Я прижимаюсь к косяку, надеясь проскочить наружу мимо пришельца прежде, чем меня остановят…

А потом вижу, кто именно нарушил моё одиночество.

– Я же говорил. Верёвки меня не остановят, – произносит Чародей, скользнув внутрь чёрной змеёй. Одно его касание, и путы падают с моих рук. Он касается пальцами порезанной щеки, глаза его темнеют. – Кто это сделал?

– Дева в алом, – выдыхаю я, растирая затёкшие запястья.

Чародей накрывает ладонью раны, шепчет что-то, и я чувствую, как рассечённая кожа снова стягивается в целое.

– Жаль, месть в нынешних обстоятельствах будет неразумной. Хотя я подумаю об этом по дороге, – говорит он, помогая мне встать. – Идём. Тихо.

– Я слышала крики. Это вы?..

– Нет. Их отвлекло нечто иное. Но возможности лучше для нашего побега не найти.

Он сжимает мои пальцы, и вот мы на улице. Там – никого; двери закрыты, окна защищены ставнями. Меня крадучись проводят по вымершей деревне, петляя между домами, пока стена деревьев не оказывается прямо перед нами.

– Дальше веди ты. Я запомнил расположение жилищ, но эти проклятые леса – другое дело.

Цепочка натягивается, указывая направление, как только я извлекаю её из-под одежды. Чародей не отпускает моей руки, и теперь уже я тяну его за собой, пока мы почти бежим под лесной сенью.

Набат смолк, но я снова слышу крики, похожие на короткие отрывистые приказы, и ещё странный рокот – кажется, земля дрожит под ногами. Звуки всё ближе, будто мы бежим прямо к ним. Я не решаюсь свернуть в сторону, и вот мы достигаем края лесной прогалины, на которой высится круг стоячих мшистых камней.

В круге – знакомые фигуры в плащах. Мы скрываемся за деревьями, которые очерчивают края прогалины, чтобы те спрятали нас от чужих глаз. Под прикрытием древесных стволов мы бегом огибаем прогалину, когда я вновь слышу крики – и поворачиваю голову, пугаясь, что странные аборигены заметили нас.

Люди в плащах все как один стоят лицом к центру круга, где высится грубая арка, высеченная из цельной скалы.

Вместо дубов и травы по ту сторону – ничего. В арке – чёрное зеркало, ничего не отражающее. Непроглядная тьма.

Один взгляд в эту тьму вынуждает оцепенеть и сбиться с шага: она – космос, она – вечность, которую ты внезапно сумел узреть. Я ощущаю себя меньше чем ничтожество, меньше чем пылинка. Люди в круге кричат, наставляя на арку искристые копья, и внутри меня всё тоже кричит – что от этой тьмы лучше держаться как можно дальше, даже взглядом.

Я не успеваю отвернуться.

Во мраке вспыхивает красный огонь, горизонтальная щель. Она похожа на прищуренный глаз, но размеры того, кому он может принадлежать, страшно представить. Щель раздвигается, разрастается, обращается алым горизонтом во всеобъемлющей тьме, в которой исчезает всё – поляна, камни, деревья. Остаётся только чернота и слова, жгучими буквами вспыхивающие в сознании:

– ТЫ НЕ СПАСЁШЬ ЕГО.

Я не могу описать голос, что произносит это, не могу даже сказать, один это голос или сонм, сливающийся в хтонический хор; или голос этот принадлежит мне самой, и ему вторят чужие шёпоты, рокочущее эхо которых сливается в отзвуки штормовых волн над бездной.

Я могу описать то, что вижу, когда из черноты проступают цвета.

Тебя. У её ног.

Ледяной трон светится в окружающем мраке, как светится белая рука, лежащая на твоих кудрях, – и твои глаза, когда ты смотришь на неё, как никогда не смотрел на меня.

– ТЕБЕ ЭТО НЕ ПОД СИЛУ.

Трон и его хозяйка исчезают, сияющей пылью осыпаются в тёмную пустоту. Из этой пыли складываются иные очертания: нас с тобой за столом, в день, когда grand mere объявила о нашей помолвке.

Твоё лицо – ненастное утро, свинцовые тучи. Я – твоя тень, серая, блеклая, с гаснущей надеждой в тусклых глазах.

– КАК ТЫ ОДОЛЕЕШЬ ЕЁ? КАК ТЫ ОДОЛЕЕШЬ СОВЕРШЕНСТВО?

Ты снова перед ней, коленопреклонённый, целующий её снежные руки. Я пытаюсь шагнуть к тебе, но Белая Королева поднимает глаза, смеётся мне в лицо. Один её взгляд приковывает к месту.

Ноги не слушаются, и я запоздало вижу: они скованы льдом. Ледяная корка ползёт от ступней выше, покрывая колени, бёдра, живот, проникает под кожу холодом, что жжёт больнее любого огня.

А она смеётся. Смеётся. Смеётся.

– МЫ МОЖЕМ ДАТЬ ТЕБЕ СИЛУ, И ТЫ СОТРЁШЬ ЕЁ В ПЫЛЬ, – шелестит и грохочет в моей голове. – ТОЛЬКО СКАЖИ…

– ТОЛЬКО СКАЖИ «ДА»…

Лёд уже обливает глазурью грудь и горло, иглами заползает в сердце. Я задыхаюсь под серебряными колокольчиками её хохота и вижу тьму, обнимающую мои руки. Откуда-то приходит знание: единственное «да», и эта тьма расколет лёд, вольётся в мои вены, наделит меня могуществом, чтобы навсегда стереть улыбку со снежного лица – не только здесь, во мраке за гранью реального.

Но предостерегающие крики во мне звучат громче. Ведь откуда-то я знаю ещё одно.

Прежде чем уничтожить моего врага, эта тьма уничтожит меня саму.

– ПОЗВОЛЬ НАМ ПОМОЧЬ…

– Нет!

Я с трудом размыкаю губы над обледенелым подбородком. Отчаянный вскрик тонет в черноте.

– ВПУСТИ НАС…

– СДАЙСЯ…

– НЕТ! – кричу я во всю силу лёгких, пока лёд заполняет рот. – Мне не нужна ваша сила! Подите прочь!

Холод ручьём льётся в глотку, взрывает болью изнутри…

И всё заканчивается.

Отзвуки моего крика всё ещё стынут над поляной, когда я вновь вижу свет, чувствую тепло своего тела, свободного от морозных оков. За моей спиной – Чародей, на моих плечах – его руки, передо мной – тот же каменный круг.

Только теперь из черноты в арке тянутся во все стороны десятки осклизлых щупалец.

На конце иных – руки. Другие венчают пасти, похожие на зубастые цветы. Люди в плащах встречают их копьями, наконечники которых горят белыми звёздами, свет которых жалит лезущую из мрака мерзость. Щупальца отдёргиваются от них, как от огня, и копьеносцы загоняют каждое из них обратно, откуда бы те ни явились.

Я не сразу понимаю, что произошло. А когда понимаю, опускаю голову.

Звезда рассыпается снегом на моей груди, колючими пушинками опадает к ногам. Цепочка обращается струйкой блестящей воды, проливаясь за шиворот, – но, как бы она ни была студёна, холодом меня прошивает не из-за неё.

…я заговорила с теми, кто шептал в черноте. С теми, кто смотрел на меня из-за арки.

Я нарушила запрет.

– Нет, – шепчу я, словно это может что-то изменить.

– …в порядке? – прорывается в сознание встревоженный голос Чародея. – Ты можешь идти?

– Я потеряла её! Потеряла звезду!

Я рывком оборачиваюсь – и он видит сам.

Мы глядим друг на друга, пока за нашими спинами не воцаряется тишина, прорезаемая криком:

– Стойте! Не убегайте! Мы знаем, вы не опасны!

Дева в алом. Она приближается, и я позволяю ей подойти. У меня всё равно нет сил бежать – и нет смысла. Тропу сквозь зачарованный лес без звезды мне не отыскать.

…я не могу позволить себе даже подумать о том, что без звезды мне не найти тебя.

Дева в алом уже рядом, говорит что-то, чего я не слышу за лихорадочным шумом в голове. Я различаю лишь холодно брошенное Чародеем «ещё хоть пальцем её тронешь», прежде чем он берёт меня под руку и ведёт за собой. Я не противлюсь, даже когда понимаю: мы идём обратно в деревню, из которой сбежали. Позади остаётся круг из камней, люди в плащах и арка – самая обычная арка, в проём которой виден лес на той стороне.

Скоро дева в алом распахивает перед нами дверь в тот же дом, где мне грозили прозрачным ножом. Теперь я не связана, и в кресло у очага меня усаживает Чародей.

Он хлопочет над моей щекой, смазывает её мазью из своей котомки, чтобы убрать шрам. Дева сумрачно наблюдает за ним, опершись на копьё.

– Простите за это. Многие пытаются пробраться сюда, чтобы освободить Тех, Кто в Круге. Думают, им воздастся. Я должна была убедиться, что вы не одни из них.

Это первые её слова, смысл которых я осознаю с момента, как мы отошли от проклятых камней.

– И как вы поняли, что это не так? – спрашивает Чародей ровно. Подушечка его пальца мотыльком порхает по коже, касаясь места, где были рассечённые края раны.

– Я видела, как вы бежали мимо… Пока она не обернулась. Вы бежали прочь от камней, слишком целеустремлённо для тех, чьи божества вот-вот вырвутся на свободу. И никто из их паствы не отказался бы от того, что они предлагают. – Дева в алом встречает мой взгляд. Я не знаю, что она видит в моих глазах, но в её собственных – мутная тяжесть, блики вины. – Так ты и правда не могла говорить. Ты нарушила свой обет, да? Чем тебе это грозит?

Я не хочу отвечать. Однако отвечаю – наверное, потому что всё ещё пытаюсь постичь смысл случившегося, а слова, сказанные вслух, кажутся шагом на пути к этому.

– У меня была вещь, которая указывала мне путь к брату. Даже через такой лес, как этот. Теперь она исчезла, и… Я не знаю, как мне его искать.

«Не знаю» вместо «не найду». Так легче.

Отчаянная, жалкая просьба о помощи подголоском звучит в каждом слоге.

…вот зачем я всё же произнесла это вслух. Я надеюсь: кто-то ответит, что ему известен иной способ. Но Чародей молчит, а дева в алом роняет тяжёлый вздох, прежде чем приставить копьё обратно к стене.

– Ты ведь понимаешь, что мужчины не уходят вслед за прекрасными фейри просто так? – бросает она, вернувшись в то же кресло, из которого недавно пыталась меня допрашивать. – Ты идёшь на край света ради брата, который сам оставил тебя. Ты задумывалась, что будет, если он не захочет возвращаться?

Вопросы звучат так странно, так глупо, что я не сразу нахожусь с ответом:

– Он никогда не покинул бы меня по своей воле.

– Стало быть, не задумывалась. – Её улыбка кривая, как кромки сушёных листьев над моей головой.

– Белая Королева околдовала моего брата.

– Даже если так, как ты его расколдуешь?

– В его сердце лёд. Я сумею его растопить.

– А если так для него будет лучше?

Губы мои изгибает яростная улыбка:

– Лучше? С ледяным сердцем?

– В мире чудес, о которых многие только грезят. С женщиной, которую он любит. Думаешь, ты придёшь к нему и он увидит тебя и забудет о ней по щелчку пальцев?

– Он не может любить её! Он не может быть счастлив с ней! – Волна гнева захлёстывает меня по горло. – Он мой!

Я понимаю, что сказала, лишь когда отзвуки крика затихают под балками потолка.

Я не знаю, что хуже: видеть перед глазами лица собеседников, вытянутые пониманием, – или воспоминания, от которых я так долго и так старательно убегала.

…в день, когда grand mere объявила меня твоей невестой, ты не возразил ей. Лишь лицо твоё сказало даже больше, чем слова, которые ты обратил ко мне, стоило нам остаться одним:

«Эта глупость ничего ведь между нами не изменила, верно?»

Я ответила: «Верно».

Что ещё я могла сказать, чтобы не показаться нелепой, жалкой, смешной, недостойной, не знавшей о том, что нам готовили, но лишь в тот миг осознавшей, что надеялась на это?

Я делала вид, что ничего действительно не изменилось, даже для себя самой.

– Зачем ты говоришь мне это? – спрашиваю я, вновь ровно и тихо.

– Положим, я могу указать тебе путь, который вы потеряли. Но я должна понять, что ты идёшь по нему не напрасно. – Дева в алом откидывается на дубовую спинку и покачивает кресло на задних ножках, туда и обратно – в унисон с частым ритмом надежды, в котором забилось моё сердце. – Я расскажу тебе сказку, которую услышала ребёнком. Жила-была прекрасная юная селки. Она резвилась в морских волнах как тюлень, а дважды в месяц, в полнолуние и новолуние, сбрасывала шкуру и принимала облик прелестной девы. Однажды она увидела людской корабль, а на нём – красивого принца. Селки увязалась за кораблём, и случилось так, что тот налетел на скалы и потерпел крушение. Принц едва не утонул, но селки спасла его. Она вытащила принца на берег и уплыла, однако в сердце её поселилось желание быть с ним. Она обратилась к морской ведьме, чтобы та подарила ей возможность сбрасывать шкуру, когда захочется, и жить на суше. Ведьма исполнила желание, но для ритуала ей пришлось отрезать у селки язык. Ведьма предупредила: ноги морской девы, не привыкшие к земной тверди, на суше будут болеть так, словно она ступает по острым камням. Однако той было всё равно. Наутро она вышла на берег, сбросила серебристую тюленью шкурку и спрятала между скал, и там деву, обнажённую и немую, нашёл принц. Он принял её за жертву кораблекрушения и привёл ко двору. Он часами плясал с ней на балах и водил её на долгие прогулки в горы. Селки улыбалась ему безъязыким ртом и превозмогала боль в нежных кровоточащих ступнях, чувствуя себя так, будто танцует на осколках стекла. А принц привечал её и брал от неё всё, что она могла ему дать, но затем полюбил всем сердцем прекрасную принцессу, как принцам и положено, и решил жениться на ней, как принцам и положено. Так что накануне свадьбы селки вошла в его спальню и пронзила кинжалом его грудь, а затем вернулась на берег, где припрятала свою шкурку, накинула её и вернулась в море. На память о былой любви ей остались разбитое сердце и вечная немота.

– Чудная сказка, – говорю я. – И что за совет я должна из неё вынести?

– Прежде чем отрезать себе язык ради мифической любви прекрасного принца, селки не мешало бы спросить мнение принца, – отвечает дева в алом, крутя в пальцах волчий клык, который покоится на её груди. – Такова жизнь. Ты можешь истекать кровью с каждым шагом, стать немой, наживую перекраивать себя, желая стать той, кто ему нужен. Но ничто из этого не поможет, если ты не его принцесса. Никакие твои жертвы не заставят его тебя любить. Однажды ты поймёшь, что зря предала себя и оставила море, вот только отрезанный язык и годы жизни тебе никто уже не вернёт. – Глаза цвета древесной коры глядят на меня так, что я почти ощущаю незримые корни, которые этот взгляд пускает в моей душе. – Ты кладёшь жизнь на алтарь того, кому эта жертва может быть не нужна. Он ушёл от тебя. Ты можешь только предполагать, что с тобой он правда будет счастливее. Если в конце пути тебя ждёт то же открытие, что ждало селки, что ты будешь делать тогда?

Я готовлюсь отмести вопрос так же гневно, как предыдущие, но впервые задумываюсь над сказанным – всерьёз, до боли.

Я вспоминаю все годы, проведённые с тобой, и все годы, предшествовавшие тебе. Вспоминаю, как тенью скользила по пустым гулким залам, и свои иссечённые руки.

Ответ, который я нахожу внутри, обескураживает.

– Я не знаю, – бесконечная усталость облекается в звук; хочется снова кричать, но он едва громче выдоха. – Знаю одно. Селки стоило просто остаться в море. Я жила там, где оставаться и без того не могла.

– Тогда как ты собираешься потом туда возвращаться?

– Пока не знаю.

Я замолкаю, и дева в алом молчит вместе со мной. Должно быть, понимает: мне нужно побыть в компании с уже найденными ответами, прежде чем задумываться о следующих.

– Вы храбро бились с… Теми, Что В Круге, госпожа, – говорит Чародей. Слова трещинами пролегают по глухой тишине. – Это ведь не первый раз, когда они пытаются вырваться? Потому вы с вашим народом здесь?

– Мы хранители Круга. Один из барьеров, преграждающих Им дорогу в наш мир.

– Вы так молоды, – произносит Чародей мягко, выдержав паузу почтительного и ужасающего осознания, – и всё же возглавляете других хранителей, если я не ошибся.

– Почётное и тяжёлое наследство. – Дева в алом улыбается, но веселья в улыбке – ни капли. – Это долгая история.

– Мы не торопимся. Мне хотелось бы узнать о вашем народе побольше. Как и о тех, с кем вы боретесь.

В её молчании – свинцовое небо перед грозой, тишина леса, в глуби которого затаилось перед охотой то, чего лучше не слышать. И всё же она размыкает губы, зажав волчий клык в кулаке, и первые слова складываются в то, что я запомнила ещё одной мёртвой былью.

На сей раз – о девочке и волке.

* * *

Волк всегда дремлет внутри. И порой просыпается.

Бывают дни, когда голос его тих, едва слышен.

Бывают иные дни, – когда волк хочет сожрать тебя.

Волк всегда дремлет внутри. Но мы бережём мир от сил, что древнее и страшнее нас. Мы – больше чем стражи леса, мы – стражи рода людского.

И не нам бояться волков.

В день инициации мать впервые в жизни покрыла мои плечи красным плащом нашего рода. Знак сделки, что мы заключили когда-то; знак крови, которую мы проливаем с того дня и поныне.

Плащ был почти невесом, но давил на плечи всей тяжестью ноши, нести которую я готовилась целую жизнь.

– Твой путь лежит в обитель предков, – сказала мать, вручая мне плетёную корзинку с дарами, что предстоит преподнести Тем, Кто в Чаще. – Пройди через тьму, что таит лес, и вернись, чтобы сторожить тьму страшнее.

Я и без того знала всё, что она скажет. Так же как она знала, что я отвечу.

Жители деревни собираются на лесной опушке, чтобы отправить в чащу будущего бойца с Теми, Кто в Круге. Таков ритуал.

Я обвела взглядом сестёр, всех четырёх, по двое выстроившихся слева и справа от матери. В глазах младших – болотная тина зависти. В глазах старших, помнивших отца, как и я, – серая рябь тревоги.

– Уходит дитя, но вернётся Воин, – сказала я, покрыв голову красным капюшоном, и повернулась к лесу с корзинкой в руках.

– Уходит дитя, но вернётся Воин, – повторили чужие голоса.

Эхо этого прощания ещё звучало под деревьями, когда я делала первый шаг между ними. Стоило сделать второй, и лес поглотил все звуки, оставляя меня в клетке лиственного шелеста.

Я не оборачивалась. С момента, как ступаешь на Тропу, это запрещено.

Я шла вперёд: корзинка – в одной руке, копьё – в другой.

Деревья, скрюченные, как пальцы стариков, ждали впереди, плыли мимо. Листья, будто выточенные из халцедона, поглощали свет, не позволяя ни капле его пролиться на широкую глиняную ленту под моими ногами.

– Так ты всё же решилась.

Голос тёплым мехом огладил слух, отозвался дрожью в теле и неровной дробью сбившихся шагов.

Я не обернулась, и ты поравнялся со мной.

– Ты не можешь быть здесь, – сказала я, не глядя на тебя, лишь краем глаза отмечая тёмную гриву кудрей, абрис лица, которое некогда я изучила взглядом лучше собственного, плащ из волчьей шкуры, без которого тебя почти не видели.

– Ради тебя – куда угодно.

Я делала шаг за шагом, дальше по тропе. Ты шёл рядом, серый и тихий – хищник на охоте.

– Зачем ты делаешь это?

Я не должна была тебе отвечать. Но не могла не ответить.

Слишком давно мы перебрасывались словом в последний раз.

– Ты же знаешь. Я не могу иначе.

– Кажется, у тебя были иные мысли на этот счёт. Ты не единственное дитя своей матери. Ты можешь оставить это бремя другим. Хочешь кончить как твой отец?

Я всё же остановилась – и закрыла глаза, успокаиваясь дыханием, как меня учили:

– Уйди.

Плечом я ощутила касание твоих пальцев, щекой – как ты приблизил лицо к моему. И прежде чем ты ушёл, уха коснулся шёпот:

– Я буду недалеко.

Когда я разомкнула ресницы, вокруг оставалась только чаща.

Меня готовили к проходу по Тропе с малых лет.

Когда маленькой я забиралась к родителям на колени, вместо детских сказок мне рассказывали о Тех, Кто в Круге. О древних богах и тёмных тварях за гранью нашей реальности. О безумцах, которые ждут их пришествия, что принесёт гибель всего. О тонких местах в ткани мира, где грань уязвимее всего – и где смертоносные боги могут пройти, если им не мешать.

«Давным-давно мы заключили сделку с Людьми Холмов, скрепив её кровью, – говорил отец, баюкая меня на руках, пока в очаге плясал огонь, а мать несла стражу. – Жизнь на их волшебных землях, таящих чудеса, дарующих долголетие. Возможность вкушать рождённое этими землями, не делаясь их пленником, и ни в чём не знать нужды. Умение не теряться в их зачарованном лесу, не попадаться в его ловушки, отличать его мороки от настоящих плодов. Оружие из звёздного камня, что не смастерить людям. А взамен мы сторожим Круг и Тех, Кто в Нём, грозящих гибелью всему живому, ведь Дивный Народ слабеет, едва ощутив исходящую от них скверну. Мы несём стражу из года в год, из века в век. Этой цели служим мы с твоей матерью. Этой цели служили наши матери и отцы. Этой цели послужишь ты, как наша наследница, как старшая дочь Вождей».

«Однажды ты пройдёшь по Тропе самой тёмной чащи, – говорила мать, когда отец сменял её на посту. – Ты отправишься в единственное место нашего леса, чьи чары нам неподвластны. Оно будет страшить и искушать тебя, но это малая часть того, на что способны Те, Кто в Круге. И каждый, кто будет бороться с Ними, должен пройти по Тропе. Лишь если её угрозы тебе по силам, ты готов встать рядом с Кругом и услышать Тех, Кто в Нём».

Я засыпала под их слова, чтобы поутру готовиться к грядущим сражениям. Меня учили сражаться: сперва с палкой в руках, потом – с настоящим копьём. Меня учили закалять тело, чтобы оно могло противостоять холоду и жаре, голоду и боли. Меня учили очищать разум, чтобы его непросто было смутить угрозами и искушениями. Меня учили распознавать дивные миражи нашего леса и не терять тропы, когда любой другой человек заплутал бы в нём навсегда.

И всё же порой я слышала в своей голове голос того, у чего тогда ещё не было имени.

Ты слаба.

Ты недостойна.

Ты не справишься.

Я была не самой талантливой из моего поколения, но я старалась больше всех. Плечам моим предстояло нести груз тяжелее, чем любому из сверстников, и я делала всё, чтобы плечи эти стали сильны.

Я не знала, что может быть иначе, пока не услышала об этом одним заурядным вечером, когда наш род собрался за столом.

– Ты знаешь, что твой отец не должен был становиться Вождём? – обронил ты среди пустых разговоров и веселья, пенившегося элем в глиняных кружках. – Его сестра, твоя тётя, родилась старшей. Но она отреклась от предназначения и отказалась быть воином, чтобы стать женой и матерью.

– Зачем ты говоришь мне это, дорогой Волк?

Я не знала тётю. Знала только кузена, убившего её своим рождением, и тебя – её мужа. В своё время ты вернулся с Тропы с трофеями: волчьей шкурой, огромной и великолепной, на свету искрящейся серебром, и волчьим клыком, который ты носил на шнурке. Из этой шкуры тебе пошили плащ, с которым ты с тех пор не расставался; из-за этой шкуры тебя прозвали Волком, и иным именем тебя не звали ни родители, ни я сама.

В том же плаще ты сидел рядом со мной на широкой скамье, когда несколькими фразами расколол хрустальный пузырь моего мира.

– Я знаю, что родители не мыслят для тебя иной судьбы. Но я знал свою жену лучше, чем они, и она не желала того, чего желали для неё все вокруг. – Твоя рука легла мне на плечо, бережная и нелёгкая, как всё то, что заронили в душу твои слова. – Если ты задумаешься или уже думала о том же… Знай, ты не будешь одна.

Ты был лучшим воином нашего народа (это признавал даже отец), и я удивилась тогда, как может лучший воин вести подобные речи. Мне оставалась всего пара лет до вступления на Тропу; мы не были близки, пока я была ребёнком, но чем старше я становилась, тем крепче закалялось моё восхищение тобой. Я просила тебя об уроках, ты дал мне несколько. Синяки после них заживали у меня ещё много дней, и всё же после тех уроков ты перестал говорить со мной как с ребёнком. Ты увидел во мне будущего воина и на семейных сборищах начал садиться рядом со мной.

– Я не отступлю, – сказала я. – Отступают трусы. Я хочу быть бесстрашной, как отец и мать. Как ты.

Улыбка блеснула в твоих глазах, серых, как волчий мех:

– Я последний, кого можно назвать бесстрашным. Мне ведомы и сомнения, и страхи. Я лишь научился давать им отпор.

В ту пору я не понимала, о чём ты. Наш долг был для меня сказкой, мрачной и чарующей, а отец, мать и ты – рыцарями из старых легенд. Рыцари не страшатся. Рыцари не бегут от подвигов. Рыцари не отсиживаются в стенах замков, они отправляются бороться с чудовищами.

Я поняла позже, столкнувшись с первой смертью на моей памяти. Смертью, что навестила нашу семью.

Тропа вильнула в сторону, и я замерла, когда за поворотом взгляду открылся курган.

Он едва успел порасти редкой травой. Деревья не смыкались над ним, и бледное солнце расцветило склоны серыми пятнами света. Халцедоновые листья кружились в снопах косых лучей, чтобы лечь на земляные склоны, словно лес поднёс дары тому, кто упокоился здесь.

В кургане не было ничего примечательного. И всё же я узнала его без труда.

– Вернувшихся с Тропы ждёт только это. – Я не заметила, как ты появился вновь, но это ты произнёс уже рядом со мной. – Раньше или позже, конец один.

– Как у всех людей, – ответила я, минуя место упокоения отца – место, что притворялось им. – Даже тех, кто отказался сражаться.

Отца погребли не здесь. Своих мертвецов мы хороним за деревней. Курганов там столько, что иногда приходится тревожить лес, расчищая место под новые.

Тропа знала, куда бить, как искуснейший из убийц.

За новым крутым поворотом ждал всё тот же курган. Будто я не заметила, как развернулась, хотя знала: я шла прямо и только прямо, вперёд и только вперёд, как учили. Тропа слишком хорошо умеет путать следы, стороны и направления, не хватало ещё рисковать и путаться самой.

– Не всех детей ждёт участь оплакивать родителей так рано, – сказал ты, пока я вновь проходила мимо не отпускающего меня холма. – Или не помнить их вовсе.

Снова поворот. Снова курган – я побежала. И ещё один, и ещё.

Замкнутый круг моей личной преисподней.

Листья на глазах багровели и покрывали землю медью. Затем пропали под снегом, который заскрипел под ногами после очередного поворота. Солнце на склонах исчезло, оставив пепельный сумрак.

На новом круге у кургана затемнели людские силуэты. Они стояли кто спиной, кто боком, но я легко узнала мать и сестёр. Горе выбелило их лица, слёзы стеклом стыли в их глазах. Мать была седее, сёстры – взрослее, чем сейчас. Вся семья в сборе.

Не было только меня.

Тогда я поняла: курган, что они окружили, – другой. Свежий. И снега на нём нет, ведь его ещё не успело засыпать.

– Готова ли ты к этому? – спросил ты, пока я смотрела на собственную могилу. – Оставить кого-то плакать по тебе так же, как некогда плакала ты?

Вид своего погребения принёс странное облегчение. Я столько раз гнала эти мысли, мошкарой зудящие в ночи, лишающие сна, – и вот всё как будто свершилось, и я воочию увидела, как продолжается мир после меня.

Это пугало в той же мере, что умиротворяло.

Я знала: передо мной мороки, но всё равно ощущала боль от того, что не могу подойти к ним, обнять, утешить. Сходить с Тропы ещё опаснее, чем поворачивать назад.

– Смерть – единственное, что точно случается с каждым, – ответила я. – Пытаться избегнуть конца – всё равно что вечно бежать в надежде найти край мира.

– И ты не боишься?

– Мой страх ничего не изменит. Мой отказ сражаться ничего не изменит. Мы не властны над смертью, мы властны лишь над тем, как живём, и лишь до поры. – Я оперлась на копьё, уткнув тупой конец в землю, что в конце концов примет меня. – Слёзы по мне – цена жизни тех, кто будет ронять их.

А потом я снова оказалась в летнем лесу, на тропе, прямой как колос. Снег, курган, сёстры и ты – всё исчезло. Остались глина под ногами и туннель древесных ветвей.

Мысли, которые я долгое время выставляла за дверь разума, были со мной, пока я шла вперёд, – как добрые друзья, явившиеся тихо разделить мою печаль.

Отец погиб за два года до того, как я ступила на Тропу.

Когда пробуждались Те, Кто в Круге, часовой бил в набат, созывая воинов и загоняя в укрытия остальных. Я не раз бежала, заслышав тревожный звон, но тогда я оказалась слишком близко к Кругу, а в колокол ударили слишком поздно.

Набат застал меня в лесу – я собирала чернику. Оттуда к дому не было иного пути, кроме как мимо Круга.

Я бежала со всех ног. Но когда завидела камни и древнюю арку, то, что таилось внутри, уже показалось наружу, и наши воины отбивали удары тьмы светом своих копий.

Я знала, что смотреть нельзя. Я прикрыла глаза ладонями и шла, почти не разбирая дороги. А потом услышала, что мать кричит, как не кричала никогда, и руки мои упали помимо воли, а тело само повернулось к полю боя.

В высокой арке, сквозь которую я так часто смотрела на лес, ждала чернота – гуще чернил, темнее самой чёрной ночи. Я заглянула туда – в голодную бесконечность, во мрак, в смерть; тьма навалилась на меня всей своей беспощадностью, подавила, раздавила, как мошку. Я ощутила себя погребённой под корнями гор.

Это не было атакой Тех, Кто в Круге. То было самое малое, что ощущали люди подле Них: осознание того, как мелок, как ничтожен, как быстротечен ты в сравнении с Ними. Всё равно что смотреть на небо и вдруг понять, что оно падает на тебя.

Потребовалось время, чтобы я снова нашла в этой тьме саму себя, услышала голос разума за паническими криками всего моего естества. И когда я прозрела и вновь увидела что-то помимо тьмы, я увидела, как отец, мой отец убивает тех, кто стоит рядом с ним, – людей.

А потом – как его грудь пронзает копьё моей матери.

Я закричала, но отец издал звук страшнее крика, пронзительнее воя: человек не способен издать такой. И когда то, что притворялось моим отцом, упало на землю, Те, Кто в Круге, скрылись во мраке. Следом и мрак исчез, впитался в летний сумрак, растворился в нём тушью в реке. Словно не было ничего, что оставило тела на земле, кровь на звёздных камнях, вдов и сирот, одной из которых стала я.

Так я узнала, что бывает с теми, кто не смог противостоять Им. Что порой требуется от тех, кто может.

Так голос в моей голове обрёл новые слова.

Ты не имеешь права жить, когда он умер.

Ты не можешь жить как прежде: как прежде ничего не будет.

Как ты вообще можешь жить, если конец один?

Когда мы вернулись домой после погребения, ты сел рядом со мной. Я неотрывно глядела на огонь в очаге, обнимая себя руками, словно это могло утешить и защитить.

Ты не спрашивал, как дела, – догадаться было нетрудно. Ты просто вложил мне в ладонь хлеб с мясом и велел есть, вложил в другую ладонь кружку и велел пить. Я сделала и то и другое, не чувствуя вкуса, не чувствуя разливающегося от горла тепла. Но есть и пить мне было нужно, и ты заставлял всех нас – и мать, полуживую от горя, тоже.

– Как ты можешь день за днём делать то, что должен, зная, что оно там? – сказала я, когда травяной отвар смыл последние крошки на моём языке. – Как можешь жить, зная, что оно рядом и ждёт за тонкой гранью? Помня, что за стенами твоего дома – война, конца которой нет и не будет?

Ты дал мне ещё ломоть хлеба с толстым куском оленины. Я поняла, что поесть – цена твоего ответа, и вонзила зубы в мясные волокна.

– На своей Тропе я столкнулся с волком. Он говорил, прежде чем я убил его, – произнёс ты. – Он преградил мне путь и сказал всё, что я не желал слышать, о чём не желал думать. Я дослушал и ответил ему, а потом бросился на него и воткнул копьё в его сердце. – Ты помолчал, глазами указав на еду в моей застывшей руке, напоминая мне жевать. – Тот волк до сих пор со мной. Я ношу его шкуру на плечах и его шёпот в голове. Я заставил его замолчать тогда, заставляю молчать и теперь, снова и снова. Он твердит, что мрак всесилен, что ночь пожирает даже свет каждого нового дня. Я возражаю, что свет побеждает её, раз за разом рождаясь вновь. Волк напоминает, что меня окружает тьма. Я выбираю смотреть на солнце.

Твоя забота была с нами и со мной всё то тяжёлое время, пока мы оправлялись от потери. Но твои слова остались со мной после. С ними я впредь ходила мимо Круга. С ними брала в руки копьё, чтобы учиться сражаться. С ними стояла возле новых курганов, в последующие годы выраставших за деревней. С ними переживала следующую потерю, окружившую меня темнотой.

И они дали имя голосу в моей голове.

Деревья разомкнули плетение ветвей над моей головой, когда за новым поворотом Тропы вырос Круг.

Я узнала его с одного взгляда на первый же камень, возникший передо мной. Тропа шла сквозь него и исчезала в арке, которая высилась в центре.

В арке ждал мрак. Тот самый, что рождает тревожный звон над Лесом, что несёт ужас и смерть.

Сходить с Тропы нельзя. Это я помнила твёрдо.

Я стояла за границей Круга, глядя в ждущее меня небытие. Одна мысль о том, чтобы приблизиться к нему на расстояние достаточно близкое, чтобы можно было коснуться его – или чтобы оно могло коснуться тебя, – вызвала желание развернуться и бежать.

Я посмотрела на серые небеса над Кругом, прятавшие солнце.

То, что его не было видно, не значило, что оно исчезло.

Я позволила ногам переступать мимо мшистых камней. Мимо пустоты между ними. За порог незримой двери, высеченной некогда в древней скале.

Я вошла туда, прямо во тьму. Погрузившую меня в холод, в ничто, в пустоту, на миг стёршую всё, даже меня саму.

И вышла на свет.

Порой к нам попадали случайные путники – глупцы, что отправлялись в Лес на поиски чудес или приключений, но находили их, лишь сбившись с пути. Таких спасали наши егеря (если успевали). Одних выводили на дорогу из Леса сразу. Другим требовалось оправиться от найденного, и их приводили в деревню, не раскрывая её истинного предназначения.

Они платили благодарностью и рассказами: об огромных рынках и лавках пряностей, швейных и сапожных мастерских, дворцах и особняках, экипажах и часовых башнях – всех вещах, обыденных для жителей залесья, но диковинных для нас.

Время от времени те, кому не надо было сражаться, уходили из Леса. Они закупались в близлежащих городах тем, что могли купить. Продавали то, что могли продать. Вкушать пищу из Леса простой люд не мог, да и боялся; однако аристократы дорого платили за дичь с наших земель, которую подавали на своих званых вечерах, приправляя обережными порошками. Чародеи высоко ценили кости и рога пойманных нами животных; им требовались и травы, и цветы, и плоды, собранные в сердце волшебных земель, куда сами они могли зайти лишь с риском не вернуться.

На выручку с этого можно было купить многое.

Вернувшиеся приносили муку и пряности, книги и бумагу, чай и конфеты, изысканные платья – и ещё рассказы. О том, как живётся там, где нет Круга. О людях, жизни которых не текут от одного набата до другого.

Иные из тех, кто отправлялся в большой мир, не возвращались. Их не осуждали, но детей из Леса не отпускали никогда. Говорили, прежде чем выбирать между двумя жизнями, ты должен в полной мере осознавать, что выбираешь. Ребёнок на подобное не способен.

И никогда, никогда лес не покидали Вожди. Те, Кто в Круге не предупреждают, когда вновь проверят грань мира на прочность. Вождь должен вести народ в каждое новое сражение – это правило непреложно.

В последнее летнее солнцестояние ты нашёл меня на краю площади, отвернувшейся от костров, которыми мы чествовали поворот Колеса. Пламя тянулось ко мне тенями, звало мерцающей охрой на твоём лице, но я смотрела в ночную смоль, клубящуюся в лесу.

– Слишком сумрачное лицо для того, кто отмечает самый светлый день, – молвил ты, встав со мной плечо к плечу.

Вместо тебя я слышала голос волка.

Ты жива, а твой отец мёртв.

Тебе никогда не стать такой же, как он.

Ты слаба.

Ты подводишь его.

Ты не можешь праздновать, пока он лежит под курганом.

Ничего уже не будет хорошо. Ничего. Никогда.

– Я не хочу быть воином. – Подарить этим мыслям плоть из слов оказалось проще, чем я думала. Возможно, потому что однажды ты дал мне дозволение на это. – Я не хочу этого заточения. Не хочу провести всю жизнь в Лесу, не увидев ничего из того, что лежит за ним.

– Это говоришь ты или твой волк?

Ты не судил меня, просто задал вопрос. Как если бы я призналась в недомогании, но не сказала, что болит.

– Если он во мне, есть ли разница?

– Он – часть тебя, но он – не ты. Послушав себя, ты не будешь жалеть. Послушав его, не обретёшь покоя, даже если оставишь тревоги здесь. Волк понесёт их за тобой.

То, как пристально я вслушиваюсь в саму себя, ты угадал по моему молчанию.

– Если не знаешь ответа, подожди, пока он появится. Тогда решай, хочешь ты ступить на Тропу или навсегда оставить её позади. Я буду с тобой, что бы ты ни выбрала.

– Даже за Лесом?

Ты умолк, обезмолвленный горечью моих слов. Я хотела сказать тебе ещё одно, другое, но тут к нам подошла мать, чтобы вернуть к кострам.

То, несказанное, было важнее сказанного стократ. И яд осознания этого питал моего волка, пока я, вопреки всему пустому, сказанному в ту ночь, шла по Тропе.

Ослепляющий свет истаял хлопьями цвета, соткавшими место, где я оказалась после мгновений небытия.

Я никогда не видела бальный зал, но узнала сразу: мрамор и хрусталь, бархат и золото, лилии и розы. Звуки скрипок листвой летели по воздуху, несли мимо силуэты сиятельных незнакомцев, размытые в пятна – словно я лежала на дне реки и смотрела на них сквозь водную толщу. Арки хрустальных окон взмывали под потолок, далеко за ними блестело под солнцем голубое серебро моря.

Подол моего платья зашелестел, когда я сделала шаг, – ткань была подобна шуршащей голубой дымке, отрезу небесного свода.

– Там, за деревней, есть целый мир, – твой голос сплёлся со скрипками нитями в золотом шнуре. – Ты можешь увидеть его. Можешь увидеть всё, о чём мечтала.

Я развернулась к тебе, единственному знакомому мне в водовороте чуждого. Вместо плаща плечи твои обливало то, что называется «фраком» или, может, «сюртуком» – их я тоже видела только в книгах.

Танцующие обтекали нас, как река красок – камни порогов. Кожу мою ласкали тепло и свежесть, обоняние – цветочная сладость и пряность морского ветра.

Так хотелось забыть, что всё это ложь.

Так легко было бы.

– Могу, – сказала я вопреки всему, что желалось. – Но не буду.

Я вдруг снова осталась одна во тьме. Исчезло всё, даже ты.

И появилось что-то.

Я видела только две щели серого света – глаза того, что скрывалось во мраке, что всегда в нём скрывалось, чего я всегда боялась. Но эти глаза приближались рывками, и я поняла, что обладатель их кинулся ко мне, на меня.

Не было ни звуков, ни красок, ни очертаний. Только я, глаза и чернота.

Я не знала, есть ли под моими ногами земля, но ощущала под ступнями что-то устойчивое достаточно, чтобы на этом можно было стоять. Я не знала, могу ли я выпустить корзинку из рук, не поглотит ли её чернота, – и потому не выпустила.

Я не знала даже, призрачно или реально то, что возникло передо мной.

Но я подняла копьё.

Мы начали сложный танец уколов и уклонений, атак и промахов. Я не смогла бы танцевать на балу, однако эту пляску знала прекрасно (ты хорошо меня обучил).

Мне остались неведомы и размеры противника, и его форма. Сражаться было сложнее, чем когда-либо в жизни. Но в какой-то момент моё копьё всё же нашло чужую плоть.

Тут же я вновь оказалась в лесу. На земле передо мной лежал медведь, обычный медведь, но не менее опасный. Всё же не призрачный – и я поблагодарила себя, что не стала ждать, пока он развеется ещё одним мороком.

Дети часто боятся несуществующих чудовищ, но это не значит, что стоит просто не заглядывать под кровать.

То же когда-то произошло с тобой? Так ты получил волчью шкуру, как я теперь могла бы получить медвежью?.. Я не знала, но оставила медведя покоиться на Тропе.

То, что было со мной на Тропе, останется на Тропе.

Я надеялась, что битва служила последним испытанием, и точно: стоило пройти ещё немного, как лес расступился, являя дом с камышовой крышей.

Он очень походил на тот, где я выросла, а до меня выросла моя мать, а до неё – бабушка, которой я не помнила. Он был краше, чем в настоящем: каждый оттенок сиял, сами стены источали покой, дым из трубы ровными клубами поднимался к заблестевшему лазурью небу. Медь дверной ручки охладила пальцы, когда я коснулась её, но я всё равно знала: даже это – мираж.

Внутри всё походило на мой дом, каким я его представляла себе, если бы меня спросили о нём. Вещи были на своих местах, но какие вещи?.. Те книги на полках – невнятного бурого цвета, без знаков на корешках. Та склянка – с невнятными вензелями на ярлыке вместо подписи.

Я не помнила дом настолько точно, чтобы Тропа могла воспроизвести всё.

– Подойди, милая, – послышался глухой голос из спальни, и я двинулась на него, в гостеприимный полумрак за распахнутой дверью.

Мама говорила, её в конце Тропы встретила бабушка. Отца поприветствовал и благословил дед.

Цель путешествия была не столь важна, как путь, но встреча с предками подводила черту.

Подходя к постели, на которую балдахином падали тени, я гадала, кто встретит меня. Отец? Тоже дед? Бабушка, погибшая у Круга прежде, чем я могла бы запечатлеть в памяти её лицо? Я всматривалась в силуэт в ворохе подушек, под одеялом пушистым, как сугроб, – такого у меня не было, но я всегда о таком мечтала.

– Сядь, – прошелестел тот, кто ждал меня.

Двумя руками, почтительно, как предписывалось, я поставила у постели корзинку с подношениями и положила рядом копьё. Кровать была выше, чем я её помнила, так высока, что я не доставала ногами до земли.

Только сев, привыкшими к полумраку глазами я наконец рассмотрела, кто же звал меня.

Я не успела ни вскочить, ни отпрянуть, прежде чем ты схватил меня. Я оказалась распростёртой в нагретой мягкой постели – под тобой, смеющимся над моими попытками освободиться, на волчьей шкуре, сереющей под отброшенным одеялом.

– Поймал, – сказал ты, удерживая мои запястья лучше кандалов. – Больше ты меня не прогонишь.

– Это ложь, – выплюнула я в губы, почти накрывшие мои, в последней отчаянной попытке противиться собственным грёзам. – Наваждение, которое вытащили из моей головы.

Ты улыбнулся – тёплый, близкий, такой настоящий:

– Даже если так, есть ли разница, если оно похоже на истину?

И исчезло последнее, что нас разделяло, – и это было лучше, чем в грёзах, и происходящее сделалось истиной, ведь в неё так хотелось поверить. То, чего так и не случилось, свершилось, и всё, о чём мечталось, сбылось. Всё несказанное было высказано, вышептано, вычерчено на твоей коже, впечатано в губы касаниями, словами, всхлипами. Моё лицо пряталось в твоих волосах, укрытое от всех печалей, всех горестей мира; и исчезли все монстры, и там, где был голос волка, осталась лишь тишина.

После мы лежали, недвижимые и неделимые, пока солнце лило в окно полуденное золото. Впереди обещался целый день, полный безмятежности, а потом ещё дни, и ещё вечность. Можно сходить на охоту, прибрать дом, спрятать ненужное больше копьё…

…копьё.

Я нашла глазами звёздный камень, неуязвимый для всех мороков, для любой тьмы.

Вместе с ним снова нашла себя в ярком, сладком, как сахарные конфеты, забытьи.

Я села одновременно с тем, как по стене дома побежала трещина и поблекло солнце, растекающееся по полу. Кусок стены исчез, оставляя вместо себя черноту, скалящуюся кривыми зазубренными краями.

– Не надо, – сказал ты, поднимаясь следом за мной, а вокруг выцветали пастельные краски и жизнь, где не было войны и были мы, рассыпалась осколками за твоей спиной. – Ты можешь просто не думать о том, о чём думать не хочешь. Можешь просто остаться здесь. Со мной.

Я чувствовала тепло твоей руки на моей щеке – живое, ощутимое острее, чем я что-либо когда-либо ощущала.

– Закрой глаза. Забудь всё, что желаешь забыть. Не будет ни чудовищ, ни долга, ни потерь. Ты ведь хочешь этого.

Такой настоящий…

Я знала: стоит закрыть глаза, и всё снова станет как было. Солнце, покой, наш дом.

Как было – и никогда не было.

– Хочу. Но я хочу того, чему не бывать. – Отстраниться от тебя было тяжелее, чем сдвинуть один из камней Круга. – Ты мёртв.

Разум вновь пытался отменить произошедшее, вытеснить его из памяти, подменить жизнью, где случившееся было просто кошмарным сном. Где можно делать вид, что ты всё ещё есть, просто по каким-то причинам мы день за днём никак не можем встретиться.

Впервые с лета я не поддалась ему, удерживая перед глазами воспоминания, наполняющие рот пеплом и горечью. Мать в залитом кровью плаще на пороге нашего дома после нового нападения. Мой крик, когда я осознала её слова. Небо над свежим курганом за деревней – тошнотворно голубое, отвратительно ясное.

Ты был здесь, со мной – и там, под курганом, не переживший очередной набат.

Я не видела этого. Я хотела бы быть там в тот момент – если не спасти тебя, то, по крайней мере, быть рядом, как с отцом. Так было бы больнее, но не осталось бы омерзительного ощущения собственной далёкости там, где мечталось о близости.

Я не знала, что ты уже мёртв, пока коротала время дома в обыденных мелочных хлопотах. Меня не было рядом – мне принесла весть мать, в тот день сражавшаяся рядом с тобой, как и должно Вождю.

Я не сказала того, что на самом деле так хотела сказать.

Я даже не попрощалась.

Непростительно, шептал потом волк. Всё. Каждое из этого.

– Ты мёртв, – повторила я, делая реальным то, что так хотело притвориться сном.

…я сказала это впервые с лета. Я подумала об этом – вот так, прямо, вместо «ты ушёл», «ты больше не с нами», «то, что случилось с тобой», – впервые с лета.

Я назвала случившееся своим именем. А у имён есть сила.

– Мёртв, – повторила я в третий раз, глядя на мерцающее звёздным светом копьё.

Стены дома опадали битым стеклом. Книги на полках и зелья на столе рассыпались хлопьями мрака.

– Тебя больше нет. Всего этого – нет. А я и мой долг – есть.

…и я вновь оказалась на Тропе. С корзинкой у ног, с копьём на земле, выскользнувшим из ослабевшей руки.

Наконечник пульсировал острым, болезненным светом, словно надеялся разогнать сладкую тьму.

Этот свет, должно быть, отражался в моих слезах, которым в тот момент я впервые с лета дала волю.

Когда рыдания перестали рваться из груди и драть горло, я подняла оружие и прошла к развалинам, проступившим за рухнувшей завесой грёз прямо впереди.

Здесь жили наши предки, пока не заключили соглашение с Людьми Холмов. Крепость разрушили в кровавой войне с соседями; проигранные битвы вынудили их искать убежище в лесах Дивного Народа. Эти леса поглотили развалины, оставив лишь остовы стен в позёмке тумана и валуны, присыпанные пушистой крошкой зелёного мха и пробитые древесной порослью.

Я едва приблизилась, когда из тумана проступила очередная груда камней и фигура на её вершине.

– Здравствуй, дорогая, – сказала женщина в красном плаще, таком же, какой покрывал мои плечи.

– Здравствуй, бабушка, – сказала я.

Я не помнила её, но узнала сразу. Наши волосы, наши глаза, наши черты. Почти моя мать, только больше седины и морщин.

Она ушла слишком рано, чтобы успеть превратиться в старуху.

Каждый защитник Круга, даже покинув мир, оставлял частичку себя в лесу. Она находила приют здесь, в обители предков. Так говорили – хотя, может, то был лишь морок Тропы, даривший нам успокоение, воплощавший ещё одну мечту о несбыточном.

В этом случае не это было важным. Важно было то, что тебе скажут, то, что ты услышишь.

– Рада, что ты пришла.

Я наклонилась, чтобы поставить корзинку у подножия каменного холма – и скрыть выражение своего лица, пока я отвечала:

– Я почти поддалась Тропе.

Я сказала только это, но волк в моей голове говорил больше.

Я слаба.

Я недостойна идти по твоим стопам.

Я почти поддалась Тропе, как могу я сражаться с Ними?

– Но ведь не поддалась.

Слова гладили бархатом, касанием ласкового солнца.

– Я сомневалась.

– Не сомневаются лишь не понимающие, на что идут.

– Я могу ошибиться.

– Все ошибаются. И сильнейшие из нас. Мы не властны над смертью, мы властны лишь над тем, как живём, и лишь до поры. Помнишь?

Незримый груз, клонивший голову к земле, стал легче, позволив выпрямить стан и увидеть воздетую в благословении руку.

– Неси стражу с честью, – сказала женщина в красном. – Неси животворящий гнев в себе. Изливай его на тех, кто заслуживает быть сражённым.

– Жаль, что я совсем тебя не знала, – сказала я вместо благодарности… а может, как раз в знак её.

Я ещё успела увидеть улыбку, прежде чем одарившая меня ею растворилась сахаром в молоке с прощальным:

– Мы встретимся, когда прозвучит твой последний набат.

Я осталась одна среди развалин, в льнущем к ногам дыму потерянного и неведомого.

Я повернула обратно, чтобы Тропа вернула меня домой. И навстречу взамен ушедшей скользнула другая фигура.

Я успела принять удар на копьё, когда фигура обрела знакомые черты, оружие в пальцах, волчью шкуру на плечах. И глаза – залитые первозданной чернотой.

– ТЫ НАДЕЯЛАСЬ УЙТИ ОТ МЕНЯ? ОСТАВИТЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ?

Слова выговаривали твои губы, но я едва улавливала твой голос в этом стонущем хоре.

…ты, поддавшийся Им. Ты – вместилище Их воли и Их голосов. Ты, который откроет Им путь и приведёт Их к победе, если я не повергну тебя своей рукой.

Мой наставник. Мой друг. Любовь моя.

Мой худший кошмар.

За первым ударом последовали другие; я отражала их, один за одним, коварный и ещё коварнее.

– ОТСТУПИСЬ. – Удар. – ОСТАВЬ ДОЛГ СЁСТРАМ И БРАТЬЯМ. – Удар. – ОСТАВЬ ДОЛГ ТЕМ, КТО РВЁТСЯ СРАЖАТЬСЯ. – Удар. – ОСТАВЬ ЕГО БЕЗРАССУДНЫМ, НЕ СОМНЕВАЮЩИМСЯ, НЕ ВЕДАЮЩИМ СТРАХА.

Я отбивалась, задыхаясь, пытаясь найти возможность для атаки – тщетно. Словно ты знал наперёд каждое моё движение, словно видел меня насквозь.

Да и как могло быть иначе?

Ты учил меня. Растил. Оберегал.

Я поднырнула под твоей рукой и побежала, как трус. Ты возник прямо передо мной – злой дух, неотступный карающий призрак.

Твоя улыбка была острее копья, которым ты вновь преградил мне путь, которое вновь устремилось мне в горло.

– ТЫ УЙДЁШЬ ОТСЮДА, ЛИШЬ ПОРАЗИВ МЕНЯ, – сказал ты, когда я отбила новый удар. – ДАВАЙ. ТЕБЕ ВЕДЬ НЕ ВПЕРВОЙ.

Волчья шкура серела на твоих плечах, пока волк в моей голове шептал в ритме сталкивающихся древков.

Это твоя вина.

Если бы ты была воином, в тот день ты была бы с ним.

Если бы ты была рядом, ты могла бы его спасти.

Если бы не ты, он мог бы остаться жив.

Как ты можешь после этого стать вождём? Стать тем, кто ведёт других в бой? Занять его место?

Слова были тяжелее твоих ударов и били больнее копья.

Я не сдавалась. Я боролась с тобой, сражалась против тебя, пока не ощутила предательскую дрожь в руках, пока не допустила мысль – мне не нанести победный удар, как ни старайся.

Освобождающая истина просияла во тьме моего отчаяния путеводной звездой.

…из этой схватки не выйти победителем. Я не могу победить тебя.

Очередная атака оттолкнула твоё копьё – и, когда звёздный камень вновь устремился в меня, я разжала руки.

Я шагнула вперёд, принимая тебя, принимая всё, чем ты мог меня поразить. Волк мой. Страх мой. Мои сомнения. Тоска моя.

Я ждала удара, боли, черноты. Но копьё исчезло в моём теле, как камень в море.

Я скользнула сквозь тебя ножом сквозь масло, пока ты таял прозрачным воском.

Лишь на миг, прежде чем исчезнуть, в твоих чертах проступило моё собственное лицо.

Я осталась одна. Туман развеялся, сделался бесцветным и исчез.

А там, где был ты, на земле белел волчий клык на шнурке. Тот, с которым тебя погребли.

Я ждала, что не смогу взять его. Но он безропотно лёг сперва в пальцы, затем – на грудь. Последний привет от тебя, последнее «прощай», которое мы так и не сказали.

Даже если он был ещё одной сладкой ложью самой тёмной чащи, эту ложь я приняла. Так же, как приняла твою смерть, свою судьбу, свою обречённость.

Я подняла с земли копьё, таящее вес всего, что мне предстояло с ним встретить. Я пошла через лес по Тропе, теперь прямой, как стрела.

А волк в моей голове – наконец-то – молчал.

Волк всегда дремлет внутри. И порой просыпается.

Бывают дни, когда голос его тих, едва слышен. Легко отмахнуться от него, заглушить шумом разговоров, обыденными делами, мирской суетой.

Бывают иные дни, – когда волк хочет сожрать тебя. Когда голос его набирает силу. Когда уже он заглушает голоса друзей, разливает холод под кожей, самый погожий день делает серым.

Этого волка не победить. Его не изгнать. Его можно только не слушать. А лучше – посмотреть ему в глаза и ответить тем, что заставит его замолчать.

Порой это несложно. В другое время – чудовищно трудно.

Волк всегда дремлет внутри. Но мы сражаемся с тем, что древнее и страшнее нас. Мы боремся с тьмой каждый день, во имя себя и других. Мы ведём сражения со смертью, которым нет конца.

Мы – из рода людского.

И не нам бояться волков.

* * *

Слова затихают гулом набата, растворяются в наступившей ночи. Молчание связывает нас незримой нитью, пока дева в алом подбрасывает дрова в очаг, отгоняя холод. Пускай деревья снаружи зелёные, с наступлением темноты воздух становится не по-летнему студёным – словно зима, которую держит поодаль волшебство, незримо напоминает, что она недалеко.

Волчий клык качается на шее собеседницы, когда она наклоняется вперёд. Я смотрю на него совсем иначе, чем до того.

– А что будет, – говорю я, – если… если ты…

Она выпрямляется и жмёт плечами, угадав вопрос прежде, чем я его закончу:

– Если я паду, плащ примет кто-то из моих сестёр.

Она говорит так просто, что в это сложно поверить.

Только так и может ответить тот, для кого это обыденная часть жизни.

– Ты могла бы уйти с нами. Я графская дочь. Я могла бы показать тебе то, чем тебя манили, – по-настоящему.

Я уже слышала ответ, но не могу не попробовать. Мне слишком сложно свыкнуться с её обыденностью; принять, что я ничем не могу помочь и ничего не могу изменить.

– Это было бы так чудесно. – Её взор теплеет, мечтательная дымка клубится в нём туманом летнего утра. – Повидать балы и мраморные лестницы. Надеть платье из шёлка и бархата. Есть конфеты и шоколад, пока не начнёт мутить.

На мгновение я вижу не Вождя – юную деву. Мою сверстницу, что могла бы быть моей подругой, шептаться о сердечных тайнах, пить со мной чай и пачкать пальцы в сладостях.

На мгновение мне кажется, что я могу её убедить.

На мгновение.

– Но с поля боя не бегут, – заканчивает она. Туман покидает её глаза, возвращая в них жёсткую ясность, какую я видела у немногих взрослых. – Особенно когда бойцов наперечёт.

– И ты правда не можешь даже отлучиться ненадолго?

– Те, Кто в Круге не будут ждать, когда я вернусь, – повторяет она то, что уже говорила, – не сердито, устало.

– Это нелёгкая судьба, – произносит Чародей. Слова гладят слух бережной мягкостью.

– Она моя. Я выбрала её. – Дева в алом садится в кресле, как на троне. – И выбираю не сворачивать.

– Тогда, думаю, ты поймёшь меня, если я тоже выберу не свернуть.

Мы снова встречаемся взглядами ещё прежде, чем я заканчиваю фразу.

На время в ушах моих остаётся лишь треск огня, но после всего поведанного я знаю: она понимает меня, как никто.

– Ты ведь не отступишь, графская дочь? – говорит дева в алом. – От дороги в край снегов? От него?

Я качаю головой, и она с присвистом выдыхает, сжимая ладонями подлокотники, как копьё:

– Что ж, каждый сам проходит свою Тропу. К худу или к добру.

Миг спустя она уже на ногах, идёт к двери, пока пытливое недоумение моего взгляда оседает на её плаще.

– Я помогу тебе, – бросает она, взявшись за ручку.

– Поможешь? Как?

– Завтра, – рубит она, прежде чем оставить нас с Чародеем ждать неведомо чего. – Сейчас вам нужно есть и спать. Подъём ранний.

Она возвращается с одной из своих людей и прощается с нами на ночь. Нас ведут в пустой дом на окраине, в котором ждут заправленные постели, нагретая вода для мытья, снедь на столе – поесть сейчас и подкрепляться в дороге. Нам дают рябиновый порошок, и мы не отказываемся, но, когда нас оставляют одних, всё равно приправляем еду своим.

Рябина не портит медовую сладость ягодных пирогов и тающую нежность мясных.

Я думаю о том, где могут быть хозяева этого дома. Из всех ответов, приходящих на ум, охрана вечно голодной тьмы – самый безобидный.

Прежде чем отправить звенящую, уставшую голову на rendez vous с подушкой, я сижу в бадье с водой так долго, чтобы та успела прогреть все косточки и начала остывать. Я погружаюсь с головой и слушаю стук собственного сердца в заливающейся в уши тишине, пока хватает воздуха.

Место, где я привыкла ощущать звезду, жжёт тепло, от которого я успела отвыкнуть. Оно же растворяет холод, въевшийся в рёбра и грудь.

Боясь потерять ледяной компас, всё время пути я отказывала себе в этом маленьком удовольствии – горячая ванна. В доме чудовища было всё необходимое, но я мыла сперва голову, одетой склоняясь над ванной, будто желая набрать воды. Затем – тело. В последнюю очередь – грудь и шею, и только холодной водой.

Когда я ложусь, Чародей занимает постель напротив моей. Я накрываюсь одеялом и отворачиваюсь к стене, но, прежде чем смежить глаза, из укрытия пухового кокона говорю то, что мучает меня последний час:

– У меня есть свой волк. Меня тоже не было рядом, когда он ушёл.

Я не знаю, спит ли он, слышит ли меня. Я не уверена, что хочу быть услышанной.

И всё же мне дают ответ.

– У всех есть свой волк. – Прежде чем продолжить, Чародей отбивает точку между фразами молчанием, тяжесть которого я почти ощущаю. – Мало кому выдаётся такой шанс: быть рядом, когда уходит тот, кого любишь. Плата за это высока. Даже если ты рядом, ты не всегда успеваешь сказать «прощай».

Слова ещё тяжелее молчания. Их вес возвращает меня на лесную дорогу, где стражи Круга схватили нас, к вопросу, который я так и не успела задать.

Тогда не успела, сейчас – не осмеливаюсь.

…уговор есть уговор. Нынче не лучшее время его нарушать.

– У вас тоже есть волк? – произношу я вместо этого.

– Конечно.

– И что он говорит?

Я слышу усмешку Чародея – и его печаль, долетающую до меня тихим и непререкаемым:

– Лучше тебе не знать.

* * *

Наутро дева в алом приходит к дому, на одну ночь ставшему нашим. Она не одна, и при виде её спутника я благоговейно замираю за порогом.

Это олень, белый и великолепный. Шерсть серебром лоснится на свету. Рога – словно ветви из молочного стекла. Только глаза чёрные и умные, глядящие на меня будто с сочувствием, и кажется, что лесной зверь понимает мою беду.

– Он из владений Добрых Соседей, – говорит дева в алом, улыбаясь моей оторопи, – и, как всё у Добрых Соседей, он непрост. Загадай место, куда хочешь попасть, шепни ему на ухо, и он доставит тебя туда.

– Даже если это владения других Добрых Соседей? – вскидывает бровь Чародей.

– Особенно если это они. Как я поняла, общее направление пути вы знаете. Он поможет с оставшимся. – Дева в алом любовно треплет оленя по морде, совсем как мы с тобой гладили наших лошадей. – Когда он станет вам не нужен, просто отпустите его. Он сам вернётся домой… если захочет.

– А если не захочет? – говорю я, когда ко мне возвращается речь. – Не жаль отпускать его со мной?

– Если он не пожелает вернуться ко мне, значит, я никогда не была вправе его неволить.

Я не уверена, намёк это или нет. И не уточняю, пока Чародей вспрыгивает на белую спину, устраиваясь без седла с ловкостью бывалого путешественника.

Я приближаюсь к оленю. Он поворачивает морду, подставляя мне ухо, похожее на острый древесный лист.

Он ждёт.

Несмело коснувшись ладонью шеи, мощной и бархатной, я шепчу ему о Белой Королеве. Я вкладываю в шёпот жар заветнейшего из желаний – и олень кивком опускает голову, стучит копытом в нетерпении от предстоящей гонки.

– Заглядывай в гости на обратном пути, графская дочь, – молвит на прощание дева в алом, когда Чародей помогает мне сесть за его спиной. – Расскажешь мне больше о мире за лесом. Познакомишь с братом.

– Загляну.

Моё обещание твёрже деревьев вокруг, твёрже камней, покрывающихся мхом вокруг древней скальной арки.

Прежде чем мы покинем обитель стражей, я через плечо оглядываюсь туда, где вот-вот останется Круг и всё, что в нём таится. Туда, где стоит дева в алом, ведущая бесконечную борьбу за нас, даже не знающих об этом.

Я задаю последний вопрос:

– Что будет, если однажды вы проиграете?

Она смотрит на меня. На девичьих губах проявляется улыбка – далёкая от радости, как вершина горы от её корней.

– Полагаю, вы об этом узнаете, – отвечает она, и плащ льётся по её спине кровью всех, чей долг она приняла и несёт до последнего вздоха. – Незадолго до конца.

История шестая

Назови моё имя

Всё изменила война.

Дни до того, как я отправился на неё, остались в памяти туманной дымкой, зыбкими очертаниями событий. Та, кого я привык называть сестрой, а теперь должен был звать невестой, вместе со мной играла в то, что ничего не изменилось.

Я не сразу понял, как обидел её.

Порой я думал: не будь тебя, казалась бы эта помолвка мне смехотворной? Я вспоминал первые месяцы, которые мы с кареглазой девочкой провели вместе с тех пор, как её заперли в спальне с иссечёнными руками. Как мы делили на двоих дни и вечера, сказки и шалости. Как я пел ей; как берёг от всего, от чего мог сберечь; как собирал её улыбки в тайный уголок сердца; как готов был ради неё пожертвовать самым дорогим, если она попросит.

Было ли это лишь благодарностью? Лишь братской любовью?

Сейчас я знаю ответ. Но тогда не знал, ведь даже с закрытыми глазами видел только тебя.

Ледяная кромка между ней и мной превратилась в стену. Я знал, что раню сестру одним своим присутствием. Она таила обиду и надежду, которые в равной степени травили то чистое, что между нами было.

Стена была ещё прозрачной и, наверное, разрушимой. Наверное, со временем мы смогли бы подобрать слова, чтобы пустить в ней трещины, а потом разобрать по кусочкам.

Если бы не война.

Императора, примерявшего корону владыки мира, ослабило поражение в далёкой заснеженной империи. Все силы были брошены на то, чтобы разбить его, на сей раз – в прах.

Это случилось далеко от меня, за морем, но я не мог остаться в стороне. Не только потому, что на мне лежали обязанности наследника рода, но потому, что тогда я ещё лелеял иллюзию: я могу что-то изменить. Я могу защитить свой дом. Я могу прогнать войну от своего порога и вернуть мир туда, где его утратили.

Сестра отговаривала меня. Женщина, которую я должен был называть бабушкой, – нет. Она мной гордилась.

Прежде чем отплыть на чужбину, я снова пришёл на берег, ускользнув под покровом ночи из дома, как вор. Сестра ни за что не отпустила бы меня к реке с наступлением холодов. Я не хотел огорчать её ещё больше, чем уже огорчил.

Я прошёл по хрусткой траве, прихваченной первыми морозами, и сел на камень, с которого ты уже дважды слышала меня. Держа гитару немеющими руками, я спел сложенную тебе песню, которую долго шлифовал.

Я делал так уже не первую ночь, но ты не являлась, а я не знал, как ещё можно тебя позвать. Я лишь повторял обращённую к тебе песню, снова и снова; и в ту ночь, подняв глаза, отняв пальцы от затихших струн, наконец увидел тебя.

– Здравствуй, маленький рифмач, – сказала ты, пока трава под твоими ногами теряла цвет. – Ты искал меня.

– Я хотел проститься с вами, госпожа, – сказал я. – Не знаю, вернусь ли я. Хотел подарить вам ещё одну песню прежде, чем умру.

– Вот как. – Ты улыбнулась, едва-едва, но для меня эта улыбка сияла ярче камней в твоём венце. – Спасибо. Талант твой обрёл новые грани. – Драгоценная улыбка мелькнула и исчезла падающей звездой. – Доволен ли ты моим даром?

Я не стал лукавить:

– Довольство – неподходящее слово. Жизнь моя сделалась тяжелее. Но я не отрекусь от желания зреть истину. Это лучше прекрасной лжи.

– Иные не согласились бы с тобой, – заметила ты, вновь отстранённая, сияющая и далёкая, как комета. – Люди не зря говорят, что неведение – благо.

– Я не в их числе.

– И тебя не страшит смерть?

– Если она будет во имя благого дела, я погибну красиво.

Печаль солнечным лучом смягчила твои неземные черты:

– В смерти нет ничего красивого, маленький рифмач. Кажется, тебя отправили в этот дом как раз затем, чтобы ты избежал участи родителей.

– Всё лучше, чем бессмысленно угаснуть от болезни, как они.

– Один из них.

Ты поправила меня вскользь, мимоходом. Смысл этой поправки не сразу открылся мне.

Но когда я понял, я перестал ощущать землю под ногами.

– Мой отец ведь тоже… Или нет?..

Твоё молчание было милосердием.

– Дар поможет узнать ответ, если он тебе нужен. Лишь помни: каждое новое знание меняет тебя и отрезает путь назад, – молвила ты, прежде чем склониться ко мне. – Ты вернёшься, маленький рифмач. До встречи.

Я думал, губы твои будут холодными. Но они коснулись моего лба росой, живительным майским дождём, нежной прохладой летней ночи.

Я обезумел, должно быть, ведь когда ты отстранилась от меня, я перехватил твою ладонь – и вместо льда ощутил атлас и розовый лепесток.

– Я увижу вас там, госпожа? За морем?

Я почти молил, но ты вновь улыбнулась мне, как ребёнку:

– Ты увидишь меня здесь, когда придёт срок.

Миг, и в пальцах осталась пустота. Та же, что зияла перед моими глазами там, где только что была ты. Только твой поцелуй горел на коже, словно ты зажгла и оставила звезду на моём лбу.

Я не сразу сумел вернуться домой. Я сидел на камне, за холодом вконец переставая чувствовать руки, и в голове моей твоим голосом звучало то, о чём я не думал прежде.

«Так хотела бы твоя мать», – сказал мне отец. Чтобы я жил под этой крышей, в особняке среди роз.

Поэтому мама предпочла умереть в бедности, нежели вернуться под родной кров и попросить родительницу о помощи?

Назавтра, провожая меня на войну, женщина, которую я должен был называть бабушкой, сказала мне:

– Ты пойдёшь и вернёшься с победой, как подобает наследнику нашего рода.

Я посмотрел на неё.

Я никогда не смотрел на неё сквозь твой осколок. Думал, в этом нет нужды – тьму её души я видел и без того.

Но после минувшей ночи я не мог иначе.

Я увидел свою мать с блеклыми, словно присыпанными пеплом глазами – совсем как сестра, когда я впервые встретил её. Увидел мать плачущей после наказаний, на жестокость которых не скупились. Увидел, как она кричит в лицо женщине, которая родила её, что, когда у той родятся внуки, её не подпустят к ним на милю.

Увидел ультиматум, который поставили моему отцу, чтобы забрать меня: он никогда меня не увидит и забудет, что у него вообще был сын. Увидел, как он соглашается, ведь с ним меня ждали только бедность и смерть.

Увидел письмо, которое отец отправил моей новой семье, – прежде чем повеситься.

И вспомнил, как мне сказали, что он умер от чахотки.

Сам не помню, как сумел тогда не закричать, ничем не выдать узнанное, вообще устоять на ногах. В другой раз я не стал бы сдерживаться, но не в тот момент. Тогда я хотел лишь убраться из этого дома, немедленно, как можно дальше, и происходящее полностью совпадало с моим желанием.

Кажется, я даже не простился с сестрой.

Я заплакал позже, когда никто уже не мог меня видеть. Сестра не увидела моих слёз.

И я снова, даже в письмах, не решился ей рассказать.

* * *

Зима напоминает о себе раньше, чем мы покидаем лес.

Она вторгается в царство колдовской зелени белой границей, которую мы пересекаем за несколько ударов копыт. Только что деревья вокруг осыпал малахит листвы, и вот обнажённые стволы обливает лёд, а тропу выстилает скрипучий снег. Только белый олень нёс нас всё так же стремительно, как лодка по горной реке. Бег его плавный, как медленное течение, – я никогда раньше не ездила без седла, но на волшебном звере без него удобнее, чем на любой осёдланный лошади.

Так владения Лесного Короля и стражей Круга остаются позади, а мы устремляемся к землям Белой Королевы.

На привалах Чародей учит меня греть воду прямо в жестяной кружке и разводить огонь, рождая язычки пламени на кончиках пальцев. Мы едим, греясь у костра, и шутим, как можем. Припасы убывают с каждым днём, облегчая наши котомки.

Олень ищет себе еду сам, но никогда не отходит далеко.

Вечерами Чародей из лапника и чар строит шалаши, в которых мы находим убежища на ночь. Еловые иголки впиваются в кожу при неосторожных движениях – в те немногие части, что не закрыты одеждой. Колдовство хранит нас от морозов, но с каждой ночью мне всё холоднее, и место, где лежала на груди ледяная звезда, ноет, словно чувствуя приближение финала.

Наконец мы вырываемся из леса на белые пустоши, взрезая оленьими копытами нетронутый снежный пух, и мчимся к горам на горизонте, которых достигаем до темноты.

Для ночлега мы примечаем пещеру, уходящую вглубь горы, словно трещина в зубе. Обустраиваемся в самой широкой части прямо у входа, не заходя далеко. Вдали мерцают в сизых сумерках огни какого-то селения, но мы не рискнём заявиться туда с оленем Дивного Народа.

Это голодные неплодородные земли, их жители не побрезгуют мясом волшебного зверя. Пускай Чародей сможет защитить нас, лучше спать, не боясь нападения, – пусть даже не в кровати, а на камнях.

Чародей учит меня, как творить пламя без дров, преобразовывая силы воздуха в силу огня. Ровный белый огонь разгорается в круге.

– Полагаю, это наш последний привал, прежде чем мы достигнем цели, – говорит Чародей, когда мы разводим костёр и дожёвываем ещё один хлеб, выпеченный стражами Круга. – Земли Дивного Народа сокращают путь. Привычные расстояния на них не имеют значения. Лес, через который мы прошли, сильно приблизил нас к землям, упоминание которых я нашёл в книгах. – Он отправляет в рот кусок белого мякиша. – Как жаль… Я бы ещё поспал в таких чудесных местах и поел столь изысканные яства.

– Может, Белая Королева любезно предоставит нам по ледяной спальне со всеми удобствами, – отвечаю я ему в тон, хотя живот скручивает от одного предположения. – Пару сочных снежков с сосульками на закуску.

– Прорубь, чтобы смыть пот дальней дороги, сани и пару ездовых пингвинов.

Мы фыркаем со смеху – вполне привычно для последних дней нашего путешествия. Едва ли я смогла бы так шутить прежде, чем покинула дом, но за время пути образ мыслей Чародея и иные его интонации впитались в меня, как запах в ткань.

– Пингвины не живут на севере, – говорю я затем. – Даже если бы их можно было запрячь в сани.

– Я знаю. – Он улыбается – едва заметно, лишь лёгкое движение уголками губ, но я научилась его замечать. – Просто они мне нравятся.

– Вы их видели?

– Довелось в своё время.

– Я о них только читала.

– Они бы тебе приглянулись. Однажды обязательно тебе их…

Он осекается, словно одновременно со мной вспомнив: скоро пути конец, и сделке нашей – тоже. Мы с тобой вернёмся в свой дом, он – в свой.

Холодная ночь становится ещё холоднее.

– Ты обязательно однажды их увидишь, – неловко заканчивает он, прежде чем отряхнуть опустевшие руки и растянуться рядом с огнём для недолгого тревожного сна.

Я долго смотрю на пламя, прежде чем последовать его примеру. Но вижу другое: как Чародей набрасывает на меня свой плащ, идёт со мной бок о бок, направляет мои руки, пока я черчу колдовские знаки на мёрзлом пещерном камне.

– Не бойся, – слышу я вместо пожелания добрых снов, которое странно прозвучало бы здесь и сейчас. – Завтра всё получится.

Я вспоминаю злые слова, которыми ты прощался со мной. Вспоминаю письма, однажды найденные мной на столе grand mere. Одно письмо – от твоего отца, последнее; другое – от людей, которые оповестили grand mere о том, что действительно с ним случилось.

Мне было трудно, чудовищно трудно скрыть от тебя это. Что твой отец умер не от чахотки. Что он собственными руками оборвал жизнь, в которой больше не было жены и сына. Но всё же я скрыла, понесла эту боль в себе, чтобы она не обрушилась на тебя.

Я ничего не сказала тебе, чтобы не ранить. И тем самым предала тебя, однажды ранив ещё сильнее.

…завтра всё получится…

Хотела бы я тоже быть в этом уверена.

* * *

На другой день мы достигаем владений Белой Королевы.

Я бегу по блестящим белым залам её дворца, пока не нахожу тот, посреди которого высится ледяной трон. Ты сидишь у подножия, потерянный и холодный, бледный, как снег вокруг. Вокруг тебя кусочками разбитой мозаики рассыпаны льдинки, и ты пытаешься сложить из них что-то, ведомое тебе одному.

Я бросаюсь к тебе, выкрикивая твоё имя, поцелуями касаясь волос, щёк, безучастных губ. Наконец твои глаза обращаются на меня, с губ срывается моё имя, а следом:

– Это правда ты?

– Да. – Я сжимаю твои ладони. – Я здесь. Я пришла за тобой.

Твоя кожа теплеет под пальцами. Я вижу, как розовеют выбеленные льдом щёки, как ледяные трещины исчезают с радужек.

Я выполнила условие. Проклятие снято.

Я поднимаю тебя с пола, и рука об руку мы идём прочь, к свету, пробивающемуся в снежные залы из распахнутых ворот.

Опираясь на меня, ещё нетвёрдой походкой ступая по блестящей ледяной тверди, ты размыкаешь губы, в которые вернулись краски жизни, и шепчешь:

– Я так много хотел сказать тебе. Всё то время, пока мы были в разлуке. Прости, я так обидел тебя тогда…

– Не нужно.

– Я был неправ, я был так глуп, когда поддался ей… Я только теперь вижу, что всё это был злой морок. Ты единственная, кого я хочу видеть рядом. Всегда хотел.

Я сбиваюсь с шага, когда понимаю: ты говоришь ровно то, что я хотела бы слышать.

После всего пережитого, узнанного и осмысленного я знаю одно.

…это слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

– Что? – спрашиваешь ты, пока осознания приходят одно за другим.

…я не помню, как добралась сюда. Не помню, где оставила Чародея. Не помню, каким образом простилась с белым оленем.

Я останавливаюсь – и отдёргиваю руку.

– Ты не настоящий.

Ты смотришь на меня недоумённо, непонимающе, как обиженный ребёнок:

– О чём ты?

– Я не знаю, кто ты, но ты – не он! – Я отступаю на шаг, чувствуя, будто совершаю второе величайшее предательство в жизни. – Уходи! Убирайся прочь!

И твоё лицо плавится, как воск, во что-то страшное и отвратительное, с чёрными колодцами глазниц и чёрным провалом открытого рта. Ты тянешь ко мне руки, пальцы на них тоже тянутся, сами по себе, превращаясь в ветки из плоти, и я кричу, пытаясь отступить…

А потом ты исчезаешь вместе с ледяным дворцом. Остаются своды пещеры, отсветы белого пламени на камне, бешеный цокот копыт – и я, открывшая глаза, но неспособная шевельнуть и пальцем.

На грудь давит так, что тяжело дышать. Я не могу двигаться, но могу опустить взгляд – и увидеть тёмную тварь, сидящую на моих рёбрах, почти касающуюся меня звериным лицом. Она не человек и не зверь – что-то между; провалы глаз и рта, которые я видела на твоём лице, прежде чем проснуться, принадлежат ей.

Тело вновь обретает возможность двигаться, и стоит мне напрячь мускулы, чтобы подняться, как существо исчезает.

Я рывком сажусь. Всё тело ломит после сна на каменном ложе, но даже это лучше того, с чем я распрощалась во сне.

Четырёхлапые тени маячат вокруг костра мрачной сворой. Одна тварь – на груди Чародея, впивается взглядом в лицо, искажённое кошмарами; ещё одна – на олене, обхватывает пальцами-сучьями могучую шею. Волшебный зверь ярится у входа в пещеру, брыкается и встаёт на дыбы, но лишь выбивает тревожную дробь из холодных камней.

Я сбрасываю оторопь и непонимание, что делать и к кому кинуться первой. Я вижу, что твари держатся поодаль от костра, и творю такое же светлое пламя на ладони. Пальцы и язык путаются, заклятие выходит не сразу, но, когда выходит, я бросаюсь к Чародею, держа нежгучий огонь в руке, как полоску ткани.

Тварь остаётся недвижимой. Я пробую толкнуть её, но кисти проходят насквозь, тонут в темноте, из которой монстр пришёл и создан.

С губ Чародея рвутся стоны. В них – имена: одно незнакомое, другое – давно прочитанное, которое на миг снова лишает меня способности шевелиться.

Осознав, что тварь не стряхнуть, я падаю на колени – и толкаю того, кого она терзает.

Чародей пробуждается не сразу, а проснувшись, ещё мгновение остаётся неподвижным – так же, как я недавно. И тварь так же исчезает сама, стоит моему спутнику привстать с камней.

– Защиту у огня, – бросает Чародей, прежде чем кинуться к оленю.

Я трясущимися руками рисую колдовские знаки на камне, прямо перед монстрами, следящими за мной чёрными провалами глаз. Я остаюсь в круге света; стоит руке на миг оказаться в тени, и я едва успеваю отдёрнуть пальцы от тянущейся к ним лапы.

Это сбивает. Приходится начинать снова.

Я всё же довожу невидимый рисунок до конца, пока олень, со спины которого исчез незваный наездник, срывается в ночь и исчезает в ледяной тьме. Ещё немного – и Чародей садится рядом со мной.

– Он вернётся, думаю, – произносит он непринуждённо, словно мы собрались для чаепития. – Ему скрыться от них легче, чем нам.

– Кто они?

– Мэры. Пробуждаются по ночам, насылают сладкие сны вперемешку с кошмарами, питаются людским дыханием, через него выпивая жизнь. Должно быть, они гнездятся в этой пещере и кормятся жителями городка, что мы видели. Они не любят свет, но особо смелые и голодные…

Тьма ждёт прямо за границей круга света, пожирая нас взглядами. Я хочу, но не могу отвернуться.

Оставить их за спиной ещё страшнее, чем видеть.

– И что нам делать?

– Продержаться до утра. И не спать. – Чародей растирает ладони друг об дружку, протягивает их к пламени. – Как ты смогла пробудиться?

Он уделяет тварям не больше внимания, чем псам, ждущим кость под столом. Это успокаивает.

– Я увидела… кое-кого. Но всё было слишком хорошо, чтобы это мог быть не сон.

Эхо слов остаётся на губах полынной горечью.

В лице Чародея я вижу сочувствие, но вслух он говорит лишь:

– Ты прогнала его? Во сне? Единственный способ очнуться от наваждения мэры – прогнать её, – поясняет он в ответ на мой кивок, прежде чем сумрачно добавить: – Я вот не смог. – Пальцы, нагретые огнём, легко ерошат мне волосы. – Ты спасла нас, пташка. Спасибо.

Отеческий жест быстрый, как дуновение ветра, а слова – ещё быстрее. Но они вливают тепло в моё тело, окоченевшее от страха и зимы, и дают силы отвести взгляд от того, что ждёт в темноте.

– У меня был хороший учитель.

Улыбка проскальзывает и гаснет на его губах, как солнечный блик на воде. А я вспоминаю имена, злой силой вырванные вместе с дыханием из его груди.

– Вы звали кое-кого во сне.

Хотелось бы мне задержать солнце на его лице, не возвращать этими словами мрак в его глаза. Но я устала терзать себя любопытством, – особенно теперь, когда услышала, кого он звал.

Ответа мне не дают.

– Раз этой ночью нам нужно не спать, нам стоит говорить. – Я лукавлю, ведь едва ли смогу уснуть, когда рядом они. И всё же знаю: только этот рассказ поможет мне дождаться зари, забыв о страхе. – Узнав столько историй, я всё ещё не узнала вашу.

– Ты же помнишь условия нашей сделки.

– Я не задаю вопросов. Вы рассказываете о себе только то, что за время путешествия сочтёте нужным поведать. Но скажите, я всё ещё недостойна вашего доверия?

Снова мелькает его улыбка, только теперь – блеском луны на стали:

– Это невесёлая повесть о дураке, всем светом ославленном злодеем. Верно, ты и сама сочтёшь меня злодеем, если узнаешь всё. Ты правда хочешь её услышать?

– Я слышала много невесёлого и пережила немногим меньше, – возражаю я. – И вот что услышанное мне открыло. В белые плащи героев или чёрные одеяния злодеев обряжают людей, которые всегда сложнее одного или другого. Высокие трагедии их историй упрощают до дешёвых уличных представлений, где сценарий пишут люди, в руках которых даже не половина правды, а жалкий осколок её.

– Неплохо сказано. Достойно быть записанным.

– Едва ли оно дойдёт до записи неприкосновенным. Как всё, в основе чего лежат слова. Вам ли не знать, так ведь?

Тени кружат вокруг нас. Тени лежат на его лице. Тени разрастаются в его глазах.

Я почти перестаю надеяться и ждать, когда он всё же размыкает губы, а с ними душу, так долго запертую от меня. И с каждой фразой тот, кого я звала Чародеем, становится человеком – ещё живее, ещё сложнее, ещё роднее, чем был.

* * *

Я заключил единственную сделку с иным миром, когда был молод и глуп.

Я родился слабым и болезненным, но с даром чародея. Родители боялись меня; они отдали сына первому пришедшему в деревню магу, который знал, как обуздать мои силы. Всё, что осталось мне от матери и отца, – осколки воспоминаний, замутнённые патиной столетий. Волосы, рдеющие в свете очага. Мужские руки, обстругивающие деревянный брусок. Женские слёзы и мой собственный крик, когда меня увозили прочь.

Учитель умер, едва встретив тридцатую весну. За десять лет под его крылом я перенял всё, что он смог мне дать. Я унаследовал его место – мага в крохотном селении на речном берегу – и его дом – башню в лесу на близлежащих холмах.

Я хотел большего.

Со дня, в который я сложил курган из камней над могилой наставника, во мне поселился страх: лечь под таким же курганом прежде, чем я увижу всё желаемое; прежде, чем достигну всего, на что способен; прежде, чем доберусь до вершин, к которым стремлюсь. Здоровье моё с возрастом не стало крепче, я часто болел и подолгу кашлял, и корни страха проросли в самую мою суть. Мир казался мне огромным и чарующим, людские изобретения – удивительными. Я мечтал повидать каждый уголок страны, застать смену эпох, узнать, на какие чудеса без капли магии способен человеческий разум.

Учитель рассказывал мне о тех, кого называли Людьми Холмов, и о том, что можно получить от них. Зимним утром, прозрачным и хрустким, я отправился к реке и произнёс нужные слова.

Одна из них явилась на мой зов: дева белая, как иней, с хрустальным венцом на снежном челе. Поверхность воды, на которой она стояла, словно под босыми ногами её была земная твердь, покрылась чешуёй льдинок.

– Чего ты желаешь, юный чародей? – молвила она.

– Жить, госпожа, – сказал я. – Жить долго, жить без болезней, и чтобы силы не покидали меня. Жить, но не стариком, жалеющим, что не может обрести могилу.

– Так ты жаждешь бессмертия?

Я видел смех в её глазах – надо мной. Я гадал, сколько эта госпожа Холмов повидала таких, как я: просителей из рода людского, чей век для неё не дольше жизни мотылька, надеющихся обманом выкрасть то, что никогда им не предназначалось.

– Не бессмертие, госпожа. Бессмертие – абсолют, а мне хорошо знакома цена абсолюта в подобных сделках. Всего лишь, положим, срок всемеро дольше того, что мне бы отмерили, умри я своей смертью.

– А могущество? Меня много раз просили о нём.

Искушение её голоса хмельным мёдом лилось в душу, но я знал: мёд этот настоян на ядовитых плодах.

– Могущества я достигну сам.

Она улыбнулась. Эта улыбка была похвалой, словно я дал верный ответ на загадку.

– Я дам тебе долгую жизнь, чародей. Цена будет соответствующей – то, что можно пережить, – вьюжным шелестом озвучила она условие сделки. – Разбитое сердце. Однажды ты полюбишь, и она покинет тебя.

Тогда это казалось ценой, которую я готов уплатить. Меня манили знания и власть, обыденные страсти казались низменными и чуждыми. Я не ведал ни огня в сердце, рождённого любовью, ни боли, которую несут ожоги от него, ни мук пепельной пустоты, когда он угасает.

Я согласился.

Она улыбнулась вновь, и я понял: она знала, каким будет ответ, прежде, чем я дал его. Возможно, знала и о нашей встрече задолго до того, как она состоялась.

Коснувшись белыми пальцами моей груди против сердца, она даровала мне испрошенное долголетие. Я ощутил лишь холод на коже, за мгновения впитавшийся в самые кости, и дрожь, паучьими лапами пробежавшую по телу.

Тогда я был настолько глуп, что называл это даром. И не понимал, что это товар, за который мне неизбежно предстоит расплатиться.

Я исполнил загаданное и обрёл могущество.

Я скитался из одного уголка наших земель в другой, перенимая знания всех колдунов, что встречались на моём пути.

Я переплыл море, чтобы увидеть дальние страны и магов, живущих в них, и вернулся годы спустя, тоскуя по дому.

Я повидал снежные шапки гор и голубую гладь морей, хижины дикарей и замки владык. Я видел, как меняются границы государств, как завоёвывают и объединяют раздробленные королевства.

Я служил вождям и лордам, тешил фокусами простой люд и надменных аристократов, вселял страх во вражеские войска и побеждал смерть. Настал день, когда я надел плащ королевского мага, и не было для подобных мне почести выше. Уже ко мне приходили с просьбами о сделках, за которые порой я брал плату золотом, порой – услугой, а порой – кровью. Обретённая мудрость помогла мне исцелиться от всех болезней; налёт прожитых десятилетий не касался меня, не оставлял губительных следов ни на теле, ни на лице.

Тогда-то и настал час моей собственной платы.

Эти истории слышали многие.

О девушке с солнечной косой, томящейся в башне без дверей.

О девочке, отобранной у родителей в обмен на их прихоть.

О королевне, которой нужно было спрясть золото из соломы.

Немногие знают, что эти истории едины. И все – мои.

Она была дочерью мельника, что поставлял муку ко двору. Мельница его стояла подле замка моего короля, выше по реке.

В канун Литы[3] я отправился искать растение, нужное мне в работе, но нашёл её – на лесной опушке, усыпанной самоцветами сиреневых цветов. Вечерний свет медовой мантией стекал по девичьей спине, плечам, рыжим лисьим волосам. Она срезала тонкие стебли, складывая их в плетёную корзинку на руке, и, завидев меня, отступила для испуганного поклона со словом «простите».

Мне следовало прогнать её. Или, промолчав, отправиться на поиски другой поляны – как я понял много, много позже. Но вместо этого я, обрекая себя на всё, что последовало, спросил:

– За что?

– Вам же нужны эти травы. Вы королевский чародей, я видела вас на городских празднествах.

– Тебе они тоже нужны, а лес этот не принадлежит ни мне, ни моему королю, – ответил я, не удивляясь трепету в её кошачьем лице. – Для чего они тебе?

– Я сушу их и зашиваю в подушки. Если этот цветок собран в канун Литы, он бережёт от ночных кошмаров и от тех, кто насылает их. Правда ведь?

– Кто сказал тебе про Литу? Простой люд редко знает об этом.

– Знакомая ведьма. Я просилась к ней в ученицы, но отец не позволил мне. Ведьма успела рассказать мне… некоторые вещи, прежде чем умерла. – Печаль затемнила прозрачную лазурь её глаз. – А вам он зачем?

Смелость её меня подкупила. Она напомнила мне меня самого: юнца, жаждавшего знаний, готового ради них на деяние пострашнее, чем задать вопрос королевскому чародею.

– Собранное в канун Литы, это растение способно на многое. Из цветков его делают амулеты на удачу и зелья, помогающие прозревать истину. Свежий корень, заправленный солью и винным уксусом, улучшает аппетит. Отвар его лечит воспалённое горло. Настойка из цветов и стеблей хранит кожу чистой и гладкой. А порошок из него, семян люпина, пшеничной муки и пары иных ингредиентов исцеляет кожные недуги.

Она слушала, и солнце бликами плясало в лазури между её ресниц.

Когда я закончил, с губ её цветочными лепестками слетели слова, перевернувшие мою жизнь:

– Вы не можете научить меня? Вы же королевский маг, вы всё знаете. Отцовскую мельницу унаследует мой брат, а я хочу стать травницей. Лечить людей.

– Зачем тебе это? – Я не желал потакать капризам скучающей девицы. – Столь прелестной деве не составит труда сыскать хорошую партию. Станешь женой достойного человека, и тебе не будет нужды зарабатывать на свой хлеб.

– Я хочу большего, чем быть чьей-то женой. – Она вздёрнула вострый носик совершенно по-лисьи, отчего я даже задумался, не одна ли из Людей Холмов дурачит меня. – Если ради этого придётся оставить отца, который считает иначе, я сделаю это. Покинув его сейчас, не зная почти ничего, я пропаду. Я ни в коей мере не желаю утруждать вас, если это вам будет в тягость. Но если, выбираясь за травами для своих запасов, вы сможете бросать мне крохи собственных бесконечных знаний, как сегодня…

Мне снова следовало промолчать – или сказать «нет». Но это я тоже понял много позже.

Тогда я всё гадал, не играет ли со мной кто-то из сородичей белой госпожи Холмов, даровавшей мне долголетие. И вновь вспоминал себя, в обмен на знания лишившегося дома ребёнком.

– Хорошо, – сказал я. – Но у моих услуг всегда есть цена. В обмен на знания однажды ты исполнишь одну мою просьбу.

Я сам не знал, что попрошу у неё. Да и что королевский чародей мог получить от бедной дочери мельника? Я лишь привык к тому, что мои услуги не достаются без платы, а плата ответной услугой – одна из самых расхожих, особенно когда не знаешь, что ещё взять. Дороги судьбы извилисты и причудливы; это понимает любой, кто прожил на свете несколько десятков поворотов Колеса. Спасённый тобой мышонок может однажды перегрызть верёвку на твоей шее.

Услышав слова согласия, я скрепил сделку рукопожатием, привычно влив в него чары, – и так всё началось.

Мы встречались в том же лесу, на той же поляне, в условленные дни – не столь многочисленные, ведь у меня хватало других дел. В холод или непогоду нас укрывала брошенная сторожевая башня, ветшавшая неподалёку. Я рассказывал нежданно обретённой ученице о свойствах каждой травы по отдельности и что получится, если смешать их; когда срезать тот или иной цветок, чтобы сберечь целебную силу в его лепестках; какие растения лучше сушить и молоть в порошок, какие – хранить целыми для отваров, а на каких настаивать бальзамы.

Сперва мною двигало любопытство, но я быстро разгадал, что передо мной дева из плоти и крови, не призрачное порождение холмов. Мой интерес к ней мог бы угаснуть, не порази она меня живостью ума и остротой памяти. Она запоминала каждое слово, сказанное мной единожды, а до иных догадывалась прежде, чем я произносил их. Она смотрела на меня, как смотрят на идола, божество, совершенство. Взгляд её лил сладкую лесть, благоуханным маслом питавшую огонь в лампаде моей привязанности.

Она долго была для меня ученицей. Благодатной сухой почвой, впитывавшей неизвестное, как дождь, – так же жадно, как я когда-то; почвой, куда я мог кидать семена знаний и наблюдать, как они приживаются и идут в рост.

Знать бы самому, когда я начал не глядеть на неё, а заглядываться.

Я стал баловать её. Я приносил сласти с королевского стола, вино из королевского погреба, украшения королевских фрейлин, что мне отдавали в обмен на услуги (знатные дамы часто приходили за зельем «ночи любви», помогавшим остаться бездетной или очиститься от плодов неосторожности). В конце иных уроков я показывал фокусы вроде тех, которыми развлекал люд на праздники: облака светящихся бабочек, родник, пробивающийся прямо в ладонях. Она отплачивала мне кусочками пирога с черёмухой, которые пекла сама, и мягчайшими тонкими платками, сотканными из спряденных ею нитей, вышитыми её рукой. Она сказала, старый мельник шутил, что его дочь даже из соломы может спрясть золото, и я пошутил в ответ: сорвал сухую травинку и вложил в девичьи пальцы, когда желтизну тонкого стебля сменил металлический блеск. Она долго вертела в руках соломинку, превращённую в гибкую золотую нить, прежде чем спрятать в корсаж.

Я думал, она обменяет золото на сласти и новые гребни для своих лисьих волос. Или вплетёт нить в новый платок, который послужит подарком кому-то – может быть, даже мне.

Ведал бы я тогда, как много бед принесёт безобидная шутка.

Однажды к моему господину прибыл венценосный гость: правитель соседней страны, король с пшеничной бородой и холодными глазами. Я поприветствовал его, как должно, и как должно склонился в прощальном поклоне, когда двое владык отправились осмотреть окрестности замка.

В тот день я вновь отправился в лес, собрать цветы бузины и увидеть её. Или (тогда я ещё не осмелился себе в этом признаться) – увидеть её и собрать цветы.

Впервые на привычном месте наших встреч не было никого.

Я дошёл до мельницы, хотя спрашивать хозяина о дочери не стал. Лишь увидел, что меж ставен открытых окон не блестит волнистая рыжина и нет моей лисьей девы ни во дворе, ни рядом с колесом, которое крутили неустанные речные воды.

Недобрые предчувствия всю дорогу до замка грызли меня голодными крысами. Эти крысы насытились сполна, когда вечером я сел за королевский стол на пиру в честь гостя.

– Представь себе, мой друг, что за диковинка приключилась с нами сегодня, – со смехом обратился ко мне господин, осушив кубок за здравие соседа. – Мы проезжали мимо мельницы, когда её хозяин показался у ворот. Мы перекинулись с ним словечком, и он стал хвалиться, что дочь его умеет прясть золото из соломы.

– Что за басни, – только и смог вымолвить я. – На подобное способны лишь люди с печатью мага на руке, а я не слышал, чтобы на мельнице обитал кто-то из них.

– Вот и мы решили так же. Я даже пригрозил, что казню их с дочерью, если он лжёт, но мельник стоял на своём. Показал одну нить, действительно золотую. Мы велели привести саму девицу, но она только отмалчивалась.

– Возможно, потому что я обещал жениться на ней, если она и вправду такая мастерица, – усмехнулся чужеземный король с холодными глазами. – На что только не пойдут женщины ради венца на челе. Даже страх виселицы им нипочём.

– Мы привели её в замок, посадили в угловую башню, дали прялку, сноп соломы и целую ночь. Думаю, утром вместо золота девица встретит нас лужей слёз, но если она способна на чудеса… Неужели ты сдержишь слово, друг мой? – вновь обратился к гостю мой господин; недоверие блестело в его зелёных, как ряска, глазах. – На дочери мельника?..

– Девица хороша собой. В народе моём волнения. Он будет рад королеве из простолюдинов с руками, способными прясть золото, – пожал плечами тот. – Да и если её отец не лжёт… Приданое, какое я попрошу её сотворить, мне не дадут ни за одной принцессой. Этого хватит, чтобы закрыть глаза на её кровь.

– А если лжёт? – спросил я, едва чувствуя задеревеневшие губы.

Чужеземный король с холодными глазами и мой король – добрый король, за которым я никогда не замечал жестокости, – засмеялись, словно услышали от меня славную шутку.

– Я же пригрозил мельнику, что казню их с дочерью, – ответил мой добрый король. – Плохим я был бы властителем, коли не блюл обещания.

Я проник в башню, где её держали, когда месяц в небе скрыли полуночные облака. К двери приставили стражу, однако окно, прыгать из которого было верным способом проститься с жизнью, оставили открытым.

Пленница, сидящая за прялкой, испуганно воззрилась на ястреба, которым я обернулся. О каменный пол я ударился птицей, но выпрямился тем, кого она узнала.

Она кинулась ко мне и, пряча лицо в шёлке на моей груди, сбивчиво залепетала, вместе с влагой на губах глотая окончания слов:

– Отец нашёл у меня золотую нить, я не решилась сказать о тебе, он ведь запретил мне якшаться с магами, я сказала, что сама её сотворила! Я же не думала… Они сказали, что казнят меня и моего отца, если… Ох, что же теперь будет…

– Тише, – молвил я, гладя её по лисьим волосам. Она подняла на меня глаза в хрустальной пелене слёз, яркие, как синий турмалин, и в тот миг я понял: ради неё я не то что обману моего короля – я убью его, если она попросит.

– Мой чародей, – сказала она, – спаси меня.

Я коснулся губами её мягких волос, её высокого светлого лба – и, разомкнув руки, цепляющиеся за меня, как за спасительную соломинку, сел за прялку.

Обычная солома тоже может стать спасительной.

Наутро два короля нашли в башне девушку, спящую на тюфяке в углу (всё, что ей оставили), и огромный моток золотой пряжи.

Этого оказалось мало.

Три ночи я являлся к ней рыжим ястребом. На вторую ночь – в ту же комнату, набитую соломенными снопами от окна до входа. На третью – в другую, больше предыдущей вдвое. Король с холодными глазами и правда желал от жены-простолюдинки приданого, достойного королевы. Ему в голову не приходило, что сотворить за ночь больше одного мотка золота может быть выше её сил, а я знал: спорить бесполезно.

Сидя за прялкой, я не думал, что будет, когда я исполню королевскую прихоть. Я лишь понимал, что случится, если я её не исполню. Потому ночь за ночью я крутил колесо, беспрестанно вливая чары в него, в веретено, в пряжу, текущую между пальцев. Затем оставлял мою лисью деву всё на том же тюфяке, узницей без вины; благо кормили её исправно, трижды в день ставили за дверь еду на подносе, как заключённой. Она прощалась со мной объятиями, гревшими лучше летних дней, а на третью ночь выпутала ленту из своей косы – сотканную ею, с её инициалами, написанию которых я её научил, – и повязала мне на запястье, словно рыцарю, что сражается на турнире с её именем на устах.

Эта лента стала мне дороже всего сотканного золота.

Я и правда сражался, пусть поле этого боя оставалось незримым, и противниками моими были два короля.

На третью ночь я закончил с соломой, когда небо уже поднимало сиреневый плащ, явив пунцовую рассветную кромку.

Приветствуя своего короля утром, я не знал, как справлюсь с жадностью чужеземного гостя, если и это его не удовлетворит. Но, к счастью, в ответ я услышал:

– Представь себе, дочь мельника и правда превращает солому в золото! За три ночи она заполнила, должно быть, добрую половину казны нашего соседа. Рад, что казнить её нет нужды, а гостю нашему достанется славная супруга. Даже жаль, что сам я уже женат, – хохотнул мой король. – Впрочем, она сказала, что дар её иссяк – она истратила его весь в последнюю ночь, на целые покои золота. Не желаешь посмотреть на такое чудо?

– С вашего позволения, господин, я вернусь в свою башню, – молвил я, скрывая, что третью ночь не смыкаю глаз: первую – от волнения и гнева, две других – иссушая себя работой до дна. – Я неважно чувствую себя нынче.

Мой добрый король пожелал мне здравия. Я отправился к себе, чтобы рухнуть на постель и выспаться за все бессонные ночи.

Когда я проснулся, чужеземный король уже отбыл на родину. Он увёз всю золотую пряжу, натканную моими руками, – как трофей и мою лисью деву – как будущую жену.

На свадьбу меня не пригласили. Она не умела писать, поэтому я не ждал от неё писем.

Я гнал искушение вновь обернуться рыжим ястребом, слишком хорошо зная, что грозит королеве за подозрение в неверности. Подозрения эти будут неизбежны, если в покоях её застанут незнакомца. И одна мысль, что я застану её в покоях не одну, пуще того – что делить постель с супругом ей в радость, обрубала мне крылья.

Она говорила, что не хочет быть чьей-то женой, но едва ли думала тогда о том, что может стать женой короля.

Я носил её ленту в складках одежды у расколотого сердца, завёрнутую в вышитый ею платок, и вспоминал слова, прозвучавшие далёким зимним утром: «Однажды ты полюбишь, и она покинет тебя».

Просыпаясь каждый день с чувством, что душа моя сгорает заживо, я думал, что мой долг белой госпоже Холмов уплачен. И не ведал, что это лишь часть расплаты, которую за долгую жизнь с меня возьмут сполна.

Чужеземный король с холодными глазами нанёс нам визит год спустя.

Жена приехала с ним: не девочка с мельницы, но королева в парче и вытканном мною золоте.

Как подобает королеве, она сделала вид, что не заметила меня среди встречавших. Я заглянул в лазурь её глаз – только раз – и, увидев там равнодушие, утвердился в худших домыслах.

Ночь я коротал над книгами, пытаясь чужими мыслями прогнать прочь собственные, пока куски моего расколотого сердца сгорали в прах. За полночь дверь комнаты отворилась; поворачиваясь к незваному гостю, я готов был отразить атаку убийцы, но слова заклятия застыли у меня на губах.

Лучше бы то оказался убийца.

Жаль, тогда я об этом не знал.

– Что ты здесь делаешь? – вымолвил я, когда она прошла внутрь и затворила за собою дверь.

Она скользнула ко мне лунным лучом. Её губы на моих дали немой ответ.

– Я грезила об этом все сотни дней, что провела вдали от тебя. – Белые пальцы легли мне на щёки: шёлк прохладной кожи без мозолей, которые я привык на них видеть. – Я была в клетке, пока ты прял то проклятое золото, и осталась в ней, сев на трон. Освободи меня хотя бы на эту ночь.

Те же белые нежные пальцы потянулись к моей рубахе, ослабляя шнуровку. Потом – к рукавам её лёгкого платья, стягивая его с плеч.

Дым сгорающего сердца застил мне разум, и ниже плеч платье я тянул уже своей рукой.

Я понёс её к ложу, в котором даже с другими ждал её, сам того не зная. А беспощадный огонь в моей груди обернулся целительным, прижигая все раны.

Ночь за ночью она являлась ко мне, ускользая от своего короля, как когда-то являлся к ней я.

Её отсутствия не замечали. Король с холодными глазами засыпал, едва коснувшись подушки, которую она смачивала сонным зельем (я хорошо обучил её). Стража не дежурила у их двери, а сторожила коридор; её обманывал талисман отвода глаз, который моя лисья королева тайком раздобыла на новой родине.

На исходе месяца, когда она, разморённая, лежала рядом в звёздном свете, а её лисьи волосы разметались по моей груди, я обезумел достаточно, чтобы сказать:

– Давай убежим. Туда, где наши короли не достанут нас. Я возведу для нас башню в лесной глуши. Я стану безвестным чародеем без имени, ты – травницей, как хотела всегда. Я окружу нас защитными чарами из древних книг, я изменю наши обличья. С годами все забудут беглую королеву и беглого королевского мага. И останемся только мы.

Она улыбнулась и снова прильнула ко мне, заставляя меня замолчать, словно глотая мои слова, словно желая похоронить их в себе. Я подчинился, понимая – это и впрямь безумство, но надеясь, что она без ума в той же мере, ей лишь нужно набраться смелости.

Наутро я проснулся, чтобы снова узнать: король соседней страны отбыл домой со своей королевой.

«Однажды ты полюбишь, и она покинет тебя».

Я согласился на «однажды», а не «единожды». И понял это лишь тогда, когда уже ничего не мог изменить.

Став королевой, она научилась писать; она сама сказала мне об этом. Теперь я ждал её писем, но их не было.

Деревья сменили летний наряд на пёструю осеннюю шаль, ту – на белое покрывало зимы. Затем обнажились, чтобы омыться в талых весенних водах и окутаться мятной дымкой новорождённой листвы. Следом покрылись фатой яблоневого цвета и вновь обрядились в зелень.

Сад под моим окном уже второй раз расцветили закатные краски, а Колесо года миновало Мабон[4] и повернулось к Самайну, когда письмо наконец пришло. Не мне.

– Мы с детьми и супругой отбываем на некоторое время, друг мой. У нашего соседа полгода назад родилась дочь, он созывает гостей на её наречение, – сказал мой добрый король в конце очередного совета, который мы проводили вдвоём в моей башне. – Славно, славно. Целый год его жена не могла понести. Он уже боялся, что вновь придётся искать себе другую королеву.

– Вновь?.. – произнёс я, а бегущая по жилам кровь разносила по телу холод.

– Первую он вынудил отречься от короны и избрать путь служения богам. Она так и не подарила ему детей. Наш сосед говорил, что чрево её было бесплодным. Когда он гостил у нас в последний раз, то думал о той же участи для золотой пряхи. Слава богам, теперь у них славная здоровая девочка, – с искренним радушием добавил мой добрый король. – Надеюсь, будут и славные здоровые сыновья.

Я вспомнил, когда король с холодными глазами гостил у нас.

Я вспомнил: моя лисья королева не просила у меня зелье «ночей любви». А я слишком много думал о том, что происходит сейчас, и слишком мало – о том, что будет потом.

Я вспомнил, что за целый месяц, что мы провели вместе, у неё так и не было лунной крови. И сопоставил сроки.

Я учил её варить «ночи любви». Она могла делать зелье сама. Она могла понести сразу после того, как вернулась в новый дом.

И всё же на сей раз я попросил моего доброго короля взять меня с собой.

Король с холодными глазами встречал нас во дворе своего замка, пока моя лисья королева стояла подле него с дочерью на руках.

Голову маленькой принцессы покрывали ещё не кудри – нежный пушок. Рыжий, как у её матери (и у меня). Правду мне сказали глаза: не лазурь королевы, не серый лёд короля – звёздная ночь, чернила, вороново перо. Я заглянул в них своими, такими же, и на миг перекрестил взгляд с женщиной, которую я любил – и которая отвернулась от меня спешно, как вор.

Разлитое в крови зелье из цветков, собранных мною в день нашего знакомства, зачарованной печатью скрепило мою уверенность.

Об истине можно было догадаться и без него, но я не имел права ошибиться.

Королева с супругом ночевали в разных спальнях. Это пришлось мне на руку.

На сей раз она не испугалась, когда в окно влетел рыжий ястреб. Она ждала этого – сидела на постели без сна, в платье вместо исподнего, и не закрыла ставни стылой осенней ночью.

– Ты не свободы хотела, когда приходила ко мне, – выпрямившись, сказал я, не желая раскидываться на шелуху всех слов, которыми мог бы предварить главные. – Так ведь?

Мне она лгать не стала.

– Мой супруг отказывался признавать, что он не великий непогрешимый муж, каким себя видит, и семя его не может прорасти. Он винил во всём жену – уже вторую. Он собирался избавиться от меня. – Впервые за время, что я знал её, в глазах её полыхнул гнев, и в этот миг я понял, что женщину перед собой не знаю вовсе. – Участь жрицы – лучшее, что ждало меня. Что ещё мне оставалось делать?

– Почему я? При новом дворе не нашлось никого, кто оказал бы прекрасной королеве приятную услугу?

Она улыбнулась так печально, что за эту улыбку я почти готов был простить ей всё.

– Я люблю тебя, милый мой чародей. Я полюбила тебя с первого дня, как увидела. Я сочла, что имею на это право: получить ребёнка от того, кого по-настоящему люблю.

Её слова могли бы тронуть меня, будь я наивнее и глупее. Не живи во мне память о годах в ожидании писем, которые не собирались писать. Не кровоточи моё сердце так долго и мучительно, что оно едва сохраняло способность быть тронутым.

– И поэтому ты решила получить ребёнка, которого теперь выдаёшь за чужого. Не бежать и жить со мной, как я предлагал.

Белой холёной рукой она коснулась резного столбика кровати с парчовым балдахином, украшенной золотом, устланной шёлковыми подушками. Кровати, которая никогда бы не принадлежала ни дочери мельника, ни жене придворного мага, тем более – беглого мага в опале.

Возможно, она сама не осознала ни этот жест, ни его значение. Мне он сказал больше, чем ей.

– Это грёза, которой я нередко предаюсь, – печаль её казалась вполне искренней – и всё же не могла перевесить всего, о чём я догадался только сейчас. – Но следом я возвращаюсь в вещный мир и понимаю: грёза эта слишком прекрасна, чтобы стать правдой.

– Или недостаточно прекрасна для королевы, которая распробовала вкус богатства и власти? Которой слишком понравился этот вкус, чтобы променять его на вечные прятки и безвестность в лесной глуши?

Она не ответила. Разделённая на двоих тишина обернулась молчанием над могилой, почитающим память того, кто лежит в ней.

Моя лисья дева умерла – осталась лишь лисья королева. Да и была ли она когда-то? Дева, жаждавшая знаний больше семьи, дева, которую я полюбил?..

– Ты говорила однажды, что не хочешь становиться чьей-то женой. Ты говорила однажды, что хочешь свободы. Ты лгала. Ты не против брачной клетки, но дочь мельника могла рассчитывать только на деревянную. А тебе нужен был тот, кто посадит тебя в золотую, – сказал я, с каждым словом убеждаясь в собственной правоте, каждым слогом убивая себя. – Ты ведь не из страха не отрицала перед двумя королями, что можешь прясть золото из соломы? Знала, что я не брошу тебя на смерть? Знала, что я услышу о твоих злоключениях и отыщу способ тебя спасти?

– Я стала бы твоей, будь ты догадливее. Я надеялась на это с первой нашей встречи. Судьба распорядилась иначе. – Она бросила слова, как кинжалы, вновь не унизившись до лжи мне. – Ты спас меня. В час нужды я понадеялась на тебя снова. Потому что люблю и потому что знаю: ты единственный, кто никому не расскажет о нас. Тебе слишком дороги и твоя, и моя голова.

Я не произнёс больше ни слова. Я вернулся к окну и шагнул вниз, оборачиваясь рыжим ястребом в полёте.

Часть меня молила бездействовать, достичь земли и отдаться её тёмным объятиям. Но я бы не был собой, тем, кто заключил сделку с иным миром ради долгой жизни, если бы поддался мгновенной жажде смерти.

Отныне я не мог жить как раньше. И не мог позволить жить ей.

Когда птичьи лапы коснулись каменных плит комнаты, которую мне предоставили, я уже знал, как поступлю.

Я явился на праздник в честь моей дочери, приглашённый вместе с моим добрым королём.

Я наблюдал, как ей подносят дары, как её осыпают пожеланиями доброго здравия.

Я видел, как то же сделал мой господин. Следом настал мой черёд.

Прежде чем приблизиться к тронному возвышению, я преградил путь человеку, который приютил меня в своём замке на долгие годы.

– Служить вам было честью. Спасибо за всё, мой добрый король, – сказал я, не кривя душой. – Простите за всё, что будет впредь.

Нас никто не услышал. Даже единственный, кто услышал, не понял, о чём идёт речь. Непонимающим взором он следил за моим шествием к трону, подле которого в колыбели спала девочка с рассветными волосами.

Я не преподнёс ей подарок, как все другие, ибо дар мой был иным. Я склонился перед её матерью и тем, кого звали её отцом, и заговорил.

– Прежде всего вы должны знать: больше я не служу тому, кому служил до этого дня. Не вините его и не мстите ему, ибо отныне он меня не увидит. – Я перевёл взгляд на женщину с лисьими волосами, чьи холёные пальцы так крепко сжали подлокотник трона, что стали ещё белее. – Когда-то мы с вами заключили сделку, о прекрасная королева. Знания в обмен на просьбу, которую вы однажды исполните.

– Ты знаешь его? – обратился к жене король с холодными глазами.

– Он придворный чародей моего бывшего владыки, твоего друга. Я видела его на празднествах, когда была девочкой, и на пирах в замке, где мы гостили в прошлом году. – Слова лжи сыпались с её губ, ровные и отточенные, как морская галька. – Мне даже имя его неведомо. Нас друг другу не представляли.

Я достал ленту в платке, который носил у сердца.

Я с поклоном протянул их королю, устремившему холодные глаза на знакомые инициалы, на знакомую вышивку по тонкой ткани.

– Она знает меня с тех времён, когда была просто дочерью мельника, – молвил я, подтверждая то, что он мог понять без слов. – И куда лучше, чем говорит.

– Я могла обронить её, – незамедлительно возразила королева. – Чародей мог взять её где угодно.

– Ты вручила мне её собственными руками.

– Он лжёт. Я не знаю, что этот чародей возомнил, но…

– Хватит звать меня чародеем. – Я посмотрел на неё, глаза в глаза. Если мой взгляд отражал хоть толику того, что я желал в него вложить, он был холоднее, чем у её супруга, холоднее осенней ночи снаружи; холодным, как сердце белой госпожи Холмов, без которой нас всех сейчас бы не было здесь. – Назови моё имя, королева. Тебе оно хорошо известно. Так же, как мне известно, каким путём ты взошла на этот трон и как на нём осталась.

Я сказал ровно то, что сказал.

Она была в должной мере умна, чтобы услышать больше.

Назови моё имя, иначе твой король будет знать всё. О том, как ты выстанывала это имя, пока он спал в соседней башне. О твоём обнажённом теле в моих руках. О золоте, сплетённом моими руками. Обо всём, что поможет твоей голове полететь с плеч, как твой король обещал тебе прежде, чем ты стала той, кем стала.

Она говорила, мне слишком дорога эта голова. Но в тот миг ей она точно была дороже.

– Назови. Моё. Имя, – повторил я.

И она назвала моё имя, утверждая нашу сделку, утверждая моё право на то, что я собирался забрать у неё – теперь, когда у неё было что забирать. А я объявил о том, что мне желанно.

Я поведал полуправду, словами, что можно было трактовать двояко, как любые слова, которыми пользуются в должной мере искусно. Я позволил королю думать, что подаренные мною знания помогли прекрасной королеве прясть золото из соломы.

Я не собирался обрекать её на казнь.

Я просто хотел получить дочь, которую они считали своей.

Король с королевой ответили мне мертвенным молчанием, словно надеялись им заглушить гул, отзвуками грозы прокатившийся по тронному залу. Возможно, гости гудели и раньше; возможно, мой бывший владыка даже окликал меня по имени. Я не слышал и не видел никого, кроме тех, кто был передо мной, – женщины, мужчины и девочки в колыбели.

Я сам не ведал, зачем мне это. Акт ли это мщения или желание вернуть моё по праву. Она была должна мне, моя лисья королева, – за лесные уроки, за комнаты, полные золота, за драгоценный венец на её челе, за ложь, за все бессонные ночи, что я проводил с ней, из-за неё, ради неё.

– Она не может отдать тебе то, что ей не принадлежит, – вымолвил наконец король с холодными глазами. – Это мой ребёнок.

Он искал лазейки. Это было естественно; я сам бы на его месте так поступил.

Я не стал возражать.

– Чары, которыми скреплена сделка, рассудят нас. Таков ваш ответ?

Он сказал «да», и я ушёл, провожаемый в спину безмолвием лисьей королевы.

Как ни хотелось королю покарать меня за дерзость, сделка была честна. Сделки с чародеями следовало блюсти, враждовать с чародеями не стоило – особенно с теми, на чьём нестареющем челе лежит печать Волшебной Страны. Он знал это, как знали все. Хватало и того, что он нарушил одно правило из двух.

И на этом история о золоте, сплетённом из соломы, закончилась, чтобы заглотить змеиный хвост другой.

Я ушёл и поселился в охотничьем домике среди леса неподалёку. Я знал: мне не стоит уезжать далеко.

Под личиной немощной старухи я выбрался в город и там услышал то, что ожидал услышать. «Королева больна, – шептались горожане. – Лучшие целители страны тщетно пытаются излечить её. Она гаснет, как стынущий уголёк, будто некая злая сила пьёт из неё жизнь».

Я не вернулся сразу. Я точно знал, сколько времени есть у того, кто нарушил скреплённую чарами сделку. Я дал им время испробовать всё, любые способы, любые снадобья и заговоры.

Я позволил им утратить надежду. И тогда, только тогда пришёл к ним вновь.

Я явился к главным воротам замка и велел страже доложить обо мне. Я не боялся: король с холодными глазами достаточно ведал о чародеях, чтобы знать – смерть моя ничего не решит. Лишь закрепит проклятие, и королева погибнет вместе со мной.

Я ждал, пока меня проводят в зал, где меня встретил не-отец моего ребёнка. Холодные глаза его потускнели, и в тот миг я впервые понял: он действительно полюбил лисицу-жену, обманывавшую его ещё более жестоко, чем меня.

– Ты знаешь, зачем я здесь. Если тебе дорога твоя королева, ты уплатишь её долг и поможешь ей исцелиться, – сказал я. – Если ты вновь позволишь мне уйти ни с чем, она умрёт до новолуния.

– Проси что угодно, – хрипло, почти моля, произнёс он. – Я дам тебе всё, кроме этого.

– Условие сделки прозвучало, хоть и было отвергнуто. Пути назад нет.

Я смотрел, как сжимаются в кулак его пальцы, желая сомкнуться на моём горле. Я смотрел, как мучительно он торгуется сам с собой, ищет иные пути, взвешивает на незримых весах жену и дочь.

Затем он велел принести маленькую принцессу.

Он не стал обнимать её на прощание. Я взял её, сонную, из рук стражника, и за этим наблюдали глаза короля, так и не тронутые теплом.

– Забирай свою плату, чародей, зачем бы она тебе ни сподобилась. – Слова прозвучали проклятием. – Моя жена родит мне других детей, и не дочь, а сыновей, способных держать в руках меч.

«Не родит, бедный глупец», – подумал я. Но оставил эти слова в кладовой собственного разума – как многое другое, что я мог бы сказать.

Я не был уверен, что на меня не нападут, когда ребёнок окажется в моих руках и сделка формально будет исполнена. Но король с холодными глазами оказался человеком чести – или боялся за жену, не зная, не убьёт ли её подобное. Поэтому я и моё дитя беспрепятственно покинули зал, замок и город – навсегда.

С королевой я тогда так и не повидался. И о выздоровлении её услышал много позже.

Я думал, с надсадной болью и злобной радостью в равной мере, что больше не увижу её. Думал, жизнь напоила меня желчной горечью сполна.

Но годы свели нас снова – и лишь в ту, последнюю встречу я постиг горечь хуже желчи.

Я назвал дочь в честь цветка, который связал нас с её матерью.

Я вернулся в деревню, где жил с моим первым наставником, успевшую стать маленьким приречным городком. Все, кто знал меня в ту пору, умерли. Я был уверен, что след мой затерялся в океане времён.

Башня, в которой я взрослел, успела почти разрушиться. Я возвёл её чарами снова, выше и краше, и поселился с дочерью под самой крышей, поставив колыбель подле собственной постели.

Я знал, что моё дитя будут искать. Выбираясь в город, я снова прятался под обликом дышащей на ладан старухи, а башню окружил самыми надёжными чарами из тех, что знал. Никто не смог бы найти нас, кроме тех, кто уже знал, где искать. Золота, заработанного при королевском дворе, нам хватило бы на две жизни; людское общество успело изрядно мне опостылеть. Я проводил дни в уединении, занимаясь колдовскими изысканиями, не отвлекаясь на мелочные заказы и просьбы. Я развёл сад, где растил травы для своих нужд.

И я растил дочь.

Это стало труднейшей наукой из всех. Её плач, её капризы, её шалости сперва заставляли жалеть о том, что я не затребовал иную плату (мог же я попросить саму королеву уйти со мной). Но спустя несколько поворотов Колеса плач вместо злости отзывался во мне беспокойством, капризы – терпением, а шалости – смехом. Тишина башни казалась безжизненной без её голоса и звука её мелких шажков. Утро казалось холодным без рук, обвивающих мою шею, тянущих меня за волосы или край одежд.

Я снова познал любовь, но теперь – иную. Она прорастала постепенно, пока не пустила корни, обвившие моё расколотое сердце, собравшие его воедино.

Если первая моя любовь прогорела дотла, я знал: чтобы выкорчевать из сердца любовь к дочери, потребуется вырвать это сердце из груди.

Со временем в городе поползли слухи. О смерти короля с пшеничной бородой и холодными глазами, в одночасье сгоревшего от болезни. О том, что на троне теперь его жена, королева с лисьими волосами, и она растит маленького принца, родившегося незадолго до гибели отца. О том, что королева объявила награду тому, кто найдёт её дочь, законную наследницу престола, и вернёт домой. О том, что отыскавший принцессу мужчина сможет жениться на ней.

Говорили и о том, как принцесса пропала. Будучи отчаявшейся, юной и глупой, королева прибегла к помощи злого колдуна – или горбатого карлика, или одного из уродливых порождений Волшебной Страны. Он помог ей спрясть золото из соломы, чтобы спасти её жизнь, а взамен требовал угадать его имя, чтобы в случае неудачи забрать её первенца. Он хотел забрать саму королеву, но король обменял жизнь дочери на жизнь жены, и злодею пришлось довольствоваться младенцем.

Правда мешалась с вымыслом, плавилась до неузнаваемости стеклом в огне, как неизбежно случается с любой истиной, прошедшей через сотню людских языков.

Какой бы ни была истина и какой бы ни была ложь, это значило одно: моя лисья королева перестала считаться с ценой своих желаний. Нас не оставят в покое, покуда она жива. Если она отыщет дочь, она заберёт её у меня и выдаст замуж за благородного дурака, поверившего в сказки о злом колдуне, игре в имена и украденной принцессе.

Чего хочет сама принцесса, никто не спросит.

Меня хотели лишить единственного, чем я дорожил больше жизни. И я решил: пока не прозвучит весть о кончине последнего человека, которому есть до нас дело, моё дитя не покинет наших владений. Никто в городе не сможет подсказать шпионам, что видел деву, похожую на королевскую дочь.

Никто не узнает, что она вообще существует.

Я лгал ей, что её мать умерла.

Я говорил ей правду: что нажил много врагов, а она – главное моё сокровище, которое хотят у меня забрать.

Я наказал ей не выходить за пределы сада и скрываться от незнакомцев, если она их заметит. Отлучаясь в город, я запирал её в башне, боясь, что к саду забредут чужаки. Чары не позволяли им видеть живущих за стеной, но дочь могла увидеть их – и из любопытства выйти навстречу, развеяв колдовство.

Я мог прятать её под мороком другой личины и брать с собой. Но не хотел рисковать.

Может, тем самым я и обрёк её и себя на случившееся – посадив в клетку чрезмерной заботы и лжи, из которой любое живое существо захочет сбежать. Может, нет, и исход в любом случае был бы один. Я часто гадал об этом, глядя на окно навсегда опустевшей комнаты, где так любила сидеть она.

Всё, что мне остаётся, – гадать.

По мере того как она росла, я предоставил башню в её распоряжение, пристроив дом, где мог уединиться для работы.

Я научил её стряпать, как умел. Порой у очага хлопотал я, порой – она; порой мы вместе резали овощи для жаркого или лепили пироги, приправляя их смехом и шутками, сказками и былью. Зачарованные мною щётки сами сметали пыль с пола и оттирали посуду в медных тазах, но дочь, трудолюбивая и весёлая, вызывалась принести воду из колодца или убрать чистые тарелки в буфет.

Повзрослев и научившись усмирять свою жажду разговоров, проделок и беготни, она полюбила приходить в мой кабинет. Из угла она наблюдала, как я колдую над зельями, вливаю силу в драгоценные камни, зачаровываю гадальные карты, превращая их в оружие. Порой она тосковала по свободе, по возможности увидеть мир, но я обещал ей это – однажды, когда нам некого будет бояться.

Я наставлял её следить за садом и, пока мы вместе выдёргивали из грядок сорные травы, рассказывал о силе растений, за которыми мы ухаживаем (я надеялся, она и правда станет травницей). Я научил её чтению, письму и танцам, которые знал сам. Я доставал для неё книги, ставшие доступными всем, у кого есть деньги, и краски, которыми она разрисовывала стены своей комнаты и лестничный колодец. Я приносил ей печенье и глиняные чашки с душистым медовым отваром, и мы садились на широком каменном подоконнике её спальни, чтобы встретить горящий над лесом закат. Я рассказывал ей про лунную кровь, чтобы избавить от страха внезапности, и расцвет дочь встретила с готовностью.

С годами она всё больше походила на меня самого. Только волосы были от матери, великолепные и рыжие, как вересковый мёд. Я не стриг их, лишь заплетал в косу, становившуюся всё длиннее. Даже когда дочь научилась плести её сама, она часто просила меня о помощи, и я подолгу чесал её деревянным гребнем, вплетая между прядей собранные ею в саду цветы.

В распущенные волосы она порой куталась, как в плащ из волнистого шёлка. Я помнил пору, когда тот струился до её талии, потом – закрыл худые колени, чтобы спустя пару лет достать до пят и опуститься ниже.

Я прятался в нашем хрупком счастье, как она – в своих волосах. И успел забыть: чтобы лишить её этой роскоши, достаточно нескольких щелчков ножниц.

Чтобы лишить меня счастья, тоже потребовалось немного.

Я хорошо помню день, когда всё изменилось.

Я вернулся из города с новой книгой и поднялся по лестнице её башни мимо нарисованных на стенах деревьев.

Дочь заплетала косу. Я думал, она привычно протянет мне гребень и попросит о помощи. Однако она посмотрела на меня, как не смотрела никогда – искоса, точно на выбредшего из чащи волка, – и изрекла слова, которых я ждал и боялся:

– Ты говорил, моя мать умерла. Где её могила?

Я не придал значения её любопытству. Оно казалось мне естественным: взрослеющий ребёнок задаётся вопросами, которыми прежде не задавался.

– Далеко. В тех краях, откуда она родом и откуда я пришёл сюда.

– Почему бы нам не побывать на ней?

– Я боюсь, что не смогу защитить тебя за пределами этой башни. – Надеясь пресечь разговор, не доставлявший мне радости, я протянул ей купленный сборник поэм. – Не желаешь взглянуть на свой подарок?

– Защитить от кого? – спросила дочь, скользнув равнодушным взглядом по книге, которым раньше она радовалась больше, чем цветок – дождю засушливым летом. – Что за врагов таких ты нажил, если прячешься от всего света? Чем перед ними провинился?

– Это они провинились передо мной, – кратко ответил я, бросая книгу на постель, словно звук, с которым она упала, мог поставить точку в нашей беседе. – Что за вопросы? Ты же знаешь, я хочу тебе только добра.

Она откликнулась не сразу – и этому я, глупец, тоже не придал значения.

– Да. – Эхо её ответа раскатилось под расписными сводами предвестником конца, пусть тогда я этого не понимал. – Знаю.

В последующие дни я часто ловил на себе тот же долгий пристальный взгляд. Её блестящие глаза казались замутнёнными мрачной дымкой, и звёздная ночь в них стала грозовой.

Дочь спускалась в мой дом из башни, лишь чтобы поесть, пропуская иные трапезы. Всегда ластившаяся ко мне, она избегала объятий. На расспросы она отвечала не тем, что могло меня успокоить, но я списал всё на последнюю размолвку.

Желая порадовать и отвлечь её, я отправился в город за новыми красками. Получив их, она даже улыбнулась, впервые за долгое время, а на другой день попросила принести сластей. Потом ей захотелось ещё одну книгу, ткань для нового платья, шерсть для шали на грядущую осень… Чувствуя вину, я исполнял её прихоти, объясняя их тем, что дочери надоело сидеть взаперти.

Выбираясь в город чаще, чем когда-либо, бродя по улицам, маскируя движения под шаркающую поступь согбенной старухи, мысленно я смирялся: однажды мне придётся взять дочь с собой.

Спустя несколько дней ей вздумалось испечь пирог. Я был послан на рынок за клюквой и успел добрести до города, когда вспомнил о забытом кошеле и повернул обратно.

Я издали увидал в окне башни девичью фигурку – и незнакомый силуэт рядом.

Дочь скинула из окна верёвку, пёструю, будто из лоскутов. Держась за неё, гость спустился по отвесной стене. Сизым сквозняком прошуршав по саду, он перемахнул через низкую каменную стену и растаял в сонме лесных теней.

Застыв на дороге, я думал, как мне поступить. И вернулся, не выдав себя, проникнув в собственный дом, как вор, чтобы всё же принести проклятую клюкву.

На другой день дочери не пришлось просить меня уйти. Я сам сказал, что отлучусь.

Достигнув поворота лесной тропы, из-за древесного ствола я наблюдал, как моё дитя садится на подоконник, где мы встречали закаты. Её распущенные волосы янтарной волной струились по стене вместо плюща, реяли на ветру флагом красного золота, светились даже в пасмурном сумраке.

Её не должен был видеть никто, кроме меня, – так действовали мои чары. И всё же некоторое время спустя к башне вновь скользнула фигура в сизом плаще.

Достигнув подножия, незнакомец с готовностью ухватился за скинутую верёвку, чтобы взобраться наверх.

Тихо, как убийца в ночи, я направился к месту, откуда он пришёл. Тихо я дождался, пока из окна вновь скинут верёвку и незнакомец покинет башню. Тихо я наблюдал, как он устремляется в чащу, – и лишь тогда отправился следом.

Я выдал своё присутствие, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы из башни нас не услышали. Тогда я наконец тронул его за плечо и с готовностью отпрянул, когда юнец обернулся ко мне с мечом наголо.

– Ты быстр, – сказал я, не пытаясь отступить от устремлённого мне в горло клинка. – Впрочем, для вора неудивительно.

– Кого ты назвал вором? – бросил он, высокомерный и красивый, как статуя бога. Тёмные кудри и глаза, зелёные, как ряска, напомнили мне кого-то, кого я знал, но за долгую жизнь я знал слишком многих.

– Тебя, ведь ты явился украсть моё.

Для обычного вора его расшитый золотом дублет был слишком хорош, но он и не за обычным сокровищем явился. Однако насторожило меня не это и даже не сходство с кем-то забытым.

На шее его мерцала шестиконечная звезда, прозрачная, как лёд, на тонком серебряном шнурке.

Я слишком хорошо знал почерк Дивного Народа, чтобы не распознать их вещь. Вид ледяной звезды всколыхнул озеро моей памяти, поднял со дна воспоминания о единственной сделке, которую когда-то я заключил с одной из Людей Холмов.

– Кто ты? – Его брови сомкнулись на переносице, словно это я тайком влез в его обитель. – Зачем преследуешь меня?

– Ты посетил некий дом, но пренебрёг гостеприимством его хозяина. Хочу оказать тебе приём, которого ты заслуживаешь.

Его меч метнулся вперёд, почти пощекотав кожу на моём кадыке:

– Так это ты, чудовище, – прошипел юнец сердитым котом, кажущимся себе очень грозным.

– Как ты обнаружил башню? – спросил я то единственное, что по-настоящему меня интересовало. – Никто не может найти нас, кроме знающих, где искать.

– Ты глупое чудовище, если ждёшь, что я буду отвечать.

– Не глупее тебя, явившегося к чудовищу в логово. Жажда короны помогла победить страх?

– Я убью тебя, и она забудет годы в твоём плену, как страшный сон, – молвил он, велеречивый, храбрый и глупый, убеждённый в грядущей победе и своей правоте, как всякий герой, отправившийся спасать принцессу. – Она вернётся домой, и станет королевой, и будет счастлива с венценосной матерью и со мной, и родит мне детей. Верю, она уже носит одного под сердцем.

– Или нет, – сказал я, одним движением пальца заставив его закричать и выронить меч из руки, хрустнувшей сломанной костью. – Но прежде чем умереть, ты всё же расскажешь мне. Всё, что мне угодно знать.

Я не мог его отпустить. Он знал, где мы прятались. Стоит ему проронить слово другим чужакам, как наше тайное убежище перестанет быть тайным.

А ещё я думал о том, что он делал с моей дочерью, вчерашним ребёнком, пока меня не было дома.

Он упал на древесные корни, бугрившиеся шершавыми венами чёрной земли. Он сдался не сразу, стоит отдать ему должное.

Однако я был хорош в том, чтобы добиваться своего.

Он оказался принцем. Сыном короля, которому я когда-то служил. Он родился за пару лет до того, как я ушёл; я помнил его младенцем, невинным и тихим, пускающим пузыри в колыбели. Как младшему сыну, ему не на что было рассчитывать – если только не на брак с наследницей престола соседней страны.

Он обратился к одной из Людей Холмов. К ледяной деве, окутанной плащом из позёмки, с прозрачным венцом на снежном челе. Они заключили сделку. Дева поведала ему, где прячут пропавшую принцессу, и дала компас-звезду. Компас привёл его к башне и позволил преодолеть завесу моих чар.

Он сказал моей дочери, чтобы она садилась на окно и распускала волосы в знак того, что меня нет дома. Он приходил каждый день в условленное время и ждал возможности подняться. Первый раз он вскарабкался по стене сам; потом она связала для него верёвку из распоротых платьев. Он уговаривал её бежать, но она страшилась покинуть башню, в которой провела всю жизнь. Ей нужно было время – на то, чтобы уничтожить путы любви ко мне, тоже.

Он успел отправить письмо королеве. Хотел подготовить её к встрече с дочерью – и к его награде, конечно. Не рассказал только, где искать нас: боялся, что королева пошлёт своих людей и он не получит ничего.

Он говорил, а ледяная звезда мерцала словно в такт смеху, которым могла бы заливаться сейчас белая госпожа Холмов.

Я остановил его сердце одним колдовским словом. Я развеял его тело в пыль вместе с ледяной звездой.

Я вернулся домой и, пролетев по лестнице сквозь нарисованный лес, без стука вошёл в комнату дочери.

Она так и сидела на окне. Она встретила меня испугом и непониманием в лице, всё ещё почти детском, и на мой приказ одеваться и собирать вещи ответила лишь: «Куда?»

– Подальше отсюда, – сказал я, один за другим отпирая сундуки с её вещами и выкидывая оттуда книги, краски, изрезанные платья. Искомое я отыскал под кроватью – и, вытащив верёвку из шёлковых лоскутов, сунул её под плащ. – Не беспокойся о принце. Он больше не придёт.

Я должен был выбрать другие слова. Я должен был всё сделать иначе. Но тогда я был слишком зол на неё, на себя, на дочь мельника, на госпожу Холмов. На ублюдка, ставшего пылью у древесных корней. Всё, на что хватало моих сил, – поставить плотину этому гневу, удерживать его в груди, не позволить хлынуть в горло и прорваться криком.

Тучи в её глазах сверкнули молниями:

– Что ты с ним сделал?

– Отныне он нас не побеспокоит. Но я не уверен, что мои чары смогут защитить нас теперь. Мы уходим.

– Я никуда не пойду. Не с тобой. – Сквозь родные черты вдруг проступило лицо её матери, словно статуя, до поры скрытая под водой. – Он всё мне рассказал! Мои родители – король с королевой! Ты украл меня у них, словно злобное чудище из сказок!

– Твой принц хотел одного: сесть на трон подле тебя.

– Он принц, зачем ему это?

Я рассказал ей про цветы в корзинке дочери мельника, про солому и золото, про ночные визиты её матери, про сделку и плату. Про владыку, под чьим знаменем я ходил, и участь младших монарших сыновей. Про награду, назначенную за её спасение, и королевское вероломство.

Она слушала не перебивая, словно и не дыша. Такая же неподвижная, посмотрела на ножницы, возникшие в моей руке, когда я закончил.

Я думал, что знаю, как спасти нас, как освободить её, не вынуждая прятаться под мороками.

– Ты увидишь мир, как и хотела, – сказал я, прежде чем взяться за прядь её длинных, прекрасных лисьих волос – и обрезать её под корень. – Не как моя дочь – как сын. За всё нужно платить. За свободу тоже.

Она молчала, пока волосы падали на пол, шёлком покрывая камень.

Она не шелохнулась, даже когда я отступил от неё, смешной и взъерошенной, как гусёнок.

На кровати я оставил штаны и рубашку, в которых любой теперь принял бы её за мальчишку. Я велел ей сложить в небольшой сундук вещи, которые она не хочет бросить здесь, и, заперев дверь, ушёл делать то же с собственными.

Когда я поднялся обратно, чтобы забрать моё дитя в жизнь за пределами башни, комната была пуста.

Подбегая к окну, я надеялся, что дочь сплела новую верёвку взамен отнятой. Может, даже из собственных волос. Они так и лежали на полу горой красного золота, но люди умело обманывают себя, когда не хотят верить истине.

Я перегнулся через подоконник, на котором мы встречали закаты, на котором она ждала своего принца, на котором она потеряла волосы и любовь. Я посмотрел вниз.

И конечно, увидел отнюдь не верёвку – у подножия башни, на такой далёкой отсюда траве.

Я держал её изломанное тело в руках, по которым текла ещё тёплая кровь. Я пытался исцелить её так отчаянно, как никого и никогда. Но нельзя исцелить то, что покинула жизнь.

Я был властен над многим, только не над смертью.

Потом я сидел на холодной земле сада, ставшего нашей общей тюрьмой, и укачивал её в объятиях, словно это могло помочь, словно она ребёнок, которому приснился дурной сон, – ребёнок, всё ещё дышащий. И пока я копал для дочери могилу под старым вязом, в ушах моих погребальным колоколом изо льда вновь звучало услышанное давным-давно.

«Однажды ты полюбишь, и она покинет тебя».

Столетие назад, оставляя этот дом осиротевшим юнцом чуть старше неё, я думал, что больше ни по кому не буду плакать.

Все дни с тех пор были пеплом, и ветер унёс его из моей памяти. Первым, который я запомнил, стал день, когда в мою дверь постучали.

Я не открыл, но с того дня и не запирался: не видел смысла. Я сидел у очага – кажется, несколько дней не евший, ибо в еде смысла тоже не видел.

Таким меня и нашла гостья, чьё расшитое золотом платье прошелестело от порога к моему креслу, и тень её воспоминаниями о былом накрыла моё лицо.

– Здравствуй, мой чародей, – сказала лисья королева почти нежно.

– Как ты нашла меня? – спросил я безучастно, не подняв иссушенных глаз.

– Мальчик послал мне письмо. Придворный маг отследил, где находится написавший. Тогда это ещё можно было сделать. – Она опустилась на табурет у стола, где сохли в ретортах выкипевшие останки зелья, которое я не успел закончить, прежде чем заканчивать его стало незачем. – Глупого маленького принца уже нет в живых, так ведь?

От звуков её голоса на пожарище моей души шевельнулось что-то, похожее на чувство, и этим чувством был гнев.

– Могу поздравить тебя. И себя, видимо, – с тем, что хорошо тебя обучил. Твой супруг ведь не своей смертью умер? – Ответ я услышал в её молчании. – Отца Твоего сына ты тоже по-настоящему любила? Или сошёл любой обольщённый тобою дурак, ведь тебе нужен был лишь ребёнок, чтобы удержать трон, когда ты сведёшь в могилу нелюбимого короля?

– Я не любила за жизнь никого, кроме тебя и своих детей. Обоих детей. – Она подалась вперёд, коснувшись моей руки – мягко, как волосы моего ребёнка, так похожие на её. – Я искала тебя. Вернись ко мне. Вернись ко мне с нашей дочерью. Теперь нам нет нужды прятаться. Ты изменишь лик и придёшь к моему двору как спаситель маленькой принцессы. Я сделаю тебя своим придворным чародеем и консортом.

…волосы моего ребёнка, обрезанные, теперь лежали под холодной землёй.

Мысль, что могло быть, явись лисья королева несколькими днями раньше, каркающим смехом слетела с моих губ.

– Как сладки твои речи. Жаль, ты опоздала, – без выражения, без злорадства, без любви обронил я, прежде чем рассказать, что случилось.

Я слушал, как она оплакивает дочь, взросления которой не увидела. Может, оплакивала и жизнь, которой не случилось: жизнь, где она не стала королевой, я – чудовищем из сказок, а наш ребёнок не сбросился с высокой башни.

Я хотел бы плакать вместе с ней. Но те дни оставили пустыню там, где прежде плясал огонь моих страстей и стыло озеро моих слёз.

– Ты никогда меня не простишь? – прошептала она, когда её рыдания иссякли, как давно иссякли мои. Этот вопрос, впервые за много лет, задала не королева – девочка с мельницы, дева с лисьими волосами, которую я имел глупость мнить своей.

Жаль, для него мы оба тоже безвозвратно опоздали.

– Нет. Как ты не простишь меня, – сказал я. – Можешь присылать за мной стражу. Можешь отправлять меня в тюрьму или на плаху. Мне всё равно.

Мы долго сидели вдвоём у умирающего очага, рядом, но не вместе.

Когда королева вновь приблизилась ко мне, я ждал слов ненависти или обещания смерти или гибели здесь и сейчас: едва ли она пустилась в путь безоружной. Я ждал приговора – или, может, надеялся на него, ведь больше надеяться мне было не на что.

Я бы не стал противиться.

– Я не могу наказать тебя более жестоко, чем тебя уже наказали. Как ты больше не можешь наказать меня. – Она поцеловала меня в лоб, как некогда я целовал её, прощаясь с ней на долгий день, прежде чем встретиться ночью. – Помни меня, мой чародей.

И она ушла. Вновь покидая меня, как все, кого я любил.

До сих пор не знаю, было то милостью, последним актом нашей умершей нежности – или самой изощрённой пыткой, на которую она могла меня обречь.

На другой день я вспомнил о том, что вернуло смысл хлебу на моём столе и воде в моей чаше.

С первыми холодами я отправился на берег реки, куда наведывался мальчишкой, и снова произнёс слова, зовущие Людей Холмов. Я боялся, что они не откликнутся – или откликнется не та, которая нужна мне; но она пришла, и вода вновь затвердела под её ногами, когда Белая Госпожа встала передо мной.

– Хочу спросить одно, – сказал я. Гортань раздирал сдерживаемый в горле крик. – Что ещё ты возьмёшь с меня?

Любопытным дроздом она склонила набок снежную голову:

– Ничего. Ты отплатил сполна.

Я воздел ладонь к небу, следующими словами давая зарок ему и самому себе.

– На сей раз я отпущу тебя, как когда-то отпустили меня, ибо сделка наша была честна. Но знай, что однажды мы встретимся вновь. И тогда я убью тебя.

Её смех раскатился над водой звуком, с которым могли бы мерцать звёзды.

– Буду ждать тебя в моих владениях, чародей, – прошелестела вьюжная дымка, которой Белая Госпожа обернулась, чтобы колким поцелуем обжечь мои щёки и растаять в серости осеннего дня.

Я зарылся в книги – это не позволяло мне зарыть себя рядом с дочерью. Сперва в старые, затем в древние и древнейшие.

Я нашёл в них много следов той, кого звал Белой Госпожой. Где её владения, не написали ни в одной; и я продолжил искать.

Я слышал из людских уст сказку про девочку с золотыми волосами до земли, которую старая ведьма держала в башне без двери. Слышал, как моим историям сочиняют счастливый конец: как король случайно узнаёт имя карлика, прявшего для королевы золото из соломы, а принцесса сбегает из башни, и после долгих скитаний встречает принца, и рожает ему детей, которых он так хотел.

Люди любят, когда сказки чему-то учат, но ещё больше любят, когда сказки заканчиваются хорошо – в их понимании.

Я узнал, что лисья королева умерла, много лет спустя, и поднял чашу в её память: за всю радость, что она мне дарила, за все долги, что она мне отдала.

Я видел, как на башнях появляются громоздкие часовые механизмы и как эти механизмы поселяются в карманах состоятельных господ. Как повозки с запряжёнными в них быками сменяются экипажами. Как каменные крепости уступают место дворцам. Как рождается печатный станок, а небо начинают коптить трубы фабрик.

Я помогал тем, кто приходил ко мне, и заключал новые сделки. Я жил, никогда больше не отпирая ветшающую башню с выцветшим лесом на стенах.

Я никому не назывался по имени. Так звали чудовище из легенд. Так звали глупца, который умер со всем, что утратил.

Лишь иногда, очень редко, я, как чётки, перебирал воспоминания. Цветы в соломенной корзинке. Холодные глаза под блестящей короной. Янтарь волос в проёме окна. Золото из соломы, пережившее их и обречённое пережить меня.

И имя, погребённое в сказках и мёртвых устах.

* * *

Когда он умолкает, в пещере уже не тьма – серость. Она давно заставила монстров отступить в недра горы, так далеко, что я едва различала фигуры в черноте.

Впрочем, даже когда они оставались рядом, за рассказом мне было не до них.

– Теперь ты знаешь, – сказал человек с утраченным, обесчещенным именем, которого я привыкла называть Чародеем. – Всё это время ты путешествовала с чудовищем из сказок. Каково тебе теперь?

Мне хочется сказать так много, но слова, теснящиеся в сознании, – штормовой океан, в котором так сложно найти один нужный ответ. Поэтому я не говорю, а делаю – то, что тянет сделать больше всего.

Я обнимаю его. Крепко, крепче, чем когда-либо обнимала тебя. Сперва кажется, что я обвила руками ствол дерева, недвижимого, безответного, но затем тёплые руки смыкаются на моей спине.

Я прижимаюсь лбом к плечу Чародея и закрываю глаза, наконец позволяя горячей влаге пролиться из глаз, которые жгло всю финальную часть этой проклятой сказки.

Однажды я научусь называть его именем, которое он ненавидит, которое мне и ему сейчас кажется насмешкой. Я верну ему это имя, верну ему его самого; но на это нужно время, много времени. Куда больше, чем у нас было и есть.

…поток мыслей вновь утыкается в плотину воспоминания, что скоро придёт пора расставания.

– Послушай, пташка, – молвит Чародей спустя вечность молчания. В голосе – привычная уже мягкость и непривычная хрипотца. – Во владениях той, к кому мы идём, может быть опасно. Когда мы достигнем их, останься у входа. Я сам могу увести оттуда твоего брата, если Белая Госпожа действительно его отдаст.

– Это должна быть я, – отвечаю я глухо. – Не думаю… что он уйдёт с незнакомцем. Если кто и сможет убедить его, это я.

Руки на моей спине сжимаются сильнее, прежде чем я слышу тихое и почти обречённое:

– Я не хочу, чтобы она забрала ещё и тебя.

– Ты будешь рядом в этот раз, – говорю я ему и его волку, чей шёпот я впервые за всё это время могу расслышать. – Ты не позволишь ей. Я знаю.

Он не возражает, лишь вздыхает (в этом вздохе вся тяжесть мира) и гладит меня по встрёпанным волосам. Так, как должен был и никогда не гладил меня отец перед сном, так, что мне снова хочется плакать.

Вместо этого я открываю глаза.

Наступает рассвет, с которым исчезают все чудовища. В свете, который он льёт на тёмную холодную землю, я вижу перед пещерой белого оленя: он ждёт, вернувшийся, чтобы услужить нам в последний раз. Закончить мой путь от осени к зиме, моё странствие от сказки к сказке.

Наконец привести к тебе.

Когда я выпрямляюсь, горизонт подсвечен тем же оттенком, что розы, оставшиеся в месте, где когда-то мы были счастливы. Которое когда-то мы с тобой называли домом.

Которое теперь мы оба едва ли сможем назвать таковым.

…«ты – мой дом».

Встреть меня, брат мой, любовь моя.

Я пришла за тобой.

История седьмая

Замок из снега и костей

На чужбине я повидал многое. И даже сейчас не хочу вспоминать увиденное.

Война явила мне свой истинный лик. Под маской героизма и благородства я обнаружил гниющую плоть и кровь, обагряющую землю. Людей, превращённых в безликое мясо. Предательства. Кровь. Ошибки тех, кто отправлял нас в бой, цена каждой из которых – жизни. Тела, через которые я перешагивал, чтобы не стать одним из них. Тела, в которые я превращал людей в форме другого цвета. Смерть невинных и виновных. Кровь. Холод. Голод. Мародёрство. Насилие. Снова кровь.

Пока я бежал в бой под рёв пушек и гибельный салют мушкетов, под боевые кличи, приказы командиров и стоны умирающих, я знал одно: сейчас я могу умереть на чужой земле, сражаясь за чужие идеалы по чужой воле. И после меня в мире не останется ничего, кроме чернил на бумажных листах.

Порой я думал, что останусь на тех полях, немой, бездыханный. Должен был остаться. Хотел остаться – особенно иными ночами, вспоминая отца, и мать, и всё, что мне открыл твой дар.

Меня хранили твоё обещание и твой поцелуй, звездой горящий у меня на лбу.

Мы победили. Только вот, вернувшись в особняк среди роз, я не чувствовал себя победителем.

Когда после войны я взял в руки гитару, мне мерещилось, что я пачкаю её кровью.

Когда я попытался напеть первый слог, его заглушил пороховой дым, солёный вкус которого я ощущал во рту.

Когда я прислушивался к звукам струн, я слышал хор свистящих пуль и агонию тех, кому не повезло так, как мне.

Я казался себе одним из тех, кто остался там, на кровавых полях. Но если другие лежали там в своих телах, я оставил там душу.

Женщина, убившая моих родителей, встретила меня как героя. Моя сестра и невеста плакала, сжимая меня в объятиях. А я смотрел на неё, на её слёзы, которые когда-то могли ранить и тронуть меня, и не чувствовал ничего.

На конюшне старик, побивавший жену и детей, радушно меня приветствовал, но моя кошка пропала. Почти сразу, как я ушёл, так мне сказали. Этого почти никто не заметил.

Когда я спросил об этом у сестры, она ответила: «У меня забрали тебя. Ты думал, мне будет дело до какой-то кошки?»

Сестра, конечно, не понимала, что со мной происходит. Я пытался рассказать ей, открыть ей глаза на всё, что узнал, как пытался ещё до войны. И всякий раз она смотрела на меня так, словно я покрывался шерстью и отращивал клыки.

Я умолкал, не желая смущать её покой. Рушить её собственный мир, где я всё ещё был осиротевшим мальчиком под её крылом, где не было ни тебя, ни полей сражений, ни печальных открытий о мире и природе людей, окружавших меня. Где все мои злые мысли были деянием твоих рук. Где ничего не изменилось с тех пор, как мы были детьми.

Чем чаще я умолкал, тем больше её незнание, нежелание – а может, неспособность – открыть глаза раздражали меня.

Наверное, тогда я и понял, что жду лишь одного. Когда настанут первые холода. Когда я вновь увижу тебя.

Небо превратилось в календарь, по которому я отсчитывал смену голубых и чёрных листов. Чем быстрее, тем лучше. Я жил одной лишь мечтой, одной только надеждой.

Наконец, в один из вечеров, который мы с сестрой коротали в её покоях, снова играя в то, что ничего не изменилось, я увидел иней на окнах.

Я уже знал, что испрошу у тебя. Утверждая своё право на это, я высказал сестре всё – узнанное, услышанное, подсмотренное в чужих душах. О том, что мир порочен по самой своей сути. О том, что мы обречены на страдания с момента рождения. О том, что воистину невинных не бывает, каждая истина не является абсолютной, а справедливости не существует.

Не знаю, чего я тогда хотел больше: чтобы она согласилась со мной или опровергла. Часть меня надеялась, наверное, что она возразит. Что она подарит мне смысл, любой, самый ничтожный, оставаться там – с ней. Ради неё. Но она молчала; молчала, даже когда я открыл правду об отце, об условии вечной разлуки и о его смерти. Её лицо не исказил ужас, как – я достаточно хорошо знал её – неизбежно должен был.

Сердце моё кольнуло подозрение, слишком ужасное, чтобы я мог его не проверить.

Я посмотрел на неё. И увидел: она и так знала.

Должно быть, она всё поняла по моему лицу. Она не пыталась удержать меня, когда я ушёл из её спальни, шатаясь, словно меня ударили ножом.

Это предательство – её предательство – и ощущалось как нож, острейший из всех. Из миллиарда людей на этой земле только её, её одну, я никогда бы не заподозрил в сокрытии подобного.

Сейчас я понимаю – она молчала для моего же блага.

Тогда этот нож ударил по последнему, что привязывало меня к миру людей.

Я попрощался с этим миром письмом, которое оставил на постели. Я написал, что намереваюсь сделать, и ушёл, не потрудившись одеться.

Холод плащом лёг мне на плечи, пока я шагал к речному берегу, забрав одну лишь гитару.

Мне не потребовалось петь тебе, да и не знаю, сумел бы я. Ты ждала меня над речной водой, чёрной, как пропасть пережитого мною. И даже когда я смотрел на тебя сквозь призму дара, ты оставалась так же прекрасна, как в день, когда я увидел тебя впервые.

Ты одна.

Ты приветствовала меня одним наклоном головы, словно приглашая говорить, не тратя время на экивоки, словно заранее ведая, зачем я здесь. Теперь я знаю – так и было.

– Я видел моря ненависти, – заговорил я. – Видел боль и страдания тех, кто ничем не заслужил страдать. Животных, отчаянно искавших, но никогда не знавших ласки и тепла человеческих рук, и умирающих в муках детей. Бессмысленные смерти и бессмысленные жизни.

– Это было неизбежно, – сказала ты; в лице твоём стыло понимание. – Чем старше человек, тем меньше у него надежд и больше сожалений.

– Я отчаялся найти в этом мире справедливость.

– Её нет. Ни в этом мире, ни в мире за гранью. Но ты можешь уйти туда, где не будешь её искать.

– Вы позволите мне, госпожа? – молвил я, надеявшийся на это невыносимо долгие месяцы. – Вновь испросить то, от чего я опрометчиво отказался когда-то?

– У тебя ещё остались иные дороги. Лёгкий путь неправедной жизни. Тернистая тропа к далёкому счастью, по которой ты ступал до того.

– Они не для меня. Я выбираю третью.

По речной воде протянулся прозрачный мост: от твоих ног до моих, совсем как тот, на котором однажды я высказал тебе иную просьбу.

Я ступил на него не колеблясь, и ты протянула мне руку, чтобы спустя несколько шагов я принял её.

– Тогда дорога тебе в Волшебную Страну, как было предрешено, – сказала ты – моя королева, моя любовь, моё спасение. – Идём со мной, и я подарю тебе другой мир. Целый мир.

Я потянулся к твоим бледным губам; ты не препятствовала мне. Когда я коснулся их, исчезли и холод, и разочарование, и боль, и чернота – внутри меня и вокруг.

Я поцеловал тебя на речном берегу, но отстранился от тебя уже перед вратами твоего дворца. Всё, что я когда-то любил, всё, что когда-то меня ранило, осталось позади.

Так я сделался твоим.

Белизна твоих владений смыла кровь с моих рук. Чистота их сняла с языка привкус дыма. Тишина ледяных зал заглушила крики, звеневшие в ушах.

Я вновь захотел петь. И я пою – тебе, с тех пор и поныне.

Ты видела меня ребёнком, и я знаю: люди – всегда дети для подобных тебе. Для твоего народа я – прихоть, твой ручной зверёк, но я счастливее, чем когда был графским наследником.

Я вкушаю яства Волшебной Страны, недоступные смертным, и взираю на звёзды, что им никогда не увидеть. На охотах Дивного Народа я скачу подле тебя, на пирах их – сижу с гитарой у твоих ног.

Я пою твоим гостям – королю в мантии из багровой листвы и его королеве в хрустальных туфлях; Людям Холмов, в чьих глазах полыхает огонь; яблоневым девам в платьях из зелёной листвы; владыке из подземного дворца и шестерым его братьям.

Я вижу, как чудеса становятся былью и сказки обретают плоть.

Ты приходишь ко мне по ночам, и моё ложе становится королевским.

Мне больше никогда не бывает холодно.

Иногда, как сейчас, я вспоминаю о прошлой жизни. О людях, что меня окружали. Об убийце моих родителей. О той, кого я называл другом, сестрой, невестой. О том хорошем, что всё же было.

Отголоски чувств я вкладываю в песни. Я достаю их из себя по крупицам, пока там, где прежде были ненависть и любовь, не остаётся нечто иное. Порой – сожаление. Порой – насмешка.

Чаще – равнодушие.

Ты привязала меня к себе, но освободила от всех людских цепей.

И это радует меня больше пиров, звёзд и ласк.

* * *

Я едва замечаю, как мы покидаем страну людей и оказываемся в стране чудес.

Олень до темноты нёс нас по белой долине меж скалистых серебряных вершин, взмывал на холмы предгорий и соскальзывал с них – словно мы плыли в лодке сквозь снежное море. Очередной холм кажется таким же, как прочие, но, когда мы спускаемся на той стороне, я вижу ледяное королевство, недоступное взору из нашего мира.

На небе, у людей однородно-сизом, зеленью и пурпуром полыхает северное сияние. Его отражает облитый льдом лес, распростёрший белые крыла до самого горизонта. Его отражают гора, выросшая впереди, и замок на её вершине.

А прямо перед нами, взмывая к замку, мерцает и переливается прозрачная лестница из тысячи ступеней, ведущих вверх.

Олень останавливается, склоняя голову: его путь окончен.

Чародей соскальзывает наземь и снимает меня с тёплой спины волшебного зверя. Никакие указания, ничья помощь уже не нужны – куда лежит наша дорога, кристально ясно и без того.

Мы шагаем на первую ступень ледяной лестницы, оставляя скарб прямо на ней. Олень остаётся внизу, у незримой границы двух миров, – и ждёт, оставляя рытвины на окрашенном в зелень и пурпур снегу.

Лёд под ногами нескользкий, совсем как созданный Белой Королевой мост, на котором когда-то я тебя остановила. Должно быть, по такому же ты ушёл от меня, когда меня не оказалось рядом. Первые десятки ступеней даются легко, но чем дальше, тем труднее поднимать ногу на новую.

Я стараюсь не думать об этом, глядя только на замок – он ближе с каждым шагом. Лес позади – всё меньше; я не смотрю на него, чтобы голову не кружило осознание высоты.

– Отдохни, если нужно. – Чародей касается моей руки, и я понимаю, что начала задыхаться. – Нам некуда торопиться. Уже нет.

Я сгибаюсь пополам, упираюсь ладонями в дрожащие колени, хватаю губами воздух, словно надеясь надышаться впрок. Когда ты так близко, нет сил на отдых: хочется бежать, взлететь по лестнице одним махом, и сердце учащённо стучит даже в покое.

– Жаль, я не научилась превращаться в птицу, как ты.

– Я мог бы превратиться и превратить тебя, но животным телом не так просто управлять. Нужно учиться, с первого раза не выйдет, – отвечает Чародей, словно извиняясь.

– Может, когда-нибудь. Летать, должно быть, здорово.

– Может.

В слове – печаль, очередное напоминание, что наша общая дорога закончится там, куда мы придём.

Я продолжаю восхождение, надеясь оставить эти мысли позади. Ступенька за ступенькой, а за той – ещё одна. Чем дальше, тем труднее идти, пусть я и стараюсь поднимать ноги невысоко.

И расплачиваюсь за это.

Я неосторожно ставлю ступню слишком близко к краю, и она срывается. Ощущение собственного тела теряется в невесомости. Я начинаю падать, едва успевая осознать: меня убьёт не чудовище, не Белая Королева, не один из Людей Холма, а собственная треклятая неуклюжесть.

Меня без слов хватают и удерживают, как бывало уже не раз. Успокаивающая опора возвращается под ноги, обнадёживающий вес – в корпус. Потом опора исчезает, и только вес, принятый на чужие ладони, остаётся.

Я пытаюсь остановить Чародея, пока он поднимается со мной на руках, но протестам не придают значения. Бороться и вырываться – не лучшая идея; я не хочу делать его дорогу ещё труднее, но смиряюсь. И я держусь за него, чувствуя ритм его шагов, пока замок не оказывается передо мной.

Он изо льда и снега, белого, как кость. Фундамент укутан в сугробы и белые тучи. Ледяное озеро лежит перед входом, островки суши связаны кружевом ледяных мостов с перилами, пушистыми от изморози.

Чародей опускает меня наземь, и мы ступаем на мостки. Под ними – зеркало застывшего озера; северное сияние полыхает в нём, и кажется, что мы шагаем над небом.

Стражи замка возникают перед нами, словно соткавшись из дымки, которой рвётся с губ наше дыхание. Они преграждают путь прозрачными копьями, и Чародей шагает вперёд, между мной и сияющими наконечниками:

– Только посмейте.

– Вас здесь не ждут, смертные. – Голос стража холоден, как всё вокруг. Длинные волосы – перья инея, одежды – стылый туман, кожа – снег и соль.

– Ваша королева ждёт, – возражаю я. – Меня. У неё мой брат.

Двое, вставшие на нашем пути, переглядываются, и я понимаю: они знают тебя. Знают обо мне.

– Я пришла! – Крик рвётся из груди обезумевшей птицей, летит над головами стражей прямо к белому замку. – Ты просила прийти за ним, и я здесь! Я исполнила сделку! Неужели твоё королевское слово так мало стоит?

– Пустите их.

Голос Белой Королевы – рядом, шелестит в воздухе, словно снежинки шуршат друг об дружку. И всё же она не появляется: лишь стражи расступаются, повинуясь приказу и освобождая дорогу.

Мы идём прямиком под молочные своды высоких врат, открывающих узкие створки при нашем приближении.

Внутри – всё то же озеро, только теперь оно – пол тронного зала, глаже любого мрамора. Под стрельчатыми сводами растут сотни меловых колонн, но потом я вижу: это винтовые лестницы со стенами из снега, уводящие в недоступные взору покои выше. В воздухе между ними – сотни хрустальных фонарей. Они горят всё той же зеленью и пурпуром, лучи северного сияния заключили в них, как светлячков.

А в дальнем конце зала я вижу занятый трон.

Мы не произносим ни слова всё время, пока идём к нему от врат, оставляя позади ледяную бесконечность. Белая Королева – тоже. Только эхо моих шагов перешёптывается с эхом шагов Чародея, взмывая по лестницам-лабиринтам. Отражения в полу движутся вместе с нами, словно наши двойники шагают с обратной стороны озера, под кромкой навеки застывших зеркальных вод.

Чародей первым останавливается у возвышения из семи ступеней, отливающих прозрачной синью. Белая Королева смотрит на нас, корона изо льда звёздами сияет на её челе.

– Здравствуй, графская дочь. И ты, чародей, больше не юный, – произносит она. На губах её нет улыбки, но я слышу ту в её голосе. – Не забыл меня за сотни лет?

– Я пришла, госпожа. Как ты и просила, – говорю я, не позволяя Чародею вмешаться, пока не решится самое важное. – Отдай моего брата.

– Я не могу отдать то, что мне не принадлежит. Твой брат – человек со свободной волей. Его волей было покинуть тебя. «Если он захочет уйти», помнишь?

Я смотрю на неё, спокойную, как мёрзлая вода под моими ногами.

В её взгляде на меня нет ни насмешки, ни интереса. Словно она уже видела то, что происходит сейчас, и даже не раз. Верно, так и было. Я не первая из тех, чьего любимого увели в Дивную Страну, кто отправился за ним вслед, – она сказала об этом в самом начале.

Она отняла у меня всё. Отчего же злость, горевшая во мне по пути, тлеет в груди гаснущим костром?

– Чтобы узнать, чего он хочет, я должна сначала его увидеть.

– Так и просить следовало увидеть его, не отдать. – Белая Королева изгибает ладонь, и одна из лестниц-колонн лучится, словно внутри её плещется голубой свет. – Найдёшь его наверху.

– И если мой брат согласится уйти, ты не будешь препятствовать нам? – спрашиваю я, пытаясь распознать подвох.

– Ни я, ни мои слуги. Даю слово, которое чего-то да стоит, как ты могла убедиться. – Ответ режет сарказмом, как вьюжный ветер. – Но сперва… Кажется, чародей хочет что-то мне сказать. Думаю, тебе интересно послушать.

– Ступай, – говорит Чародей. – Это только моё дело.

– Отчего же? Ты вплёл её в гобелен своей истории достаточно надёжно, чтобы она удостоилась чести увидеть, чем та завершится. Или не хочешь, чтобы она узрела тебя по-настоящему злым?

– Ступай.

Я и правда не хочу видеть, что будет дальше. Это не моё дело – что будет между ним и ней. Ты важнее.

От неё я получила всё, что она могла мне дать.

От него, в сущности, тоже.

Я отворачиваюсь и иду к лестнице, сияющей маяком. Меня провожают молчание Чародея и немой смех владычицы замка – словно отголоски её хохота, часто здесь звеневшего, потерялись под сводами зала и вечно блуждают там.

Подошвы ботинок касаются ступеней. Я поднимаюсь, ледяной трон и стоящие у него скрываются за снежной стеной… и мысли о том, что может случиться у этого трона, сковывают ноги надёжнее цепей.

…он боялся того, что случится, когда он достигнет цели. Так говорила дева, которую прозвали чудовищем, в доме на границе миров; а всё сказанное ею в конечном счёте оказалось истиной.

Чего мог бояться он, без страха встречавший монстров и Людей Холмов, лесного короля и Тех, Кто в Круге, Белую Королеву и её стражей?..

– Зачем ты сделала это? – доносит до меня акустика ледяного зала, раскатывая мужской голос волнами чистой ненависти. – С теми, кого я любил?

Белая Королева смеётся – наконец вслух, и колокольчики смеха сливаются с сонмом отзвуков, живущих вокруг ледяного трона.

– Ох, чародей, – произносит она. – За все эти годы ты так и понял, что я ни при чём?

Я смотрю в голубой полумрак лестничного пролёта, за которым меня ждёшь ты.

И отворачиваюсь, чтобы спуститься обратно.

– Мы заключили сделку.

– Я даю людям то, о чём они просят. Я заставляю платить тех, кто не знает меры. С остальных плату берёт судьба.

Я снова вижу их, одну – на троне, другого – рядом. Слова Белой Королевы летят ко мне, скользят по льду, по дороге теряя смысл.

– Мне подвластно видеть людские дороги, и тех, кто мне симпатичен, я предупреждаю, куда их просьбы их приведут. Ты попросил о долголетии, долголетие позволило тебе достичь могущества, а за могущество платят всегда. Свита могущества – ненависть и страх, лесть и ложь, ненадёжные друзья и достойные враги. – Ответы владычицы замка обвивают сердце ледяной змеёй. – Я предупредила тебя, но ты готов был принести в жертву любовь. Моя ли вина в том, что ты отдал сердце не той, кто сохранила его в целости? Моя ли вина в том, что ты держал дочь под замком и она возжелала свободы? Моя ли вина в том, что ты не поведал ей правды и слова глупого маленького принца упали в благодатную почву, которую ты подготовил сам?

– Замолчи!

Чародей вскидывает руки, как дирижёр, и обрушивает на Белую Королеву смертельный аккорд. Она подносит ладонь к груди, словно у неё защемило сердце, и хватает воздух бледными губами, на которых вопреки всему расцветает улыбка.

Спустя миг Чародей опускает руки, – чтобы сделать то же.

– Это мой дворец. – Королева поднимается с трона и делает шаг вниз, к нему. – Любое зло, причинённое мне здесь, вернётся к тому, кто его причинил. Если хочешь убить меня, последуй за мной.

В лице Чародея – та же тьма, что я видела, когда он рассказывал о самом страшном, что с ним сделала жизнь.

– Приемлемо для меня, – произносит он, прежде чем вновь воздеть руки к потолку.

Она смеётся, и смех переходит в кашель.

Кровь брызжет на белые ступеньки из бледного рта. Это не останавливает её. Она идёт к Чародею, шаг за шагом – так же, как я бегу.

Королева встаёт против Чародея, и тот падает на колени, обессиленный, но не готовый опустить руки. Лицо – мел, только губы раскрашены алым, рвущимся из его горла.

– Готов? – хрипит она, всё ещё улыбаясь, великолепная даже в предсмертии.

Он не отвечает. Ответ – то, что он делает.

То, что убивает его вместе с ней.

Я налетаю на него бьющейся в стекло птицей – и, рухнув на лёд перед ним, рывком опускаю его холодные ладони.

– Не надо!

Он смотрит на меня, словно разглядывая сквозь мутную воду. Я едва узнаю его голос, когда он спрашивает:

– Ты хочешь позволить ей жить?

– Я не могу позволить тебе умереть. – Я держу его руки, чувствуя, как они рвутся к потолку, пытаясь завершить начатое. – Не оставляй меня.

…он стал частью моей жизни. Слишком важной, чтобы я могла представить, как теперь он из неё уходит.

Не знаю как, но он останется в ней.

Должен остаться.

– Ты можешь принять смерть со мной. Можешь до конца дней винить меня и сидеть в мёртвой башне, где лишь горе составит тебе компанию, – доносится сзади. Слова падают ледяными стекляшками. – А можешь подумать, зачем звезда привела к тебе девочку, которой ты сам дал новое имя.

Когда я оборачиваюсь, ничего не указывает, что минутой раньше Королева могла умереть – только кровь распускается алыми цветами, впитываясь в иней на ступеньках. Она высится над нами, коленопреклонёнными; в серых глазах по-прежнему нет интереса, но есть иное.

Серебряный блеск сострадания.

– Если это правда, почему ты не сказала сразу? – выплёвывает Чародей вместе с кровью. – В последнюю нашу встречу?

Улыбка скользит по её губам и спадает с них, как шёлк:

– Тебе ведь надо было ради чего-то жить.

Я не вполне осознаю смысл её слов, отказываюсь осознавать. Я лишь хватаюсь за его руки, боясь отпустить их хоть на миг. Чтобы на сей раз быть рядом.

Чтобы на сей раз всё же удержать того, кто хочет уйти.

Фонари с северным сиянием бросают цветные блики на лицо Чародея. Озеро и нас троих накрывает ледяной купол молчания; в каждой его секунде – тяжесть столетий, проведённых в мечтах о мести.

Как можно променять подобный груз, который ты нёс так долго, на девчонку, которую знаешь всего…

– И что же будет? Если я поверю тебе?

Усталость, прорезавшаяся в этих вопросах, ещё тяжелее нарушенного молчания.

– Вы вернётесь в твою башню – вместе. У тебя снова появится дитя, и ещё – ученица, которой ты передашь знания, накопленные за века, – отвечает Белая Королева. – Графская дочь умрёт, родится дочь чародея, которая оставит след в истории и подарит тебе семью. А когда ты навеки сомкнёшь глаза, ведь дарованная мною жизнь клонится к закату, она будет рядом. С мужем, которого ты поможешь ей обрести, со своими детьми, которых ты поможешь ей воспитать. Будет так.

В чёрных зрачках, устремлённых на нас – бесконечность, в голосе – мягкость, горным цветком пробившаяся из-под холодности. Я не думала, что Королева на такую способна. Не думала, что она способна взращивать, не разрушать.

Не думала, что услышу подобное о собственной жизни, где краеугольным камнем столько лет был один только ты.

Я вдруг понимаю: уже не я держу Чародея, а он меня. И взгляд его держится за моё лицо, словно я – единственная точка опоры в его вновь разрушенном мире.

– Иди, пташка, – говорит он. Этот голос снова – его. – Твой брат ждёт.

– Но…

– Иди. Не бойся. Я дождусь тебя.

В словах куда больше того, чем он сказал.

Он может лгать, но я верю, как всегда ему верила.

Наши руки размыкаются, но между нами остаётся нечто большее, чем соприкосновение. Я всё ещё чувствую это, пока снова бегу через ледяной зал, пока взбегаю по голубым ступенькам, теперь – не останавливаясь.

И пока бегу, понимаю.

…она знала всё. Даже то, что ей не нужна стража. Даже то, что можно не бороться за жизнь.

Она знала, что вместо неё за другую жизнь поборюсь я.

Ноги взбегают по последним ступеням, и за белым столом в белой комнате я вижу тебя.

Комната проста, но тебе никогда не было нужно богатство. Стены – не из снега, из белой кости, хранящие тепло. Перед тобой нотные листы, гитара лежит на коленях; ты пишешь вороньим пером, смахиваешь кудри со лба сотни раз виденным жестом, от которого сжимается сердце. Рядом стопка бумаг, исписанных не нотами – словами. Дневник? Письма, так и не отправленные мне?..

На ногах твоих нет оков. Ты не стеснён неведомыми чарами. Ты не похож на застывшее изваяние, как в моём сне.

Ты не пленник здесь.

Я понимаю это со всей безнадёжной ясностью.

Ты слышишь мои шаги и оборачиваешься. На твоём лице – покой, такой светлый, каким я никогда тебя не видела. Ты бывал со мной мечтательным и печальным, холодным и весёлым, нежным и злым, но никогда – умиротворённым.

Я вспоминаю, на какой ноте мы расстались, и боюсь увидеть тот же взгляд, убивавший меня в последний наш разговор. Но глаза твои ширятся, и в них – радость, когда ты откладываешь гитару, поднимаешься на ноги и называешь моё имя.

Я кидаюсь к тебе, и наши объятия встречают друг друга.

– Ты пришла за мной сюда, моя бедная, моя верная, – шепчешь ты, пока я жмурюсь, пытаясь поверить, что снова тебя чувствую. – Я напрасно гневался. Ты не могла поступить иначе. Я не должен был покидать тебя, не попрощавшись, я должен был всё сделать правильно. А я просто сбежал, бросив тебя. Прости.

Это не так прекрасно, как твои речи из сна. Но это – настоящий ты, и это – настоящее.

– Что было, осталось в прошлом. – Разжать руки и отстраниться стоит невероятных усилий, и всё же я должна смотреть тебе в глаза, когда скажу то, ради чего пришла: – Идём домой.

Ты качаешь головой, и я слышу слова, которых ждала и боялась с момента, как поднялась сюда. Может быть, ещё раньше – с тех пор, как дева в алом поведала сказку про селки.

А может быть, с самого начала пути.

– Я не вернусь.

Я должна чувствовать, как вселенная рассыпается пылью, но не чувствую ничего.

– Почему? – спрашиваю я только.

– Это больше не мой дом.

– Если не хочешь возвращаться к grand mere, мы найдём другой дом.

– Дело не в этом. Моё место здесь, среди снегов и покоя. Мир людей не для меня. Теперь я знаю точно. – Ты берёшь меня за руки, заглядываешь мне в глаза, совсем как в давние времена; и я лишь острее осознаю, что мы изменились безвозвратно. – Лучше ты останься здесь, со мной. Ты повидала столько горя. Ты познала столько страданий. Неужели ты не хочешь уйти туда, где их не будет?

Я изучаю голубые осколки в твоих глазах, словно не выучила место каждого из них давным-давно.

Я пытаюсь представить себя здесь, в стенах замка из снега и костей, тоже познавшую покой. Подле тебя. В неизменной белизне под светом северного сияния.

Навеки.

Потом вспоминаю розы всех оттенков заката, зелёные тисы и тёплую реку, дряхлеющий замок и живые городки. Всё и всех, кого я знала и кого узнала по дороге сюда.

– Я познала и много хорошего. – Мой ответ – в равной мере тебе и себе самой. – И лучше переживу ещё столько же горя, чем убегу туда, где не будет остального.

Обескураженность трогает твои черты, но в них тут же возвращается мир, и вместе с ним приходит печаль.

– Вот как. – Ты опускаешь глаза. – Должно быть, мне следовало делать то же. Мне открывались многие истины, но я смотрел лишь на те, что причиняют боль.

– Ещё не поздно.

– Поздно.

– Нет! Ты нужен там, ты нужен миру, нужен… мне. – Горло предаёт меня, голос срывается. – Я не смогу без тебя, как я… без тебя… дальше…

Моё сердце разрезано по живому, в нём – две кровоточащие половины. Одна – шепчущая, что я пыталась, что ничего больше не сделать, что всё так, как и должно быть. Другая – кричащая от боли и неверия, неспособная просто принять. Своё бессилие. Твой выбор. Чёрную пропасть, которая останется в моей жизни там, где был ты.

Я не могу просто смириться. Не могу просто тебя отпустить. Не могу. Не могу.

– Ты лишаешь мир себя, своего таланта! Ты не можешь, не должен!..

– Мне нет в нём места. – Ты роняешь слова бережно, зная, что каждым из них касаешься моих незримых открытых ран. – Тот мир заткнёт мне рот и свяжет руки. Я прогорю за мгновения. Мне нечего будет сказать. Но ты… – Большими пальцами ты гладишь тыльные стороны моих ладоней, там, где когда-то бледнели с каждым днём шрамы от розог. – Я знаю, как ты жила прежде, чем я ушёл. Я могу лишь догадываться, что ты испытала по пути сюда. И даже сейчас ты полна любви к источнику всей этой жестокости, всей этой боли. Ты взрастишь сад там, где я оставил бы пепел.

Стеклянными бусинами сыплются воспоминания. Твоё молчание там, где раньше звучал смех и рождались песни. Твой взгляд, устремлённый не на меня, а в то, что мне недоступно. Твоя боль, запертая от меня и всего людского мира за ледяными дверьми в груди.

– Я проделала такой путь, чтобы тебя спасти!

– Однажды мы обрели друг в друге убежище от одиночества и тьмы. Утешение в горе. Островок безопасности среди всего, что нас окружало. Я занял в твоём сердце место того важного, что ты утратила, как ты заняла в моём. Наши дороги долго были едины. Но настало время им разойтись. – Твой лоб чистой прохладой касается моего. – Не всех можно спасти. Ты проделала такой путь – без меня. Ты сильнее меня стократ. Я не нужен тебе.

Я сгибаюсь, словно в поклоне, и плачу, уткнувшись в твои руки. В слезах – горечь обиды, соль безнадёжности, но хуже всего – осознание твоей правоты.

…переплетение наших жизней начало рваться уже давно. С тех самых пор, как в твоих глазах поселился лёд, я в глубине души знала: однажды мне придётся тебя отпустить. Величайший мой страх, который я так долго отрицала, но на встречу с которым сама явилась.

Страх, у которого твой голос и твоё лицо.

– Ты надеялась спасти меня, но не я один нуждался в спасении. – Твои руки выскальзывают из моих, мягко и неуклонно. – Тот дом не принесёт тебе ничего доброго. Там ты навсегда останешься безмолвной, не властной над своей судьбой. Не возвращайся туда, прошу.

– Я и не смогу, – шепчу я, а ты берёшь меня за плечи, вынуждая выпрямиться.

…без тебя там мне останутся только розы и призраки.

Я буду скучать по тем и другим, но не с ними я хочу коротать жизнь.

– Это хорошо. – Пальцы, мозолистые от гитарных струн, вытирают мои слёзы. – Тебе есть куда идти?

– Есть. Я встретила… одного человека.

Ты ведёшь меня к постели, усаживаешь на неё, словно мне в любой миг откажут ноги. Может, так оно и есть.

– Расскажи о нём, – просишь ты, садясь рядом – ещё один привет из умирающего прошлого. – Расскажи обо всём, что было после меня.

И я рассказываю. О башнях в лесу; о замке угасающего рода и алтаре у холма; об особняке среди вечной осени; о подземном королевстве и круге из камней. А ты в ответ рассказываешь, как всё было на самом деле, почему ты ушёл, почему дарил песни той, кого все боялись, почему оставил меня, почему, почему, почему.

Время тянется смолой и бежит ручейком.

На горстку хрупких мгновений всё становится как раньше. Словно мы снова дома и читаем вместе сказки в мерцании свечей, только теперь эти сказки – о нас самих. Но сказки заканчиваются, и молчание возвращает нас в здесь и сейчас. В замок из снега и костей.

В ещё одну мёртвую быль.

– Мне никак тебя не вернуть? – спрашиваю я, уже зная, что этот вопрос – последний.

Ты улыбаешься, впервые с момента, как я пришла. Эта улыбка – тоже последняя.

– Ты всегда будешь той, кого я любил. Как я буду тем, кого любила ты. Ничто не изменит этого.

Подавшись вперёд, я касаюсь губами твоих губ: легко, как целуют мертвеца. Но голубые трещины не уходят из твоих глаз. Лёд не тает в твоём сердце, если он там и был. Чуда не происходит.

Чудеса – для сказок. И даже там им не всегда находится место.

Я смотрю на тебя – в последний раз.

– Прощай, брат мой, любовь моя.

Я выслушиваю твоё прощание и покидаю тебя. Шорох пера по бумаге сливается с шуршанием моих шагов.

Ты продолжил писать, не дожидаясь, пока я уйду.

Я спускаюсь по голубым ступенькам, обратно ко льду и снегу. Каждый шаг прочь от тебя – мука, и мне вспоминается сказка о селки.

…я с детства шла по осколкам. Безжалостным. Калечащим. Ранящим. Вся жизнь людская – осколки, режущие больнее стекла: осколки надежд и мечтаний, обещаний и чувств, любви преходящей и нетленной.

Что ещё остаётся, кроме как танцевать на этих осколках и идти по ним, презрев боль?

Я иду, вместо тебя забирая горстку тёплых воспоминаний и знание: я сделала всё, что могла. Я сказала всё, что хотела. Я попрощалась.

Я была рядом. И ты был этому рад.

Это не должно утешать. Но на меня снисходит такой же покой, какой, должно быть, только здесь познал ты.

Некоторые битвы невозможно выиграть. И всё же, проигравший, разбитый вдребезги, ты будешь жить.

Ещё один урок безжалостного мира, в котором я живу.

* * *

Та, кого я звал сестрой, явилась за мной и ушла, забрав только боль, ненадолго возвращённую в мой чистый белый мир.

Я ранил её. Ранил больнее, чем она в прошлой жизни ранила меня. Звук её шагов – словно кровь падает на ступеньки; кровь, которую она роняет с каждым шагом прочь от меня.

Но она сильнее, чем я. Если даже я сумел исцелить свои раны, она тем более сможет.

Я запишу всё, что узнал от неё, и всё, что она заставила меня вспомнить. Всё, что сложится в новые песни.

Я не ждал её, но рад, что она явилась. Большая часть моих сожалений – о ней. Теперь их станет меньше.

Теперь нет нужды о ней беспокоиться.

Старый ястреб возьмёт её под крыло – повидавшую страшное, познавшую жестокость, от которой я тщетно берёг её. Она сможет светить во тьме всего, что поглощает свет, хранить тепло там, где всё его пожирает. Она останется моим голосом в мире, где не осталось места мне, но для которого она рождена. Она будет жить в нём за нас двоих, среди чудес и чудовищ. Она проживёт так долго, чтобы помимо таланта обрести мудрость; сможет не претерпевать, не страдать вопреки, а созидать из любви.

Я слышу, как затихают её шаги. И прежде, чем все мои мысли, все мои песни останутся о тебе, я в последний раз обращусь к другой. Запишу то, что сказал ей, что давно должен был сказать. То, чем я должен был с ней проститься, чтобы больше ни о чём не жалеть.

Прощай, моя первая любовь.

Расправь крылья.

Лети.

* * *

Чародей ждёт, сидя на одной из окровавленных ступенек. Белая Королева – чуть выше, так и не вернувшись на ледяной трон.

Они похожи на старых друзей, молчащих о прошлом. Они вместе следят за моим приближением, но только в глазах Чародея я различаю вопрос.

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Все слова я оставила наверху, в костяных покоях.

Чародей поднимается, и движения лишь слегка выдают, что недавно он кашлял кровью.

Он обнимает меня, как прошлой ночью я обнимала его – закрывая собой от всех горестей, от целого мира. А я неподвижно стою с сухими глазами, с зияющей бездной потери, с вырванным куском меня.

…я поплачу ещё – потом. В другой раз, когда вновь начну чувствовать что-то. В другой раз, когда он меня обнимет.

Теперь я знаю: он будет рядом, когда я захочу плакать.

– Такова его воля, – бросает Белая Королева со ступеней ледяного трона. Без торжества, без злорадства, со спокойствием той, что знала всё изначально. – Ему – вечность здесь. Тебя же ждёт мир, где ты сама себе госпожа.

Я смотрю на неё поверх тёплого чёрного плеча. В ушах – слова лесного короля и все жестокие сказки, услышанные по пути сюда.

Её ли вина в том, что Чудовище стало Чудовищем? Её ли вина – гибель уснувшей принцессы и девы в хрустальном гробу? Было ли горем для девочки в хрустальных туфлях уйти в Дивную Страну, за прекрасным фейри вслед? Не лучше ли стало Красавице, преданной всем миром, в доме на границе миров?..

Я думала, она враг. Я думала, что иду в логово зла.

Ныне я не знаю ничего.

– Прощай, чародей, – говорит Белая Королева, не враг и не друг, не добро и не зло, выше того и другого; как стихия, как зима, как смерть, как сама судьба, несущая в себе беды и благо. – И прощай, дочь чародея.

Я первая отворачиваюсь от неё и от лестницы, на верху которой я второй раз потеряла тебя.

Мы идём прочь от ледяного трона. Путь обратно совсем не так долог, как путь туда.

Снаружи нас встречает небесная пастель рассвета: за разговором с тобой незаметно миновала ночь. Мы шагаем по мостам над озером, теперь не тёмным – серым в утренних сумерках.

– Мне бесконечно жаль.

Я понимаю, как трудно тому, кого я обрела, говорить это. Говорить хоть что-то. Он понимает меня и все мои чувства лучше, чем кто-либо другой.

Это всё равно – укол в открытую рану. Но укол от него ранит меньше, чем мог бы.

– Наверное, так действительно будет лучше.

– По крайней мере, ты разжилась любопытными историями, которые стоит записать.

– Запишу. Однажды. И свою – тоже.

Это меньшее, что я могу сделать. Для тебя в том числе. В конце концов, ты забрал у мира себя и свой талант.

Я отныне живу за двоих, и я должна миру нечто равноценное.

У лестницы мы замираем перед долгим спуском. Лёд и горные хребты розовеют, подражая небу. Очень далеко видно движение: белый олень ищет съестное, ожидая нашего возвращения у грани миров.

– Придётся вернуть его лесным стражам, – произносит Чародей с некоторым сожалением. – Думаю, их Вождь будет рада тебя увидеть.

Дева в алом. Я вспоминаю, как она мечтала о сладостях, и думаю, что надо обязательно ей их привезти. Выпить чаю вместе. Почему-то кажется, что нам ещё очень многое можно сказать друг другу, и мы не всегда будем согласны со сказанным, но нам обеим это понравится.

Странно думать об этом сейчас.

С другой стороны, почему бы и не сейчас?

Я смотрю на перья облаков, которые светятся киноварью и золотом в разгорающемся огне нового дня.

…солнце встаёт. Дни приходят и уходят. Друзья обретают друг друга. Идут сражения. Болезни свирепствуют. Болезни побеждаются. Люди влюбляются и ненавидят, теряют и находят, умирают и рождаются. Города растут. Творцы созидают. Смеются дети. Умирают животные, никогда не знавшие ласки, и животные, кем-то любимые. Развязываются войны. Войны заканчиваются, как заканчивается всё.

Жизнь идёт своим чередом. В ней столько всего, что можно закрыть глаза на иные детали.

Чародей берёт меня за руку, сжимая мои окоченевшие пальцы.

– Всё будет хорошо. – Первым сделав шаг на ступеньки, он ведёт меня за собой. – Идём домой.

В это не верится, в оба тезиса. Но я знаю, что это так. Я соберу себя снова из кусочков, на которые разбилась. Я научусь жить проигравшей – как все те, кто встречался мне по пути. Ради новых битв, в которых всё же одержу победу.

Мне было обещано той, кому ведомо подобное.

Я отвечаю «да» – и иду.

Мы спускаемся к границе между сказкой и былью, навстречу будущему, что нам предстоит встретить и прожить. А в лучах новорождённого солнца передо мной лежит весь огромный, сложный, несправедливый, жестокий, прекрасный мир.

31 августа 2024 г.

Благодарности

Уильяму Йейтсу, Эллен Кашнер, Гансу Христиану Андерсену, Шарлю Перро, братьям Гримм, Джамбаттисту Базиле и Габриэль-Сюзанне Барбо де Вильнёв, автору той самой версии «Красавицы и Чудовища», на которую я опиралась.

Даше Великохатько и Алине Зальновой – за уютный дом для этой рукописи и за её превращение в прекрасную книгу.

Вячеславу Бакулину – за всё.

Ите Куралесиной – за чуткую редактуру.

Кате Петровой, Евгении Лукиной, alayne, herboriste и Лёше Гаретову – за красоту.

Наталье О’Шей – за блёрб и все песни, которые помогали мне обрести голос.

Princesse Angine – за плейлист к книге и «Фантастический вальс», с которого всё началось.

Джезебел Морган – за вдохновляющий отклик и чудесную песню Кая.

Юле Яковлевой, Кате Звонцовой, Денису Лукьянову, Владе Медведниковой, Елене Николенко и Алекс Кластер – за первые тёплые слова в адрес новорождённой.

Ане, Шуне, Арине и всем моим котяткам – за любовь.

Моему мужу – за терпение.

И тебе, читатель, за то, что прошёл это путешествие до конца.

Люблю вас.

Примечания

1

Бабушка (фр.).

2

Длинное свободное пальто с завышенной талией, застёгивающееся спереди.

3

Праздник в честь летнего солнцестояния.

4

Праздник в честь осеннего равноденствия.

Content

Евгения Сафонова
Белая королева

История первая Белая Королева

История вторая Зола и хрусталь

История третья Там, где умирают розы

История четвёртая Яблоко и шиповник

История пятая Волк внутри

История шестая Назови моё имя

История седьмая Замок из снега и костей

Благодарности

Примечания