Хавьер Мариас

Томас Невинсон

Посвящается Карме Лопес Меркадер, которая, пока я писал эту книгу, с улыбкой оставалась рядом, находясь далеко или близко – вместе мы были или нет, веселы или не очень, но она всегда была веселее меня

© The Estate of Javier Marías, 2021

Image in page 102 Copyright © Pere Tordera/ Ediciones El País, S.L 1991

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО “Издательство Аст”, 2025

Издательство CORPUS ®

I

Я был воспитан в старых правилах и даже вообразить себе не мог, что когда‐нибудь мне прикажут убить женщину. Женщин нельзя обижать, их нельзя бить, нельзя оскорблять – нельзя, и всё тут, ни действием, ни словом. Более того, их надо защищать и уважать, им надо давать дорогу и всячески помогать, если они несут ребенка во чреве, или на руках, или везут в коляске, им надо уступать место в автобусе и в метро, а на улице удерживать подальше от проезжей части или, как это было в прежние времена, следить, чтобы на них ничего не свалилось с балконов; при кораблекрушении положено в первую очередь сажать в спасательные шлюпки женщин с маленькими детьми (ведь дети принадлежат больше женщинам, чем мужчинам). Когда происходят массовые расстрелы, женщин иногда отводят в сторону, то есть им даруют жизнь, отнимая у них мужей, отцов, братьев и даже сыновей-подростков, не говоря уж о взрослых сыновьях, то есть им, обезумевшим от горя, похожим на тени, позволяют жить дальше, и они считают годы и стареют, прикованные к воспоминаниям о том мире, который когда‐то принадлежал им и которого их лишили. Женщины волей-неволей превращаются в хранительниц памяти, ведь только они остаются, когда кажется, будто больше вообще никого не осталось, и только они могут засвидетельствовать то, что кануло в небытие.

Короче, все это мне внушили еще в детстве – и так оно и было в прежние времена, хотя отнюдь не всегда, то есть не всегда подобные правила выполнялись неукоснительно. Да, так полагалось вести себя, но скорее в теории, чем в жизни. Достаточно вспомнить, что в 1793 году на гильотине казнили французскую королеву, а очень многих женщин еще раньше сожгли на костре, обвинив в ведовстве, не говоря уж о бесстрашной Жанне д’Арк, – эти примеры всем хорошо известны.

Иными словами, женщин убивали во все времена, но это вроде бы шло вразрез с традиционными устоями и нередко вызывало возмущение. Сейчас трудно с уверенностью сказать, почему Анне Болейн была оказана особая милость: ее не отправили на костер и голову отрубили мечом, а не старым тупым топором, – потому, что она была женщиной, или потому, что была королевой, или потому, что была молодой, или потому, что была красивой, красивой, по меркам той эпохи и согласно легенде, а легендам никогда не стоит слишком доверять, как и рассказам прямых свидетелей, которые все видят и слышат вполглаза и вполуха, часто либо ошибаются, либо просто лгут. На картинах, запечатлевших казнь королевы, она стоит на коленях в молитвенной позе и держится прямо, с высоко поднятой головой; а если бы голову отсекали топором, ей пришлось бы прижать подбородок или щеку к плахе и принять более унизительную и неудобную позу, то есть лечь на эшафот, откровенно явив свою заднюю часть взорам публики, взорам тех, кто наблюдал за казнью, пробившись в первые ряды. Хотя странно, конечно, рассуждать об удобстве или неприличии позы в последний миг пребывания человека в нашем мире, о ее изяществе или благопристойности – какое значение все это имело для королевы, которая была, по сути, уже покойницей и должна была вот-вот исчезнуть с лица земли и, разрубленная на две части, найти себе пристанище в той же самой земле. На этих картинах можно увидеть и “мечника из Кале” – именно так его называли, чтобы отличить от обычного палача, – которого специально доставили из Франции, выбрав за особую опытность и сноровку, а возможно, и по просьбе самой королевы. Он всегда изображался у нее за спиной, ни в коем случае не перед ней, чтобы Анна его не видела, словно заранее было условлено или решено избавить несчастную от зрелища занесенного над ней меча, и чтобы она не могла проследить взглядом за тем, как меч опускается вниз, хотя движется он слишком быстро и неудержимо – подобно случайно сорвавшемуся с губ свисту или подобно порыву ветра (у королевы на паре картин завязаны глаза, но чаще ее рисовали без повязки); а еще чтобы она не знала, в какой точно миг образцовый удар отсечет ей голову и та упадет на эшафот лицом вниз, или вверх, или боком, или на макушку – заранее никто этого не ведает, тем более сама королева; но удару надлежало обрушиться неожиданно, если можно говорить о неожиданности, когда человеку известно, зачем его сюда привезли, зачем поставили на колени и сняли плащ – в восемь часов холодным майским утром. Анна стоит на коленях именно для того, чтобы облегчить задачу палачу: ведь он любезно согласился пересечь Ла-Манш и исполнить приговор, к тому же, возможно, был не очень высок ростом. Вероятно, королева убедила судей, что для ее тонкой шеи будет достаточно и меча. Наверняка она не раз обхватывала свою шею руками, чтобы проверить это.

В любом случае с Анной Болейн церемонились больше, чем два века спустя с Марией-Антуанеттой, и в роковом для нее октябре с ней обращались куда хуже, чем с ее супругом Людовиком XVI в роковом для него январе – а он попал на гильотину примерно на девять месяцев раньше жены. Революционеры не посчитались с тем, что она женщина, или, скорее всего, не придали значения полу своей жертвы, поскольку, по их соображениям, такой взгляд на вещи сам по себе противоречил принципам революции. Некий лейтенант де Бюн, который во время слушания дела отнесся к ней уважительно, был арестован и заменен другим, более суровым, тюремщиком. Королю связали за спиной руки лишь у ступеней эшафота, а к месту казни привезли в закрытой карете, принадлежавшей, насколько я знаю, мэру Парижа; Людовик смог сам выбрать себе священника для последней исповеди (и выбрал одного из тех, кто не только отказался принести присягу верности Конституции и новому порядку, но и осуждал этот порядок). А вот его вдове, австриячке, руки связали за спиной еще до того, как посадили в позорную телегу, откуда она легко могла видеть лютую злобу на лицах зевак и слышать их глумливые вопли; ей прислали священника, присягнувшего Республике, но она вежливо отказалась от его услуг. Согласно хроникам, во время своего царствования королева не отличалась любезностью, зато в последние минуты жизни искупила это: она так стремительно взошла на эшафот, что споткнулась и наступила на ногу палачу, перед которым тотчас извинилась, словно только так всегда себя и вела (“Извините, месье”, – сказала она).

У гильотины тогда был свой обязательный позорный ритуал: приговоренным не только связывали руки за спиной, но уже на эшафоте им крепко обматывали верхнюю часть тела тугой веревкой, вроде как уподобляя веревку савану; и человек почти не мог свободно двигаться, не мог обойтись без посторонней помощи, поэтому двое подручных палача поднимали его как мешок (позднее так в цирке поступали с карликами, которыми выстреливали из пушки), а затем либо плавно, либо резко опускали лицом вниз, чтобы шея попала в специальную выемку. В этом Марию-Антуанетту полностью уравняли с супругом: оба в последний миг почувствовали себя вещью, с ними обращались как с мешками, или как с торпедой на старой подводной лодке, или как с тюками овечьей шерсти, из которых торчали лишь головы, и эти головы вскоре покатились непонятно куда, пока палач не схватил их за волосы и не показал толпе. Однако совсем небывалая история случилась со святым Дионисием во времена гонений на христиан при императоре Валериане: он, по свидетельству одного французского кардинала, претерпев муки и будучи обезглавленным, поднял свою отсеченную голову и прошествовал с ней от Монмартра до храма, где его погребли (то есть избавил от лишней работы носильщиков) и где позднее выросло аббатство Сен-Дени. А пройденное им расстояние составляло, кстати сказать, девять километров. Это чудо лишило кардинала, по его словам, дара речи, хотя на самом деле оно, наоборот, позднее сделало его речь неудержимо пламенной. А некая остроумная дама, выслушав кардинала, быстро перебила его и одной-единственной фразой умалила подвиг святого: “О Господи! Хотя, думаю, в подобных делах по‐настоящему трудно дается лишь первый шаг”.

Да, по‐настоящему трудно дается лишь первый шаг. И так можно сказать о чем угодно: о том, что требует немыслимых усилий, и о том, что совершается против воли, или с отвращением, или с оговорками, а люди обычно очень мало что делают без оговорок, почти всегда находя удобный повод, чтобы отказаться именно от первого шага – чтобы не выйти из дому, не тронуться с места, не заговорить с кем‐то, не ответить кому‐то и не посмотреть на кого‐то… Иногда я думаю, что вся наша жизнь – даже у тех, кто наделен душой тщеславной, беспокойной, неистовой и ненасытной, кто мечтает повлиять на судьбы мира или поуправлять миром, – сводится к тщетному, по сути, желанию, исполнение которого мы вечно откладываем на потом, к желанию снова стать совсем незаметными, какими были еще до рождения, невидимыми, неслышимыми и не излучающими тепла; к желанию молчать, не двигаться, пройти в обратном направлении уже пройденный путь и перечеркнуть уже сделанное, хотя перечеркнуть его никогда не удастся – в лучшем случае о сделанном можно забыть, если, конечно, повезет и никто не напомнит о нем вслух; к желанию стереть любые следы, которые рассказывают не только о нашем прошлом, но, к сожалению, о настоящем и будущем. Однако это желание остается всего лишь желанием, и мало кто готов признаться в нем даже себе; исполнить же его под силу лишь людям храбрым, сильным и наделенным почти нечеловеческой волей – тем, кто способен на самоубийство, кто способен отойти в сторону и ждать своего часа, кто исчезает не попрощавшись, скрывается по‐настоящему, то есть навсегда. Такими были древние анахореты и отшельники, таковы те, кто выдают себя за других (“Я – это уже не мое прежнее я”), присваивая себе чужую личность и без колебаний к ней прирастая (“Идиот, с чего ты взял, что знаешь меня!”). Это дезертиры, изгнанники, узурпаторы и люди, потерявшие память, если они и вправду не помнят, кем были, и уверенно приписывают себе чужие детство и юность, не говоря уж об обстоятельствах появления на свет. Я говорю о тех, кто никогда не возвращается.

Нет ничего тяжелее, чем убить человека. Это избитая истина, которую любят повторять те, кто в жизни своей никого не убил. Они повторяют ее, потому что не могут даже вообразить себя с пистолетом, или с ножом в руке, или с удавкой, или с мачете, и не понимают, что преступления по большей части – отнюдь не секундное дело, они требуют физической силы, когда случается схватка один на один, и весьма опасны (если у тебя отберут оружие, прикончат тебя самого). Но люди уже насмотрелись в кино на ружья с оптическим прицелом и усвоили: чтобы попасть точно в цель, достаточно нажать на спусковой крючок. Чисто, безопасно и почти никакого риска. Мало того, сегодня мы узнаем, что можно управлять дронами с расстояния в тысячи километров и, отняв жизнь или несколько жизней, воспринимать убийство как событие не совсем реальное, а скорее даже воображаемое – или как участие в видеоигре (поскольку за результатом легко проследить на экране). Ведь в подобных случаях кровь не брызнет убийце в лицо.

А еще, по общему мнению, тяжело убивать человека, так как это означает нечто необратимое, абсолютный конец: мертвый – он уже никто, мертвый больше ничем себя не проявит, не сможет ни спорить, ни что‐то придумать, не сможет ничего изменить и сам не будет меняться, не оплатит долги и не уступит в споре; он навсегда замолчит, перестанет дышать и видеть, станет безвредным, а главное – вообще ни на что не пригодным, как сломанный пылесос, который только занимает место в доме и который надо поскорее выбросить. Большинство людей воспринимают это трагично, чересчур трагично, им хочется верить, будто каждому надо дать шанс на спасение, будто все мы способны исправиться и заслужить прощение, а эпидемия чумы утихнет как‐нибудь сама собой и незачем с ней бороться. К тому же любой человек вызывает абстрактную жалость: разве могу я лишить кого‐то жизни? Однако жалость сникает перед лицом конкретных фактов, если вообще не испаряется, иногда и в мгновение ока. Или мы сами с корнем вырываем ее из сердца.

Я помню фильм Фрица Ланга 1941 года, снятый в самый разгар Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты в нее еще не вступили и казалось невозможным, что Англия одна выдержит натиск Германии: большая часть Европы была уже завоевана, а другая ее часть послушно плясала под дудку Гитлера. Начинался фильм так: человек в охотничьем костюме – шляпа, галифе, гетры (его роль исполнял Уолтер Пиджон) – со снайперской винтовкой в руках оказывается у какого‐то земляного вала или насыпи; дело происходит 29 июля 1939 года, всего за тридцать шесть дней до начала войны; там, в Баварии, в Берхтесгадене, у Гитлера была резиденция, куда он часто уезжал, и на это время она становилась самой охраняемой территорией страны. Охотник ложится в густую траву на краю обрыва, который напоминает защитный ров, какими обычно окружали старинные замки, и смотрит в бинокль. На его лице вспыхивают удивление и лихорадочное возбуждение, он достает из кармана куртки оптический прицел, устанавливает на винтовку и наводит на расстояние в пятьсот пятьдесят ярдов, то есть чуть меньше пятисот метров. И видит фюрера собственной персоной, который расхаживает по террасе и беседует с высоким офицером гестапо в монокле (мне запомнилась его странная, наполовину английская фамилия – Куив-Смит, эту роль исполнил Джордж Сандерс), на нем белый мундир и темные брюки; очень похожую униформу вплоть до семидесятых годов носили прокуроры при дворе Франко, упорно сохранявшие верность нацистскому стилю.

Сначала Куив-Смит стоит так, что загораживает собой Гитлера, поэтому охотник не может прицелиться в него и нервно вытирает пот со лба. Но вскоре гестаповец уходит, и Гитлер остается один. Теперь охотнику уже ничего не мешает, и он берет фюрера на мушку. Подносит палец к спусковому крючку и после мгновенного колебания нажимает на него. Слышен слабый щелчок – винтовка не заряжена. Уолтер Пиджон смеется и шутливо касается рукой полей своей шляпы, словно посылая Гитлеру прощальный привет. Но зритель уже знает, что поблизости появился охранник, который патрулирует территорию, однако пока еще не видит спрятавшегося в зарослях чужака.

Я понятия не имею, как все это объясняется в романе, по которому снят фильм[1], но экранный Пиджон после неудачного выстрела вдруг понимает, что может на самом деле убить Гитлера, – мало того, мысленно уже выстрелил в него. Тогда он поспешно вставляет патрон в патронник и снова прицеливается. Фюрер все еще там, еще не ушел с террасы, и грудь его – отличная мишень. Позднее, когда охотника хватают и допрашивают, он уверяет Куив-Смита (или Сандерса), что стрелять не собирался, а хотел лишь убедиться, что это вполне реально, коль скоро его до тех пор никто не обнаружил и не задержал. Охотника охватил так называемый азарт выслеживания. Чтобы поразить намеченный объект, нужен только точный математический расчет, если этот объект досягаем и правильно наведен фокус. Нажать на спусковой крючок легче легкого, но на самом деле Пиджон уже давно решил никогда больше на крючок не нажимать, даже если речь пойдет о кролике или куропатке. Однако, чтобы игра выглядела серьезной, а не шутовской, винтовка должна быть заряжена. “Вы определили дистанцию с поразительной точностью… – не мог не признать Куив-Смит, сам заядлый охотник, и, как он уже проверил, прицел был установлен на расстояние всего на 10 футов короче реального, еще три метра – и цель была бы поражена. – Такого человека, как вы, нельзя оставлять в живых”, – добавляет он. Но эта реплика Сандерса воспринимается зрителем неоднозначно. В фильме Пиджон играет роль капитана Алана Торндайка, всемирно знаменитого охотника, о котором гестаповец много слышал и которым восхищается, зная, какие подвиги тот совершал в Африке. Можно допустить, что ошибка в три метра была намеренной, а значит, Пиджон говорит правду: он не собирался стрелять Гитлеру в сердце. Действительно не собирался.

Но, как выясняется из дальнейшего, эти слова тоже не следует без оговорок принимать за чистую монету: трудно поверить, будто Торндайк случайно наткнулся на резиденцию фюрера, а не искал ее специально. Такая случайность все‐таки маловероятна. Однако складывается впечатление, что мысль об убийстве появляется у него только в тот миг, когда он увидел Гитлера и понял, кто именно взят им на мушку. А может, и нет. В любом случае эта мысль возникла у Торндайка далеко не сразу. После холостого выстрела, после щелчка незаряженной винтовки и после того, как охотник сделал прощальный жест, коснувшись рукой полей своей шляпы и весело рассмеявшись, он вроде бы и вправду решил убраться оттуда подобру-поздорову, как поступил бы человек, который выполнил свой план и которому больше нечего делать здесь, неподалеку от знаменитой резиденции в Берхтесгадене. Но вдруг выражение его лица меняется, становится строгим, серьезным и более решительным (не слишком, а лишь более), чем раньше, словно до него доходит, что времени у него в обрез. Впечатление такое, что именно в тот миг он начинает понимать: то, что до сих пор было лишь репетицией, игрой, развлечением и данью охотничьему азарту, можно превратить в реальность и тем самым изменить ход событий. От его руки и движения пальца зависит, окажет он или нет огромную услугу своей стране, да и целой половине мира, хотя 29 июля 1939 года еще никто и вообразить не мог, насколько огромной стала бы эта услуга. А что случится потом с ним самим, не имеет значения, ведь он вряд ли сумеет скрыться и наверняка погибнет. И вот тогда Торндайк заряжает винтовку, вставляет патрон в патронник, всего один, так как не сомневается, что легко попадет в цель и не промажет, то есть второй выстрел не понадобится. Он снова гладит пальцем спусковой крючок и готов нажать на него – что на сей раз имело бы явные последствия как для него самого, так и для истории. Один лишь миг – и фюрер будет мертв, будет лежать в луже крови, будет стерт с лица земли, которую готов вот-вот покорить и разрушить, он будет валяться на полу, как никчемный мусор, грязный хлам, обычный труп. И его выкинут вон, как выкидывают дохлую кошку с выпущенными кишками. До чего же ничтожно расстояние между “все” и “ничто”, между свирепой жизнью и смертью, между страхом и милосердием.

Я не читал романа, по которому был снят фильм, но из фильма мы так и не узнаем, какой была истинная цель у охотника Торндайка, поскольку сделанным считается лишь сделанное, доведенное до конца, когда итог очевиден и необратим. И вот тут с дерева падает лист – прямо на прицел. Пиджон досадливо смахивает его, на миг отведя глаз, и принимает прежнюю позу. Он должен снова прицелиться в Гитлера, должен снова отчетливо увидеть его, навести на него перекрестие прицела. Если в расчет вкрадется хотя бы небольшая ошибка, фюрер останется целым и невредимым, будет строить свои зловещие планы и плести свои интриги. Но Торндайк опоздал – одного упавшего листочка оказалось достаточно, чтобы время остановилось: охранник уже обнаружил охотника и бросился на него – а единственная пуля улетела невесть куда, пока эти двое дрались.

А кто на месте Торндайка повел бы себя иначе, кто бы не испытал сомнений, поглаживая спусковой крючок и чувствуя соблазн хладнокровно выстрелить? “Да, всего лишь убийство…” – написал классик, лишая подобный поступок особого значения[2]. Кто повел бы себя иначе, если бы в 1939 году смог прицелиться в грудь Гитлера – по чистой случайности или намеренно, после долгих поисков? И если бы произошло это гораздо раньше и в реальной жизни, а не в фильме Фрица Ланга.

Фридрих Рек-Маллечевен никогда не был леваком, как не был ни евреем, ни цыганом, ни гомосексуалом. От двух браков у него было шестеро сыновей и дочка. Он родился в 1884 году (то есть был на пять лет старше Гитлера) в семье прусского политика и землевладельца. Фридрих изучал медицину в Инсбруке, затем служил офицером в прусской армии, но из‐за диабета оставил военную карьеру. Недолгое время был судовым врачом и плавал в американских водах. Переехал в Штутгарт, где занялся журналистикой и театральной критикой, позднее поселился в окрестностях Мюнхена. Начал писать приключенческие романы для детей, и один из них, “Бомбы над Монте-Карло”, был настолько популярен, что его четырежды экранизировали. Судя по всему, Рек-Маллечевен слыл человеком довольно уравновешенным, не склонным ни к протестам, ни к подрывной деятельности. Но был достаточно образованным и достаточно здравомыслящим, чтобы презирать и ненавидеть нацистов и Гитлера, как только они стали открыто заявлять о себе. В мае 1936 года он начал вести секретный дневник и вел до октября 1944‐го, хотя уже с 1937‐го из осторожности прятал его в лесу и часто менял место тайника, опасаясь слежки, ведь если бы власти обнаружили дневник, это наверняка стоило бы автору жизни. Записи Река-Маллечевена опубликовали лишь в 1947 году, уже после его смерти, под названием “Дневник отчаявшегося”, но тогда на немецком языке он прошел почти незамеченным – наверное, было еще рано для таких воспоминаний о совсем недавних событиях. Почти двадцать лет спустя, в 1966‐м, его переиздали в мягкой обложке, а в 1970‐м перевели на английский (Diary of a Desperate Man), по‐английски я этот текст и прочел.

Рек-Маллечевен называл нацистов “ордой свирепых обезьян”, чувствовал себя их пленником и, хотя в 1933 году стал католиком, признавался, что все его существо пропитано ненавистью: “Скоро пойдет пятый год моей жизни в этом болоте. Больше сорока двух месяцев все мысли мои дышали ненавистью, я ложился спать с ненавистью в сердце, мне снилась ненависть, и я просыпался с ненавистью”. Рек-Маллечевен четыре раза видел Гитлера воочию. Однажды – “за стеной охранников”, и тогда фюрер показался ему не человеческим существом, а “фигурой, вышедшей из сказок про привидения, настоящим Князем Тьмы”. В следующий раз, увидев его “сальные волосы, падающие на лицо, пока он разглагольствовал” в какой‐то пивной, не давая автору дневника спокойно съесть сардельку и котлету, Рек решил, что “у фюрера вид человека, который пытается соблазнить повариху”, и человека “безнадежно глупого”. Уходя, Гитлер кивком попрощался с ним. И теперь был похож на “официанта, который украдкой принимает чаевые, быстро пряча их в кулак”. Его глаза, “унылые и черные, как у рыбы”, автор сравнил с “двумя сушеными сливами, вдавленными в круглое как луна лицо цвета какой‐то серой студенистой мерзости”. Но впервые Рек наблюдал Гитлера намного раньше, примерно в 1920‐м, в частном доме, куда тот заявился, по сути, без приглашения (вместе со своими дружками), где произнес пылкую речь и где сразу после ухода незваного оратора (слуги очень переживали, решив, что кричит он на хозяев дома и готов кинуться на них с кулаками) пришлось спешно открывать окна, чтобы свежий воздух рассеял “ощущение опасности и гнетущего напряжения”. По словам Река, “впечатление было такое, будто помещение отравлено не только запахом грязного тела… но и чем‐то более опасным: грязной сутью человеческой чудовищности”. Несмотря на фантастически стремительный взлет фюрера за те двадцать лет, что прошли между первой их встречей и последней, Рек писал: “Мое отношение к нему осталось неизменным. В фюрере и на самом деле нет ничего приятного, и он ненавидит самого себя”.

Последняя цитата, как и предыдущая, относится к записи от 11 августа 1936 года (эта дата отмечена многими событиями), и в ней Рек-Маллечевен вспоминает 1932 год, когда он сидел в мюнхенской “Остерии Бавария”, куда Гитлер пришел, как ни странно, один, без своих обычных телохранителей-головорезов (к тому времени он уже стал знаменитостью), пересек зал и сел за столик, соседний с тем, который занимали Рек и его друг Мюкке. Заметив, что они неодобрительно поглядывают на него, Гитлер рассердился, “и на лице его вспыхнула досада, как у мелкого чиновника, который отважился заглянуть в заведение, куда обычно не ходит, но теперь, коль уж он здесь оказался и платит деньги, требовал, чтобы его обслуживали и относились к нему так же, как к постоянным клиентам”. В том сентябре на улицах было уже небезопасно, добавляет Рек, и поэтому он, отправляясь в город, всегда имел при себе заряженный пистолет. И вот этот убежденный католик, мирный отец семерых детей, автор детских и юношеских книг, образованный буржуа и человек северного темперамента пишет недрогнувшей рукой следующее: “В почти пустом ресторане я мог легко выстрелить в него. Если бы хоть в малой степени догадывался, какую роль этот мерзавец будет играть и сколько лет страданий он нам принесет, я сделал бы это не задумываясь. Но он казался мне едва ли не персонажем комиксов, и поэтому я не выстрелил”.

Одиннадцатого августа 1936 года Рек видел еще мало страданий и ужасов по сравнению с теми, которые обрушились на мир позднее, и тем не менее он думает, что без колебаний и хладнокровно пристрелил бы этого карикатурного человечка, если бы знал тогда то, что узнал четыре года спустя, за восемь с небольшим лет до своей смерти в концлагере Дахау. И когда Гитлер был уже совершенно вне его досягаемости, как и вне досягаемости любого смертного, Рек, рассуждая об упущенной в “Остерии Бавария” возможности, записывает в своем дневнике пророческие слова: “Это ничему бы не помогло, в любом случае ничему: суд Всевышнего уже назначил нам эти страдания. Если бы в тот час я схватил Гитлера и накрепко привязал к рельсам на железной дороге, поезд сошел бы с путей, не дойдя до него. Ходит много слухов о попытках убить его. Попытки проваливаются и будут проваливаться. Вот уже много лет (на этой земле торжествующих демонов) Господь Бог, наверное, спит”. Надо полагать, консервативно настроенный христианин должен был дойти до крайней степени отчаяния, чтобы бросить в лицо Богу обвинение в том, что Он не помог людям уничтожить одно из Его творений, не дожидаясь Страшного суда. Что Он не допустил убийства – да что там не допустил! – не помог совершиться убийству в нужное время.

Река-Маллечевена, чьи предки, как он утверждал, на протяжении многих поколений были военными, арестовали 11 октября 1944 года, обвинив “в подрыве морального духа вооруженных сил”, поскольку он, сославшись на грудную жабу, избежал призыва в фольксштурм (наряду с подростками и стариками), народное ополчение, созданное, по словам Геббельса, для отражения натиска русских на востоке (такое уклонение каралось казнью на гильотине), а еще ответил “Слава Господу!” вместо обязательного “Хайль Гитлер!” (даже проститутки были обязаны выкрикнуть это дважды в течение своего сеанса – в самом начале и под конец, изображая оргазм). Обвинили Река и еще в каких‐то опаснейших пустяках. Несколько дней он просидел в тюрьме, ожидая худшего, но после фиктивного слушания дела был освобожден благодаря необъяснимому заступничеству некоего генерала СС, который, будучи на десять лет младше, лишь мягко пожурил его (Реку уже исполнилось шестьдесят) и которого Рек в своих последних записях называет “генерал Дтл”. Рек вернулся домой и успел описать в дневнике свой тюремный опыт.

Снова его арестовали 31 декабря, и теперь обвинение звучало еще более гротескно: “оскорбление немецкой валюты”. Видимо, поводом стало письмо к издателю, в котором Рек жаловался, что из‐за высокой инфляции его авторские гонорары значительно обесценились. На сей раз таинственный “генерал Дтл” не появился и не помог арестованному выйти на свободу, а 9 января Река отправили в Дахау, где бушевали эпидемии и где он очень скоро заболел. Некий голландский узник, сидевший вместе с ним, оставил воспоминания, описав Река как жалкого и растерянного старика, издерганного и ослабевшего от голода, которого ничему не научили пережитые им события. У меня в памяти накрепко засела банальная подробность – из тех, что почему‐то лучше запоминаются: Рек был одет в коротковатые брюки и итальянскую военную куртку зеленого цвета без одного рукава.

В свидетельстве о смерти говорится, что Фридрих Рек умер от тифа 16 февраля, но, согласно другим источникам, на самом деле в этот день его убили выстрелом в затылок, и, возможно, это была та самая пуля, которую сам Рек в сентябре 1932 года не истратил на мерзавца, похожего на мелкого чиновника. Тогда проголодавшийся Гитлер от выстрела спасся – вероятно, потому что показался слишком карикатурным персонажем его возможному палачу, недальновидному и снисходительному.

Нельзя быть недальновидным и снисходительным, нельзя упускать удачный случай, поскольку другой, как правило, уже вряд ли представится, и не исключено, что ты жизнью заплатишь за свою совестливость, или за свои сомнения, или за жалость, или за боязнь получить несмываемое клеймо: “однажды я совершил убийство”; в идеале хорошо было бы уметь заглядывать в будущее и заранее узнавать, что когда‐нибудь совершит и кем станет тот или иной человек. Но если мы так мало знаем даже о том, что уже произошло, как поверить мутным предвидениям? А раз Рек-Маллечевен не решился выстрелить в фюрера в ресторане, то уж тем более не был бы способен убить австрийского мальчишку по имени Адольф у дверей школы в Штайре, училища в Линце или, когда тот еще и в школу не ходил, швырнуть в реку в крепко завязанном мешке, набитом камнями, – как поступают с ненужными котятами, – или придушить подушкой в колыбели в Браунау, где тот родился. Рек-Маллечевен не был бы на такое способен, даже если бы ему подвернулся подобный шанс и если бы он, естественно, был гораздо старше. Нет, такое ему и в голову не пришло бы, какие бы знаки ни посылали ему небеса и сколь полную картину грядущего ни нарисовал бы ему Всевышний. Убить мальчишку или младенца из крошечного австрийского городка на границе с Германией, откуда этому мальчишке или младенцу и выбраться‐то будет нелегко; убить, ссылаясь на то, что, выжив, тот уничтожит миллионы, завоюет и зальет кровью огромные территории, – задумай Рек такое, все приняли бы его за сумасшедшего, или за религиозного фанатика, или за маньяка-душегуба, да он и сам бы так решил, несмотря на открывшуюся ему картину и надежное знание того, какие жуткие вещи вызревают внутри у этого невинного ребенка и какую кашу он заварит, оказавшись в Мюнхене, Нюрнберге и Берлине.

Однако теперь‐то нам уже очевидно, что в убийстве нет ничего из ряда вон выходящего, трудного и беззаконного, если известно, какие преступления этот человек совершил или способен совершить, от скольких бед будут избавлены люди, сколько невинных жизней можно спасти благодаря одному-единственному выстрелу, одной петле или трем ножевым ударам: несколько секунд – и готово, кончено, сделано, а жизнь продолжается – жизнь почти всегда продолжается; иногда таких упреждающих мер хватает надолго, ведь полностью ничто и никогда не останавливается; бывают случаи, когда люди с облегчением переводят дух и сделанное одобряют, понимая, что с их плеч сняли чудовищный груз, люди испытывают благодарность и ликуют, получив свободу ценой убийства, – иными словами, они хотя бы на время почувствуют себя счастливыми.

И все равно – трудно сделать первый шаг: ни Торндайк в истории выдуманной, ни Рек в истории реальной в нужный момент не нажали на спусковой крючок, хотя оба уже хорошо знали, что могут уничтожить нечто ужасное и безумное, нечто смердящее и гнилое – с “круглым как луна лицом цвета какой‐то серой студенистой мерзости, воплощение кошмара и зла”. Да, они это понимали, но ведь еще не случилось самого худшего, невообразимо худшего. Мы никогда не учимся на ошибках: надо, чтобы зло перешло все границы, – и только тогда мы рискнем начать действовать; надо, чтобы кошмар стал необратимым, – и только тогда мы примем решение; нам надо увидеть поднятый топор или топор, чье лезвие уже падает на людские шеи, – и только тогда мы осознаем, что пора уничтожить тех, кто держит топоры в руках, доказать, что те, кто казались палачами, – они и на самом деле палачи, а их жертвами неизбежно станем мы сами. То, что еще не произошло, вроде как не заслуживает внимания и не внушает страха, и мало что значат прогнозы и неотвратимость преступлений, ведь никто никогда не слушал пророков, нам нужны доказательства в виде кошмарных фактов, когда уже поздно что‐то предпринимать, когда нельзя ничего исправить и повернуть ход событий вспять.

Вот тогда, как это ни абсурдно, вспоминают о наказании или мести, хотя решиться на них еще труднее и они имеют совсем иную окраску, поскольку речь идет уже не о предотвращении грядущих бед или гнусностей, что в огромной степени помогает оправдать убийство, то есть сам акт убийства (помогает уверенность, что ты предотвращаешь рецидив, повторение, останавливаешь новые трагедии). Правда, тут возможен и другой вариант: а вдруг тот, кто совершил преступление, предательство или выдал своих соратников, впредь не намерен никому и никогда причинять зла; вдруг он больше не опасен, а в прошлом действовал под влиянием страха или помутнения рассудка, слепо идя у кого‐то на поводу, то есть жестокость не была свойственна ему изначально? Если речь идет о мести, убивать заставляют принцип око за око, жгучая ненависть, гнев или нестерпимая боль; если же речь идет о наказании, то это скорее расчетливое предупреждение для других: терпеть подобное впредь мы не намерены. Так действует мафия, никогда не прощающая даже мелких прегрешений и долгов, чтобы не создавался прецедент, чтобы все понимали, что подчиняться следует беспрекословно, нельзя врать, нельзя предавать, нельзя воровать у своих – мафию надо бояться. И точно так же, по сути, действуют государство и государственное правосудие, но они, как правило, все‐таки соблюдают узаконенный ритуал и узаконенные церемонии, хотя иногда ими пренебрегают – в крайнем случае, когда все нужно провернуть в тайне. Суд выносит приговор тому, кто уже совершил преступления, и тем самым предупреждает других о неотвратимости кары.

Я получил задание именно такого рода – наказать или отомстить, а вовсе не предотвратить некое единичное преступление или крупный теракт (по крайней мере в ближайшее время ничего подобного не ожидалось), и поэтому мне было так трудно его выполнить. Если в данном случае речь и шла о мести, то ничего личного я бы в нее не вкладывал. Я получил задание, вернее приказ – а в структурах, построенных на строгой иерархии, приказы привыкаешь выполнять без обсуждения: с самого начала службы ты готов к этому, какие бы сомнения или даже отвращение приказ у тебя ни вызывал (ты в праве и то и другое чувствовать, но ни в коем случае не должен демонстрировать свои чувства и делиться ими с кем‐то). Сегодня многие, оглядываясь назад, с беспечной легкостью судят самого мелкого из пехотинцев, не понимая или не считая нужным подумать, что стало бы с этими пехотинцами, откажись они выполнять приказы. Любого постигла бы не менее жестокая участь, чем их предполагаемых противников, особенно во время войны, а на место бунтовщика мгновенно поставили бы другого, и другой выполнил бы задание, то есть результат получился бы тот же. Бывают смерти, которые уже “предрешены” на небесах, а может, и в преисподней, как сказал Рек-Маллечевен о страданиях немцев. В периоды мира – или перемирия – легко высокомерно изрекать из настоящего, которое с презрением взирает на любое прошлое, из “сейчас”, которое считает себя лучше любого “прежде”: “А вот я бы отказался это делать, я бы взбунтовался”, – и чувствовать себя честным и порядочным. Легко осуждать и клеймить позором того, кто накинул на другого удавку, нажал на спусковой крючок или пустил в ход нож, но люди не желают задуматься, а кем был убитый и сколько невинных жизней такое убийство спасло или сколько невинных погибло по его указке, после его пылких речей и злобных проповедей (такие типы, как правило, сами рук в крови не марают, а грязную работу перекладывают на своих верных приверженцев, на тех, кому по капле вводят в душу яд, а этого достаточно, чтобы заставить их действовать и совершать дикие преступления). Правда, не все и не всегда рассуждают именно так.

Я ушел со службы какое‐то время назад, потому что выгорел, как обычно говорят про тех, кто прежде был полезен, но вдруг перестал быть полезным, кто долгие годы рисковал своей жизнью и за те же годы изрядно порастратил силы, кому против воли пришлось некоторое время “простоять в сухом доке”, а значит, утратить нужные навыки, смекалку и рефлексы, кто, скажем проще, заржавел. Я был отправлен в отставку, и меня это в какой‐то мере даже устраивало. Как нарочно, тогда же я случайно обнаружил, что в самом начале стал жертвой обмана (почему и согласился на эту судьбу, будучи слишком молодым, чтобы возроптать и отказаться), а ловушку мне подстроил мой вербовщик, ставший затем моим куратором и непосредственным шефом, Бертрам Тупра, позднее – просто Берти, который одновременно мог носить имена Рересби, Юр, Дандес, Наткомб, Оксенхэм и наверняка другие, как и сам я звался по‐разному за долгие годы оперативной работы: Фэй, Макгоурэн, Авельянеда, Хёрбигер, Рикардо Бреда, Ли, Роуленд и совсем короткое время – Кромер-Фиттон. Были и еще какие‐то фамилии, но их я уже позабыл, хотя, конечно, вспомню, если напрягу память, ведь любое зло возвращается, а в моих скитаниях было много зла, хотя теперь я стал по ним тосковать, как тоскуют по всему, что осталось в прошлом, – по радости и печали, азарту и даже страданиям, по всему, что раньше заставляло рваться вперед, а потом вдруг разом исчезло.

Я вернулся в Мадрид – к своим истокам, к жене и детям, чье детство пролетело мимо меня и в чью раннюю юность я теперь пытался вписаться – очень осторожно, словно прося у них на то позволения. Жена не отвергла меня безоговорочно после моего отсутствия длиной в целых двенадцать лет, что я воспринял как чудо, – а ведь я не просто отсутствовал, но и не подавал признаков жизни, был вынужден скрываться и сильно бы рисковал, если бы вздумал установить связь с родными, поскольку все должны были считать меня умершим, навсегда выпавшим из игры; и моя жена Берта в мою смерть поверила – покорно, хоть и не до конца, то есть временами верила, а временами нет. Но еще большим чудом было то, что она, считая себя вдовой – поначалу будто бы вдовой или вдовой de facto, а потом и официально признанной, то есть уже совершенно свободной, – не вышла повторно замуж и не выбрала себе нового спутника жизни, иными словами, не похоронила меня насовсем и не заменила кем‐то другим, хотя глагол “заменить” здесь вряд ли уместен. Не потому, что не пожелала устроить свою жизнь или не ставила перед собой такой цели (попытка наверняка увенчалась бы успехом), просто отношения с другими мужчинами у нее почему‐то не складывались, хотя сам я ни о чем подобном Берту никогда не спрашивал, поскольку не видел за собой такого права, к тому же это меня не касалось, как и Берту не касались мои отношения с другими женщинами за годы отсутствия, а ведь у меня даже появилась дочь, которую я оставил в Англии. Больше я девочку не видел и никому не признавался в ее существовании, хотя имя и лицо Вэл, которое для меня не меняется, навсегда останется лицом маленького человечка и часто является мне в грезах и сновидениях. Зовут ее Вэл – или Вэлери. Вэлери Роуленд, надо полагать, если мать позднее не сменила ей фамилию, чтобы наказать меня за бегство; однако, как ни суди, Джеймс Роуленд был лишь призраком, перелетной птицей, вечным странником, который ни на одной станции подолгу не задерживался, да и существовал только в фальшивых документах.

Теперь мы с Бертой не жили вместе – это было бы затруднительно после столь долгой разлуки и моей выдуманной смерти; если говорить честно, человек привыкает к тому, что никто не присутствует при его утренних пробуждениях и нет свидетелей его каждодневной рутины. Но поселился я на улице Лепанто, совсем близко от нашей старой квартиры в доме, расположенном на улице Павиа за Королевским театром, и чтобы дойти от меня до Берты, не надо было даже переходить дорогу. Мне позволялось бывать у них, то есть время от времени наведываться в гости и оставаться ужинать – с детьми или без них, и порой мы с Бертой даже спали вместе, как это бывает у случайных любовников, но скорее по привычке или в память о прошлой любви, чем из желания оживить страсть, а еще потому, что для таких соединений не требовалось утруждать себя ни робкими ухаживаниями, ни пылкой настойчивостью. Я не исключал, что она может прогнать меня и променять на другого мужчину – в любой момент, хоть завтра, ведь в ее нынешней жизни я не занимал важного места, да она и не стала чувствовать себя менее свободной из‐за моего возвращения. Сам же я, откровенно признаюсь, даже не рассматривал для себя возможности начать что‐то новое. Как если бы многие годы чисто утилитарного отношения к женщинам исключили искренний интерес (слишком долго я видел в них лишь инструмент) и сделали меня равнодушным ко всему, кроме физиологии и постельной механики. Я относился к сексу лишь как способу снять напряжение, а в эмоциональном плане отупел и высох. Хотя знал, что в реальности играют свою роль разного рода иллюзии, и наблюдал их – скажем, у своих детей, больше у Элисы, чем у Гильермо, – но иллюзии были свойственны другим, и сам я когда‐то тоже принадлежал к числу этих других, правда, в далекие наивные времена и в совсем иной жизни, которая теперь казалась выдуманной и словно бы не моей.

Когда я вернулся в Мадрид, мне еще не исполнилось сорока трех, и было это в 1994 году, хотя даты все больше и больше путаются у меня в голове, как бывает у столетних стариков, или, хуже того, будто я стал одним из тех покойников, которые исхитряются не исчезать насовсем и вроде бы следят за происходящим на этом свете. Я, конечно, имею в виду лишь эмоции и надежды, а не секс или природные инстинкты. А может, в душе я был настолько рад, когда нам с Бертой удалось хотя бы условно восстановить отношения (пусть лишь как жалкую копию былого, как пародию, эскиз, намек на него, пусть хоть что‐то – какая разница), что мне и в голову не приходило претендовать на большее и вполне хватало ее глаз и тела. Правда, на первых порах я не осмеливался столь однозначно определять для себя ситуацию, но, скорее всего, воспринимал ее именно так.

Да, меня отправили в отставку, а я не возражал, то есть это устраивало обе стороны. Я был разочарован, измотан и открыто заявил о своем отступничестве, или дезертирстве, или как еще такой шаг называют у них в МИ-6, МИ-5, да и в секретных службах любой республики и любого королевства, – и меня списали подчистую, решив, что все соки из такого агента уже выжали: “Теперь обойтись без тебя нам будет легче, чем несколько лет назад, ты слишком долго оставался не у дел, и теперь ничто не мешает тебе вернуться домой”. Так сказал мне Бертрам Тупра, человек в общем‐то симпатичный и порой легкомысленный, а благодаря этому, как мне кажется, ко многому еще и безразличный. Он делал то, что считал нужным, ничему не придавал особого значения, шел вперед, набросив пальто на плечи и не заботясь о том, что полами играет ветер и они реют сзади подобно мантии, живут своей жизнью и могут кого‐то задеть. Он оставлял за собой кучу случайных жертв и никогда не оборачивался, чтобы кинуть на них взгляд, поскольку внушил себе, что таков порядок, царящий в мире – или по крайней мере в той части мира, с которой связана его работа.

Я не ожидал, что снова увижу Тупру или услышу его голос, когда, прощаясь с ним в Лондоне, отказался пожать ему руку, которую он опрометчиво мне протянул (люди, кого‐то обманувшие или оскорбившие, редко комплексуют по этому поводу; больше того, они часто полагают, что о том случае не стоит и вспоминать, поскольку свою вину обычно приуменьшают, а вот обиды, нанесенные им самим, раздувают и долго носят в себе). Тупра как ни в чем не бывало свою руку отдернул и закурил сигарету, словно и не думал о рукопожатии, поэтому мой презрительный жест его ничуть не задел. Я находился у него в подчинении два десятка лет, но теперь ситуация изменилась, прошлое можно было забыть и перечеркнуть; отныне в его глазах я стал рядовым испанцем или просто незнакомцем, на чье поведение не стоит обращать внимания и уж тем более принимать близко к сердцу. Однако и за отправленным в отставку агентом следовало приглядывать: чтобы не распускал язык и не болтал лишнего. Правда, это правило всем нам хорошо известно, и мы обычно помним о таких запретах и держим себя в узде, хотя некоторые все же срываются: начинают пить, подсаживаются на наркотики, впадают в депрессию, каются, жаждут искупления либо возмездия, увлекаются игрой, залезают в чудовищные долги или ищут спасения в религиях – традиционных и новомодных, порой самых низкопробных и, как правило, абсурдных; а порой и просто хотят поважничать, непременно похвастать своими былыми подвигами, не умея смириться с тем, что эти подвиги не упоминаются ни в каких реляциях. Любые секреты, по их мнению, обретают значение лишь тогда, когда наконец перестают быть секретами, то есть по крайней мере однажды их надо раскрыть – хотя бы перед смертью. И часто случается так: человек готовится к смерти (а с некоторыми это бывает по многу раз), поэтому ему уже плевать на последствия того, что он сказал и сделал на краю могилы, ведь сегодня мало кто надеется на хвалебные загробные речи о себе или на лестные посмертные воспоминания. Как хорошо известно, их мало кто удостаивается по прошествии самых первых скорбных часов, пока главную роль играют эмоции и смятение, а не реальное подведение итогов и внятные оценки.

Поэтому я страшно удивился, когда Тупра позвонил мне в мадридское посольство Соединенного Королевства, куда меня опять сразу же приняли после многолетнего отсутствия. И на более высокую, надо отметить, должность – в награду за прошлую самоотверженную службу. Память у меня остается хорошей, но она уже не та, какой была в годы оперативной работы, когда приходилось состыковывать одну ложь с другой и менять маски, избегая опасных оплошностей и противоречий. Поэтому, видно, я и забыл то, что услышал от профессора Питера Уилера еще в ранней юности, когда учился в Оксфорде, а на каникулы возвращался в Мадрид к родителям и к своей невесте Берте. Уилер первым попытался соблазнить меня службой в этих органах, поняв, какую пользу там может принести моя способность легко усваивать разные языки, а также имитировать любые акценты и говоры – по общему мнению, это было настоящим талантом, что, наверное, звучит слишком пафосно для человека, наделенного им с раннего детства. Именно профессор Уилер свел меня с Тупрой, но сам сразу же отошел в сторону и, по сути, отдал меня в руки этого типа – так охотничья собака приносит дичь хозяину. Еще прежде, зондируя почву, Уилер коснулся слухов о своей собственной службе в качестве секретного агента в годы Второй мировой войны и упомянул, что до сих пор время от времени оказывает органам определенного рода услуги – скорее всего, это касалось выискивания наиболее талантливых студентов, которые чем‐то выделялись из общего ряда. А сказал он тогда следующее: “Спецслужбы сами поддерживают связь с тем, кто когда‐то на них работал. Тесную или нет – решают только они. Никто оттуда окончательно не уходит, это было бы равноценно предательству. Мы всегда находимся в боевой готовности и ждем лишь сигнала”. Когда я захотел поточнее вспомнить его слова, они всплыли у меня в голове по‐английски, потому что мы с профессором обычно говорили на его родном языке: он был, разумеется, блестящим испанистом, но так легче выражал свои мысли. We always stand and wait. Еще тогда это показалось мне цитатой или отсылкой к какому‐то тексту, но теперь я стал куда более начитанным, поэтому знал: его реплика была аллюзией на знаменитое стихотворение Джона Мильтона “О слепоте”[3], хотя там два эти глагола имели совсем иной смысл, отличный от приданного им Уилером в тот день и в тех обстоятельствах. Потом он добавил: “Ко мне они уже много лет почти не обращаются, но иногда мы действительно что‐то обсуждаем. Нельзя уйти от них насовсем, пока ты можешь быть там полезен. Это и значит служить стране, и таким образом ты не чувствуешь себя отброшенным на обочину”. Я уловил в его тоне смесь грусти, гордости и облегчения.

Но сам я посчитал свою отставку окончательной и бесповоротной. А с момента возвращения в Испанию видел себя свободным, непригодным к службе, отвергнутым, изгнанным и даже слегка зачумленным – и не слишком задумывался над тем, что каждое утро, заходя в свой кабинет, попадаю на британскую территорию и в итоге получаю распоряжения и жалованье из Форин-офиса; к тому же на протяжении многих лет я отдавал предпочтение этой второй своей родине – и служил в рядах ее защитников ревностно, без колебаний, стал ее патриотом, не будучи, если честно, патриотом первой своей родины, на десятилетия отравленной франкизмом. Короче, если бы я не забыл те слова Уилера, голос Тупры в телефонной трубке не застал бы меня врасплох, мало того, даже не удивил бы. Потому что его звонок был именно напоминанием: никто и никогда не бывает навсегда отлученным, никому не позволят окончательно уйти, если его услуги еще могут пригодиться родине, общему делу, могут послужить тому, что Уилер называл “защитой Королевства”, хотя выражение это настолько широко и расплывчато, что может не подразумевать ни конкретную родину, ни конкретное обширное, но постепенно теряющее прежние размеры королевство. “Оттуда никто не уходит по собственной воле. И они сами поддерживают связь с тем, кто когда‐то на них работал. Тесную или нет – решают только они”. Слова Уилера следовало понимать так: спецслужбы по мере необходимости могут избавиться от агента или перевести его на положение балласта – но исключительно своим решением. А если кто‐то опять им понадобится, опять призовут, призовут и уволят в мгновение ока, во всяком случае, обычно бывает именно так.

В ту ночь, уже договорившись с Тупрой о встрече на один из ближайших дней, я долго – и не без досады – обдумывал новую ситуацию и пришел к выводу, что любые наши спецслужбы весьма похожи на мафию, ведь и к мафиозной семье можно присоединиться, но нельзя из нее выйти – как правило, такой уход означает еще и уход из здешнего мира, уход из жизни. Мы с Тупрой расстались по обоюдному согласию, но, несмотря на это, человек рано или поздно обнаруживает, что ему просто дали отпуск или отправили в запас на неопределенный срок. Там имеют полнейшую информацию о его прошлом, о приказах, которые он выполнял, там способны извратить факты и представить их в самом неприглядном свете. Ведь всем хорошо известно: достаточно добавить в ложь хотя бы каплю правды, чтобы ложь стала не только правдоподобной, но и неопровержимой. Мы попадаем в полную зависимость от тех, кто знает нас с давних пор, но больше всего надо бояться людей, знавших нас еще в юности и лепивших нашу личность по своей прихоти, не говоря уж о тех, кто завербовал нас, платил нам или вел себя с нами прилично, оказывая услуги и делая одолжения. И никуда не спрятаться от всего того, что, как им известно, ты испытал на своей шкуре или совершил, от нанесенных тебе обид, от неодолимых страхов или полученных при свидетелях компенсаций. Вот почему многие ненавидят или с трудом выносят своих бывших благодетелей, видя в любом, кто вытащил тебя из беды, из нищеты или даже спас от смерти, главную опасность и главного врага: с такими людьми не хочется вновь встречаться. Тупра, вне всякого сомнения, был моим главным врагом, человеком, который больше других сделал мне как хорошего, так и плохого, он лучше всех знал пройденный мной путь, несравненно лучше, чем Берта, чем мои уже умершие родители или мои дети, хотя они, по сути, не знали обо мне вообще ничего. А Бертрам Тупра, кроме всего прочего, был еще и великим мастером по части клеветы и обмана.

Меня удивило, что он с такой готовностью прилетел в Мадрид, вместо того чтобы уговорить меня – или заставить угрозами – явиться в Лондон и встретиться с ним в здании без вывески, где, судя по всему, Тупра работал, когда мы с ним распрощались. Я догадывался, чем он там занимался и какие сети плел: однажды он привел меня туда, устроив с помощью видео проверку, которую я, на его взгляд, провалил; во всяком случае, он объяснил, каких способностей недостает лично мне и какими вообще мало кто наделен: нужных ему сотрудников он назвал “истолкователями людей” или “истолкователями жизней”, потому что им достаточно бросить один взгляд на человека, чтобы предсказать его поступки, достаточно лишь раз поговорить с ним или понаблюдать за ним на видеозаписи. Само собой разумелось, что сам Тупра этими волшебными свойствами обладает. И насколько я понял, он планировал привлечь к работе именно таких специалистов, чтобы возродить отдел, работавший во время войны, правда перестроив его по своему усмотрению и на новый лад; вероятно, именно тогда Тупра добивался официального решения и получил его в те годы, когда мы с ним не встречались, в те годы, когда я “стоял в сухом доке”, отправленный в вынужденную ссылку в английскую провинцию и почти все считали меня погибшим. А многие наверняка и продолжают считать, ведь новости о покойниках мало кого интересуют.

Мы с ним поговорили перед моим возвращением в Мадрид, и я упрекнул Тупру за очень давний обман, но не стал спрашивать про его нынешние занятия, сам же он ничего не рассказал (да и с какой стати стал бы мне что‐то рассказывать?). Люди вроде Тупры вечно что‐нибудь выпытывают у других, но сами держат язык за зубами, от них почти ничего нельзя узнать, кроме минимальной информации, без которой трудно выполнить полученное задание. Однако в тот момент меня совершенно не волновало, чем и какими интригами он занят: я пришел на встречу, сунув на всякий случай в карман плаща свой старый “андерковер”; этот маленький револьвер мне позволили иметь при себе в ссылке, и я с ним не расставался. Были мгновения – только мгновения, а после каждого проходили часы и дни, иногда даже целые годы, – когда больше всего мне хотелось застрелить Тупру. Но за это пришлось бы расплачиваться до конца своей жизни, а я ни о чем так не мечтал, как вернуться в единственное для меня родное место, в Мадрид. Мадрид – это моя жена, забытая и незабываемая, это мои дети, которых я не знал. И я нашел их там же, где покинул, мало того, они приняли меня, хоть и скрепя сердце, по крайней мере не отвергли сразу и навсегда. И в той более или менее сносной ситуации я совершенно не желал, чтобы на моем горизонте вновь появился Тупра, так как от него нельзя было ждать прямоты и честности, вообще ничего, кроме мутной суеты, интриг и головоломных загадок. Я же полагал, что все это навсегда осталось в прошлом, что и он оставил меня в еще более далеком прошлом, и уж совсем навсегда.

Я постарался убедить себя, что в Мадрид его привело какое‐то дело, а не только срочная необходимость поговорить со мной, поэтому мне не стоит слишком пыжиться и преувеличивать свою роль в его планах. По телефону он держался вежливо и слегка льстиво, но без приторности, до которой все‐таки никогда не опускался:

– Я знаю, Томас Невинсон, что расстались мы с тобой не сказать чтобы по‐хорошему, но речь идет о большой услуге, которую ты мог бы мне оказать в память о нашей долгой совместной работе.

Он именно так назвал меня: не Томом и не просто по фамилии, как всегда называл раньше, а Томасом (на испанский манер) Невинсоном – ведь только такое сочетание имени и фамилии осталось в моей жизни в какой‐то мере неизменным и незапачканным, поскольку ни разу не прозвучало в ту пору, когда я занимался своими темными делами или получал от Тупры задания. Наверное, он обратился ко мне так, желая подчеркнуть, что теперь я стал для него только Томасом Невинсоном и больше никем, прежним Томасом Невинсоном, выросшим в Мадриде в семье англичанина и испанки, а главное – мальчишкой из района Чамбери. “Ах вот оно что, теперь он просит, чтобы я сделал ему одолжение, – подумал я не без злорадства. – Теперь он зависит от меня, и я получаю шанс сполна с ним поквитаться, отказать ему, послать ко всем чертям и захлопнуть дверь у него перед носом”. Но Тупра умел все перевернуть с ног на голову и быстро изобразил дело уже так, будто он не просит меня об услуге, а сам готов мне посодействовать.

– Хочу сразу пояснить, – добавил он, – услуга эта нужна не только мне, но и одному испанскому другу, а в той стране, где человек живет, никогда не бывает лишним иметь благодарных тебе людей, особенно если это люди влиятельные или могут вот-вот стать влиятельными. Ты теперь обосновался в Мадриде, и тебе такой человек очень даже пригодится. Давай встретимся и потолкуем спокойно, без экивоков. Я изложу суть задания, а ты сам решишь, возьмешься за него или нет. Я не стал бы тебе ничего предлагать, если бы не был уверен, что оно как раз по тебе, мало того, только ты один сумеешь его успешно выполнить. Ведь наша с тобой совместная работа была эффективной, правда? Ты почти никогда меня не подводил, а знал бы ты, сколько ошибок совершали твои коллеги, мы же с тобой проработали вместе больше двадцати лет… Или меньше? Почти не один агент столько не выдерживает, они, как это ни печально, быстро сдуваются и начинают делать глупости. Ты, в отличие от них, выдержал. Тебя хватило надолго.

Он говорил обо мне как о действующем сотруднике, и это звучало неприкрытой лестью, хотя я уже почти два года был в отставке и твердо верил: то, чему я посвятил большую часть своей жизни, никогда не вернется; память моя пребывала в полурастительном или сомнамбулическом состоянии, когда какие‐то вещи одновременно и забываешь и помнишь: в течение дня я старался забыть и то, что когда‐то сделал сам, и то, что сделали со мной, и то, что меня заставляли делать, и особенно то, что мне приходилось делать в один миг и по собственному почину (когда не было возможности получить новые распоряжения и приходилось принимать решения самостоятельно); зато во сне моей головой завладевало прошлое, а может, это было способом выпихнуть его наружу и очистить голову от воспоминаний поближе к рассвету, еще до пробуждения.

Во время нашей последней встречи с Турпой я был вымотан до предела и успел разувериться во всем, да и сам он не считал меня пригодным к дальнейшей работе. Я хотел уехать, и они без возражений позволили мне уехать. К тому же я тогда только что узнал: моя служба началась с обмана. Но кто же по прошествии стольких лет станет вспоминать, как именно что‐то началось? Ведь если любовь растянулась на многие годы, какая разница, кто когда‐то сделал первый шаг или первым проявил инициативу, кто на кого обратил внимание, кто пустил первую любовную стрелу, заставив увидеть будущие отношения в новом свете? Время перечеркивается временем, то есть вновь подоспевшее стирает уходящее, которое уступает ему свое место: сегодняшний день не суммируется со вчерашним, а изгоняет его и заменяет собой; непрерывность размывает границы между раньше и потом – существует только один сплошной поток, а попадая в него, ты уже не сознаешь, что тебе была суждена другая судьба, однако она не состоялась, от нее пришлось отказаться, ее никто не принял всерьез – ты, может, и попытался, но проиграл. Если что‐то не исполнилось, оно теряет жизненную энергию и уходит в тень, растворяется в бескрайнем тумане того, чего нет и никогда не будет: неслучившееся никому не интересно, даже нам самим нет дела до того, что с нами так и не случилось. Поэтому всякого рода умозрительные рассуждения на этот счет лишены всякого смысла. Как только события свершаются, они сами же сводят к нулю себя самих и свое начало, и никто не станет задаваться вопросом, зачем он родился, если теперь идет спорым шагом по некой дорожке. Или уже ступил на некий путь.

Тупра совершенно не изменился, правда, и времени после нашей последней встречи прошло не так уж много, хотя мне оно показался бесконечным: когда ты считаешь какое‐то дело решенным и перерезаешь нить, которая на протяжении десятилетий не отпускала тебя, – нить любви, дружбы, веры, работы, – все, что этой нитью связывалось воедино, с жуткой скоростью распадается, и в итоге наши представления о многих вещах путаются. На мой взгляд, Тупра был одним из тех, кто заранее взваливает на себя груз грядущих лет, а потом долгие-долгие годы пребывает в выбранном им самим возрасте, словно это помогает отодвинуть на неопределенный срок следующий этап; такие люди вроде бы умеют управлять своим внешним видом, как если бы любые перемены зависели лишь от их воли или благосклонного на эти перемены согласия. Можно подумать, что однажды утром, встав перед зеркалом, они говорят: “Что ж, пришла пора выглядеть более респектабельно и солидно, или более решительно, или так, словно я уже прошел огонь, воду и медные трубы. Будь по сему”. А в другой раз они скажут: “Вот этот вариант мне нравится, он вполне годится. На нем пока и остановимся – до нового распоряжения”. У меня сложилось впечатление, будто он контролировал не только все, связанное со своими планами и кознями, но и собственные возрастные процессы – переход к зрелости, а потом – к старости. Вероятно, каждому из его многочисленных имен соответствовал определенный возраст (лично я помню шесть из них). Результат ошеломлял и раздражал: ты видел перед собой человека, которому якобы подчинено время, по крайней мере все то, что влияет на его собственный физический облик. Я познакомился с Тупрой в Оксфорде двадцать с лишним лет назад, высчитывать точнее мне сейчас просто лень, но, глядя на него, никто бы не сказал, что к тогдашнему его возрасту прибавилась почти четверть века, а не десяток лет, да и этот десяток отнесся к нему вполне щадяще. Правда, Тупра все‐таки подкрашивал волосы на висках – эту кокетливую деталь я заметил еще в Англии.

Право выбрать место встречи я предоставил ему, хотя на сей раз это он хотел со мной увидеться, но трудно было пренебречь законами иерархии, даже если подчиненный перестал уважать шефа, презирает его, чувствует себя оскорбленным и не забыл старой обиды. Меня удивило, что Тупра предложил для разговора, несмотря на зиму, сквер (дело было 6 января 1997 года, в День волхвов, но для него не существовали испанские праздники, он о них ничего не знал и, естественно, с ними не считался), расположенный ближе к моему дому на улице Лепанто, чем к району, с которым его самого могли связывать дела во время краткого пребывания в Мадриде, то есть к британскому посольству. Во время нашего предварительного разговора он не сказал ничего, что не имело бы прямого отношения лично ко мне: не дал номера своего телефона, не упомянул названия гостиницы, в которой остановился, хотя, возможно, ему дали в посольстве комнату, предназначенную для важных гостей, или он оккупировал квартиру какого‐нибудь сотрудника британского консульства либо преподавателя Британской школы, где я учился до четырнадцати лет, после чего перешел в школу “Студия”, которую Берта посещала с первого до последнего класса, – там мы с ней и познакомились.

Тупра был персоной влиятельной, как я считал, и не только в своих кругах и в своей стране, где занимал более высокое положение, чем представители почти любой видимой властной структуры, – выше, разумеется, любого полицейского чина, в чем я смог убедиться еще в Оксфорде на примере сержанта Морса – кажется сержанта, – а может, и выше тех военных, кому положено открыто носить форму; я никогда не знал звания Тупры – не знал раньше, не знаю и теперь (но думаю, за несомненные заслуги его не раз повышали), хотя внешне он выглядел человеком сугубо штатским. А что касается невидимой власти и тех начальников, что редко покидают свои устланные коврами кабинеты, то Тупра, надо полагать, часто водил их за нос или предпочитал не консультироваться с ними, если догадывался, что ответом ему будут скептически поднятые брови и долгое молчание, равнозначное отказу. А кроме того, этим начальникам всегда очень удобно, когда подчиненный действует на свой страх и риск, или нарушает приказы, или не задает неприятных вопросов, чтобы потом, если дело закончится провалом либо громким скандалом, можно было вполне искренне заявить, что они ни о чем подобном даже не слышали.

Тупра был влиятельной персоной и в большей части Европы, и в Содружестве наций, и, возможно – кто знает? – в Соединенных Штатах, а также в союзных азиатских государствах. Он предпочитал не раскрывать своего местонахождения, чтобы его не застали врасплох, и по мере необходимости сам выходил на связь: появлялся неизменно своевременно, управлял ходом событий и брал инициативу в свои руки. Он терпеть не мог, когда его о чем‐то просили или сообщали о непредвиденных проблемах, зато сам то и дело о чем‐то просил других или ставил в тупик, требуя едва ли не подвигов и давая соответствующие инструкции.

В маленький и уединенный сквер, расположенный рядом с Соломенной площадью, я пришел раньше Тупры и сел на одну из двух каменных скамеек без спинки. Сквер выглядел зеленым пятачком в центре старого Мадрида, который называют “Австрийским”. Как мне теперь кажется, это вряд ли был сад Принца Англоны, открытый для публики лишь несколько лет спустя, хотя моя ненадежная память указывает именно на него (память играет со мной все более неприятные шутки: отдельные имена, факты и детали я воспроизвожу с фотографической точностью, а другие, относящиеся к тому же периоду, покрыты густым туманом). День был холодным, и я надел кепку с длинным козырьком, скорее в голландском или французском стиле, чем в испанском или английском, и она, по словам Берты, делала меня похожим на моряка. В мои сорок пять лет лысина мне еще не угрожала, нет, даже намека на нее не было, а вот залысины уже наметились, хотя их вполне можно было назвать интересными, и они, к счастью, не увеличивались, однако волосы в целом стали редеть. Кепку я снимать не стал – мы ведь находились под открытым небом, хотя я до сих пор не избавился от вежливой привычки непременно снимать головной убор в помещении, если, разумеется, не играл роль какого‐нибудь грубого и невоспитанного типа. При такой температуре отсутствие публики в сквере совсем не удивляло, а удивило меня скорее то, что он был открыт, хотя вряд ли Тупра заранее это проверил. По расположенной рядом Соломенной площади люди прогуливались целыми семьями, дети хвастались полученными к празднику подарками, а некоторые взрослые держали в руках хорошо упакованные “пироги волхвов”. На паре ресторанных террас вокруг столиков расставили стулья, хотя сезон был для этого совсем неподходящим, однако мадридцев отличает любовь к уличной жизни, Мадрид не терпит сидения в закрытых помещениях, и многие, одевшись потеплее, выбирали именно террасы для позднего завтрака или аперитива. День волхвов – праздник неспешный и довольно тихий.

Несколько минут спустя в парк вошла женщина, одетая по‐зимнему, во всяком случае на голове у нее была шерстяная шапка; с первого взгляда я дал женщине лет тридцать. Она быстро и с легкой досадой глянула на мою скамейку – словно я вторгся на чужую территорию – и направилась ко второй скамейке, стоявшей чуть поодаль. Я увидел ее голубые глаза, увидел, как она достала из сумки томик “Библиотеки Плеяды”, которую легко узнает каждый, кто имел с ней дело. Из чистого любопытства я попытался определить, что это за книга, и, прежде чем женщина взялась за чтение, разглядел портрет автора: кажется, это был молодой Шатобриан с романтически растрепанной шевелюрой, а значит, читала она “Замогильные записки”. Я, естественно, заподозрил, что любительницу чтения прислал сюда Тупра – в качестве прикрытия или для подстраховки; он был предусмотрителен и педантичен несмотря на то, что привык всегда идти напролом, и несмотря на свои грубые и даже задиристые манеры: он ведь, как и я, учился в Оксфорде и осваивал там историю Средних веков, о чем однажды сообщил мне не без гордости, которую, как ни старался, не мог скрыть. Поступить в такой университет было для него, думаю, настоящим подвигом, если учесть, из какой среды он, скорее всего, вышел. Но и слишком уж хвастаться Тупра вроде бы не хотел: “Это помогло мне лучше узнать людей, ведь нынешние, хотя и отличаются от средневековых своей повседневной жизнью и более цивилизованным поведением, все равно в решающих ситуациях мигом способны превратиться в дикарей, а мы с тобой сталкиваемся именно с подобными ситуациями – и куда чаще, чем большинство наших сограждан. Но я никогда не занимался наукой профессионально, это мне не по зубам”. К тому же Тупра был учеником профессора Уилера, но не в научном смысле, а в более широком и глубоком, в том, что касалось формирования личности.

Одинокая женщина, которая читает по‐французски Шатобриана недалеко от Соломенной площади в январе месяце (она сняла с правой руки шерстяную перчатку, так как иначе не смогла бы перелистывать тончайшие страницы “Плеяды”), – это выглядело как спектакль или заранее подготовленная tableau vivant[4], а может, как предупреждение, хотя и весьма замысловатое и не слишком внятное: чтобы еще до встречи с Тупрой я задумался о замогильном мире, где вроде бы уже провел много лет, по крайней мере так считали мои близкие и мои враги, те, кого я обидел, кто хотел бы меня уничтожить, желая отомстить или восстановить справедливость (а пострадавший редко разделяет две эти причины), кто меня разыскивал и преследовал. Ладно, если речь действительно шла о маловероятном и изощренном предупреждении, то я его получил и принял к сведению, во всяком случае, мысль о загробном мире сразу запала мне в голову. Женщина погрузилась в чтение и, пока я ждал Тупру, больше ни разу не посмотрела в мою сторону.

Он явился с опозданием на семь-восемь минут, что тоже было для него характерно – Тупра всегда заставлял себя ждать, но не слишком долго, хотя бы немного. На сей раз пальто он надел как положено и застегнул на все пуговицы, а не накинул, по своему обыкновению, на плечи, поскольку в Мадриде часто бывает гораздо холоднее, чем в Лондоне. Темное пальто доходило до середины икры, как было модно в семидесятые и восьмидесятые годы, дополняли его светло-серый шарф и черные кожаные перчатки, такие же как у меня, – мы были одеты почти одинаково. Шагал Тупра решительно и в то же время беззаботно, словно взял за правило никогда не спешить, а весь мир должен замереть в ожидании, пока этот тип вникнет в каждое из дел, которые ему предстоят. Да и с чего бы его походке утратить уверенность? Он был всего на несколько лет старше меня. Правда, хорошо зная Тупру, я мог бы сказать, что он обогнал меня на несколько жизней. Теперь, пожалуй, уже не настолько, как раньше, ведь я тоже прикопил себе пару-тройку с тех далеких-далеких пор, а одну жизнь, или пару, даже успел потерять, когда меня объявили умершим in absentia[5] и Берту официально признали вдовой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Едва Тупра вошел в сквер, я опять глянул на девушку. Но она не подняла глаз, чтобы оценить нового человека, покусившегося на ее владения, и это утвердило меня в мысли, что им же самим она и была сюда прислана. Зачем? Кто же знает? Возможно, не доверял мне – ведь я мог перемениться. Он сел рядом со мной, расстегнул нижние пуговицы пальто, чтобы можно было свободно закинуть ногу на ногу, достал сигарету, закурил, все еще не произнеся ни слова, даже не поздоровавшись (он всего лишь мотнул в мою сторону подбородком), как если бы с нашей последней встречи прошло не более недели. Как если бы он видел меня каждый день наравне с другими своими сотрудниками. Но я перестал быть его сотрудником в 1994 году, навсегда перестал.

– Мне нравится брать на заметку всякого рода штампы, – сказал он наконец. – Ты когда‐нибудь обращал внимание, что в шпионских фильмах герои всегда словно случайно садятся рядом на одну и ту же скамейку? Хотя поблизости стоят еще пять совершенно свободных. Это очень смешно. Здесь по крайней мере картина другая.

II

“Где колокол по гибнущим как скот?” – это первая строка знаменитого стихотворения, написанного в 1917 году, знаменитого в Англии и написанного одним из тех юношей, которые уходят из жизни в двадцать с небольшим лет и погибают как скот[6]. Присутствие Тупры почти всегда возвещало смерть, или было с ней связано, или напоминало о ней – о какой‐нибудь прошлой или будущей смерти, случившейся или ожидаемой, о той, которая грозит нам или которую несем кому‐то мы сами, то есть о смерти от наших собственных рук, но так бывает редко: чаще мы виновны в чужой смерти косвенно – просто шепотом отдаем кому следует нужный приказ. Жертвы Тупры не умирали как скот, ведь в мирные дни такое, повторяю, случается редко, а у нас сейчас вроде был мирный период, хотя Тупре казалось, будто мы постоянно находимся в состоянии войны, только вот люди почему‐то этого не сознают. А чтобы они о войне не догадались, как и вообще почти ни о чем, и продолжали заниматься своими обычными делами, своими бедами и печалями – днем и ночью, ночью и днем, – нужны такие типы, как он или я (каким я был в моей прошлой жизни), нужны часовые, которые никогда не спят и никогда никому не доверяют. Для Тупры ничего не значит строка из Псалтири: “…Если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж”. Тупра знал, что ничего Бог не охранит, поскольку никакого Бога нет, а если бы Он даже и существовал, то был бы рассеянным и сонливым, зато настоящий часовой никогда не только не дремлет, но и не отдыхает, потому что только он один способен защитить Королевство, один или со своими людьми.

У мертвецов, которых оставлял на своем пути Тупра, всегда имелось конкретное лицо, да, у каждого, хотя в силу обстоятельств не всегда имелось имя, по крайней мере настоящее, полученное при рождении; этих людей заранее отмечали галочкой и назначали мишенью, им выносился приговор в каком‐нибудь кабинете или кабаке, и поэтому они умирали поодиночке и заслуживали похоронный звон, и поэтому колокола звонили по каждому – у них на родине, в их доме, там, где каждого любили, несмотря на совершенные ими преступления или как раз за то, что они их совершили, как, возможно, звонили по Гитлеру в его родном Браунау, или Штайре, или Линце, где он ходил в школу; там кто‐нибудь, пожалуй, вспомнил, каким фюрер был в детстве, и тайком о нем всплакнул. Этих покойников не забывали и ни с кем не путали, с каждым при его жизни ты мог встречаться или даже почти искренне дружить, мог обмениваться анекдотами и воспоминаниями, реальными или выдуманными. Стихотворение заканчивается так:

Покров для них бледней лица девицы,

Цветы – лишь взглядов нежных вереницы.

Спускает вечер с неба шторы до рассвета,

Но под землей никто уж не увидит света.

Какие шторы собирался спустить в Мадриде Тупра, он же Рересби и он же Юр? И какая разница, в какое окно или в какую балконную дверь он хотел прицелиться? Каким лицам будет суждено побледнеть по его приказу, отданному в этот холодный праздничный день? – невольно спросил я себя. Наверное, как внешне, так и внутренне, он остался прежним – часовой не позволяет себе изменяться, иначе город падет или будет захвачен врагом; скорее всего, Тупра не постарел ни душой, ни характером, по крайней мере пока не постарел, а в тот день, когда утратит боевую готовность, сумеет достойно отойти от дел. Если он захотел увидеться со мной, если назначил встречу в месте, где нас никто не сможет подслушать, значит, что‐то решил мне поручить, чтобы я перестал быть absentee, то есть “отсутствующим”, как называют отставных агентов, которые тем не менее продолжают что‐то получать от организации, получать, хочу сказать, в денежном плане, благодаря чему им не приходится плыть по течению на свой страх и риск. Тем, кто достиг положенного для отставки возраста, платили положенные деньги, а кого‐то переводили на более спокойные должности с приличным жалованьем – это касалось тех, кто был сравнительно молод, но выдохся, отчасти охладел к работе и перестал приносить прежнюю пользу. (Британские секретные службы бравировали тем, что никого не выбрасывают за борт, даже о предателях в какой‐то мере заботятся, если прежде те добросовестно выполняли свой долг.) По моему личному мнению, никто не может сохранить молодые силы после десяти или двадцати лет активной службы, если только человек не жалел себя: некоторые изматывались настолько, что их отправляли на кабинетную работу, и в свои тридцать пять или сорок лет такой мог разрыдаться, сидя за столом и прямо на глазах у коллег, – без видимой причины, не услышав ни от кого дурного слова, как это бывает со стариками, у которых слезы текут из‐за любой ерунды, скажем, когда они смотрят фильм или слушают музыку, испытывая внутреннее и непонятное окружающим волнение, из‐за тайного воспоминания или всего лишь при взгляде на ребенка: “Радуйся жизни сейчас, пока ты ничего о ней не знаешь и еще не успел ничего сделать, не успел никому причинить зла, хотя сам его, возможно, на себе уже испытал, поскольку зло угрожает нам с самого рождения. Ты этого не знаешь, но придет время, когда и ты станешь таким же старым, как я, а пока даже не понимаешь, что значит быть старым, или веришь, будто с тобой такого никогда не случится, если только ты о подобных вещах задумываешься, глядя на меня, или на твоих бабушку с дедушкой, или на других стариков «с пеплом на рукаве»[7], сидящих на скамейках в парке. И уж тем более ты не можешь вообразить, что колокола зазвонят по тебе, что из‐за тебя спустят шторы, если эти старые обычаи к той поре еще сохранятся, они ведь уже и сейчас мало что значат; возможно, их соблюдают лишь в маленьких городках и поселках, где так мало людей, что каждый на счету, и все сразу замечают, когда кто‐то уходит из жизни. Пользуйся тем, что ты полон сил и наивен, что мало кто может тобой управлять, тебе дают очень простые поручения и не тревожат твою совесть. Пользуйся тем, что ты не знаешь, кто ты есть и каким станешь, что у тебя пока нет этой самой совести, или она еще не проклюнулась и только формируется, но, к сожалению, никто не сможет этот процесс остановить. Она выковывается очень медленно, так что наслаждайся тем долгим отрезком пути, когда ты ни перед кем не отчитываешься и не выслушиваешь упреков”.

– Если говорить о скамейках, то шпионы так поступают, чтобы никто их не подслушал, – ответил я Тупре. – Под открытым небом нет спрятанных микрофонов, если, конечно, микрофон не принесет с собой один из них, но мы‐то не устраиваем ловушек друг другу, правда? Особенно если работаем вместе ради общей цели. Совсем другое дело, когда кто‐то из двоих не служит, когда он отказывается служить. – Я не упустил случая намекнуть на давнишний обман, однако он пропустил намек мимо ушей, поскольку для него та старая история не имела никакого значения, да и при всем желании он не смог бы меня понять, зная за собой десятки похожих поступков. – Зато в любом помещении можно спрятать хитроумные устройства. В баре или кафе, если, конечно, подготовиться заранее. Наверное, поэтому ты и выбрал это место – оно хоть и находится в самом центре города, но мало кому знакомо. Я, например, живу рядом, но никогда здесь не бывал, даже не знал о его существовании. – Затем я кивнул в сторону девушки с книгой: – Только она одна и представляет собой некую опасность, правда, сидит довольно далеко от нас, а еще, кажется, слишком увлечена Шатобрианом. Если она и бросила на меня косой взгляд, то лишь потому, что предпочла бы, чтобы никого тут не было, чтобы сесть на эту скамейку. Хотя ее скамейка стоит на солнце, а это для января – большое преимущество. Пожалуй, девушка либо слишком привередлива, либо стала рабой своих капризов.

Я несколько раз употребил слова “мы” и “нас”, то ли давая ему понять, что не потерплю ни обманов, ни полуправды, то ли просто по старой привычке. От некоторых привычек трудно отделаться, если они сопровождали тебя целую жизнь, когда ты ощущал себя частью этого “мы”, даже оставаясь наедине с собой, куда бы ни заносила тебя судьба. “Мы” придает смелости и силы, помогает почувствовать рядом воображаемое плечо товарища и рассеивает предрассудки или, по крайней мере, дает право переложить часть ответственности на других. Для меня Тупра был включен в это “мы” с первого до последнего дня. По правде сказать, “мы” вырвалось у меня невольно, словно я еще не ушел от них, не стал в буквальном смысле “отсутствующим” и не был два последних года всего лишь жалким одиноким “я”, сломленным и растерянным, а еще – тоскующим по прошлому.

– Как это ты умудрился разглядеть, что она читает? Без бинокля? Хороший признак – значит, еще не утратил прошлых навыков, я рад.

– В этом нет ничего особенного, Тупра. Кто она такая? Тебе это должно быть известно.

– Мне? Не выдумывай, Том, так мог решить только человек, далекий от наших дел. – Тут он меня подколол, но я сам подставился. – Понятия не имею, кто она такая. Просто образованная мадридская девушка, каких можно встретить где угодно.

Я посмотрел на него, потом на нее. Потом опять на него, потом опять на нее, но лишь краем глаза. Разумеется, они были знакомы. Более того, девушка с такой внешностью просто не могла не привлечь его внимания. Хотя его внимание привлекали многие женщины – с самой разной, но отнюдь не с любой внешностью: порой он запросто мог изобразить безразличие или обидное пренебрежение – а его голубые или серые, но совсем не английские глаза, под блеклостью которых таилась откровенная наглость, без утайки выносили свой приговор, не пытаясь его смягчить. В общем и целом он всегда казался мне человеком скорее южного, чем северного темперамента, если судить по цепкому и пытливому взгляду, по пухлым рыхловатым губам, густым ресницам, темным как сажа бровям, пивному оттенку гладкой кожи и пышной шевелюре с завитками на висках – больше подходящей для кантаора[8]. Он, кстати сказать, так и не пожелал объяснить мне, откуда происходит его фамилия, если, конечно, она была настоящей.

– А теперь говори, что тебе от меня нужно. О какой услуге идет речь? И о каком испанском друге? Об отце этой любительницы чтения? Ее муже, начальнике, милом друге? Ведь нам с тобой говорить больше не о чем. Да и об этом вряд ли стоит. Если честно, я и сам не знаю, зачем пришел.

Мне трудно было держаться с ним враждебно, как я ни старался. Он мерзко поступил со мной в годы моего студенчества, но вернуться в прежнюю шкуру я уже не мог. Слишком давно это было, и я стал совсем другим – убежденным сторонником своего дела, усердным и искушенным, к тому же почти фанатиком этого самого “мы”. Стал английским патриотом, хотя все‐таки был и остался испанцем. Я не смог бы уверенно сказать, когда и по какой причине произошла эта перемена, это обращение, но тут, наверное, следовало видеть естественный результат особого характера моей работы: я вдруг обнаружил, что стал именно таким. Ты начинаешь служить некоему делу вроде бы против воли, но время спустя чувствуешь, что тебя оценили и ты на этом месте приносишь пользу, после чего раз и навсегда перестаешь задаваться вопросами о смысле своей службы, ты просто принимаешь ее, как с радостью принимают наступление каждого нового дня, потому что она придает смысл твоей жизни и житейской прозе. Всякий человек таит в душе верность хотя бы чему‐нибудь одному; и даже тот, кто в силу своей профессии или из принципа вообще никакой верности не признает, все равно приберегает для нее у себя внутри некий пустой закуток, настолько глубоко запрятанный, что и сам хозяин про его существование порой не знает и обнаруживает неожиданно и с опозданием. Это может быть верность конкретному человеку, или привычке, или городскому району, или городу, или организации, или чьему‐то телу, память о котором нас преследует, или верность прошлому – ради сохранения непрерывности временной цепочки, или настоящему, чтобы не выпасть из него; верность товарищам по оружию, которые тебе доверяют, начальству, которое тобой гордится, хотя вслух никогда об этом не говорит и не скажет. Моя доля положенной каждому верности очень долго посвящалась Берте – в любви, а может, и в сексуальном плане. Тупре же я был верен в плане профессиональном, поскольку он стал для меня главным представителем Англии, как капитан корабля для матроса. Сейчас, снова увидев Тупру и снова попав под воздействие его поля, я опять понял, что он может быть вполне симпатичным, когда не ведет себя грубо, пренебрежительно, агрессивно и наставительно. Но даже в этой последней роли послушать его бывало интересно: он редко изрекал глупости, или банальности, или – еще реже – пошлости, а ведь именно это мы слышим сегодня повсюду, да и читаем тоже, что еще хуже. Он умел держаться сердечно, когда хотел, часто искренне смеялся, и, вне всякого сомнения, одно его присутствие рядом помогало воспрять духом, а мой дух пребывал в полном упадке после того, как я возвратился в Мадрид, хотя, думаю, это началось много раньше, в тот день, когда я впал в спячку, очутившись в провинциальном английском городе, в котором осталась моя дочка. Тупра умел внушить, что праздник жизни и соль земли всегда будут сосредоточены там, где появляется он, иначе говоря, самое главное надо искать в том месте, куда он указывает пальцем и куда целится из своей винтовки.

Тупра бросил на землю и затоптал окурок, но тотчас закурил следующую сигарету, возможно, чтобы обмануть холод, который становился все злее. Тупра по‐прежнему курил свои “Рамзес II” из картонной пачки, украшенной египетскими картинками, какие, видимо, еще можно было купить в Лондоне, в Smith & Sons, или в Davidoff, или в James J Fox. Но даже в этих шикарных и весьма примечательных магазинах уже не продавали сигарет “Маркович” в металлической коробке, которые я курил в далекой юности и которые сыграли косвенную роль в моих несчастьях. Их больше не производили – что‐то всегда перестают производить, не дождавшись нашей смерти, наплевав на наши привычки, наши вкусы и нашу верность. Тупра концом сигареты указал на любительницу чтения, не глядя в ее сторону:

– Значит, говоришь, Шатобриан? “Замогильные записки”, надо полагать. – Название он произнес по‐английски. – Ну конечно, ведь вряд ли кто‐нибудь стал бы читать сейчас “Гений христианства”. – И наконец ответил мне: – Ты пришел, потому что тебе скучно и случаются дни, когда ты не знаешь, куда себя деть. Тебя привели сюда любопытство, отчаяние и тщеславие. Ты пришел, чтобы узнать, считают ли тебя до сих пор на что‐то годным, раз уж незаменимых среди нас не бывает. Ты пришел, потому что, хотя и полагаешь, будто тебе это безразлично, для таких, как ты, невыносимо оказаться снаружи, после того как ты побывал внутри. А ушел ты не совсем по своей воле. Это мы распахнули двери и позволили тебе уйти, посчитав, что пользы от тебя уже мало, но теперь ситуация изменилась. Ты пришел, потому что тебе стало невыносимо оставаться не у дел и не знать, что у нас внутри происходит и какая каша заваривается, поскольку раньше ты был в курсе всего этого. Не всего, конечно, а только той части, которую тебе полагалось знать в каждом случае. Трудно перестать в чем‐то участвовать, трудно ничего больше не значить в этом мире. Не охранять его от разных несчастий – и даже не пытаться. Побыв кем‐то, трудно стать никем.

Таков был один из девизов Тупры или один из его главных аргументов, по крайней мере в разговорах со мной, хотя, не исключаю, что для других он приберегал совсем иные доводы. Когда мы с ним впервые увиделись в Оксфорде, он так объяснил мне суть своей профессии: “Мы делаем, но мы ничего не делаем, Невинсон, или мы не делаем того, что делаем, или то, что делаем, не делает никто. Это просто происходит само собой”. Тогда его рассуждения звучали для меня цитатой из Беккета. Сейчас он добавил:

– Побыв кем‐то, трудно смириться с тем, что ты снова стал никем. Даже если этот кто‐то оставался, по сути, невидимым и неузнаваемым. Вот почему ты пришел, Невинсон, вот почему ты сидишь тут, а не у себя дома с женой и детьми, разворачивая пакеты с подарками. – Ага, значит, он знал, что сегодня День волхвов. Тупра, между прочим, называл меня сейчас, как и в прежние времена, просто по фамилии. Или Томом. – Ты пришел, чтобы разведать, нельзя ли снова стать кем‐то. Только учти, об этом, как всегда, должны знать только ты да я; ну, возможно, в случае необходимости еще и какой‐нибудь связной.

– Вроде того Молинью с его идиотским наполеоновским хохолком? – спросил я, чтобы не отвечать вот так сразу на рассуждения и выводы, изложенные столь уверенным тоном. – До чего же наглого дурака ты мне тогда посылал! Под конец мне пришлось‐таки поставить его по стойке смирно.

Тупра засмеялся. Засмеялся, словно признаваясь, что подстроил шутку, которую до сих пор с удовольствием вспоминает:

– Да, конечно, юный Молинью… Но ты не думай, он вполне успешно делает карьеру. Хотя понятно, что в нынешние времена много требовать уже ни от кого невозможно. Такого не случалось за всю нашу историю: сегодня нелегко завербовать нового сотрудника, а многие ветераны бегут от нас либо сочетают нашу работу со службой тем, кто предлагает лучшие условия, – например, в крупных британских или международных компаниях со штаб-квартирами хоть на английской территории, хоть бог знает где еще. Правда, они просят на это разрешение – и получают, потому что хуже всего, когда люди бездельничают: пусть лучше содействуют экспансии отечественной экономики, такова патриотично-прагматичная позиция нашего руководства. Если это идет на пользу Королевству, то оно не осуждает даже промышленный шпионаж. Проблема в том, что все больше агентов служат двум господам, что, естественно, подрывает дисциплину, а следовательно, и мешает концентрировать усилия на определенных заданиях. Но боюсь, что это знак времени и будет только хуже. Мне самому тоже вскоре предстоит принять решение, что делать дальше, и в предложениях недостатка нет. Если говорить честно, сегодня уже невозможно заполучить таких сотрудников, как ты. С падением железного занавеса наша служба лишилась привлекательности… Кто бы мог подумать! – Он опять постарался польстить мне, на сей раз даже слишком откровенно. Но потом вернулся к Молинью: – Да, я действительно послал его в тот город, где ты какое‐то время скрывался, – в Ипсуич, Йорк, Линкольн, Бристоль или Бат? Уже не помню. Точно знаю, что там есть река. Или в Эйвон, Оруэлл, Уитем, Уз?..

Тупра просто не мог удержаться от обидной реплики, задевающей мое самолюбие, хотя одновременно вроде бы подбадривал меня, упоминая о моих заслугах. Ему нравилось то окрылять человека, то унижать: оба способа подстегивали желание работать. Он прекрасно знал, в каком именно городе с рекой я был похоронен – и на долгие годы, а не на “какое‐то время” (или, как он выразился по‐английски, for a while). Хотя ему это, пожалуй, и показалось лишь “каким‐то временем”. Для меня же оно обернулось тоскливой вечностью, пока я не завел маленькую и недолговечную семью, которая помогла мне выдержать ссылку: медсестру Мэг и девочку Вэл. Что с ними стало? Думаю, у них все в порядке. Мэг, наверное, нашла себе мужа и нового отца для Вэл. Каждый месяц я посылал им из Мадрида деньги, Мэг не подтверждала их получения и не благодарила, но деньги до нее доходили – фунты с одного из моих британских счетов, открытых на имя Джеймса Роуленда (под такими именем и фамилией она меня знала). Только вот чувством собственного достоинства нельзя пренебрегать до бесконечности, даже если того требуют обстоятельства. И сейчас Тупра играл с огнем, если действительно хотел добиться от меня услуги. Я ведь мог просто встать и уйти, оставив его одного на этой скамейке, мог пойти на улицу Павиа и достать из пакета какой‐нибудь бесполезный подарок, то есть пойти к Берте в ту квартиру, которая долго была моей, а теперь принадлежала ей.

Да, мог и даже хотел, но не сделал этого. Я сдержался, поборол минутную вспышку, и вскоре меня стали даже забавлять зловредность Тупры и его желание непременно ткнуть пальцем в глаз, но только чуть‐чуть, неглубоко, только из желания поддразнить. А вот когда дело шло всерьез, он пускал в ход уже не палец, а оружие пострашнее. И приходилось с этим смиряться: он хорошо меня знал – или хорошо знал всех нас, и бывших, и будущих. Наверное, мы не были такими уж исключительными и особенными, просто однажды мы выбрали для себя воистину исключительную стезю – в отличие от слабовольных толп, населяющих землю, в отличие от тех, кто ни о чем ничего не знает и знать не хочет, кто мечтает лишь об одном – чтобы все вокруг бесперебойно функционировало, пребывая на своих местах каждое утро и каждый вечер. Да, Тупра попал в точку: “Невыносимо оказаться снаружи, после того как ты уже побывал внутри”. Это напрямую относилось ко мне. Как и другие его рассуждения, которые сейчас волновали меня меньше. Да, под конец я перегрелся, да, оглядываясь назад, испытал разочарование, почувствовал обиду и даже брезгливость, и тем не менее теперь мне недоставало прежнего азарта и прежнего куража… Нет, я сказал глупость: на самом деле я тосковал по чувству активной жизни, по приказам, заданиям и операциям, по желанию слепо, всеми правдами и неправдами защищать Королевство (потому что на самом деле я действовал, как правило, вслепую, никогда не представляя себе всю картину целиком, и, думаю, Тупра тоже видел ее далеко не полностью). То, что поначалу было для меня бедой и проклятьем, что лишало сна и словно острой коленкой давило на грудь, с годами, после многих выполненных заданий, превратилось если и не в жизненную основу, то в единственный способ существования, который дает внутреннее равновесие и смысл пребыванию на земле. Лишившись этого, я жил с опущенными крыльями, погружался как сомнамбула в беспорядочные воспоминания и терзался муками совести. И знал только одну возможность справиться с ними – добавить новые поводы для будущих терзаний.

Вероятно, как раз это и толкает некоторых людей убивать опять и опять, потому что лишь мысли о следующем преступлении хотя бы на краткий срок выметают из памяти прежние, то есть полная концентрация уже на нем, когда все пять чувств заняты разработкой плана и деталей его выполнения. Я часто размышлял над этим, пытаясь найти объяснение тому, что приводит некоторых людей – чаще, разумеется, мужчин, чем женщин, – к бессмысленному повторению черных дел. Возможно, это имеет обезболивающий эффект или действует как наркотик, поскольку человеку, сохранившему хотя бы блеклые следы совести, легче нести бремя многих убийств, чем только одного или двух, поскольку наступает момент, когда эта самая совесть попросту уже перестает справляться с осознанием такого числа жертв – ее способности не беспредельны, она затягивается паутиной, все там размывается и теряет внятность. Тот, по чьей воле люди гибнут как скот, не успевает различить отдельные лица или спускать шторы над каждым – эти лица для него сливаются воедино, теряют связь с реальностью, становятся лишь мертвой цифрой и мертвой плотью, а чем выше цифра и тяжелее общий груз мертвой плоти, тем надежнее одолевается чувство вины – оно цепенеет и в конце концов вообще исчезает, так как больше ничем не подпитывается.

Множить и множить число жертв – вот единственное, что остается серийным убийцам или устроителям массовых боен, будь они диктаторами, террористами или министрами, которые развязывают никому не нужные войны, или генералами, которые этих министров науськивают и дают им наставления. Вот почему надо таких уничтожать – иначе они будут и дальше сеять смерть и никогда не остановятся. Да, мне было очень тяжело оказаться снаружи и больше не ставить заслоны против возможных несчастий… Несчастий, разумеется, для нас, а что станет с нашими врагами – не имеет значения: их несчастья – это наше счастье, до тех пор пока не закончится схватка и они не сложат оружие.

– Хватит, ты прекрасно знаешь, где вы меня заживо похоронили и где я сам похоронил себя, знаешь, какая там протекает река. Перестань валять дурака и переходи к делу, не то мы тут скоро совсем закоченеем.

– Отставка плохо на тебе сказывается, как, впрочем, и на всех. Раньше ты был выносливее. Все вы слишком быстро привыкаете к спокойной жизни – без риска и потрясений. Любое неудобство выбивает вас из колеи.

По его реакции (и презрительному “все вы”) я понял, насколько уязвили его слова “перестань валять дурака”. Он должен был непременно поквитаться со мной и восстановить отношения “начальник – подчиненный”, хотя с ними и было покончено два года назад.

– Знаешь, Невинсон, я не стану тебя обманывать, как и просить о чем‐то невозможном или действительно сложном. Секретные службы теперь не те, что раньше. Надеюсь, однажды они станут прежними – как только кто‐нибудь всерьез нападет на нас. Но сейчас и вправду нет сложных дел. Падение Берлинской стены не только лишило нашу работу привлекательности. Мы еще и расслабились, перестали видеть вокруг постоянную угрозу, незатихающие войны и грозных врагов. Не скажу, чтобы мы остались в вакууме, потому что в такой профессии вакуума не бывает, то есть его не бывает для тех, кто остался в активе. – Он снова метнул в меня едва заметную стрелу. – Нельзя забывать, само собой, про Ольстер, этот нескончаемый и осточертевший всем кошмар; но и там дела идут лучше, идут, надеюсь, по правильному пути: Мейджор под шумок сделал довольно много. – Джон Мейджор правил Великобританией с 1990 года, и как раз тогда шли последние месяцы его пребывания на посту премьер-министра. – Следующим станет Блэр, почти наверняка станет, и возможно, он в течение двух-трех лет сумеет положить этой истории что‐то похожее на конец, потому что все мы истощили свои силы и устали, и они тоже, хотя долго считали свои силы неистощимыми. Но остаются и другие проблемы, всегда есть проблемы, и всегда есть те, кто нас не любит. Остаются дружественные нам страны вроде Испании, а у вас до окончания войны с ЭТА еще далеко. – Теперь он вдруг заговорил со мной как с испанцем. – И действовать надо очень аккуратно. – Он замолчал, словно решил закурить третью сигарету. Потом глянул на мои руки: – А ты что, неужто бросил курить?

– Да нет, не бросил. – Я достал портсигар. – Просто лень было снимать перчатки.

– А в перчатках ты курить не умеешь? Чего уж легче! Посмотри на девушку.

Я краем глаза глянул на нее: она действительно курила, сняв только одну перчатку. А вот Тупра курил в перчатках.

– Умею конечно. – Я не очень ловко достал сигарету и осторожно поднес к ней зажигалку. К счастью, ветра не было. Было просто холодно.

– Что ты куришь, не могу разобрать марку?

– Немецкие, очень слабые. Как‐то уже успел привыкнуть к таким.

– Немецкие? – повторил он возмущенно, как человек, услышавший что‐то оскорбительное.

И я не понял, было это предубеждением против немецкого табака или против всей немецкой нации. Он ведь чаще, чем я, бывал в Восточной Германии в прежние суровые времена.

– Ладно тебе, там уже нет ни Запада, ни Востока, и как ты сам только что сказал, вы остались без врагов.

– Ну, это еще надо посмотреть, надо подождать, как поведут себя эти роботы, ведь люди больше всего тоскуют по тоталитарности, – произнес он скептически, после чего решительно вернулся к прежней теме: – Наказание – дело второстепенное, хотя пренебрегать им все‐таки не стоит. И не только чтобы поквитаться или восстановить справедливость, называй это как хочешь. Но и для того, чтобы внушить страх другим и вовремя остановить других – ведь многие готовы продолжать их дело, устраивать жестокие теракты, распространять самые вредоносные идеи. – Он снял одну перчатку и провел пальцами по губам, словно ему понадобилось стереть с них влагу. Губы у него были такие пухлые, что вечно казались чуть мокрыми. Не надевая перчатки, он закурил очередную сигарету. – Подлость, она очень даже прилипчива и легко передается от человека к человеку. Подлость родителей непременно передается детям, в крайнем случае внукам. Отвратительно, когда во время войны уничтожают целые семьи, но посмотри на Югославию, и мотивы станут понятны, с историко-параноидальной точки зрения: во время войны лучше вовсе не знать истории, поскольку тому, кто ее знает, известно, как наверняка поведут себя эти беззащитные детишки, когда вырастут. – Надо сказать, что югославские войны тех лет доводили меня до безумия, я почти не мог смотреть телевизор и читать газеты. И сейчас надеялся, что Тупра не попросит меня ни о чем, связанном с ними. – Кроме того, мы‐то с тобой хорошо знаем: ничто не уходит с концами и навсегда, и даже то, что кажется ушедшим, рано или поздно возвращается, пусть через тридцать или пятьдесят лет. Но в любом случае оно возвращается, накопив злобы и набрав весу на искусственных кормах, потому что злобу лучше всего подпитывает воображение. А также воспоминания о том, как пострадали предки – обычно далекие и неведомые. Этих своих предков начинают считать невинными жертвами, хотя почти все они были еще и палачами, но воображение этого не учитывает, отбрасывает неприятную часть истории и носится с той, какая его больше устраивает. Иными словами, надо всегда помнить: любое зло возвращается, и если не мы, то кто, скажи, кто будет об этом думать? Люди хотят верить, что, как только тот или иной конфликт улажен или в нем одержана победа, проблема канула в лету и можно успокоиться. Из этих самых людей и формируются армии. А вот мы твердо знаем: то, что было, продолжает быть и только ждет своего часа, впав в тупое оцепенение. Сражаться надоедает всем, и все рады почувствовать облегчение; любой солдат боится погибнуть в последний день войны, перед самой капитуляцией или объявлением перемирия, воины спешат разойтись по домам, если уже не видят очевидной опасности. И тем самым дают врагу шанс восстановить силы, как это было с Германией после Первой мировой, и посмотри, что случилось потом, всего двадцать лет спустя. Разгромленная, разрушенная страна восстала как мифическое чудовище.

– Знаешь, есть такая испанская поговорка: “Убегающему врагу – серебряный мост”. – Я перевел ее дословно и объяснил смысл. – Это считается добрым и даже мудрым советом: надо облегчить врагу бегство, после чего можно будет вздохнуть спокойно. Не надо его преследовать, унижать и добивать. То есть ликвидировать.

Теперь Тупра расстегнул пальто полностью, до самого верха. Видно, наш разговор разгорячил его, что с ним бывало редко. Или ему хотелось свободнее чувствовать себя на этой не слишком просторной скамейке. Он повернулся ко мне:

– Это непростительная ошибка, как бы вы ни ценили свои пословицы. А конкретно эта годится только для страны-самоубийцы, вот почему в вашей истории все и всегда шло наперекосяк. Никто вам не даст гарантий, что враг, перейдя на другой берег по серебряному мосту, не разрушит его за собой, прихватив заодно и все ваши деньги. А без моста вы не сможете его настичь, даже если одумаетесь, к тому же враг уже получил от вас самих средства на свое восстановление. На ваши деньги он привлечет наемников и с новыми силами возьмется за прежнее.

– Нет, ты понимаешь пословицу слишком буквально, Берти. – Я неожиданно назвал его так, как звал многие годы. Может, потому, что его ответ показался мне слишком наивным, то есть ответом иностранца.

Тупра был настоящим англичанином, а я нет. А здесь речь шла о метафоре. Но он снисходительно рассмеялся, заставив меня самого почувствовать себя наивным простаком. Очень уж ловко он умел, как я уже говорил, перевернуть все с ног на голову.

– Разумеется, Том. Но и я тоже говорил метафорически. А ты как думал? Что я поверил, будто можно вот так запросто построить серебряный мост? – Он опять глумливо рассмеялся. – Да и откуда взять серебро в ходе сражения? Или время, чтобы построить мост? За кого ты меня принимаешь, мосты не возникают по мановению волшебной палочки. Ладно. Мы рассуждаем совсем иначе, но нам помогают не пословицы, а Шекспир:

Поранили змею.

Она жива и будет нам по‐прежнему угрозой, —

говорит Макбет супруге. И добавляет:

Пусть оба мира, тот и этот, рухнут,

Чем будем мы со страхом есть свой хлеб…[9]

Имей в виду, он говорит это сразу после того, как убил короля Дункана, и тем не менее понимает, что и этого убийства недостаточно, уверенности в будущем оно не дает:

Змея убита, а змееныш жив

И будет мне со временем опасен,

Когда нальется ядом.

Я никак не мог привыкнуть к тому, что столько агентов спецслужб обоего пола, которые в силу служебных обязанностей должны действовать решительно и часто идти напролом, – это люди весьма образованные, хотя сам я тоже был из таких. Что не мешало им ловко плести интриги, для чего, кстати сказать, тоже полезно знать историю и литературу, знать как следует. Не случайно на тренировочных курсах нам преподавали самые разные предметы. Не случайно нас часто вербовали в лучших университетах (возможно, так было в другие времена, а самые талантливые никогда не попадались на эту удочку, поскольку были нацелены на то, чтобы зарабатывать побольше денег, чего не обещает служба родине, во всяком случае одна только служба родине). И у меня, и у Тупры в прошлом все‐таки был Оксфорд, а значит, мы получали знания не только по избранной специальности, мы учились почти всему понемногу, но в достаточной степени, чтобы при случае продемонстрировать свою эрудицию. А также применить ее на практике, если повезет.

– Да? – сказал я. – Разве просто уничтожить врага недостаточно? Тогда что еще нужно, чтобы почувствовать себя в безопасности?

– А это объясняет леди Макбет в той же сцене, и тебе должно быть стыдно не вспомнить в данных обстоятельствах ее слова, Невинсон. – Теперь он держал себя как учитель, который отчитывает нерадивого ученика. —

Конца нет жертвам, и они не впрок!

Чем больше их, тем более тревог.

– Нет, Тупра, я этого не понимаю. – Мы с ним опять стали Тупрой и Невинсоном. – Наверное, я просто слишком замерз.

– Да и Макбет придерживается того же мнения, вспомни.

Однако и этого я не помнил, но подумал, что вот Берта знает все цитаты отлично, она досконально изучила английских классиков, преподавая этот предмет в университете.

– “Завидней жертвою убийства пасть, / чем покупать убийством жизнь и власть”. И она даже начинает завидовать королю Дункану, которого трусливо убили, заколов кинжалом, когда он спал и был беззащитен:

Теперь Дункан спокойно спит в гробу.

Прошел горячечный припадок жизни.

Пережита измена. Ни кинжал,

Ни яд, ни внутренняя рознь, ни вражье

Нашествие – ничто его теперь

Уж больше не коснется.

Тупра немного помолчал, я тоже – задумавшись и погрузившись в воспоминания. Мне не было нужды отвечать ему, поскольку он высказал вслух мои мысли.

А он продолжил:

– Ты сам это знаешь и знаешь, что это правда. Знаешь, что единственная возможность быть в безопасности – быть мертвым. Вот почему ты столько времени пользовался безопасностью – и никто не искал тебя ни с ядом, ни с кинжалом, да и впоследствии наши враги до тебя не добрались.

Именно так он сказал бы – “впоследствии”, – если бы говорил по‐испански, потому что на сей раз (это я проверил позднее дома) употребил опять же шекспировское слово, а в цитатах Тупра был поразительно точен, если не считать некоторых намеренных пропусков и вольностей, так как память у него была великолепной: So that no one could touch you further. Он просто играл со мной, зная, разумеется, где и почему я скрывался и по какой причине меня сначала объявили без вести пропавшим, а потом умершим, о чем сам он и сообщил Берте – лично принес ей это известие во время своего второго визита в Мадрид, представившись как Рересби, тогда они и познакомились, хотя сейчас он ничего про нее не спросил. На самом деле Тупра вообще ни о чем меня не спросил – ему было совершенно безразлично все, что могло со мной случиться. Вернее, он полагал, что и так знает достаточно, коль скоро “все мы”, по его словам, одинаковы. К чему было теперь возвращать меня в мрачную и унылую пору, когда я вроде как не существовал, а если существовал, то под именем Джеймса Роуленда и лишь для нескольких жителей провинциального города? Когда я был отрезан от своего мира и томился в бесконечном ожидании освобождения, делая вид, будто перемещаюсь с места на место или плыву по течению, стараясь быть как можно незаметнее – чем незаметнее, тем лучше. С каждым таким днем я становился лишь более расплывчатым и распыленным, а значит, был и в большей безопасности? Дело не в том, что я забыл тот период, когда мне выпала роль умершего и пришлось отказаться от “горячечного припадка жизни”, как говорит удрученный Макбет: это нельзя забыть, но я уже два года как воскрес, поскольку было решено, что впредь никто не станет меня искать и опасность миновала – или почти миновала. Конечно, мог остаться какой‐нибудь упрямец, одержимый прошлым, смертельно обиженный и недоверчивый, – в Англии или в Северной Ирландии (на всякий случай лучше мне никогда не переступать ее границ, как и границ Аргентины), но только не в Испании. Вряд ли кто‐то доберется сюда, идя по моему следу, чтобы свести со мной старые счеты.

Вопреки тому, что рассказывается во многих романах и фильмах, даже люди, которых мы, ведя двойную игру, жестоко предали, даже они не способны жить в постоянном напряжении, подпитывая его ненавистью и неутолимой жаждой мести. Даже люди, которые решили ничего не забывать, в конце концов многое забывают, иначе это будет сжигать их изнутри – ежедневно, год за годом, но ведь подобной пытки не выдержит и самый кровожадный из них. Короче, если до жертвы предательства доходит слух о смерти его личного врага, он сперва в этом усомнится, но будет только рад получить надежное подтверждение, чтобы наконец заняться другими делами и хоть изредка спать спокойно. Люди стареют, устают и втайне бывают счастливы, если больше не надо усмирять бушующее в душе пламя. Как только удается убедить себя, что враг лежит в могиле, уже не так важно, кто его туда отправил и кто вырыл ему могилу. Более того, если сам ты не был к этому причастен, быстрее сотрутся из памяти старые обиды и легче будет смотреть назад вполглаза или из‐под приспущенных век: “Этот тип никаких гнусностей больше не сделает. Ни мне, ни другим. Он уже не рыщет по миру, сея зло. Он уже ничего не видит, не слышит, не дышит, ничего не говорит и не замышляет. Не принесет с собой ни яда, ни кинжала”.

– Ладно, пошли отсюда, ты совсем окоченел, Невинсон. Хилым стал – да и все вы сразу начинаете ржаветь. Пошли в какой‐нибудь кабак. – Кабаками он назвал бары и рестораны на Соломенной площади. – В конце концов, невелика вероятность, что там нас кто‐нибудь подслушает. Но в любом случае говори потише, уж сами мы друг друга как‐нибудь поймем. В твоей стране все очень громко орут. С чего бы это?

Я не ответил, потому что он и не ждал ответа, а просто хотел слегка подтрунить над моей испанской половиной. Он решительно встал, но пальто не застегнул, давая понять, что ему самому холод нипочем. Прежде чем выйти из сквера, Тупра сделал вежливый прощальный жест в сторону читательницы Шатобриана, словно снимая несуществующую шляпу или дотрагиваясь до ее полей. Она жест заметила и ответила легким кивком. Девушка по‐прежнему сидела в шерстяной шапке, так что волос ее мы так и не увидели. Теперь я уже не думал, что эти двое знакомы: просто она была вежливой и воспитанной. Что касается Тупры, то я не раз наблюдал, как он приударяет за женщинами, и не без успеха. Так было и при нашей с ним первой встрече двадцать лет назад в оксфордском книжном магазине “Блэквелл”, когда он положил глаз на пышнотелую профессоршу из Сомервиля (очень даже соблазнительную по сравнению с большинством ее коллег-преподавательниц и не только коллег). Однако к этой девушке он не подошел, хотя в другое время такого шанса не упустил бы: под любым предлогом заговорил бы с ней (ему наверняка помог бы Шатобриан), чтобы назначить свидание на тот же самый день или вечер. Я успел кое‐чему научиться у Тупры в данном искусстве: обычно мы сперва просто наблюдаем чьи‐то приемы, а затем с большим или меньшим успехом их перенимаем; к тому же умение понравиться женщине стало частью моей работы, и в двух-трех случаях без этого было просто не обойтись. Хотя Тупра внешне изменился мало и оставался мужчиной привлекательным, а иногда даже неотразимым (и не только благодаря внешнему облику, поскольку, на мой взгляд, было в его лице и что‐то отталкивающее), однако осознание собственного возраста, видимо, сделало его осторожным или поумерило пылкости. Или, допустим, он мог подобрать себе постоянную спутницу жизни и даже жениться, я ведь никогда не слышал от него ни слова про личную жизнь, увлечения или семью, словно ничего такого у него не было, как ничего не знал я и про его происхождение (он уклончиво намекал на самые низы общества, к которым прежде принадлежал, а упомянутые низы, вероятно, были действительно совсем низкими).

– Скажи, Берти, а ты, случаем, не женился со времени нашей последней встречи? – спросил я в лоб, пока мы медленно шагали к выходу из сквера.

Он остановился и удивленно уставился на меня:

– Почему ты об этом заговорил? И как тебе пришло такое в голову? Неужто заметил во мне что‐то новое?

– Ага, значит, женился, – сказал я, не дав ему времени опровергнуть мою догадку, хотя всегда легко что‐то опровергнуть, даже самые очевидные вещи. – И как зовут эту счастливицу? Понятно, конечно, что она стала миссис Тупра, – добавил я с легкой улыбкой. – Или миссис Рересби, или миссис Наткомб. Или еще не знает, что время от времени должна зваться то так, то эдак? Вряд ли, конечно, знает, и она не одна такая. К примеру, моя жена Берта тоже многого не знала, а сколько всего не знает и до сих пор. Я ведь не сказал ей, что сегодня увижусь с тобой. И еще не решил, скажу или нет позднее. Что ж, счастья тебе, Берти. Надо бы поднять бокал за здоровье миссис Дандес и за твое тоже.

Он никак не отреагировал на мои шуточки, но они его явно задели. Правда, напрягло его еще и то, что он непонятно каким образом навел меня на мысль о перемене в своей жизни: это ведь невозможно заметить, как нельзя заметить, что ты с кем‐то недавно переспал (если, конечно, такое событие не стало слишком важным для тебя самого). Легко скрыть почти все. И гордиться тут особенно нечем, по природе своей мы непроницаемы и непрозрачны, то есть нашу ложь, как правило, разоблачить невозможно.

– Знаешь, у тебя острый глаз, значит, ты проржавел еще не насквозь, чему я искренне рад. Это нас устраивает. Но не знаю… – Тупра явно смутился, видно, не мог простить себе оплошность, позволившую мне догадаться о вещи, которую сам он считал в принципе неопределимой. Неужели мне помогли интуиция и удача? – Я ведь даже обручального кольца не ношу. – И он растерянно глянул на свои растопыренные пальцы (как обычно смотрят на них после только что сделанного маникюра), хотя руки у него по‐прежнему были в перчатках. – Странно, может, кто‐то принес тебе новость на хвосте, но ведь о ней мало кто знает… И сам ты вряд ли назовешь этого человека. Мою жену зовут Берил.

Как ни странно, он не стал отрицать, что женился. Хотя мог бы. А я не показал своего торжества и сделал вид, будто пропустил мимо ушей его похвалу. Он ведь редко кого хвалил. Но в тот день собирался о чем‐то меня просить.

– Ну и как это объясняется?

– Что объясняется? Что ее зовут Берил? – Тон его был настороженным и даже оборонительным, словно он боялся, что имя мне не понравилось или я намерен поиздеваться над ним самим.

– Нет. То, что ты в таком возрасте вдруг взял да женился.

Он был немногим старше меня, ему было, думаю, около пятидесяти. Для первой женитьбы поздновато (так мне, во всяком случае, казалось), однако многие мужчины вступают в брак, только перевалив за полтинник, – со всеми предписанными для такого события церемониями, официальной регистрацией и так далее, – когда одиночество и независимость начинают восприниматься как своего рода слабость, или безволие, или покорность судьбе, а не как преимущество и безусловный плюс. Да, именно осознание своего возраста определяет наши поступки, а отнюдь не сам возраст. Пожалуй, теперь Тупра мог позволить себе брачные узы, не ломая устоявшихся привычек и не взваливая на себя чрезмерных обязанностей (сам я слишком рано прошел через это). Я представлял его все больше увлеченным кабинетной работой и созданием нового отдела, в котором мне не нашлось места.

Тупра немного помолчал. Потом легко тронул меня за локоть, словно предлагая продолжить путь, хотя мы по‐прежнему не двигались с места и стояли перед калиткой – видно, он обдумывал ответ. И я расценил это прикосновение как попытку установить не столько физический, сколько душевный контакт, как желание убедиться, что я пойму его правильно:

– Может же человек влюбиться, а? – Я не понял, шутит он или говорит серьезно. – Мы, разумеется, понимаем, что влюбленность продлится хорошо если несколько лет, да, всего несколько лет – и все, наверняка все. Но пока чувства живы, надо что‐то сделать, чтобы избавить эти годы от добавочных печалей.

Его слова меня удивили. Я никогда не слыхал, чтобы он говорил о каких‐то печалях, хотя с ним тоже, скорее всего, что‐то такое случалось, как и со мной, как и с Блейкстоном, который так нелепо подражал генералу Монтгомери, как и с кем угодно, как и со всеми теми, кого мы спасали от несчастий. К печалям надо относиться как к чему‐то само собой разумеющемуся и не слишком их обсуждать, каждый держит свои при себе и не обрушивает на других. И вообще, я никогда не слыхал от Тупры о каких‐то его неизменных и постоянных печалях, чтобы печали, связанные с влюбленностью, он мог назвать “добавочными”.

– Добавочные печали? – переспросил я.

– Да, то есть бессмысленные, те, от которых можно себя оградить или увернуться, а можно и смягчить. Есть и другие, неизбежные, сам знаешь. Ты такие испытал, и бывают периоды, когда они тебя душат, как петля на шее. Возможно, ты снова что‐то подобное испытаешь, если согласишься оказать мне великую услугу, но о ней речь впереди. Так вот, если, чтобы уберечь себя хотя бы от одной из печалей, надо жениться, человек женится – и проблема решена, по крайней мере на время, пока ты влюблен. А потом будет видно… Зато можно прожить несколько лет без горького привкуса, без добавочных печалей, как я уже сказал. А также без лишних отвлечений – они всегда только мешают сосредоточиться на главном. Мысли о человеке, которого больше нет с тобой рядом, если ты потерял его или не смог удержать, отнимают немало времени. Мысли о женщине, которой мы позволили уйти и с которой хотели бы быть вместе… На них жалко тратить силы… И таких трат нужно по мере возможности избегать.

– Короче, ты влюблен в миссис Юр? – Я назвал Берил еще одной из его фальшивых фамилий.

Тупра, видимо, так и не поверил, что я не шучу. Во всяком случае, заговорил без намека на иронию. И без малейшего пафоса. Тон его был естественным, почти повествовательным:

– Не понимаю, почему тебя это так удивляет. Сам ты уже не один десяток лет влюблен в свою Берту. И она того стоит, в чем я ничуть не сомневаюсь. Или уже не влюблен? Неужто прошло? Неужто ты в жене разочаровался? Правда, после возвращения такое случается – реальность, она почти фатально проигрывает воображению, как настоящее проигрывает будущему. Ну и что с того? Ты был влюблен, и по продолжительности твоя любовь, можно сказать, побила все рекорды. Почему ты думаешь, что я для себя ничего подобного не допускаю? Или считаешь даже намек на постоянство несовместным с моими привычками и характером? Не будь таким наивным: можно быть влюбленным и по‐прежнему менять женщин, хотя, должен признать, что соблазны идут на убыль – слишком силен фокус притяжения. Я имею в виду жену. А что касается всего остального – даже не сомневайся. Женитьба вовсе не значит, будто меня приручили или я расслабился. И работы это никак не коснулось. Если ты согласишься на мое предложение, то, надеюсь, доведешь дело до конца, как всегда. Как в былые времена.

Теперь задумался я, но не о последних его словах: рано или поздно суть его просьбы неизбежно прояснится, и я вовсе не сгорал от любопытства. Задумался я о другом, хотя быстро понял, что подобные размышления лишены всякого смысла. Влюблен я в Берту или нет? Еще недавно такой вопрос просто не мог прийти мне в голову. Да и не волновал ни в малой степени. К тому же и “горячечный припадок жизни” не спешил давать о себе знать, даже когда пришелся бы кстати. Время текло для нас с ней так же, как и прежде, наша ситуация была терпимой, иначе говоря, вполне приемлемой, с точки зрения человека, который от жизни уже ничего не ждет или еще только начинает чего‐то ждать, а два эти состояния в итоге означают одно и то же – таков был мой случай, хотя, пожалуй, Берта все воспринимала иначе. Однако пока жена от меня не отдалялась и окончательно не бросала, да и я тоже бросать ее не собирался. Если однажды она позволит себе увлечься другим мужчиной или, взвесив все за и против, отдаст ему предпочтение, а меня выставит вон, мне, наверное, будет невыносимо больно, но тут будет играть свою роль еще и привычка, поскольку все мы плохо переносим вынужденные перемены. Само слово “влюбленность” стало казаться мне расплывчатым и ребячливым – я вроде бы уже говорил об этом, – а еще до известной степени фальшивым и чем дальше, тем более непостижимым, то есть отнюдь не тем понятием, с которым следовало бы считаться всерьез, “земную жизнь пройдя до половины”, а я‐то эту половину прошел уже давно, поскольку мой реальный возраст был куда внушительней указанного в документах. Если только на меня не свалится чего‐то совсем нового, никогда раньше не испытанного, как это, видимо, и случилось с Тупрой, подумал я, иначе он не заговорил бы сейчас об этом в таких выражениях, так убежденно и откровенно.

– Уж тебя‐то, Тупра, никто не сумеет приручить. – Я снова назвал его по фамилии, и сегодня мы оба то и дело меняли форму обращения, чтобы показать, когда отдаляемся друг от друга, а когда снова сближаемся. – Тебя никто не сумеет укротить, это я понял едва ли не с первого нашего знакомства. Ни укротить, ни сделать более милосердным.

На это он ничего не ответил. Лишь опять тронул меня за локоть, почти незаметно, чтобы чуть подтолкнуть к калитке. А как только мы вышли, сразу увидел справа, в переулке Костанилья‐де-Сан-Андрес, на одной из стен желтую табличку и направился к ней с любопытством праздного туриста. Ему явно хотелось показать, что он относится к нашей встрече спокойно, никакой спешки не чувствует, а может, нарочно решил подольше подержать меня на холоде, словно испытывая или желая сломить мою волю, и мне действительно стало казаться, что мы уже никогда не попадем в теплое помещение. Тупра внимательно изучил эту ромбовидную табличку – одну из тех, что по всему городу развесила наша мэрия.

– Тут что‐то говорится про Тамерлана Великого? – спросил он, словно прося перевести ему текст. Именно так он его назвал: Tamburlaine the Great – по названию пьесы Марло, несчастного современника Шекспира, который прожил на двадцать три года меньше, что сильно навредило ему не только при жизни, но и после смерти.

Я перевел:

– “На этом месте стояли дома мадридца Руя Гонсалеса де Клавихо, бывшего послом Энрике III при дворе Таморлана с 1403 по 1406 год”.

Именно “Таморлана”, а не “Тамерлана” – так, видимо, было принято писать в те времена. Тупре сразу пришел на ум Марло, и он, как всегда, решил поумничать, что, вне всякого сомнения, было следом обучения в Оксфорде и влияния Питера Уилера.

– Значит, в пятнадцатом веке вы поддерживали отношения с Трансоксианой[10].

Я не имел понятия, о какой территории он говорит: по логике, имелась в виду империя Тамерлана. Но я всегда считал его монголом или татарином. Тупра снова обращался ко мне как к полноценному испанцу, и только когда ему это было выгодно, соглашался считать англичанином.

– А знаешь, это, пожалуй, объясняет замысел Марло. Тебе известно, что вдохновился он как раз испанским текстом – “Жизнью Тимура” некоего Педро Мехии?[11] Как ни странно, книгу перевели и на английский. – Это “как ни странно” невольно прозвучало пренебрежительно. – Но чаще его звали Тимуром Хромым, Timur the Lame, что означает еще и “калека”. – Потом Тупра добавил, указывая на табличку: – Очень все это странно. Тамерлан умер в тысяча четыреста пятом году, когда собирался напасть на Китай. Но каким образом ваш посол, чей дом стоял вот здесь, мог оставаться там после его смерти, а не покинул Самарканд тотчас и весьма поспешно. Допустим, ему нужно было время, чтобы упаковаться и подготовиться к путешествию на родину. Только представь себе, какое расстояние им предстояло одолеть. Самарканд сейчас находится в Узбекистане, хотя ты, скорее всего, даже не сумел бы отыскать эту страну на карте. – Тупра хорошо помнил историю Средних веков, поскольку мало кто без предварительной консультации назвал бы точную дату смерти Великого Хромого. – А этот ваш король, каким он был? – спросил Тупра, внезапно меняя тему. – Успел совершить что‐нибудь действительно важное? Не могу ничего припомнить, хотя что‐то такое в голове вертится… Слишком уж многие монархи носили имя Энрике: наши, немецкие, несколько французских… Генри, Генрих, Анри – попробуй тут не запутаться… И зачем было так повторяться?

Он хвастался, демонстрируя свои познания в истории, но мне тоже не хотелось ударить в грязь лицом; люди даже вообразить себе не могут, какими образованными часто бывают агенты секретных служб – иначе говоря, шпионы, хотя так их называют все реже, все с меньшим уважением относясь к этому благородному слову. Однако я вспомнил лишь два факта, связанных с Энрике III:

– Он умер молодым, и прозвище у него было Энрике Хворый.

– Посол Хворого при дворе Хромого – вот кем был этот ваш Руй Клавихо, – съязвил Тупра, с трудом выговорив фамилию Клавихо. – Мир вечно попадает под власть каких‐нибудь неполноценных типов или безнадежных страдальцев, и остается лишь удивляться, насколько любое отклонение от нормы – физическое или умственное – ослепляет толпы. Уродство, гневливость, жестокость или безумие – все это, как правило, на какое‐то время завораживает и с восторгом приветствуется, но только до тех пор, пока восторгавшиеся не одумаются и не устыдятся, но молчком, а вслух будут отрицать, что прежде ими восторгались. По-моему, многих попросту тешила и согревала вполне банальная мысль: если этот дурак может стоять у власти, то ведь и я тоже смог бы; а к ней примешивалась и другая: коль скоро такой монстр подчинил нас себе, есть ли и наша вина в том, что происходит? Так оно всегда было, и так оно есть до сих пор за редкими исключениями. Или не такими уж редкими, скажем честно. Что же все‐таки совершил этот Энрике, если, конечно, успел? В каком возрасте он умер, действительно молодым?

Я долго с уважением относился к Тупре, а потом перестал, хотя уважение никогда не уходит полностью, если возникло с первой встречи и сохранялось много лет; иногда оно может даже сосуществовать в странном и необъяснимом равновесии с более поздним презрением. Теперь меня, конечно, его мнение волновало мало, однако бесила мысль, что я буду выглядеть недоучкой на фоне его кичливой эрудиции. Я не изучал в Оксфорде историю Средневековья, моей специальностью были языки. И тем не менее, как случается, когда задето больное самолюбие, на помощь вдруг приходит что‐то прочитанное давным-давно, и мозг мгновенно восстанавливает забытые факты. Вернее, на память мне пришла одна-единственная фраза из пятнадцатого века, которая запомнилась, поскольку сильно меня позабавила. В Оксфорде по настоянию профессора Уилера, написавшего книгу об Энрике Мореплавателе, я прочел “Поколения и портреты” Фернана Переса де Гусмана, современника этого знаменитого португальского инфанта-первооткрывателя. В своем коротком сочинении Гусман дал беглые портреты знаменитых людей, которых знал лично, – королей, придворных, прелатов, а также нескольких литераторов. Разумеется, включил туда и биографию Энрике III. Но из написанного о короле я не запомнил ничего. Зато там имелась незабвенная фраза про его жену.

– Он не дожил и до тридцати. – А дальше я решил сыграть на той самой фразе, чтобы блеснуть хоть чем‐нибудь, как поступают на устном экзамене загнанные в угол студенты: – Он был женат на Екатерине Ланкастерской.

– Ах вот оно как! Что‐то припоминаю. Ну и какой же королевой она была? – Тупра тотчас перевел разговор на Екатерину, поскольку речь шла о его соотечественнице, а он действительно был патриотом – правда, если этому ничего не мешало.

– Она исполняла обязанности регентши, так что, по сути, правила Кастильей. – Я, естественно, постарался затушевать скудость своих познаний касательно ее роли в истории. – Один хронист той эпохи описывал королеву как женщину высокого роста и очень полную, а еще – белолицую, румяную и светловолосую. Но добавил одну не слишком украшавшую ее деталь, которая оттолкнула бы от такой жены любого мужа. Может, именно поэтому Энрике в конце концов и превратился в Хворого.

– Правда? И что же написал хронист? Надеюсь, ничего обидного для англичанок в целом? Он был, видать, довольно смелым, если отважился не польстить королеве.

– Летописец рассказал, как Екатерина выглядела на смертном одре, где она, разумеется, уже не казалась ни высокой, ни полной, ни белолицей или румяной. Ее портрет он завершил таким вот ярким, можно даже сказать кричащим, мазком: “И фигурой и всей повадкой она при жизни столь же походила на женщину, сколь на мужчину”. Не слишком привлекательно звучит, а? Даже для тех времен, хотя и тогда вкусы не так уж сильно отличались от нынешних. – Я перевел ему цитату по возможности более точно.

Тупра расхохотался – от всей души, как всегда, когда был в хорошем настроении и чувствовал себя обычным человеком, а еще – когда все у него шло по плану. Я ведь уже говорил, что он был симпатичным типом – или умел таким казаться, что вполне совместимо с жестокостью. Я невольно присоединился к его смеху: так мы с ним стояли и хохотали рядом с Соломенной площадью в окружении веселой праздничной толпы. Словно ничего и никогда не омрачало наших отношений. Словно он не придумал мне новую судьбу – за моей спиной и вопреки моей воле.

– Остается только удивляться, что Энрике не удрал вместе с Клавихо в Самарканд, – сказал он, отсмеявшись. – Я бы так и поступил – подальше от такой повадки и такой фигуры! “И фигурой и всей повадкой она столь же походила на женщину, сколь на мужчину”, – с удовольствием повторил он. – Вот ведь какое несчастье! Если бы он сказал: “Она была больше похожа на мужчину”, – еще куда бы ни шло. Но две вещи сразу… Этот хронист был остроумен, лаконичен и злоречив. Как его звали? Возможно, он переведен на английский, надо проверить, я всегда с удовольствием перечитываю средневековые тексты. Хотя, должен признаться, времени на них почти не остается. – Теперь Тупра слегка задумался, но улыбка еще не сползла с его пухлых губ. Он смотрел на гулявших и на тех, что целыми семьями сидели на террасах ресторанов. Потом добавил: – Надеюсь, ничего подобного нельзя будет сказать ни об одной из женщин, с которыми тебе придется иметь дело, если ты согласишься на мое предложение. Но сам я их не знаю.

Он уже не просил об услуге, он ставил задачу. Это был первый подход к тому, что меня ожидало.

– С какими еще женщинами? – спросил я.

Мне казалось, что меня перенесли в другое время, в оксфордский паб “Орел и дитя” на улице Сент-Джайлс, где Тупра и его верный Блейкстон, который пытался подражать виконту Монтгомери – носил, не снимая, такой же берет, такое же полупальто и отпустил такие же усы, – разложили передо мной восемь мужских фотографий, и я пытался узнать на них возможного убийцу моей любовницы Дженет Джеффрис, что спасло бы меня самого от рокового обвинения. Там и началось то, что стало по большому счету моей жизнью, началось почти четверть века назад, когда мне был двадцать один год.

Теперь, как я и боялся, Тупра настоял, чтобы мы расположились на террасе, где было гораздо больше людей, чем внутри:

– Немного холодно, но только посмотри на это “славное солнце Йорка”, This glorious sun of York, – сказал он, и я сразу узнал слегка переиначенные слова, которыми начинается “Ричард III”. Теперь Тупре захотелось вспомнить и эту пьесу – хотя бы ради словесной игры. – Очень уж подходящий случай для этой цитаты, а в Лондоне мне такого повода не подвернется. – А когда официантка принесла нам два пива и оливки, он воскликнул: – Как? Оливки бесплатно? Невероятная щедрость! – В столь бурный восторг его привело мое заверение, что я их не заказывал – просто здесь так принято.

Он достал из внутреннего кармана пальто конверт, а оттуда – три женских фотографии:

– Только аккуратней, не испачкай и не замочи. Они тебе еще пригодятся, если ты возьмешься за это дело. Хотя, само собой, имеются копии.

– Опять фотографии? – взвился я. – Этот фокус я уже видел, когда мы с тобой впервые встретились, и с их помощью ты подстроил ловушку, последствия чего я до сих пор расхлебываю. И не расхлебаю до самой смерти. Как ты смеешь…

– Я подстроил тебе ловушку? Что‐то не припомню.

Он наверняка и действительно ту историю забыл, ведь для него она не имела никакого значения: он многим ломал жизнь, если возникала такая необходимость. Человек легко забывает зло, которое часто причиняет другим, но хорошо помнит собственные обиды, забывает то, что когда‐то сказал, сделал или написал, но хорошо помнит то, что услышал или прочитал о себе, что сам испытал. И я решил напомнить ему тогдашние события, напомнить даже имя типа, узнанного мной на фотографии: Хью Сомерез-Хилл, постоянный любовник Дженет. Член парламента. А ведь мне совершенно незачем было кого‐то узнавать – потому что не было никакого убийства. Я понял это слишком поздно, когда изменить прожитое было уже невозможно. Мужчина или женщина зрелых лет не могут ничего изменить в своей юности.

– Хью Сомерез-Хилл, неужто забыл?

– Ах да, что‐то такое припоминаю, хотя и смутно. Карьера у него не заладилась. Но наше нынешнее дело, Том, никак не связано с тем. Сейчас это никакая не ловушка. И узнавать на снимках тебе никого не надо, а надо будет с этими женщинами познакомиться. Посмотри, посмотри на них.

А я не желал на них смотреть. Не желал повторения той давней сцены, когда Тупра так же флегматично раскладывал передо мной фотографии, словно играя в открытый покер.

– Мне незачем на них смотреть, Тупра.

Я упрямо не опускал глаза вниз – и это выглядело каким‐то по‐детски нелепым бунтом, что я и сам понимал. А смотрел я на Тупру, в его серые глаза под слишком густыми ресницами, в глаза, которые при зимнем мадридском солнце сияли ярче, чем в Англии, но одновременно, как ни странно, казались блеклыми, словно сделанными из морского льда. Они внушали и доверие и страх. Ты чувствовал, что этот человек тебя оценил, отметил, признал незаменимым, но и подвел к самой границе чего‐то жестокого или грязного, призванного бороться с чем‐то еще более жестоким и грязным. Из наших дел мы никогда не выходили незапачканными.

– Я уже сказал тебе, что отказываюсь, чего бы эта услуга ни касалась, и можешь мне больше ничего не объяснять. Вообще‐то, такое начало уже само по себе исключает любой интерес с моей стороны, это, знаешь ли, явный перебор. Я не готов по второму кругу проходить свою же печальную историю. Только тогда ты превратил ее в печальную неизбежность, которая не оставляла мне выбора, – это твои собственные слова. Но моя печаль была тайной, что ее только усугубляло. Мало того, о ней и до сих пор запрещено рассказывать – даже Берте. Хотя она уже вряд ли станет что‐то спрашивать, к тому же это ей теперь и не любопытно. Забирай фотографии и спрячь подальше… Ты ведешь себя по‐свински.

Но Тупра и не подумал их прятать. Он рассеянно барабанил по снимкам пальцами, словно искушая меня. Рассеянно и многозначительно.

– Хорошо, хотя со мной ты можешь свободно поговорить на больную для тебя тему, я ведь в курсе дела, – ответил он отчасти нагло, отчасти с совершенно ему несвойственным простодушием.

Однако и то, что он влюбился, также не было ему свойственно, и то, что признался в этом, и то, что женился в пятьдесят лет – или почти в пятьдесят. Какую струну задела в его душе эта Берил, чтобы настолько его преобразить? Правда, мне Тупра не показался ни в коей мере изменившимся. Скорее, он был из числа людей, чья личность оформилась уже в десятилетнем возрасте, характер затвердел, а потом добавился жизненный опыт, но ведь иногда добавляется еще и подлость.

– Мне ты можешь излить душу, если есть такая потребность. Пожалуй, я единственный подходящий для этого человек, поскольку для меня в твоей истории нет тайн.

– Знаешь, Тупра, и для тебя тоже остаются закрытые зоны. Не будь таким самонадеянным. Я ведь долго оставался один, варился в собственном соку, не слышал твоего голоса и не получал инструкций. Сам принимал решения и делал то, что считал нужным.

Но он вроде как пропустил мимо ушей мои слова и продолжил как ни в чем не бывало:

– Ты сам знаешь, что мы с тобой в некотором смысле одно целое. Когда двое знакомы с молодых лет, это спаивает намертво. А тем более когда каждому из двоих известно, что именно другой совершил в прошлом и какой хвост за ним тянется.

– Да, – ответил я не без яда, – как два человека, которые вместе совершили преступление, примерно так. Один знает, на что способен другой, и поэтому оба потеряли друг к другу уважение, всякое уважение. Поскольку видели друг друга без масок и грима. А это не самая приятная форма спайки – вот почему у них нет ни малейшего желания вместе предаваться воспоминаниям или обнажать душу. Один для другого – нечто вроде зеркала, в которое не хочется смотреться. А уж коли случайно глянешь, тотчас с омерзением отскочишь. И я понятия не имею, зачем ты на сей раз явился. Могу лишь догадываться.

Тупра засмеялся, но не так весело, как несколько минут назад, когда слушал мой рассказ про Екатерину Ланкастерскую, описанную Пересом де Гусманом. Он засмеялся чуть пренебрежительно, а может, хотел показать, что отлично знает, кем я был раньше и чем кончилось дело.

– Ты сперва хотя бы выслушай меня. Одна из этих трех женщин участвовала в двух очень кровавых терактах – здесь, в твоей стране, в Испании. Может, еще в каких‐то операциях, но в двух испанских точно. И сыграла в них едва ли не главную роль, правда, как мы полагаем, действовала на расстоянии.

Да уж, Тупра знал, как пробудить мое любопытство, но я все еще держал оборону, продолжая смотреть ему прямо в глаза:

– А с каких это пор мы занимаемся тем, что происходит в Испании? – Я невольно употребил это “мы”, словно все еще оставался сотрудником МИ-6 или МИ-5, ведь некоторые агенты кочуют туда и обратно, и, наверное, из них и вправду никто окончательно не уходит, даже когда агента просто-напросто вышвыривают вон. Но мой случай был все‐таки иным.

– Я уже сказал тебе по телефону. Это было бы услугой мне и одному испанскому другу, человеку влиятельному – или который весьма скоро станет влиятельным.

– Что еще за друг? Вот уж не думал, что у тебя много друзей.

– А с каких это пор, Том, ты стал спрашивать имена и конкретные сведения? – поддел он меня. И я снова стал Томом, а он оставался Тупрой, иначе у меня не получалось, пока он старался уговорить меня, а я старался увильнуть. – Хорошо, допустим, это наш коллега… Для удобства будем называть его Хорхе. Или лучше Джорджем, если ты не против: не решаюсь произнести это имя на испанский лад – можно поперхнуться, выдавливая из себя ваши согласные.

Теперь, после слов Тупры, меня стали неудержимо притягивать к себе лица на фотографиях, очень захотелось взглянуть на них хотя бы краешком глаза. Но я упрямился. Официантка подошла к нам спросить, не хотим ли мы чего‐нибудь еще, и, пока записывала новый заказ, рассмотрела снимки. Что ж, раньше меня их увидел посторонний человек – глаза всегда невольно устремляются к любому портрету, к запечатленному на нем неподвижному лицу.

– Дайте нам еще пять или десять минут, а потом принесите два пива, пожалуйста. И несколько пататас бравас[12], будьте так любезны.

Я не знал, понравятся ли пататас бравас Тупре, и меня это мало волновало – сам съем их с большим удовольствием. Он вроде бы не чувствовал холода, а я весь закоченел, хотя сидеть на солнце было все‐таки приятно. Терраса заполнялась людьми, они были тепло одеты, но их решение я бы все равно назвал смелым. Рядом с нами устроилась большая компания, человек девять-десять, все они громко разговаривали, а один мужчина, как я сразу же с досадой отметил, говорил даже чересчур громко.

– Оба теракта случились уже давно, в восемьдесят седьмом году: один в июне, другой в декабре. И оба раза использовались автомобили-бомбы. В июне погиб двадцать один человек, сорок пять получили ранения и остались инвалидами, на всю жизнь инвалидами. Про судьбы выживших обычно говорят мало, о них предпочитают и вообще не вспоминать. Пятеро погибших были несовершеннолетними, самому младшему – пять лет, если не ошибаюсь. Второй теракт унес одиннадцать жизней, а ранены были восемьдесят восемь человек. Среди погибших пять несовершеннолетних, все – девочки, самым младшим по три года.

Речь шла о бойнях, устроенных ЭТА. Я хорошо помнил три самых жестоких теракта: в барселонском торговом центре “Гиперкор”, в казарме гражданской гвардии в городе Вике (кажется, так) и опять же в казарме – в Сарагосе. Не уверен, что могу назвать точные годы, поскольку в восьмидесятые и начале девяностых ЭТА поубивала столько народу, что невозможно не только быть точным, но и отличить один теракт от другого, за исключением самых громких. Таков один из зловещих результатов количественного фактора: чем чаще случаются некие отклонения от нормы или какие‐то гнусности, тем меньше они воспринимаются как отклонения от нормы и гнусности и тем труднее отличить одно преступление от другого. Именно повторяемость ведет к худшему из сломов восприятия – умаляет важность очень важных событий, именно поэтому верхи не спешат сообщать о числе погибших, о военных потерях, по крайней мере, пока они продолжаются и люди продолжают гибнуть. Порой те, кто развязывает войны, затягивают их без всякой необходимости по той же причине – чтобы избежать подсчета павших, за которых им придется держать ответ. И обе мои родины поступали точно так же, я себя не обманываю.

III

Явытащил сигарету, и Тупра тотчас последовал моему примеру, хотя после того, как мы покинули сквер, какое‐то время от курения воздерживался. Он курил больше, чем я или Берта, то есть слишком много даже для 1997 года, когда мир еще не впал в истерику по поводу табака и не изощрялся в запретах на все подряд. Тип, который без умолку болтал за соседним столиком, очень скоро страшно мне надоел и мешал сосредоточиться: голос у него был оглушительный – настоящий пулемет, а каждая фраза напоминала пулеметную очередь с соответствующими ранениями, и трудно было понять, почему он завладел беседой в их компании, словно считался там непререкаемым авторитетом. К тому же он разглагольствовал о вещах для меня тошнотворных (мой желудок во всем, что касалось нашей национальной кухни, всегда был не совсем испанским – или совсем не испанским). Мужчина вел речь о куриной печени, вареных внутренностях (сычуге), мозгах, куриных или бараньих потрохах, рубце и кальмарах с луком. Я видел его со спины – бритый затылок и толстую шею, по которым обычно можно узнать безнадежных идиотов. Ему подошли бы такие клички, как Дуболом, Балабол, Пустобрех, Трепач или что‐то в том же роде.

– Ты имеешь в виду Сарагосу, Вик и Барселону, насколько я понял? – спросил я.

– Барселону и Сарагосу. Первый взрыв – девятнадцатое июня восемьдесят седьмого, торговый центр “Гиперкор”. – Он произнес название на английский манер, примерно как “Хайперкор”. – Второй взрыв – одиннадцатое декабря. Рождество там получилось невеселым.

Перед глазами у меня тотчас всплыла фотография, появившаяся в газетах в тот же день. Кажется, это было в Сарагосе. Фотография из тех, которые потом невозможно забыть: на фоне разбросанных повсюду обломков и плывущего зловещего дыма идет гвардеец с окровавленным лицом в форме, из‐под которой виднеется галстук, гвардеец несет на руках девочку лет семи-восьми с раздробленной ногой, и на ее лице отражается только боль, просто боль. От таких черно-белых фотографий нельзя оторвать глаз. Чуть дальше стоит супружеская пара: муж обнимает жену, вцепившуюся в ручки прогулочной коляски, где сидит годовалый, не старше, младенец, но он‐то благодаря этому не запомнит ничего из виденного и слышанного. Чуть в стороне от них застыл мужчина (наверное, отец), закрывающий руками ребенка лет четырех-пяти, с ними рядом – девочка побольше держится вполне уверенно. Но все же в первую очередь мне запомнился молодой гвардеец – или пожарный – с ребенком. И хотя лицо у него залито кровью (его собственной или чужой, покрывающей также руку спасенной им девочки) и она мешает различить черты, взгляд его выражает смесь решимости и глубокого потрясения, возможно, еще и гнева, но прибереженного на будущее, а также – сомнение в реальности происходящего. И решимость спасти изувеченную девочку, хотя на нее он не смотрит, устремив взгляд вперед, судя по всему, на санитарную машину, до которой надо дойти как можно скорее. Глубокое потрясение? Причин для него могло быть много: и то, что он не сумел предупредить эту трагедию, и зрелище невыносимой беды, и ужас, испытанный детьми, которые жили в этих казармах и пока еще мало что понимали, и гибель товарищей. Помнится, чуть позднее ЭТА со страниц своих печатных изданий и устами своих пропагандистов попыталась свалить вину на родителей пострадавших детей (чтобы обелить террористов): если бы гвардейцы не поселились в домах-казармах вместе с семьями, не было бы жертв среди малолетних; это, мол, сами гвардейцы прятались за детьми, как за живым щитом, подвергая их опасности. Террористы прекрасно понимали, что убийство детей вредит их репутации. Но только не в глазах фанатичных сторонников, которые с восторгом встречали любые их акции и требовали новых – ведь позднее всегда можно будет найти им оправдание, и найти без труда. По-настоящему трудно дается лишь первый шаг, а он был сделан еще много веков назад, и каждый следующий шаг – это уже естественное движение вперед, надо лишь передвигать одну ногу за другой и не останавливаться.

Я вспомнил старую газетную фотографию, но по‐прежнему не смотрел на снимки, разложенные передо мной на столике, хотя с каждой минутой мне все больше хотелось это сделать, ведь очень тянет взглянуть на то, на что ты сам себе смотреть запретил. Тупра сидел ближе, чем я, к болтливому Дуболому – почти спиной к спине. Как я заметил, его тоже выводили из себя его зычный голос и непрерывный словесный поток, но он, к счастью, ни слова не понимал. Теперь наш сосед заговорил про гальинехас, жареные птичьи потроха, и хотя я не знал, что это за блюдо, оно все равно показалось мне омерзительным, а затем он перешел к рецепту “кровяной колбасы”, для которой кровь следует жарить без всяких добавок и есть обязательно свежеприготовленной. Удивительно, что девять или даже десять вполне адекватных на вид людей выслушивали эти откровения, не пытаясь их прервать или даже врезать Трепачу по морде. Именно это, видимо, называется “завладеть аудиторией” и доступно даже некоторым придуркам; подобные примеры нам хорошо известны – по крайней мере с тридцатых годов двадцатого века. Тупра время от времени чуть поворачивал голову, словно ему было занятно взглянуть на лицо этого пустозвона.

– О чем он говорит? – спросил Тупра. – Впечатление такое, будто генерал обращается с торжественной речью к своему войску. Неужто надо непременно орать во всю глотку? Вокруг ведь полно народу.

– Несет всякую чушь, в основном про еду. Не обращай внимания.

– Сейчас все просто помешались на кулинарии. Я этого не понимаю. Нет ничего скучнее разговоров про кухню и всякие рецепты. И вообще, у меня уже голова от него распухла. Не знаю, может, пора его все‐таки осадить? Необязательно всей площади знать про его вкусы. По-моему, он испытывает наше терпение.

– Так что все‐таки сделала эта женщина? – спросил я, желая отвлечь Тупру от болтливого соседа и вернуть к прерванному разговору. – Или одна из трех.

Тупра был очень вспыльчивым, и я боялся, что он втянет меня в скандал с громогласным идиотом, так как по‐прежнему считал себя вправе давать мне указания.

– Точно не знаю, и не это главное. Во всяком случае, сама она не сидела за рулем автомобиля-бомбы ни в Барселоне, ни в Сарагосе. Ее там вообще не было. Но в подготовке терактов участвовала и свой вклад в них внесла, наверняка издалека, как я уже сказал. Она все организовала, давала инструкции исполнителям, убеждала, разрабатывала план или финансировала, точно не знаю. Или отдавала приказы. Достоверно известно одно: без нее теракты совершить не удалось бы. Мой друг Джордж знает, пожалуй, больше, но я не требовал от него подробностей. Это было бы бестактно, и мы не привыкли так себя вести. Я верю ему на слово, как и он мне. Джордж просит об услуге, я ему эту услугу в силу своих возможностей оказываю, не задавая лишних вопросов. А в прошлый раз, надо признаться, роли распределялись иначе. Именно так мы и работаем: сегодня я тебе, завтра ты мне. Мы им помогаем разобраться с ЭТА, они нам – с ИРА, ведь обе группировки тоже друг друга поддерживают. Мы же не глупее их, правда? Подробности тебе не понадобятся, даже если ты включишься в работу. Я никогда не говорил тебе больше самого необходимого, да ты и сам не желал знать лишнего – как оно у нас заведено. Ты никогда не досаждал мне расспросами, не интересовался мотивами и поэтому был отличным агентом. Не говоря о твоих несомненных способностях. – Он решил, что пора пустить в ход очередную порцию лести.

– Если я включусь во что?

– Надо найти эту женщину… Разоблачить. И как только ты удосужишься взглянуть на снимки, мы обсудим дальнейшее. – Он внимательно следил за моим взглядом и знал, что я фотографий еще не видел.

– “Именно так мы и работаем”, по твоим словам. Насколько я понимаю, твой друг Джордж – сотрудник здешних спецслужб. Надо полагать, это CESID[13].

Тупра отрицательно помотал головой:

– Нет, ничего подобного, вернее, не совсем так. – Он легко сам себе противоречил, но такие мелочи его не смущали. – Не исключено, что в один прекрасный день он эти службы даже возглавит, что меня бы не удивило. Но в настоящий момент Джордж там не числится и находится в свободном полете, то есть действует самостоятельно. И действует очень аккуратно, ведь они здесь уже порядочно накосячили. Да и я в этой истории участвую вроде как по своему почину, как частное лицо, не буду тебя обманывать. Хотя я и вообще не собираюсь тебя обманывать.

– То есть ты хочешь сказать, что речь идет о личной услуге и ты не получал никаких приказов сверху? Вся операция – твоя инициатива, а начальство ни сном ни духом о ней не ведает? Колин Макколл, само собой, понятия ни о чем не имеет, – сказал я, назвав имя последнего директора секретной разведывательной службы, в косвенном подчинении у которого я когда‐то находился.

Тупра сухо рассмеялся. Тут официантка принесла нам пиво с бравами. Он аккуратно сложил снимки вместе, чтобы освободить место для тарелки. Потом спросил меня, неужели эта картошка подается тоже бесплатно, поскольку мы получили довольно солидную порцию. Я ответил, что нет, что на сей раз я ее заказал и надеюсь, что бравы ему понравятся. Тупра тут же подцепил одну на вилочку, обмакнул в красный соус и сунул в рот. Он был голоден. Блюдо ему и вправду понравилось, сомневаться не приходилось.

– Немного островато, тебе не кажется? – с довольным видом заметил он. – Это мексиканская кухня? – И только потом ответил на мой вопрос: – Теперь там сидит не Макколл, а Спеддинг. С девяносто четвертого года. Ты к тому времени уже ушел, но я не думал, что до тебя такие сведения не долетели, ведь ты в любом случае работаешь на Форин-офис.

– Я занимаюсь только своей непосредственной работой. Остальное для меня просто не существует.

Тупра пропустил мою реплику мимо ушей. Он знал, что подобные вещи существуют всегда и для всех, ничего нельзя просто так взять и отодвинуть в прошлое. Прошлое – это назойливый проныра, которого невозможно удержать в узде.

– Приказы – вещь запутанная и загадочная, Том, они похожи на лабиринт. Иногда мы можем заблудиться там или кого‐то не заметить. Цепь часто бывает длинной, а потому не слишком крепкой и тугой. Неудивительно, если одно из звеньев выскакивает, или гнется, или выворачивается, или вообще отсутствует. Что касается осведомленности, то большинство наших коллег предпочитают знать поменьше – как ты помнишь по собственному опыту. Мало кто из начальства так уж досконально обо всем расспрашивает – так легче потом изобразить изумление либо разгневаться, если операция провалилась или во время ее проведения люди погорячились. То есть перегнули палку. Сам знаешь, как трудно постоянно держать себя в руках, вернее сказать, держать под контролем свои руки. В некоторых ситуациях они, эти руки, действуют вроде как сами по себе. И с тобой такое тоже бывало, хоть и давно, вспомни‐ка.

Его слова меня сильно задели, я воспринял их как удар ниже пояса. Наверняка этот ход был заранее продуман, чтобы я стал более покладистым, услышав его просьбу, в чем бы она ни заключалась: он старался внедрить мне в голову своего лазутчика, сперва приоткрыв для него маленькую калитку, то есть помогал проникнуть внутрь и начать действовать оттуда, как обычно поступают засланные агенты (вроде меня), оказываясь за крепостными стенами в городе или замке, которые в результате капитулируют. Понятно, что меня держало в осаде мое прошлое, но я каждое утро усилием воли – почти автоматически – старался отодвинуть его подальше, что мне обычно и удавалось. Мы привыкаем отгораживаться от лишних мыслей, картин, фактов, даже от собственных поступков, и это в конце концов превращается в такую же рутину (нет, не в такую же, тут я преувеличиваю), как привычка после утреннего подъема чистить зубы, принимать душ и бриться, – и мы выходим на улицу чистые телом и с легкой душой. Иное дело, когда о твоем прошлом тебе вдруг напоминает кто‐то другой. Тупра лучше всех знал мою историю, чем не постеснялся воспользоваться. Но не по злому умыслу, а потому, что хотел добиться своего и ради успеха дела считал пригодными любые методы.

Да, не стану отрицать, за двадцать с лишним лет службы я дважды, что называется, соскочил с резьбы, и он, думаю, имел в виду именно эти случаи, так как в свое время я сам же ему о них и докладывал, правда только устно, не оставляя никаких письменных следов. Мне дважды довелось совершать убийства: в первый раз по необходимости, вынужденно и вполне оправданно, чтобы спастись самому; во второй раз – чтобы пресечь то, что могло принести много жертв (да, всего лишь “могло”, ведь такие вещи никогда нельзя предугадать заранее и наверняка), не меньше, чем в Барселоне и Сарагосе. И во втором случае у меня вдруг мелькнула мысль: а ведь месть и кара трудно различимы между собой. Позже я успокаивал себя тем, что в моей истории пришлось всего по одному убийству на каждые десять или одиннадцать лет службы, а с некоторыми моими товарищами такое случалось гораздо чаще – палец словно сам нажимал на спусковой крючок, или рука сама хваталась за нож.

Это мало утешает, как не слишком помогает и весьма удобный аргумент: “Я выбрал наименьшее из зол, а другого выхода у меня просто не было”. Или такой: “Исправить уже ничего нельзя, время не повернешь вспять, тех людей нет в живых, и мне следует подумать о себе, а не о покойниках, которые уходят от нас все дальше и для которых я при всем желании ничего не могу сделать”. Или, конечно же, еще такой: “Они знали, на что шли, знали, что могут погибнуть, как знал это я сам и знали многие другие, поскольку иначе не бывает ни на явных войнах, ни на тайных”.

Стоит ли говорить, что кто‐то погибал не без моей помощи, хотя и не напрямую от моих рук: я добывал нужные сведения и разоблачал врагов, втираясь под чужой маской к ним в доверие. Но на своем личном счету мы держим лишь убийства, совершенные нами собственноручно, и когда чью‐то смерть мы видели своими глазами. Так смерть Анны Болейн была неотделима от свиста в воздухе, с которым “мечник из Кале” опустил вниз свой быстрый меч, для чего любезно согласился пересечь Ла-Манш.

В таких случаях важны воля, решимость и цель: даже если это воля зависимая, шаткая и слишком размытая, то есть половинчатая, когда она отчасти подчиняется нам, а отчасти – нашим гневу или страху. Человек или защищается и тогда действует очертя голову, или вполне расчетливо нацелен на предотвращение трагедии, или хочет покарать и отомстить за зло, причиненное “своим” – тем “своим”, которых он лично знать не знал и которые, вполне вероятно, были мерзавцами, но кому же это ведомо: важно, что они стали жертвами (а мерзавцы встречаются в любом лагере, и в нашем, разумеется, тоже). И главное, что ты своими глазами видел смерть убитого тобой человека. “Того типа прикончил я сам. Он изо всех сил сопротивлялся и хотел убить меня, но не сумел, потому что я оказался изворотливее, или сильнее, или проворнее, или хитрее, или мне больше повезло. Я уничтожил гадину и наверняка спас мой мир от многих бедствий, иначе говоря, в какой‐то мере восстановил справедливость, если вспомнить о том, что этот негодяй уже успел натворить”.

Но невозможно истребить воспоминания об увиденном, о том, как человек в последний раз жадно хватал ртом воздух и как истекал кровью, нельзя забыть его ужас, предсмертную покорность судьбе, а также изумление, с которым он вдруг понял, что ранен, и прикидывал (любой человек всегда именно это и прикидывает), не пришел ли его последний час, хотя этот час, разумеется, пришел. Тем не менее во взгляде умирающего мы ловим сомнение или отчаянный протест и почти угадываем последние мысли: “Нет, этого просто не может быть, не может быть, чтобы я перестал видеть и слышать, чтобы больше не смог произнести ни слова, чтобы перестала работать эта пока еще работающая голова и разум в ней угас, а ведь она еще полна мыслей и причиняет мне страдания; не может быть, чтобы я не встал на ноги и не пошевелил хотя бы пальцем, чтобы меня бросили в яму, в реку, в овраг, в озеро или сожгли, как дрова, но без душистого древесного дыма, ведь от моего тела будет подниматься лишь зловонный дым, будет пахнуть горелым мясом, если только к тому времени это тело будет все еще моим. Но это точно буду я в глазах тех, кто меня убил, кто вглядывался в мои черты, удостоверяя мою личность, но я не буду собой в собственном сознании, так как всякое сознание меня уже покинет…”

Оглядываясь назад, ты знаешь, что по тем, убитым тобой, не звонили колокола, хотя каждый из них умер не только в одиночку, но и как абсолютно конкретная личность, и все равно никто не спустил над ними штор.

Все это я хорошо себе представляю, потому что несколько раз – да, несколько раз – ждал, что и со мной вот-вот покончат таким же образом: пустят пулю в лоб или в затылок, пырнут ножом в бок, а может, отравят, и я умру, корчась от непонятной боли и задыхаясь.

Помню, что один из двоих мною убитых, поняв, что умирает, посмотрел на меня без злобы или с легким укором, но адресованным не столько мне, сколько царящим в мире порядкам, по чьей вине, а отнюдь не по собственной воле, он оказался здесь: этот мир навязал ему свои правила игры, дав на время приют, а теперь вдруг куда‐то уносил, опять же не спросив на то его согласия, выбрасывал вон и уничтожал. И в последний миг, напрягая уходящие силы, этот человек беспокойно задергал ногами, очень быстро, словно еще мог убежать. Он лежал на земле, а его ноги бежали в воздухе, запоздало пытаясь спастись, хотя на самом деле это были невесомые и беспомощные шаги, которые вели в небытие.

И любой человек тоже цепляется за этот мировой порядок, стараясь начать каждый новый день без балласта, накопившегося во сне, пока голова остается беззащитной и там образуется осадочный слой. Ты твердишь себе, что всем нам рано или поздно приходится от чего‐то умирать, и те люди, равно как и я, и как Тупра, и как другие, решившие внести свой вклад в формирование мира, изменив в нем хотя бы самые ничтожные детали, даже если перемен почти никто не заметит и об этом потом мало кто вспомнит, – так вот, эти люди сами выбрали для себя возможную форму гибели – не от болезни, несчастного случая, старческой немощи или скатывания вниз по наклонной, а от руки врага, которого и сами тоже старались уничтожить. И ты твердишь себе, что в подобных обстоятельствах в какой‐то мере перестаешь быть самим собой: я был не Томасом Невинсоном, а неким безымянным врагом, которого во всех передрягах хранила судьба, как на протяжении истории она часто благоволила людям, помогая выжить на войне, тем, о ком потом редко вспоминали, кем пренебрегали и кого обходили по службе.

Были наполеоновские солдаты, вернувшиеся домой целыми и невредимыми, пройдя пешком тысячи километров и приняв участие в бесчисленных сражениях, которые обычно продолжались до позднего вечера и прерывались лишь с наступлением темноты; эти солдаты страдали от голода и холода, шагали в разбитых сапогах с тяжелейшим снаряжением – по Европе, России и Северной Африке.

Были средневековые воины, вернувшиеся после крестовых походов и прожившие еще многие годы под крышей родного дома, хотя не надеялись когда‐либо снова его увидеть, пока терпели лишения или устраивали погромы в далеких жарких землях. Кто‐то погибал в первой же схватке и от первых же выстрелов, а кто‐то за десять – пятнадцать лет не получил ни одной царапины (или обходился парой ерундовых ран).

Большинство ввязывается в такие дела не по доброй воле, так как подлежат обязательному призыву, а кто‐то по молодости лет идет добровольцем, не догадываясь, что его ждет и какие ужасы предстоит испытать. В отличие от них, мы подписываем контракт сознательно и вроде должны понимать – или хорошо понимаем, – чем могут обернуться ошибка в расчете, неловкий шаг и отсутствие выдержки. С первого раза я не согласился поступить на эту службу, но меня, наивного простака, было легко запугать и обмануть, а потом, когда было еще не слишком поздно и решение зависело от меня, я не ушел оттуда, поскольку поверил, что служу из чувства долга, что эта служба полезна, а еще потому, что испытывал определенное удовольствие и гордость, о чем не принято говорить вслух, а они потом перерастают в верность и патриотизм, в сознание, что ты защищаешь Королевство.

Тупра в мгновение ока разделался с бравами, стыдливо оставив мне одну штучку, то ли был голоден, то ли они действительно очень ему понравились. Он попросил заказать еще порцию – уже для меня, раз первую как‐то незаметно умял сам. Я сделал знак официантке, кивнул на почти пустое блюдо, а потом крутанул указательным пальцем, прося повторить. Между тем терраса быстро заполнялась, словно дело было весной, да и я уже перестал чувствовать холод.

– Она тебя поняла? – спросил Тупра.

Судя по всему, ему не терпелось поскорее получить еще одно блюдо картошки, во всяком случае, он не выпускал из рук вилочки, как ребенок, требующий добавки.

– Поняла, конечно, мы же здесь привыкли объясняться знаками – в отличие от Англии, и никаких проблем с этим не возникает. – Потом я решил все‐таки ответить на нанесенный мне подлый удар: – Знаешь, Тупра, я никогда не терял над собой контроля. И в свое время тебе обо всем докладывал: в первый раз у меня не оставалось другого выхода, во второй – мне пришлось выбирать из двух зол меньшее. Я поступил так, как ты сам же меня учил: отвел неизбежную беду. Или, по‐твоему, цели я не достиг? Если ты, разумеется, помнишь ту историю.

– Точнее было бы сказать: не неизбежную беду, а вероятную. Точнее было бы сказать так: ты всегда знал, что делаешь, и всегда поступал как нужно. Надеюсь, и впредь себе не изменишь, когда найдешь женщину, на которую все никак не желаешь взглянуть.

Тупра не мог спокойно продолжать нашу беседу. Сосед-трепач выводил его из себя своим пронзительным голосом и бесконечными рассуждениями: теперь он завел речь о том, как закалывают свиней в какой‐то там области, на его родине, и делился отвратительными подробностями. Что лишний раз доказывало: Мадрид был захвачен чужаками.

– Ты наконец приструнишь этого типа, или я сам должен им заняться? Он нас просто оглушил. С меня хватит! О чем он вещает? Опять о еде?

– Более или менее, но теперь в ход пошли омерзительные детали, а это еще хуже. А что ты, черт побери, собираешься ему сказать? Ты ведь не знаешь испанского. Давай перейдем на другую террасу, не впутывай меня в скандал. Меньше всего мне хочется участвовать в потасовке с этой компанией. Их слишком много. К тому же сегодня День волхвов.

– Уже поздно куда‐то пересаживаться. Нам должны вот-вот принести еще порцию картошки, – произнес он очень выразительно, как будто привел неоспоримый аргумент.

Болтун сидел прямо за спиной Тупры, поэтому он и страдал от его словесного поноса больше, чем я, хотя наверняка страдала от него в той или иной степени и вся площадь. Не дав мне времени как‐то отреагировать, Тупра развернулся и подвинул свой стул вплотную к стулу Дуболома, словно это был второй ряд в театральном зале. Потом нагнулся и что‐то прошептал тому на ухо. Как ни странно, говорун не шелохнулся и не оглянулся. Хотя, если к тебе неожиданно обращаются и что‐то шепчут на незнакомом языке, нормально было бы повернуть голову и посмотреть этому человеку в лицо. Остальные сразу заметили непонятный поступок Тупры, и воцарилась напряженная тишина: они явно ждали, пока незнакомец отговорит свое и Трепач объяснит им, в чем дело. Тупра же, судя по всему, произнес целую речь, но сделал это, естественно, по‐английски: речь его не была длинной, но и не свелась к паре резких фраз. Потом он отпрянул и, прежде чем опять сесть напротив меня, сделал рукой успокаивающий жест разговорчивому соседу, несколько раз плавно подняв и опустив вытянутую ладонь. Это даже полный идиот не мог не понять: его просили убавить звук.

Послышались женские голоса: “Кто такой? Ты его знаешь? Что он тебе сказал?” В их тоне звучало любопытство, но чувствовался и страх. Я знал, что мой бывший куратор умел напугать кого угодно, причем совершенно внезапно, умел в мгновение ока перейти от улыбок и любезностей к угрозе, всегда выглядевшей более чем серьезно. Но сам я подобным приемам у него так и не научился, хотя не раз наблюдал схожие сцены.

На вопросы сотрапезников Трепач ответил:

– Ничего, ничего, это какой‐то припадочный иностранец. – Но теперь он говорил едва слышно и сразу словно потерял всякую охоту болтать, во всяком случае, понадобилось некоторое время, чтобы кто‐то из приятелей рискнул заменить его, и все равно разговор очень быстро увял.

Казалось, будто у всех у них разом пропало желание и дальше выслушивать тошнотворные подробности о приготовлении не слишком аппетитных блюд, к тому же во всей компании вряд ли кто сумел бы произнести хоть одну интересную фразу. Они как будто почувствовали, что над их столом нависла опасность, и поэтому больше не могли спокойно сидеть рядом с нами.

Турпа обычно вел себя дружелюбно и светски, когда сам того хотел, но был способен внезапно заморозить веселую компанию всего одним пронзительным взглядом, от которого веяло арктическим холодом, или суровым голосом, который иногда звучал хрустко, как шаги по инею или как начавший трещать лед. По своему желанию или в силу необходимости он распространял вокруг зловещее облако. Я пробовал подражать ему, но у меня ничего не получалось.

– Что ты ему сказал? – спросил я. – Он ведь ничего не понял, вряд ли этот болван знает по‐английски что‐нибудь кроме thank you.

– Зато он прекрасно понял другое: я приставил ему к пояснице нож и даже чуть‐чуть надавил. Еще слегка поднажать – и нож вошел бы по самую рукоятку. А откуда ему было знать, какой длины у него лезвие? Попробуй тут угадай.

– Ты что, носишь с собой нож? Совсем спятил? Да и не было причины так возбухать. Но я не видел, когда ты достал нож. Где он у тебя?

Тупра прятал руки под столом, как нашкодивший мальчишка. Потом поднял одну руку с крепко зажатой в кулаке вилочкой для картошки и изобразил скупой жест, будто вонзает ее снизу вверх.

– Знаешь, если я что и утратил с годами, так это свои бесконечные запасы терпения – со временем они неизбежно скудеют. А вот ты, как вижу, успел позабыть наши самые первые уроки. Самые первые, самые давние, но и самые главные в профессиональной выучке, те, что должны были отпечататься в памяти намертво. Любой предмет может стать ножом, то есть оружием – вопрос лишь в том, на что и с какой силой ты его нацелишь. Неужто не помнишь? Если как следует схватить ручку, или даже карандаш, или пинцет, или расческу, не говоря уж о ножничках, пилке для ногтей или зубной щетке, тот, кто почувствует кончик, примет их за нож. У вилочки три металлических зубца, целых три, и они вполне заменят одно широкое лезвие, входя в тело.

Он с довольным видом швырнул вилочку на блюдо (будь он испанцем, непременно сопроводил бы свой жест возгласом: “Ну!”) и поискал взглядом официантку. Но та уже спешила к нам с новой порцией бравас. Поклонники Дуболома воспользовались ее появлением, чтобы попросить счет, – они решили уйти, хотя и сами толком не понимали почему. А он больше рта не открывал, словно онемел.

– Ты знаешь, что произошло в “Гиперкоре”? – спросил Тупра, успев проглотить четыре или пять бравас, которые теперь вроде бы предназначались для меня, так как из‐за его прожорливости я остался голодным.

Тем временем другие посетители, более спокойные, поспешили занять освободившийся рядом стол, и было трудно поверить, что 6 января нашлось столько желающих посидеть на террасе, хотя обычно в этот день люди предпочитают просто выходить на прогулку целыми семьями и глазеть по сторонам. Тупра опять произнес “Хайперкор”, и я хотел было поправить его, но решил, что это не имеет никакого смысла, так как большинство англичан невосприимчивы к другим языкам и к особенностям их фонетики – совсем как испанцы или даже хуже испанцев.

– Да, Тупра, знаю, ты мне об этом уже напомнил: девятнадцатое июня восемьдесят седьмого года, автомобиль-бомба взорвался у торгового центра. Двадцать один погибший и сорок пять раненых. Среди погибших пятеро детей. Младшему пять лет. – Я все еще не отвык без труда держать в голове кучу информации.

– Я имел в виду не это, – перебил меня Тупра. – Это пустые и холодные цифры, голый итог, с которым остаемся все мы – начиная с судей и кончая авторами энциклопедий. А ты знаешь, как это произошло, отчего погибли погибшие и что с ними случилось? С теми людьми, которые вышли из дому и отправились за покупками? И наверняка никакой срочности идти за покупками у них не было.

– Я находился тогда не в Испании, Берти. Поэтому не мог знать подробностей, и, скорее всего, об этом ничего не читал и ничего не слышал. Меня ведь официально признали умершим, помнишь? Это было твое распоряжение. И теперь я вряд ли хочу узнавать детали и забивать себе голову лишними ужасами – мне и своих достаточно. К тому же легко могу представить себе всю картину. Видел, что остается после взрыва таких устройств. – Я немного помолчал. – Пойми, даже если бы я был тогда в Испании, это бы мало что изменило. В те годы здесь совершалось столько терактов, что они стали восприниматься почти отстраненно. Сейчас их тоже устраивают, но реже, поэтому каждый лучше запоминается. Как и те, что были в Ольстере. Если ты решишь коснуться деталей, они, пожалуй, покажутся мне куда более жуткими, чем показались бы тогда. По прошествии времени мы, оценивая минувшие события, острее испытываем удивление и страх. Безмерно изумляемся и спрашиваем себя, как такое могло быть.

Но мои рассуждения мало интересовали Тупру. Он хотел, чтобы я наконец‐то взглянул на фотографии, уже давно снова лежавшие на столе. А еще он хотел, чтобы я сказал “да”, то есть согласился разоблачить одну из запечатленных на них женщин. По правде сказать, любопытство уже побеждало, и мне становилось все труднее отводить глаза от трех снимков, от трех этих лиц. Хотя, вполне возможно, там были не только лица, возможно, дам сфотографировали в полный рост, когда они шли по улице.

– Боевики из “Команды Барселона”, входившей в состав ЭТА, загрузили в багажник угнанной машины двести килограммов взрывчатки с таймером. Аммонал, бензин, клей, мыльные хлопья. Чтобы эффект был более разрушительным. Ничего нового. Машину оставили на парковке при торговом центре. Было несколько телефонных звонков – запоздалых и невнятных, которые не оставили времени на поиски. За десять – пятнадцать минут невозможно найти, скажем, пакет, спрятанный на весьма обширной территории. А звонившие не сочли нужным сообщить, что бомба заложена в автомобиль. Взрыв произвели в шестнадцать десять, в пятницу. Первый этаж парковки взлетел на воздух, появилась дыра диаметром пять метров, через которую вылетел огромный огненный шар, спаливший всех, кто по воле злой судьбы оказался у него на пути. Как говорили, взрывная смесь действовала почти как напалм, то есть прилипала к телам, имея температуру до трех тысяч градусов Цельсия. Из-за черного и густого дыма видимость была нулевой, и мало кто смог оттуда выбраться (большинство жертв – женщины).

“Они тоже погибли как скот, – молнией пронеслось у меня в голове, – в том числе пятеро детей и несколько мужчин”.

– Зажигательную смесь, прилипшую к телам, было невозможно отчистить и погасить. Некоторые тела просто обуглились. А еще, разумеется, люди задыхались от ядовитых газов – те, кого не настиг огонь. Все было сделано с предельной подлостью – о чем говорит выбор места, а также дня недели, часа, способа убийства и социального статуса предполагаемых жертв… И еще был расчет на безнаказанность.

– “Завидней жертвою убийства пасть…” Да, и в подобных обстоятельствах тоже. – Я вернул Тупре сокращенную и не очень точную цитату из “Макбета”, сразу подсказанную мне памятью.

– Они ничего этим не добились, совершенно ничего, заранее знали, что ничего не добьются, но все равно сделали, – продолжал Тупра, словно не услышав меня, а может, мой комментарий показался ему неуместным. Но на самом деле он его прекрасно услышал и поэтому добавил, жуя очередной кубик картошки: – Джордж, которому многое известно про ЭТА, сказал бы, что в голове у тех, кто задумал и исполнил теракт, царили восторг и упоение, но не было и намека на муки совести. Ни малейшего намека, по его мнению.

– Зато им удалось посеять ужас, что всегда и является главной целью.

– Да, люди чувствуют ужас. Ну и что дальше? Это ведь ни на шаг не продвигает дело террористов вперед. И вы, и они до сих пор остаетесь в той же точке – за десять лет ничего не переменилось. По существу ничего, ты согласен? Ничего, достойного анналов истории. Погибшие в тот день так и остаются погибшими, а их убийцы гниют в тюрьме. Те, кого поймали, хочу я сказать. И во время суда они раскаяния не выразили. Насколько мне известно, в тюрьмах члены ЭТА отмечают сидром и шампанским каждый очередной теракт, совершенный их соратниками, гуляющими на свободе.

– А тех, кто устроил теракт в “Гиперкоре”, судили? Что‐то у меня в памяти это не отложилось. Когда?

– В восемьдесят девятом.

– Я тогда еще считался покойником и был далеко отсюда. И чем кончилось дело?

– Были осуждены фактические исполнители, их вдохновитель, а также тогдашний лидер ЭТА Санти Потрос[14], если я не путаю имя. Каждому дали почти по восемьсот лет тюрьмы, но ты ведь знаешь, сколько они отсидят на самом деле. Подожди, тут у меня есть кое‐что еще. – Он достал из кармана пальто сложенный пополам листок и протянул мне: – Читай сам, я не сумею как следует произнести эти баскские имена.

Я увидел три имени, напечатанные на машинке, и, возможно, напечатал их тот самый Хорхе: Рафаэль Кариде, Доминго Троитиньо и Хосефа Эрнага. Последнее имя меня слегка удивило, хотя среди террористов женщины встречались нередко и порой даже занимали в организации ответственные посты. Так было и в Испании, и в Северной Ирландии, и в прочих местах (самому мне пришлось мимоходом иметь дело со знаменитой Долорс Прайс[15] – уже после ее выхода на свободу). Были они в Италии и Германии, не говоря уж про Советский Союз, Латинскую Америку и Ближний Восток, включая, само собой, Израиль, и повсюду отличались особой жестокостью. Служили женщины и в наших рядах, хотя мы были не террористами, а бичом для них или, лучше сказать, крепостной стеной и щитом от террора, потому что инициатива всегда исходила с той стороны.

– Хосефа Эрнага? Между прочим, только у нее одной баскская фамилия. Троитиньо – галисиец, да и Кариде, думаю, тоже. Неужели в такой теракт была замешана женщина?

В любом случае не хотелось в это верить, учитывая беспримерную жестокость операции. Я, как уже говорил, был воспитан в старых традициях, а хоть какой‐нибудь след от внушенного нам в детстве остается на всю жизнь. Да, я и сам сталкивался с тем, что женщины были причастны к жутким делам, но в первую очередь на стадии их подготовки и организации. И женщины, по моим наблюдениям, чаще чувствовали сомнения, или действовали осмотрительнее, или заранее испытывали угрызения совести и то, что прежде называлось “смешанными чувствами”. Некоторые из них шли до конца скорее потому, что были беззаветно преданы своим соратникам или идее, а может, это объяснялось не столько подлинными убеждениями, сколько желанием бросить вызов.

– Эрнага была одной из тех, кто помог подложить бомбу, то есть прямой исполнительницей. И я не понимаю, почему сегодня тебя это так удивляет. Сколько раз ты с такими имел дело и по крайней мере с одной даже переспал – или с двумя? – У Тупры была очень хорошая память, прямо ходячий архив. – Рядом с женщинами люди чувствуют себя в большей безопасности, но мы‐то с тобой знаем, что их доброта – миф, или по большей части миф. Доброта как общее их свойство, хочу я сказать. А также то, что они менее жестоки. Возможно, многие женщины действительно от природы не очень жестоки, зато они легко поддаются внушению и не особенно сопротивляются ему, ну а потом пути назад уже нет. Следовало бы формировать армии из специально обученных женщин: они тверды и упорны, а приняв решение, будут идти напролом. Вспомни хотя бы тех, что получили в свои руки власть. Вспомни про нашу несчастную и обожаемую Мэгги. Вспомни Анну Паукер, которую в свое время в ее стране тоже называли Железной леди[16].

– Понятия не имею, кто такая Анна Паукер.

– Значит, тебе надо подучиться, вместо того чтобы чахнуть здесь, понапрасну теряя столько времени, иначе в конце концов превратишься в овощ. Для нашей работы надо знать все, по возможности все. А в первую очередь следует читать книги по истории, потому что история дает нам важнейшие уроки, рекомендации и четкие наставления для каждого отдельного случая. Надо лишь отыскать там этот свой случай – среди всего того, что когда‐то уже произошло.

Я уловил в его словах укор, словно все еще находился у него в подчинении, да к тому же на стадии обучения. Но Тупра быстро переменил тон, поскольку, хоть его и раздражал мой по‐детски нелепый отказ посмотреть на снимки, он все еще зависел от моего решения и знал, что ничего не добьется, если, в свою очередь, тоже станет меня злить. Он зажег новую сигарету и, еще не дожевав кусок картошки, уже цеплял очередной своим маленьким трезубцем.

– Жестокость токсична. Ненависть токсична. Вера токсична… Она в мгновение ока оборачивается фанатизмом… – Теперь тон у него был одновременно и напористый, и задумчивый. – Поэтому они таят в себе такую опасность, поэтому их так трудно остановить. Пока ты пытаешься разобраться, что да как, они распространяются со скоростью лесного пожара. И этому тоже нас учили в самом начале: надо уметь распознать первые же их признаки и сразу вырвать с корнем. Но в списке Редвуда было еще два пункта, а всего их там имелось пять… Погоди‐ка…

Редвуд был легендарным наставником в МИ-5 и МИ-6, преподавателем философии, через чьи руки прошло несколько поколений агентов, которых он приобщал к теории, но сейчас старик уже наверняка ушел на пенсию или умер. Что ж, сегодня и сам Тупра позабыл часть его урока.

– Безумие токсично. Глупость токсична, – подсказал я.

Этот список я помнил хорошо и слишком часто убеждался в его справедливости. Люди начинают во что‐то верить и на первых порах относятся к своей вере очень серьезно, а потом – и со священным трепетом. Они не ставят под сомнение ничего из того, на чем их вера держится, они словно тупеют и глупеют. Любое возражение доводит таких до бешенства, и, конечно, они никогда не позволят назвать свою веру глупой или опровергнуть то, что составляет весь смысл их жизни и наполняет ее собой. С этого момента начинает развиваться чисто защитная, иррациональная ненависть ко всем, кто не разделяет подобного фанатизма. А с теми, кто открыто дает ему бой, они жестоко расправляются. Обнаружив в себе еще только зачатки жестокости, начинают ее накапливать, распространять вокруг и уже не могут уняться. По словам Редвуда, есть некое противоядие, но его трудно применить в обстановке тотального помешательства.

– Да, есть одно-единственное противоядие, помнишь? – спросил я.

– Как не помнить! Но надежды на него мало. Смех токсичен. Вот только жаль, что становится не до смеха, когда любая из пяти болезней вырывается на первый план, а часто и все пять выступают единым фронтом: одна тянет за собой другую, но стоит им соединиться вместе, уже поздно махать кулаками. Надо объявлять им войну и безжалостно уничтожать. Ведь так учил Редвуд?

– Так, – подтвердил я. И добавил: – Осторожно, Берти, ты говоришь о “нашей работе”. И забываешь, что теперь это уже не моя работа.

Но он не обратил на мои слова внимания:

– Неужели ты не понимаешь, что на этом мы и стоим, именно этим по‐прежнему занимаемся – постепенной их ликвидацией. На что требуется немало времени, и тут важен каждый шаг. Помоги нам, Том. Тебе самому пойдет на пользу, если ты вернешься к активной работе, хотя бы только в виде исключения.

Я долго смотрел ему в глаза, и сейчас, под зимним мадридским солнцем, которое в конце концов помогло мне немного согреться, эти глаза казались скорее голубыми, чем серыми. Я улыбнулся и, наверное, не смог скрыть невольного торжества, хотя выражения своего лица, естественно, не видел. Тупра попросил у меня помощи, выступая якобы от имени некоего “мы”, хотя множественное число здесь вряд ли было уместно. Как он сам намекнул, поручение не исходило ни от Спеддинга, ни от его помощников, мало того, они и знать не знали, что затевал Тупра. Он действовал на свой страх и риск, пользуясь поддержкой некоего Хорхе, а может, и поддержкой МИ-6, даже если последняя не была в курсе дела. После падения Берлинской стены и распада Советского Союза все функционировало как‐то разлаженно и мутно. У начальства среднего звена появилось больше возможностей для маневра, и оно пользовалось государственными средствами для такого решения проблем, которое не всегда отвечало интересам Короны. Отдавались вымышленные приказы, то есть не полученные ни от кого из людей, наделенных властью, или в лучшем случае поступавшие от частных структур, от местных и мультинациональных компаний или вообще бог весть от кого (скажем, от богатого бизнесмена, у которого появились слишком строптивые конкуренты или которому надо было с кем‐то свести счеты, и тогда он действовал через уважаемых и надежных сотрудников спецслужб Ее Величества). За последние десять – двенадцать лет, примерно с 1989 по 2001 год, сгустился туман, нависший над этим миром, и только атака на Башни-близнецы положила конец халатности и расслабленности. Мы, агенты, как правило, не задумывались над тем, кому на самом деле шла на пользу та или иная операция. Естественно, государству, всегда только государству. И мы выполняли приказы нашего непосредственного начальства и лишь пожимали плечами в ответ на слухи, будто у начальников могут иметься и другие хозяева. Почему, например, Тупру так заботила женщина из ЭТА? Проблемы моей второй (или первой) родины обычно не волновали мою первую (или вторую) родину, а у Тупры, в отличие от меня, родина была только одна, какие бы имена он себе ни присваивал. Конечно, мне тотчас пришла в голову мысль: в Испании еще не утих скандал, связанный с GAL, то есть с Антитеррористическими освободительными группами – незаконно созданными карательными эскадронами, которые убивали и похищали членов ЭТА или ее активистов в восьмидесятые годы, когда у власти стояли социалисты во главе с Фелипе Гонсалесом. После этого скандала у испанского государства руки были связаны, и оно уже не могло использовать кратчайшие пути для борьбы с терроризмом. Поэтому, если какой‐нибудь сотрудник британских спецслужб брался за поручение, полученное к тому же в обход официальных каналов, никто ни в чем не мог обвинить нынешнее правительство Аснара, и тот в политических и пропагандистских целях жестоко критиковал грязную войну, развязанную GAL, хотя в глубине души, не исключено, вполне ее одобрял.

Еще только недавно были приговорены к разным срокам тюремного заключения высокопоставленные сотрудники Министерства внутренних дел, полицейские, гражданские гвардейцы, военные, а также агенты Высшего информационного центра обороны (CESID), которые присоединились к GAL, как и руководители-социалисты, обвиненные в том, что они организовали и финансировали эти группы, используя государственные средства – так называемые подкупные деньги.

– А что делала эта женщина после восемьдесят седьмого? – спросил я. – Ты ведь говоришь о том, что случилось десять лет назад. Все эти годы она была в активе? И до сих пор опасна? Насколько мне известно, члены ЭТА попадают под суд гораздо чаще, чем случается в группировках подобного типа. Ты сказал, что виновников теракта в “Гиперкоре” очень быстро осудили. Подозрительно быстро для преступления такого масштаба. Никто бы не удивился, успей они скрыться во Франции. Или в Латинской Америке, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

– На тот день это был самый жестокий по количеству жертв удар: двадцать один погибший и сорок пять раненых, – повторил Тупра; он хотел подчеркнуть подлость преступников, но старался не впадать в драматический тон. – Я не слишком большой специалист по этим бандитам, хотя, судя по всему, их лидерам было мало теракта, наделавшего столько шуму. Они, как правило, снова и снова используют одних и тех же боевиков, не давая им передышки, и легко приносят их в жертву. Весьма странное поведение. Им дают одно задание за другим, не позволяя скрыться и замести следы. После “Гиперкора” исполнители теракта остались в Барселоне и сразу же получили приказ расстрелять армейского полковника или подложить бомбу в пикап гражданской гвардии, и только поэтому их схватили довольно быстро. Хочешь знать, что именно произошло в доме-казарме в Сарагосе всего лишь полгода спустя?

– Нет, мне это ни к чему. Я видел одну-две фотографии, хотя находился далеко. Во всяком случае, одну помню очень хорошо – наверное, ее напечатали повсюду. Гвардеец или пожарный несет искалеченную девочку.

Тупра сделал красноречивый жест, словно говоря: “Ну вот!” Или: “Тебе этого мало?” Потом продолжил:

– Разве человек, участвовавший в таких делах, не опасен, если его до сих пор не обнаружили? Но даже если и не опасен, разве он не должен понести наказание и заплатить за свое преступление? Особенно если учесть, что нужная нам женщина – не член ЭТА, по крайней мере формально, вот почему она не была арестована – просто успела вовремя лечь на дно и затаиться. И не будет разоблачена, если кто‐то не поможет это сделать, если за это не возьмешься ты.

– Я? Человек, который уже покинул службу?

– От нас никто и никогда не уходит насовсем. Достаточно сделать один шаг, чтобы снова оказаться внутри. Лучше тебя никто с таким делом не справится, потому что у этой женщины еще и много общего с тобой. Она наполовину ирландка, наполовину испанка, то есть не принадлежит целиком ни одной стране. И на обоих языках говорит безупречно, она билингв, хотя мы не знаем, способна ли она так же легко, как ты, усваивать и любые другие языки. Она приложила руку к двум этим терактам и, вне всякого сомнения, еще к каким‐то более ранним. Но после восемьдесят седьмого года, насколько нам известно, не участвовала ни в акциях ЭТА, ни в акциях ИРА – ни как подстрекатель, ни как инструктор, ни как куратор. Когда стало известно о ее причастности к взрыву в “Гиперкоре”, она уже бесследно исчезла. Примерно так же, как исчез ты сам, когда превратился в Джеймса Роуленда, а Тома Невинсона объявили умершим. Ты несколько лет прожил, скрываясь под фальшивым именем, она живет так уже около девяти. И вроде бы отошла от дел, однако в их организации все устроено почти так же, как и в наших: ушедший может вернуться – достаточно сделать один шаг, необязательно добровольно, и не важно, сколько времени ты отсутствовал. Есть, правда, некоторое отличие: у них с этим строже, и очень мало кому позволяется уйти насовсем, наоборот, положено любой ценой и постоянно доказывать свою преданность. Хотя нельзя исключать, что эту женщину сочли выгоревшей, сочли, что она успела сделать очень много и ее можно отпустить, или сочли недостаточно фанатичной, сомневающейся, сочли, что в будущем она вряд ли им пригодится; а может, она сама захотела отойти в сторону, осознав весь ужас случившегося в Барселоне и Сарагосе. Может, подумала как следует и раскаялась. Слишком много погибших за один-единственный год, слишком много, даже если не рассматривать каждого человека в отдельности, а прикинуть общий результат, как если бы речь шла о массовой драке. А еще – слишком много детей. Мало кто способен заранее предугадать собственную реакцию, кроме полных беспредельщиков, которые не знают колебаний, как, по всей видимости, эта Хосефа из “Команды Барселона”. – Ее имя он произнес на английский манер – “Йосефа”. – Одно мы знаем точно: что‐то эта женщина тогда сделала, но ее не арестовали и не наказали. Поэтому нельзя исключить, что и она тоже из числа “беспредельщиков” и только на время затаилась или “заснула”, как называют это журналисты, и ждет своего часа, чтобы снова совершить нечто ужасное. Она одна из трех вот этих женщин. – Тупра снова медленно ткнул пальцем в снимки – в каждый по очереди. – Только какая именно? Но и действовать по рецепту мафии мы не станем. Мафия похитила бы всех трех, допросила бы и выяснила правду, если, конечно, террористка не прошла серьезную тренировку, чтобы выдержать пытки, во что я мало верю. Нет, мы так не поступаем, даже когда действуем неофициально, поскольку в любом случае представляем Королевство, да, в любом случае. Две женщины ни в чем не виноваты, и мы не позволим себе похитить несчастную мать семейства, или несчастную учительницу, или уважаемую хозяйку ресторана. В конце концов, речь идет не об открытой войне, когда в жертву легко приносят всех подряд, чтобы не рисковать. А вот террористы, наоборот, в своем безумии считают это войной, считают, что любые их действия оправданны. Этим мы отличаемся от них, а следовательно, если говорить честно, оказываемся в менее выгодном положении. К тому же им помогает ненависть. А мы, как известно, ненависти не знаем. У нас ее нет.

Тупра излагал это слишком равнодушным тоном, чтобы я не заподозрил, будто думает он совсем иначе. Если разобраться как следует, то что заставляет их, Тупру или его испанского друга Хорхе, с таким упорством идти по следу второстепенной участницы жестоких преступлений, случившихся почти десять лет назад, а для террористов это срок очень большой, поскольку они действуют по накопительному принципу и без перерывов, чтобы новые теракты словно бы размывали предыдущие и за счет общего количества достигался нужный эффект – полного отчаяния и растерянности, коль скоро ни один вроде бы нельзя считать последним. Их конечная цель – изматывание.

Фактические исполнители терактов, главные виновники, получили долгие тюремные сроки. Как и Санти Потрос, отдавший решающий приказ. Одни сидят за решеткой в Испании, другие – во Франции. Если бы в каждом случае искали еще и тех, кто вольно или невольно помогал преступникам, догадываясь о том или нет; кто дал важную информацию или проговорился случайно; кто пустил переночевать родственника или знакомого, не ведая, что у него на уме и что он сделает наутро в их городе или поселке; кто выручил деньгами друга или пожертвовал свои сбережения неправительственной организации либо церкви, чтобы помочь голодающим детям и несчастным беженцам; тех, кто дал на время отвертку, скотч, клей, бензин, мыло или гвозди (или хотя бы маленькую вилочку), не зная, зачем они нужны, тогда наверняка половину человечества можно было бы посчитать сообщниками или пособниками террористов.

На это, как правило, и ссылаются самые жестокие преступники и вообще убийцы: они стараются свалить вину на пострадавших, да, именно так, на убитых и покалеченных. Не погибло бы столько людей в домах-казармах в Сарагосе и Вике, если бы гражданские гвардейцы не поселились там, поставив под удар свои семьи. А в “Гиперкоре” власти должны были действовать активнее и эвакуировать посетителей, получив невнятные сигналы (раз бомба была спрятана в багажнике машины, следовало сразу же ее обезвредить). Они заявляют: мы не убили бы ни одного полицейского, военного, журналиста, судью или хозяина магазина, если бы нашу родину, которая за всю свою историю ни разу не была захвачена врагами – даже римлянами, – вдруг ни с того ни с сего не захватили испанцы. Мы не убили бы ни одного бизнесмена, если бы все они без возражений платили нам, как и положено патриотам, столько, сколько мы у них требовали для победы нашего дела. Не было бы ни одного покойника в Ольстере, если бы англичане не украли часть острова, после того как веками владели всем островом целиком, и если бы нас не преследовали католики и не мечтали изгнать с нашей земли, такой же британской, как Лондон или Кентербери, такой же нашей, как их, или даже больше нашей; им принадлежит земля на юге, пусть туда и убираются, слушают там свои мессы и не мешают нам.

Ответственность всегда перекладывается на кого‐то другого, и сбросить с себя ее бремя очень легко… За свою жизнь я слышал самые разные оправдания, но чаще всего такое: да, я этого типа убил, но ведь он сам виноват. Кажется, и я тоже использовал его в той или иной форме.

Но все‐таки почему они вздумали по прошествии стольких лет тратить время, деньги и силы на поиски некой женщины? Ради чего? Масса преступников остаются ненаказанными, хотя часто просто не удается доказать их вину – прямую или косвенную; а сколько нападений списывается на несчастные случаи, или на капризы злосчастной судьбы, или на неосторожность, а иногда гибель человека объявляют самоубийством или безрассудной переоценкой собственных сил; нередко судят и приговаривают к тюремным срокам невиновных, превратив в козлов отпущения.

Надо мной тоже висела такая угроза, когда я был совсем юным и зеленым. Тогда профессор Уилер предупредил меня, и его слова я часто вспоминаю: “Было бы куда хуже, если бы тебя арестовали, обвинив в убийстве, – сказал он, посоветовав искать помощи у Тупры. – Никто никогда не знает, чем закончится суд, даже если человек ни в чем не замешан и уверен в доказательствах своей невиновности. Истина не играет никакой роли, все зависит от подхода к ней, поскольку истину устанавливает тот, кто никогда не знает, в чем она состоит, – я имею в виду судью. Нельзя отдавать свою судьбу в руки человека, идущего вперед исключительно на ощупь и в бросающего монетку в поисках истины. На самом деле и по здравом размышлении судить кого‐то – это вообще абсурд”.

Вероятно, по той же причине мы, защитники Королевства, порой старались избегать судов – иными словами, не доводить до них дела. Нередко мы совершенно точно знали, что произошло, поскольку сами все видели или слышали, и нам не были нужны официальные суды, где нас могли обвинить во лжи, выдвинуть совсем иную версию или посчитать наши доказательства хлипкими, а наши показания голословными, так как мы якобы опираемся на hearsay, на слухи и домыслы. Питер Уилер защищал Королевство во время войны, когда все видится четче и нельзя ни мешкать, ни долго раздумывать над следующим ходом, поэтому он добавил: “Я бы не признал власти ни за одним судом. Будь это в моей воле, я бы никогда не стал участвовать ни в одном суде. Ни за что. Запомни мои слова, Томас. И хорошо подумай. Невинного человека они могут отправить в тюрьму. По прихоти судьи и только потому, что он судье не понравился. Однако все мы знаем, что возможен и обратный вариант: виновного иногда отпускают только потому, что он понравился судье, который своими глазами ничего не видел и в ходе процесса услышал противоречивые версии”.

Думаю, сейчас Тупра метил именно в эту точку, по всем пунктам повторяя доводы Уилера, своего учителя и наставника.

– Но если мы не умеем ненавидеть, Берти, то почему вы вдруг решили найти эту женщину? Мы закрывали глаза и на куда худшие вещи, когда это было удобно нам самим или тем, кто наверху. Если за минувшие годы она ничего плохого не сделала, то уже вряд ли представляет опасность. И вряд ли речь тут идет о справедливом возмездии. Справедливость иногда нам важна, а иногда нет – в зависимости от новых обстоятельств и планов.

Тупра между тем доедал второе блюдо бравас, но теперь брал их одну за другой неторопливо. Он оглянулся по сторонам и сделал знак официантке, прося счет. “Славное солнце Йорка” смягчало холод, но не отменяло его вовсе, и для 6 января мы слишком долго просидели под открытым небом. Тупра явно терял терпение, хотя и сдерживался, поскольку зависел от меня. Он с ловкостью опытного картежника собрал фотографии, сунул в конверт и протянул его мне:

– Ладно, как я понимаю, сегодня ты на них смотреть не станешь, не доставишь мне такого удовольствия. Просто хочешь подержать меня в подвешенном состоянии, и это можно понять, да, можно. Ладно. Возьми их с собой, а дома, когда созреешь, спокойно изучи. Я позвоню тебе завтра или послезавтра, так как почти наверняка задержусь в Мадриде еще на пару дней. Только должен заранее предупредить: тебе придется на несколько месяцев – или на несколько недель, если будешь действовать быстро, – перебраться в тот город на северо-западе Испании, где живут эти женщины. Чтобы с ними познакомиться и выбрать из трех одну, поскольку две другие ни в чем, бедняжки, не виноваты. Подробности узнаешь, когда дашь мне свое согласие и скажешь, что готов ехать. Или встретишься с Джорджем, и он тебя просветит.

– Если дам согласие, – ответил я.

Когда подошла официантка со счетом, он сунул руки в карманы пальто, давая понять, что, хотя приглашение исходило от него, закон гостеприимства обязывает расплатиться меня. Я взял конверт со снимками, и мы поднялись; честно говоря, я был рад, что смогу хорошенько рассмотреть их позднее, уже без Тупры. В любом случае можно будет соврать, что я не потрудился этого сделать и его интриги меня нисколько не интересуют. Когда мы вышли на площадь, я увидел на террасе соседнего ресторана любительницу Шатобриана, ей тоже пришлось как следует померзнуть – столько же, сколько нам. У нее в руках была открыта все та же толстая книга, и она на миг оторвала от нее голубые глаза, чтобы посмотреть, но не на меня, а на Тупру. То, что он не ответил на ее взгляд, окончательно убедило меня: они знакомы, ведь тип вроде него никогда не оставил бы без внимания подобный знак, каким бы влюбленным и женатым он ни был. И его Берил тут была ни при чем. Думаю, он уже стал одним из тех начальников, которые никуда не ходят без подстраховки, даже на Соломенную площадь, чтобы встретиться с бывшим подчиненным.

– И ты мне его дашь, – буркнул он.

– Что? – Я уже успел забыть свою последнюю фразу.

– Свое согласие, согласие поехать в тот город.

Его уверенность ничуть меня не обидела, поскольку решение зависело исключительно от меня. А я уже не был обязан исполнять его приказы. И ничего не ответил на это, зато сказал:

– А вот ту женщину ты точно знаешь, ту, что читала “Замогильные записки”. Она по‐прежнему несет охрану. Не знаю, зачем она тебе понадобилась, но боюсь, простуды ей не избежать.

– Неужто она все еще там? – ответил он, не оборачиваясь. – Чистая случайность. И вспомни еще один старый урок: паранойя ничем не лучше беспечности. Ты сейчас куда?

– Домой. Это недалеко.

– Могу тебя проводить, надо немного размять ноги. Потом возьму такси.

– Как хочешь.

Мы молча дошли до Пласа‐де-ла-Вилья, то и дело поднимаясь по небольшим лестницам. Потом я двинусь к улице Лепанто либо загляну к Берте на улицу Павиа. Мы не отмечали День волхвов по‐настоящему, по‐семейному, но она и дети наверняка будут мне благодарны, если я приду, – во всяком случае, хотелось в это верить; иногда мне казалось, что они воспринимают меня как дальнего родственника, которого всегда рады видеть, как дядю из Америки, который забавляет их всякими историями, к тому же богатого. А если не слишком рады, тоже ничего страшного – надо ведь так или иначе расплачиваться за долгие годы отсутствия.

В самом конце улицы Кордон, чуть не доходя до Пласа‐де-ла-Вилья, Тупра остановился и сказал, словно продолжал размышлять не над сутью дела, а над тем, стоит ли еще что‐то мне объяснять:

– Люди, каждый по отдельности, не могут не уставать от ненависти. Проходит время, повод к ней размывается и тускнеет, и уже трудно ненавидеть так же люто, как в самом начале. Они остаются со своей ненавистью один на один, поэтому надо быть очень упертым, чтобы изо дня в день оживлять ее. Рано или поздно память слабеет, появляются лень и апатия. Но это не касается разного рода группировок. Там ничего не забывают и ничего не прощают, потому что всегда находятся желающие поддерживать огонь, пока другие отдыхают, отключаются или просто стареют. И эти волонтеры успевают вовремя передать огонь новым сторонникам, не позволяя ему угаснуть. Как в некоторых семьях из поколения в поколение передают огонь детям. Для того подобные организации и создаются, вот почему с ними так сложно бороться и они подолгу существуют – порой веками, на беду всему миру. И чем больше обезличиваются их члены, тем меньше они способны здраво рассуждать, тем более глухими и слепыми, непрошибаемыми и фанатичными становятся. Тут есть что‐то схожее с религией: наследуются и враги, и объекты поклонения, и убеждения, которые нельзя подвергать сомнению, – в этом их сила. Сила глупая, зато неиссякаемая, поскольку разуму не дано ее поколебать. – Тупра замолчал, достал очередную сигарету и закурил, уставившись на статую Дона Альваро де Басана с тростью, потом сделал две затяжки и ткнул сигаретой в сторону памятника: – А это кто еще в таких дурацких чулках?

– Дон Альваро де Басан, маркиз де Санта-Крус, адмирал, командовавший испанским флотом в битве при Лепанто.

– Значит, здесь ты и живешь, на улице Лепанто? Тысяча пятьсот семьдесят первый год, правильно? Не там ли потерял руку Сервантес?

– Да, когда рука у него перестала двигаться, ему было двадцать четыре года. Сам он называл себя “здоровым одноруким”.

– А что тут написано? – Он подошел ближе, чтобы рассмотреть надпись на пьедестале. – Переведи‐ка.

– Не уверен, что тебе понравится, – сказал я, глянув на стихотворные строки.

– Почему? Что там написано? Только ничего не меняй.

Я перевел как можно точнее:

– “Свирепый турок в Лепанто, француз у Терсейры, англичанин в любом море – при виде меня испытывали страх”.

– “В любом море” – не больше и не меньше? – перебил меня Тупра. – Это надо проверить. А что еще?

– “Король, которому я служил, и родина, которую я возвеличил, лучше скажут, кем я стал во славу Креста моей фамилии и с крестом моего меча”.

– Неплохо. Старомодно, но совсем неплохо. – Затем он вернулся к прежней теме: – И мы тоже ничего не забываем, Том, потому что для борьбы с ними нам приходится отчасти перенимать их же методы и вести себя сходным образом, иначе мы проиграем – и проиграем с огромными потерями. Потому что мы – тоже организация. Институция, старинный корпус со славной историей и богатейшими архивами, которые требуют восстановления справедливости и не дают нам ничего забыть или, если угодно, дают повод гордиться уже сделанным. Но движет нами отнюдь не ненависть, не мстительность и не вечная обида, как это бывает у террористов, мафии, а иногда и у целых народов, если они привыкли считать себя обиженными и угнетенными, – им это нужно, чтобы выживать и подзаряжаться, чтобы легче было прививать эти чувства новым адептам и вербовать их без счету, чтобы предатели и враги всегда боялись занесенного над ними меча. Те, кому террористы угрожают и выносят приговор, каждое утро просыпаются в страхе: “Вчера – нет, вчера этого не случилось, позавчера тоже, как и в прошлом месяце, как и в последние пять или десять лет, которые тянулись очень медленно – ночь за ночью и день за днем. Но кто даст мне гарантию, что это не случится сегодня, как только я выйду на улицу, что сегодня мне не отравят обед или в мою дверь не позвонит друг и не выстрелит в меня”. Если тебя свирепо ненавидят и ты знаешь про эту ненависть, то каждый день проживаешь как первый после вынесения приговора, вечно ожидая нападения и готовясь к бою.

Рассуждая вслух, Тупра продолжал рассматривать памятник со смесью одобрения и неприязни, восхищения и протеста. Поначалу перевешивало вроде бы одобрение:

– Хорошо сказано: “Король, которому я служил, и родина, которую я возвеличил…”, так оно и было, да? В те времена люди не знали сомнений. – Но затем Тупра почему‐то переменил свое отношение к бронзовому Дону Альваро и отпустил в его адрес нелепый комментарий: – Значит, “англичанин в любом море – при виде меня испытывал страх…” А не слишком ли ты расхвастался, друг мой? – Он произнес это словно в сторону, как произносят что‐то на сцене, когда реплику не должны слышать остальные персонажи. А потом вернулся к прежней теме: – Тот, кто не чувствует такой ненависти, теряет бдительность, становится более доверчивым, у него пропадает желание не только убивать, но даже защищаться. Он надеется, что государство способно забывать – или Корона, или Республика. Ведь у них и без того достаточно дел, им некогда оглядываться назад, их заботит настоящее, они закрывают глаза на старые преступления, поскольку порой это выгодно с политической точки зрения, и можно лишь выиграть, похоронив прошлое. Преступник считает себя слишком ничтожной точкой на фоне разного рода сражений, а это играет нам на руку. Потому что он ошибается. Да, мы не знаем ненависти и не должны позволять себе кого‐то ненавидеть. Мы действуем бесстрастно, но ничего не забываем, будто время для нас остановилось. Десять лет назад – это вчерашний день, по нашим меркам. Даже сегодняшний.

IV

Только неделю спустя я поговорил с Бертой. И не потому, что чувствовал себя обязанным отчитываться перед ней, ведь нашу жизнь трудно было назвать совместной: мы встречались лишь время от времени, то есть встречи были нечастыми и вялыми, а с моей стороны, пожалуй, даже с налетом циничности. Я приходил и уходил, мы перезванивались, чтобы обсудить практические проблемы, связанные с деньгами или с нашими детьми, уже вполне самостоятельными, хотя и не достигшими совершеннолетия; иногда вдруг случались всплески страсти, но как‐то все реже и реже, да и само слово “всплеск” – не слишком удачный эвфемизм для подобных отношений. Я объяснял их какими‐нибудь ее личными неурядицами, разочарованиями или внезапным охлаждением к кому‐то другому: я был уверен, что у Берты есть любовник, а может, даже два попеременно. Она ничего мне не рассказывала, а я ничего не спрашивал, поскольку, как уже говорил, не чувствовал за собой такого права – это было бы вмешательством в ее личную жизнь и бестактностью, следовало ценить уже то, что она окончательно не отвергла меня и не отказывалась видеться со мной. Иногда я воображал, будто Берта терпит мое присутствие из чистого упрямства или из суеверной преданности прошлому, так как не желает бесповоротно предавать свою юность, а может, я был ей нужен в те дни, когда она чувствовала себя совсем одинокой и недовольной собой или начинала подозревать, что стареет и дурнеет (на мой взгляд, напрасно, ведь она была по‐прежнему привлекательной, но для недовольства собой каждый изобретает собственные мотивы): все мы постепенно учимся обходиться тем, что имеем под рукой и что удается сохранять по мере того, как иссякают прежние бесконечные возможности, а будущее перестает быть непостижимым и абстрактным, то есть стопкой чистых листов, и выглядит с каждым днем все более конкретным и тесным, или четче заданным, или четче прописанным, иными словами, с каждым днем постепенно превращается в прошлое и настоящее.

Именно это и заставило меня сказать Тупре “да”, отчасти это: соблазн написать новую главу, доказать, что я еще не закончил свою маленькую книгу, хотя вроде и решил, что там уже поставлена финальная точка. Но в первую очередь тут сказалось другое: даже если ты выдохся и захотел все бросить, если тоскуешь по спокойной жизни, какой никогда не знал (и по сути, это пустая фантазия, поскольку нельзя тосковать по неиспытанному, а твоя реальная жизнь была кипучей, опасной и фальшивой), тебе все равно будет невыносимо оказаться снаружи, если ты привык быть внутри и верил, что мог хотя бы иногда выдернуть волосок из шевелюры вселенной. Человек мечтает оказать влияние, пусть самое ничтожное, на происходящее вокруг и хотя бы на миллиметр изменить курс событий. А в данном случае речь шла о том, чтобы тот, кто живет в свое удовольствие, совершив гнусные преступления и вытравив их из своей памяти, заплатил за все, хотя уже уверился в собственной безнаказанности.

Итак, дома я внимательно рассмотрел все три фотографии и ждал нетерпеливого звонка Тупры, действительно нетерпеливого. Звонок раздался на следующее утро, и мы быстро договорились встретиться в тот же день, 7 января, чтобы за легким обедом обсудить задание с его другом или коллегой Хорхе (думаю, они еще раньше обо всем условились): тот введет меня в курс дела и вручит фальшивые документы, которые, к моему удивлению, уже были изготовлены, что свидетельствовало об уверенности Тупры в моем согласии и что меня несколько обескуражило. Пожалуй, мне после отставки следовало перемениться сильнее, стать более непостижимым и непредсказуемым. Правда, Хорхе – или Джордж – сразу же заявил, что они готовы дать мне любую другую личность, новую профессию и новое имя, если те, что они уже выбрали, я почему‐то сочту неудачными.

Это был мужчина лет пятидесяти, обликом напоминавший скорее испанского карьерного дипломата, чем штатного или полуофициального сотрудника спецслужб, хотя в нашем облике нет каких‐либо особых отличительных черт, по которым нас можно было бы легко узнать, и который мы, надо заметить, постоянно меняем. Хорхе был слишком тщательно одет и, судя по всему, одевался так всегда: его двубортный костюм из первоклассного сукна и длинное пальто из верблюжьей шерсти сразу вызвали у меня раздражение, так как заставили вспомнить расплодившихся во времена диктатуры пижонов, которые вели себя весьма вольно, как хозяева жизни – и действительно ими были, – и которых я, разумеется, презирал. Мало того, он носил перламутровые запонки, а в галстуке – булавку с чьим‐то портретом на эмали, вещи совершенно неуместные в девяностые годы. Слава богу, что обошелся без бриллиантина (иначе я бежал бы оттуда со всех ног) и волосы зачесывал назад с тонким пробором справа – красиво посеребренные волосы, чуть поблескивающие, такой цвет часто используют на обложках детских сказок. Черты лица у него были очень правильные, хотя нос слегка великоват, а губы тоньше, чем ему бы наверняка хотелось, поскольку держался он не без кокетства. Живые глаза мускатного цвета были настолько узкие, что порой стоило труда поймать их взгляд и казалось, будто он никогда не смотрит на собеседника прямо, а пытается сразу охватить слишком большое пространство. Единственное, что мало соответствовало облику посла или консула, были усы, более темные, чем шевелюра, не редкие и не густые, без острых концов, которые выглядели весьма скромно на фоне всего остального, на почти сенаторской или патрицианской физиономии. Как и полагалось человеку благородных кровей (действительно благородных или согласно взятой на себя роли), он при знакомстве назвал свои полные имя и фамилию – Хорхе Мачимбаррена, однако фамилия показалась мне выдуманной или у кого‐то позаимствованной. Те имя и фамилию, которые он предлагал взять мне, я увидел в водительских правах и паспорте, где пока еще не хватало фотографии. Он протянул мне их с довольным видом, явно гордясь результатом.

– Мигель Центурион Агилера? Центурион? Не слишком ли эксцентрично? – удивился я. – Никогда не знал ни одного человека с такой фамилией.

Затем я объяснил Тупре – на случай, если он забыл, – что в Испании из двух фамилий главная – первая, под ней человека чаще всего и знают, а вторая, фамилия матери, как правило, используется лишь в официальных случаях. По крайней мере, так было до самого недавнего времени.

– Если слово “центурион” означает то же самое, что и по‐английски, – высказал свое мнение Тупра, – то в Англии такая фамилия невозможна и более чем неправдоподобна.

Из уважения к нему мы беседовали по‐английски. У Мачимбаррены английский был беглым, хотя он делал ошибки и говорил с безнадежным акцентом. Однако понять его было можно.

– Должен заметить, что в Испании такая фамилия встречается нечасто, но все же встречается. В Мадриде можно найти аж шесть или семь Центурионов, – тотчас возразил он. – А нам ведь главное, чтобы она сразу запоминалась. От скучных фамилий толку мало, и на самом деле они вызывают больше подозрений, хотя в данном случае нам нужно, чтобы вообще никаких подозрений не возникало. Редкие фамилии, они правдоподобнее, и я, например, знал одного Гомеса Антигуэдада[17]… Как вам такое? Он был управляющим в крупном отеле. Такую уж точно не выдумаешь! Вспомните, сколько литераторов отказались от фамилий Мартинес, Фернандес и Перес, чтобы стать Асорином, Кларином, Фигаро или даже Саватером.

Я не стал объяснять ему, что Кларин и Фигаро – всего лишь псевдонимы, и взяли их себе люди, носившие довольно редкие фамилии – Алас и Ларра. Понятно, что он, как и многие дипломаты, не слишком разбирался в писательских биографиях.

– Люди быстрее привыкают к самым необычным фамилиям и лучше с ними справляются. Центурион – запоминается сразу и будит любопытство, поскольку интересно узнать ее происхождение; таким образом легко завязать разговор, не придумывая повода и не жужжа пчелкой. Вам ведь предстоит втереться в доверие к женщинам, не забывайте этого. – Он на миг зацепил меня своим плавающим взглядом. – Но если Центурион вам не нравится, мы придумаем что‐нибудь другое. Хотите стать Гарсиа Гарсиа?

В его тоне я уловил насмешку. И решил, что он и вправду пижон и, возможно, именно того сорта, какими они были во времена Франко. А выражения “жужжать пчелкой” я, пожалуй, не слыхал с семидесятых годов. Мне стало интересно, на кого он на самом деле работает. Скорее всего, на CESID, официально или нет – не важно, то есть на Министерство обороны, а там оставалось много убежденных франкистов, хотя теперь они стали завзятыми демократами – все очень быстро переобулись, как ни в чем не бывало и без проблем с совестью. Но могло быть и так, что люди, тоскующие по старому режиму, спланировали некую операцию самостоятельно – возможно, при поддержке радикалов, крайне правых либо крайне левых, а такие встречались повсюду.

Но коль скоро я уже дал свое согласие, меня это не касалось. Задание я получил от Тупры, как и любые в прошлые времена, так что связь буду держать либо с ним самим, либо с его курьером, с каким‐нибудь новым Молинью. Правда, на сей раз приказы изначально шли не от его начальства, но разве мог я с уверенностью сказать, что и прежде они всегда спускались сверху? Короче, спорить тут было не о чем. Мне поручили разоблачить убийцу и передать ее, если удастся, судьям. Во всяком случае, так я тогда полагал.

– Нет, нет, не беспокойтесь. Если вы видите у такой фамилии какие‐то преимущества, я возражать не стану. Буду Центурионом до новых распоряжений. Если честно, я от нее просто в восторге.

– Вот видите? – обрадовался Мачимбаррена. – Вы и сами мгновенно к ней привыкли и оценили по достоинству.

– А фотографии? На документах нет моих фотографий, а у Берти наверняка сохранились прежние. Двух- или трехлетней давности, но, думаю, они подойдут. Вряд ли я так уж постарел.

Мачимбаррена и Тупра разом на меня уставились и стали рассматривать, словно редкое насекомое. Но первый не мог судить о том, насколько я постарел, зато второй – еще как мог, и мне не хотелось, чтобы он начал сравнивать меня сегодняшнего с тем юнцом, которого впервые увидел в книжном магазине лет двести назад и с которым у меня, разумеется, ничего общего не осталось. Сам Тупра изменился бесконечно меньше. К тому же он был позером и тщательно следил за собой.

– Когда будет решено, как именно должен выглядеть Мигель Центурион и вы войдете в роль, мы сделаем фотографии и приклеим куда нужно. А пока это не имеет смысла, – ответил Мачимбаррена. – Подумайте, каким бы вам хотелось стать. Блондином, брюнетом или седым? Бородатым или бритым, с усами, с волосами подлиннее или покороче, с пробором или без? С пробором мужчина выглядит более ухоженным, более элегантным. – И он без тени скромности указал на свой собственный. – Хотя на бороду у нас времени не осталось, надо ведь поскорее приступить к делу. Если очень захочется, отпустите потом, уже на месте. И вообще, все, что касается внешнего вида, решать будете вы, вам с ним жить, кроме того, у вас большой опыт в таких вопросах, как рассказал мне Бертрам. Но будет одно условие: выглядеть вы должны как можно привлекательнее. Иногда единственный способ обвести вокруг пальца женщину – соблазнить ее. То есть влюбить в себя – или назовите это как вам больше нравится. В постели… – Под конец он перешел на испанский, словно нуждался в помощи родного языка, чтобы выразиться не слишком пристойно: – Вставите ей, отхерачите, трахнете разок – или раз двадцать пять. Во все дырки…

Я перебил его, пока он совсем не разошелся. Как и у многих снобов, под его безупречными манерами таилась беспросветная вульгарность.

– Хватит, притормозите, я вас прекрасно понял. Правда, я не хотел бы идти таким путем с самого начала. Часто это лишь усложняет задачу, путает карты, делает ситуацию вязкой. Есть ведь и другие способы. И не забывайте: Бертрам не знает испанского.

– Да, конечно, прости, Бертрам. Когда рядом сидит соотечественник, невольно соскальзываешь на родной язык, – извинился он по‐английски. – Я сказал Невинсону, что ему, возможно, придется трахнуть одну из них.

– Ну с этим он сам разберется, – ответил Тупра. – В свое время у него такие вещи неплохо получались. Когда он был в активе.

– А сейчас он говорит, что есть и другие способы и он их якобы предпочитает. Какие другие, Невинсон? Я, например, другие не очень‐то вижу.

Я не стал отвечать. Если иные варианты ему в голову не приходят, значит, объяснения не помогут.

– Хорошо, постараюсь стать красавчиком, – поспешил я закрыть эту тему. – Хотя возраст накладывает свои ограничения. Раньше‐то все было иначе… Правда, Берти?

Оба опять принялись рассматривать меня так пристально, что я даже смутился. Они старались оценить, насколько соблазнительным я смогу показаться тем женщинам, и будто видели меня не вживую, а на экране. Но я позволил им насмотреться вдоволь.

– По-моему, вполне себе ничего, черты лица правильные, – заключил Мачимбаррена. – Он ведь моложе меня, а я пока не имею повода для жалоб, у меня с этим все обстоит просто волшебно. На днях, скажем, я встречался с одной актрисой, рассказать бы вам… – Но мы не стали требовать подробностей, и он, к счастью, намек понял. – Однако наш Центурион будет выглядеть гораздо лучше, если над ним немного поработать. Я могу прислать к нему Зигфрида.

– Зигфрида? – испугался я.

– Это мой личный парикмахер, и он знает толк в мужском макияже. Не бойтесь, он из Кордовы, из Пособланко, то есть не немец и не вагнерианец, ничего подобного.

– Не знаю, – пробормотал Тупра, продолжая меня разглядывать. – Пожалуй, надо подкрасить волосы на висках и чуть выше. Где седина хорошо заметна, и это тебя старит. Только не крась все в один цвет, лучше смешать оттенки. С верхней частью проблем нет, там седины не видно. Залысины делают тебя интересным и даже внушают доверие, женщинам нравится широкий чистый лоб, здесь мы ничего трогать не будем, а лысина пока даже не наметилась. Но бороду лучше не отпускай, наверняка будет седой, незачем прибавлять себе лишние годы. Это я так, на всякий случай, как говорит Джордж.

– То есть я должен покрасить виски? Как ты? Ты ведь уже лет сто красишь свои завитки? Ладно, попижоню и я тоже…

Тупре мое замечание, хоть и прозвучавшее шутливо и беззлобно, явно не понравилось; думаю, он полагал, что его пышная кудрявая шевелюра выглядит совершенно натуральной. И он бросил на меня строгий взгляд, а потом небрежно махнул рукой, словно говоря: “Какая глупость, это ты только из зависти”.

Но я добавил:

– Вообще‐то, не думаю, что мне надо всерьез менять внешность. Я ведь никогда не работал в Испании, а значит, нет риска, что здесь меня кто‐то может узнать.

Однако Тупра тотчас покачал из стороны в сторону указательным пальцем, что означало: “Вот тут ты промахнулся, парень”. Или: “Эх, Том, ты и вправду потерял важные навыки, до чего же ты докатился”.

– Не забывай, о чем я тебе говорил. Женщина, которую мы ищем, наполовину ирландка, хотя здесь прожила всю жизнь – или большую часть жизни, – но и в Ирландии бывала часто. Там ситуация хотя и медленно, но выравнивается, во всяком случае надежда есть, в отличие от того, что происходит у вас в Стране Басков. Но пока все очень шатко, подождем, посмотрим. Если не считать омерзительных евангелистов и пресвитерианцев из DUP и ослов из PUP, люди хотят все это притормозить, даже до принятия окончательного решения. – Он имел в виду две юнионистских партии: Демократическую юнионистскую партию и Прогрессивную юнионистскую партию, первая была до идиотизма правой, а вторая – до идиотизма левой. – Три тысячи четыреста погибших – слишком много для такой маленькой территории. А сколько на счету у вашей ЭТА?

– Четверть от названного тобой числа, даже меньше, – ответил Мачимбаррена. – Но имей в виду: здесь у нас убивали представителей только одного лагеря, убивали тех, кто послушно подставлял свою шею, не решаясь отвечать по принципу око за око, и кто даже не помышлял о мести, что выглядит просто дико, если все как следует взвесить. А там оба лагеря стреляли друг в друга, к тому же свой вклад внесла и армия. А это потери не просто удваивает, а увеличивает многократно.

– Да, у нас убивают представители только одного лагеря, если не забыть некоторые исключения, – вставил я, имея в виду действия GAL в восьмидесятые годы.

– Очень редкие исключения, очень редкие, раз уж мы начали сравнивать, – возразил Хорхе, который вполне мог участвовать в тех событиях.

Однако он был отчасти прав. Преступления ЭТА совершались на протяжении тридцати лет, то есть примерно в те же годы, когда имели место кровавые противостояния в Ольстере. Члены ЭТА были амнистированы с приходом демократии – независимо от того, была на их руках кровь или нет; и они отблагодарили тем, что стали сражаться еще беспощаднее, но уже с демократией, возненавидев ее больше, чем диктатуру, и без оглядки сеяли смерть.

– Думаю, именно по этой причине, – продолжил Турпа, – никто не захочет ставить под угрозу переговоры или консультации, убив кого‐то из наших. А ты – один из наших, Том. И не только потому, что снова переходишь в актив. Мы ведь продолжаем поддерживать твою семью. Твои семьи, вернее сказать, но тебе лучше знать, на что ты тратишь собственное жалованье.

Такое напоминание мне отнюдь не понравилось. Я ведь уже дал свое согласие, и незачем было угрожать, что они лишат меня материальной поддержки. Видно, Тупра боялся, как бы я не передумал и не улизнул, еще не начав действовать, либо потом, уже с полпути. Когда мы с ним встретились в последний раз в Лондоне перед моим отъездом, он предупредил: “Мы никогда не бросаем тех, кто защищал Королевство, будь уверен. Зато отворачиваемся от любого, кто ведет себя неправильно и распускает язык, кто болтает о том, о чем болтать не следует. Запомни это, если не хочешь потерять финансовую помощь. К тому же за такие вещи можно и под суд пойти”.

А я никогда не болтал лишнего, даже Берте ничего не рассказывал, отлично помня, что до конца жизни связан Законом о государственной тайне, принятым в 1911 году и отчасти измененным в 1989‐м. Но я часто спрашивал себя: а вдруг это не было пустой угрозой и существуют более строгие требования, вдруг я обязан выполнять любые их задания, а иначе меня накажут, или я останусь на мели в возрасте, когда уже мало на что буду пригоден? А вдруг от них и вправду нельзя уйти? Единственный выход – перестать быть им полезным и нужным. И ведь я уже поверил, что добился этого, но теперь меня снова призывают в те же ряды, хотя и какими‐то скользкими путями.

– Но в Ольстере, – продолжал Тупра, – наверняка найдутся выпущенные на свободу типы, которые повесили твою фотографию на стену в качестве мишени для метания дротиков, и такие фотографии обычно ходят по рукам. Конечно, не сейчас, когда почти никто про тебя не вспоминает, а если кто и вспомнит, то считая умершим, но раньше они по рукам ходили. Трудно – и даже немыслимо – заподозрить, чтобы та женщина знала тебя в лицо, и все же лучше подстраховаться, поскольку нельзя угадать, кто и когда мог тебя сфотографировать. Или какой‐нибудь ловкач сумел нарисовать твой портрет. У нас нет достоверного описания этой женщины, ей всегда удавалось оставаться в тени. Вернее, есть одна свежая фотография – я отдал ее тебе вчера вместе с двумя другими, но нет ни одной старой. Где‐то ее снимок должен быть, как, скажем, и твой, как и любого из нас. Но нам он, к сожалению, так и не попался. К тому же она, разумеется, уже тысячу раз изменила свою внешность. И тут за дело возьмешься ты, и дело это не из легких. Она ведь не привыкла миндальничать. Если что заподозрит, запросто может тебя и убить.

Он покончил со своим десертом – “беконом с небес”[18] и закурил (тогда в ресторанах еще имелись зоны для курящих, поскольку не закончился сравнительно цивилизованный XX век).

– Я не говорю, что ты должен нацепить какой‐нибудь дурацкий парик или изображать из себя крестьянина, но и появляться там в твоем обычном виде не стоит. Особенно каким ты был до своей мнимой смерти и каким тебя могли запомнить те, кто не забывает обид. Только не старайся слишком омолаживаться. – Ему вдруг с запозданием показалась смешной шутка, которую я отпустил раньше, во всяком случае, он добавил с милой улыбкой: – Достаточно будет, если ты поучишься у меня пижонству – я ведь тоже еще могу кое‐чему научить. И я неплохой учитель. Правда, иногда против собственной воли.

Я не обманывал Мачимбаррену, когда в начале разговора заявил, что не собираюсь никого соблазнять, то есть не намерен затаскивать в постель ни одну из трех женщин, даже если какая‐нибудь полезет туда сама. Да это было бы уже и не так просто, по крайней мере для меня было бы теперь не так просто “отхерачить кого‐то”, пользуясь еще одним выражением пижона Хорхе. После ухода в отставку я, вне всякого сомнения, отчасти потерял нужную форму, но главная причина крылась в другом: при одной только мысли о подобной авантюре на меня накатывала жуткая лень. Назначать свидания, стараться выглядеть более или менее привлекательным, наряжаться, куда‐то идти и о чем‐то неспешно беседовать, исподволь – взаимно – втираться друг к другу в доверие, изображать интерес к жизни и мнениям чужой и неинтересной тебе женщины, терпеливо ее выслушивать и стараться запомнить услышанное – что тоже является одной из форм лести; быть галантным, не становясь смешным, вести атаку, не выглядя похотливым, не быть искательным, липким, напористым, правильно оценивать реакцию дамы на вроде бы случайные и естественные прикосновения, когда ты по‐дружески кладешь ей руку на плечо, заботливо обнимаешь за талию при переходе через улицу, слишком близко придвигаешь свое бедро в кинотеатре, или на концерте, или в такси… – обо всем этом мне было муторно даже думать. Не говоря уж о неизбежных поцелуях, тисканье и попытках залезть под юбку (это, разумеется, если юбка будет удобной и облегчающей такую задачу), расстегнуть молнию и пуговицы. Не говоря уж о жарком дыхании, пожирающих взглядах и раздевании – или хотя бы полураздевании – и слиянии с другим телом, чтобы доставить ему удовольствие, изображая при этом страсть, какой ее рисуют в перегретых страстью романах, либо изображая отчаяние и жгучее нетерпение, какими их показывают в самых глупых и лживых фильмах. Не говоря уж о перспективе остаться ночевать в чужой спальне или утром обнаружить даму в своей собственной, а потом завтракать в малоприятной компании, когда ночной угар уже кажется ошибкой, умопомрачением и испарился без следа, – по крайней мере, именно так чаще всего воспринимается подобное приключение в моем возрасте. К сожалению, мои сексуальные потребности снизились после того, как я вернулся в Мадрид, словно отход от активной службы расхолодил меня и в других сферах, иногда весьма неожиданных. Мне хватало эпизодических встреч с Бертой, а в те периоды, когда они прекращались, или почти прекращались, по более чем вероятной причине ее увлечения кем‐то другим, я навещал одну английскую девушку из посольства, точнее, мою подчиненную (она начала там работать незадолго до моего возвращения), которая сразу стала поглядывать на меня благосклонно, с нескрываемым любопытством и почему‐то покровительственно, хотя я был примерно вдвое старше ее. Любопытство, как я подозревал, объяснялось тем, что она была в курсе моей биографии, или до нее дошли какие‐то слухи, или ей казалась очень соблазнительной возможность внести в список своих побед самого настоящего шпиона. К тому же она принадлежала к числу молодых женщин, которые рады любому случаю подбодрить несчастных, направить на верный путь растерянных и утешить страждущих, а я, должно быть, воплощал в ее глазах все три названных типа, пока привыкал к жизни в пустоте.

Звали ее Патриция Перес Нуикс, она была дочерью испанца и англичанки и, как мне помнится, внучкой некоего загадочного эмигранта времен гражданской войны, который оказался в Англии вместе с более знаменитыми соотечественниками – такими как Бареа, Чавес Ногалес и, возможно, Сернуда[19]. Она тоже была билингв, но выросла в Лондоне и поэтому считала себя больше британкой, а в Испании провела всего три лета – то есть по сравнению со мной у нее все сложилось с точностью до наоборот. Карие глаза, быстрый и живой взгляд, искренний, легкий и заразительный смех, хотя ее веселость не была глубокой и стойкой. Пат хорошо знала, чего хотела, несмотря на крайнюю молодость (ее приняли на работу в посольство, едва она получила диплом, оценив очевидные способности). Решив закрутить со мной роман, она сразу и довольно беззастенчиво взяла инициативу в свои руки, а потом изо всех сил старалась не дать нашим отношениям сойти на нет. Хотя об их стабильности можно было говорить весьма условно, поскольку у нее была куча приятелей среди соотечественников, и, как ни абсурдно это прозвучит, во мне она видела некий неожиданный и занятный трофей (он доставался ей раз в месяц или раз в два месяца, не чаще), напоминавший о временах, которые казались ей героическими, то есть о временах холодной войны.

То, что для Пат та эпоха была почти легендарной, заставляло меня чувствовать себя динозавром, хотя холодная война завершилась совсем недавно и на нее, по сути, пришлась солидная часть моей жизни. Но, слушая Пат, я словно становился свидетелем превращения этой моей жизни в историю и древность, а когда такое происходит, мы с горечью задумываемся о смысле всего нами сделанного и подчас приходим к заключению, что мало что изменилось бы, если бы мы и пальцем не шевельнули, вообще не существовали на свете и не замарали своих рук.

Встречались мы всегда в ее квартире на улице Понсано, и она относилась ко мне со смесью теплоты и снисходительности (которую самоуверенная молодость часто испытывает к старшим), а также не скрывала горячего любопытства к мифам о былых временах, которое я не имел права утолить. Поэтому ей приходилось строить догадки, опираясь на сведения, почерпнутые из книг, а мои похождения просто выдумывать, как поступала на протяжении многих лет и несчастная Берта, только вот для нее в этом никогда не было даже намека на легковесность, или игру, или подражание военным байкам, в которых больше умалчивается, чем рассказывается.

Пат принадлежала к поколению акселератов и прагматиков, не знающих моральных дилемм, они не противятся своим желаниям в личном плане, зато четко выполняют служебные обязанности и не задумываются о цене царящих в мире порядков. Природная отзывчивость не мешала ей быть жесткой на службе, а ведь именно служащими были мы с ней, Тупра и премьер-министр, как не мешала быть беспощадной к тем, кто, с точки зрения ее начальства, вредил или угрожал Королевству, а одним из кураторов Пат был Тупра, как я очень быстро понял, хотя и не без удивления. Так что отношения со мной не были для нее чреваты ни проблемами, ни сомнениями и вряд ли могли оставить по себе память в душе. Иначе говоря, с этой девушкой никаких затруднений у меня не возникало.

Я еще не получил всей необходимой информации – полные донесения и отчеты мне должны были передать накануне отъезда, – но уже успел узнать от Мачимбаррены и Тупры, что две женщины из трех были замужем, а третья, возможно, была разведенной или вдовой – о ней в городе вообще мало что знали, поскольку она держалась замкнуто и редким знакомым о себе почти ничего не рассказывала. Если мне все‐таки придется ступить на зыбучую почву флирта или голого секса, то соблазнение замужних женщин может натолкнуться на сопротивление (скорее умственное, нежели физическое, поскольку все физическое совершается самопроизвольно, а потом достаточно всего лишь принять душ и смыть следы). Поначалу они якобы не желают обманывать мужа и обустраивать в своей повседневной жизни уголок для нового человека, и это создало бы для меня дополнительные и утомительные препоны. Если, конечно, дамы не привыкли к изменам, если их брак уже не успел дать трещину и они только и ждут удобного случая, чтобы подложить под него маленькую бомбу и взорвать окончательно.

Оставалось надеяться, что ни одна не воспримет меня всерьез и не сочтет подходящим кандидатом на замену мужу. А на крайний случай я имел в запасе готовые рецепты: умел самым жестоким образом рассеять любые иллюзии, или исчезнуть без объяснений, или отдать любовницу в руки правосудия, а то и в руки боевых соратников, которых она предала, и последний вариант обычно бывал для нее самым худшим. Иногда я испытывал жалость к таким женщинам, но через жалость легко переступал, а что происходило с ними потом, меня не касалось и не было моей виной. Они сами сделали выбор, помогая тем, кому помогали, пряча тех, кого прятали, вступая в группировки, в которые вступали, и занимаясь тем, чем занимались, хотя часто их просто обманывали или зомбировали, как, впрочем, и многих легковерных мужчин. Та женщина, которую мне предстояло разоблачить, участвовала в страшных преступлениях, и ее, безусловно, следовало предать суду. А если не получится, она все равно должна понести наказание. Пусть она больше не опасна и перестроила свою жизнь – эту жизнь все равно следует у нее отнять, на всякий случай, а еще потому, что мы всегда ратуем за справедливость. И если не мы, то кто это сделает в нашем страдающем беспамятством мире?

Тупра был прав: мы не знали ненависти, зато мы были ходячим архивом и сводом досье: мы никогда не забывали того, что остальные устают помнить или стараются забыть, чтобы избавиться от неотвязной горечи. Не знаю, понял ли сам Тупра, что его слова в некоторой степени уподобляли нас Господу Богу (хотя нам, как и всем смертным, свойственны известные фатальные пределы), каким видели Его верующие люди на протяжении долгих веков веры – или легковерия, – то есть уподобляли Всевышнему, который все держит в памяти и хранит в своем пестром и лишенном текучести времени. В Его времени нет ничего ни нового, ни старого, ни древнего, ни недавнего. “Для нас десять лет назад – это вчера, даже сегодня”. Именно так должен воспринимать любые события Бог, который ныне вроде бы отжил свое, хотя и существовал на протяжении огромных периодов памятной всем истории. Поэтому Он ничего не прощает, да это от Него и не зависит, ведь в Его глазах ни одно преступление не перечеркивалось и не умалялось за давностью лет, ибо каждое продолжает совершаться и ныне тоже.

Но кроме того, была еще одна причина, заставившая меня вернуться в прежние ряды и согласиться на это задание: я не видел иного способа перестать размышлять о бесполезности сделанного мной в прошлом, кроме как продолжать делать то же самое, а оправдание для своей запутанной жизни находил, только когда запутывал ее еще больше. И хотя эта жизнь принесла мне столько страданий, смысл она обретала лишь тогда, когда я продолжал их испытывать, подпитывать и жаловаться на них. Точно так же преступный путь продолжают, совершая новые преступления; путь зла – творя зло, сначала робко и осторожно, то одному, то другому, а потом уже всем подряд, пока непострадавших не останется.

Террористические организации не могут свернуть борьбу по доброй воле – перед ними сразу разверзнется бездна, и, оглянувшись на все свое прошлое, они ужаснутся унизительному провалу, а значит, и напрасным жертвам, напрасным потерям. Серийный убийца продолжает начатую серию, потому что это единственный способ не оглядываться назад – на те дни, когда он еще не был ни в чем виноват и не носил позорного клейма, а также единственный способ увидеть в своих поступках некий смысл. Иначе придется, пожалуй, применить к себе жуткое признание леди Макбет, на что мало кто готов, поскольку для этого нужна великая сила духа, а она исчезла из нашего мира: “Конца нет жертвам, и они не впрок!” Или то же самое выразить иначе: “Мы совершали гнусности, однако не сумели извлечь из этого никакой пользы”.

Сотрудники спецслужб придерживаются схожих правил, но, естественно, применительно к иным обстоятельствам. Для меня после возвращения в Мадрид было невыносимо снова начать работать в посольстве, хотя я это скрывал и притворялся, будто все меня устраивает, будто я благодарен и доволен, как если бы в промежутке ничего не произошло, как если бы не было многолетнего отсутствия, одиночества и мнимой смерти – всего того, что я делал ради предотвращения бедствий, о которых никто не узнал, так как многие действительно удалось предотвратить – они не случились, а то, что не случилось, сразу растворяется подобно кораблю в тумане, откуда ему уже никогда не выплыть.

Но сам‐то я помнил все, что сделал ради безопасности тех самых граждан, которые ничего не желают про нас знать и смотрят в нашу сторону косо. Они догадываются, что мы существуем и должны действовать, оберегать их и спасать от всплесков дикости, от врагов, посягающих на Королевство, не считаясь с неизбежными жертвами. Но люди не желают вникать в наши методы, иначе им придется, пожалуй, их осудить и возмутиться, люди, разумеется, требуют гарантий безопасности, однако таких, чтобы самим не запачкаться, а ведь запачкать может даже осведомленность. Если мы терпим неудачу, нас винят в некомпетентности или халатности, если действуем успешно – в жестокости. Или называют убийцами, но это когда случайно либо по чьей‐то оплошности становится известно, что мы действовали успешно, ибо о наших победах лучше помалкивать. И тогда те же самые граждане начинают громко кричать, что следовало поступить гуманнее и мягче – с теми, кто, будь это в их власти, выстроил бы граждан в шеренгу и одному за другим рубил бы головы, а то и взорвал бы всех скопом.

Я совершал вещи неприглядные и даже мерзкие, с точки зрения тех, кого погубил; действовал лицемерно, выуживал информацию, втирался в доверие, чтобы потом доверившихся мне предать, губил принявших меня по‐дружески или даже одаривших мимолетной и безрассудной любовью; отправлял их на долгие годы за решетку или даже обрекал на смерть, а двоих я убил собственными руками. Но это если очень и очень условно подводить итоги. На войне нет места для сетований и причитаний.

Однако, стоит остановиться, как в памяти всплывают отдельные лица и разговоры, звон сдвинутых кружек, песни, улыбки, доверчивые взгляды, дружеские речи и похлопывания по плечу, а еще – ласки, которых ты не заслужил. А еще – обнаженное тело какой‐нибудь женщины, когда она, веря, что обнимает одного из своих – будущего героя, обнимала того, кто обречет ее на страдания. И со временем тебя все больше терзает вопрос: а насколько все это было необходимо – каждый твой поступок, каждое обещание, каждая хитрая уловка и каждая ложь; и тогда душу начинают подтачивать мучительные сомнения. Ты просыпаешься среди ночи в холодном поту, на тебя накатывает приступ раскаяния, ты путаешься в паутине прошлых грехов и, как ни стараешься, не можешь из нее выбраться. И прибегаешь к единственно действенному способу – вернуться к своему прежнему я, продолжать делать то же самое, совершать те же ошибки и сражаться с отдельными мелкими врагами, поскольку они и есть воплощение врага абстрактного, который уничтожит нас, если мы не опередим его или вовремя не покараем. Ты вдруг понимаешь, что если, сделав первый шаг, сразу же свернешь не туда, то обречен и дальше идти той же кривой дорожкой.

Именно Патриция Перес Нуикс, или Пат, или Нуикс (я называл ее по‐разному в зависимости от настроения, а также места и времени наших встреч), была поначалу назначена мне в качестве связной – как когда‐то Молинью – на срок моего нового изгнания в город на северо-западе Испании, чье название лучше не упоминать. В этом городе тоже была река, как и в английском, где я скрывался много лет, еще не чувствуя себя в отставке, поскольку надеялся со дня на день вернуться на прежнюю службу. Там я завел временную семью. Теперь хотелось верить, что в испанском городе ничего подобного со мной не случится: нельзя же бросать детей по всей Европе. На это задание, по прикидке Тупры, мне предстояло потратить несколько месяцев, однако я по опыту знал, что любая операция, как правило, затягивается, осложняется, запутывается и требует гораздо больших усилий, чем думалось поначалу; в действительности наши планы никогда нельзя выполнить без сучка и задоринки, всегда возникают шероховатости.

Как я понял, Патриция Перес Нуикс, несмотря на молодость, занимала более высокую должность, чем мне казалось, а может, пользовалась куда большим доверием у Тупры или у Мачимбаррены – трудно было разобраться, кому из двоих она подчинялась. Скорее Тупре, хотя именно второй снабжал меня всем необходимым in situ[20]. Видимо, речь шла о попытке прикрыть либо CESID, у которого в тот момент руки были связаны, либо кого‐то еще, кто стоял за этой просьбой об услуге; короче, требовалось снять любые подозрения с испанских властей, сильно запачканных скандалом и судебным процессом над GAL, хотя обвиняемые действовали еще при прежнем правительстве. Тогда его возглавлял Фелипе Гонсалес, и трудно было поверить в его полную неосведомленность. На самом деле подозрения требовалось снять с любого испанца – будь то полицейский, агент спецслужб, человек военный или гражданский. Если случится что‐то особо гнусное, виноваты будут англичане – к этому и сводился весь план. Или только один англичанин, который действовал по личной инициативе, некий мстительный и упрямый англичанин, имевший свои счеты к Северной Ирландии, то есть к ИРА. Таким англичанином и назначили меня. А вскоре мне сообщили, что не исключен даже самый грязный вариант решения вопроса, хотя, отправляясь на задание, я, честно говоря, уже не слишком обманывал себя.

– Если ты не получишь весомых доказательств ее участия в терактах восемьдесят седьмого года, – сказала мне Нуикс, – и не найдешь улик для ареста на законном основании, тогда… – Фразу она не закончила.

– Но ведь шансов добыть их почти нет, – перебил я Пат, – вряд ли она стала бы столько лет хранить хоть что‐нибудь, обличающее ее. Не полная же она идиотка. В лучшем случае мне удастся точно определить, какая из трех женщин нам нужна. И что тогда? Давай договаривай.

Нуикс все еще колебалась. Мы сидели в кафе на улице Микеланджело – такие вещи лучше было обсуждать вне стен посольства, поблизости от него, но и не слишком близко, а оно в те времена располагалось на углу улиц Фернандо-эль-Санто и Монте-Эскинса, в странном здании, построенном архитекторами Брайантом и Бланко-Солером, из которых первый был бруталистом, а второй рационалистом.

Смешно было предполагать, что Пат считала себя хотя бы в чем‐то выше меня, ведь одно дело – ее забавная опека в наших нестабильных интимных отношениях и совсем другое, когда она распространяла свое покровительство на вещи, в которых я был ветераном, а она новобранцем, едва делавшим первые шаги. Мало того, я успел обойти весь мир и теперь вернулся, вернее сказать, умер во время скитаний и был похоронен. Смешно было предполагать, что она деликатничала, боясь огорчить меня, если это можно так назвать. Будто в ее глазах я был слишком чувствительным и малодушным. Хотя, наверное, именно таким многие и видят отлученного от службы агента – им кажется, будто он, не выдержав непосильного напряжения, под конец превратился в существо хлипкое и трусливое.

– В таком случае… Тебе придется позаботиться, чтобы впредь она не была опасна, то есть не продолжала спокойно жить в этом городе. Чтобы впредь никому не могла причинить вреда. – Пат произнесла это медленно, осторожно, словно боясь меня спугнуть.

Но я отлично понял, что имелось в виду:

– Да? Придется? И каким же образом? Есть ведь лишь один надежный способ… Но я не верю, что речь идет о таком способе. – Мне хотелось заставить ее выразиться без обиняков.

– Да ладно тебе, ты прекрасно знаешь, какой способ я имею в виду… По словам Тупры, тебе он отлично знаком.

Я долго смотрел в живые карие глаза Пат: меня забавляла ее забота о моих чувствах, но больше встревожил неожиданный поворот дела. Не хотелось верить, что охота за той женщиной может закончиться таким образом. Кроме того, я уже не раз говорил, в каких традициях был воспитан.

– Так просто? Ты хочешь сказать, что мне придется ее убить, если я не добуду убедительных для суда доказательств? Убить женщину, которая, возможно, отказалась от террора, завела детей и уже давно ведет вполне тихую жизнь? Не слишком ли это суровое наказание?

И тут Пат осторожничать перестала и показала себя жестокой и безжалостной, хотя быть такой в молодости очень легко, поскольку молодые попросту не способны осмыслить все последствия своей жестокости и безжалостности. Вот почему фанатики обхаживают подростков и предпочитают вербовать именно их. Тупра никогда не был фанатиком, но в случае необходимости поступал точно так же.

– Нет, не слишком, достаточно вспомнить теракты, в которых она замешана. И выжившие наверняка ничего не забыли. Тот, кто потерял ногу или руку, тот, кто остался навсегда прикованным к инвалидной коляске, наверняка вспоминают об этом каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, ложась в постель. Скажи, в чем они виноваты? В том, что вышли из дому, или в том, что не вышли? Решение за них приняли другие, решение уничтожить их, выбрав цель наугад, словно речь шла о лотерее или броске костей. А погибшие? Они уже не способны ни помнить, ни забывать. Если подвести итог, то в двух терактах погибли тридцать два человека. Для них нет никакого “возможно”, для них всякое “возможно” закончилось десять лет назад, а некоторым детям этих десяти лет так и не исполнилось. О ком ты говоришь? Об исправившейся и раскаявшейся преступнице? О матери и примерной супруге, которая обожает своих деток и скрывает от бедного мужа собственное прошлое? Он ведь вряд ли знает, на ком женился. О женщине, которая живет себе как ни в чем не бывало, укрывшись под чужим именем? Но ведь если послушать твои аргументы, все выглядит еще хуже. Как можно спокойно жить, отняв жизнь у тридцати двух человек и покалечив еще кучу народа? Нет у нее такого права.

– Наверное, нет, – ответил я, – но есть право на справедливый суд. А если нужные доказательства не найдены и судить ее нельзя, что тогда? Мы сами будем ее судить – приговорим к смертной казни и приведем приговор в исполнение, так? Именно это наказание я назвал слишком суровым, Патриция. И как раз это называется государственным терроризмом, это ставит нас на одну доску с ними.

Теперь лицо Патриции отражало смесь недоверия и разочарования. Да, молодым ничего не стоит быть решительными и до дикости жестокими. Меня она, видимо, до сих пор считала человеком заматерелым и лишенным предрассудков, не сознавая, что предрассудки лишь множатся по мере накопления боевого опыта.

– И это говоришь ты? – возмутилась она. – Даже меня обучили тому, что порой надо опускаться до их уровня, если не остается другого средства, чтобы прекратить поток убийств. Да, не спорю, только в крайних случаях, но иногда – не остается. Тебе ведь довелось пройти и через такое, Том. А если скажешь, что нет, я не поверю. Кроме того, в эту историю ни одно государство не вмешивается.

Но я не был уверен, что прошел именно через такое, все‐таки не совсем через такое, однако сейчас не собирался раздумывать над тогдашними обстоятельствами. К тому же я не имел права разубеждать ее, описывая превратности собственной судьбы. Самое плохое я держу внутри и буду держать там до самой смерти, да и за порогом смерти – всю жизнь и много-много лет и веков спустя, даже став обычным покойником, одним из тех, кто ничего никогда не раскрывает и навечно остается непроницаемым…

Пожалуй, Тупра был прав: он знал меня лучше любого другого и был единственным, с кем я мог говорить откровенно. А вот теперь бывший шеф снова отдавал мне приказы, но уже через Нуикс. Правда, поостерегся лично сообщать самые неприятные детали задания, те, что могли заставить меня отказаться и продолжать вести растительное существование между улицей Лепанто и улицей Фернандо-эль-Санто, с частыми остановками на улице Павиа.

Кафе было набито битком, поскольку в такой час люди уже покидают свои постылые учреждения и офисы, но еще не спешат расходиться по домам. Вокруг нас сидело много народа, мне не хотелось, чтобы нас слышали, однако в зале стоял такой гомон, ни с чем не сравнимый испанский гомон, что вряд ли кто‐то уловил бы, о чем идет речь за соседним столиком.

– Хочу тебе напомнить, что для преступлений существуют сроки давности, – сказал я. – Хотя не знаю, почему считается, что десять лет – это еще маловато, а вот, скажем, двадцати будет уже вполне достаточно, не помню, сколько должно пройти здесь, в Испании, наверное, все зависит от тяжести содеянного, как и повсюду. Но закон о сроке давности за некоторыми исключениями распространяется и на террористов. Хотя какая разница – десять лет прошло или больше, если виновный стал совсем другим человеком и больше не опасен? И так ведь тоже случается, так тоже бывает. Какой смысл в том, что через девятнадцать лет и одиннадцать месяцев за преступление еще можно осудить по всей строгости закона, а тридцать дней спустя уже нет? Эти временные рамки – полный абсурд. Сегодня меня приговорят к тысяче лет тюрьмы, а завтра мне ничего не будет грозить, потому что просто не положено по закону… За мной вроде как и нет никакой вины, и не было никакого убийства – все перечеркнул один листок в календаре? То есть время превращает бывшее в небывшее? Такое правосудие нелепо, сама его идея абсурдна. Мы делаем вид, будто оно существует, и признаем его, хотя ничего подобного существовать не должно. Наверное, мы принимаем его бессмысленные нормы, поскольку надо на что‐то ссылаться, чтобы сохранить лицо. Не знаю. Если эта женщина уже десять лет ни в чем не участвует, залегла на дно и скрывается в том числе наверняка и от своих единомышленников… Возможно, их ненавидит, возможно, они ищут ее так же рьяно, как и вы, чтобы наказать за дезертирство, отступничество, слабость и бог весть за что еще. Но если она теперь уже не та, что прежде, если стала такой, какой слывет в своем провинциальном городе, мы что, все равно должны хладнокровно ликвидировать ее? Хотя и не прошел положенный срок, которого требует закон для погасительной давности в отношении подобных преступлений? Если, конечно, на преступления террористов распространяется закон о сроке давности…

– Никакого срока давности не должно существовать ни для каких преступлений, – ледяным тоном возразила Патриция Перес Нуикс.

Мы с ней никогда не разговаривали на такие темы, и теперь ее нетерпимость выглядела вызывающе – или ее категоричность. Она, вне всякого сомнения, была верной ученицей Тупры, и он лепил ее личность по своим меркам, однако в будущем эту крутость ей наверняка придется поумерить.

– Да, ты прав, это абсурд. Это неправильные законы, так что нечего о них и толковать. Разве преступление, отодвигаясь в далекое прошлое, перестает быть тяжким? Нет. Ты выразился точно: время ничего не перечеркивает, не должно перечеркивать – и точка. Даже смягчать оценку не должно. Как и раскаяние. До чего было бы просто: “Ах, я убил несколько детей, но ведь я и вправду глубоко раскаиваюсь”. Нет, про все эти глупости надо забыть, да и про идею прощения тоже. Для этого и существуем мы, раз правосудие бывает настолько снисходительным.

Теперь я смотрел на нее с изумлением и видел совсем в ином свете, а он Пат не украшал, во всяком случае на мой взгляд. Наши отношения я считал легкими и приятными, и мне она никогда не казалась жестокой, хотя неукоснительно исполняла свои служебные обязанности и была человеком безупречно ответственным. Но если говорить честно, случая узнать ее еще и с такой стороны мне до сих пор не подворачивалось. Даже Тупра не отрицал так однозначно возможность прощения, он всегда рассуждал более гибко – впрочем, это было скорее цинизмом, – а ей как раз гибкости и не хватало. Думаю, его метод был таким: сначала воспитать преданного делу и готового на все фанатика, а уж потом постепенно что‐то корректировать и шлифовать, подгоняя под обстоятельства. Но для Пат этап корректировки еще не наступил, она застряла на фазе крутого фанатизма.

– Не думаю, что время что‐то перечеркивает или сглаживает, – ответил я, – зато появляется безразличие. Никогда не поверю, что кого‐то всерьез волнуют злодейства, совершенные двести или хотя бы сто лет назад, скажем в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Будь те преступники сейчас живы, вряд ли кому‐то захотелось бы их преследовать, ты и сама даже пальцем не шевельнула бы. Надо исходить из того, что преступники существовали всегда, и невозможно представить себе мир иным: в каждую эпоху появлялись свои, и наказывали их современники. А если наказать не удавалось, это никак не касается нас, пришедших позднее, поскольку нам надлежит заниматься нынешними. Подумай сама: за минувшие века ненаказанных накопилось столько, что у нас просто не хватило бы на них ни сил, ни времени. Поэтому, когда люди верили в Бога, они полагались на Страшный суд. Надеялись, что Господь каждому назначит заслуженное им место, уж Он‐то будет знать, за что надо наказывать, а что можно простить, кто раскаялся искренне и потому заслуживает спасения. Это утешало, ведь Божьему суду подвластно то, что ускользает от людского.

– О чем ты говоришь, Том? О юрском периоде? Сегодня все мы знаем, что нет никакого другого суда, кроме нашего, поэтому нельзя терять время даром. Это понимают даже верующие, которые тоже хотят получить по долгам еще здесь, на земле, и как можно скорее.

Она произнесла это с презрением, словно и меня тоже отнесла к юрскому периоду – только потому, что я вспомнил про Божий суд, на который прежде уповали люди. Но ведь таких, как Пат, сегодня становится все больше и больше: они делают вид, будто того, чего нет в нашей реальности, не существовало никогда, и стараются побыстрее, наглухо и безвозвратно запечатать прошлое, видя в нем для себя лишь помеху. Поэтому я гнул свое:

– Тебя ведь совсем не заботит, что произошло в нашем городе в тысяча семьсот шестьдесят шестом году. Или в тысяча восемьсот восьмом, а ведь и тогда творились ужасные вещи. В лучшем случае это может тебя огорчить, но в самой отвлеченной форме, как если бы ты читала роман или смотрела фильм. От французского нашествия и народного восстания остались картины Гойи, их можно увидеть в Прадо, но и они тоже уже воспринимаются отчасти как вымысел художника. Партизанская война продлилась несколько лет. Да, была и закончилась, и сегодня она ни для кого не имеет духоподъемного смысла, но ведь не только потому, что ни жертв, ни палачей давно нет в живых. Временная дистанция размывает случившееся или сводит на нет. Когда‐нибудь умрет и женщина, которую мы ищем. Она окажется далеко, и никто о ней не вспомнит. Вот что главное. Никто не вспомнит даже о ее преступлениях, от которых у нас до сих пор леденеет кровь, но ведь уже не так, как десять лет назад, уже совсем не так. Возможно, она и сама в ужасе от того, что совершила или помогла совершить. Возможно, она теперь совсем не опасна. Наоборот, искренне хотела бы помочь спасти другие жизни, загладить свою вину, если вспомнить словарь юрского периода. Не скажу “искупить вину” – это звучит слишком громко и соответствовало бы больше словарю триасового периода.

– Я понятия не имею, что здесь произошло в тысяча семьсот шестьдесят шестом году. – Пат прицепилась к дате, которой не знала, а ей было досадно чего‐то не знать, потому что она действительно была очень прилежной и педантичной.

– Восстание против Эскилаче.

– Какое еще восстание?

– Маркиз де Эскилаче был сицилийцем и служил королю Карлу Третьему, лучшему из всех наших королей. Поищи в учебнике истории. И вот маркизу пришло в голову запретить ношение длинных плащей и шляп с широкими полями, чтобы люди не прятали под ними оружие. Это разгневало население, хотя оно и так уже сильно гневалось из‐за повышения цен на хлеб, мыло и масло. Но к черту детали! Валлонская гвардия напала на восставших, рубила их саблями направо и налево, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей (по слухам, убивала даже младенцев); на Пласа-Майор гремели выстрелы. А вот ты даже не слыхала про те погромы, да и откуда бы тебе о них знать? Продолжались расправы дня три-четыре, погибли сотни людей. И как ты сама видишь, все забывается и сходит на нет. Неужто тебе захотелось бы что‐нибудь предпринять теперь? В любой стране, в любом городе случались кровавые события, о которых наши современники ничего не слышали и знать ничего не желают. И не пытаются в них разобраться, хотя все происходило на тех самых улицах, где они прогуливаются и развлекаются.

Нуикс молча огляделась по сторонам, словно пытаясь обнаружить на лицах посетителей кафе хотя быть тень озабоченности или печали из‐за восстания против Эскилаче. Все оживленно беседовали. Наконец она сообразила, как следует мне ответить:

– Что ж, наверное, стародавние события и на самом деле подпадают под закон о сроке давности – но только по причине нашего бессилия, поскольку виновные оказались вне нашей досягаемости и наказать их невозможно. Чего быть, того не миновать. – Как и мой бывший оксфордский наставник мистер Саутворт, она знала много популярных испанских выражений, но не всегда употребляла их правильно и к месту, ведь была больше англичанкой, чем испанкой, в отличие от меня, хотя и моя служба тоже была целиком и полностью посвящена защите Королевства. – Но теракты в “Гиперкоре” и Сарагосе еще у всех на памяти и могут в любой момент повториться. ЭТА продолжает убивать. ИРА теперь убивает вроде бы меньше, но пока еще не распущена, и с ней не было подписано никаких соглашений, если считать, что их подписание на что‐то повлияет. А главари террористов – они здесь, рядом, во всяком случае некоторые, и не надо ждать, пока их амнистируют, что рано или поздно случится, поскольку государства склонны идти на уступки, в отличие от нас. Ты же сам сказал: наша задача – заниматься нашими преступниками, то есть сегодняшними, а не ждать, пока они окажутся вне досягаемости – как для нас, так и для тех, кто придет нам на смену. И вообще – все относительно. Если бы воскресли те валлонские гвардейцы (чистая фантазия), никто, скорее всего, и не подумал бы спросить с них за порубленных саблями женщин и детей. Как никто ничего не спросил бы и с Эскилаче. Но если бы оказалось, что Гитлер жив и где‐то скрывается, а потом его, совсем дряхлого, обнаружили бы… когда ему было бы больше ста лет… Ты бы сам вызвался пристрелить его. Как вызвался бы и лет десять – пятнадцать назад, когда ему было бы девяносто. Не ждал бы, пока дело дойдет до суда, где сразу возникнет куча всяких проблем: повылезут ловкие и желающие показать себя адвокаты, а убийцы и психи начнут паломничество к стенам тюрьмы, да и человеколюбивая общественность разразится протестами… А ты прикончил бы его без колебаний. Пуля в лоб – и все… Согласись, что я права.

Меня забавляла Патриция – ее утрированные и неожиданные идеи, ее пылкость и категоричность. Фанатизм всегда держится на энтузиазме, поэтому он так опасен и так токсичен, ибо он все объясняет очень просто и тем привлекателен для толп. А вот умеренность и сдержанность не способны зажигать сердца, или у них уходит на это целая вечность, долгие годы, а не каких‐нибудь несколько дней.

Именно тогда я вспомнил Уолтера Пиджона в роли охотника Алана Торндайка. Охотник испытал колебания, когда про Гитлера было еще недостаточно известно, то есть до того, как он устроил сущий ад на земле. А Патриция только что нарисовала другую картину: у меня на руках были бы все факты, я знал бы масштаб преступлений фюрера, только вот видел бы перед собой не пятидесятилетнего мужчину в расцвете злых сил, а старика, уже не способного никому причинить вреда. Хотя кто знает: пока человек жив, он способен творить зло – в том числе и дряхлый старик. Но тут имели бы значение полнота информации, личность, а также имя: будь этот тип точно Гитлером, большая часть человечества не пожалела бы его, каким бы беззащитным и безобидным он ни выглядел; никто бы не вспомнил о милосердии при виде этого безвольного и дрожащего старца. Нуикс была права: я пристрелил бы его не моргнув и глазом – в отместку за всех им убитых, за кровавые бойни, которые и сегодня еще не поддаются осознанию – и не будут осознаны до конца времен. Да, она была права: я бы не отдал его судьям из опасения, что нынешние мягкотелые люди позволят ему закончить свои дни в цивилизованной тюрьме с телевизором в камере (фюрер обожал кино, и сериалы привели бы его в восторг), а может, и оставят на свободе. Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, если позволить убийце говорить и объяснять свои поступки, а ведь Гитлер обладал несомненным ораторским даром. И хотя изрекал исключительно глупости, пустопорожние фразы и воинственные лозунги, он, как никто другой, умел вбивать в головы эти глупости, пустопорожние фразы и воинственные лозунги, а люди нашего нового времени еще больше поддаются манипуляциям, они восприимчивей и бездумней, чем люди тридцатых годов. Но мне не хотелось вот так сразу признавать правоту Патриции:

– Не знаю. Наверное, да, пристрелил бы. Но ведь ничего подобного случиться не может, это всего лишь досужие фантазии.

– Не такие уж и досужие, – возразила она с нажимом. – Давай примерим эту фантазию к нашему случаю, к нашей вполне реальной ситуации. По вине той женщины погибло меньше людей, разумеется меньше, а вот жестокость была не меньшей. И вряд ли террористка раскаялась и переменилась. У того, кто подкладывает бомбы, чтобы убивать людей без разбору, кого придется, это в крови, а кровь не меняется. Не будь наивным. К тому же у них не бывает времени на раскаяние, они слишком заняты – стараются выжить, избежать наказания и отбиться, они тешат себя мыслью, что оказали важную услугу родине или боролись за справедливость, иными словами, выполняли свой святой долг. Террористы – не патриоты, не революционеры, не защитники веры, не ополченцы. Они в первую очередь убийцы, по натуре своей убийцы, и потому вечно ищут такую нишу, где за убийства награждает или хвалят. Когда человек кого‐то убивает, первая его мысль не о погибшем – как, впрочем, и вторая или третья, – а прежде всего о себе самом: “Как мне из этой истории выкрутиться?” Даже если убийство произошло невольно, случайно. Даже если кто‐то сбил на машине ребенка, он, как правило, не хватается за голову, жалея погибшего, не сокрушается из‐за непоправимой беды, нет, он боится, что отныне нарушится нормальное течение его собственной жизни, думает о том, что же теперь будет с ним самим. Прикидывает, как избежать последствий. Как избавиться от трупа, обеспечить себе алиби или замести следы. Да ты, Том, и сам все это знаешь. А потом он начинает придумывать себе оправдания. Жалость к умершему приходит гораздо позже, если вообще приходит. Не хочу сказать, что не бывает исключений, но это именно исключения. Мы не можем не думать в первую очередь о себе, и тут играет свою роль инстинкт выживания, он побеждает все прочие чувства… А почему в Мадриде восемнадцатого века существовала валлонская гвардия? Валлоны – это бельгийцы, что ли? Да, фламандцы и валлоны.

– Наверняка они были ценными наемниками. Почему Ватикан пользовался швейцарской гвардией? Почему Карл Пятый для разграбления Рима привлек ландскнехтов? Ведь все они – тогдашние убийцы, как ты говоришь, которые прежде всего искали, где можно убивать с разрешения властей, да еще грести военную добычу.

– Не знаю, по‐всякому бывало. Но наемники – это, как правило, совсем другая история. У них не имелось лучшего способа зарабатывать себе на жизнь, они сражались ради денег, но и сами рисковали жизнью в открытом бою. Речь не шла о защите веры или идеалов, а поэтому они не проявляли особой свирепости, не убивали больше, чем было необходимо, не убивали втихаря или исподтишка, как террористы, которые сами предпочитают не рисковать и почти всегда метят в безоружных людей. – Пат возражала уверенным тоном, словно проблему эту давно и хорошо обдумала, а может, умела быстро находить веские аргументы. – Ничего не знаю про ландскнехтов. Как и про разграбление Рима. Когда это было? С какой целью? – Нуикс была не слишком сильна в истории – видно, изучала совсем другие дисциплины.

– Ну, тебе незачем узнавать про них прямо сейчас. А было это в тысяча пятьсот двадцать седьмом году. Все можно найти в книгах. Просто заглядывай туда почаще.

Бедная молодежь – во все времена она слишком поздно открывала для себя прошлое. Было бы хорошо, если бы знания передавались в момент зачатия, тогда нам не приходилось бы снова и снова осваивать одно и то же с самого начала – поколению за поколением и каждому человеку в отдельности. Таким же недоумком в юности был и я сам.

Патриция пропустила мимо ушей мою колкость. На самом деле в книги она заглядывала очень часто, но все они касались двадцатого века, в котором она жила и за границы которого носа не высовывала (а из него ей предстояло с тем же азартом нырнуть в век двадцать первый), словно от прошлого никакой пользы не было и оно заведомо не могло ей пригодиться.

– В любом случае эта женщина должна понести наказание. И она уже почти в наших руках. Не дай бог, возьмется за старое. Если добытые тобой улики окажутся бесспорными, ее арестуют и будут судить, как и тех, кто подложил бомбу в гипермаркет. Среди них была еще одна женщина, если не ошибаюсь… Там или в Сарагосе?

– В Барселоне. Хосефа, некая Хосефа. Насколько известно, она совершенно ни в чем не раскаивается и тверда как скала. Даже гордится собой. Но Хосефа, понятное дело, сидит в тюрьме, а тюрьма за столько лет лишает разума и ожесточает. Потом может и смягчить, но очень редко. А наша женщина живет обычной жизнью. Даже если я что‐то про нее и узнаю, никаких улик точно не добуду.

Пат опять огляделась по сторонам. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Она раскрыла сумочку, порылась там и положила на стол карманный магнитофон. Он был выключен.

– А ты расколи ее. Добейся признаний и все запиши. Я перестала записывать наш разговор всего пару минут назад. Делается это очень просто.

Я глянул на Пат с любопытством, но, боюсь, еще и свысока, без малейшего сочувствия. Она была слишком большой оптимисткой, и ей никогда не приходилось работать “в поле”.

– Правда? Только вот я не собирался ни в чем тебе признаваться и потому не проявил осторожности. Перекрути пленку немного назад, давай послушаем, что получилось. – Она так и сделала. Шум и гомон в кафе были такими, что наши голоса звучали почти неразборчиво. – Ну вот, все действительно очень просто, – повторил я за ней. – И ты полагаешь, что кто‐то вдруг возьмет и признается в своих преступлениях? Незнакомому человеку, к тому же только что и непонятно откуда появившемуся? Среди членов ЭТА полно дураков, но не таких же безмозглых. А эта женщина наверняка прошла подготовку в ИРА, хотя они тоже большим умом не отличаются. Но все‐таки поумнее своих противников – громил-юнионистов, а это уже что‐то.

– К тому времени ты уже перестанешь быть для нее незнакомцем и завоюешь ее доверие.

– Доверие сразу трех женщин, ты имеешь в виду? Так? Не говори ерунды. Они наверняка знают друг друга – город не слишком велик, и непременно посудачат о новом персонаже. И каждая запросто может признаться двум другим, какие отношения ее с ним связывают. Женщины любят пооткровенничать.

– Мужчины тоже.

– Разумеется. В этом мужчины и женщины мало различаются. Тут не поспоришь.

Нуикс задумалась, закусив нижнюю губу. Я решил, что она поняла суть проблемы: никто не станет рассказывать о своем участии в терактах, где погиб двадцать один человек, включая детей. Точно установлена роль в них Хосефы Эрнаги, Кариде, Троитиньо или их руководителя Потроса, и эти чувствуют себя в тюрьме героями и фанфаронят перед единомышленниками, у которых крови на руках поменьше и которые восхищаются их подвигами. Но Пат словно читала мои мысли:

– Кое-какие детали я еще не имею права тебе сообщить. Через несколько дней ты получишь нужные сведения, но не от меня. Все запомнишь, а бумаги перед отъездом уничтожишь. Или надежно спрячешь. Но, как я поняла, у тебя будет возможность видеть и слышать – или только слышать – то, что происходит в домах у двух женщин. Там сейчас наши люди работают. Поставить микрофоны удастся почти наверняка, а может, еще и скрытые камеры, скорее всего в гостиных, так как в спальнях большую часть дня никого не бывает. В третьей квартире сделать это почему‐то труднее. Но дом той женщины стоит прямо напротив дома, где будешь жить ты, правда, на другом берегу реки. При раздвинутых у нее шторах воспользуешься биноклем… Что‐нибудь да увидишь. Короче, это тебе тоже должно помочь, а не только личное знакомство. Допустим, женщина разоткровенничается с кем‐то другим – ты их разговор услышишь и запишешь. Или запишешь, как она обсуждает давний теракт с одним из соратников, с навестившим ее товарищем по оружию. Не знаю, всякое бывает.

Она явно что‐то утаивала: ей не разрешили говорить со мной начистоту, пока еще не разрешили. Но оптимизма ей было не занимать.

– Не будь такой наивной, Патриция. Вряд ли даже подобным способом я получу нужные доказательства. Вернее, мы‐то будем считать это доказательствами, вот только суд они не убедят.

– Главное – наша уверенность. Ведь второй вариант тоже предусмотрен.

– Понятно. Но почему это должен сделать я? Если мне удастся ее расшифровать, вы сможете послать кого‐то другого, более искушенного в таких делах. Тупра, кстати сказать, о втором варианте даже не упомянул, он просил меня всего лишь вычислить ее. И я дал согласие на это, а не на убийство.

– Да, однако нельзя не предусматривать любые повороты событий. Надо просчитать планы А, B и C. Но не волнуйся, до последнего пункта ты вряд ли дойдешь.

– Тогда зачем о нем вообще вести речь? Кроме того, повторяю: такой вариант означал бы, что мы опустимся до их уровня, а это и называется государственным терроризмом.

– А я тебе повторяю: никакое государство в нашем деле не участвует. У нас руки развязаны, хотя один испанский генерал, не помню его имени, не так давно высказался в интервью вполне однозначно: “В борьбе с терроризмом есть вещи, которые делать нельзя. А если они делаются, об этом не следует говорить вслух. А если о них заговорят вслух, надо все отрицать”. Короче, он признал то, что любому государству и так известно – любому без исключений. Но мы в данном случае действуем вроде как со стороны. Или снизу, или сверху. И только потому, что не остается другого выхода. Но было бы неосторожным подключать к такому делу кого‐то еще. Правило обычное: чем меньше участников, тем лучше. Чем меньше посвященных, тем лучше. Даже ты сам будешь знать лишь то, что должен знать на каждом этапе – и не более того. Как и раньше, как и всегда.

Эта юная – совсем юная – девушка произнесла “как и раньше” и “как и всегда” таким тоном, словно была свидетельницей моей служебной карьеры и моих дел, хотя начинал я, когда она еще не родилась на свет или лежала в колыбели. Вне всякого сомнения, она входила в число самых приближенных к Тупре людей и поэтому считала меня легендой, а его, судя по всему, мифом. И сейчас стала голосом Тупры. Озвучивала его прямые инструкции: я опять попал под его начало, что отчасти вгоняло меня в депрессию, а отчасти возвращало к жизни.

– Раз ты сам будешь на месте, какой смысл посылать туда кого‐то еще? Зачем? Тебе будут известны и вся обстановка, и привычки той женщины. А уж опыта, по мнению Тупры, тебе не занимать, во всяком случае, принимать решения по ходу дела ты умеешь лучше многих.

Я не был уверен, что Тупра сказал ей только это (“Том очень умело принимает спонтанные решения”). Он мог упомянуть и про два убийства тоже. Добавив к ним еще несколько. От людей, которые знают нас с молодых лет, можно ждать чего угодно. Вот в чем беда. В их устах все звучит правдоподобно. И когда они говорят правду, и когда лгут.

Итак, я подождал еще неделю, чтобы сообщить Берте о своем отъезде, – тянуть дальше было невозможно, а с другой стороны, у нее не оставалось времени на попытки разубедить меня. Хотя я не думал, что она решится на это, но трудно заранее предугадать чужую реакцию. Зато уверен я был в другом: Берта поморщится и примет новость в штыки, назовет мой поступок губительной ошибкой, возвратом к прошлому и свидетельством того, что моя старая болезнь неизлечима. Как это ни парадоксально, она знала о моих похождениях меньше, чем только что появившаяся рядом со мной Пат, но была с самого начала против такой службы лично для меня. На взгляд Берты, наша работа была по сути своей грязной и безнравственной, поскольку в основе ее неизменно лежали предательство, обман и вероломство, а главным правилом было никогда не действовать прямо, всегда нанося удар в спину. Однако Берта была достаточно умна (на самом деле она была даже очень умна), чтобы не понимать: все это необходимо для поддержания на земле хрупкого и чисто внешнего мира, для сведения до минимума разного рода несчастий.

То есть она не осуждала наши методы как таковые, не относилась к числу тех наивных сограждан, которые требовали прозрачности и чистой игры в борьбе даже с самым хитрым, изворотливым и непреклонным врагом, лишь бы самим чувствовать себя праведниками и выглядеть безгрешными; которые требовали ликвидации секретных служб, “фондов для подкупа”, “канализации” и “клоак”, как называет их двуличная пресса. Однако мое участие в секретной работе Берта решительно осуждала: пусть этим занимается кто угодно другой, только не ее муж. Кто угодно другой – далекий и неведомый ей человек, о ком никто из нас ничего не узнает, чьи поступки останутся нам неизвестными и чьего лица мы никогда не увидим. Иными словами, Берта мало чем отличалась от тех, кто просто старается о нас не думать. Они твердо полагаются на нашу защиту, но воспринимают ее как нечто далекое от реальности, словно речь идет об ангелах-хранителях, которые присутствуют рядом, хоть и не показываются на глаза, только вот мы для них – злые ангелы, мы не порхаем вокруг, размахивая крылышками, и нас лучше держать за семью замками в подземных пещерах. Короче говоря, сограждане стыдятся своей зависимости от недобрых и лишенных предрассудков стражников, но в то же время надеются, что мы и вправду забудем о предрассудках, когда дело коснется их защиты и спасения.

– Послезавтра я уезжаю, – сказал я Берте 12 января, навестив их, как обычно, в воскресенье. Но чтобы объявить об этом, я подождал, пока дочь и сын уйдут к друзьям. – Меня не будет несколько месяцев, не знаю точно сколько. Пожалуйста, скажи это сама Гильермо и Элисе, мне будет труднее избежать объяснений. А ты можешь сказать, что сама ничего не знаешь – какая‐то, мол, срочная командировка; в конце концов, мы с тобой не обо всем друг другу рассказываем, им это известно.

Берта бросила на меня быстрый взгляд, словно все поняла, в ее глазах я уловил легкое разочарование, легкую жалость и легкое безразличие. Я уже давно утратил уважение жены, и это было для меня огромной потерей, с которой пришлось смириться, но она сохранила прежнюю привязанность ко мне, хотя чувства ее немного остыли, и сохранила прежнюю снисходительность – так относятся к когда‐то любимому человеку или брату, у которых судьба не сложилась и которые склонны делать из этого трагедию, даже при вроде бы успешной карьере. Таких людей жизнь быстро ломает, и они не способны выпрямиться или, как вдруг выясняется, вовсе и не хотят выпрямляться – им вполне по вкусу подобное неустойчивое состояние, даже если они внешне и страдают от него.

Глаза Берты, как и прежде, восхищали меня: в них уже не было юного блеска, но светились все та же природная веселость и вера в будущее, смутное и, возможно, пустое будущее, но ради него она все равно радостно встречала каждое утро. Есть люди, которым этого достаточно, они довольны тем, что существуют и все еще чего‐то ждут, или только тем, что существуют. Чаще такими бывают женщины, и, на их счастье, они относятся к существованию как к своему достижению, как к своей победе.

– Ты ведь никогда ничего мне толком не рассказывал, с тех пор как мы поженились, да и раньше тоже. Самого важного никогда не рассказывал. – В ее голосе не было упрека, сейчас упреки прозвучали бы неуместно, скорее она подтверждала очевидный факт. – Значит, с детьми ты попрощаться не желаешь?

– Нет, это ни к чему. Я буду не очень далеко отсюда и смогу время от времени приезжать. Зачем придавать особое значение моему отсутствию, которого они наверняка и не заметят. Они ведь и в Мадриде видят меня не каждый день.

– Как и я. Тогда зачем ты сообщаешь об этом мне?

Берта сразу поняла: я возвращаюсь в актив, снова буду заниматься тем же, что испортило ей жизнь и чего она не одобряла. Теперь она уже вряд ли выскажет мне свое мнение в лицо – то, что я делаю или не делаю, уже не было ее заботой, да и мало волновало. И тем не менее мне было стыдно сообщать ей о своем отъезде. Словно я признавался, что неисправим и следует считать это чем‐то вроде болезни, порока или слабостью характера.

– Лучше тебе знать о моем отъезде – на случай непредвиденных обстоятельств. И по‐моему, я просто обязан рассказывать хотя бы то, что можно рассказывать. Как обычно, совсем немного, и я всегда ценил, что ты не приставала ко мне с расспросами.

Берта стояла посреди комнаты и занималась глажкой. Она не поднимала глаз от рубашки сына, которую раскладывала на доске.

– Значит, ты возвращаешься к прежнему. А мне казалось, что с прежним покончено. И ты не хочешь повторения. Что ты устал. – Она говорила совершенно спокойно.

– Да, и какая‐то часть меня этого действительно не хочет и действительно устала, – ответил я не без смущения, несмотря на ее вполне дружелюбный тон. – Но я понимаю, что продолжать так дальше не могу, то есть жить, чувствуя себя бесполезным и мало к чему причастным. Всего лишь жалким обломком прошлого. А единственный способ не думать о прошлом… о полном событий, скажем так, прошлом, это заменить его ярким или бурным настоящим, забыть о рутине. Не знаю, понятно ли я объясняю. А тебе кажется, что это плохо? Да?

Она продолжала сосредоточенно расправлять рубашку, но все‐таки подняла на миг глаза, и теперь я уловил в них искру невольного осуждения, обращенного, возможно, в прошлое.

– Ты сам знаешь, как я всегда относилась к твоей службе: мне приходилось многое додумывать и воображать, а человек чаще воображает самое худшее. Но когда мое мнение что‐то значило? Оно ничего не значило даже в те времена, когда ты должен был с ним считаться. Будем надеяться, что твое возвращение на службу не принесет проблем нам, то есть твоим близким.

Берте никогда не нравилась моя работа, и не только из‐за возможных опасностей для меня и для нашей семьи (чем и объяснялась последняя фраза), она не принимала ее по интеллектуальным и моральным соображениям. Правда, однажды взглянула на наши методы не столь сурово и не так решительно осудила возможное убийство, вернее убийство, которое вроде бы могло произойти. Речь шла о расправе над супружеской парой, втершейся к ней в доверие во время моей отлучки из Мадрида: в итоге они чуть не погубили нашего маленького Гильермо, о чем до ужаса напуганная Берта рассказала мне, когда я вернулся. Эта пара, по их словам, работала в посольстве Ирландии и носила фамилию Руис Кинделан. Но в посольстве никто о таких не слышал. А я никогда их не видел. Они вроде бы перебрались в Рим. Мужчина говорил по‐испански без малейшего акцента, а его жена Мэри Кейт О’Риада (или О’Рейди) – с сильным акцентом и делала ошибки. Они, думаю, были из Северной Ирландии или из Ирландии, по крайней мере она, оба работали на ИРА, и я поклялся Берте, что никогда больше ничего подобного не произойдет, она может не беспокоиться, эта дьявольская парочка впредь не встретится ей на пути. О случившемся я поставил в известность Блейкстона, очень расторопного типа, помощника Тупры, после чего выкинул неприятную историю из головы, так как у меня было полно своих, более срочных, дел. Честно говоря, я не следил за развитием событий, и если дал Берте такое обещание, то лишь потому, что услышал от Блейкстона: “Не беспокойся, мы все проверим. Ведь ничего страшного не случилось и, насколько мне известно, твоя семья в полном порядке. В любом случае не волнуйся, я этим займусь”. У меня не было полной уверенности, что этих фальшивых Кинделанов разыскали и ликвидировали. Проверять я ничего не стал. А чтобы успокоить несчастную жену, заверил ее: “Будь уверена, они навсегда забыли про нас”. И еще: “Ничего подобного больше произойти просто не может”, – сказал я таким мрачным и уверенным тоном, что она решила: мы их убили – может, это сделал я сам, может, кто‐то из “наших”.

Так вот, на мой взгляд, такой вариант ее тогда не очень‐то возмутил. Мало того, даже принес облегчение – и не только в личном плане. Она восприняла это как торжество справедливости, как восприняло бы большинство людей с чистой и благородной душой: одно дело – теория, другое – реальность, одно дело – принципы и убеждения, другое, совсем другое, – когда кто‐то покушается на меня, моих близких и моих детей.

Этот самый Кинделан вертел в руках зажигалку прямо над колыбелью Гильермо, после того как “случайно” пролил на пеленки бензин для заправки. Берта была в ужасе, вообразив, что ее ребенок вот-вот сгорит заживо. Мэри Кейт следила за действиями мужа с полным равнодушием. Вот почему эта парочка заслуживала смерти – или чтобы им переломали ноги и хребет, чтобы они не могли больше ни ходить, ни сеять зло вокруг. Люди очень щепетильны, пока дело впрямую не касается их самих, и становятся безжалостными, если опасность нависает над ними и их детьми.

Такой реакция Берты была a posteriori, когда она уже успела слегка успокоиться, а какой была бы в момент опасности? На моих глазах один воспитанный и добродушный мужчина под влиянием страха превратился в дикого зверя, и в зверя сверх всякой меры жестокого. На моих глазах одна добрая и сердобольная девушка просила того, кто пытался ее спасти в крайне опасной ситуации: “Убей его, убей, сделай же что‐нибудь! Вырви ему глаза, сожги его, раздави!” – словно речь шла о пауке или летучей мыши, запутавшейся у нее в волосах. На моих глазах один мирный старичок с невероятной прытью вскочил со смертного одра и стал лупить напавшего на него злодея палкой по спине, потом по голове, а когда тот потерял сознание и упал, колотил снова и снова, чтобы добить наверняка. Старичок цеплялся за жизнь, с которой вроде бы успел проститься, – и действительно умер от своей болезни всего через несколько дней после схватки с врагом. Какая ему была разница – уйдет он на тот свет двумя-тремя днями раньше или позже? Примет быструю смерть от убийцы или скончается после долгой агонии, как это и случилось?

Думаю, мы просто не можем смириться с мыслью, что нас кто‐то убьет, то есть выберет минуту и форму нашей смерти – вот против чего мы восстаем с дикой яростью: “Нет уж, прежде я убью тебя, по крайней мере попытаюсь убить”. Не бунтует лишь тот, кто уже прошел через суд и знает, что его ждет, то есть приговоренный к смертной казни, даже если приговор был вынесен накануне: Мария-Антуанетта, ее супруг, Анна Болейн и сотни тысяч других. Но разве и они, уже положив голову на плаху, не ждут до последнего мига помилования? Ждут, даже когда меч начал, описывая дугу, опускаться к плахе или кинжал уже рванул вниз. И возможно, продолжают ждать еще пару секунд – с отсеченной головой. “Любое действие – это шаг к плахе, к огню, к пасти моря, к нечетким буквам на камне…” – вспомнил я строки Элиота[21], которые сопровождают меня с того самого дня, как я познакомился с Тупрой и Блейкстоном.

– Для вас это не может создать никаких проблем, – ответил я Берте. – Я уже много лет как отошел от дел, и никто посторонний понятия не имеет о вашем существовании.

Она опять подняла глаза от глажки, теперь в руках она держала свою юбку, мне хорошо знакомую – не исключено, что как‐то раз я стягивал ее с Берты или задирал.

– Ты устал, пока был внутри, а теперь тебе надоело быть снаружи. Да, мне это понятно, ситуация знакомая и очень типичная для подростков. С твоими детьми сейчас происходит то же самое. А ты уверен, что снова не устанешь? И как ты представляешь себе остаток своей жизни? Будешь вечно стремиться туда, где тебя нет, а потом обратно? Что ж, тебе виднее, – прошептала она с равнодушием, больше похожим на презрение.

Такое презрение испытывают к человеку, когда считают его неисправимым, когда безропотно позволяют ему отправиться в путь, словно умывая руки и не предупредив, что поперек дороги стоит дерево, в которое он непременно врежется.

– Хорошо, про нынешнюю рутину и твою неудовлетворенность я все поняла, но, может, произошло что‐то еще? Если, конечно, мне дозволено задать такой вопрос. Если нет, обойдусь. Нельзя сказать, чтобы я умирала от любопытства.

Я мог ей кое‐что рассказать, а мог оставить вопрос без ответа. Но выбрал первое – наверное, из мальчишеского желания хотя бы немного заинтриговать Берту, или встряхнуть, или растопить ее безразличие. Конечно, я не имел права жаловаться на наши с ней нынешние отношения, вся вина за их необычность ложилась главным образом на меня, вернее на меня одного, и все же мне было трудно стерпеть такое равнодушие к моей судьбе. Она столько лет провела, не зная, жив я или мертв, и горячо надеясь, что все‐таки жив… И ее надежда сбылась. Зато теперь, как мне казалось, ей, наоборот, было все равно, буду я ходить по этой земле или исчезну с лица земли. То есть, вернувшись живым, я словно перестал для нее существовать. От призрака избавиться невозможно, поскольку с ним всегда все непонятно, а вот мужем – ненужным, сломленным, ушедшим в себя и мрачным – пренебречь проще.

– Здесь был Тупра. Он приехал в Мадрид. И попросил меня об услуге, которую способен оказать ему только я. Вернее, почти никто, кроме меня.

На сей раз Берта поставила утюг стоймя и выдернула шнур из розетки. Словно опасалась, что отвлечется и подпалит юбку. Она уперла один кулак в бок, то есть подбоченилась, но только наполовину, и посмотрела на меня со смесью издевки и разочарования, хотя второе, пожалуй, было игрой, смысл которой до меня не дошел. Она была привлекательна в такой позе, но мне и в голову не пришло сказать ей об этом и уж тем более дать понять каким‐то иным образом.

– Ну, тогда все понятно. Он помог тебе почувствовать себя полезным и активным. Убедительный мистер Тупра, способный убедить кого угодно и в чем угодно. Иначе тебе такое и в голову не пришло бы. Даже не приснилось бы. – Она задумалась или что‐то вспомнила, но через несколько секунд другую руку прижала к щеке таким жестом, каким обычно проверяют, нет ли температуры. – Значит, Тупра побывал здесь.

В ее тоне слышалась досада. Судя по всему, ей показалось пределом непотребства как раз то, что в новую историю меня втянул мой бывший шеф. Берта не была в курсе тысячи наших с ним прошлых и весьма опасных дел, но точно знала, что расстались мы с ним не по‐доброму, во всяком случае, я простился с ним не по‐доброму.

– Почему ты так реагируешь? Можно подумать, он внушает тебе какие‐то особые чувства.

– Именно он убедил меня, что тебя нет в живых, Томас, – ответила она быстро и раздраженно. – По-твоему, это не должно вызывать особых чувств? И долгие годы я верила ему.

“Но об этом Берта наверняка уже не раз размышляла, сотни раз это приходило ей в голову во сне и наяву, – решил я. – Она имеет в виду что‐то другое, и ее раздражение почему‐то больше похоже на злость”. В первый раз у меня мелькнула очень смутная и неприятная мысль. Или во второй. Но уже прошло то время, когда можно было что‐то выяснять, выпытывать или задавать вопросы. Да, наше время истекло – или, лучше сказать, истекло мое время. Да, как обычно, истекло мое время.

V

В квартире, снятой для меня в городе на северо-западе Испании, самым примечательным было большое окно, через которое Мигель Центурион мог видеть часть реки, заметно здесь суженной, как бывает, когда город по обоим берегам растет. Справа – почти перпендикулярно к моему дому и в качестве главного места действия – был перекинут через реку мост. Из левого угла гостиной он просматривался целиком, и поэтому я именно туда поставил свой маленький письменный стол, чтобы всякий раз, подняв голову от чтения или проверки тетрадей, мог наблюдать за идущими по мосту людьми. В первые дни и ночи, проведенные в этом городе, когда я еще мало с кем свел знакомство, а уличный холод заставлял больше сидеть дома, я часто и подолгу смотрел на мост, увлеченно разглядывая пешеходов и поражаясь их несхожести между собой и в то же время однообразию. Рано утром, прежде чем отправиться в школу, где по моей просьбе мне нашли место учителя английского языка (и еще пары предметов по мере необходимости), я с любопытством глазел – с любопытством и не без зависти – на тех, кто спешил куда‐то по своим делам. У меня, кстати сказать, был большой опыт преподавания, полученный за годы ссылки в другой провинциальный город – английский.

Большинство людей шли бодрым утренним шагом, иногда очень быстро, и все они знали, куда идут и зачем, наверное, годами проделывая один и тот же путь и выполняя одну и ту же работу, которая, как бывает в небольших городах, не требовала ни особой спешки, ни раннего подъема. Но такие города время от времени вдруг начинают воображать себя крупными и деловыми, то есть подражать в меру своего невежества тому образу жизни, который, как им представляется, царит в мегаполисах, – пусть хотя бы по утрам, когда еще не иссяк заряд полученной во сне энергии, а уличный холод гонит вперед, чему нередко помогает и геральдическая синева неба, тоже заставляющая шагать быстрее, хотя спешить особенно и некуда. И в такие часы движение на этом мосту бывало таким же оживленным, как и на любом лондонском.

Мимолетная зависть Мигеля Центуриона объяснялась его собственной неспособностью ощущать себя частью города, где у каждого имелось свое место, а также тем, что он не родился тут и не вписался в здешний пейзаж естественным образом. Он видел, как люди здороваются: одни на ходу – коротким наклоном головы или взмахом руки в перчатке, другие останавливаются, чтобы обменяться парой фраз, – и все, почти все без исключения, излучают какую‐то странную будничную эйфорию оттого, что находятся здесь вместе и ощущают некую общность. Так происходило каждое утро на протяжении многих лет; это была, пожалуй, эйфория от некой формы единения, символом чего стали одновременное движение по мосту, соединявшему два берега, и узнавание тех, что идут навстречу, а также чувство, будто все они ступают по чему‐то всем им принадлежащему и надежному – прямо над водами реки. Отчасти Центурион завидовал такому существованию – оно выглядело изначально четко размеченным, без драматических неожиданностей и отклонений, в отличие от того, которое пришлось на мою долю, а еще оно наверняка не знало рискованных приключений и, разумеется, преступлений, не знало груза ответственности, который почти половину жизни лежал на моих плечах. Такие города не привлекают к себе внимания – нужны немыслимое вероломство и особая жестокость, чтобы напасть на них и уж тем более чтобы разрушить.

В самые первые дни я после уроков запирался у себя в квартире, а с наступлением зимнего вечера садился перед окном и опять смотрел на мост, по которому толпы горожан уже более неспешным – или беспечным – шагом направлялись к старому центру, самому центральному центру, – туда, где располагались рестораны и забегаловки, бары и кабачки, дискотеки, кинотеатры, концертные залы и пара театров, обычно работающих нерегулярно. А кто‐то, наоборот, возвращался после работы, уже несколько сбавив темп, а чаще просто устав и в очередной раз убедившись, что их город по‐прежнему остается небольшим и в нем случаются лишь самые скромные неожиданности – вариации на простенький и милый усыпляющий мотив. Позднее жизнь на мосту постепенно замирала, и под конец январские вечера напоминали “воскресенья, изгнанные из беспредельности”, как сказал то ли некий поэт, то ли некий прозаик, точно не помню. Тем не менее ближе к ночи – даже в рабочие дни – случались внезапные вспышки активности: по мосту спешили оживленные семейные пары и отдельные туристы, жаждущие развлечений и готовые забыть про усталость (собор и монастырь служили для них приманкой даже в самые холодные времена), а также разгульные толпы молодежи (в городе имелся университет с несколькими факультетами). И людей не останавливали ни снег, ни дождь, ни усыпанное звездами ледяное небо.

Мигель Центурион наблюдал за мостом, так как хотел поскорее усвоить привычки и ритмы города, чтобы вести себя по возможности так же, как его обитатели. Ему предстояло погрузиться в их жизнь, превратиться в часть местной фауны. Через неделю, максимум через две, фигура нового учителя должна стать знакомой большинству горожан, а остальные будут знать его имя и то, что он теперь преподает английский в лучшей здешней школе, очутился тут не случайно, а приехал, чтобы остаться по крайней мере до конца учебного года или, кто знает, навсегда и постепенно влиться в здешнее общество.

Сам Центурион знал, что этого не будет, что времени у него немного и чем быстрее он справится с заданием, тем лучше. Его цель – познакомиться с тремя женщинами, две из которых будут в итоге ему не нужны, то есть на них он потратит силы впустую; но придется понаблюдать за ними, прощупать и из одной вытянуть признание, если на нее вдруг накатит жажда покаяния и очищения, жажда открыть кому‐то душу и снять груз с совести, на что Центурион мало надеялся. Он должен этим женщинам понравиться, или показаться интересным, или соблазнить в самом вульгарном либо в самом широком смысле слова, прибегая прежде всего к лести и комплиментам, поскольку нет приманки вернее, чем комплименты и знаки внимания, особенно если сопровождать их восхищенными и пожирающими взглядами. Даже если лесть звучит из уст полного ничтожества.

Ни одна из нужных мне женщин не родилась в этом городе, все три приехали сюда сравнительно недавно, лет восемь-девять назад, достаточно молодыми, но не настолько, чтобы у каждой прежде не сложилась своя история. Некоторым людям не терпится проявить себя или испытать судьбу, и тогда нет ничего проще и доступнее, чем совершить преступление, что‐нибудь жуткое – это гораздо легче, чем помогать другим или сделать великие открытия, ведь для преступлений не надо ни учиться, ни так уж серьезно к ним готовиться, ни располагать деньгами – достаточно поддаться на уговоры новоявленных пророков, быть не робкого десятка и кипеть злобой. Весьма высокий процент подростков наделены крайне жестоким воображением, их почти столько же, сколько добрых и отзывчивых. К счастью, большинство из первой категории довольствуются исключительно воображаемыми разрушениями, взрывами или пулеметными очередями, и очень мало кто решается на реальные действия. Подростки опасны, но они и сами подвергаются опасности.

Три эти женщины не случайно вызвали подозрения: они явились сюда после 1987 года, после терактов в Барселоне и Сарагосе, и об их прошлом достоверно ничего не было известно. (Каждая кое‐что рассказала о себе тем, с кем сблизилась или подружилась, в том числе, естественно, и мужьям, но эти истории могли оказаться чистой выдумкой; в жизни любого человека существуют периоды, о которых он никогда не говорит и даже не упоминает, а значит, никому не придет в голову о них расспрашивать.)

Двух террористов, подложивших бомбу в “Гиперкоре”, задержали в сентябре того же года, всего три месяца спустя. Их судили, тогда как Санти Потроса, лидера группировки, и третьего участника арестовали во Франции только в октябре 1989‐го, то есть через двадцать восемь месяцев после теракта, который многие баски сочли поступком героическим. Каждого приговорили к восьми векам заключения. Стоит ли напоминать, что недавно четверо из них вышли на свободу, но тогда, в 1997‐м, они еще сидели в тюрьме, а когда твои сообщники остаются за решеткой, лучше всего исчезнуть и затаиться: годы, проведенные в заключении, сильно меняют людей, и тот, кто поначалу отказался выдать подельников, вдруг решает заговорить – от злобы, от скуки или желая получить некие поблажки. А может, дело было вовсе и не в страхе, может, эта женщина ужаснулась тому, что сделала, и попыталась найти убежище на новом месте – не слишком далеком, но и не слишком приметном, а потому редко попадающем в сводки новостей.

Конечно, в 1988 или 1989‐м еще трудно было созреть для раскаяния. Если оно и пришло, то много позже, поскольку для настоящих внутренних перемен требуются как время, так и опыт жизни в чистом городе на северо-западе страны, который каждому обитателю в конце концов указывает его место и не потерпит никакой распущенности или даже намека на беспорядок. Фанатики меняются очень медленно, настолько медленно, что перемены часто так и не успевают начаться или оказываются притворством – лишь способом обмануть не только других, но и себя самих. Бывает легче раскаяться в поступках, совершенных в состоянии аффекта или по личным причинам – когда они объясняются ненавистью, жадностью либо чувством мести, чем в тех, что связаны с верой или преданностью идее. В идеях и вере человек находит опору и оправдание, они дают право считать себя орудием чего‐то более важного, чем собственная жизнь и жизнь возможных жертв, которым выпала такая вот жестокая судьба – их требовалось уничтожить, поскольку они могли причинить вред идее или вере.

На самом деле фанатики – и тем более террористы – могли говорить себе то же самое, что сказал мне Тупра в день нашего знакомства: “Мы кто‐то, и мы никто, мы есть, и нас не существует, или мы существуем, но нас нет. Мы делаем, но не делаем, Невинсон, или мы не делаем того, что делаем, или то, что мы делаем, не делает никто. Все происходит само собой”. Звучит неплохо и весьма удобно. Тем не менее тут есть и очевидное лукавство, очевидная ловушка: это удобно нам и удобно всякому, кто присвоил себе право лишать жизни других людей, в том числе убийцам, действующим по личным мотивам, так называемым гражданским лицам, которые не руководствуются политическими, национальными или религиозными целями, не идут в бой за веру или идею, а совершают преступления, чтобы избавиться от соперника, поскорее получить наследство, наказать того, кто им навредил, или стереть с лица земли того, кто, как им кажется, мешает им дышать. Все они претендуют на управление историей и на право влиять на ее ход. Они нарушают мировой порядок исподтишка, из тайного укрытия, мешают событиям развиваться своим чередом и завершиться естественным образом. У таких типов редко удается что‐нибудь выведать, поскольку у них нет собственных планов. И тем не менее теперь Мачимбаррена – или как там его зовут – вычислил трех женщин, одной из которых суждено погибнуть: ей не повезет, если повезет мне.

Я почему‐то часто думал о них во множественном числе, хотя две не совершили ничего, требующего наказания, и были, возможно, вполне хорошими, нормальными, может даже прекрасными. Это можно считать одним из проклятий профессии, к которой я вернулся (как надеялся, лишь на время): тебя захлестывают домыслы, преследуют подозрения, и ты повсюду видишь зло – на любом лице и в любой фигуре, даже глядя на самых милых и невинных людей. А главное – область зла неудержимо расширяется, растет и наконец охватывает весь мир. Правда, сейчас эта область вроде бы свои границы для меня сузила. И стала вмещать в себя лишь трех женщин, пока я не вычислю единственную нужную или пока она сама со мной не расправится. Центурион повторял себе, что если она была способна убить детей, то без малейших колебаний убьет и его, взрослого человека, едва он совершит ошибку и чем‐то себя выдаст. Тот, кто выходит на охоту, порой забывает, что опасен не только он сам. Опасным может быть и зверь, на которого ведется охота.

Однако у Центуриона имелось одно преимущество: время невольно помогает расслабиться. Прожив эти годы без серьезных встрясок, та, кого он искал, могла поверить, будто никто ее не ищет, ничто ей не угрожает, и потеряла бдительность. Я сам, проведя несколько лет – уже не помню точно сколько – под именем Джеймса Роуленда в английской провинции, постепенно размагнитился. То есть испытал на себе этот предательский и неизбежный процесс: проходит день, проходит второй, потом еще один – все дни сливаются в общий поток, и ты перестаешь их считать. Ничего не случается, ничего необычного или тревожного, и каждый вечер, отправляясь в постель, ты чувствуешь себя чуть спокойней, чуть беззаботней и все меньше боишься следующего дня, у которого нет причины отличаться от минувшего. Да, ты знаешь: все может измениться, может появиться некто с приговором в руках и заданием привести его в исполнение. Знаешь, но от этого знания отмахиваешься, и надо буквально заставлять себя быть начеку и помнить о своем положении. Иными словами, ты мало-помалу ко всему приспосабливаешься и ночами спишь спокойно. Дни растягиваются в месяцы и годы, но никто, даже самый отчаянный параноик, не способен вечно сохранять полную боевую готовность.

Эта женщина, надо полагать, думала так же, как я в свое время: “На самом деле они не знают, кто я такой и что сделал. Не знают, что Томас Невинсон не умер, а притаился и живет унылой, тихой жизнью провинциального обывателя. А может, они давно позабыли обо мне, не видя больше повода для ненависти, в их глазах я стал безопасным, так что незачем швырять деньги на ветер или подвергать риску своего посланца ради убийства врага, оставшегося в прошлом. Даже если они узнают, что я жив, для них меня все равно что нет, поскольку я давно вышел из игры. И пусть я наслаждаюсь вольной жизнью и безнаказанно дышу земным воздухом, думать надо про сегодняшний день – и про завтрашний, а не про мрачный вчерашний, который все больше бледнеет и тускнеет, ведь даже самые страшные вещи стираются из хлипкой людской памяти – из мужской или женской, не важно, хотя женщины дольше помнят обиды. Но точно так же угасает в памяти и светлый вчерашний день – постепенно и неизбежно. У кого он был. Но у меня такие вряд ли случались”.

Как меня и предупредила Патриция, Мигелю Центуриону предстояло смотреть из своего огромного окна не только на мост и реку, когда он поселится в городе, который я для удобства стану условно называть Руаном – города с таким названием в Испании нет, но пусть у него появится имя, чтобы объединить под ним всех его обитателей.

На другом берегу реки, тоже на третьем этаже, находилась квартира Инес Марсан. Она была незамужней, или разведенной, или вдовой, во всяком случае, в отличие от двух других женщин, теперь жила без мужа и постоянного спутника. Селию Байо и Марию Виану (по крайней мере, под такими именами они когда‐то поселились в Руане) Центурион иногда мог слышать и видеть прямо из своей квартиры – благодаря микрофонам и скрытым камерам, установленным у них в гостиных. Но микрофоны и камеры вели запись тупо – независимо от того, были рядом люди или нет, так как испанская техника была тогда еще не слишком продвинутой. Пленки были рассчитаны на двенадцать часов работы, после чего следовало изучить записи и стереть неинтересное. Однако и такая техника была еще в новинку, по крайней мере в Испании, как, впрочем, и мобильный телефон, который вручила ему Нуикс, чтобы можно было в срочном случае быстро связаться с ней самой, Мачимбарреной или даже с Тупрой в Лондоне.

Инес Марсан он слышать не мог, так как установить камеру или хотя бы микрофон в ее квартире почему‐то оказалось невозможно. Центурион наблюдал за ней издали, со своего берега, обычно при помощи бинокля, хотя тот сужал обзор, к тому же у нее только окна маленькой гостиной и спальни выходили на реку, которую я буду называть здесь Лесмес. Но и на этих окнах иногда были опущены шторы или закрыты жалюзи. Инес Марсан была хозяйкой ресторана, и вскоре Центурион стал его постоянным клиентом.

Инес Марсан наверняка комплексовала из‐за своего высокого, слишком высокого, роста: она была на голову выше большинства окружающих ее не только женщин, но и мужчин. И люди, как ей казалось, чувствовали себя униженными, глядя на нее при разговоре снизу вверх. (Наверняка кое‐кто попроще и вовсе называл ее “жирафихой” или “дылдой”.) Тем не менее высокий рост не заставил Инес отказаться от высоких каблуков, правда в меру высоких, но непременно тонких. Вероятно, она решила, что туфли на плоской подошве проблемы все равно не решили бы, зато могли выдать ее неуверенность в себе: лучше уж носить то же, что носят обычные женщины, а не подчеркивать свой недостаток не слишком эффективными на самом деле средствами. К тому же она, возможно, пришла к мысли – и не без основания, – что очень длинные ноги кое‐кто сочтет очень даже привлекательной особенностью ее фигуры, раз во всем остальном природа обошлась с ней не слишком благосклонно.

Кроме того, как известно, каблуки – волшебное изобретение, они делают ноги изящнее, по крайней мере так считали в 1997 году, то есть в прошлом веке, по которому некоторые из нас уже испытывают ностальгию, и в первую очередь те, кто именно тогда начал познавать мир.

Я бы не назвал лицо Инес совсем уж некрасивым, просто все и в нем тоже было слишком крупным: огромные глаза, огромный рот, нос если и не огромный, то никак уж не маленький (хорошо еще, что прямой, а не с горбинкой – видно, над ним поработали хирурги), немного вытянутый подбородок, хотя верхняя челюсть, к счастью, вперед не выступала, высокий лоб, черные, густые и пышные волосы, которые надо лбом начинались с очень четкого треугольника, обычно называемого вдовьим мысом. Иными словами, в Инес Марсан все было чрезмерным и, пожалуй, отпугивало многих мужчин, поскольку те редко желают иметь дело с женщинами, которые хоть в чем‐то их превосходят.

В ресторане “Ла Деманда”, где Центурион сразу же познакомился с Инес Марсан, его хозяйкой (будучи новым человеком в городе, он счел уместным ей представиться), их общение свелось к обмену улыбками, любезностями и парой вежливых фраз. Надо отметить, что Инес Марсан скользила между столиков с поразительной грацией, словно не касалась пола, а парила над ним. И перемещалась по залу почти бесшумно – слышался лишь стук ее каблуков, но очень мягкий, похожий скорее на легкое царапанье. Возможно, она еще в юности специально выучилась двигаться именно так. Слышался также легкий шелест ее платья – чаще всего они были шелковыми или атласными и подчеркнуто не соответствовали сезону; судя по всему, Инес сознательно выбрала для себя именно такой стиль одежды. Глаза у нее были красивого зеленоватого цвета, но и приятный оттенок не смягчал впечатления от их величины, но на самом деле внимание они привлекали к себе потому, что непомерно большими были и зрачки, и радужные оболочки, и белки, глаза занимали слишком много места на лице, а оно, в свою очередь, казалось слишком крупным по сравнению с целым – со всем ее бесконечным телом, на котором трудно было не задержать взгляда, так как оно вызывало смесь изумления, оторопи и робкого протеста или даже ступор. Инес – отчасти благодаря росту – казалась худой, однако, если приглядеться, ее фигура не была лишена приятных изгибов и округлостей, а так как платья она носила в меру обтягивающие, то они подчеркивали упругие и вполне соблазнительные груди (вырез всегда отвечал хорошему вкусу) и тугие ягодицы.

Тот, кто рискнет с ней переспать, возможно, останется доволен и пожелает непременно повторить интимную встречу, но беда в том, что немалой смелости потребует самый первый шаг, подумал Центурион, наблюдая, как Инес Марсан кружит по залу в роли доброй и приветливой великанши, которая хочет, чтобы ей простили ее размеры.

Кроме того, Центурион внимательно изучал Инес, подсматривая за ней в окна. Сам он почти полностью закрывал жалюзи, чтобы эта слежка не была заметна, оставляя лишь узкую щель, удобную для бинокля, или наблюдал за квартирой без него – в зависимости от обстоятельств. Я невольно чувствовал себя вторым Джеймсом Стюартом из “Окна во двор”[22], и такое подглядывание грозило превратиться в неодолимый соблазн на фоне унылой повседневности, поскольку кого угодно соблазнит возможность безнаказанно – как на сцене – наблюдать чужую жизнь. Разумеется, бывают и такие сцены, на которых ничего не происходит или происходит слишком мало, и тогда это вызывает скуку.

Так как Инес Марсан жила одна, она большую часть времени и проводила в одиночестве, но тут надо отметить, что оно ее преображало: движения уже не напоминали легкое порханье, а становились скорее неуклюжими, словно она плохо справлялась со своим слишком большим телом, нередко наталкивалась на мебель, или разные предметы падали у нее из рук, или она швыряла их – книгу, ручку, коробочку с чем‐то, чашку, шахматную фигуру, весь ящик с шахматами, и это лишь доказывало, что изящная походка в ресторане была частью театральной постановки – результатом выучки и напряжения, схожего со старанием актера превратиться в героя пьесы, но только на то время, пока длится спектакль, и ни минутой дольше. Думаю, это стоило ей труда, если только она не довела свою игру до автоматизма. Дома Инес часто расхаживала босиком, в блузке, футболке, свитере и джинсах, а то и вовсе без брюк или юбки. Я ни разу не видел ее в тапочках, словно она ненавидела себя саму в слишком домашнем виде; в крайнем случае обувала мокасины, в которых могла выйти из дому (тогда, в 1997 году, еще не старались непременно приодеться, прежде чем шагнуть за порог). Ступни у нее были очень большие, хотя и не широкие; и поиск подходящей обуви наверняка превращался в целое путешествие или в целую экспедицию, если только туфли не изготовлял ей по мерке какой‐нибудь известный мастер и не присылал из другого города. А может, нашелся такой и в Руане.

Инес Марсан не могла долго оставаться без движения. Если она смотрела телевизор или фильм по видео, то часто вскакивала и исчезала где‐то внутри квартиры, в ванной, или на кухне, или в других комнатах, которые моему взору доступны не были. Если читала, лежа на широкой кровати или диване, тоже отвлекалась через каждые несколько страниц – чтобы немного подвигаться, выйти из комнаты, снять телефонную трубку и набрать номер, а разговоры ее бывали довольно продолжительными, как правило, эмоциональными и даже сопровождались жестами, что делало ее похожей на южанку. Или она прерывала чтение, опуская открытую книгу куда придется, иногда прямо на пол, включала радио или CD и, пританцовывая, кружила по гостиной. И это получалось у нее весьма неплохо – танцевала Инес изящно и ритмично, а может, Центуриону так только казалось, хотя чей угодно танец будет выглядеть немного смешно или даже нелепо, если наблюдатель слышит не музыку, а давящую тишину или, как в его случае, мерный шум реки, который служил для Центуриона постоянным звуковым фоном и действовал успокаивающе, а ночами еще и помогал уснуть, но, разумеется, когда реку не сковывал лед.

Инес Марсан просто не могла позволить своему телу полноценный отдых или передышку, но при этом одиночество явно не угнетало ее. Необычная внешность мешала определить возраст Инес. Если верить полученным Центурионом сведениям, ей было тридцать восемь. Так значилось и в документах – скорее всего, фальшивых, если допустить, что на самом деле она была уроженкой Северной Ирландии. Без брюк или юбки, с собранными в хвост волосами она выглядела моложе, в платье и туфлях на каблуках – чуть старше.

Два раза в неделю, когда Инес Марсан оставляла свой ресторан без хозяйского присмотра (по воскресеньям и понедельникам, а в воскресенье заведение было вообще закрыто), она по вечерам куда‐то отправлялась или принимала гостей. Однажды я видел, как у нее собрались подруги, заказали пиццу и вполглаза смотрели, посмеиваясь, какой‐то конкурс по телевизору – судя по всему, это было лишь поводом посидеть вместе. Я не знал, куда она ходила – может, в кино, или ужинать в ресторан конкурентов, или на праздник, или на дискотеку, раз уж ей так нравилось танцевать, или в какой‐нибудь бар в центре города, или к кому‐то в гости. Еще не пришло время следить за ней, ведь каким бы опытным сыщиком ни считал себя Центурион, лучше было не рисковать и не вызывать у Инес подозрений. Не пришло также время открыть ей, что Центурион – ее сосед и живет прямо напротив, через реку; поэтому он выходил из дому, когда она еще не вставала (Инес обычно просыпалась поздно, поскольку из ресторана возвращалась ночью) или когда уже отправилась на работу. Но если бы они и встретились на улице или в местных магазинах, никаких проблем тоже не возникло бы, поскольку все жители Руана часто бывали в этом районе и почти все пользовались мостом хотя бы раз, а то и два в день.

Однажды вечером у подъезда ее поджидал хорошо, но как‐то по‐старомодному одетый мужчина средних лет с весьма невыразительной внешностью; в бинокль Центурион разглядел пестрый галстук и черные запонки в манжетах рубашки (кажется, из оникса); было легко догадаться, что под пальто на нем был элегантный костюм из дорогого сукна, наверняка сшитый на заказ – в Руане еще существовали портные, которые пользовались большим спросом, что считалось одним из преимуществ маленьких городов: там стародавняя роскошь сохраняется дольше, чем в крупных. На мужчине была темная шляпа с довольно широкими полями в тон пальто. Увидев выходящую из двери Инес Марсан, он шляпу снял, изобразив некое подобие поклона, потом подставил ей правую руку, но дама этот жест вежливо проигнорировала. Ведь нелепо было бы идти под руку с мужчиной, если ты выше его по крайней мере сантиметров на десять, да и шагать было бы не очень удобно; но и сам он тоже не мог взять ее под руку – тогда они выглядели бы как тетушка с племянником. Однако это, пожалуй, было одним из самых мелких неудобств, с какими доводилось сталкиваться Инес Марсан. Пара направилась в сторону моста, и мужчина, несмотря на свой недостаточный рост, явно гордился тем, что у него такая приметная спутница. По виду его можно было принять за банкира, бизнесмена, инженера, члена родовитой семьи или провинциального пижона. Их встреча могла быть деловой, а могла быть и любовной, но без очевидных надежд на быстрое развитие событий и без малейших надежд на постельное завершение, как решил Центурион, наблюдая за парой.

Вскоре он также выяснил, что поздним утром, но еще до ухода Инес в ресторан, два раза в неделю в ее квартире появлялась помощница по хозяйству, а один раз, как правило в четверг, мужчина. (К этому времени Центурион уже успевал вернуться домой, так как уроки в школе у него начинались рано.) Едва этот тип заходил, Инес пылко целовала его и обнимала, приносила пива, они недолго болтали, после чего она спешила прикрыть ставни – и в спальне, и в гостиной. (Но делала это небрежно, поэтому, если Центуриону везло, он через щель мог что‐то разглядеть, отыскав для наблюдательного пункта место поудобней.) То, что она закрывала ставни и в спальне тоже, подсказывало: рано или поздно они туда переберутся, хотя внешне гость не слишком годился ей в любовники, но ведь никогда нельзя заранее угадать, кто, к кому и по какой причине воспылает страстью, все возможно на нашей грешной земле и при капризных извивах нашего воображения. (Порой человек, почувствовав соблазн, и сам не может объяснить, что именно его соблазняет, а объект страсти не понимает, что в нем есть такого уж притягательного, хотя чаще ни тот ни другой подобными вопросами не задаются, и оба просто следуют своим желаниям, пользуясь случаем.)

И дело не в том, что гость Инес Марсан был совсем уж неказистым. Раскосые светлые глаза, вроде бы голубые, мощный, с легкой кривизной к концу нос, из которого, казалось, вот-вот начнет капать, словно у этого типа еще не прошел насморк или он страдал аллергией на холод. Гладкие волосы соломенного цвета, вполне ухоженные и довольно длинные, он зачесывал назад; маленькие вьющиеся бакенбарды больше соответствовали моде семидесятых, нежели девяностых, и напоминали те, что носил в молодости Стивен Стиллз, на которого гость Инес был чем‐то и вправду похож. Однако представить его в роли постоянного либо эпизодического любовника Инес Марсан мешало в первую очередь хилое сложение: он был не только гораздо ниже ее ростом, что не могло удивить, но рядом с ней выглядел просто коротышкой. И хотя черты лица у него были красивые, а фигура пропорциональная, любой бы сразу же начал с ухмылкой прикидывать, как нелепо эта пара будет выглядеть в постели, если его голова окажется на уровне ее груди – и это в лучшем случае, то есть при традиционной позе. Иными словами, роль этого мужчины при ней понять было трудно.

Мигеля Центуриона не интересовала интимная жизнь Инес Марсан, вернее, она интересовала его лишь в той мере, в какой помогла бы сориентироваться в ситуации: если одна из трех женщин была равнодушна к сексу или вообще к мужчинам, это закрывало для него дверь, которой никогда не стоило пренебрегать в его профессии.

Мужчина, являвшийся к ней по четвергам, был полной противоположностью респектабельному пижону, который однажды вечером поджидал Инес у подъезда. Гость одевался кричаще и с претензией на современный стиль: под пальто носил жилет и кожаные брюки, ходил в остроносых черных сапогах, как у гангстера из вестернов (не хватало только позвякивающих при ходьбе шпор). По виду его можно было действительно принять за рок-певца, или продюсера рок-концертов, или хозяина ночного клуба, или актера инди-игр, или телезвезду, но в Руане не было киноиндустрии, а убогая телестудия работала лишь на местном уровне. Иначе говоря, гость, по прикидке Центуриона, мог быть старым знакомым, то есть приятелем из далеких времен, казавшихся ему более далекими, чем они были на самом деле, поэтому он уже ничего не опасался и заражал своей уверенностью Инес. Не стоило исключать, что прежде он был членом ЭТА или входил в круг сочувствующих или членом ИРА (вполне возможно, гость и хозяйка разговаривали по‐английски, а не по‐испански).

Тот, кто покидает такие организации или уходит, что называется, в резерв, редко умеет подобрать для себя подходящий “гражданский” образ, чтобы ничем не выделяться из толпы. С другой стороны, в 1997 году уже получили распространение, еще не став обязательными, баскская “монашеская” прическа (одинаково годная и для мужчин, и для женщин), а часто еще и кольцо в ухе – по этим признакам было очень легко узнать как симпатизирующих ЭТА, так и ее самых несгибаемых бойцов. И хотя именно маскировка является первой заповедью подпольщиков, им казалось, как ни абсурдно это звучит, что, скрывая свою принадлежность к организации, они совершили бы предательство. Члены ЭТА из‐за своего упрямства нередко вели себя просто глупо.

После второго визита гангстера без шпор Центурион решил понаблюдать за ним. Он подождал, пока тот выйдет из подъезда и перейдет по мосту на южный берег, а потом, держа дистанцию шагов в пятьдесят, проследовал за ним до Баррио-Тинто, так названного то ли из‐за красного вина, которым славились здешние заведения, то ли из‐за цвета большинства фасадов (дома здесь были этажа в три, не выше). Правда, встречались и фасады иных цветов – но непременно ярких и броских, включая арбузно-зеленый, желтый и синий, хотя в основном они все‐таки были красными, фиолетовыми, вишневыми, гранатовыми и пурпурными, то есть всех оттенков, какими обычно отличались кардинальские мантии. Это был район баров, ресторанов и забегаловок, а в более разнузданные времена – еще и район борделей (несколько действовали до сих пор, но полуподпольно).

Гангстер зашел в одно из сотни заведений, которые лепились друг к другу по всей длине нескольких улиц – узких, запутанных, параллельных, перпендикулярных, идущих вкривь и вкось. Район напоминал портовый: река Лесмес все еще оставалась отчасти судоходной, и на протяжении полутора веков Руан за счет этого неплохо существовал. Центурион, несмотря на холод, сел за столик снаружи, заказал канью с бандерильей[23] и стал наблюдать за стойкой бара, у которой пристроился гангстер Стиллз. Тот жестом попросил что‐то у бармена и ждал, встав на металлическую позолоченную балку, поднятую на несколько сантиметров над полом, но никакой еды не заказал. Через полминуты из служебного помещения вышел огромный, бритый наголо толстяк с бычьей шеей, настоящий громила в нелепо сидящих на нем дорогом костюме и рубашке с галстуком, возможно даже итальянских. Это заведение считалось одним из трех самых известных и популярных в городе: в часы перекусов и обеда, а также ближе к вечеру свободных столиков здесь обычно не оставалось. Наверное, хозяин не видел иного способа хоть немного облагородить свою внешность – а толстяк, как я догадался, был хозяином, – поэтому, тратя бешеные деньги, одевался с иголочки. И даже утром был уже одет с иголочки.

Местного Стивена Стиллза хозяин встретил с явным облегчением, и оба прошли в заднюю комнату, где оставались совсем недолго, четыре-пять минут, не больше. Я едва успел допить свою канью, съесть бандерилью и заплатить, потому что гангстер снова куда‐то заспешил. И хотя на сапогах у него не было шпор, при ходьбе они по‐щегольски дзынькали, видимо, на носках и каблуках имелись металлические набойки. Он повернул направо, потом налево, опять направо и опять налево, зашел в другое заведение и там постучал в маленькую боковую дверь, явно служебную. Ему открыли, он шмыгнул внутрь, дверь закрылась. На сей раз я отошел на несколько метров и побродил по улице, не теряя бар из виду. Минуты через три тип вышел из той же двери, насвистывая направился к мосту и пересек его. Теперь мы с ним попали в район, где обитала буржуазия, там высился главный собор, улицы и бульвары были густо обсажены деревьями, к площадям примыкали скверы, здания были построены в девятнадцатом веке или в двадцатые-тридцатые годы века нынешнего; все дома были подновлены, осовременены и выглядели ухоженными. Руан попал под власть Франко в 1936‐м, так что во время гражданской войны совсем не пострадал от бомбежек. Теперь Стиллз остановился у высоких внушительных ворот, через которые раньше, должно быть, въезжали во двор кареты, – на воротах красовались посеребренные таблички из бакелита и доска с перечнем расположенных в доме офисов, медицинских консультаций и адвокатских контор. Гангстер позвонил в домофон, нажав, как я успел заметить, вторую кнопку в левой колонке. Судя по всему, он назвал свое имя, и ему тотчас открыли ворота. Он вел себя так, словно очень хорошо знал это место, а я подошел поближе и узнал: номер 4А принадлежал “Нотариусу Гаспару Гомесу-Нотарио”, что показалось мне предопределением судьбы.

Я увидел неподалеку киоск и принялся листать прессу (потом даже купил журнал и газету). Стиллз, как и прежде, вышел быстро, минут через шесть-семь; и я задался вопросом, что мог делать тип с длинными волосами, в кожаных штанах и остроносых сапогах, звякающих при ходьбе, в конторе нотариуса (наверное, его не пустили дальше маленькой приемной, чтобы не пугал клиентов своим видом, совершенно тут неуместным). Он прошел еще несколько кварталов по тому же району. Я издали слышал его веселый и прерывистый свист – так ведет себя человек, уверенный в себе, беспечный, довольный тем, как удачно, без сучка и задоринки, все у него идет. У других ворот он повторил то же самое. Нажал на кнопку домофона, и дверь тотчас открыли, я опять подошел к табличке: на сей раз ему понадобились “Доктора Руиберрис де Торрес и Видаль Секанелл”. “Все это люди уважаемые и обеспеченные”, – подумал Центурион. И тотчас понял, чем промышлял руанский гангстер. Хотя, вполне возможно, жил он вовсе и не в Руане.

У Центуриона оставалась пара свободных часов до начала следующих уроков: два он проводил утром, два – после обеда, а так как школа находилась близко от его дома (всего четыре минуты пешком), можно было сидеть достаточно долго у себя в квартире, чтобы напрямую наблюдать за Инес Марсан, слушать записи из гостиных Селии Байо и Марии Вианы, а также добывать нужные сведения, бродя по городу. Зато ночи, понятное дело, целиком принадлежали ему. В тот день он мог себе позволить еще какое‐то время следить за Стивеном Стиллзом, который двинулся к вокзалу, вошел туда с уже готовым билетом и направился прямо на перрон. Там сел на скамейку, бросил взгляд на висящие сверху часы, достал из кармана пальто записную книжку и стал небольшим карандашом делать пометки – то ли подводил итоги визита в Руан, то ли намечал очередные встречи. Он продолжал насвистывать, но теперь потише, и Центурион узнал мелодию из фильма “Ровно в полдень”[24]. Если верить табло, ближайший поезд был пригородным, отходил с этого пути через двадцать минут и шел в город под названием Катилина, который, хоть и был меньше Руана, соперничал с ним в том числе и на футбольном поле: когда играли две их команды, дело нередко заканчивалось дракой с несколькими пострадавшими. Руан от Катилины отделяло примерно сто километров, и хотя в Катилине было меньше памятников и красивых зданий, а значит, меньше туристов и гостиниц, она кичилась своей современностью и своим динамизмом, а также более бурной ночной жизнью, как кичится Виго, сравнивая себя с Ла-Коруньей или галисийской Понтеведрой, хотя Виго, в отличие от Катилины, насчитывает больше жителей, чем обе эти провинциальные столицы, вместе взятые. В Руане было двести тысяч обитателей, и количество их сокращалось, в Катилине – больше ста тысяч, и население ее быстро росло.

Центурион купил билет до первой станции, чтобы пройти на перрон, потом жестом попросил гангстера немного подвинуться, сел на ту же скамейку и развернул недавно купленную газету. Стиллз продолжал делать пометки в своем блокноте, но свистеть перестал.

– Насколько я понял, вы довольно успешно выполняете роль курьера, – внезапно сказал Центурион самым дружеским тоном.

Гангстер вздрогнул, захлопнул блокнот, уставился на незнакомца ледяным взглядом и дотронулся до влажного кончика своего носа.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил он. – Оставьте меня в покое, у меня нет времени на пустую болтовню.

Он хотел было подняться и отойти подальше, но Центурион взял его за руку повыше локтя, зная, что хватка у него может быть железной, когда требуется, чтобы она стала железной. Таким вещам их тоже обучали, по крайней мере в Англии, где проходил подготовку он. И этого действительно хватило, чтобы гангстер встать больше не пытался, к тому же по перрону он бы все равно далеко не ушел.

– У вас есть еще пятнадцать минут до отхода поезда, – сказал Центурион, глянув на часы. – Не дергайтесь, я не полицейский. Правда, полицейские обычно тоже так говорят, прежде чем наступит момент показать свой жетон и достать наручники, так ведь? Вы правильно делаете, что не верите мне. Меня зовут Мигель Центурион, и, если угодно, я покажу вам удостоверение личности. – Он не хотел быть невежливым и протянул Стиллзу руку, однако тот его жест проигнорировал. – Я поселился здесь недавно, и мне вас порекомендовали в ресторане Инес Марсан. А еще в консультации у докторов Руиберриса и Видаля. Ну и кое‐кто еще.

– Например? Не пудрите мне мозги. Вряд ли доктор Видаль стал бы говорить вам про меня.

– Тихо! Никогда не стоит упоминать имен тех, кто распустил язык. Я же не сказал, что это был доктор. Там есть пациенты, которые сидят и ждут своей очереди на прием, есть медсестры, есть женщины в регистратуре, как и в ресторане “Ла Деманда” есть клиенты, официанты и повара. Как и в “Одноглазом филине”, где бывает чуть ли не весь город. А людям приятно показать свою осведомленность. Там я тоже слышал кое‐какие разговоры. – “Одноглазый филин” был тем первым рестораном, куда заходил Стиллз. – Насколько я знаю, вас очень ценит этот огромный господин с бычьей шеей. Который так элегантно одевается. Не знаю его фамилии. Он хозяин, да?

– Беруа? Чтобы Беруа сказал вам про меня хоть слово? Никогда не поверю.

Центурион мог и ошибаться, но он уже составил себе определенную картину: этот тип – провинциальный наркодилер, который промышляет мелкой розницей. Наверное, в Катилине у него есть ночное заведение, открытое на доходы от совсем другого бизнеса, а может, он уже успел его и расширить. В Руане Стиллз завел себе нескольких постоянных клиентов – из тех, кто не хочет рисковать, сталкиваясь с досадными неожиданностями, и нарываться на некачественный товар. Они благодарны – и щедро платят – за то, что все им доставляют на дом и не приходится иметь дело с подозрительными личностями, с какими‐нибудь уголовниками. Поставщик у них постоянный. А его самого устраивают такие клиенты – цивилизованные, влиятельные и пунктуальные при расчетах, которые никогда не создают ему проблем, ничего не требуют и не угрожают. Партии побольше он доставляет в бары, где зельем снабжают надежных клиентов. Но и это партии небольшие – граммов двадцать, максимум тридцать.

Центурион твердо знал: вздумай какой‐нибудь полицейский обыскать Стиллза прямо тут, на перроне, непременно нашел бы пакетик или пару, даже если тот уже роздал почти все, что было рассовано у него по карманам еще до поездки в Руан, как сейчас он рассовал по ним кучу полученных недавно денег. Ему ведь наверняка платили наличными – расчеты производились аккуратно, чисто и быстро. И он, конечно, был заинтересован в том, чтобы расширить сеть клиентов, включив туда нового – Центуриона. А Мигель прикинул, сколько их у Стиллза уже есть, ведь дом Инес Марсан был, скорее всего, не первой точкой, куда гангстер заглянул тем утром.

– А я и не сказал, что он мне вас назвал, я, как вы видите, даже имени его не знал. Но об этом говорят все, и в “Одноглазом филине” тоже… Многие ходят туда не только чтобы поесть, так ведь? Один шепнет другому… А если вы совершаете обход почти каждую неделю, то люди на это обращают внимание, связывают концы с концами и делают вывод, что товар появляется после вашего визита. К тому же ваши внешность и наряд не назовешь обычными, они запоминаются. – Последнее замечание, кажется, польстило Стиллзу, он не мог сдержать кривой ухмылки, ведь безграничным тщеславием порой страдают даже самые серые люди. – А здесь все знают, кто есть кто, как знают и катилинов, которые регулярно появляются в Руане.

– Катилинцев, – поправил он меня. – Катилинами они нас называют, только чтобы позлить.

– Простите, я этого не знал, но слышал, что так говорят. Значит, про катилинцев. Я только хотел, чтобы вы включили меня в число своих клиентов и поставляли товар мне тоже. Никаких проблем со мной не возникнет, а вам – выгода, не сомневайтесь. Если желаете, мы еще успеем совершить первую сделку. – До прибытия поезда оставалось одиннадцать или двенадцать минут.

– Хорошо, а кто мне поручится за вас? Если вы никого не назовете, у меня не будет никаких гарантий. А кроме того, я обычно не бываю в “Ла Деманде”. Или очень редко – чтобы поужинать.

Центурион отреагировал мгновенно:

– Да я и не сказал, что вы там часто бываете. Просто именно там мне и сказали про вас. Спросите про меня у хозяйки, у Инес Марсан. Мы знакомы, но не очень близко, я ведь сказал, что только недавно приехал сюда. Тем не менее я был ей представлен, и она знает, кто я такой.

– Вы знакомы с Инес?

– И надеюсь углубить наше знакомство. Очень привлекательная женщина, чудесная, восхитительная.

Он с сомнением поглядел на меня. Еще в Мадриде парикмахер Зигфрид неплохо поработал над моей внешностью: сделал менее заметными залысины и немного подкрасил седину, проступавшую на висках. Я отрастил темно-русые усы, какие были у Роберта Редфорда, когда тот носил усы, и они мне шли. Стиллз, видно, посчитал, что для своего возраста я мужчина вполне себе ничего, хотя, пожалуй, слегка старомодный, в стиле прошлого десятилетия. Ему самому, скорее всего, не стукнуло еще и тридцати. А ведь обычно старомодность не принимают за недостаток, даже наоборот. Она кажется приятной, к тому же исключает эксперименты или нелепые ситуации. И даже внушает доверие, поскольку вроде бы переносит вас в прошлое, а оно удобно тем, что уже не таит в себе опасных неожиданностей. Это иллюзорное доверие, но все же доверие. А Инес Марсан была далеко не красавицей и страдала неуверенностью в себе. Однако этот Стиллз все‐таки сумел найти во мне некий изъян:

– Вот уж не думаю, чтобы вы ей подошли, не тот рост, – бросил он нагло и едва ли не тоном собственника, имеющего передо мной все преимущества. – И ни в каком другом плане тоже.

– Ну, ее росту мало кто сможет соответствовать. Не говоря уж про вас. – И Центурион глянул на него сверху вниз, для чего еще и как следует выпрямился. Даже когда они сидели, было видно, что он выше гангстера сантиметров на десять, не меньше. Значит, Инес Марсан была выше Стиллза примерно на двадцать. – Хотя я и знаю, что вы старые знакомые и связывают вас также другие вещи. Ну так что, берешь меня в свои клиенты или нет? – Я вдруг обратился к нему на “ты”, чтобы сбить спесь и подтолкнуть к нужному мне решению.

– Я должен прежде навести справки. Мигель Центурион, так ведь? Вот ведь какое имя, никогда его не забудешь, очень смешное. – Он изображал из себя человека несговорчивого или слишком осторожного. – Надо попробовать, а вдруг повезет и я еще застану Инес дома. – Он вынул из кармана пальто телефон, но более примитивный и устаревший, чем тот, что вручили мне (хотя, если посмотреть из сегодняшнего дня, оба покажутся старьем и барахлом).

Но я снова уронил свою стальную руку ему на плечо, так что он не мог шевельнуться: бывают такие тяжести, которые пугают, заставляют подчиняться и не допускают сопротивления.

– Послушай, ты, идиот, – сказал я, и сейчас это “ты” было мне нужно для пущей оскорбительности, хотя оскорбление было мягким, почти школярским, – я тут немного подумал и решил, что пусть она лучше не знает того, что ты собираешься обо мне доложить. Незачем ей так быстро узнавать про мои самые тайные увлечения. Я не полицейский, как уже сказал тебе, идиоту, – я опять назвал его так, чтобы он не решил, будто ослышался, – но мне ничего не стоит подозвать вон того, – я кивнул в сторону полицейского, который то ли ждал поезда, то ли дежурил на перроне – во всех провинциях старались по мере возможности не терять бдительности, поскольку ЭТА действовала повсюду. – Я как добропорядочный гражданин попрошу, чтобы он тебя обыскал. Ты имеешь при себе несколько доз и слишком много денег наличными, вот пусть он и сложит два плюс два. Если не обнаружит еще чего похуже. Вид у тебя такой, будто ты прячешь в кармане заточку. В ход ты ее не пускаешь, но он‐то этого не знает, а все вместе ему ой как не понравится. И этого вполне достаточно, чтобы не дать тебе сесть в поезд, а может, и чтобы отправить на ночь в участок, и потом… Ладно, давай мне пару пакетиков, и будем считать, что на сегодня мы это дело закрыли наилучшим для тебя образом. Потом ты дашь мне номер своего телефона и скажешь, на какое имя ты там отзываешься. Думаю, настоящим ты пользуешься только у нотариуса Гомеса-Нотарио, так? Какой‐то тут все‐таки перебор…

Я блефовал, отчаянно блефовал, потому что понятия не имел, как на самом деле зовут Стиллза или какую кличку он носит. Я вообще ничего про него не знал, все сводилось к чистой интуиции и пустым догадкам. Старые навыки проснулись без малейших усилий и очень быстро. Он косо на меня глянул, и в его взгляде смешались растерянность, торопливость, протест и страх. Этим страдают многие молодые люди, которые считают, что им все нипочем, но бегут в кусты при первой же осечке, особенно если сталкиваются с человеком более решительным и взрослым. Гангстер уже решил было, что держит все нити в своих руках, а тут вдруг выяснилось: на одной из ниточек повис он сам. Стиллз посмотрел на полицейского, потом на часы. До прихода поезда оставалось четыре минуты, состав уже показался вдалеке и медленно приближался.

– Записывайте, – сказал он.

– Диктуй, у меня хорошая память.

Он стал диктовать номер своего телефона по частям и медленно, чтобы легче было запомнить. Потом добавил:

– Может, отвечу я сам. Если нет, спросите Командора.

Он не решился обращаться ко мне на “ты”, хотя вполне мог бы, и это был многообещающий знак. Часто определенная иерархия в отношениях устанавливается с первой же встречи, и потом уже ничего нельзя изменить. Так случилось у меня с Тупрой тысячу лет назад, и я до сих пор не мог ему противиться: вот и сейчас попал в Руан по его вине – или благодаря ему.

– Как вижу, от лишней скромности ты не умрешь. Это хорошо, это помогает, – пробормотал Центурион.

Командор – и все тут. Не важно, фамилия это или прозвище. И тем не менее он сразу внял моим аргументам, хотя пока это был лишь аккуратный словесный нажим. Мне не пришлось тыкать ему в бок ствол моего старого андерковера, который я всегда носил с собой, словно пачку сигарет. Патриция передала мне более современное оружие, без серийного номера, чистое, то есть незарегистрированное и раньше никем не использованное, – чтобы я в случае необходимости пустил в ход именно его, если дело до такого случая дойдет. Я не слишком ловко с ним управлялся, поэтому оставил в Мадриде в ящике стола. Но этот револьвер шестьдесят четвертого года был со мной много лет – очень легкий, удобный, все равно как маленький фонарик или большая зажигалка. Я снял руку с плеча Командора. А он сунул свою во внутренний жилетный карман, потом, зажав что‐то в кулаке, упер кулак в скамейку. Я придвинул туда же свою ладонь, он разжал кулак и незаметно выпустил из него два пакетика. Я встал и широко раскинул руки, словно прощаясь с уезжающим другом:

– Итак, договорились: Инес Марсан – ни слова. Понял, Командор? И мы с тобой вообще не знакомы, пока я сам ей об этом не сообщу. – А потом я добавил еле слышно: – Счастливого пути, идиот, то есть Командор.

С учетом того, что мне с ним еще предстояло иметь дело, было совсем не лишним снова приструнить его и поиздеваться над прозвищем. К тому же таким образом гангстер лучше усвоит, кто и на кого будет впредь работать. Но и на это он никак не отреагировал. Даже не огрызнулся в ответ. А я весьма ощутимо похлопал его по спине и, делая вид, будто обнимаю, сунул в карман пальто деньги – столько, сколько такая доза обычно стоит в Мадриде. Ему не на что будет пожаловаться, напротив, в Руане ведь все было дешевле, а уж в Катилине – тем более, в том числе наверняка и кокаин. Командор быстро провел тыльной стороной ладони по бедру – таким манером показывая, что все проверил, не щупая карман. Хотя с самого начала было вроде бы ясно: я не собирался обирать его, то есть вести себя как налетчик или грабитель. В провинции – а вернее, везде и всюду – ценится каждая монета, и он должен был заработать на мне тоже. Поезд сбавлял скорость. Командор не стал ждать, пока он окончательно остановится. Быстро направился своим звонким шагом к вагонам, словно я гнался за ним. Ему был нужен какой‐то конкретный вагон, или он спешил поскорее оказаться подальше от меня, хотя бы на сегодня.

Центурион решил в тот же вечер начать атаку на Инес Марсан. Из трех женщин только она была незамужней, или разведенной, или вдовой, только она была одинокой, и только с ней можно было испробовать самый короткий из путей, ведущих к откровенности и доверию – и, что немаловажно, без помех, создаваемых семейными узами. Правда, именно эти узы порой служат удобным мостиком для расторопного проныры, которого на самом деле ждут душой и телом чахнущие, мстительные, обиженные или скучающие жены, а таких дам можно отыскать при желании повсюду и гораздо чаще, чем склонных к измене мужей, поскольку мужья, как правило, оказываются на поверку ленивыми и легкомысленными оптимистами. Но поначалу и такой даме следует показать, что ты видишь в ее замужестве неодолимое препятствие, следует притвориться, будто замужняя женщина – запретный плод, а по сути, уступить инициативу целиком и полностью ей самой. Тем самым ты вроде как проявляешь к ней уважение, а на уважение всегда отвечают благодарностью, заслуженное оно или нет, ждут его или, наоборот, с раздражением и даже злостью воспринимают топтание на месте и пустые церемонии. В любом случае на соблазнение семейных женщин тратится куда больше времени – и тут дело тормозят либо их искренние предрассудки, либо притворные предрассудки мужчины, который намерен вести осаду.

Центурион отправился в ресторан “Ла Деманда” холодным февральским вечером, а так как был четверг, народу там оказалось немного, и хозяйка охотно уделяла по нескольку минут каждому клиенту, особенно тем, кто ужинал в одиночестве; она даже присаживалась к ним – с их, разумеется, согласия.

– Как дела? Надеюсь, вы довольны своими учениками? И начинаете привыкать к нашему городу? Хотя тому, кто приехал сюда из Мадрида, Руан может показаться скучноватым, – любезно поинтересовалась она, принимая у Центуриона заказ.

Как всегда в ресторане, она не переставала улыбаться. Улыбка у нее была приятной и любезной, но и тут возникала небольшая проблема, если ты не просто смотрел на нее, а, так сказать, давал волю воображению. У Инес Марсан были не только слишком большой рот и слишком полные губы, но и слишком крупные зубы, как у Злого волка, правда не такие острые. Одна только мысль, что при поцелуе можно запустить между ними язык, вызывала страх, если не ужас, словно речь шла о контакте с пилой или дробилкой. Дружелюбное и даже нежное выражение ее лица несколько сглаживало ощущение угрозы, но все‐таки не до конца. У Центуриона невольно мелькнула циничная мысль: “Хорошо, если она окажется из числа женщин, которые избегают поцелуев, если ее больше привлекают другие способы проявления страсти. Хорошо бы!”

– Что вы, мне ведь скучать особенно некогда, – ответил он, – знаете, обосноваться на новом месте и привыкнуть к новым условиям – куда труднее, чем кажется поначалу. Но я бы справился с этим быстрее, если бы меня вразумляла и помогала сориентироваться советчица вроде вас. Хотя бы время от времени, не пугайтесь, ведь я не стал бы злоупотреблять вашей помощью. Скажем, вы согласились бы поужинать со мной как‐нибудь вечером. Не здесь, само собой. Выбор места я оставляю за вами.

Не успел он это выпалить, как подумал, что начал ковать еще недостаточно горячее железо. Но у Инес Марсан, видимо, было не так много опытных и решительных поклонников. Она привыкла, что изредка на нее бросали похотливые и не сулящие продолжения взгляды, поскольку мужчин привлекали ее округлые формы и то, что открывал скромный вырез платья; такие взгляды явно выдавали их мимолетные фантазии, но победу быстро одерживали совсем другие соображения, более приземленные: к женщине столь внушительного роста придется как‐то приспосабливаться, о чем лень было даже думать. Попробуй справься с таким телом – оно наверняка будет диктовать свою волю, что ни одному нормальному мужчине понравиться не может. А в Руане живут в основном нормальные мужчины, как, впрочем, и в Мадриде.

Приглашение Центуриона застало Инес Марсан врасплох. Она стояла с ручкой и блокнотом в руках и молчала, словно не была уверена, хорошо ли его поняла. Хотя знала, что поняла все правильно. Видимо, ей трудно было взять в толк, почему приезжий мужчина довольно приятной наружности, но ниже ее ростом сантиметров на восемь-десять – если не считать каблуков – почувствовал к ней интерес с первой же или второй встречи и поспешил в этом признаться. Инес Марсан была не в том возрасте, когда легко краснеют, но Центурион заметил на ее лице легкое смущение и понял, что его слова встречены вполне благосклонно. Потом она улыбнулась со смесью недоверия (“Что ему на самом деле нужно: исполнить свой нелепый каприз или отметить галочкой еще одну победу – есть ведь люди, которые коллекционируют страны, провинции или необычных персонажей?”) и сдержанного кокетства (“Ну что ж, значит, я этому учителю понравилась”).

Удивительно, до чего закомплексованными бывают именно женщины, подумал Центурион. Даже красотки (соответствующие мировым стандартам) находят у себя кучу недостатков и, стоя перед зеркалом, преувеличивают их и легко впадают в отчаяние. Стоит копнуть поглубже, как сразу обнаружишь, что в большинстве своем все они несчастны, или чувствуют себя несчастными, или искренне в этом уверены. А так как Инес Марсан нельзя назвать красоткой даже хотя бы по местным меркам, она должна считать себя просто монстром, особенно когда остается дома одна и нет нужды изображать нечто порхающее, – в лучшем случае она может посчитать себя оригинальной. Кто знает, наверное, кокаин помогает ей справиться с горьким унынием.

Между тем Инес тянула время, не решаясь ответить ни да ни нет. Во всяком случае, так показалось Центуриону. Потом выразилась довольно неопределенно:

– Благодарю вас, только вот с ужинами у меня все очень непросто. Почти каждый вечер я провожу здесь. Сами понимаете: хозяйский глаз…

Центурион решил, что последние слова – начало какой‐то народной пословицы, например: “Хозяйский глаз всего дороже”, или “Хозяйский глаз коня кормит”, или другой в том же духе, и даже попытался вспомнить, английская это пословица или испанская, хотя нечто подобное наверняка имеется в обоих языках; к тому же нынче все переводится с языка на язык – быстро и, как правило, плохо. Но все‐таки пословица была скорее английской.

Согласно полученной информации, Инес Марсан имела сельские корни, она была дочерью то ли баска, то ли уроженца Риохи и женщины из Баллимины или Баллимони, Армы или Ферманы[25]; ее мать в молодости служила летом нянькой в Сан-Себастьяне, вышла там замуж и вместе с мужем перебралась в окрестности баскских Лекейтио или Девы, куда‐то туда. Других сведений про родителей Инес не имелось, поскольку раньше жизнь наших сограждан не контролировалась так строго, как сейчас: людям позволялось где‐то жить и чем‐то заниматься по своему усмотрению, а также переезжать с места на место, ни перед кем не отчитываясь. Про дочку сведений сохранилось и того меньше, словно она с ранней юности старалась оставаться в тени. Ее полное имя было Мария Магдалена Оруэ О’Ди, и, как принято в Испании, фамилия отца ставилась на первое место, а фамилия матери – на второе. В поселке и дома ее звали Магдаленой, Магдой или просто Маг. Именно Магда была членом ЭТА и ИРА, именно ее мне предстояло вывести на чистую воду. В голову сразу приходила мысль, что такой рост, как у Инес Марсан, скорее можно встретить у женщины с северной кровью (а не у чистой испанки, хотя всякое бывает, ведь и в Испании тоже всегда находили баскетболисток). К тому же Инес Марсан говорила по‐английски, Центурион слышал, как однажды вечером в ресторане она вполне свободно беседовала с иностранцами. Правда, в этом не было ничего особенного: в Руан с каждым годом приезжало все больше туристов, а “Ла Деманда” была рестораном с хорошей репутацией и претензией на изысканность. В тот раз Инес произнесла по‐английски всего несколько фраз, но ему показалось, что говорит она бегло, хотя и с заметным испанским акцентом. Однако акцент мог быть и нарочитым, хотя для билингва – как сам он хорошо знал – трудно не скатиться к той манере речи, к которой ты привык с раннего детства. Настолько трудно, что проще изобразить полное незнание языка, чем рисковать, показав против воли слишком безупречное – подозрительно безупречное – произношение.

Центурион был обязан обращать внимание на любую мелочь и не мог исключить из числа подозреваемых ни Инес Марсан, ни Селию Байо, ни Марию Виану. В человеческом плане они его нисколько не интересовали, но в то же время невозможно не проявить хотя бы минимальный интерес – пусть притворный или вызванный скукой – к тем, с кем ты вынужден общаться, за кем вынужден наблюдать и шпионить. Такое случалось со мной и в прошлом, в годы странствий, когда я мало о чем раздумывал и не задавался лишними вопросами: бывало, я мог вдруг почувствовать симпатию к убийце, будь то мужчина или женщина, хладнокровному и безжалостному, из тех, что готовы убивать других как скот, тем самым лишая их права на старость и медленное угасание. Из тех, что убыстряют ход времени, лишая его права на милосердие, которое присуще времени изначально и к которому оно по природе своей склонно; они торопят его, ломают и гонят вперед – как это случилось в “Гиперкоре” или в доме-казарме.

Мало кто всегда и во всех ситуациях способен быть жестоким. Убийца иногда становится ласковым и веселым, смеется, поет, играет на каком‐нибудь инструменте, улыбается, хлопает приятелей по плечу и обнимает, часто умеет нравиться людям, умеет утешить их и подбодрить, помогая обрести надежду и увидеть далекую цель, которая разнообразит наше существование, делает его полноценным и придает жизни смысл и стимул. “Источником величайших наших жизненных сложностей является то обстоятельство, что чувства чистые, незамутненные нам, по сути своей, незнакомы. В злейшем из наших врагов мы всегда найдем и чем восхититься, и к чему придраться – в человеке самом близком. Смешение настроений и чувств именно и старит нас в конце концов, перепахивая наши лбы морщинами и оставляя, углубляя из года в год «вороньи лапки» в уголках глаз” – так написал один ирландец более века тому назад, поэт Йейтс. И добавил: “Мы никогда не испытываем ненависть без помех или любовь без примеси чего‐то другого, и нас вечно одолевают некие «да» и «нет», а наши ноги вязнут в унылой сети «возможно» и «наверное»”[26]. Отлично сознавая это, Центурион видел зло повсюду. Как видел его и в себе самом, и в цели своего пребывания в Руане.

– Я сказал “поужинать”, но это может быть обед, завтрак, прогулка или кинотеатр, бар или аперитив, что тебя больше устроит. Ничего, что я перешел на “ты”, можно? На нашем языке долго держаться за “вы” как‐то утомительно. – Он нарочно сказал “на нашем языке”, хотя допускал, что Инес Марсан в душе не считала испанский однозначно своим.

– Разумеется, я не против, Мигель. Ты ведь Мигель? А я Инес.

– Это мне уже известно, Инес.

VI

Центурион без особого труда получил от нее согласие на встречу в самое ближайшее время, потом еще на одну и еще на одну. Внешний облик, выбранный им для себя на время пребывания в Руане, оказался весьма выигрышным, в том числе и благодаря помощи парикмахера, почитателя Россини, порекомендованного Томасу перезрелым пижоном Мачимбарреной. К тому же Центурион был еще достаточно молод, хотя и чувствовал себя гораздо старше своих лет, но в конце XX века молодость уже умели растягивать до бесконечности. А многим женщинам важна не столько внешность мужчины, сколько то, какое впечатление производит на него она сама – когда он смотрит на нее прямо, сбоку или даже со спины во время ее сна.

Инес Марсан, по мнению Центуриона, была польщена, но не слишком обольщена, поскольку, вне всякого сомнения, стала осторожной и недоверчивой, пережив с ранних лет не одно разочарование, когда мужчины всего лишь желали испытать то, что описал в своем знаменитом стихотворении Бодлер примерно сто шестьдесят лет назад, хотя, скорее всего, никогда его не читали и даже про него не слыхали; то есть желали испытать нечто, чему не умели найти названия, но испытать только один раз – и не более того:

В века, когда, горя огнем, Природы грудь

Детей чудовищных рождала сонм несчетный,

Жить с великаншею я стал бы, беззаботный,

И к ней, как страстный кот к ногам царевны, льнуть.

Я б созерцал восторг ее забав ужасных,

Ее расцветший дух, ее возросший стан,

В ее немых глазах блуждающий туман

И пламя темное восторгов сладострастных.

Я стал бы бешено карабкаться по ней,

Взбираться на ее громадные колени;

Когда же в жалящей истоме летних дней

Она ложилась бы в полях под властью лени,

Я мирно стал бы спать в тени ее грудей,

Как у подошвы гор спят хижины селений[27].

Но Инес была не такой уж молодой, и не настоящей великаншей, а всего лишь высокой и крупной женщиной, однако меня захлестнула волна воображения, поднятая этим стихотворением, когда я впервые вошел в ее дом и она предусмотрительно прикрыла жалюзи в спальне. Наконец‐то я оказался здесь, а не у себя на другом берегу реки, где старался найти щель, удобную для бинокля. И я не только сидел в первом ряду партера, но и сам был участником действия. Правда, меня оно уже мало интересовало, поскольку я заранее знал весь сценарий. Он был самым банальным и не предполагал особых вариантов, и все они в воспоминаниях обычно сливаются в один.

И дело было не только в том, что Инес Марсан, наученная горьким опытом, не тешила себя иллюзиями, нет, судя по всему, к своим тридцати восьми годам она от любых иллюзий окончательно избавилась: ей не был нужен рядом постоянный мужчина, от таких планов она отказалась уже давно, если и вообще когда‐нибудь их строила. Возможно, ее отношение к Центуриону было прагматическим и чисто утилитарным: хорошо провести время, наслаждаясь легкой беседой в качестве преамбулы и эпилога, а главное – получить удовольствие в постели, чтобы мужчина помог ей снять напряжение или хотя бы на самый короткий срок отключить сознание, что всегда действует целебно, поскольку на тот же срок отключается еще и память о чем‐то оставшемся где‐то далеко позади, что сейчас не поддается ни пониманию, ни даже воображению.

Инес была чрезмерно пылкой в постели и столь же холодной и пассивной сразу же потом, словно уже не помнила, что произошло совсем недавно, словно этого недавнего и вовсе никогда не было, а во всей атмосфере воцарялось ощущение чего‐то официального и стерильного. Хотя такое поведение вполне могло быть защитной тактикой, которая вырабатывается у людей, получивших в жизни горький урок, после чего они, не желая рисковать, с корнем вырывают любые ростки иллюзий, а если те все‐таки вновь начинают робко карабкаться вверх по крепостной стене, льют на них кипящее масло, не уставая корить себя: “Неужели ты такая идиотка, что до сих пор не усвоила: никому нельзя верить, ни от кого нельзя ждать ничего хорошего, неужели не убедилась, что все приходит и уходит в мгновение ока и люди сознательно или невольно врут, даже когда сами уверены, будто говорят чистую правду? То, что сегодня не вызывает сомнений, завтра их вызовет, а потом обернется дымом, растаявшим без следа в небе. То, что сегодня приводит в восторг, завтра обернется апатией. То, что сегодня звучит искренне, завтра превратится в талый снег и горькие сожаления. То, что сегодня приносит радость, завтра будет лишь «подошвами гор» и холодными извинениями за причиненные обиды. И тогда мы повторяем классика: «Конца нет жертвам, и они не впрок!» Но об этом следовало думать еще вначале. Иначе говоря, прежде чем сделать самый первый и самый трудный шаг”.

Инес Марсан не слишком досаждала Центуриону вопросами, а раз ее мало интересовала его жизнь, то она помалкивала также про свою, хотя на первых порах он и старался копнуть поглубже, но потом такие попытки прекратил – или почти прекратил. Как его успели предупредить, она вела себя более чем сдержанно, скорее, пожалуй, уклончиво, даже отвечая на самые обычные вопросы, которыми обмениваются два малознакомых человека, если между ними неожиданно быстро установились отношения, которые многие напрасно считают наивысшим воплощением близости.

Если воспользоваться словами Бодлера, Центурион услаждал свой взор ее “возросшим станом”, но отнюдь не “расцветшим духом” и не мысленными образами или воспоминаниями. Ее тело не стеснялось быть пылким, но не было ненасытным, или, пожалуй, в нем присутствовала некая благородная изысканность – без жеманства и робости, но и без желания доминировать или подчинять себе; оно было энергичным и одновременно деликатным, боялось причинить боль, и поэтому Инес иногда спрашивала: “Все нормально? Я не слишком наседаю? Скажи честно, прошу тебя”. Выражение “ужасные забавы” – это было не про нее, она предпочитала просто забавы. Однако ее душа, воображение и воспоминания изымались из этих забав и никак себя не проявляли, словно их и не было, или она от них отказалась или потеряла из виду на некоем далеком жизненном этапе.

И это действительно внушало подозрения. Наверное, она была из числа тех, кому заказано оглядываться назад и вспоминать, поскольку среди воспоминаний присутствовали одно или два совершенно невыносимых, с которыми можно справиться только одним способом – изгнать из памяти вместе со всеми прочими – хорошими и утешительными, плохими и самыми жуткими. Если тебе удается каждое утро просыпаться так, словно это первое утро в твоей жизни, как, вероятно, просыпаются дети в первые недели после появления на свет, когда они не знают, что происходит вокруг, зачем они тут, что делают и что за нежное и мягкое существо появляется рядом, в котором они видят и чувствуют по запаху лишь пищу; когда не знают, кто они и что из себя представляют, пока из бессознательного состояния весьма скоро их не вынесет ко всем скорбям, хотя на осмысление этих скорбей уйдут годы и годы, а кое‐кто и до самой могилы не догадается, как их можно назвать. Наверное, Инес Марсан просто окуналась в повседневные дела – хваталась за самые срочные и неотложные, чтобы жить сегодняшним днем и забыть о позавчерашнем. А ведь всегда вызывает подозрения человек, который запрещает себе оборачиваться назад – будь то с гордостью или с ужасом.

Короче, после трех или четырех встреч с этим “возросшим станом” Центурион так и не сумел выяснить, была Инес незамужней, разведенной или вдовой, как не знали этого и жители Руана, где она прожила довольно долго. А если кто и знал, то это выглядело бы фактом исключительным и загадочным. Когда Мигель словно между прочим и вроде как из вежливости задавал подобные вопросы, она отвечала очень коротко, и смысл ответа был примерно такой, но за точность не ручаюсь: “Неужели это так важно! Не будь слишком любопытным. Какое тебе дело до моей прошлой жизни? Ты туда не проникнешь и ничего там не изменишь, там тебе нет места. Ты существуешь только здесь и сейчас, а это, по определению, ничего не значит. Даже если собрать вместе много разных «сейчас», они тоже мало что будут значить, и каждое останется лишь одним-единственным «сейчас». Все же остальное, все эти «когда‐то»… Слишком скучно тратить на них время. А часто еще и горько. Ведь мало кто говорит о своем прошлом без привкуса горечи”.

Зато Инес Марсан охотно рассказывала, что жила в разных местах – в Овьедо, Саламанке и Мадриде, где она родилась, но по чистой случайности; в молодости провела год в Лондоне, потом, тоже случайно, осела в Руане, была довольна своим рестораном, чувствовала себя здесь, если не считать холодного климата, очень хорошо и ничего не хотела менять. Создавалось впечатление, будто ее целью было обеспечить себе сносное существование, основанное лишь на повторении каждодневной рутины, и не более того. Обычно человек, уверенный, что судьба его предрешена еще в колыбели, не видит перед собой будущего и ни к чему не стремится, как и человек с очень суровым прошлым, то есть настолько суровым, что оно уже до конца жизни не отпустит его. Такие люди, как правило, считают, что до срока исчерпали долю назначенных им судьбой невзгод, или метаний, или притирок – и теперь следует сидеть тихо и не навлекать на себя новых бед и травм какими‐то поступками либо выдумками.

Что мне хорошо известно, поскольку таков был и мой случай, то есть случай Томаса Невинсона, который вот уже не одно десятилетие постоянно чего‐то ждет и на что‐то рассчитывает, как это видно из нынешнего повествования. Вот почему в 1997 году я согласился выслушать Тупру, Мачимбаррену и Патрицию Перес Нуикс и, прервав ожидание, поехал в город Руан и занялся тремя женщинами, вынашивая в душе недобрые намерения, хотя, не исключено, что они были как раз добрыми. Мы всегда убеждаем себя, будто наши цели справедливы, пока они остаются лишь целями. Но только когда цель достигнута, можно по‐настоящему ее оценить – и порой на нас опрокидывается раскаяние. Я был уверен, что женщина, которую я выслеживал, испытывала то же самое, если столько времени скрывалась, изменила свою жизнь и не повторяла прежних преступлений. Правда, никакой уверенности у меня быть не могло, но мысль эта не отпускала. И я уговаривал себя: “Надо ее разоблачить, надо довести дело до конца, только это будет считаться единственной гарантией, что она больше никогда ничего страшного не совершит”.

В любом случае Инес Марсан так и не рассказала ему ни про своих родителей, ни про свою семью, ни про свои корни, и вообще мало что о себе сообщила. Но если она действительно была Магдаленой Оруэ О’Ди, настойчивые расспросы могли спугнуть ее. (Вероятно, в Северной Ирландии она звалась Мэгги, или Мэдди, или Молли О’Ди.) И Центурион решил выждать, зная, что рано или поздно люди непременно начинают говорить, так как не способны вечно молчать и таиться, – им хочется хоть немного покрасоваться, поинтересничать, вызвать сочувствие, ужас или восхищение, жалость или испуг, обращенные в будущее или в прошлое. Да, людям свойственно болтать лишнее и часто против собственной воли, даже если они решили крепко держать рот на замке.

Центурион дождался четвертого свидания, чтобы предложить ей дорожку кокаина. У него еще оставалось кое‐что от купленного у Командора, с которым он встречался раз в неделю на вокзале и мягко, без особого нажима пытался что‐нибудь выведать, но так, чтобы гонец не выдал его Инес Марсан. Центурион не употреблял кокаин в одиночку – разве что в редких случаях, – поэтому у него образовался некий запас. Однако большую часть он спускал в унитаз сразу после покупки – такие расходы были оправданны, поскольку от наркокурьера он рассчитывал услышать кое‐что любопытное, а вот держать лишние порции дома полагал опасным – это могло обернуться проблемами в школе или с местной полицией из‐за какой‐нибудь мелкой оплошности и в случае проведения у него внезапного обыска. Инес Марсан приняла предложение с большим удовольствием, но повторить отказалась и вела себя сдержанно.

На Руан часто падает туман – или, наоборот, поднимается с реки, не знаю, во всяком случае, он повисает над водой и сливается с ней, или укрывает ее, или сам почти становится водой, и тогда фигуры на мосту видны плохо – трудно определить, идут люди на юг или на север, удаляются или приближаются, где у них лицо, а где затылок. Сглаживается все, что делает нас непохожим друг на друга. Пешеходы двигаются, как при замедленной съемке, – походка становится степенной и парящей, словно у призраков, даже у тех, кто спешит, но одновременно и такой, как при ускоренной съемке, потому что фигуры на миг возникают и тотчас исчезают в тумане, который иногда таинственным образом – будто по сговору – сопровождается громким звоном местных колоколов, призывающих к мессе или к чему‐то еще в местные церкви – Святого Бернабе, Святой Каталины, Святой Агеды, Святого Эдмундо, Святого Иоанна у Латинских врат, Святого Бартоломе, Святой Троицы или в собор Святого Томаса Кентерберийского, храм Усекновения главы Иоанна Предтечи, а также в монастырь и кафедральный собор.

Вот так однажды туманным утром, когда колокола принялись созывать горожан к мессе, Инес Марсан вдруг тоже заспешила в церковь. Накануне я остался у нее ночевать, пользуясь тем, что следующий день был праздничным, а значит, не появится домработница, в школе не будет уроков и отменяется обычная четверговая встреча с Командором. Мы собирались встать попозже и побездельничать, прежде чем она отправится к себе в ресторан. Но Инес поднялась в начале одиннадцатого, тщательно принарядилась – я следил за ней сквозь приспущенные веки – и спросила:

– Ты не будешь возражать, если я ненадолго оставлю тебя одного? Мне захотелось сходить к мессе.

Я от удивления чуть пошире открыл глаза:

– К мессе? Не знал, что ты ходишь в церковь.

– Хожу, хотя и довольно редко, если честно. Но сегодня туда идут все, а мне это нравится – быть вместе со всеми, быть такой, как все. Значит, ты не против?

– И как долго обычно продолжается служба? – Я, конечно, свою неосведомленность несколько преувеличил. – Кажется, я не был в церкви с самого детства, – сказал я и опять соврал, так как в Северной Ирландии должен был время от времени посещать храм, правда, было это немало лет назад.

– Примерно три четверти часа, может, чуть меньше. Зависит от того, насколько священник затянет проповедь и много или нет людей будет причащаться. Но мы с тобой еще успеем побыть вдвоем, не сомневайся.

– А ты тоже намерена причаститься? – спросил я не без легкой иронии. – Ведь тогда придется сперва исповедаться, так ведь? И ты вернешься домой, твердо решив встать на путь истинный, а это нам, по‐моему, совсем ни к чему. Или плотские грехи считаются простительными и в них каяться необязательно? Кажется, церковь то и дело вносит в эти порядки какие‐то изменения – по своей воле и прихоти…

Инес Марсан глянула на меня строго и даже с презрением, как смотрят женщины на мужчин, которые переступают границы дозволенного, якобы желая пошутить. Она ничего не ответила и вышла за дверь как раз в тот миг, когда колокола устроили совсем уж бешеный перезвон, чтобы за несколько минут достичь высшей точки и оглушить весь Руан. Я хотел спросить, в какую именно церковь она идет, но не успел. Наверное, к Святой Агеде или к Святому Иоанну – они были самыми старыми, самыми красивыми и почитаемыми, к тому же располагались поблизости.

Итак, я остался в квартире один и тотчас решил этим воспользоваться. Побыстрее оделся, не теряя времени даром, и даже отказался от душа. Конечно, провести настоящий обыск я бы никак не успел, но, надо признаться, что, начав такое дело, остановиться бывает трудно, а ведь надо еще и посматривать в окно, чтобы вовремя заметить возвращение хозяйки. Я заглянул в ящики комода и шкафа: там хранилось нижнее и постельное белье, несколько коробочек или футляров с украшениями – серьгами, браслетами, бусами и брошками, часики, два скромных кольца и одно довольно старое. Я в таких вещах плохо разбираюсь, но моему неискушенному взгляду все это показалось не слишком ценным, хотя и побрякушками я бы такие вещицы не назвал, точно бы не назвал. В двух других коробках я нашел старинные карманные часы, наверняка дорогие (на них стояло клеймо Breguet), а также мужские запонки, которые навели меня на мысль, что хотя бы один мужчина в жизни Инес Марсан все‐таки был и сыграл в ней довольно важную роль, раз она что‐то хранит на память о нем. А может, запонки были ее подарком, который он отверг, и она не стала возвращать их в магазин или на что‐то менять, оставив у себя в качестве напоминания о пережитой обиде. Если же Инес была вдовой, то над запонками могла и погрустить. Но вещи совсем не умеют говорить, если ничего не знать об их владельце.

Я перешел в гостиную и поискал на редких полках альбомы с фотографиями, которые обычно о многом рассказывают, однако ни одного не обнаружил. Единственную фотографию в рамке я заметил еще раньше, но в присутствии Инес не проявлял к ней интереса, чтобы не выглядеть бестактным. Людям обычно непременно надо узнать, кто там да что, но я привык вести себя иначе. Зато теперь рассмотрел снимок очень внимательно: улыбающийся мужчина лет тридцати держит на руках примерно двухлетнюю девочку, которая пристально и недоверчиво смотрит в камеру. Скорее всего, это Инес с отцом, подумал я. Темноволосая малышка на руках у светловолосого мужчины. Было бы лучше найти фотографию Инес с матерью, которая в девичестве носила фамилию О‘Ди, если считать, что Инес Марсан – это действительно Оруэ О‘Ди. Фотография на стене была цветной, однако тусклый фон мало что объяснял. Дату определить было тоже трудно (я вытащил фотографию из рамки, но обратная сторона оказалась чистой), мелькнула у меня и другая мысль: а вдруг это тот мужчина, которому предназначались запонки, а девочка – их общая дочка? А вдруг у Инес Марсан есть дочка, но жизненные обстоятельства – скажем, сделанный добровольно выбор – заставили ее оставить девочку с отцом, как и сам я поступил со своей Вэлери в Англии, и теперь посылал им с матерью деньги, но предпочитал ничего о них не знать. Собственно, почти так же я поступил с Гильермо и Элисой, нашими с Бертой мадридскими детьми, с которыми вроде бы воссоединился, но скорее условно – а на самом деле в моей жизни для них никогда не было места…

Возможно, оба они, муж и дочь Инес Марсан, умерли, и с тех пор ее жизнь превратилась лишь в тень жизни, когда не остается ничего иного, как продолжать чего‐то ждать. Возможно, запонки были старинными и принадлежали отцу Инес. Если человек ничего не рассказывает о своем прошлом, про него легко выдумывать что угодно, ведь оно похоже на чистый и гладкий лист, как, скажем, и будущее, а не на любое прошлое, обычно сплошь покрытое шрамами и морщинами, а также надписями, которые невозможно стереть. В данном случае я мог принять отца за мужа, а мужа за отца – все было покрыто туманом, похожим на туман, опустившийся нынешним утром на Руан, – на туман, накликанный колокольным звоном или, наоборот, разбудивший городские колокола.

Я выглянул в окно и понял, что если Инес отправилась в церковь Святой Агеды или к Латинским вратам, то должна будет вернуться через мост, но я вряд ли ее там разгляжу.

В ресторане у нее имелся кабинет, где хранились все деловые бумаги, поэтому в квартире я не обнаружил ни документов, ни бухгалтерских книг, ни даже каких‐нибудь блокнотов. То есть рыться мне было особенно не в чем, поэтому я наугад взял с полки несколько книг и быстро пролистал страницы веером в надежде, что среди них хранятся фотографии или письма. Но мне опять не повезло, в первых ничего не нашлось, и я попытал счастья еще с несколькими. Как уже говорилось, если ты начал поиски, легко увлечься: “Ладно, еще немного, проверю еще одну, хотя бы еще вот эту полку”, – и увлечься настолько, что забываешь про время. В четырех или пяти книгах я нашел деньги – по нескольку тысяч песет в каждой, и задумался, а помнит ли она сама, куда их спрятала; кроме того, это указывало, что Инес не исключала возможности внезапного бегства, а впрочем, могло и ни на что не указывать. В итоге я просмотрел почти все книги – ее библиотека была весьма скромной и, судя по названиям, эклектичной.

Итак, Инес Марсан дома ничего не хранила. Что было очень странно, поскольку обычно все мы ведем себя иначе. Странно и подозрительно. В лучшем случае такой человек совершенно равнодушен к своему прошлому, а в худшем – старается уничтожить любые его следы, любую память о нем. И настоящая Магдалена Оруэ непременно избавилась бы от всего, что могло ее выдать. Только вот не осталось никаких следов и от прошлого Инес Марсан, хотя под этим именем она прожила довольно долго, оно ее, наверное, спасло и дало возможность существовать тихо и спокойно. А сам я? Если человек настолько сживается с маской и полной сменой личности, то иногда незаметно для себя затушевывает многое и в своей новой жизни, выдуманной и призванной его защитить; так индеец, убегая от врага, старается не оставлять следов и двигается бесшумно, на цыпочках, чтобы издали не была видна даже пыль, поднятая его резвыми ногами. Когда люди вроде нас шагают неспешно и степенно, на самом деле наши ноги всегда бегут. До самого последнего шага, который наконец‐то помогает нам покинуть этот мир и становится прощальным. Этот шаг – тоже бегство.

Я глянул в большое окно, потом – на часы. Странно, прошло уже тридцать пять минут после неожиданного – возможно, и для нее самой тоже – ухода Инес Марсан. Никогда бы не подумал, что она бывает в церкви. Баски и ирландцы очень религиозны, но это мало на что влияет: испанцы тоже слыли верными католиками, именно поэтому и первые, и вторые, и третьи с незапамятных времен позволяли священникам манипулировать собой. Я был не слишком сведущ в истории ЭТА – никогда не чувствовал в том потребности, как нет ее и сейчас (а изучать что‐то подобное лишь ради любопытства счел бы глупостью), – тем не менее, насколько знаю, мысль о создании организации зародилась в семинарских кругах под влиянием застрявших в прошлом священников-карлистов[28], которые, подобно Моисею, возмечтали освободить народ свой, названный ими, естественно, избранным. Были среди них, несомненно, и такие, кто благословлял убийства и похищения людей, во всяком случае, не спешил осудить их в своих медоточивых и человеколюбивых проповедях, тем самым подталкивая прихожан к совершению новых преступлений, и в этом они мало отличались от самых ярых патриотов-ирландцев. Редко встречаются террористические организации без религиозной окраски – хотя бы с одного бока, но чаще со всех боков. Даже анархисты или, скажем, антисистема имеют свои догмы и непременные к исполнению правила, допуская как поклонение, так и преклонение.

Инес все не возвращалась – значит, месса еще продолжалась. Прибавим сюда пять минут ходу от церкви Святой Агеды или восемь от Латинских врат, чуть дольше от собора или от церкви Усекновения главы. Плюс еще на сколько‐то минут она задержится в том случае, если остановится с кем‐то поболтать, ведь сегодня весь город отправился в церкви, как бывает, по ее словам, в любой праздничный день…

Как в праздник на поля свои взглянуть

Выходит утром земледелец, если

Из душной ночи молнии прохладные

Все время падали, и гром гремит еще вдали,

И в русло возвращается ручей,

И зелена трава,

И радость приносящий небесный дождь

Стекает с лоз по каплям,

И в тихом солнце сверкают деревья…

Эти стихи я знал с ранней юности. “Как в праздник на поля…”[29] Я подошел к туалетному столику – надо бы заглянуть и туда. В первом из трех ящиков хранился обычный набор лекарств и что‐то против гипертонии – видно, Инес, как и большинство людей, страдала от повышенного давления, кроме того – упаковка презервативов, но мне она их не имела случая предложить, так как я обычно имел при себе собственные. Во втором ящике – опять какие‐то украшения и роман с закладкой на середине: наверное, читала его время от времени перед сном. Роман испанский, с длинным названием, современный, то есть написанный в девяностые годы, его автора взахлеб хвалили, но весьма неубедительно, как хвалят почти все новинки, всё, что выходит в свет и попадает на магазинные полки. Значит, Инес Марсан не была равнодушна к модным веяниям, по крайней мере литературным, и можно будет потолковать с ней о литературе. В самом нижнем ящике я увидел аккуратную стопку ежедневников – штук пятнадцать, по беглой прикидке. Я открыл самый первый – за нынешний год, вернее за 1996/97, о чем свидетельствовала золотая надпись на обложке в правом верхнем углу. Я тотчас узнал эти ежедневники, поскольку сам пользовался точно такими же в годы учебы в Оксфорде, как и все прочие студенты и преподаватели, а также многие жители Оксфорда, не принадлежавшие к избранному университетскому кругу, который с некоторой клерикальной торжественностью назывался Конгрегацией; такими ежедневниками неизменно пользовались мой тьютор Эрик Саутворт и профессор Питер Уилер. Все они были одинакового формата, в твердой обложке темно-синего цвета. На более ранних экземплярах первый разворот украшала карта города, где были отмечены все без исключения колледжи; на более поздних – всегда полезный план лондонского метро с разноцветными линиями. “Значит, она поддерживает связь с Англией, – подумал я, – кто‐то ведь должен каждый год посылать ей ежедневник, и наверняка прямо из Оксфорда, вряд ли такие продаются где‐то еще, во всяком случае, их не купить в Белфасте”. Оксфордским происхождением объяснялось и то, что в них размечался не календарный год, а академический: вот и самый последний выпуск начинался сентябрем 1996 года, а завершался 20 декабря 1997‐го. Называлась книжка Oxford University Pocket Diary, и на каждой в нижнем правом углу стоял герб университета. Левую сторону разворотов Инес Марсан заполняла пометками для памяти – о встречах, важных делах, обязательных звонках и так далее. Правая содержала более странные и загадочные записи, часто сокращенные, со множеством инициалов, но иногда попадались и полные имена. Каждый прошедший день перечеркивался крест-накрест, что не мешало прочесть написанное. Мне показалась весьма любопытной сама ее манера перечеркивать закончившийся день – так поступают люди, которые чего‐то ждут, а это что‐то все никак не случается. Словно таким образом Магдалена Оруэ О’Ди, если это была она, говорила себе: “Сегодня они опять меня не нашли, сегодня я в безопасности, я свободна, я здесь. И если в какой‐то вечер не смогу перечеркнуть страницу, это будет означать, что я попалась или меня уже нет в живых”.

Достав самый нижний ежедневник, я увидел, что он соответствовал 1983/84 году. С тех пор Инес Марсан хранила все до одного, хотя обычно люди выбрасывают их, дойдя до конца. Мне тотчас пришло в голову, что в ящике должен лежать и тот, что помечен 1987‐м, и было бы интересно заглянуть на страницы, соответствующие 19 июня и 11 декабря, когда произошли теракты в “Гиперкоре” и доме-казарме. А 29 мая 1991 года прогремел взрыв в Вике. Всего погибло сорок два человека, и были ранены сто семьдесят семь. Но нынешние молодые люди ничего об этом не знают, хотя прошло лишь тридцать лет. И виновные свободно разгуливают по земле. Но в то время, о котором я веду речь, мало кто из террористов оставался на свободе. А вот Оруэ О’Ди оставалась.

У меня было слишком мало времени – для расшифровки записей требовался не один час. Инициалы, надо полагать, обозначали людей, с которыми она встречалась. Но как, например, следовало понимать такие вот записи: “Кн AGT” или “Кр TDI”?

Я снова открыл самый верхний ежедневник – на той дате, когда мы с ней впервые договорились о встрече. Среди прочих закорючек я увидел и вполне понятную для меня (но не для кого‐то другого) запись: “Об MC”, то есть “Обед с Мигелем Центурионом”. Я перелистнул несколько страниц назад, отыскивая тот вечер, когда она куда‐то пошла с пижонистым типом, и сразу нашел: “Уж R de T”, что, вне всякого сомнения, надо было понимать как “ужин” с ним. А еще в скобках было приписано “ (т)”. Что значила эта “т”, я не мог даже предположить, но вдруг в голове у меня сверкнул лучик света – хотя и малоправдоподобный. Я отыскал день, когда мы с Инес Марсан впервые занялись сексом, и там действительно было записано: “В MC (т)”. “В” могло означать “вино”, которое мы два-три раза пили и раньше. Я проверил другие даты наших интимных встреч, а вспомнить их было нетрудно, поскольку случались они пока еще редко: “В MC (т)”, – было помечено каждый раз. Значит, так оно и есть, значит, “т” заменяло столь вульгарное слово, как “трахаться”, как бы странно оно ни выглядело в лексиконе такой женщины, как Инес Марсан, хозяйки ресторана “Ла Деманда”. Но на самом деле люди вслух изъясняются с помощью одних слов, а думают с помощью других, особенно когда дело касается секса, к тому же сейчас настали времена, когда женщины позволяют себе выражаться не менее грубо, чем мужчины, особенно разговаривая с собой.

Итак, если “т” означало “трахаться”, то прояснялись сразу две вещи: во‐первых, Инес фиксировала события своей интимной жизни самым лаконичным и даже пренебрежительным образом – но непременно фиксировала, а во‐вторых, она все‐таки переспала с тем старомодным и блеклым сеньором в пестром галстуке и с запонками из оникса. То есть Центурион тогда непростительно ошибся в своем прогнозе и, глядя, как они идут вдоль реки, столь мало подходящие друг другу и по росту, и по стилю, решил, что если речь и шла о романтическом свидании, то у пижона нет ни малейших шансов на желанный финал. Иначе говоря, либо Инес Марсан и прежде время от времени позволяла себе переспать с этим R de T, либо ей очень не хватало рядом человеческого тепла (с Центурионом она тогда еще не сошлась), либо легко относилась к подобным авантюрам, не придавая им особого значения, как, собственно, повела себя и с ним самим. И он вдруг почувствовал если не ревность, то смутную досаду, поскольку выходило, что его поставили на одну доску с другим мужчиной в той сфере, где даже при отсутствии всяких серьезных чувств задействовано нечто глубоко личное: если ты узнаешь, что твоя любовница или твой любовник (разница невелика) спал или спит, кроме тебя, с кем‐то еще, это снижает твою самооценку и невесть почему оскорбляет.

Что касается просто “Вт”, то это могло значить просто “визит” – имелись в виду те случаи, когда он, приходя к Инес, находил ее в дурном настроении и встречал холодный прием.

Ладно, а не прихватить ли мне один из старых ежедневников с собой, чтобы изучить без спешки, например тот, что относится к 1986/87 или 1987/88 годам? В одном из них может быть как‐то отмечен день теракта в “Гиперкоре” или в Сарагосе… Она вряд ли обнаружит пропажу, как сразу бы обнаружила исчезновение самого последнего, если имеет привычку каждый вечер скрупулезно отмечать все события, не забывая добавлять и вполне пустые размышления. Я, скажем, прочитал такие: “Какой ужасный день!”, или: “Ну а теперь что мне делать?”, или: “Какой кошмар!”. Да, интересно будет проверить, что она написала 19 июня 1987 года, 11 декабря 1987‐го или 29 мая 1991‐го, а вдруг отозвалась на теракты восторженно: “Фантастика!” или “Отлично!”

Члены ЭТА, судя по всему, убивая, не мучились угрызениями совести, не думали: “Очень печально, но ведь иначе нельзя”, или: “Жаль, но так надо действовать ради победы нашего дела”. Ничего подобного. Об их обычной реакции мы узнали в январе 1998‐го, если не ошибаюсь, после хладнокровного убийства (выстрелами в затылок) на одной из улиц Севильи члена муниципального совета от Народной партии и его жены, которая возвращалась с ним домой и никакого отношения к его работе не имела. Так вот, несколько сидевших в тюрьме членов ЭТА отпраздновали их гибель вином или шампанским, порадовав себя также дарами моря и хамоном. Деньги у них, кажется, имелись и в тюрьме, а может, родственники по таким случаям передавали им в камеры угощение.

Иными словами, я вполне рассчитывал найти в ежедневнике, допустим, “Великолепно!”, если Инес Марсан вела себя тогда более импульсивно, чем сейчас, а так оно, скорее всего, и было, если под нынешней маской скрывалась Магдалена Оруэ О’Ди. Да, но в таком случае ее следовало считать преступницей, заслуживающей смерти. В таком случае – да. Однако у меня теперь возникли сомнения иного рода: а заслуживает ли до сих пор смерти женщина, уже долго живущая под именем Инес Марсан? И не потому, что знакомство с ней и несколько интимных встреч воздвигли на моем пути непреодолимую преграду. Сомнения объяснялись иначе: речь идет об убийстве одинокой женщины, которая мирно занимается своим рестораном и, возможно, отреклась от преступного прошлого, когда ее жестокость была вызвана умопомрачением. Как узнать, действительно ли человек полностью переменился, с корнем вырвав свое прежнее “я”. Как узнать, бывает ли и такое, ведь для этого нужно потерять память, полностью потерять?

Центурион решил рискнуть и прихватить с собой один из ежедневников. Потом он без труда вернет его на место и положит в тот же ящик во время следующего свидания или “вт”, то есть визита, когда Инес будет принимать душ или пойдет после пылкого соединения на кухню выпить воды.

Времени у него было мало, а когда ты захвачен поиском, трудно следить за стрелками часов. Центурион с ежедневником в руке опять подошел к окну. Туман не только не рассеялся, но стал еще гуще, и фигуры людей, шедших по мосту туда и обратно, слились в бесформенную и расплывчатую массу, затянутую то ли дымом, не желавшим развеяться, то ли облаком неподвижного и вялого пара. Явно были видны лишь линии двух противоположных людских потоков (и почему‐то более отчетливо различались ноги), из чего следовало, что где‐то служба уже закончилась и прихожане решили выпить аперитив в барах на том или ином берегу, но большинство – в Баррио-Тинто. Колокольный звон ни на миг не замолкал и не терял силы, словно службы шли своим чередом или колокола продолжали созывать верующих в церкви. Все то время, пока Центурион оставался в квартире один, гул стоял невыносимый – руанские колокола усердствовали не на шутку, что мешало ему сосредоточиться и мыслить трезво. Из-за колоколов он не услышал ни шагов Инес Марсан за дверью, ни поворота ключа в замке. Если бы она вернулась одна, то застала бы его врасплох, но до него донеслись голоса и смех – и он понял, что с ней явился какой‐то мужчина.

Центурион без лишних раздумий сунул ежедневник сзади за воротник рубашки. Тот скользнул вдоль спины и притормозил у брючного ремня: Инес наверняка заметила бы странную выпуклость, если бы глянула на Центуриона с той стороны. Хорошо, что он все еще находился в спальне, поэтому успел быстро задвинуть ящик комода и улечься на кровать, будто и не вставал все это время. Правда, теперь он был одет.

– Мигель, ты там в приличном виде? – спросила Инес, стоя уже на пороге спальни и убедившись, что да, в приличном. – Я хочу познакомить тебя с моим старым другом, которого только что совершенно случайно встретила на улице. Представь себе, он оказался в нашем городе проездом.

– Уже иду.

Центурион приподнялся, незаметно понадежней закрепил ежедневник под ремнем и вышел в гостиную, где увидел толстяка в не слишком подходящем для северо-западного климата габардиновом плаще обычного для таких плащей цвета. Ему было лет пятьдесят с лишним, может, чуть больше или меньше, поскольку толстяки, как правило, в молодости выглядят старше своих лет, а в зрелые годы – моложе, поэтому их возраст определить бывает трудно. Густые вьющиеся волосы, начавшие седеть, напоминали шлем и были чуть длиннее, чем принято. Очки казались слишком большими для маленьких глаз. А черты лица казались более мелкими из‐за слишком пухлых щек. Прямой нос, тонкие губы, открытая дружелюбная улыбка, почти квадратные зубы, похожие на пластинки жевательной резинки с перламутровым отливом (помнится, они называются Cheiw и были популярны в годы моего детства). Весь его облик внушал доверие. А еще такие толстяки иногда бывают очень подвижными.

Поначалу мне почудилось, будто он меня откуда‐то знает или узнал, но, скорее всего, я ошибся и речь шла всего лишь об осветившем его лицо выражении искренней симпатии. Я, со своей стороны, был уверен, что нигде и никогда его не встречал. Хотя за свою жизнь повидал слишком много разных людей и побывал в слишком многих местах, но так давно, что почти не помнил ни тех людей, ни тех мест.

Инес Марсан лишь назвала его имя – Гонсало Де ла Рика, не уточняя, ни к какому разряду старых друзей он относится, ни что и когда свело их вместе. Просто добавила: “Он друг нашей семьи, мы знакомы всю жизнь”. Они болтали о вполне банальных вещах, общих знакомых и что‐то вспоминали; но точно я уяснил для себя лишь одно: встречались “старые друзья” по крайней мере в двух городах – в Овьедо и Мадриде.

Де ла Рика оказался балагуром и остряком, одну за другой рассказывал занятные истории, однако я не мог их оценить, не зная сопутствующих обстоятельств, а вот Инес Марсан хохотала от души.

– Инес сказала, что ты учитель, работаешь в школе. – И, не дожидаясь ответа, он принялся пространно рассуждать о состоянии образования в нашей стране: – Уж не знаю, как вы выходите из положения, когда все здесь направлено на то, чтобы плодить неучей. Прямо об этом, понятное дело, не говорится, наоборот, но впечатление такое, будто любое наше правительство желает вернуть нас в девятнадцатый век, если не еще дальше, когда большинство населения было безграмотным, ничего не знало, а поэтому не протестовало и никогда ни с чем не спорило. Да и как бы люди стали спорить, если едва умели выражать свои мысли. Не только на письме, но и устно. Вот скажи, твои ученики способны произнести несколько связных фраз подряд? Какого они, кстати, возраста? – Он с первой же минуты стал обращаться ко мне на “ты”: раз я был другом или любовником Инес, церемонии исключались. Он сыпал вопросами, не нуждаясь в ответах. – На самом деле в этом есть своя логика – в том, чтобы двигаться назад, исподволь превращая подростков в тупых ослов, и тут все хорошо продумано. Если люди знают хоть что‐нибудь, они уверены, будто знают вообще все и с их мнением по любому поводу должны считаться, мало того, оно должно значить больше, чем мнение каких‐то ученых или экспертов. А в итоге все сразу же застопоривается: там и сям возникают нелепые препятствия, для всего требуется консенсус, и никакое движение вперед просто невозможно. Вот уже два десятка лет как наши граждане только и делают, что рассуждают и протестуют, и, если не принять срочных мер, кончится это бог весть чем. Скажи, зачем людям лезть туда, о чем они не имеют ни малейшего понятия? И что их совершенно не интересует? Как ты считаешь, многих интересуют астрофизика, нейрохирургия, технологические инновации, гонка вооружений или исследования космоса? Нет, конечно. Девяносто процентов населения не попытались разобраться даже в устройстве пистолета. Или в устройстве собственного организма – им плевать на анатомию. Если откинуть кучку любопытных и кучку педантов, обожающих хоть чем‐нибудь блеснуть в застольной беседе, остальных волнуют только конкретные результаты, только их личная выгода и конечный успех дела. Конкретная выгода. В действительности никого не колышет, как и что будет организовано, главное – чтобы оно вообще было организовано, но ведь этим должны заниматься сведущие люди, по‐настоящему образованные, каких всегда и повсюду было раз-два и обчелся, как и сейчас.

Я смотрел на этого толстого болтуна с интересом, даже слегка растерявшись. Его речь поначалу звучала как критика прогрессирующего невежества, к чему общество прилагало руку, но он быстро перескочил на преимущества того же невежества и на его полезные свойства. И мне стало любопытно, насколько согласна с его мнением Инес, ведь мы с ней редко беседовали на “проблемные” темы. Я ничего не знал про ее политические и социальные взгляды, если они у нее вообще были, поскольку некоторые люди целиком поглощены своими повседневными заботами, а все остальное вроде как протекает где‐то в стороне. Будь она Магдаленой Оруэ, то, вне сомнения, сразу могла бы подписаться под всем, что изрекал ее приятель: ЭТА выдавала себя за организацию левую – или “народную”, – но на самом деле стояла на позициях давно устаревших, неоднозначных, элитарных и консервативных, прогресс вызывал у ее членов аллергию, как и у церковников, а по духу своему и методам она оставалась беспримесно диктаторской. Такими же были оба экстремистских лагеря в Северной Ирландии – ИРА и юнионисты-парамилитаристы, трудно сказать, какой из лагерей был хуже и опаснее. Роднило их то, что они одинаково презирали людей и были готовы убивать без счета, губя жизнь молодежи, которую ловили в свои сети и обучали. Ими двигало желание подчинить себе сограждан, заставляя соглашаться с тем, что они сами (“малые числом”) решали и планировали. В некотором смысле такие организации не очень отличались от секретных служб, поймавших в свои сети и обучивших меня самого, только вот мы предотвращали несчастья, а они их творили. Мы отвечали на их действия и упреждали беды, но кровопролитий никогда не провоцировали.

Зачем Инес привела сюда этого Де ла Рику, почему решила представить его мне или, скорее, меня ему? Если он и вправду был ее старым приятелем, которого она долго не видела, могла бы пойти с ним куда‐нибудь посидеть, а мне позвонила бы с извинением: “Знаешь, я случайно встретила давнего знакомого, ты не против, если мы увидимся с тобой завтра или, скажем, послезавтра?” Я бы отнесся к этому с пониманием.

И еще: с чего она вдруг пошла к мессе? Хорошо было бы задать ей такой вопрос, ведь для женщин ее поколения это отнюдь не считалось нормой.

– Вот ты, например, знаешь, как устроен пистолет? – вдруг опять обратился ко мне, воспользовавшись моим молчанием, вертлявый толстяк, который, думаю, мог быть прекрасным танцором.

– Нет, и даже никогда не держал ни одного в руках, – ответил я не моргнув и глазом, что прозвучало вполне правдоподобно в устах школьного учителя, по крайней мере европейского школьного учителя. – И не испытываю ни малейшего любопытства. Хотя все мы и по фильмам можем кое‐чему научиться…

– Вот видишь! Ты один из тех, кому поручено воспитывать детей и давать им знания, а сам не разбираешься в таких простых вещах. В таких простых и таких обычных вещах, поскольку миллионы пистолетов по всему миру оказываются в руках безмозглых идиотов и любой преступник умеет с ними обращаться. А вот нормальные люди особо не заморачиваются, просто знают о существовании чего‐то, но мало чем интересуются. Однако при этом желают обо всем выносить свое суждение и во все вмешиваться. Демократия – дело очень хорошее, пойми меня правильно, я за нее руками и ногами. Но почему‐то никто никогда не захотел адекватно оценить ее достоинства и недостатки. Напротив, границы демократии постоянно расширяются – сверх разумного. Зачем позволять невеждам решать, как надо управлять экономикой, или какой должна быть оборонная политика, или даже какие законы считать правильными, а какие нет? Перемены будут происходить медленно, на протяжении по крайней мере двух поколений. И только когда люди снова согласятся, что многого не знают, они перестанут совать нос куда не следует. В те дела, которые их не касаются.

Я не знал, чего ждала от меня Инес Марсан: чтобы я поддержал его взгляды по столь общим вопросам (демократия ему вроде бы совсем не нравилась, как и просвещение) или начал с ним спорить. Сама она никогда не интересовалась моими убеждениями. А мне не хотелось пустой и случайной болтовней разочаровать ее или оттолкнуть от себя; я обязан был оставаться рядом, пока не выполню задание. Но тут мне пришло в голову, что толстяк помогает ей подвергнуть меня какой‐то проверке.

– Лично мне кажется, – сказал я, решив вести себя с предельной осмотрительностью, – что судить о чем бы то ни было можно только по итогам, по прямым или косвенным результатам. Люди голосуют за того, кто интуитивно внушает им больше доверия или меньше страха, и, по сути, все отдают в руки избранных правителей. Они голосуют за них, даже если знают, что те потом наверняка поведут себя как им вздумается. Люди протестуют, критикуют и объявляют забастовки, да, но понимают, что толку от этого не будет ни малейшего. Правители всегда в конце концов захватывают всю полноту власти, даже если выиграли с преимуществом всего в один голос. А ты как думаешь, Инес?

Она не проронила ни слова с тех пор, как Де ла Рика затеял этот разговор, и, казалось, ей было просто скучно.

– Не знаю, – ответила она, – мир представляется мне местом невыносимым. Я занимаюсь только своими делами, а стоит задуматься о чем‐то другом, это сразу выбивает из колеи.

– В каком смысле?

– Порой я искренне поражаюсь тому, что все вокруг нас еще действует приемлемым образом, все как‐то организовано, функции распределены и каждый хорошо или плохо, но выполняет свои обязанности. В мире слишком много людей, миллионы и миллионы, и у каждого в голове копятся свои амбиции, свои заботы, память об обидах и неудачах. Я не понимаю, как всем этим можно управлять и поддерживать сносный порядок. Как можно учитывать столько мнений, столько противоречивых интересов? Остается лишь удивляться тому, что мир не находится в состоянии непрерывной войны, до сих пор сам себя не уничтожил и уже давным-давно не взорвался. Это было бы единственным способом заставить нас всех замолчать. Всегда звучит слишком много голосов одновременно – люди жалуются друг на друга и винят друг друга в собственных бедах. Даже здесь, в Руане, на который редко кто обращает внимание, жители ссорятся и конфликтуют. Мне приходилось иметь дело с местными политиками и разного рода активистами: в большинстве своем они ненавидят друг друга и готовы перегрызть друг другу глотку. А вообрази, что происходит в крупных городах, где живет куда больше народу.

Я слушал ее не шелохнувшись – боялся, как бы ненароком не выпал наружу ежедневник, прижатый к спине брючным ремнем.

Об одном из упомянутых местных политиков Центурион уже кое‐что знал, потому что тот был мужем Селии Байо, тоже школьной учительницы. В их квартире была установлена скрытая камера, поэтому он наблюдал за повседневной жизнью этой пары, когда находил желание и время, чтобы просмотреть многочасовые записи. Правда, смотреть там было особенно нечего: ни муж, ни жена не возвращались домой до вечера или даже до ночи. За детьми обычно приглядывала нянька, жившая в доме, а если родители ужинали вне дома или шли еще куда‐то, ей на помощь призывали молодую девушку. Видно, у мужа было очень приличное жалованье, или он получил немалое наследство, или сумел скопить достаточно денег, во всяком случае, мог держать постоянную прислугу, не стесняться в расходах и вести почти роскошную жизнь.

Также нельзя было не заподозрить, что этот политик, как и многие другие в 1997 году (да и сегодня тоже), получал дополнительный доход в виде комиссионных, взяток и разного рода услуг. Подобные вещи происходят в автономных областях не реже, чем в Мадриде. Но, судя по всему, чем меньше город, тем более склонны его обитатели ко всякого рода сделкам: скажем, взятки становятся естественной формой существования с очень незначительными и необъяснимыми исключениями, на которые косо поглядывают, а в конце концов таких людей начинают считать и вовсе маргиналами. Соучастие большинства населения гарантирует полную безнаказанность и молчание: кто же станет затевать расследование, если оно вызовет эффект домино – начнутся репрессии, и будет уже трудно их остановить, так что лучше ничего не трогать, а это правило известно даже местным школьникам. Все должны быть повязаны. Как на Сицилии.

Учительница Селия Байо была улыбчивой женщиной лет сорока, которой не мешало бы сбросить несколько килограммов весу. Хотя толстой ее никто бы не назвал, просто все в ней казалось округлым – и лицо с милыми ямочками, и чуть великоватая для ее роста грудь, и бедра, возможно округлившиеся после рождения двух детей, а не потому, что она плохо следила за фигурой; округлыми были даже икры, к тому же она носила туфли на высоких и широких каблуках, напоминавших лошадиные копыта, и ходила быстрым и решительным шагом. Селия всегда была в отличном настроении и всегда спешила помочь и своим ученикам (она преподавала историю и географию в младших классах), и коллегам, если те попадали в трудную ситуацию. Центуриона она с первого же дня встречала улыбкой, неизменно радушной и прямо‐таки материнской, словно помнила, что новичку особенно нужен добрый прием. Сама она тоже когда‐то была в школе новенькой, но довольно давно, когда только приехала в Руан, где познакомилась с местным политиком (в ту пору еще только начинающим) и вышла за него замуж. Вообще‐то, она вряд ли могла оказаться Магдаленой Оруэ О’Ди, если не принимать в расчет рыжих волос, очень бледных глаз и веснушчатого лица. Но ведь все это не является исключительным отличием ирландцев или полуирландцев – подобных женщин сколько угодно и в Галисии, и в Кастилии, и в Леоне, и в западной Андалусии. Да и волосы она могла красить: кто теперь рискнул бы судить об оригинальном цвете чьих‐то волос? Селия казалась женщиной от природы искренней и потому прозрачной. И была совсем не глупой, однако ее голова представляла собой, так сказать, механизм весьма незатейливый – может даже слишком незатейливый, чтобы считать это естественным свойством: она смеялась, когда следовало смеяться, грустила, когда был повод для грусти, лила слезы, когда смотрела фильм, задуманный как раз для того, чтобы выжать у зрителя слезу, и без смущения о своих слезах рассказывала, словно иначе и быть не могло. Когда она слышала анекдот или над ней самой подшучивали, хохотала, даже если анекдот был не очень пристойным, а смысл шутки доходил до нее не сразу и поначалу она понимала все сказанное буквально. Видя несправедливость, возмущалась, но не слишком бурно, так как даже собственную непосредственность все же умела контролировать.

Селия была идеальной читательницей и зрительницей, поскольку послушно реагировала именно так, как хотелось актерам, даже если их искусство оставляло желать лучшего, то есть играли они топорно и не стеснялись дешевых штампов. Она была частью “благодарной и податливой” публики, одной из тех представительниц рода человеческого, глядя на которых Центурион думал: будь таких побольше, мир стал бы куда более сносным, а не таким дрянным. Но людей, подобных Селии, на свете мало, очень мало – редко встретишь человека, который не таит в душе хотя бы каплю злобы или ненависти.

Наблюдая за ней в школе, Центурион приходил к мысли, что уж она‐то никак не может быть женщиной, которую он ищет и которая напрямую или издали участвовала в ужасных событиях всего десятилетней давности, а может, еще и в каких‐то других. Слово “всего” было здесь весьма уместно: прошло слишком мало времени, чтобы Селия Байо успела преобразиться в искреннюю женщину с безупречной репутацией, способную так непосредственно радоваться, сочувствовать и помогать другим. Никакого сравнения с Инес Марсан, которая изо всех сил старалась скрыть свое прошлое, была замкнутой и неразговорчивой.

Но имя Селии Байо фигурировало в его списке, и чем‐то это объяснялось, раз ее фотографию Тупра тоже вручил ему на террасе мадридского ресторана. Она мало изменилась со времени, когда был сделан снимок: те же голубоватые доверчивые глаза, те же милые ямочки на щеках и подбородке, те же крошечные веснушки, издали почти неразличимые, тонкая кожа, которую скоро могут подпортить морщинки (они грозили вот-вот появиться и расползтись по всему лицу), и рассеянный взгляд…

Любые подозрения, казалось бы, сразу отскакивали от нее, но именно поэтому Центурион заставлял себя усомниться в самом первом впечатлении. Не исключено, что ее склонность всем сочувствовать и помогать когда‐то использовали в своих целях очень дурные люди, о которых сама она ничего дурного не подумала. Не исключено, что Селия Байо была с ног до головы фальшивой или ей удалось забыть прежнюю Селию, что случается не так уж и редко – примером тому служат политики, если к ним повнимательней приглядеться.

Инес Марсан не любила говорить о своем прошлом. Но и Селия Байо обходила молчанием свое, словно у нее никакого прошлого не было, во всяком случае ничего достойного упоминания, как и должно быть у coeur simple[30](но ведь каждое coeur simple непременно переживало хоть какие‐нибудь огорчения). Она жила не просто настоящим, а исключительно сегодняшним днем, занимаясь своей работой, мужем, детьми, коллегами и учениками, общественными делами и бесконечными социальными обязанностями. В семье была главным мотором, и ей вечно приходилось решать не только важные вопросы, но и второстепенные. У нее наверняка не оставалось ни минуты на то, чтобы задуматься, поразмыслить, посмотреть вперед и уж тем более оглянуться назад. Есть люди, для которых вчерашний день – это только лишняя проблема, досадная помеха, символ бесполезности, балласт, мешающий отдать все силы дню сегодняшнему, а ведь любое вчера непрерывно подсовывает тебе кучу новых забот. Ночь – она и есть ночь, по ночам время замедляет свой бег, хотя непонятно почему, и лишь ночью такие люди вдруг обнаруживают, что не помнят, на что было потрачено столько времени.

Короче, в Руане никто не отзывался о ней плохо или даже равнодушно. Может, невольно боялись ее влиятельного мужа, а может, потому что она умела заставить простить свои добродетели и завидное положение. В любом случае Селия Байо не была ни элегантной, ни красивой, ни особенно умной – а такие вещи простить было бы куда труднее.

Иначе обстояло дело с ее супругом, членом муниципального совета, который совал нос во все, что было и не было связано с его должностью. Он носил имя не менее экстравагантное, чем его внешность, – Люитвин Лопес Лопес, и весь Руан знал, чем это объяснялось: он родился 29 сентября, в день святых архангелов Мигеля, Рафаэля и Габриэля. В Руане, как и вообще в провинции, новорожденного часто нарекали именем святого, память которого отмечалась в день его появления на свет. Однако Мигель Лопес Лопес или Габриэль Лопес Лопес звучало бы настолько заурядно, что родители кинулись изучать святцы и вскоре обнаружили, что это был еще и день святого Люитвина, а уж такое имя, на их взгляд, не спутаешь ни с одним другим, настолько оно редкое и приметное. Так они и назвали ребенка, даже не удосужившись выяснить, кем был этот святой Люитвин и чем прославился. Я, например, почти ничего о нем не знаю: кажется, речь идет о епископе, возможно, из какой‐то центральноевропейской страны, и на моем втором – или первом, – то есть на английском языке его имя произносится как Ledwin (Ледвин). Тут я не могу удержаться, чтобы не сравнить его с другими малоизвестными святыми, которые непонятно почему фигурировали в Оксфордском календаре: Свитун, Дунстан, Блазиус (то есть Сан Блас), Катберт, Фридесвида, Евуртий, Этельдреда, Приска и Мало и Врисий – все они запомнились мне со студенческих лет только потому, что забыть такие имена просто невозможно.

А еще руанскому Люитвину жуткие неудобства доставляла повторяющаяся фамилия Лопес Лопес, и поэтому уже во взрослом возрасте он сумел официально сменить второго Лопеса на вторую материнскую фамилию и стал Люитвином Лопесом Ксирау. Что тоже звучало довольно необычно (я помню лишь некоего футболиста, форварда из Овьедо, из моей детской коллекции футбольных наклеек), а людям с таким трудом давалось начальное “кс”, что все называли его в лучшем случае просто Люитвином, самые близкие просто Люти, а для своей ласковой жены он был Вино или еще того хуже – Винито, но это только когда они занимались сексом. Правда, самого Люитвина совершенно не задевало, как бы кто ни калечил его имя.

Руан был из тех городов, какие в старину официально величали “очень благородными и очень верными”. То есть был городом “строгих правил”, насколько это возможно по испанским меркам, склонным к аскетизму и чопорности, который гордился своим далеким прошлым, когда играл более значительную роль и когда в его истории случались героические эпизоды, пусть изрядно преувеличенные с течением времени. Город был, прямо скажем, спесивым и заносчивым. Руанцы презирали большинство других областей, а их жителей считали выскочками, или торгашами и лавочниками, или эгоистами и нытиками, или гуляками и пьяницами, или в крайнем случае людьми закомплексованными и надутыми (последние два качества обычно неотделимы одно от другого). Но эти пороки были в полной мере присущи и самому Руану, поскольку он не чурался гулянок, торговли, любил поныть и при этом отличался болезненным самомнением. Но тут надо заметить, что любой город старается выглядеть таким, каким сам себя видит, и соответствовать своей уже сложившейся репутации, а к собственным недостаткам относится снисходительно и спешит их затушевывать.

Популярность Люитвина Лопеса Ксирау наверняка объяснялась тем, что он не пытался под что‐то подлаживаться и ничего не затушевывал; был злым на язык экстравертом, хвастуном, наглецом и позером, и его наглость, вопреки ожиданиям, приводила в восторг многих руанцев, которые охотно смеялись над его выходками, находили его человеком хватким, ловким, деловым и только ахали от удивления в ответ на очередные художества Люитвина – и даже в ответ на его беззлобные угрозы в адрес тех, кто становился у него на пути или не желал плясать под его дудку. (Правда, угрозы произносились с улыбкой, их сменяли бурные объятия, поглаживания по щеке и поток льстивых фраз: “Мужик, ты самый крутой мужик из всех, кого я знаю”, или: “Как же я тебя люблю – сильнее, чем Абеляр Элоизу, только без кастрации, упаси Господь; или как святая Тереса любила Христа, то есть самой чистой любовью”, или: “Я вознесу тебя на пьедестал из чистого золота – ведь ты заслужил и золото, и пьедестал, потому что у тебя железные яйца”. Добавлю, что ко всем он сразу же обращался исключительно на “ты”.)

Вряд ли стоит удивляться, что город с таким удовольствием проглатывает то, что он вроде бы больше всего презирает и ненавидит, просто ему вдруг надоедают собственные приличия, благопристойность, культурность и мнимые добродетели, и он начинает восхищаться человеком, который воплощает в себе отрицание всего этого. Хочу напомнить, что беспрецедентным примером подобной реакции служил всем известный обитатель виллы в Берхтесгадене.

Люитвина Лопеса Ксирау вполне устраивала должность члена муниципального совета, и он не претендовал ни на что большее, скажем, на другой уровень власти. C ним считался алькальд, считались почти все влиятельные горожане – предприниматели, землевладельцы, банкиры, скотоводы, хозяева гостиниц, профсоюзные лидеры и епископы. Любого он умел убедить и развеять изначальные сомнения самого разного свойства. Был решительным, гиперактивным и неутомимым. Ходили слухи, будто, заняв этот весьма скромный пост, он организовал несокрушимую коррупционную систему, приносившую барыши очень многим, по крайней мере на первых порах.

Центуриону достаточно было увидеть его всего лишь раз, чтобы понять: вот с кем ни в коем случае не следует иметь дела. У Люитвина на лице было написано, что он интриган и обманщик – в прежние времена таких называли плутами, надувалами и пройдохами. Это люди с хорошо подвешенным языком, а также очень ловкие по части подхалимажа. Пожалуй, в том и была тайна его успеха: он казался таким чистосердечным, таким легкомысленным и откровенно услужливым, что никто не желал разглядеть жулика под столь удачно придуманной маской. А может, как с первого взгляда предположил Центурион, почерк его был настолько нов для Руана, что там Люитвина приняли за человека смелого, веселого, многогранного, любезного и инициативного. Да, слишком эксцентричного, вне всякого сомнения, слишком броско одетого и слишком дерзкого на язык, но все это объясняли его импульсивностью, бойкостью и бесстрашием. Как ни странно, все находили в нем нечто экзотическое, хотя родился он в Катилине. Даже говор и акцент у него были какими‐то нездешними, правда, весьма неопределенными, словно он приехал с юга, а иногда в нем находили развязность, свойственную выходцам из мадридских низов. Однако все это на самом деле тоже было фальшивым и наигранным.

Выглядел он, на взгляд Центуриона, просто чудовищно. Его голову украшал кок, закрепленный, разумеется, лаком, – в стиле Элвиса Пресли, Джонни Бернетта, Литтла Ричарда и других музыкантов тех времен. Кок должен был зрительно прибавлять ему роста. Длинные концы тонких усов загибались кверху, как у наполеоновских гусаров. Подбородок украшала мушкетерская бородка. К ней спускались баки топориком, но довольно скромные, чтобы не заставляли вспомнить бандитов XIX века. Все у него было невпопад и неуместно – одно с другим никак не сочеталось. Одевался Люитвин крикливо – чаще всего носил двубортный пиджак с тремя (или шестью) серебряными пуговицами, неизменно на все пуговицы застегнутый. Но нередко щеголял и в костюмах-тройках самых невероятных цветов, преимущественно разных оттенков зеленого (цвета нильской воды, хризолитового или желто-зеленого), а также коричневых и фиолетовых, и был при этом по‐детски доволен собой. Жилет (не всегда в тон костюму) Люитвин считал обязательной частью своего облика, и жилеты эти бывали самой замысловатой расцветки, а то и переливчатые, как у карточных шулеров. Он часто расхаживал по мэрии без пиджака, закатав повыше рукава рубашки, чтобы показать свою активность и полную включенность в работу. На улице его можно было узнать издали – и не только по причудливой прическе, но и по тому, что даже зимой он ходил в светлых остроносых ботинках. Надо полагать, Люитвин оставлял крупные суммы у портных, хотя и не в Руане, поскольку там вряд ли нашлись бы столь необычные и броские ткани.

У себя дома он, случалось, выглядел и попроще. Центурион располагал лишь записями с камер, установленных в гостиной, однако муж с женой, вернувшись после утомительного и долгого рабочего дня, нередко находили силы, чтобы заняться любовью прямо там, на ковре, не отправляясь для этого в спальню (дети с нянькой, естественно, уже спали). При этом Люитвин обожал затевать некие причудливые, но очень фальшивые игры: скажем, однажды я видел на пленке, как он появился в наряде гаучо – с платком на шее и в расстегнутой до пояса рубашке. Он двинулся к жене, пританцовывая, заставляя колыхаться широчайшие штаны и ловко размахивая лассо. Люитвин изображал жителя пампы, случайно заглянувшего в богатое поместье, хотя аргентинскую речь пародировал неумело.

Селия Байо встретила этот спектакль смехом, так как благодаря своему простодушию почти все воспринимала с восторгом. В любом случае никаких колебаний предстоящая эротическая забава у нее не вызывала, наоборот, она отнеслась к ней с азартом, с каким, впрочем, относилась и ко всему, что делала. Центуриону было неловко присутствовать при дальнейшем и слушать дальнейшее, но он обязан был досмотреть сцену до конца, не упуская ни слова. Конечно, можно было прокрутить пленку побыстрее, остановить и стереть запись, но он повел себя подобно зрителям, которым почему‐то немыслимо трудно перейти на другой канал или выключить телевизор, когда они видят на экране ужасные и омерзительные сцены или кого‐то, кто раздражает их и выводит из себя. Их завораживает собственное изумление, и они безмерно наслаждаются внезапно накатившей на них ненавистью.

Но Центуриону было ясно одно: эти двое искренне любят друг друга и в сексе достигают полной гармонии, а значит, от мысли соблазнить Селию Байо следовало сразу отказаться. Жаль, конечно, мелькнуло у него в голове, поскольку ее формы, когда он увидел их в натуре и в деле, возбудили его аппетит, по крайне мере теоретически.

Но в гостиной они с Люитвином не ограничивались сексом, который начинался игрой (весьма пошлой), а заканчивался вполне естественным образом. Нет, между ними случались и короткие беседы – вернее, муж отчитывался перед женой о своих дневных достижениях, хоть и без лишних деталей. Подробностей он избегал и пользовался привычным для него развязным и вульгарным языком, какой пускал в ход даже в разговоре с влиятельными руанцами, к чему те в конце концов привыкли.

– Сегодня я заставил‐таки Гауси повилять передо мной хвостом, – сообщал он (Гауси был очень влиятельным строительным боссом, который вел дела в Кастилии и Леоне, Астурии и Кантабрии). – А Вальдераса я вожу на коротком поводке туда, куда мне надо, и ты представить себе не можешь, до чего я его выдрессировал. – Вальдерас был его шефом, то есть алькальдом. – Иногда я позволяю ему поднять лапу и отлить, а если где‐то мы стоим подольше, я отпускаю поводок, чтобы он почувствовал себя свободным, где‐то заставляю прибавить шагу, а коли ему приспичит навалить кучу, говорю: “Нет уж, Вальдерас, а не западло тебе будет и потерпеть?” Единственный, кто мне выносит мозги, это Пепорро, он, видите ли, до сих пор не желает вариться в общем котле и мне исподтишка подгаживает. Но я ему делаю крутые подарки, и он их в конце концов принимает, а значит, скоро спустит штаны и подставит мне свой прибор, чтобы я пощекотал его перышком, а может, я хорошенько отхлещу болвана по заднице – это уж как мне заблагорассудится. Ладно, говорю я себе, подождем. Меня другое бесит: только что я сунул ему дорогущие часы – вроде как на день рождения. Он поначалу замахал руками, но потом, само собой, взял и тотчас нацепил, а значит, как ни крути и по всем прикидкам, должен был стать шелковым. Так нет же, всем своим видом говорит мне: накося выкуси, перетопчешься, и можно подумать, будто часы сами ему на запястье запрыгнули – по мановению волшебной палочки, а сам он сразу позабыл, откуда они взялись. Нет, другого такого сучоныша еще поискать надо. Ну ничего, пусть не радуется, он мне за все заплатит.

Центурион понятия не имел, кто такой этот Пепорро. Видно, человек влиятельный, несмотря на плебейское имя.

Все эти махинации совершенно не волновали Центуриона, он находился здесь не для того, чтобы наводить порядок в городских делах, предотвращая или разоблачая злоупотребления местных властей. Его интересовал не сам Лопес Ксирау, а его жена. Понятно, что она знала о взятках, коррупционных схемах и интригах, пусть и в общих чертах, но знала и протестовать или возмущаться не пыталась. Да и с чего бы ей начать возмущаться, если благодаря этому они как сыр в масле катались? Однако такая ее снисходительность не очень‐то вязалась, на мой взгляд, с жизненными установками членов (даже бывших) ИРА или ЭТА; те готовы без колебаний убить любого, на кого им укажут, или подложить бомбу в многолюдном месте, но одновременно считают себя настолько честными и непогрешимыми, что морщатся при встрече с мелким воришкой или наркодилером (вымогательство и вооруженные налеты – другое дело, это подвиги на благо родины и совершаются ради великого дела, а если часть награбленного и оседает в их карманах, то вроде как идет потом на помощь соратникам).

Итак, мне хотелось вычеркнуть Селию Байо из списка и забыть про нее. Но помешало чувство долга – или привычка к дисциплине. Хотя было и другое соображение: чем меньше подозрений вызывает новая роль Магдалены Оруэ, тем опасней и хитрей надо считать эту женщину. На самом деле Селия Байо не знала ни слова по‐английски (она хорошо говорила по‐итальянски, так как окончила мадридский лицей) в отличие от Инес Марсан. С другой стороны, в 1997 году в Испании почти все считали, что знают английский, и старались к месту и не к месту вставлять английские слова, произнося их самым чудовищным образом. И вообще, если человек выдает себя за другое лицо, он в первую очередь должен постараться выглядеть полной противоположностью себе настоящему – или быть как можно меньше похож на себя прежнего. Это, разумеется, совсем не просто, что я знаю по собственному опыту: однажды сквозь маску все‐таки просочилось мое подлинное я, или мне не удалось отдалиться от него в нужной мере, что сразу же вызвало подозрения.

Даже невежа Люитвин что‐то бормотал по‐английски sans façon[31], хотя он и вообще все делал sans façon. Однажды Селия Байо познакомила нас, когда он встречал ее у школьных дверей. Услышав, что я преподаю английский, он тотчас выдал с чудовищным акцентом безграмотную и лишенную всякого смысла фразу: You don’t steal me, pal, not steal the heart of my wife, not steal the body, many hours together[32], а? И очень красноречивым жестом соединил кончики указательных пальцев. Я молча и с тупым изумлением смотрел на него, и тогда он отвел меня в сторону, потянув за локоть, понизил голос, чтобы не слышала Селия, и повторил уже по‐испански: “Цс‐с‐с… – Он часто обращался к людям таким вот пренебрежительным образом, прижав язык к задней стороне верхних зубов, как прежде подзывали официанта или уличного мальчишку. – Я смотрю, ты парень симпатичный, прямо красавчик, к тому же в самой поре. Так вот, не вздумай клеиться к моей жене, она у меня простодушная и нежная, а вы ведь вон сколько часов проводите там внутри, помирая со скуки. Ты меня не знаешь, но учти, что я шутить не привык и аппарат твой в один миг откручу”. Иногда его было трудно понять правильно, особенно когда он прибегал к метафорам, тем не менее Люитвин умел всех заставить себя понять, поскольку одним из завидных качеств подобной речи была доходчивость, которая легко пробивалась сквозь словесный мусор, и он умел давать вполне однозначные указания, даже если облекал их в самые туманные формы.

А я в ответ лишь улыбнулся и похлопал его по плечу, подчеркнув тем самым свой более высокий рост:

– Можешь не беспокоиться.

Потом мне подтвердили, что при всей его наглости, при всех его замашках гангстера-коротышки он действительно имел одну слабость – любовь к жене, поэтому страшно ее ревновал и всех подозревал. Селия не была по‐настоящему красивой или неотразимой, но ему самому она, надо полагать, казалась настолько соблазнительной, что любой мужчина просто не мог не возмечтать отнять ее у мужа – хотя бы только на один день или на один вечер. А так как она была со всеми приветлива и любезна, он боялся, как бы такое поведение не поняли превратно, и она – опять же по простоте душевной, или из сочувствия, или из боязни обидеть – не согласилась бы поучаствовать – не сознавая, что делает, из лучших побуждений – в чем‐то неблаговидном. Иначе говоря, единственное, что отвлекало Люитвина от сложных афер и махинаций, это тревоги, связанные с Селией Байо.

По рассказам, во время одного важного совещания с политиками, специально приехавшими в Руан из Реуса ради встречи с ним, чтобы урвать кус побольше после провернутой здесь сделки, Люитвин вдруг исчез на двадцать минут, поскольку вообразил, будто его жена забавляется с парикмахером, которого с давних пор посещала раз в неделю, в тамошней кладовке. Подозрение было глупым и абсурдным, так как в заведении всегда сидело много дам, дожидавшихся своей очереди и падких до скандалов, а упомянутая кладовка была вовсе не кладовкой, а маленькой туалетной комнатой, перед которой тоже часто образовывалась очередь. Однако Люитвин ничего не мог с собой поделать и как угорелый кинулся в парикмахерскую – даже кок на голове растрепался и пострадали остроносые ботинки – и там убедился, что его Селия дремлет в вертящемся кресле, прикрытая широкой накидкой, а мнимый соблазнитель тщательно укладывает ей волосы. Однако после этого приступа ревности Люитвин все‐таки заставил Селию сменить мастера.

Между тем он упустил выгодное дело, которое собирался провернуть с каталонцами, ибо те сочли себя оскорбленными и зареклись впредь иметь дело с испанцами. (“Сразу стало понятно, что ездить к ним незачем, – заявил один из них. – Они нас всерьез не воспринимают и ведут двойную игру”.)

После этой первой встречи с Люитвином Лопесом я никогда с ним не ссорился. Он, бедняга, стал относиться ко мне как к защитнику Селии, не ведая того, что я способен, в зависимости от обстоятельств, либо отдать ее в руки правосудия, либо ликвидировать каким‐нибудь чистым и безболезненным способом. О втором варианте мне думать не хотелось: женщина – она и есть женщина, повторял я себе усвоенное с детства правило. К тому же было неприятно обманывать Люитвина. Он был настолько жизнелюбивым, хвастливым и импульсивным, что даже нравился мне. Полной загадкой для меня стало то, как он заставлял многих поверить ему, хотя был типичнейшим мошенником – с головой, набитой безумными идеями и дурацкими планами, которые он, пусть это и покажется совершенно невероятным, часто успешно осуществлял, по крайней мере самый первый их этап. Правда, сам Люитвин ничуть не сомневался, что однажды его повяжут и отправят за решетку. Поэтому мне было его немного жаль – ведь он умел наслаждаться жизнью на полную катушку. Но знал я и другое: и в тюрьме он не утратит своей спеси и не задержится там надолго. Ему и в тюрьме удастся хорошо устроиться и стать хозяином – вторым после алькальда.

VII

Миновали зимние месяцы и первый месяц весны, но холод не отступал, и внезапные туманы тоже по‐прежнему нас посещали, отчего город казался еще более призрачным; кто‐то из здешних знакомых сказал мне, что снег здесь может выпасть даже в мае. А время в провинции течет, вне всякого сомнения, медленнее, словно срок жизни у ее обитателей удвоен, а каждый час растягивается и наливается особой тяжестью, заставляя по‐особому считаться с собой. Но это приятная тяжесть, похожая на руку друга у тебя на плече. Кроме того, можно, прерывая дневные заботы, часто поднимать глаза и смотреть на аистов в огромных гнездах, или слушать и считать удары часов на здании мэрии, или удары колокола на колокольне какой‐нибудь настойчивой церкви, или лихой свист точильщиков, которые иногда еще забредают в город, а порой даже свистки почтальонов, которые в зданиях без лифта таким образом дают жильцам знать, что надо спуститься вниз и забрать свою почту: один свист означает, что есть что‐то для обитателей первого этажа, два – для второго, три – для третьего и так далее; эта система появилась в пятидесятые годы, но до сих пор действует или до недавних пор действовала в домах рядом с собором Святого Томаса и церковью Святой Агеды, где почти нетронутыми остались здания, чей возраст исчисляется веками. Есть в Руане районы, как будто задержавшиеся в пятидесятых годах, и жизнь там никого не тяготит, а наоборот, кажется приятной, неспешной и любезной сердцу. Я заметил, что привыкаю к здешнему ритму, как это со мной случилось и в английской провинции, где тоже была река, а еще уютная гостиница “Гарольд”, в том городе я оставил Мэг и родившуюся там Вэлери, чтобы больше никогда их не увидеть – во всяком случае, так будет лучше, но скорее для меня, чем для них. Ведь как бы человек ни пекся о других, о себе он печется в первую очередь.

Расчеты Тупры и Мачимбаррены оказались слишком оптимистичными: может, Тупра полагался на меня больше, чем я того заслуживал, может, я заржавел за время простоя, решив навсегда уйти от прошлых дел – уйти по собственной воле, хотя наша воля сама по себе изменчива, хрупка и малосильна. Патриция Перес Нуикс звонила мне время от времени, чтобы узнать, как продвигается расследование, и спросить, не нужна ли мне помощь, а я уже не без стыда отвечал, что продвинулось оно мало, вернее, не продвинулось вовсе.

Ежедневник Инес Марсан, который я прихватил с собой (и в следующий визит спокойно вернул на место), ничего нам не дал. В тот день, когда произошел теракт в “Гиперкоре”, на нечетной странице имелась всего одна запись: ужин в обществе четырех персон, обозначенных инициалами. Я передал их Перес Нуикс на случай, если они совпадут с инициалами кого‐то из опознанных или арестованных террористов, но ответ от нее пришел отрицательный. Известно, что у террористов, как правило, есть клички, состоящие из одного слова, а тут, видимо, предполагались имена и фамилии. Позднее я унес домой ежедневник за 1987/88 год, чтобы проверить запись, сделанную 11 декабря (его я тоже вернул без проблем, и, кажется, Инес не заметила их кратковременных исчезновений, во всяком случае, ни о чем меня не спросила). Любопытно было то, что ужинала она опять с двумя из тех же четырех – инициалы совпадали. Да, это было любопытно, но ничего не доказывало.

Записи и тут тоже выглядели настолько скупыми, что не позволяли даже определить, в каком городе Инес Марсан жила в те годы, вернее, с ноября 1986‐го по октябрь 1988‐го, когда начинались и завершались два эти оксфордских ежедневника. Но где бы она ни жила, у нее могли быть там друзья, и они могли регулярно ужинать вместе, хотя инициалы повторялись лишь в записях за эти дни. И мне, естественно (а подозрительность и паранойя естественны, когда ты за кем‐то охотишься, как Пиджон – или Торндайк – в фильме Ланга), пришло в голову, что оба ужина были устроены, чтобы отпраздновать столь важные события и поднять в их честь бокалы.

У членов ЭТА так было принято (о чем я уже говорил), не важно, оставались они на свободе или сидели за решеткой: после удавшихся терактов устраивались праздники.

Если “т” действительно означало “трахаться”, то она отмечала каждый такой эпизод – или большинство эпизодов, – поскольку буква “т” появлялась раз в две-три недели в связке с конкретными инициалами, не всегда повторяющимися (значит, она была склонна менять партнеров, то есть не была моногамной); но вот буквы AG мелькали в те времена достаточно часто. А еще она записывала на четных страницах названия просмотренных фильмов – как ни странно, на языке оригинала; так я узнал, например, что 6 декабря 1987 года она смотрела “Путешествие в машине времени” Николаса Мейера, а 15 января 1988‐го – “Цельнометаллическую оболочку” Кубрика; 5 февраля – “Выбери меня” Алана Рудольфа; имя режиссера она непременно добавляла в скобках, как обычно делают киноманы; 7 февраля – “Черный нарцисс” Пауэлла и Прессбургера, и кажется, не в кинотеатре, а дома по видео. Не знаю, то ли она со временем утратила страсть к кино, то ли не делилась со мной своим увлечением, но мы с ней ни разу этой темы не касались.

Во втором ежедневнике я обнаружил, что незадолго до декабрьского теракта она совершила далекое путешествие: 29 ноября 1987 года на четной странице стояло: “Мд → Нью-Йорк IB 951, 13.25”, и ниже: “Ну и полет, с горем пополам”. Это значило, что она в тот день летела рейсом компании “Иберика” и, надо полагать, едва не опоздала на самолет, или в полете их сильно трясло, или у нее возникли проблемы с пограничниками либо с таможней уже в Нью-Йорке, что случается там нередко. Второго декабря она записала: “НЙ → Бостон. Амтрак”. “Амтрак” – это американская железнодорожная компания (была или есть), я сам когда‐то давно проехал этим маршрутом – всего четыре часа пути, если правильно помню. Четвертого числа она записала: “Бостон → НЙ. Амтрак”, то есть вернулась два дня спустя, переночевав в Массачусетсе. И наконец 7 декабря, всего за четыре дня до теракта: “Нью-Йорк → Мд IB 952, 18.30”, что означало возвращение в Испанию. То, что рейсы отправлялись из аэропорта Барахас и туда же прибывали, вовсе не значило, что она жила тогда в Мадриде – попасть в Нью-Йорк можно было либо из Мадрида, либо из Барселоны.

Она провела в Америке неделю и заезжала в Бостон. Но ведь как в Нью-Йорке, так и в Бостоне (особенно в Бостоне) проживало много выходцев из Ирландии: одни обосновались там очень давно, другие – совсем недавно, среди них – полно ярых сторонников ИРА, и некоторые богатые предприниматели постоянно переводили на ее адрес значительные суммы, а люди со скромными доходами помогали чем могли – и все это делалось с молчаливого одобрения американской католической верхушки, по крайней мере в Новой Англии; там ИРА ни в коей мере не считалась террористической организацией, а ее членов воспринимали как неустрашимых борцов-патриотов, которые сражались за воссоединение и свободу old country, порабощенной английскими протестантами еще в незапамятные времена.

Нельзя сказать, чтобы в теории это было совсем уж несправедливо (моя страна, если она еще оставалась моей, много кого порабощала), но они спокойно закрывали глаза на то, что Ольстер был разделен и там орудовали две в равной мере преступные банды (в отличие от Страны Басков, которую никто никогда не порабощал и где убийствами занималась только одна группировка) и на счету ИРА было много невинных жертв.

Я внимательно изучил американские записи Инес Марсан, но они были столь же невнятными, как и все остальные. Второго декабря она ужинала в Бостоне с RR и NR – возможно, супружеской парой или братьями, а 3 декабря встретилась с MS, JL, WL и AKK… А кто они такие, поди угадай. В Нью-Йорке 5 декабря ужинала в отеле “Уолдорф” (место легендарное и очень дорогое, именно поэтому, наверное, она не удержалась от упоминания о нем) в компании BS, BE, RS, RHK, MRK, MW и SM – то есть людей собралось немало; и я подумал, что и ей самой, начни она просматривать свои записные книжки, было бы трудно вспомнить, кто под какими инициалами скрывался, если, конечно, речь шла о случайных людях, а не о хороших знакомых. Словом, в отношении Инес Марсан я ограничивался подозрениями, стараясь их чем‐то подкрепить и обосновать, но ни одной надежной улики, не говоря уж о неопровержимой, так и не отыскал.

Разумеется, я попросил Перес Нуикс навести справки про Гонсало Де ла Рику, приятеля Инес, но о нем тоже ничего не было известно. Для испанских и британских секретных служб такой человек не существовал, из чего я вывел – чисто интуитивно, – что имя это вымышленное. Возможно, история его была придумана в тот же день, когда в затянутом туманом городе неистово звонили все колокола, и придумана буквально на лестничной площадке перед дверью квартиры Инес.

Я не преминул спросить ее про церковь. Уже во время следующей нашей встречи поинтересовался:

– Никогда бы не подумал, что ты верующая. То есть католичка. Хотя ты и вообще ничего мне про себя обычно не рассказываешь…

Мы с ней сидели на скамейке в красивом центральном парке Руана, действительно очень красивом, и я до сих пор искренне скучаю по нему. Сидели, как и любая пара (хотя мы с ней парой не были и не могли бы стать, более того, наше физическое влечение друг к другу стремительно шло на спад – думаю, из‐за его банальности или унылой незатейливости, и встречались мы все реже и реже). После короткой прогулки по парку нам нравилось садиться на скамейку, всегда одну и ту же, словно то, что однажды показалось приятным, должно нравиться всегда, или сама по себе повторяемость действий способна уберечь от разочарования и движения к финальной точке – чего бы это ни касалось.

Одной из проблем Инес Марсан, но также одной из ее привлекательных черт я считал то, что она была женщиной серьезной. Любезность, сердечность и улыбки, которыми она одаривала клиентов в ресторане, почти исчезали при личном общении, даже при занятиях сексом (в постели, а иногда и на полу), и казалось, будто ее цель – все это поскорее забыть, а не запастись воспоминаниями на будущее, и я ни разу не почувствовал, что ей дороги мгновения самой пылкой страсти; она быстро получала свое и так же быстро остывала – вероятно, хотя бы на краткое время отвлекаясь, отгораживаясь от себя самой. А мне был хорошо знаком такой мимолетный эффект – его давала даже самая обездушенная близость. Смеялась Инес редко и как‐то принужденно. Не из‐за пресности натуры или зловредности, нет, просто жизнь, судя по всему, казалась ей штукой суровой, не слишком располагающей к веселью или хотя бы к легкой беспечности. А еще, вероятно, жизнь казалась ей пространством, которое мы принуждены одолевать, и это огромное пространство отравлено несчастьями, иногда неожиданными, а иногда нами же самими по недомыслию подстроенными; и это пространство одолевалось очень медленно, с каждодневными остановками, хотя один день часто ничем не отличался от другого, как обычно бывало в Руане. Кто знает, может, за время, прожитое здесь, она заразилась царившими в городе затишьем и застоем, впитала их в себя. Создавалось впечатление, повторю, будто она волокла на себе бремя тяжелейших переживаний: то ли с ней плохо обходились в детстве, то ли позднее, в годы взросления, в юности, то ли она с трудом пробивала себе дорогу в жизни, борясь с немыслимыми препятствиями, пройдя, скажем, через унижения или даже проституцию, но необязательно в буквальном смысле слова (а может, и в буквальном). То ли за некие услуги ей приходилось платить своим телом мужчинам с причудливыми вкусами, которым хотелось переспать с великаншей, но исключительно потому, что это казалось им необычным и оригинальным, и которые никогда не испытывали к ней романтических чувств или хотя бы мимолетной нежности.

Все это затрудняло мои отношения с Инес, но не было лишено и своей привлекательности. В мире, где преобладают люди легкомысленные, пустые, тщеславные, самовлюбленные или фанатичные, очень непросто встретить человека просто серьезного и разумного, который не идет по жизни, хищно мечтая о развлечениях, желая разбогатеть и во всем преуспеть, а живет без суеты и относится ко всему вдумчиво, пытается понять устройство мира, будучи уверенным, что от этого устройства – изменчивого, но и нерушимого – никуда не деться. Единственный выход – наблюдать за миром, стоя поодаль и став незаметным, чтобы он не заглотнул тебя в мгновение ока, как пасть моря, и ты не исчез вместе с теми, кто по‐настоящему умирает в самый миг своей смерти. Потому что они тянут нас за собой, тянут, я уверен, изо всех сил, пока силы их не покинут, и только тогда отпускают.

– А откуда ты взял, что я религиозна? – ответила мне Инес вопросом на вопрос.

– Несколько дней назад ты бегом помчалась к мессе. Услышала колокола и словно вдруг вспомнила про свой святой долг, про праздник и так далее… Меня такой порыв удивил. Удивило, что ты даже бросила меня одного – вот так внезапно.

– На самом деле это вовсе ничего не значит. Я ведь объяснила, что иногда мне нравится делать то же самое, что и все остальные, чувствовать себя частью определенного круга людей.

– Иначе говоря, ты не веришь в Бога, а ходишь к мессе за компанию, чтобы не отличаться от других?

Она посмотрела на меня своими большими глазами, в которых большими были и зрачки, и белки, и радужки. И во взгляде ее просквозило что‐то вроде покорности. Зимнее солнце делало глаза Инес еще зеленее, словно на меня смотрел циклоп, от чего мне порой хотелось съежиться. Наверное, поэтому я отводил взгляд, оказавшись с ней в постели, а может, старался вообразить, будто рядом лежит совсем другая женщина, например Берта.

– Я уже давно ни во что не верю.

Теперь и тон у нее тоже был покорный, или более мягкий, словно она решила проявить терпение: “Ты ведь вроде бы научился не задавать мне вопросов и все равно спрашиваешь слишком о многом. Ну хорошо, на этот вопрос я тебе отвечу, поскольку мне это не трудно и бедой не грозит”.

– Понимаешь, от того, что тебе внушали с детства, невозможно взять и отказаться раз и навсегда, тут нужно огромное усилие воли. А я не хочу постоянно напрягать свою волю. Слишком утомительно вечно бороться с собой, поэтому лучше не сопротивляться, а пустить все на самотек. Можно не верить в Бога, но по привычке молиться или просто что‐то бормотать себе под нос – разницы никакой. Кому молиться? Ни Богу, ни святым, ни Деве Марии – никому конкретно, тут ведь адресат не очень‐то и нужен. Мы всего лишь шепчем: “Пожалуйста, пожалуйста…”, или: “Нет, только не сейчас, нет!”, или: “Прости, прости!..” В церкви обычно тихо, если повезет, звучит красивое пение, а если повезет еще больше – орган. Так приятно побыть наедине с собой, без шума и отвлечений. Иногда вдруг хочется войти в церковь и поставить свечку, понимая, что это пустой жест, но он укрепляет дух, поскольку у многих других тот же жест исполнен надежды или искренней веры, и таким образом ты уподобляешься им, тем, кто жил в иные времена, когда мир был наивнее и казалось, будто в нем царит порядок. А еще хорошо, когда в храме тебя окружает весь город, а не несколько набожных стариков – как раз они производят грустное впечатление и выглядят допотопно. Но в тот день все было иначе. Церкви были переполнены, хотя, возможно, люди, идя к мессе, лишь отдавали дань традиции…

– Тогда что значит это твое “Пожалуйста, пожалуйста…”, что? – спросил я, спеша воспользоваться ее внезапной, и даже неожиданной, откровенностью. – “Нет, только не сейчас, нет!” – о чем это? “Прости, прости!..” Кто должен тебя простить? Прощения просят непременно у кого‐то.

Инес Марсан отвела от меня взгляд, и мне сразу стало уютнее. Теперь она смотрела на Музыкальное дерево – старый и толстый вяз, на котором ближе к верхушке был устроен зеленый деревянный помост, куда можно подняться по маленькой винтовой лестнице из зеленого же металла. В праздничные дни и при хорошей погоде там сидел местный оркестр, и музыканты, одетые в старинные костюмы, играли, расположившись среди ветвей. Такова была еще одна местная традиция, которой вряд ли суждено сохраниться на долгое время.

– В первую очередь я прошу или молю, чтобы не случилось ничего плохого с моей дочкой. Как если бы просто молча твердила: “Спаси и сохрани ее, Господи! Сохрани ее, Господи!” Хотя мы и не надеемся, что нас кто‐то услышит, разумеется, не надеемся. Однако нам иногда нужно вообразить, будто наши мысли к кому‐то обращены и кто‐то им внимает, – только и всего. В церкви есть статуи. В большинстве своем некрасивые, но они обманывают нас куда успешнее, чем вот это Музыкальное дерево, если не ходить далеко за примером. Кроме того, церковь – то место, где веками звучат самые искренние мольбы и просьбы. И что‐то остается в ее атмосфере. Накапливается.

– У тебя есть дочка? – Значит, девочка на фотографии – это не сама Инес в детстве, а ее ребенок. – А почему она не с тобой? Где она?

Инес снова посмотрела на меня – теперь даже как‐то сурово, словно теряя терпение. Но и упрекать меня за бестактность не стала, ведь вопрос казался вполне естественным, особенно в устах мужчины.

– Ты ведь видел ее фотографию. А почему ей надо непременно жить со мной? Почему считается нормой, чтобы дети оставались с матерью? Не всегда ведь так получается.

– Извини, пожалуйста. Все мы к этому действительно привыкли, просто привыкли. Извини. Ты сама так решила? Или что‐то случилось? Тебе не позволили взять ее к себе?

Она несколько секунд молчала, словно взвешивая, стоит ли откровенничать и дальше или она и так уже сказала слишком много. Инес опять перевела взгляд на верхушку Музыкального дерева, где сейчас никого не было, и пройдет время, прежде чем оттуда снова польется какая‐нибудь незамысловатая мелодия, оживая во всей своей прелести. Думаю, Инес Марсан посчитала, что я задавал вопросы только из вежливости, просто не мог их не задать в такой ситуации. Нельзя же проявить полное безразличие, услышав неожиданное признание и прикоснувшись к “тайной печали”, как назвала однажды такое состояние Берта, когда я долго и молча смотрел на улицу через балконное стекло. Это было вскоре после моего возвращения в Мадрид, после того как я много лет считался пропавшим без вести, много лет считался умершим. “Я понимаю, что у всех у нас есть свои тайные печали, и у меня они тоже есть, – сказала она. – Но я не докучаю тебе своими и вряд ли услышу про твои – именно сейчас, на этом этапе нашей с тобой истории. Но у каждого в душе они накапливаются. Скажи только, часто ли ты перебираешь их в памяти, скажи только это”.

Наконец Инес решила все‐таки ответить:

– Как правило, я понятия не имею, где она находится. В лучшем случае знаю, где жила недавно, но и такие сведения получаю с опозданием. Ее отец время от времени скупо информирует меня о чем‐то по телефону. Сообщает, все ли с ней в порядке, здорова ли, не случилось ли чего серьезного… И не более того. Откуда он звонит, я не знаю. Он боится: а вдруг на меня что‐то накатит, а вдруг я возьму да и заявлюсь к ним? Туда, где они теперь живут. Иногда они путешествуют, и он звонит после возвращения. Хотя наверняка знает, что я ничего такого не сделаю, поскольку приняла его условия, согласилась на них. С болью, но согласилась. И ничего тут не поделаешь. Он официальный опекун, закон на его стороне, девочка принадлежит ему. Мы договорились, что я даже приближаться к ней не стану, не стану пытаться установить контакт или как‐то вмешиваться в ее жизнь. Этот договор я выполняю. И не знаю, что отец рассказывает ей про меня, если вообще что‐нибудь рассказывает. Возможно, она и знать не знает, что я существую, что я жива. Ей теперь десять, вернее, вот-вот исполнится десять. Разумеется, она задает ему вопросы, то есть начала их задавать уже несколько лет назад. Не знаю, что он отвечает, что придумал, какие объяснения нашел. Не знаю, какую историю про меня сочинил, но ведь какую‐то должен был сочинить. Он пользуется своим правом решать, какой эта история должна быть – начавшись еще до ее рождения и дойдя до сегодняшнего дня. Порой я думаю: куда хуже было бы, если бы он сказал ей правду, пусть лучше верит любым выдумкам. Пусть девочка ничего не знает, пусть просто считает меня умершей, так было бы проще, удобнее и милосерднее: про мертвых задают меньше вопросов. Или на них всегда отвечают одно и то же, потому что добавить нечего, с мертвыми ничего нового не происходит, это как портреты в музее, когда подправить уже ничего нельзя. Я действительно не знаю, что она обо мне думает. И думает ли вообще. Вероятно, просто привыкла к моему несуществованию. Меня нет, никогда не было – и не о чем тут больше говорить.

Я молчал. Долго молчал. Любые комментарии казались мне неуместными, к тому же я не хотел вызывать подозрений, словно ее исповедь дала повод для допроса с моей стороны. Лучше вести себя осторожно, немного помолчать, но и она вроде бы продолжать не собиралась, так как главное уже рассказала. Однако молчать слишком долго тоже не стоило, как и сразу же менять тему.

– И когда ты с ней рассталась? Или вы никогда не жили вместе? – Мой вопрос выглядел вполне естественным, искренним или, по крайней мере, объяснимым.

– Когда ей был год, даже меньше года. И все. Потом мне следовало исчезнуть. Тогда я сама этого хотела, хотела исчезнуть, что и сделала. Трудно угадать, чего тебе захочется потом, через год, через пять или десять лет. Трудно даже вообразить себе такое “потом”. Ты слишком занята сегодняшним днем, и никакого “потом” для тебя просто не существует. Ты живешь в непроглядной суете и спешке. Но оно, это “потом”, всегда наступает.

Она погрузилась в свои мысли, а я не знал, о чем говорить дальше. Но решил разговор продолжить:

– Неужели ничего нельзя изменить? Я имею в виду ваш договор? Прошло много времени, и тебе, насколько понимаю, хотелось бы увидеть дочку, познакомиться с ней.

– Нет, ее отец этого никогда не позволит.

– Почему? Все может быть пересмотрено.

Она молчала, опустив глаза, уставившись, как мне показалось, на траву. Словно хотела проникнуть взглядом поглубже под землю, которая здесь, в парке, всегда была чуть влажной.

– Нет, есть вещи, которые пересмотреть нельзя. Хотя все это до невероятности абсурдно, правда? Я родила девочку и потом несколько месяцев видела ее каждый день, а если сейчас мы с ней столкнемся на улице, я не узнаю свою дочку и даже не догадаюсь, что это она. Иногда смотрю на детей ее возраста и думаю: а вдруг она приехала в Руан? Вдруг вместе с одноклассниками приехала на экскурсию и сейчас вот в этой группе идет в собор? Сюда ведь привозят школьников отовсюду. А я даже не знаю, где она живет, хотя девочка вроде бы должна вести обычную жизнь и ходить в школу, да, должна ходить в школу. – Инес по‐прежнему не отрывала взгляда от земли. Как будто где‐то там, под травой, старалась увидеть – или вообразить, что видит, – загадочное лицо незнакомой ей родной дочери. После паузы она добавила тихо, словно обращалась уже не ко мне: – Я вела себя плохо. – Ее тихий голос дрогнул, она тотчас это заметила и опять замолчала, но вскоре повторила: – Я вела себя плохо.

Теперь я не видел ее глаз, но готов был поклясться, что на них выступили слезы. Это ее смущало, и я решил прийти ей на помощь:

– Плохо? Совсем плохо? И что же такое ты могла натворить?

Она снова подняла взгляд к верхушке дерева (возможно, таким образом борясь со слезами) и встала, приглаживая юбку. Я тоже встал, теперь мы стояли рядом, и она снова была намного выше меня – как всегда. Прогулка наша на этом закончилась, и наш разговор тоже, и ее скупой рассказ о тайной печали, слишком похожий на то, что мог бы рассказать про свою дочь Вэлери я сам. Ведь я тоже не сумел бы узнать ее, хотя видел в последний раз не так давно – около трех лет назад, но мне не хотелось вести счет этим годам, не хотелось воображать, какой она может стать в том или ином возрасте.

Честно признаюсь, меня так и подмывало сказать: “Я пережил нечто очень похожее. Мне это хорошо знакомо. Я дал жизнь девочке, а потом бросил ее, оставив в прошлом. Она тоже принадлежит не мне, а своей матери, но это случилось в другой стране. Только вот для меня никакого «потом» быть не может, для меня оно перестало существовать много веков назад, когда я поверил в смерть девушки, с которой переспал накануне вечером. Это тоже случилось в другой стране, и девушка была не такой юной, как я”.

Разумеется, соблазну я не поддался, хотя чужая откровенность обычно располагает к ответной, и этот прием почти всегда срабатывает, как если бы откровенности были своего рода подарком и любезностью, а вовсе не отравой, обузой, жестоким даром или оскорблением. Но на оскорбление мы привыкли отвечать, как и положено, оскорблением, то есть и тут тоже нужно уравнивать чаши весов. Инес Марсан стала бы добиваться от меня подробностей, которые я не мог и не имел права ей рассказать. Кроме того, моя исповедь, пожалуй, имела бы совсем иную эмоциональную окраску. Я ведь прошел хорошую закалку и зачерствел куда больше, чем Инес, зачерствел как последний мерзавец. Превратности моей судьбы были тайными, однако не огорчали меня так, как ее, и при их описании голос у меня не дрогнул бы. Да, и со мной такое тоже случилось, и не только такое, но и многое другое – случилось, и точка, хотел я того или нет.

– Ты слишком много хочешь знать, Мигель. – Это была одна из ее обычных фраз, а значит, она уже вполне пришла в себя. – Я ведь не раз говорила: в моей прошлой жизни тебя не было, и незачем совать туда нос. Незачем, раз не в твоей власти что‐то в ней исправить. И не в моей тоже, разумеется. И даже не во власти Господа Бога, в которого я не верю, хотя порой и заглядываю в его обитель, ставлю свечку и шепчу: “Спаси и сохрани ее, Господи! Сохрани ее, Господи…” – словно веря в Него. Но такой власти нет ни у кого…

Она улыбнулась – на сей раз как‐то робко, будто устыдившись своих неожиданных признаний. А я боялся упустить более чем удачный случай и попытался немного нажать на нее, но нажать как можно аккуратнее:

– Однако на самом деле ты ведь шепчешь не только это, по твоим же словам, а еще: “Пожалуйста, пожалуйста…”, или: “Еще не сейчас, еще не сейчас…”, или: “Прости, прости!..” И когда‐нибудь расскажешь мне, за что просишь прощения, непонятно к кому обращаясь, и чего так боишься, умоляя: “Еще не сейчас…” Это ведь происходит не в прошлой твоей жизни, а относится уже к будущей.

Она опять улыбнулась, но теперь без всякой робости:

– Дело в том, что я не уверена, что тебе найдется место в моей будущей жизни, если говорить начистоту.

И тут Инес Марсан была совершенно права, интуиция ее не подвела. Теоретически я предполагал пробыть в Руане до конца учебного года или чуть дольше, хотя – и тоже теоретически, – если со мной захотят заключить в школе договор и я его подпишу, мог бы остаться жить здесь, как поступили эти три женщины, вопреки, наверное, первоначальным своим планам. Человек переезжает на новое место, не догадываясь, что попадет в ловушку – свяжет с ним свою жизнь, займется бизнесом, заведет семью, детей и приспособится к местным привычкам, в итоге временное превратится в постоянное. С каждым разом ему будет все труднее уехать – сперва из‐за лени, а потом появится страх, как если бы любой выезд extra muros[33] грозил жуткими опасностями – сродни плаванью по океану на старом паруснике, когда ты уже забыл, как им управлять.

Мигель Центурион мог стать одним из тех, кто, видя, как проходят недели, месяцы и годы, вдруг понимает, что смысл имеет только одно – продолжать и дальше следить за их сменой, и дальше смотреть на поток людей, ежедневно шагающих по длинному мосту через реку Лесмес, – на людей, которых послезавтра сменят другие, наследники шедших по нему позавчера, которым нет и не будет никакого дела друг до друга, поскольку они не думают о следующих и не вспоминают прежних – все они разные и все одинаковые, обезличенные коварным и монотонным течением дат, подобным течению реки, неприметным для молодых и для стариков, для тех, кто только родился, и для тех, кто уходит.

Мигель Центурион мог сколько угодно наблюдать за ними, спешащими или бредущими нога за ногу, но только издали, почти никогда не смешиваясь с толпой, просто наблюдать за движением тех, кому выпало жить в одну с ним эпоху, просто смотреть день за днем на мост, уже перестав замечать какие‐либо перемены.

Но ведь я оставался еще и Томасом Невинсоном, и ничто не удержало бы меня в этом городе после выполнения задания, на которое я непонятно зачем согласился в День волхвов. Так что Инес Марсан не ошиблась: я наверняка не займу никакого места в ее будущей жизни, а возможно, даже отниму у нее эту жизнь, если дело повернется наихудшим образом и я поверю, что она – это Магдалена Оруэ О’Ди, если не добуду убедительных для суда доказательств – тогда мне придется просто убить ее за все то, что она сделала, и чтобы помешать совершить новые преступления.

“Внесудебная казнь” – так с большим возмущением называют это добропорядочные граждане, и практикуется она гораздо чаще, чем можно полагать; хотя добропорядочные они только на словах или у себя в гостиных, когда им самим ничего напрямую не угрожает. Правда, сегодня мало кто возмутится, если будет по‐быстрому ликвидирован боевик, который готовит или устраивает теракты, и те же самые граждане, такие добродетельные и правильные, окажись у них в руке пистолет, выпустили бы в негодяя всю обойму, если бы он целился в них самих или собирался расстрелять толпу; более того, они стали бы требовать и умолять, чтобы кто‐нибудь поскорее его прикончил, не оглядываясь на закон, – лишь бы он не выстрелил в меня и в моего несчастного слабенького ребенка, ведь дитя погибнет, если в него угодит пуля, не говоря уж о пяти или шести пулях. Пусть убьют этого негодяя, растерзают в клочья, растерзают здесь и сейчас, не дожидаясь, пока он будет арестован и предан суду, – глупости все это, никаких гарантий мерзавец не заслуживает. Разве вы не видите, что он собирается взорвать нас, пролить нашу кровь? Уничтожьте его, поскорей убейте…

На самом деле Центуриону было еще очень далеко до рокового решения, никаких выводов он пока не сделал. Рассказ Инес Марсан о разлуке с дочерью звучал слишком мелодраматично и мог оказаться чистой выдумкой, желанием вызвать сочувствие или жалость, если ей в голову закрались подозрения, чего тоже нельзя было исключить. Хотя история выглядела правдиво, а если девочке вот-вот исполнится десять, Инес родила ее в начале 1987‐го, за несколько месяцев до терактов. Принято считать, что молодая мать с младенцем на руках никогда не пойдет на убийство и не станет помогать убийцам, но так полагают те, кто не знает, как устроены убийцы по призванию.

“Вся эта горячо восхваляемая герилья, все эти террористы с их показным идеализмом и борьбой за свободу – по большей части очень хитрые и изворотливые убийцы”, – сказал мне однажды в Лондоне живший там со своей женой Мириам англо-кубинский писатель Кабрера Инфанте[34], эмигрировавший из родной страны в середине шестидесятых, хотя поначалу он поддержал революцию Фиделя Кастро и занимал высокие посты при новой власти. Я навестил Инфанте в его доме на Глостер-роуд, назвавшись испанским прозаиком Манерой. Нечто похожее я слышал и в пересказе Нуикс, возможно, и она тоже встречалась с ним (он славился своим радушием).

“Ни молодежь, ни старики, украшающие свои комнаты портретами Че Гевары, словно речь идет об Элвисе Пресли или образе Непорочного Зачатия, упорно не хотят знать, каким он был на самом деле. А если им кто‐то начинает о нем рассказывать, затыкают уши и смотрят на собеседника как на предателя-гусано. Ведь именно так, «червями», называют нас сторонники режима. Я был знаком с Че Геварой лично, имел с ним дело еще до того, как он прославился, и уверяю вас, сеньор Манера, что он с самого начала был убийцей по призванию. Безжалостным и жестоким – убивать ему нравилось. Многих к убийству толкает инстинкт, некие импульсы, это у них в крови, они просто чувствуют такую потребность. Кто поумней, тот ищет повод и оправдание, которые выглядят настолько убедительно, что убийц не только не клеймят позором, а всячески превозносят и объявляют героями. Такой вот ловкий трюк: «Я убиваю угнетателей, чтобы спасти угнетенных». И люди от этого млеют и не только все им прощают, но преклоняются перед ними и просят: еще, еще, еще… Я видел не одного такого, видел их в деле, видел, как они изображают самоотречение и героизм, видел, как их объявляют мучениками. Но все они были палачами. Да, полицейскими, судьями и палачами в одном лице. Они хватали людей, похищали, выносили приговоры и казнили – на все хватало одного дня. «Военно-полевые суды» – вы, наверное, слышали такое выражение, правда? В тридцать девятом году их было сколько угодно и в вашей стране”.

Если Кабрера Инфанте говорил правду (а уж лжецом он мне точно не показался), то эти типы готовы убивать даже детей, хотя к собственным относятся с бесконечной нежностью и одной рукой прикрывают им головку, когда в другой держат пистолет. Я и сам знал не только ирландцев, подкладывавших бомбы, но и англичан, которые стреляли в упор, а вечером возвращались домой и спешили проверить, хорошо ли укутаны одеяльцами их детки. “Другие” для них просто не существуют, “другие” – это не более чем тираны и отпрыски тиранов, рожденные, чтобы тоже стать тиранами, то есть пятно лежит на них с часа рождения, и жить они не должны – ради блага ничем не запятнанного народа, ради блага империи или порабощенной родины (разницы никакой), а значит – ради свободы. Иногда я спрашивал себя: а не принадлежит ли и Тупра к людям той же породы? Меня не удивило бы, если бы на совести у него уже была чья‐то жизнь – еще до того, как он пошел служить Короне, защищать Королевство и предупреждать несчастья.

Поэтому, если Инес и вправду была Магдаленой… Даже если историю с дочкой она не выдумала, то рождение ребенка не помешало бы ей помогать убийцам в Барселоне и Сарагосе, а еще раньше – убийцам в Ольстере. Однако все тут было неясно и мутно. Разумеется, услышанное Центурионом можно было истолковать именно в таком ключе, как, впрочем, и что угодно можно истолковать в том ключе, который тебе сейчас выгоден или оправдывает твои действия. “Я вела себя плохо” могло означать: “Я участвовала в ужасных и бессмысленных преступлениях”, или: “Я хотела исчезнуть, мне было необходимо исчезнуть”. Наверное, ее слова следовало понять так: “Если бы я осталась растить свою дочку, меня бы отыскали и бросили за решетку”. Даже ее невнятные мольбы в тихих церквах Руана можно было объяснить так: “Пожалуйста, пожалуйста… пусть никто никогда меня не найдет и не лишит этой фальшивой, сносной и спокойной жизни, которую я выстроила под именем Инес Марсан, что порой позволяет почти забыть жестокую и решительную Магдалену Оруэ, ту самую, которую в Белфасте или Дерри превратили в Мэдди О’Ру, не умея как следует произнести эту баскскую фамилию; забыть ту самую Магдалену, вслед которой еще в детстве насмешники пели: Rueful, rueful Maddie O’Rue[35]. И кто бы мог подумать, что невинная игра слов станет пророчеством. “Еще нет, еще нет…” могло значить: “Меня еще не схватили, еще не пришел тот день, когда все рухнет, еще никто не знает, кто я такая или кем была; и пусть он пока еще не наступает, пожалуйста, еще несколько месяцев, пусть хотя бы этой ночью никто не позвонит в мою дверь и не вытащат меня из постели в ночной рубашке”. “Простите, простите…”: “Простите за непоправимые несчастья, которые я принесла, простите, что я помогала убивать людей, которые утром весело проснулись, не зная, что тем же утром или в тот же день их ждет смерть, людей, которым вернуться к жизни не суждено”.

Но все это могло значить и тысячу других вещей: ошибки в личной жизни, вспышки гнева, глупые поступки, поспешные расставания и нелепые решения, случайные измены, последствия которых невозможно ни предвидеть, ни остановить, – такие сетования никто не воспримет всерьез, ведь подобный груз несет на своих плечах всякий, кто крепко обосновался в нашем мире либо только промелькнул в нем, поскольку никому не дано всю жизнь спокойно пролежать в колыбели.

Время от времени я наседал на Командора (тот даже дал мне ключ от своей квартиры в Катилине, если я захочу получить товар в его отсутствие):

– Давай выкладывай все, что знаешь про Инес: когда ты увидел ее в первый раз, как она оказалась в Руане, с кем приехала, кто ее привез, кто у нее бывает, с кем она планирует встретиться, ты ведь уже много лет навещаешь ее по четвергам, и в чем‐нибудь она тебе непременно призналась или о чем‐то случайно проговорилась, давай вспоминай, вспоминай, если не хочешь, чтобы я позвал полицейских и мы вместе провели обыск у тебя в квартире.

Этот гангстер без шпор стал бояться меня с первой нашей встречи и боялся чем дальше, тем больше. Он нутром чуял, что я не простой школьный учитель, но загадка была ему не по зубам. Поэтому он не ершился, а старался всячески мне угодить. Однако рассказывал всякую ерунду: например, что Инес путалась за эти годы с разными мужчинами. Меня такие вещи не интересовали, они ничего не проясняли, и несчастный Стивен Стиллз изо всех сил пытался вспомнить что‐нибудь еще, не понимая, какого черта мне нужно. Было очевидно: он тоже ничего не слышал от Инес Марсан про ее прошлое, и все, что касалось жизни до Руана, она тщательно скрывала. Вскоре после нашей с ней прогулки по парку и беседы под Музыкальным деревом я спросил Командора:

– Ты знал, что у нее есть дочка?

На его лице вспыхнуло неподдельное изумление.

– Да ты что! А почему же мы ее никогда не видели? Где она?

– Понятия не имею. Но если даже ты про нее не знаешь, может, никакой дочки на самом деле и нет. А тебе не приходит в голову, кто бы мог быть отцом? Инес никогда не упоминала какого‐нибудь мужчину, сыгравшего особую роль в ее жизни? Или не особую…

– Нет, не упоминала. Она и вообще очень скрытная, слова лишнего из нее не вытянешь. Я с ней знаком уже много лет, это правда, но она всего лишь моя клиентка – и не более того.

Мы сидели на вокзальной скамейке, я посмотрел на него с презрением:

– По правде сказать, Командор, пользы от тебя ноль. Больше я у тебя покупать ничего не буду. Ну, может, иногда. Надо еще подумать, как с тобой поступить: плюнуть на твои темные делишки или наказать тебя за полную никчемность. Обидно даже. Ведь я потерял с тобой много времени и много денег, которые мне не принадлежат.

– Нет, Центурион, послушай, чего ты завелся? Да и насчет пользы – это ты зря.

Черт их дернул выбрать для меня такое имя! Вот сидим мы вдвоем – Центурион и Командор, как пара допотопных клоунов.

– Ты ведь человек подпольный, каждый день имеешь дело с десятками людей из разных слоев, и кое‐кто из них наверняка тебе задолжал. Так неужели ты не можешь добыть для меня стоящую информацию про Инес Марсан? Узнать, кем она была и что делала до переезда сюда?

– А как? Ведь раньше никто с ней знаком не был, и никому ни в Руане, ни в Катилине дела до нее не было, поэтому ее толком ни про что и не расспрашивали. А раз она держит рот на замке, пытать ее, что ли?

Неудачи выводили меня из себя, я стал легко раздражаться, и мне надо было на ком‐нибудь сорвать зло. А Командор годился для этого как никто другой.

– Как, как?.. Есть много всяких способов. За девять лет она могла о чем‐то обмолвиться, а ты знаком почти со всеми. Какой‐то ты никудышный, Командор. И больше я тебя видеть по четвергам не желаю. Позвоню как‐нибудь позднее, вдруг проснешься.

Я видел, что Командор с трудом понимает, что мне от него нужно. Он явно растерялся и даже слегка опешил. И наконец промямлил жалобным тоном:

– Получается, мой товар для тебя – не главное. Тебя интересует только Инес. Почему?

Я не опасался, что он ей пожалуется – не посмеет. Если ты сумел при первой же встрече запугать кого‐то по‐настоящему, то это надолго. Вернее, нужно колоссальное усилие воли, чтобы избавиться от страха, а у Командора кишка была тонка. В крайнем случае, если он все‐таки донесет Инес о моем излишнем любопытстве, я всегда смогу сказать, что очень сильно влюбился в нее, а влюбленные, как правило, ведут себя глупо, им хочется побольше узнать о предмете своей страсти, разнюхать подробности, которые их вовсе не касаются, и даже то, чего им лучше было бы не знать.

Я снова холодно глянул на Командора – обычный наркодилер, каких полно в провинции. Его бакенбарды, как у Стиллза, были совсем карикатурными, а не такими, как у Люитвина Лопеса, который умел уравновесить свою эксцентричность скромностью в других деталях. И хотя Командора никто не назвал бы уродом, он производил неприятное впечатление: из‐за вечно подтекающего носа, из‐за затянутого в кожу тощего тела, из‐за местами гладких, местами кудрявых волос. К тому же металлические набойки на сапогах слишком рано извещали о его приближении, а потом слишком долго напоминали о недавнем присутствии: дзинь, дзинь, дзинь…

– А вот тебе я объяснять это не собираюсь.

Прошли март и апрель, наступили май и июнь, последний месяц учебного года. Центурион еще не знал, что будет делать дальше: останется в Руане или уедет до сентября в Мадрид. Расчеты Тупры – или Мачимбаррены – оказались малореальными, это задание требовало гораздо больше времени.

Каждый телефонный разговор с Нуикс получался не слишком приятным. Она удивлялась его нерасторопности и почти полному отсутствию конкретных результатов. Еще бы! Ведь все и всегда мечтают о молниеносных успехах, пусть даже выдуманных и бессмысленных. К тому же Патриция не скрывала разочарования, ведь он до сих пор не познакомился с третьей женщиной, Марией Вианой.

Ни она, ни Мачимбаррена не предвидели (ни тем более Тупра, который втянул его в это дело, но вроде бы не слишком интересовался ходом событий, сидя у себя в Лондоне), что эта женщина была малодоступна для скромного школьного учителя. Они обитали в совершенно разных мирах, посещали совершенно разные места, и ему просто негде было с ней познакомиться. Мария Виана была замужем за Гауси, тем самым богатым строительным воротилой, который, как хвастался жене Люитвин Лопес, якобы вилял перед ним хвостом.

Но Центуриону было трудно поверить, чтобы Фолькуино Гауси (в Руане даже в родовитых семействах встречалось сколько угодно эксцентричных имен, что объяснялось неуемным желанием выделиться на фоне остального человечества, где стало слишком много пролаз и выскочек) унизился до виляния перед кем‐то хвостом – и уж тем более перед Люитвином, человеком с мозгами набекрень, который вызывает тем меньше доверия, чем больше имеешь с ним дело. Да, Люитвин был мошенником и скользким ловчилой, но при этом оставался еще и жалким недотепой. Гауси принадлежал к высшему руанскому обществу, и оно, как обычно бывает в маленьких или средних городах – еще, так сказать, не отравленных, – старалось не смешиваться без крайней необходимости с прочими слоями. Здесь до сих пор живут по старым правилам, и все знают, кто богат по‐настоящему, а кто поменьше, кто задолжал за аренду квартиры, а кто лезет из кожи вон, чтобы пробиться наверх, пусть и не слишком высоко; здесь богатым не надо думать, как завоевать прощение окружающих за то, что им в жизни повезло больше, чем остальным, не надо добиваться хотя бы сносного к себе отношения, в то время как в крупных городах, где границы между сословиями постепенно стираются, к влиятельным и богатым предъявляют особый счет. В Руане социальные границы сохранялись.

Я спросил Командора, не имеет ли он, случайно, дела с семейством Гауси, иначе говоря, не поставляет ли свой товар им тоже – мужу и жене или только ему, или только ей. Тогда он мог бы меня с ними свести. Но его ответом было решительное “нет”, он даже слегка возмутился:

– Ну, вы даете! Одно дело – врач, судья или адвокат, и совсем другое – такой фрукт. Люди вроде него никогда не станут рисковать и ввязываться в сомнительные дела – слишком боятся замараться. Если бы он подсел на кокаин – что бывает с кем угодно, будь ты из себя хоть каким аристократом, – он бы добывал его путями, о которых мы и не подозреваем, и, само собой, не оставляя никаких следов. Кокаин посылался бы ему из Мадрида в кожаном чемоданчике вместе с деловыми бумагами и чертежами – или прямо из Амстердама. По пути никто такие чемоданчики не открывает, их вручают прямо в руки заказчику. Гауси – важная птица, он не станет доверять человеку вроде меня. Я ведь мотаюсь туда-сюда, встречаюсь с кучей народа и могу ненароком сболтнуть лишнего. Я для него грязь, дерьмо – в прямом, разумеется, смысле дерьмо, – стоит дотронуться, сразу испачкаешься. У них свой узкий круг общения. Остальные люди для них – обслуга. Лакеи более или менее разного уровня, но все равно лакеи. С кем‐то они могут коротко пересечься по делам, а с кем‐то – никогда. Инес для них – что‐то вроде горничной, которая сумела выбиться в люди и поэтому подает им еду. Гомес-Нотарио – почти что личный бухгалтер, к которому они время от времени обращаются, а к доктору Руиберрису де Торресу относятся как к аптекарю – и звонят в случае срочной надобности. Зато в судье Монреале видят человека, облеченного огромной властью, но она касается лишь других, а эти господа никогда не предстанут перед ним, никогда. Что уж тут говорить про несчастного Беруа – трактирщик он и есть трактирщик, каким бы модным его заведение ни считалось и какие бы деньги он каждый день ни загребал. Алькальд Вальдерас? Ну, он для них человек временный, с каким легко поладить, а еще легче его подкупить. Он ведь должен извлечь пользу из того срока, на который получил власть. Гауси и ему подобные (их немного, будь их много, они бы утратили силу) уверены: им должен быть благодарен любой, в чье заведение они заглядывают и чьими услугами пользуются. Я кручусь вне их орбиты и не заслуживаю ни малейшего уважения, да к тому же живу в Катилине. Поэтому про жизнь супругов Гауси ничего не знаю – ну, вижу иногда, как они идут за покупками, или в кино, или едут в аэропорт, решив попутешествовать. А путешествуют они часто, особенно он. Но и вместе с женой тоже. Несколько раз, правда, видел ее одну. Сам Гауси любит поохотиться, когда открывается сезон. Еще до рассвета встречается с друзьями и каким‐нибудь лакеем – все в шляпах с перышком и зеленых костюмах. Банда мудозвонов. Но сам я этого, конечно, не видел – в такое время меня просто нет на свете. А вот здешние ранние пташки уж и смеяться устали над их маскарадом.

“Как Уолтер Пиджон, – подумал я, – хотя тот вовсе не был мудозвоном. Правда, и дело происходило в Германии в тридцать девятом”. В Руане давно имелся свой маленький аэродром, с которого самолеты летали редко и не всегда заполнялись даже наполовину – в Мадрид, Барселону, Бильбао и Севилью. Поговаривали, будто существовал он исключительно благодаря стараниям Гауси – тот сумел убедить в его необходимости нужных людей и финансировал реконструкцию или модернизацию старого, построенного в пятидесятые годы прежде всего для спортивных полетов.

Центурион, хотя и был в Руане человеком новым, знал больше, чем Командор, о той жизни, которую вели супруги Гауси, – благодаря скрытой камере и микрофону, установленным в гостиной их дома. Больше, но не слишком много. Гауси жили в двухэтажном просторном особняке в самом фешенебельном районе Руана. В доме имелась, разумеется, не одна гостиная. К сожалению, хозяева мало времени проводили в той, что была доступна взору и слуху Центуриона, вернее сказать, супруги вообще мало времени проводили дома, по крайней мере сам Фолькуино; Марии Виане, правда, приходилось заниматься детьми, но эта семья держала горничную, кухарку, домашнюю учительницу и кого‐то вроде секретаря, как если бы дело происходило в богатой усадьбе XIX века. Правда, никто из перечисленных лиц в гостиной с камерой не задерживался, ее лишь изредка пересекали по пути в другие комнаты.

Мачимбаррена или Патриция Перес Нуикс довольно халтурно выполнили свою работу, выбирая место для камеры, так как эта гостиная служила скорее украшением дома, призванным восхищать гостей. Она была похожа на музейный зал, где можно любоваться подлинными картинами, коврами, книгами в дорогих переплетах и завидной коллекцией рапир, шпаг и сабель, аккуратно расставленных в огромной витрине, запертой на ключ (клинки были воткнуты в мягкое основание). От скуки я насчитал там двадцать шесть экземпляров. Видно, Фолькуино был азартным коллекционером холодного клинкового оружия. Разумеется, все предметы были подлинными, историческими и, возможно, когда‐то обагренными кровью.

Тем не менее кое‐что Центуриону все‐таки удавалось увидеть, хотя чаще отснятая пленка показывала пустую гостиную. Во-первых, он рассмотрел обоих Гауси. Фолькуино был мужчиной лет шестидесяти, хорошо сохранившимся, если не считать блестящей лысины, но, судя по всему, появилась она у него очень рано, еще в молодости, и, думаю, именно поэтому, а также благодаря характеру и воспитанию, он из‐за нее нисколько не комплексовал. Роста Гауси был среднего, но вышагивал по городу так, словно имел не меньше метра девяносто, правда, чтобы казаться выше, сильно вытягивал шею и обычно смотрел на всех сверху вниз, словно физический рост считал фактом маловажным и второстепенным по сравнению с духовным величием – или, скорее, с тугим кошельком или воображаемой родословной. Черты лица у него были настолько правильные, что он, несмотря на лысину, считался почти красавцем (и чем‐то напоминал русского пианиста Святослава Рихтера), а еще они выдавали властный характер – наверное, из‐за решительной мины. Эти черты не казались ни тонкими, ни грубыми, и если бы он не строил из себя, по выражению Командора, черт знает что, издали его можно было бы принять за самого обычного руанца. Но так как Гауси переполняло чувство собственной значимости – с того мига, как он в первый раз запищал в колыбели и его поспешили утешить, – он внушал страх и почтение всем, кому приходилось иметь с ним дело (пожалуй, не за пределами Руана, но здесь – вне всякого сомнения).

Так ведут себя люди, с самого детства привыкшие командовать, хотя на самом деле таким вещам можно обучиться быстро и легко – вспомним в очередной раз принесшего столько бед обитателя виллы в Берхтесгадене, как и многих-многих других тиранов, которые до сих пор часто появляются то тут, то там. И так было всегда.

А еще ему помогала произвести нужное впечатление квадратная челюсть, особенно когда он хотел показать свою власть, что случалось нередко, если судить по его манере разговаривать с Марией Вианой. Глаза у Гауси словно от природы пылали гневом, но он умел управлять своим взглядом, словно говоря: “А вот теперь я этот огонь смягчаю, а теперь даю ему полную волю, зная, что он может и обжечь, а теперь полностью его усмиряю и взгляд подсахариваю, а теперь он будет извергать молнии”. Казалось, Гауси силой воли менял даже цвет своих глаз – от умеренно-серого до сурово-карего, от сумеречно-синего до матово-зеленого. Улыбался он редко, хотя знал, что зубы у него отличные и добавляют ему привлекательности.

Однако была одна деталь, никак не сочетавшаяся с этим внушительным и здоровым обликом, в котором все заметнее чувствовалось наследие деревенских предков (например, уже стали появляться типично крестьянские морщины), – я имею в виду ненормально широкие для мужчины бедра, и они, когда он шел, несколько портили впечатление мощи и решительности, о котором он так заботился. Вместо твердой и самоуверенной походки получалось нечто плавное и летящее, словно толстые подошвы его ботинок были сделаны не из резины, а из упругого пластика, чего он, разумеется, никогда бы не допустил. Центурион подумал, что такие бедра и такая походка наверняка доставляли Фолькуино массу неприятностей в детстве – скажем, в школе, где придают мало значения богатству и родовитости, зато как мальчики, так и девочки быстро усваивают самые разные формы жестокости. Потом, повзрослев, кто‐то от нее отказывается, а другие, наоборот, школьные навыки совершенствуют и развивают. На самом деле для некоторых жестокость становится родом неискоренимой потребности, и человек, ею одержимый, может убить того, кто ничего плохого ему не сделал, о чем, кстати, и свидетельствовала история одной из трех этих женщин – Инес Марсан, Селии Байо или Марии Вианы.

Да, трудно было вообразить, чтобы Фолькуино вилял перед кем‐то хвостом, и уж тем более перед наглецом Люитвином. Центурион, конечно, видел Гауси редко и только в домашней обстановке, где люди ведут себя совсем не так, как выходя на улицу и надевая подчас маску. В течение всех этих месяцев – с конца января по конец июня – ему довелось наблюдать Гауси в гостиной раз восемь-девять, всегда поздно ночью и в одиночестве. Возможно, его мучила бессонница, и он осторожно спускался на первый этаж, чтобы скоротать время в своем музее, успокоиться и потом попробовать заснуть. Он появлялся там в светлой пижаме и темном халате, черном или темно-синем. Его бедра без брюк и ремня казались еще шире. Он с удовольствием рассматривал картины. Я бы поклялся, что среди них был значительных размеров портрет важного господина или купца кисти Ван Дейка, маленький эскиз живописца наполеоновских войн Мейсонье (возможно, для картины побольше), а также подлинник Валлоттона; другие полотна оставались недоступны взору Центуриона, зато он хорошо разглядел замечательную коллекцию холодного оружия. Хозяин застывал перед витриной, как художник перед близким к завершению творением, когда не хватает лишь нескольких последних мазков, – поскольку всегда хочется добавить туда еще одну саблю или шпагу… Но на самом деле это произведение не предполагало завершения, как и любая коллекция. Фолькуино ключом отпирал витрину и выбирал оружие, затем несколько минут делал выпады и наносил удары по воздуху. Правда, напоминал при этом не умелого фехтовальщика, а мальчишку, который, насмотревшись фильмов и начитавшись романов, воображает, будто разит врагов. Ему недоставало ловкости и изящества, в отличие от Люитвина, который так умело орудовал лассо, что, скорее всего, брал у кого‐то специальные уроки. А вот Фолькуино тыкал острием куда попало, и опытный противник сразу насадил бы его на свой клинок как цыпленка.

Центурион наблюдал за этими упражнениями с любопытством, насмешкой, а иногда и не без тревоги. Так, однажды Фолькуино выбрал средневековый меч, до того тяжелый и неуклюжий, что его приходилось держать обеими руками, и, подняв над головой, с яростью несколько раз рубанул непонятно по кому. Он запросто мог пораниться, поскольку был хоть и сильным, но не молодым и не опытным, а меч выглядел хорошо заточенным. Обычно хозяин дома быстро уставал и падал в кресло, чтобы отдышаться, ставя меч или саблю между ног – острием вниз, словно воображал себя отдыхающим воином или ночным дозорным, настолько ночным, что нести дозор можно было в пижаме и шелковом халате. В такие минуты глаза Гауси пылали гневом, будто он грезил о настоящем сражении и не до конца излил на врага свою ярость. Потом взгляд его постепенно остывал, руки ложились на рукоятку, или накладку, или гарду, а подбородок опускался на руки, и вскоре неистовый боец начинал клевать носом. Но тут же вздрагивал, будто соприкосновение с железом мешало забыться сном, вяло вставал, аккуратно ставил оружие в витрину, чтобы остальные не попадали как косточки домино, запирал ее на ключ, обводил гостиную прощальным взглядом, исполненным преждевременной ностальгии, гасил свет и уходил, усмирив разыгравшиеся бледные фантазии, чтобы вернуться в свою постель или в ту, которую он делил с Марией Вианой, так как было непонятно, спали они вместе или по отдельности, поскольку все спальни находились на верхнем этаже, а прислуга обитала в низких комнатках мансарды, – и там измотанный сражением Гауси проваливался в сон, вероятно уже вполне безмятежный.

Судя по всему, он был внутренне настолько вспыльчив, что ему требовалось время от времени разряжаться, коля клинком воздух или нанося удары направо и налево. Положение в обществе не позволяло Гауси давать волю эмоциям, приходилось держать себя в узде – иногда целыми часами, днями и неделями. Когда он устраивал эти одинокие дуэли, у него раздувались крылья носа, хотя в спокойном состоянии и так были довольно широкими, но, надо полагать, и спокойствие его всегда оставалось только внешним. Во время воображаемых схваток в лице Фолькуино появлялось нечто лошадиное, хотя у лошадей ноздри, раздуваясь, обычно выражают не исступление, а опаску.

Как‐то раз, в марте, когда он размахивал мечом-кацбальгером (“кошкодером”) XVI или XVII века с не очень длинным обоюдоострым клинком – атакуя то ли воина Османской империи времен осады Вены, то ли сторонника папы во время разграбления Рима, – в гостиную-музей вошла жена. На ней тоже был халат, из‐под которого торчали голые ноги, так как спала она, видимо, в короткой ночной рубашке. На ногах я заметил не тапочки, а изящные римские сандалии на плоской подошве, в которых вполне можно выйти на улицу в более теплую погоду. Ее изумило, если не напугало поведение мужа, рубившего воздух чудовищным мечом, и я заподозрил, что она понятия не имела о его ночных упражнениях в боевых искусствах.

– Какого черта ты явилась, так твою мать? Еще и тут будешь мне буравить мозг? – заорал Гауси, и глаза его вспыхнули злобой.

Пояс у него на халате развязался, полы распахнулись, и под тонкой пижамой я заметил неуместно вздыбленный член, но хочу пояснить, что это было связано не с неожиданным появлением Марии Вианы, а с запалом воображаемой битвы.

В голове у меня мелькнула мысль: никогда нельзя доверять тем, кто возбуждается чем‐то, не связанным с сексом, от них лучше бежать без оглядки – это люди примитивные и страшные.

Гауси был отчаянным сквернословом, по крайней мере дома, и при жене в выражениях никогда не стеснялся. Мария Виана вскинула руки к лицу, как прежде делали героини немых фильмов, закрывая внезапно покрасневшие щеки (не знаю, что именно так на нее подействовало – эрекция мужа или меч), и пробормотала:

– Прости, прости, ради бога, я не знала, что ты здесь. Я проснулась, спустилась, чтобы взять стакан молока, увидела свет и услышала шум, словно ветер задувает. Мне показалось, что кто‐то сюда проник, кто‐то к нам забрался. Но что ты делаешь тут среди ночи, да еще с мечом в руках? Это не опасно?

– А что? Мне нельзя его испытать, если хочется? Или я обязан перед тобой отчитываться?

Мария Виана была у него в полном подчинении – вернее, жила в постоянном страхе, так как Фолькуино легко впадал в буйство, слишком легко, о чем свидетельствовали и широкие крылья носа, и мощная челюсть, придававшая лицу грозный или оскорбленный вид в зависимости от ситуации, и внушительная гладкая лысина, и мгновенно меняющийся взгляд. Мария сразу съежилась – в буквальном смысле слова, совсем как девочка, которую отчитывает строгий отец, и принялась извиняться, хотя ничем не провинилась:

– Нет, конечно, не обязан, я ухожу, прости. Сиди себе спокойно. Я не хотела тебе мешать, ты ведь знаешь, что я никогда не лезу в твои дела. Просто, увидев меч, испугалась за тебя… Как бы ты не поранился этой штукой. Ты уже не так молод. До каких пор можно тешить себя подобными игрушками?

В последней ее фразе и в слове “спокойно” (весьма нелепом при подобной сцене) мне почудилась ирония, словно на краткий миг Мария превратилась в мать своевольного и угрюмого подростка.

– Ты совсем дура, что ли? Думаешь, я полжизни покупаю оружие, а обращаться с ним не научился? Думаешь, держу его только для красоты? И вообще, какое тебе дело, сколько я здесь пробуду – долго или нет? К тому же мы с тобой не так уж часто проводим ночи вместе… А про мой возраст лучше бы помолчала, если не хочешь, чтобы я напомнил тебе про твой собственный. Поняла?

Из его слов я поначалу вывел, что спят они в разных спальнях. Потом подумал, что, возможно, спят они вместе, но не обмениваются ни словом, ни взглядом, не касаются друг друга ни рукой, ни ногой – и так из ночи в ночь с давних пор, потому что кто‐то из них – он или она – установил такой порядок или потому что их чувства успели безнадежно остыть.

– Ладно, отправляйся спать и не дергай меня за яйца. Весь настрой мне сбила, мать твою туда и растуда.

Последние слова даже в фигуральном смысле не слишком подходили к этой ситуации, так как у Фолькуино после вспышки гнева не осталось и следа от эрекции, и тут уж Мария Виана помочь ему никак не могла, сколько бы ни дергала за яйца. А вот фехтование, пожалуй, помогло бы, как и смертельная схватка с турком-призраком, кардиналами и епископами.

Однако Мария Виана самым невинным тоном и с самым искренним интересом все‐таки рискнула спросить:

– Прости, а что это был за настрой такой? Что‐то на самом деле до крайности необычное? Может, я могу чем‐то помочь? Ты только скажи. Мне просто не хотелось, чтобы по моей вине тебя случайно закололи. – В ее словах слышалась уже откровенная ирония, но спрятанная под маской глупости и детской наивности.

Фолькуино запахнул халат, словно захлопнул дверь, и решительно завязал пояс – поначалу слишком туго, но сразу же чуть ослабил узел, чтобы не давил на желудок.

– Убирайся к чертям собачьим!

Нет, тут ничем не помогли бы нежности, поцелуи и ласки. Хотя твердо могу сказать, что Мария Виана была настоящей красавицей, даже если слово “красавица” не совсем к ней подходило. А если бы подходило (а оно, повторяю, не подходило), то природу этой красоты я бы объяснить затруднился. Дома, при муже, вид у Марии был вялый и робкий, она казалась зажатой и потерянной, зато на улице, в магазинах или театре она словно магнитом притягивала к себе все взоры (но этот магнит был своеобразным и гордым, поскольку не допускал чрезмерного приближения или слишком пристального разглядывания – чужие глаза всегда оставались на приличном расстоянии, и чужой взгляд просто не посмел бы быть непристойным или назойливым).

Ей, скорее всего, было далеко за сорок, что не мешало лицу и телу источать поток – или, лучше сказать, облако – чувственности, хотя, думаю, помимо ее воли, то есть сама она наверняка никаких усилий для этого не прилагала. Если судить объективно, ничто в ней вроде бы не заслуживало особого внимания, ни с какой точки зрения: она не была высокой и крупной, как Инес Марсан, не была, разумеется, пышнотелой и сексапильной, как Селия Байо. Одевалась не слишком броско и не слишком элегантно. Ничем не выделялась и поэтому в частной жизни могла уходить в тень, казаться затюканной страдалицей и даже вызывать жалость. Причиной тому были постоянная душевная вялость и, думаю, страх перед Фолькуино.

И тем не менее, стоило ей появиться на улице одной, или с детьми, или с мужем, как встречные замедляли шаг, чтобы бросить на нее быстрый взгляд, и уже саму такую возможность считали для себя наградой. Женщины восхищались ее природным изяществом и тихо завидовали безусловной привлекательности, суть которой не поддавалась объяснению или определению. При этом про нее почти не ходило никаких слухов, и она не вызывала недобрых чувств. А мужчины не могли не ощутить вполне абстрактного плотского желания, хотя сочетание двух этих слов – “абстрактное” и “плотское” – несет в себе явное противоречие.

Могу добавить еще и то немногое, что узнал на собственном опыте, а поскольку считаю себя человеком самым обычным, то мне позволено, видимо, свой опыт распространить и на всех остальных: при взгляде на нее мужчина чувствовал желание столь же ирреальное, сколь и неодолимое. Ирреальное – потому что оно, без сомнения, не могло вылиться ни во что конкретное: никому бы и в голову не пришло прикоснуться к ней, погладить и уж тем более переспать с ней, словно Мария Виана была портретом на холсте, героиней фильма или принадлежала не к нашему времени, а к уже давно минувшему, или к будущему, или к вообще несуществующему, словно мы не обитаем с ней в одном и том же измерении – ни в мире живых, ни в мире мертвых.

Хотя нет, мы действительно сосуществуем с ней в мире живых покойников, которые, вопреки всему, по‐прежнему двигаются, думают, действуют и до сих пор кого‐то спасают или кого‐то казнят, испытывают жалость или, наоборот, никакой жалости не знают. Потому что и сам я уже много лет остаюсь именно таким – живым покойником, как и она тоже, если где‐то в забытой глубине ее души притаилась Магдалена Оруэ О’Ди. Если она похоронила Магдалену, чтобы стать только Марией Вианой, женой Гауси, и поселиться в этом северо-западном городе – стать столь же незаметной, сколь искушающей, всеми уважаемой и почитаемой. Порой меня преследовала мысль: если я охочусь именно за ней, мне, возможно, придется изъять ее из этого измерения и отправить в обитель мертвых, что казалось немыслимым, поскольку такие женщины заслуживают долгого пребывания в нашем мире, ведь, оставаясь в нем, делают его лучше. Не знаю, благодаря каким‐то конкретным поступкам или же одному лишь своему облику, Мария Виана придавала нашему миру лоск, облагораживала его или даже возвышала.

Руанцы при встрече смотрели на нее украдкой, но не потому, что боялись услышать отповедь (она была любезна со всеми), а потому, что откровенные взгляды – не говоря уж о похотливых – выглядели бы оскорбительными. Иными словами, тот, кто смотрел на нее, испытывал неведомые ему прежде застенчивость и робость. Даже Люитвин Лопес Ксирау, который вел себя нагло всегда и везде (и с женщинами тоже), в ее присутствии красноречиво закатывал глаза, а потом прикрывал их, словно стараясь смягчить впечатление, так как ему будет не по силам сохранять в памяти этот образ, обезоруживавший или заставлявший проявлять деликатность, столь противную его натуре и несовместимую с его хитростью и самомнением. Казалось, в голову ему приходила лишь самая простая мысль (хотя, чтобы быть к нему справедливым, скажу, что и нам, всем остальным, приходила в голову та же самая): “Какая женщина, она ведь не очень красива, но что‐то такое в ней есть, хотя и непонятно что. Вот бы мне досталась такая. Правда, я не знал бы, как к ней подступиться и как себя с ней вести. А если бы она явилась ко мне голой, я бы не поверил своим глазам и не посмел бы дотронуться до нее, меня бы, наверное, хватил паралич. Так что на эту женщину лучше просто смотреть. И лучше, если она не будет ни моей, ни чьей‐то еще”.

Нет, Мария Виана не была такой уж красивой, если судить беспристрастно, не учитывая сигналов разных чувств – самых чистых или смутных, которые она вызывала. Но большинство людей считали ее красавицей, так как оценивали субъективно – независимо от их возраста, социальной принадлежности и даже пола, и у каждого находились для того свои собственные основания, независимые от общего мнения. И Центурион убеждал себя, что такая пленительная женщина ну просто никак не могла быть Магдаленой Оруэ. Коль скоро она сейчас без малейших усилий покоряет окружающих, то и раньше перед ней были открыты любые пути, она могла посвятить себя чему угодно и никогда не стала бы помогать террористам и не выбрала бы такую безрадостную и опасную жизнь, когда надо вечно кого‐то выслеживать, а потом спасаться самой, убивать или помогать убийцам и бояться, что тебя тоже убьют или на долгие годы упрячут в тюрьму.

Но Центурион сам же себе и возражал: нельзя рассуждать так наивно и безответственно, вернее, так глупо, подчиняясь древнейшему обычаю приравнивать красоту к доброте, хотя жизнь столько раз подобное уподобление развенчивала, а история его давно опровергла. Тем не менее для людей легковерных оно все еще что‐то значит. Но тут не лишним будет напомнить, что в рядах ЭТА состояла одна совершенно потрясающая женщина, если судить по фотографиям (в 1997 году она все еще оставалась на свободе, насколько помню, будучи активной, изворотливой и неуловимой; думаю, сейчас она тоже уже на свободе, давно на свободе, так как приговор получила довольно мягкий, вопреки тяжести предъявленных ей обвинений). Не помню ее настоящего имени и не хочу без особой надобности лезть за ним в интернет, но, кажется, звали ее Идойей, а дальше шла совсем не баскская, а чисто испанская фамилия; зато я хорошо помню ее кличку – Тигрица, под которой она прославилась и которую получила благодаря изумительно холодным глазам, возможно зеленым, хотя об их цвете трудно судить по газетным черно-белым фотографиям. Ее обвинили во многих убийствах, и она пользовалась своей красотой, охотясь на очередную жертву и добывая нужную информацию, что от дурнушки потребовало бы гораздо больше усилий, гораздо больше. Некрасивость – это недостаток и проблема, но преодолимые. Красота – тоже может оказаться проблемой, но порой непреодолимой.

А еще Центурион раздумывал над следующим обстоятельством: Мария Виана выглядит слишком хрупкой и беззащитной в стычках с мужем, и это никак не вяжется с характером настоящей Магдалены Оруэ: та не моргнув и глазом пристрелила бы Фолькуино, не посчитавшись с тем, что он отец ее детей. В жилах Магдалены текла половина североирландской крови, которая не дала бы ей стерпеть даже самой первой обиды, не говоря уж об оскорблениях. Согласно моим далеко не полным, а скорее даже более чем скудным сведениям, Мэдди О’Ди не отличалась выдержкой, мало того, в Белфасте или Дерри у нее случались приступы бешенства; а вот Марии Виане терпения было не занимать, и никто в Руане не мог бы даже вообразить ее взбешенной.

С другой стороны, все мы умеем притворяться, если нет другого выхода. Мало того, когда нужно думать о собственной безопасности и служить щитом для других, мы просто обязаны притворяться, хотя бы на всякий случай, и обязаны как можно больше врать, стараясь не сбиться с роли и ничем себя не выдать, уподобляясь искусным актерам, которые способны отключиться от своей подлинной личности. В 1997 году я уже был не таким, как прежде, или не совсем таким, или лишь на время стал прежним, хотя во многих вещах разочаровался и утратил веру. Я больше не работал на спецслужбы и не подчинялся их приказам. Ушел оттуда окончательно – по крайней мере, сам так полагал, но накрепко запомнил: вся моя прошлая деятельность была секретной и такой останется навсегда, а это мешало расслабиться.

Примерно так мне объяснил ситуацию Тупра на Соломенной площади, а может, так сформулировал ее я сам: люди, владеющие секретной информацией, обречены хранить ее до конца своих дней и даже за порогом смерти – срок тут никто установить не может. Про своего коллегу ты знаешь, на что тот способен, а на что – вряд ли, хотя последнее остается вопросом открытым и зависит от новых испытаний и новых требований, от его находчивости в неожиданных и отчаянных ситуациях. При этом ты коллегу не уважаешь, зная о нем слишком много: он успел как следует запачкаться, в средствах, как правило, неразборчив, давно отказался от всяких моральных принципов, не спешит о них вспоминать и от их отсутствия не страдает; он не сдержался, когда следовало сдержаться, убивал или приказывал убивать, что не мешает ему жить спокойно, а иногда лишь делать вид, будто он живет спокойно. Не мешает даже влюбляться и жениться, как это случилось с Тупрой – то есть с Берти. Что‐то в нем, видно, переломилось, раз он влюбился и быстро нашел способ справиться с этой слабостью, с этим преходящим несчастьем, решив не дожидаться, пока оно действительно пройдет.

“Никогда нельзя быть целиком и полностью снаружи, – сказал он мне на той холодной террасе. – А кроме того, достаточно сделать всего один шаг, и ты опять окажешься внутри. Дистанция минимальная, хотя и кажется неодолимой. Все очень просто”. И тут мы, как ни крути, схожи с боевиками из ИРА и ЭТА: там кое‐кого из отступников убивают бывшие соратники – несокрушимые, гранитоподобные, те, кто не привык думать и ни перед чем не останавливаются. Вопреки решению, принятому мною после возвращения в Мадрид, когда я согласился на спокойную должность в британском посольстве, на самом деле я окончательно не расстался с секретными службами. А потом стал жертвой собственного оцепенения, собственной опустошенности, тоски по старому образу жизни, по острым ощущениям, стал жертвой ностальгии, непрошеной и бессмысленной, которая тем не менее отравляла меня и мучила. Я признавался себе: “До чего невыносимо оказаться снаружи, хоть раз побывав внутри”, – и поэтому так легко сделал шаг, который помог мне вернуться внутрь. Но теперь, оказавшись в Руане, привык к его колоколам и туманам, к ровному течению реки и бурлящему людскому потоку на мосту, к спокойному ритму городской жизни, которая вряд ли знала другие преступления, кроме редких грабежей в неблагополучных районах, или субботних драк, или попытки припугнуть в темном переулке соперника либо конкурента, которые потом предпочтут об этом помалкивать, а еще кроме деятельности Командора и ему подобных, на которую закрывали глаза, и так далее. Как же получилось, что я согласился взять на себя это отвратительное задание и снова попал в мир вечных подозрений, недоверия и жестокости, притворства и неизбежного предательства? Хотя был уже не таким, как прежде. Я действительно выгорел и, пожалуй, даже стал ленивым, а способностей и решимости у меня поубавилось. Кроме того, я уже не верил ни в нашу обязанность защищать Королевство, ни в чистоту демократии или Короны, ни в стерильную безупречность государства – вообще ни во что. Верил, пожалуй, только в необходимость предупреждать несчастья, которые могут внезапно обрушиться на ни в чем не повинное население, заставая его врасплох. Я даже не был уверен, что так уж хочу, чтобы кто‐то понес наказание за совершенные прежде преступления. Зачем? Ведь исправить уже ничего нельзя.

Но главное, я стал уязвимым, потому что начал испытывать сомнения. Раньше я выполнял приказы не раздумывая, если только они из‐за своей абсурдности не ставили меня самого под удар, а колебался, только если приходилось внезапно менять планы в непредвиденных обстоятельствах или исправлять собственные ошибки. Но цель всегда была ясна.

А теперь я вдруг понял, что не хочу разоблачать Магдалену Оруэ О’Ди. Вернее, не хочу, чтобы этой жестокой женщиной оказалась одна из тех трех, на которых мне указали Тупра, Нуикс, Мачимбаррена или те, кто стоял за ними. Если раньше знакомство с людьми или наблюдение за ними ни в коей мере не задевали моих личных чувств и не мешали выполнить задание (или влияли на краткий миг – в решающий момент), то сейчас от этого стали зависеть мои желания и моя позиция.

Тупра вручил мне три фотографии, три имени и три досье с явными пробелами, как мог бы вручить и три совсем других, чтобы я точно так же занялся ими. А мог указать город на юго-западе или поселок на севере страны, и я отправился бы туда. Он рассказал мне лишь самое необходимое, как обычно бывает в нашей профессии: чем меньше знает исполнитель о причинах и выводах, сделанных шефами, тем больше шансов на успех операции. Каждому звену положено делать только то, что ему положено, опасно доверять подчиненным полную информацию, мало того, лишние знания могут вызвать сомнения, растерянность и ненужные вопросы, а следом выплывут возражения, рассуждения и советы, от чего один шаг до бунта, или отказа выполнять приказ, или до нарушения дисциплины.

Чтобы не скатиться до этого, агенты спецслужб, как и рядовые солдаты, должны слепо доверять невидимому начальству и своим непосредственным командирам, но у меня теперь такого слепого доверия не было. Я не доверял непостижимому государству, как не доверял Бертраму Тупре, который изменил мою судьбу, слишком долго руководил мной и даже до срока объявил покойником, что оставило след на всей моей дальнейшей жизни.

Я не имел ничего против трех этих женщин, которые теперь жили себе нормальной жизнью – вполне довольные ею или не очень довольные. Я против воли проникся симпатией к Инес Марсан, Селии Байо и Марии Виане – к каждой по своим причинам. Я против воли желал им удачи в той жизни, какую они себе выстроили, или придумали, или к какой приспособились, или в какой нашли себе убежище, – да и какая разница, ведь все мы поступаем со своей жизнью примерно так же.

Две из этих женщин точно ни в чем не были виноваты и поэтому не заслуживали наказания, не заслуживали даже слежки, которую я за ними вел. Они не подозревали, что школьный учитель английского языка Мигель Центурион готовится одну из них погубить, уничтожить и подобно зловещей птице молча кружит над ними, но так высоко, что кажется незаметной точкой в небе. Нет, они понятия об этом не имели, если только… Да, всегда всплывало это “если только”, занозой сидевшее и во мне. Если только одна из них не была Магдаленой Оруэ, замешанной в жестоких терактах. Вот тогда она ночами не может сомкнуть глаз, боясь, что кто‐то ей скажет: “Никакая ты не Инес Марсан, не Селия Байо и не Мария Виана – все это выдуманные имена, какие писатель присваивает своим персонажам, созданным по его прихоти или от скуки”. Одно из этих имен придумала подлая тварь с каменным сердцем, чтобы спастись от справедливой кары и продолжать дышать воздухом, который больше недоступен ее жертвам. Или она была подлой тварью в 1987 году и какое‐то время еще, а может, остается такой и сейчас. Но любое позавчера тоже сохраняет свой след и никогда до конца не перечеркивается, пока кто‐то из нас о нем помнит, и всегда наступает миг, когда фальшивая Инес Марсан, или фальшивая Селия Байо, или фальшивая Мария Виана – то есть ты, Магдалена Оруэ, – вынуждена признать:

Конца нет жертвам, и они не впрок!

Чем больше их, тем более тревог.

Завидней жертвою убийства пасть,

Чем покупать убийством жизнь и власть.

VIII

Ну конечно, я совсем размяк. Меня тормозила, мешая действовать, мысль, что одна из трех должна будет по моей вине провести долгие годы в тюрьме или погибнуть от моих же рук, которые никогда еще не сжимали горло женщины, никогда не хватали нож, меч или любое другое оружие, чтобы обратить его против женщины. Мало того, я испытывал отвращение к мужчинам, которые пользовались своим физическим превосходством, или давали волю гневу, или мстили, или подчинялись капризам раненого самолюбия.

Но чтобы дойти до подобной крайности – ликвидировать самую обычную и безобидную на вид женщину, мне нужна была полная уверенность в ее вине: скажем, я услышал бы от нее самой признание, которое невозможно использовать в суде. Мне нужно было довести себя до нужного состояния, вспомнив о несчастных жертвах терактов в Сарагосе и Барселоне, о людях мне далеких и незнакомых, чтобы это перевесило мое личное отношение и жалость. Но пока ни о чем подобном речь не шла. А учебный год подходил к концу, и мне оставалось лишь ждать новых инструкций. Лето в Руане было достаточно прохладным, однако жители в большинстве своем не трогались с места, а если куда‐то уезжали – богатые и более или менее обеспеченные, – то в свои загородные дома или на виллы, расположенные в горах, или в лесу, или в зеленой долине.

Я уже говорил, что подобраться к Марии Виане мне было затруднительно, а к каким‐либо необычным способам я прибегать опасался, чтобы не вызвать подозрений и не выглядеть слишком навязчивым.

В лицо я ее знал, так как не раз видел на улице с Фолькуино или с детьми-близнецами, а дважды мы одновременно ужинали в “Ла Деманде”, так что я мог воочию сравнить двух моих подозреваемых: одна обслуживала другую; один раз я столкнулся с Марией в кинотеатре, потом – на паре концертов и, само собой, изучал на редких видеозаписях. Но если в людных местах Мария вела себя как важная дама, то в домашней обстановке внушала мне жалость – и вряд ли беспричинную. Гауси временами становился бешеным. Его ухоженная лысина и хорошей формы череп с тщательно приглаженными по бокам волосами никак не сочетались с манерами хама и пьяного дебошира, когда что‐то злило его или раздражало. Однажды вечером он спокойно сидел в кресле и читал “День Шакала” Форсайта, и тут в гостиную-музей вихрем ворвалась пара маленьких шумных песиков – не скажу, какой породы, в собачьих породах я не разбираюсь, – которым вход сюда, видимо, был запрещен, во всяком случае, на моих пленках я их раньше никогда не замечал. Следом за ними появилась Мария Виана – от нее они, кажется, и убегали. Одна собачка направилась прямиком к Фолькуино, прыгнула ему на колени и принялась обнюхивать то самое место, которое поздней ночью взбухало у него после упражнений с мечом-кацбальгером. Гауси глянул на пса с омерзением – но без обычной для него ярости, так как речь шла о слабом враге, – а потом подсунул ногу под маленькое тельце и резким толчком отшвырнул как пушинку подальше от себя. К счастью, песик не расшибся ни о камин, сложенный из камня и кирпича, ни о потолок, а шмякнулся о книжный стеллаж – книги, они не такие твердые, даже в переплетах. Угодил он как раз в подборку романов Агаты Кристи и рухнул на пол. Но тотчас вскочил на лапы, ошарашенно встряхнулся, словно проверяя, все ли у него цело и слушаются ли кости, а потом сделал несколько пьяных шажков в сторону Марии Вианы, которая схватила его на руки, ощупала и погладила по голове и по мордочке, утешая, пока он по‐детски скулил. Судя по всему, песик не сильно пострадал, скорее напугался и очень быстро умчался из гостиной, увлекая за собой приятеля. Оба поспешили спастись от страшного великана, так нелюбезно встретившего незваных гостей. Мария Виана не сдержалась:

– Ты сошел с ума. Как ты мог? Едва не убил бедного малыша.

– Сама виновата, нечего было его сюда пускать. Уж чего я никогда не потерплю, так это чтобы какая‐то собачья гомосятина обнюхивала мой прибор. Сама видела! Придется тебе их кастрировать. Ненавижу этих маленьких гаденышей. Господи, они ведь больше похожи на суматранских крыс, чем на собак.

– Но дети их обожают, сам знаешь. И не говори ерунды, они, бедняжки, очень воспитанные, и с ними не бывает никаких проблем. Суматранские крысы? Почему суматранские? – Это ее поразило, но Гауси был не в том настроении, чтобы пускаться в объяснения, которые казались ему сейчас лишними.

– Дети их обожают, говоришь? Тогда почему не следят за своими питомцами? А ты куда смотрела? Ведь прекрасно знаешь, что им запрещено здесь появляться: не дай бог, поцарапают картину или свалят оружие.

– Я буквально на секунду отвлеклась, и они от меня удрали. Видно, учуяли тебя… Они тебя очень любят, а так как видят редко… К тому же есть и другие способы прогнать собак, Фольки, необязательно бить их ногой.

До чего же нелепо звучало уменьшительное от его имени. Хотя понятно, что произнести “Фолькуи” (с дифтонгом в конце) было бы трудно. Судя по тону, ей хотелось добавить: “Иногда ты бываешь ужасно грубым”, – но Мария Виана старалась не злить мужа даже по мелочам. Она была тихой и терпеливой, даже, пожалуй, нежной, хотя рискованно судить издали о чьем‐то характере, и почти все мы маскируем какие‐то свои черты, которые могут проявиться совершенно неожиданно.

Она боялась мужа, тут у меня сомнений не оставалось, и поэтому, подумал я опять, мало похожа на Магдалену Оруэ. Если только – опять это “если только” – такие рассуждения не были пустыми домыслами, как часто случалось у меня в прошлой жизни: эта женщина могла быть жестокой на расстоянии, но боязливой при личном контакте, и нередко самые бездушные типы держат себя с кем‐то покладисто и приниженно. Я двигался в тумане, а значит, должен был учитывать любые возможности. Хотя бы поначалу.

– Если что‐то или кто‐то мне мешает, я не привык церемониться. И не строй из себя невесть что! Нечего притворяться. Кроме того, с этим собачьим ублюдком все в порядке, сама видела, как быстро он умчался. Думаешь, я не соизмеряю силу своих ударов? И вовсе не собирался убивать его только за то, что он нарушил приказ.

Следующая запись, сделанная двумя неделями позже, дала мне возможность присутствовать при разговоре Гауси с Марией, если это можно было назвать разговором. Он сидел со “Столпами земли” Кена Фоллетта, а читал Фолькуино довольно много, хотя не старался следить за шумными новинками и не боялся сильно отстать от моды. Дверь гостиной была открыта, но жена постучала в нее костяшками пальцев, словно прося позволения войти и отвлечь его от чтения. Он поднял глаза от книги – ноздри у него тотчас начали раздуваться – и фыркнул:

– Чего тебе? Будь добра, излагай покороче.

– Совсем коротко у меня не получится, Фольки. Мы должны поговорить о нас с тобой. Если сейчас ты к этому совсем не расположен, можем отложить до более подходящего момента.

– О нас с тобой? Новая заноза в заднице? Все уже сто раз обговорено. – Тем не менее он спокойно закрыл книгу и приготовился слушать. Вроде как забыв про Средневековье, которое, кажется, не слишком его увлекало. – Давай выкладывай, что взбрело тебе в голову на сей раз.

Мария Виана вошла и села на такое же, как у него, кресло. Их разделял круглый столик, но они вели себя как пассажиры в поезде, то есть смотрели в одном направлении – в сторону витрины с оружием, видя друг друга лишь краешком глаза.

– Да, все обговорено, но после всех этих разговоров ничего не переменилось. Мне не так уж плохо живется рядом с тобой – с известными оговорками, разумеется, но и не совсем чтобы хорошо, а сам ты соглашаешься меня в лучшем случае терпеть. Каждое утро я с немыслимым трудом завожу свой мотор, а у тебя, насколько понимаю, все происходит иначе. Мне даже вставать с постели не хочется. Если бы не дети… Только они дают мне желание жить, но время идет, с каждым годом они будут все больше жить собственной жизнью и в конце концов совсем оторвутся от меня, я им не буду нужна, кроме тех случаев, когда потребуются деньги, какая‐нибудь помощь или уход, если заболеют. Так оно, вероятно, происходит всегда. У тебя тысяча разных забот, ты всегда очень занят. А у меня нет никаких жизненных стимулов – только магазин, но о нем можно забыть… – Она имела в виду магазин изысканного декора для дома, который принадлежал Гауси, как и несколько других в Руане, и которым она теоретически занималась. На практике же заправляла там – постепенно прибрав все к рукам – ее подруга и партнерша, жительница Руана из семьи, корнями уходящей чуть ли не в руанское Средневековье.

– Понятно. И что? Что ты хочешь от меня? Чтобы мы развелись? Об этом мы тоже сто раз говорили. Ты поселишься отдельно и будешь сама себя обеспечивать? Потому что я отсюда никуда не двинусь, как тебе отлично известно. Ты уедешь в другой город и начнешь там новую жизнь? Флаг тебе в руки, оба мы совершенно свободны, как и договорились. Ты можешь сваливать, когда пожелаешь, но пока остаешься здесь, будь добра выполнять свои обязанности. А ты хотя бы подумала, куда ты подашься, что будешь делать, чем жить? На меня, само собой, не рассчитывай! Ты откажешься от детей? Они останутся со мной, и вы будете видеться лишь изредка, как и было решено еще до их рождения, с первого дня. Тогда к чему ты затеяла это новое объяснение? Нам обоим и так все ясно. И оставь меня в покое.

Он хотел было снова открыть книгу, но сдержался, чтобы не выглядеть полным хамом. Его гладкая лысина – как у русского пианиста – блестела больше, чем обычно, словно была абсолютным символом его уверенности в собственной правоте и удовольствия оттого, что за ним осталось последнее слово. Тогда еще не было в обычае заключать брачный контракт, это делалось редко, а они, насколько я понял, подобный контракт подписали во время бракосочетания или даже раньше. Их двойняшкам, мальчику и девочке, было лет по семь, а значит, родители составили контракт одними из первых в Испании. Если судить по нынешней перепалке, этот союз был браком по расчету. И вот что странно: Гауси мог считаться великолепной партией, он, кажется, овдовел еще до сорока лет и жил вдовцом до пятидесяти или чуть дольше, но вдруг решил изменить свою жизнь, женившись на женщине приезжей, ему безразличной, с самого начала безразличной, хотя мог выбирать среди десятков кандидаток, коли ему приспичило стать отцом и обзавестись потомством. Но странным было и другое: почему такая привлекательная женщина, как Мария Виана, решила связать свою судьбу, будучи уже не очень молодой, с таким жестким и властным человеком, как Гауси, к тому же единственным, кто оставался равнодушным к ее неотразимому обаянию. Хотя, возможно, мужчины редко отваживались всерьез приблизиться к ней, поскольку ее непонятная и слишком заметная красота их отпугивала, тем не менее и претендентов на ее руку наверняка находилось тоже немало – отвергнутых, отчаявшихся или даже готовых покончить с собой…

Но возможно, только такой тип и был способен жить с ней в браке, не испытывая вечной тревоги или сердечного трепета. Есть женщины, наделенные столь необъяснимыми чарами, что вызывают смятение и муки у любого, кто рискнет соединить с ними судьбу. Мужчина не может поверить в свое счастье и каждое утро, просыпаясь с ней рядом, должен ущипнуть себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон; он живет в постоянном изумлении, возбуждении и страхе, даже если она не дает к тому никаких поводов. Он чувствует себя так, будто нашел клад. Любуется им, охраняет, бережет, прячет, закапывает в землю, если есть такая возможность (но женщину не закопаешь, прежде не убив, да и вряд ли кому в голову придет уничтожить свои сокровища, уж лучше дождаться, пока их у тебя отнимут или пока ты по небрежности либо по воле злого рока сам их потеряешь). Он боится чужой зависти, боится, что другие чувствуют то же, что и он, приписывает им собственные причуды, те же, которые еще до победы замутили ему волю, разум и подчинили себе.

Мужчины, как правило, избегают таких необычных женщин, рассудив, что не стоит тратить на них силы, если, конечно, удается справиться с первоначальным порывом и отойти в сторону – пока не поздно, пока не затянуло в опасный водоворот. Правда, женщинам, способным смущать чужие души, и самим нелегко сохранять душевное равновесие, если они действительно к нему стремятся. Такие невольно внушают уважение, я хочу сказать, естественное и безусловное уважение, даже порой чрезмерное, на их собственный вкус, так как они видят, как мужчины один за другим спасаются бегством. Вот и я тоже, по обязанности наблюдая за Марией Вианой и восхищаясь ею, никогда бы не сделал ни шагу к сближению – даже при самых благоприятных обстоятельствах. И не потому, что был из числа людей с развитым инстинктом самосохранения, которые по мере возможности избегают ненужных осложнений (я был в Руане случайным гостем, и мне предстояло рано или поздно исчезнуть, как я исчезал из стольких других мест, покидал столько других женщин, поэтому не боялся бы в подобной истории запутаться), нет, просто я очень уважал ее, но уважал на расстоянии.

Мария Виана немного помолчала, с покорным видом глядя на коллекцию оружия – на сабли, мечи и рапиры, словно впервые их тут заметила и теперь пыталась вообразить, чем каждое отличилось в далеком прошлом, в чьи тела вонзалось, чьи головы отсекало и каким образом попало к Гауси, забыв про погубленные давным-давно жизни. Разумеется, сюда не мог попасть меч палача из Кале, прибывшего в Англию, чтобы одним ловким ударом отсечь голову королеве. Тот меч наверняка хранится в каком‐нибудь музее, если, конечно, хранится, хотя музеи не пренебрегают даже самыми зловещими экспонатами, если считают их “историческими”, и туристы могут похвастаться, что испытали приятную душевную дрожь при мысли о прошлом.

Фолькуино нетерпеливо ждал, постукивая пальцами по обложке “Столпов земли”.

– Ты прав, мы оба это хорошо знаем, – наконец пробормотала она. – Но все равно можно еще покрутить в голове даже то, что вроде бы хорошо известно, можно еще немного поразмышлять, и не обязательно так уж безоговорочно принимать обстоятельства, ставшие для кого‐то причиной несчастья или, не буду преувеличивать, причиной постоянных огорчений. Но тебе это жизнь не портит, а портит ее только мне, значит, я и должна продолжать искать выход, пусть его, скорее всего, и нет. Выхода нет, но проблема‐то остается, как бы мне ни хотелось забыть про нее. Ты всегда держал свои карты открытыми, с этим я спорить не стану. Тут жаловаться не на что: я действительно с самого начала знала, что меня ждет, но ведь одно дело – предвидеть что‐то и совсем другое – терпеть это что‐то изо дня в день без надежды на перемены. Человеку кажется, будто он многое способен выдержать – но только до тех пор, пока он не ступит на новый путь. И вот оказывается, что его выдержка имеет предел, он видит, насколько слаб и уязвим, насколько не готов к душевному неуюту. Годы подтачивают нас изнутри по мере того, как их накапливается все больше и больше. Оказывается, что конец так и не наступает, когда вроде бы должен был уже наступить.

Я подумал: “Значит, Мария Виана такая же, как я или Берта, такая же, какими мы с Бертой были на протяжении долгих лет, а может, теперь стали снова – людьми, которые лишь существуют и ждут”.

– Послушай, у тебя может быть свой взгляд на вещи, но мне до этого нет никакого дела, – ответил муж. – Чего ты хочешь от меня? Жизнь наша устроена так и никак иначе, и будет устроена так и никак иначе, пока я не умру. А ты меня, скорее всего, переживешь. Тебе никто не запрещает принимать любые решения. Это в твоей воле. Правда, с учетом неминуемых последствий, с учетом неудобных последствий, рискованных и весьма неприятных. А сейчас ты пользуешься всеми мыслимыми благами, и девяносто процентов человечества без долгих раздумий поменялось бы с тобой местами. Да какие девяносто? Девяносто девять процентов. – Он в раздражении взял сигарету и закурил и только потом предложил сигарету и жене тоже, она взяла ее и сунула в рот каким‐то неожиданно вульгарным жестом, как бильярдист, спешащий поскорее освободить руки. – Насколько мне известно, за все эти годы ты не завела себе любовника. Насколько мне известно… А это помогло бы тебе справиться с тоской, правда? Многим женщинам такое средство помогает, да и мужчинам тоже. Но никто, как ты сама понимаешь, не должен кое о чем узнать – и в этом весь парадокс, поскольку предполагаемый любовник просто не может об этом не узнать, а потом он, как часто бывает, распустит язык. Вот в чем риск – некоторые вещи не делаются в одиночку. Да, есть такие вещи.

Мария поднялась и направилась к двери, по‐прежнему не отводя глаз от оружия. И уже стоя на пороге, словно поставила точку в тяжелом и бессмысленном для нее разговоре:

– Ладно, забудь. Я сожалею, что опять стала докучать тебе своим нытьем. Но ты совершенно прав: больше мне не с кем этим поделиться. Можно, конечно, поговорить и с самой собой, но такие беседы быстро утомляют и доводят до полного отчаяния. Так что повторяю: мне жаль, что я лезу к тебе со своими жалобами, хотя ты честно выполняешь наш договор и сделать больше не в твоей власти.

Гауси снова уставился в книгу. Конец пленки можно было не смотреть, и я прокрутил его на максимальной скорости. И тем не менее эта сцена в гостиной-музее стала самой информативной за много месяцев. Она давала повод вообразить, что Магдалена Оруэ О’Ди могла заключить любое соглашение, чтобы спрятаться и замаскироваться: далеко не худший вариант – стать безупречной супругой богатого и влиятельного человека, влиятельного, правда, на ограниченной территории, – ведь никто не заподозрит у его супруги криминального прошлого, столь же запачканного кровью, как и оружие в витрине, хотя эта кровь давно смыта и стала невидимой. Для Магдалены это было бы удачным выходом, а можно пойти на что угодно, когда чувствуешь себя затравленной и твое будущее покрыто густым туманом. Если она была Магдаленой, замешанной в терактах, то, вполне вероятно, за минувшие годы уверилась в своей безнаказанности и в том, что теперь вроде бы можно попытаться устроить себе более сносную – а главное другую – жизнь.

Вероятно, она наконец‐то почувствовала себя больше Марией Вианой, чем той, другой, как сам я когда‐то почувствовал себя скорее Джеймсом Роулендом, чем Томасом Невинсоном, а теперь временами – но пока еще редко – чувствовал себя больше учителем Мигелем Центурионом, чем прежним Томасом Невинсоном со всеми его проблемами. И такое случалось со мной не раз: я не мог по‐настоящему быть двумя разными людьми одновременно и начинал путаться, а значит, одного приходилось выталкивать из себя или отправлять за скобки. До его возвращения назад.

Фолькуино произнес слово “риск”. У этого слова широкий смысл, и оно мало что доказывает, но не исключает и реальных опасностей, очень конкретных, которые грозили бы Магдалене Оруэ О’Ди, вздумай она снять маску и покинуть свое убежище. Знал ли Гауси что‐нибудь о прошлом жены? Неужели спокойно женился, понимая, что ее разыскивает полиция двух стран, ведь она наверняка была еще и членом ИРА, и, скорее всего, ирландцы просто “уступили” ее баскам на время. Гауси казался мне человеком без твердых принципов, думающим лишь о собственной выгоде, а ведь в подобном случае он тоже рисковал (возможно, она далеко не все ему рассказала, то есть преуменьшила свою вину). Но такое положение имело выгоду и для него тоже: Мария будет в его полной власти, пока не истечет срок давности, она должна слепо ему подчиняться, либо он выдаст ее, у него всегда останется возможность сослаться на обман со стороны жены, а значит, и на полное свое неведение. Он получал рабыню, довольную тем, что она рабыня, поскольку на свободе ей долго оставаться не удалось бы, и уж лучше жить рядом с мужем в Руане, у себя дома, ни в чем не нуждаясь, а вне дома быть окруженной всеобщим восхищением. Кроме того, в тюрьме видеть своих близнецов ей будет дозволено лишь во время редких свиданий, если, конечно, Гауси даст свое согласие на такие горестные и непонятные детям встречи. Не знаю, как Магдалена Оруэ, а вот Мария Виана любила их безумно, отдавая им большую часть души, если только наша душа способна делиться на части.

Так что причину замужества Мэдди О’Ди можно было легко понять. Куда труднее поддавалось пониманию решение Фолькуино Гауси, который на годы связал свою жизнь с женщиной, его совершенно не привлекавшей. Если он знал, кто она на самом деле, это должно было вызывать у него неодолимое отвращение; но тогда он держал ее при себе в качестве украшения, уместного в витрине, а также использовал, чтобы завести потомство, но ложе с ней делить не желал. Если же он ничего про нее не знал, то объяснить его поведение было еще труднее. Зачем немолодому мужчине, почтенному вдовцу, понадобилось жениться? Наиболее простое объяснение крутилось у меня в голове с самого начала: он был тайным геем и должен был соблюдать приличия, живя в спесивом городе, где царили старомодные предрассудки, при этом ни на одну женщину он бы не клюнул, а близнецы могли родиться в результате искусственного оплодотворения или благодаря еще какому‐то изобретению, особенно если учесть, что мать, когда их родила, была далеко не молода и ей, по моим расчетам, уже перевалило за сорок. Правда, Фолькуино назвал песика “гомосятиной” с явным омерзением. Ну и что с того? Многие геи считают себя вправе использовать такие слова только потому, что они сами геи, а в устах любого гетеросексуала это звучало бы страшным оскорблением. Или он мог быть импотентом, а потому равнодушным к женскому полу (возраст тут тоже влияет), хотя я сам случайно видел его эрекцию, когда он сильно возбудился во время воображаемой битвы с полчищем турок. А могло быть и так: в свое время он настолько пылко возжелал Марию Виану (“добавочная печаль”), что решил жениться, но потом охладел, или хуже того – по какой‐то причине она стала его отталкивать. Такое тоже случается: согласно хроникам и легендам, король Генрих VIII заболел от страсти к Анне Болейн, возненавидел свою достойную испанскую супругу и устроил нешуточный раскол в церковных кругах. В 1533 году на Пятидесятницу он с большой помпой короновал любовницу в Вестминстерском аббатстве. Но уже к 1536‐му не осталось, видно, и следа ни от былой страсти, ни от желания осыпать королеву дарами: в восемь часов утра холодного английского мая он приказал доставить Анну на эшафот и отсечь ей голову. (Ради справедливости добавим, что ей не пришлось наклоняться и класть голову на плаху – возможно, тем самым король отдал долг своей прежней любви, которую невозможно забыть до конца, и тем не менее он быстро забыл про Анну, раз всего через одиннадцать дней женился на Джейн Сеймур.)

И каждое действие – шаг к плахе, к огню,

К пасти моря, к нечетким буквам на камне:

Вот откуда мы начинаем.

Я часто вспоминаю эти строки Элиота, хотя память при их повторении может меня и подвести. Я прочитал их в Оксфорде в книжном магазине “Блэквелл”, когда смысла прочитанного еще как следует не понимал и сам был лишь Томасом Невинсоном, не перевернувшим следующую страницу своей судьбы.

Если короля страсть покинула всего через три года, а то и раньше, у Фолькуино при его импульсивности она за семь-восемь лет могла исчезнуть бесследно, как снег, который тает, едва коснувшись земли, или как следы дождя, после которого, вымокнув до нитки, мы быстро высыхаем. Всякое случается за долгую жизнь, особенно если речь идет о людях сильных и влиятельных, которые, как правило, склонны к переменам.

Эта пара меня озадачивала гораздо больше, чем союз Селии Байо и Люитвина Лопеса – эти по сравнению с супругами Гауси казались персонажами понятными и веселыми: с беспечной непристойностью устраивали свои спектакли, играли в ребячьи игры и никогда не забивали себе голову лишними вопросами. А Селию Байо я считал настолько простодушной, легковерной, милой и готовой помогать всем и каждому, что, по сути, уже вычеркнул ее из числа подозреваемых. Вычеркнул, но все же не окончательно, поскольку обязан был видеть зло повсюду, пока указующий перст испытывал неуверенность и не спешил ткнуть в зло наверняка.

Разумеется, я продолжал свое расследование, и Центурион больше полагался на себя, чем на помощь нерадивого Командора, чья длинная грива, бакенбарды и наряд не внушали доверия людям серьезным, которые в лучшем случае пересекались с ним тайком и за пару минут опасливо обменивали деньги на товар.

Куда более информированным персонажем был репортер из отдела светской хроники в местной газете “Эсперадо де Руан”[36], столь же старомодной, как и ее название, которую продолжали покупать и читать те, кого мало интересовало происходящее за пределами родного города или, скажем, в каких‐нибудь дикарских странах. Поговаривали, будто этот репортер был единственным автором почти всех газетных материалов, подписанных разными фамилиями, и будто газета держалась исключительно на его энтузиазме и способности быть многоликим: он мог пролить свет на чью‐то интрижку или в фантастических красках описать недавнюю громкую вечеринку, а мог намекнуть на некрасивые делишки региональных политиков – правда, к такого рода разоблачениям подходил с большой осторожностью. По слухам, знал он очень много, но предпочитал заниматься светской хроникой и местными сплетнями – традиционно и с удовольствием используя разные noms de plume[37], однако не потому, что хотел за ними спрятаться (все прекрасно знали, кому они принадлежат). И как только два года назад был создан “ТелеРуан”, звук и картинка стали для него неодолимым соблазном, и он охотно участвовал в развлекательных программах и ток-шоу, а также время от времени брал “смелые” интервью, не очень почтительно обходясь со своими собеседниками, что было необычно для этого благопристойного и вежливого города.

Звали его Хосе Коррипио, мало того, те, кто был с ним знаком с детства и находился в дружеских отношениях, использовали грубовато-фамильярную форму Пепорро[38]. А для человека с таким характером и самомнением, как у него, зваться Пепорро Коррипио было не просто несчастьем, а еще и оскорблением; поэтому он с давних пор выбрал для себя среди прочих псевдоним Флорентин, которым чаще всего и подписывал свои легковесные писания. Для более серьезных, острых или политических текстов у него имелся целый набор часто менявшихся имен, начиная с крикливых и офранцуженных – Шанфлёри, Лоредан Ларше и Луве де Кувре – и кончая такими, как Федерико Гомес Гутьеррес и Фернанда Меснадеро. Псевдонимов были десятки.

Центурион впервые услышал о Флорентине от Люитвина (на одной из пленок – на той, где тот, пританцовывая, изображал гаучо и не слишком осторожно размахивал лассо, или на той, где появился совершенно голый, лишь в белых поварских фартуке и колпаке, а на Селии Байо были только шапочка, какие носили в восемнадцатом веке, и разодранная юбка).

“Кто мне выносит мозги, так это Пепорро, он, видите ли, до сих пор не желает вариться в общем котле и исподтишка мне подгаживает”, – примерно так выразился Люитвин, добавив, что подарил репортеру дорогущие часы, за которые Пепорро даже толком его не поблагодарил, хотя сейчас носит их, словно еще в юные годы получил в наследство от дедушки. А еще Люитвин назвал Пепорро наглой рожей.

Познакомившись с Флорентином, Центурион понял, что был прав, когда решил, что Люитвина когда‐нибудь погубит недооценка собственных врагов. Флорентин – или Пепорро – был крепким орешком, изворотливым типом, готовым подставить кого угодно. Он явно претендовал на роль денди, что в провинции нельзя считать редкостью, но выглядел скорее эксцентрично. Носил очень длинные, почти в пол, пальто или плащ, подражая диккенсовскому Феджину, и часто шагал по берегу Лесмеса, заложив руки за спину, чтобы его фигуру каждый мог безошибочно узнать издалека. У него была необычная бородка – как у квакеров, или капитана Ахава, или Линкольна, только остроконечная, как у того же Феджина (видимо, герой Диккенса служил ему образцом для подражания). Одевался он с иголочки – все было отличного качества и с претензией на элегантность, если не считать тяги к красно-коричневым оттенкам, словно ему хотелось слиться с фасадами домов в Баррио-Тинто, где он часто бывал.

Флорентину было лет сорок пять. Он любил выпить, но никто никогда не видел репортера пьяным, словно алкоголь никак на него не действовал, во всяком случае, не доводил до непотребного состояния. Он был довольно разговорчивым, неплохо образованным и совсем не глупым, вопреки напускной фривольности. Курил тонкие сигареты, которые доставал из английского серебряного портсигара. В местных телепередачах появлялся в красных или бордовых костюмах с галстуками красновато-рыжих тонов и в шарфе персикового цвета. Участие в телепрограммах сделало Флорентина невероятно популярным: его остроты нравились публике, они были забавными и не очень обидными. Люди почти забыли столь унизительные для него имя и фамилию Пепорро и Коррипио, и так его теперь называли лишь те, кто сильно не любил или затаил на него зло, однако их оказалось меньше, чем можно было ожидать, потому что Флорентина еще и побаивались, а потому старались не только не задевать, но и, наоборот, как‐то ему угодить. Он поощрял заискивания, хотя никакими обязательствами себя не связывал. Люди узнавали его на улице, особенно жители окрестных поселков, что доставляло ему непомерное удовольствие. Кроме того, желая отплатить за доверие, которым зрители проникаются к тем, кого видят на экране, Флорентин подчеркнуто обращался на “вы” даже к детям. А еще он не затягивался, когда курил.

Центурион не мог скрыть от репортера, кто он такой и чем занимается в Руане, так как Пепорро имел общие сведения обо всех вновь приехавших, что объяснялось нездоровой склонностью к копанию в чужих делах, поэтому мнимый учитель придумал, будто собирается написать роман, действие которого происходит в Руане, и ему нужна помощь, а за помощь он обещал указать соответствующие имена на странице с благодарностями или даже включить таких людей в число персонажей.

– И хотя это мой первый роман, думаю, он будет просто обречен на успех, – сообщил Центурион Флорентину с самоуверенностью, заменявшей ему визитную карточку, так как робость и излишняя скромность сразу навеяли бы на репортера скуку. – Несколько последних десятилетий никто не занимался такими вот небольшими городами. Читатели ничего про них не знают, и для них откроется совершенно неведомый им новый мир, сеньор Коррипио.

– Пожалуйста, называйте меня Флорентином.

– Простите, сеньор Флорентин. Я не знал, что вам так предпочтительней.

– Просто Флорентин. Вряд ли кто‐то называл Кларина сеньором Кларином, правда? Это звучало бы смешно. Как и Ларру никогда не называли сеньором Фигаро, а Диккенса мистером Бозом[39].

Центуриона не слишком удивило, что Пепорро знал псевдоним Диккенса: судя по телепрограммам и статьям, он был человеком начитанным.

– А откуда вы приехали?

– Из Мадрида.

К такому ответу он отнесся с явным уважением. В 1997 году столица еще что‐то значила. Не так много, разумеется, но больше, чем прочие города.

– А как вам удалось так хорошо овладеть английским? Мне рассказывали, что вы говорите совсем как тамошний уроженец. Уроженец Англии, я имею в виду.

– Я учился в Оксфорде. До этого – в Британской школе на улице Мартинеса Кампоса, если вы хорошо знаете Мадрид.

– Да, конечно, знаю, конечно. Что касается меня, то я тоже успел много где побывать. В отличие от моих земляков, которые ко всему относятся с презрением и почти не покидают город. Значит, Оксфорд? И Британская школа? Там дают блестящее образование, насколько мне известно. И кажется, в нем всегда было совместное обучение для девочек и мальчиков, даже когда Франко это запрещал. – Услышанное явно пришлось ему по душе. К тому же он, видно, счел, что у Центуриона могли сохраниться полезные связи. – А вы уже решили, где опубликуете свой роман? И наверняка планируете перевод на английский?

– Ну, об этом еще рано говорить. Но за него, как я надеюсь, сразу ухватятся и в “Альфагуаре”, и в “Сейкс Барраль”, и в “Тускетс”, и в “Анаграме”. Это ведь самые снобистские издательства, элитарные, а мой роман будет настолько необычным, что сведет с ума всех этих новоявленных снобов, которые кичатся своим всезнайством. Руан станет модным местом, сами увидите, хотя у меня он будет называться иначе – не хочу связывать себе руки. К тому же излишняя достоверность сковывает воображение, подрезает крылья.

– То есть вы намерены избегать реальных имен? – Кажется, это одновременно и разочаровало его, и успокоило. – Но ведь нам, руанцам, не составит труда узнать, кто есть кто в вашем романе.

– Нет, ни одного настоящего имени там не будет. Мало ли о чем я захочу рассказать, а мне не нужны проблемы с законом. Скажем, обвинение в клевете. В Англии, кстати, именно клеветой сразу же объявляют любой намек на ситуацию, схожую с реальностью. Там законы о защите того и сего очень строги, и писатели часто с этим сталкиваются. А у нас можно писать черт знает что и про кого угодно – никакие последствия автору не грозят. Но если мы хотим, чтобы книгу перевели… – Этим “мы” он вроде бы и Флорентина делал участником своего фантомного проекта.

Флорентин был одновременно англофилом и франкофилом, и ему, разумеется, очень хотелось пересечь границы хотя бы в качестве неузнаваемого для французов или англичан романного персонажа, пусть этот роман еще не существовал в природе. Он тронул свою бородку тыльной стороной ладони. У итальянца подобный жест следовало бы понять так: “Но мне на это плевать”, – однако в Испании он имел обратный смысл.

В тот день на репортере был отлично сшитый костюм жутковатого цвета сухой крови, а также лимонно-желтый галстук и розоватая рубашка. Такой облик должен был поражать и резать глаз, пока глаз к нему не привыкнет. Отличительной чертой стиля Флорентина, его опознавательным знаком было стремление поразить и ошарашить.

– Ну, если вам захочется меня тоже сделать одним из персонажей, можете героя так и назвать – Флорентин. Только не Коррипио, ни в коем случае не Коррипио. В конце концов, Флорентин – мой псевдоним, и только в Руане люди поймут, о ком идет речь, а на руанцев мне плевать. Про меня в городе чего только не нашептывают, чего только обо мне не выдумывают. Вы за мной больших грехов не найдете, уверяю вас, а массовое воображение, оно всегда бывает злее и безумнее, чем фантазия одного человека, даже если фантазировать – его профессия. К тому же вы, скажу прямо, пока еще не настоящий писатель. Первый роман… Или у вас есть и другие, но еще не напечатанные? Их отвергли? А может, вы сами сочли их недостаточно зрелыми?

Последние вопросы Центурион пропустил мимо ушей, заметив:

– У вас прекрасный псевдоним, поздравляю.

– Правда? Вам нравится? Не знаю, сам я уже слишком к нему привык…

– Он сразу запоминается. На самом деле остальные тоже запоминаются, мне говорили, что у вас их несколько и вы меняете их по мере необходимости. Да, мысль хорошая, и я, скорее всего, воспользуюсь вашим разрешением. Или вы предпочли бы Лоредана Ларше? Тоже вполне подошло бы для “существа из воздуха”, как назвал литературных героев Саватер в своей великолепной книге[40]. Но вы ее наверняка читали… Значит, я могу рассчитывать на ваше согласие? На то, чтобы я вставил вас в роман?

– Конечно. В принципе, я ничего не имею против. А какова будет моя роль? Мы ведь с вами только что познакомились.

– Вы свою роль уже описали сами. О Флорентине по городу ходят тысячи историй, есть из чего выбирать, и мало что надо будет придумывать… Но может быть и так, что по сюжету главный герой придет к вам, чтобы получить некую информацию, что, собственно, и делаю сейчас я. Как к человеку, от глаз которого ничего не укрывается, который выступает в роли бдительного наблюдателя и защищает город от всякого рода бесчинств, если только это не грозит развязать цепочку новых, но тогда он просто хранит молчание. И всегда чувствует, о чем стоит сказать, а что лучше утаить. Его ум всегда пребывает в состоянии боевой готовности, но этот человек ведет себя осмотрительно, не грешит ни безрассудством, ни чрезмерной суровостью.

Этот беглый набросок польстил Флорентину, а главное – заинтриговал его, словно ему было любопытно увидеть свое лицо на портрете, который не совпадал с тем, как изобразил бы себя он сам. Флорентин достал одну из своих хилых сигареток, такую тонкую, что она сломалась, стоило ему несколько раз мягко стукнуть ею по портсигару. Он с досадой швырнул сигарету на пол, хотя рядом стояла пепельница, и изящными пальцами ловко вытащил новую.

Они сидели вдвоем за столиком в “Одноглазом филине”, где Флорентин назначил встречу учителю в унылом темно-сером костюме. Перспектива стать героем романа его явно прельщала вне зависимости от того, кто будет автором – еще никогда не издававшийся и не слишком молодой человек или какой‐нибудь самовлюбленный идиот. Центурион именно на это и рассчитывал, но и, льстя репортеру, старался не перегибать палку, чтобы не вызвать подозрений. Лицо Флорентина осветилось несколько простодушным восторгом. Он щелкнул зажигалкой Bic, никак не подходящей к продолговатому серебряному портсигару, наверняка старинному (возможно, тоже подаренному Люитвином, который и тогда не услышал благодарности). Кажется, Флорентин не придавал значения таким мелочам, а может, в элегантной зажигалке, составлявшей пару портсигару, просто кончился бензин и пришлось воспользоваться пластмассовой. А я тотчас вспомнил историю, рассказанную мне когда‐то насмерть перепуганной Бертой. В мое отсутствие некая ирландская пара чуть не сожгла в колыбели нашего первенца при помощи зажигалки Zippo. Для меня история была мутной, поскольку я, в отличие от Берты, там не присутствовал. Кроме того, в итоге ничего непоправимого не произошло, хотя страху Берта натерпелась.

Воспоминание было мимолетным, но я с раздражением следил за огоньком зажигалки (хотя раздражение было столь же нестойким, как и ее огонек), словно тот неприятный эпизод не был похоронен и по прошествии двадцати лет. А он был похоронен, во всяком случае, ничего подобного больше не случалось. Двадцать лет – это много, и за такой срок любые воспоминания блекнут, так что легко вообразить, какими эти годы становятся для узника, сидящего за решеткой. А примерно на такой тюремный срок я обреку, если удастся, одну из трех моих женщин. И лучше будет, если удастся, а если нет, Тупра запросто прикажет выманить ее из города, отвезти в лес, заставить выйти из машины, а потом на большой скорости сбить с ног и проехать по ней два-три раза для надежности. Или сбросить с обрыва, выдав это за несчастный случай, поскольку люди часто ведут себя неосторожно. Машину придется украсть, как поступают террористы из ЭТА или ИРА, начиняя ее взрывчаткой и оставляя рядом с намеченным объектом – автомобилем судьи, или военного, или предпринимателя, а то и паркуя у супермаркета. Тупра на такое способен. К счастью, пока он еще не проявлял нетерпения и не звонил мне, но я боялся, что это вот-вот случится. А когда ему что‐то приспичит, остановить его трудно.

– Защитник города, человек, который все замечает, – повторил Флорентин. – Человек неоднозначный и сам страдающий от своих знаний. Который должен взвешивать все, что говорит. Весьма привлекательный персонаж для романа, это правда. Но вы же не думаете, что я и на самом деле такой? Благоразумный и сдержанный? Что если я о чем‐то не рассказываю, то не рассказываю лишь во избежание еще больших бед? И помалкиваю про какие‐то злоупотребления и аферы, чтобы не получилось еще хуже? Нет, если я о чем‐то помалкиваю, значит, так удобней мне самому или я просто не могу это пока обнародовать. Здесь есть весьма могущественные люди, а я не отношусь к числу неприкасаемых. Да, меня уважают, меня боятся и поэтому стараются не злить. Но неприкасаемым я не являюсь, нет, ни в коей мере. – Он помолчал, а потом заговорил совсем другим тоном: – Скажите мне вот что… Не могу не спросить, потому что эта мысль меня буквально завораживает. А не может быть такого, что мы с вами прямо сейчас вроде как невольно уже разыгрываем некую сцену из романа? Или репетируем? – Его вопрос прозвучал почти по‐детски наивно, я почувствовал в нем искреннее волнение, как если бы это помогло Пепорро вдруг вырасти в собственных глазах. Для полноты картины ему оставалось только достать из кармана расческу и немного пригладить волосы, и он действительно собрался было это сделать, но все‐таки передумал.

– Можете не сомневаться, Флорентин, эта сцена попадет в книгу, хотя, само собой, со всякими прикрасами и завитушками. Так что давайте договоримся, как мы станем действовать. И каким боком все это повернем, – ответил Центурион с открытой улыбкой, переводившей его слова в шутку. Но и шутя, он говорил как будто серьезно.

Ему стало понятно: с этого мгновения главный автор газеты “Эсперадо” станет держаться перед ним так же, как перед публикой, но публикой более непредсказуемой и требовательной, менее пассивной и одноликой, чем в массе своей бывают телезрители, то есть станет вести себя как великий актер, к которому обращены нетерпеливые взоры. Надо было лишь внушить ему мысль, будто все сделанное им и сказанное, любые жесты и манера речи пойдут в дело при создании литературного персонажа, а может, потом и экранного.

Литература позволяет увидеть людей такими, какие они есть, даже если этих людей не существует или, в случае удачи, они будут существовать вечно, поэтому она никогда не утратит своего значения. К тому же Флорентин был истинным любителем литературы, его статьи, заметки, как и незамысловатые выступления на “ТелеРуане”, были напичканы цитатами и всякого рода отсылками, хотя он знал, что для многих зрителей все это пустой звук. Но порой позволял себе довольно развязно сказать в камеру: “Я знаю, что большинству из вас вряд ли известно, кто такие кардинал де Рец, или Эркман-Шатриан, или Шефтсбери. Не важно, зато это знаю я, и знаю, что они весьма кстати в разговоре на нашу более чем легкомысленную тему. А будь они известны еще и вам, вы бы получили от беседы куда больше удовольствия. Они всегда ко времени, сколько бы времени их от нас ни отделяло. Читайте и учитесь, для этого и существует городская библиотека”. А потом возвращался к своим злым шуткам и глупой болтовне. Но людям такие поучения настолько нравились, что сразу после передачи в библиотеку спешили ремесленники и любопытные домохозяйки, прося что‐нибудь из сочинений “кардинала Дерреца”, или “Германа Шатриана”, или “Шекспирсбери”, хотя часто получали отказ.

А еще Центурион понял, что победил Луве де Кувре, а также Лоредана Ларше и даже Шанфлёри или Фернанду Меснадеро – всех одним ударом, поскольку пообещал придать образу Флорентина иной масштаб, поднять его на новый уровень, о котором тот никогда и мечтать не смел.

– И что хочет от меня услышать закаленный в боях Центурион? – Пошутить Флорентин был готов всегда. – Спрашивайте, спрашивайте, может, чем‐то я вам и помогу, внеся свой вклад в наш роман. Там ведь персонажей будет немало, да? Если роман посвящен этому городу, там их должно быть очень много.

Центурион, чтобы не обнаруживать свой подлинный интерес и не брать сразу быка за рога, для начала спросил про Беруа, хозяина “Одноглазого филина”. Про доктора Видаля Секанелла, доктора Руиберриса де Торреса и про нотариуса Гаспара Гомеса-Нотарио, так как кое‐что о них уже знал, но ему хотелось проверить, насколько готов Флорентин обсуждать чужие секреты. Оказалось, что более или менее готов, во всяком случае, он подтвердил, что под покровительством Беруа и при его помощи “приличные” девушки занимаются время от времени проституцией – чтобы развлечься или быстро подзаработать, и что в своем заведении он торгует кокаином. А вот трое других кокаин употребляют. Но тотчас добавил, что пока он не желал бы об этом говорить:

– Самый интересный из них – Видаль Секанелл. За благопристойным фасадом таится нечто ужасное, по‐настоящему жуткое. В любой другой стране он сидел бы за решеткой. Но у нас здесь никто ничего расследовать не станет, здесь на все закрывают глаза, чтобы не ломать раз и навсегда заведенных порядков. Поверьте, на многие вещи закрывают глаза. Ладно, пока еще не пришло время рассказывать эту кошмарную историю. Лучше будем двигаться потихоньку. Информацию надо выдавать порциями, даже если у нас с вами самые благородные литературные цели.

Центуриону было плевать на преступления, совершенные Видалем Секанеллом, очень опытным кардиологом, которого он то и дело встречал в разных местах и который действительно излучал дружелюбие и доброту. Сейчас Центурион задавал вопросы, только чтобы заморочить голову своему собеседнику, не слишком, к счастью, многословному, а сам слушал его рассеянно, хотя изображал жадное внимание и даже что‐то лениво помечал в блокноте. Он приехал в Руан не для того, чтобы вникать в городские проблемы. И наконец рискнул спросить про Инес Марсан, но тут Флорентин скорчил недовольную мину:

– Ну, о ней сегодня вы, мой неустрашимый Центурион, наверняка знаете больше, чем я. До меня доходят слухи, что вы с ней иногда встречаетесь и не очень‐то это скрываете. Хотя в последнее время видитесь чуть пореже, так ведь? – И он сопроводил свою реплику красноречивым жестом – несколько раз быстро переплел кисти рук, намекая на характер их отношений. А потом разнял руки и поднял вверх, подтверждая последнее замечание.

Флорентин был умным, образованным и говорил всем исключительно “вы”, однако его вкусам явно не хватало утонченности, а в этом жесте верх над Флорентином одержал‐таки Пепорро. На то же указывала и нелепая моряцкая бородка, которую, скорее всего, тоже придумал Пепорро Коррипио.

– Да нет, я вас спрашивал вовсе не об этом. Откуда она приехала? Как жила раньше? Она почему‐то не любит распространяться о своем прошлом, словно ненавидит его или даже боится. Почему она осела именно здесь?

– Да, тут вы правы, из нее лишнего слова не вытянешь. Никто не знает ее прежнюю историю, даже подруги, хотя подруг у Инес тоже раз-два и обчелся. Говорит, будто приехала из Саламанки, или из Логроньо, или из Хихона. Версии у нее разные, а может, она и вправду жила во всех этих городах. Честно скажу: как личность Инес мне не слишком интересна. Пару раз заводила здесь интрижки, но это дело обычное. На мой вкус, слишком скрытная, а заведением своим управляет грамотно, хотя в обществе старается ничем не выделяться. Есть у нее и свои грешки, но вы о них, думаю, знаете лучше. Или их с ней разделяете. Вообще‐то, мне интереснее люди шумные и увлекающиеся, любители чем-то отличиться. Понятно, что в Руане, городе чересчур благопристойном, таких немного. Если бы меня пригласили работать в Мадрид… Вот там встречаются мощные типы, дерзкие и наглые, там они могут развернуться и показать себя…

Центурион пристально смотрел на него, ничего не отвечая, и ждал более существенных откровений. Флорентин это понял и разом стряхнул с себя столичные грезы, почувствовав, что может разочаровать будущего писателя и потому будет выглядеть в романе бледно. Он даже принялся вроде как извиняться:

– Понимаете, я довольно много знаю о происходящем в Руане, но далеко не все. Если желаете, назову бывших любовников Инеситы, а у них в любовницах – временных и несерьезных – побывали и еще несколько местных жительниц, сами знаете, как такое получается: одна делится своей историей с другой, та – еще с кем‐то, сразу просыпаются любопытство и самолюбие, как и желание похвастаться: “А я чем хуже?” Но все происходит по‐местному банально, без последствий, ведь оригинальность у нас не в чести. Что касается других мест… Тут мне сказать нечего, это вне моей юрисдикции. В лучшем случае могу поделиться с вами сплетнями – на чем‐то основанными или от начала до конца выдуманными, не знаю. Как обычно бывает в таких городах, как наш? Если человек держится скрытно, сразу хочется что‐нибудь про него насочинять, и люди охотно принимают на веру любые выдумки. А там поди проверь… Публика в большинстве своем терпеть не может чего‐то не знать, поэтому мое ремесло так востребовано и за него неплохо платят. Такие, как я, заполняют пустоты и дают умиротворяющее чувство надежности причинно-следственных связей, то есть порядка. Это не очень отличается от того, к чему стремитесь вы, писатели, ведь ваши миры, ваш выбор сюжетов и героев кажутся более упорядоченными и понятными, более емкими, чем реальность. А мы, запуская какую‐нибудь сплетню, кого‐то разоблачая, выполняем важную функцию – укрощаем страсти и, кроме того, преподносим людям на блюдечке не только развлечение, но и темы для разговоров. Правда, непонятно, за что нас так презирают. Мы помогаем наладить контакты в обществе, вносим в него гармонию и даем ориентиры…

Флорентин пустился в пространные рассуждения, поскольку не слишком часто имел возможность поделиться своими мыслями с человеком, которого считал себе ровней. Речь у него была хорошо поставлена, но Центуриона мало волновало, кто раньше ходил в любовниках у Инес Марсан, как и жизненные принципы Шанфлёри. Однако его удивило, что тот назвал такую крупную женщину Инеситой: судя по этому, он мог испытывать к ней симпатию или даже слабость. Уменьшительное Инесита никак не вязалось с почти что великаншей Инес Марсан, которая и в постели вела себя соответственным образом, о чем Центурион знал не понаслышке.

– И какие же слухи до вас доходили?

Флорентин откинулся на спинку стула и коснулся большим пальцем наружного кармана своего пиджака, словно вдруг проникся чувством собственной важности или собрался преподать учителю некий урок:

– Ну, сам я всему этому не очень‐то верю. История выглядит вульгарной, мелодраматичной, слишком во вкусе наших домохозяек, кухарок и парикмахерш, которые все скроены по одной мерке и были бы друг для друга лучшей компанией, если бы не старались держать фасон. Говорят, будто от нее отказался муж и оставил себе дочку, с которой не позволяет ей даже видеться. Будто она наставила ему рога самым подлым образом, почему и вынуждена была спешно уносить ноги из Саламанки, Логроньо или Хихона. Правда, сегодня в такое плохо верится, мы ведь живем не в восемнадцатом веке. И будто дело обстояло куда хуже, чем измена при отягчающих обстоятельствах, а речь шла еще о чем‐то: то ли о растрате, то ли о вымогательстве, краже или даже кровавом преступлении. Но вряд ли она кого‐то убила, скорее, слегка поранила. Или пырнула кухонным ножом в приступе ярости мужа или любовника – вряд ли там случилось что‐нибудь более серьезное. А муж не стал доносить на жену в полицию в обмен на ее обещание навсегда исчезнуть с его глаз и не пытаться увидеть девочку. Хотя говорили, что она и вправду кого‐то убила, говорили, когда она только приехала в Руан. Но люди ко всему привыкают и обо всем забывают, поэтому теперь в ней видят просто Инес Марсан, хозяйку ресторана. И никто из‐за таких слухов не перестанет ходить туда ужинать. Обитатели небольших городов, в принципе, обожают невероятные и жестокие истории, как и в любом месте, где течет спокойная и благовидная жизнь. Так же обстоит дело и в Англии, о чем вам известно лучше, чем мне: обывателям трудно смириться с тем, что за мирным и приличным фасадом не кроются жуткие убийства и невообразимые сексуальные извращения. Тишине и покою необходим некий противовес.

Центурион подумал, что слухи не слишком отличались от того, что сама Инес Марсан рассказала ему в парке, когда позволила себе быть чуть более откровенной. Но и это еще ни о чем не говорило: возможно, она ловко решила повернуть себе на пользу лживые сплетни, которые, разумеется, доходили до нее на протяжении этих лет и даже забавляли. Насторожило его лишь упоминание города Логроньо, столицы провинции Ла-Риоха, откуда был родом отец Магдалены Оруэ. В разговорах с Центурионом Инес про Логроньо никогда не упоминала. Как, кстати, и про Хихон. Но если Флорентин больше ничего не раскопал про ее жизнь в других местах, толку от него будет мало. К тому же он не сыщик, много с него не потребуешь. Пора было менять тему:

– А Люитвин Лопес Ксирау? Или его жена Селия Байо? О них что вы можете сказать?

Флорентин по‐птичьи выпятил грудь, выпрямился, а из четырех пальцев – кроме большого – сложил фигуру, которая должна была обозначать: “Уф, тут только начни – никогда не закончишь”, или: “Уж и не знаю, что вам рассказать, столько тут всего накопилось”. Именно про Люитвина он готов был выложить все, хотя Центуриона больше интересовала Селия. Но следовало спрашивать про обоих.

– Ну, это отпетый мерзавец, беглый…

– Беглый? И откуда же он сбежал?

– Он родился в Катилине и всегда был жуликом. Сперва, еще в ранней юности, перебрался на наш Левант, ведь там крутится больше денег, делается больше дел, а значит, и разных возможностей больше. Но ему пришлось со всех ног бежать из Кастельона после пары лет тюрьмы. Срок он получил небольшой, поскольку пошел на сотрудничество со следствием, выдал нескольких подельников и подставил кое‐кого из муниципального совета. Короче, там ему оставаться было никак нельзя – много кто имеет на него зуб, и вернуться туда он никогда не посмеет. А к нам снова явился несколько лет назад и применил тамошний опыт, только еще его усовершенствовал, да и вести себя стал осторожней.

– Спасибо, Флорентин, но все это мне уже известно. А почему бы вам не разоблачить его махинации? То есть не рассказать о нем все как есть?

– По двум причинам: во‐первых, в его делишки замешано слишком много других людей, и если рухнет весь карточный домик, это будет иметь для них роковые последствия; во‐вторых, он невероятно нравится публике, как вы, полагаю, уже заметили. А я должен подобные вещи учитывать и думать о неприятностях, которые способны причинить мне главари этой мафии. По отношению к ним можно позволить себе разве что легкое злословие – и не более того. Но вот против народной симпатии идти не следует, ни в коем случае. Или очень осторожно, постепенно сея отдельные сомнения и решаясь время от времени на отдельное колкое замечание. Прямые обвинения в адрес Люитвина обернутся против меня же самого, пока он не попадет в немилость или меня не полюбят больше, чем его. Я начал двигаться в этом направлении благодаря телевидению, но срок пока еще не настал. Остается лишь удивляться, как сумел привлечь на свою сторону руанцев такой наглый и грубый тип. Поэтому пока я ограничиваюсь то намеками, то мелкими уколами, то шуточками, то задаю каверзные риторические вопросы, но только изредка и вскользь, ничего не утверждая. – Флорентин немного помолчал, пригладил пиджак, подтянул брюки и собрался было снова достать расческу. Потом, кажется, решил, что такому персонажу, как он, следует немного порассуждать: – Люди бывают очень опасными, страшно опасными, они вызывают омерзение и внушают страх. И в массе своей, как правило, отвратительны, поскольку заражают друг друга своей низостью, своими обидами, которые холят и лелеют в душе, а потом выпускают на волю и готовы, исходя злобой, обрушить на кого угодно. Толпы надо бояться, надо бежать от нее, и даже если поначалу в отдельных головах разум сохраняется, вскоре все они до одного превращаются в безумных дикарей. Если тебя посчитают своим врагом, тебе крышка, тебя распнут. И не поверят ни одному твоему слову, направленному против их любимца, – пока по нелепой прихоти не сменят своих предпочтений. А такой час приходит, всегда приходит, однако порой не слишком спешит и задерживается на годы, а на своем пути многих срезает под корень. Потом они могут пожалеть, но запоздалые сожаления никого никогда не воскрешали, если, конечно, и вообще будут сожаления, ведь народ привык судить себя более чем мягко и легко оправдывает свои самые тяжкие преступления. Вспомните историю – хоть древнюю, хоть недавнюю, – в ней полно убийц, которых почитали. Посмотрите, что происходит прямо сегодня в Стране Басков, совсем рядом с нами.

Такой поворот заинтересовал Центуриона:

– А что происходит в Стране Басков?

– Как это, что там происходит? Вы что, не читаете газет? Не следите за итогами выборов? Примерно сто восемьдесят тысяч голосов отдано партии, которая поддерживает и восславляет террористов, выступающих каждый раз под новыми именами. Начните пересчитывать их по порядку – устанете, не дойдя до первой тысячи. Вы понимаете, что такое сто восемьдесят тысяч человек, одобряющих и подзуживающих убийц? Мороз по коже продирает!

Флорентин говорил сурово, и Центурион подумал, что, если бы тот подозревал в чем‐то одну из трех женщин, он бы так и сказал. Но ему и в голову не пришло связывать их с ЭТА и уж тем более с ИРА. Флорентин глянул на свой лимонного цвета галстук и пальцем смахнул незаметные, а скорее воображаемые, пылинки:

– А кроме того…

– Кроме того?..

– Человеку всегда трудно противиться общему течению и хотя бы отчасти не подчиниться общему настрою, не стать жертвой коллективного внушения. Я что хочу сказать? Даже отлично зная, кто такой Люитвин, зная, что он законченный негодяй, я тем не менее отношусь к нему не так уж и плохо. Он отлично умеет переманивать людей на свою сторону, и меня тоже всячески обхаживает, как вы понимаете. Делает мне подарки, льстит, старается ничем не обидеть. Ведь не так просто открыто выступить против того, с кем у тебя установились личные отношения, а в городе нашего масштаба личные отношения вольно или невольно связывают друг с другом всех. За некоторыми исключениями. Поэтому конфликты так или иначе, надолго или нет, но улаживаются. Ты, например, сталкиваешься на мосту со своим врагом, которого знаешь почти всю жизнь. Как поступить? Естественно, вы с ним останавливаетесь, чтобы поболтать.

– Неужели Люитвин подносит вам подарки?

– Да, он щедр и любезен со всеми, кто имеет в городе какой‐нибудь вес. “Это так, сущий пустяк, кое‐что для ваших деток – или для супруги”. Но не думайте, меня этим не купишь. Я разве что веду себя сдержаннее, стараюсь зря не рисковать. Мы, журналисты, должны осторожничать: таких, как он, лучше лишь слегка поклевывать, чем стать покойником и больше уже никогда не раскрывать клюва.

– Покойником?

– Ну, не стоит понимать все так буквально, Центурион, это я для красного словца сказал. Но вспомните мексиканских журналистов: не стали бы трубить во все трубы, промолчали бы – и вернулись бы к себе домой, а не висели бы на мосту без головы и с табличкой на груди[41]. Но хочу повторить: одно дело – держать себя в узде, и совсем другое – иметь наготове заряженную винтовку в ожидании удобного случая. Всегда наступает час непредсказуемых перемен. Даже для Муссолини он настал. Знаете, что Франко держал у себя кабинете фотографию Муссолини, повешенного как боров – за ноги? Когда его спрашивали зачем, он отвечал: “Чтобы напоминать себе: со мной такого никогда не должно случиться”. И оказался прав.

Винтовка Уолтера Пиджона – или Алана Торндайка – не была заряжена, когда он оказался в лесистых окрестностях Берхтесгадена, хотя он и был профессиональным охотником. Поэтому Торндайк потерял время, произведя шутовской выстрел, однако ему в голову тотчас пришла новая мысль, и он вставил боевой патрон и опять прицелился. И тут с дерева упал листик, Торндайк его смахнул, но одного мгновения хватило, чтобы упустить счастливый случай, подумал я. Всегда надо держать винтовку заряженной, как метафорически выразился Флорентин, потому что никому из нас не дано заранее знать, с чем мы столкнемся. “Если бы я хоть в малейшей степени догадывался, какую роль суждено сыграть этому мерзавцу, я пустил бы в него пулю без лишних сомнений”, – написал Рек-Маллечевен в своем дневнике. И это случилось на самом деле, а история, рассказанная в фильме Фрица Ланга, была вымыслом, основанным на другом вымысле. На беду, нас, как правило, редко посещают такие прозрения, еще реже мы ясно и уверенно видим будущее, поэтому палец наш дрожит и ему не хватает твердости, он уже собирается нажать на спусковой крючок, но отдергивается, потом возвращается туда же, и глаз устремляется к цели, хотя может моргнуть… Тут вся проблема в расчете времени: почти всегда бывает либо рано, либо поздно, а когда мы осознаем весь масштаб несчастий, выстрелить уже невозможно – такая возможность была, когда мы еще только что‐то предчувствовали, однако предчувствие – не повод для выстрела. Хотя некоторым оно таким поводом служит – скажем, Тупре. Но видимо, не мне.

– А Селия Байо? – спросил я Флорентина.

– Почему вас интересует Селия Байо? Вы же ее знаете, она ваша коллега.

– Да, конечно, но она такая милая, что за этим просто не может не таиться и чего‐то другого. Откуда она приехала? Как они познакомились с Люитвином?

– Она приехала из Галисии, она галисийка, насколько мне известно. Акцент совсем не заметен, поскольку часть детства она провела в Мадриде и очень гордится своим итальянским, выученным в лицее. Селия приехала то ли из Ла-Коруньи, то ли из Сантьяго, точно не помню. А с Люитвином познакомилась уже здесь. Но ни рассказывать, ни раскапывать тут особенно нечего. Она совершенно бесхитростная, в точности такая, какой кажется. Сплошное очарование и ясное солнышко, но вы с ней и сами часто сталкиваетесь. Добрая душа. Очень доверчивое и легкое создание, все видит в белом свете, даже махинации своего мужа, если только что‐то о них знает. Она не мучит себя вопросами и не задает вопросов ему. Искренне радуется, когда ее супруг зарабатывает побольше денег и все у него идет как по маслу. Она не из тех, кто требует объяснений и желает знать правду. В ней все прозрачно. Такие персонажи не несут в себе для романа богатых возможностей, уж поверьте мне.

– Вы в этом уверены, Флорентин? На свете не бывает людей, которые были бы лишь такими, какими кажутся. Жизнь научила меня совсем другому: чем прозрачней выглядит человек, тем больше он старается скрыть. И необязательно что‐то плохое. Скажем, он просто стесняется каких‐то своих способностей или достоинств. Я знал домашних хозяек, которые оказывались великолепными пианистками – на уровне Горовица, только не верили в себя и были лишены амбиций. А чем занималась Селия до Руана?

– Тем же самым, как вам наверняка известно. Была учительницей в Сантьяго или в Ла-Корунье. Там она скучала, а здесь ей еще и жалованье повыше предложили. У нас климат хотя и холоднее, но меньше дождей и больше солнца. А с чего вы решили, будто Селия что‐то скрывает? Мне она кажется женщиной без секретов. Самое загадочное в ней то, что она так безумно любит этого олуха. Вы видели, как он одевается? А как изъясняется? А?

Было смешно слышать это от Флорентина, наряженного в ярко-красный или рыжий костюм, прикрытый длинным плащом или длинным пальто. Хотя, справедливости ради, отмечу: он был менее эклектичен, чем Лопес Лопес, и в его манере одеваться гармонии было больше. Все рассказанное репортером совпадало с моими собственными сведениями, и я задумался: насколько серьезно в Мадриде готовили для меня эту информацию, если добыть ее можно самым элементарным способом?

– Селию, конечно, не назовешь верхом изящества, чего стоит только эта ее походка, как у пони, однако по сравнению с мужем… Они очень любят друг друга, и, возможно, она любит его за то, что он так безумно любит ее. А еще Люитвин страшно ревнив, если вы этого не знали. Он считает, будто владеет чистокровным иноходцем, а не обычным пони.

– Да, он меня предупредил, чтобы я не позволял себе ничего лишнего с его женой. Кроме того, мне кое‐что про его ревность уже рассказали.

– Знаете, – Флорентин воспользовался поводом, чтобы оставить в покое Селию, о который был превосходного мнения, как и все в городе, но которая мало его интересовала именно из‐за отсутствия у нее очевидных грехов, – отчасти меня сдерживает и это тоже: пылкая любовь Люитвина к жене. Если однажды я решу пригвоздить его к позорному столбу, разоблачив многослойные сети – коррупции, шантажа и подкупа, если он пойдет под суд и угодит в тюрьму, а оснований для этого вполне достаточно… Понимаете, мне будет жаль ее – ведь она сразу утратит половину своей жизнерадостности, или даже больше половины. В какой‐то мере будет жаль и его тоже. Он ведь оттуда не сможет контролировать поведение Селии и начнет сходить с ума при мысли, что она спуталась с каким‐нибудь проходимцем, поскольку ему кажется, будто обольстить ее мечтает каждый встречный. Знаете, этих двоих роднит жизненный восторг, роднят оптимизм, легкое отношение к жизни и joie de vivre[42], хотя в его случае joie носит криминальный характер, а в ее – бессознательный или безмятежный. Все это так редко сейчас встречается, что требует снисходительности. Или я не прав, как вы считаете?

Флорентин следил за своим словарем: он говорил про походку Селии “как у пони”, а не “лошадиная”, “снисходительность”, а не “жалость”. Слово “пони” он произносил на английский манер, и в его устах оно звучало как pouni. А я между тем раздумывал, будет ли он хоть чем‐нибудь мне полезен. Репортер не сообщил сегодня ничего нового или пикантного, что не являлось бы общим достоянием. Он хорошо относился к Инес Марсан, а Селия Байо ему даже нравилась, как отчасти и Люитвин, хотя при этом он его презирал и называл уголовником. Несмотря на свою репутацию, репортер не был ядовитым сплетником и действительно многое прощал землякам. Пожалуй, он сам это вполне доходчиво объяснил: в городе такого размера, как Руан, долго враждовать с кем‐то трудно. Можно вражду изображать, метать стрелы в своих статьях или с экрана телевизора, но такие стрелы глубоко не ранят, и раны получаются несерьезными.

Судя по всему, в Руане люди привыкли мириться с тем, что есть, не портить себе настроение и нервы по пустякам и воспринимать все со стоическим фатализмом. То есть не так, как в местах, где немногочисленное население (по крайне мере, в Испании или Ирландии) порой не может жить без смертельной и неизбывной ненависти, способной из поколения в поколение подпитывать собой душевные силы, заставлять сражаться и находить объяснения любым своим несчастьям. Кого‐то ведь надо винить в собственных лени, апатии, прошлых и нынешних неудачах и злосчастной судьбе, которая, как им твердят, неизбежно преследует их от рождения до смерти. Виновато прошлое, виноват твой прадед и чей‐то прапрадед. В таких местах слишком хорошо все помнят и все глубже погружаются в память.

А вот в Руане считалось почти естественным существование типов вроде Командора, Беруа или других, еще похуже, скажем, обаятельных мошенников и вымогателей вроде Лопеса Ксирау, или бездушных, но носящих овечью шкуру врачей (насколько я понял) вроде Видаля Секанелла, или жестоких тиранов вроде Фолькуино Гауси. И так здесь наверняка было всегда, поскольку в этом рыхлом, безвольном и всеядном городе каждый исполнял ту роль, которая была назначена ему в результате броска костей – хорошую, плохую или ничем не примечательную. И если изъять хоть кого‐то из общего пейзажа, картина станет размытой, искаженной и неполной – вот почему здесь спокойно воспринимали любое новое явление и легко с ним свыкались. Коль скоро ты становишься частью общей панорамы – не важно, уродуя ее собой или украшая, – это уже само по себе считается достаточной заслугой, и если кто‐то умирает, по покойному звонят колокола, навлекая на город туман, и вечер “спускает с неба шторы до рассвета”, поскольку отсечение любого органа, даже пораженного гангреной, вызывает сожаление.

В Руане, вне всякого сомнения, считались со строками из Псалтири: “Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж. Напрасно вы рано встаете, поздно просиживаете, едите хлеб печали, тогда как возлюбленному Своему Он дает сон”. Зачем утруждаться стражам Руана, если Господь из века в век охраняет его, и город все еще стоит, и по‐прежнему высятся в нем церкви Святой Агеды, Святого Иоанна у Латинских врат и собор Святого Томаса Кентерберийского, а горожане продолжают идти в ту и другую сторону по мосту, перекинутому через покрытые рябью, но никогда никуда не спешащие воды Лесмеса?

– Понимаю, – ответил я. – А Мария Виана? Что вы можете рассказать про нее? Кроме того, что знают все, разумеется. Откуда приехала она? Где жила раньше? Кем была, пока не вышла за Гауси? Как получилось, что он решил жениться именно на ней? Наверняка за долгие годы вдовства были и другие претендентки. Правда, не скажу, чтобы меня удивил его выбор. Ее нельзя назвать ослепительно красивой, но что‐то такое она излучает, что‐то такое… – Я не решился произнести слово “сексапильность”. – Не знаю, как это определить. Что‐то особенное, на мой личный взгляд.

Флорентин вздрогнул, глянул в одну сторону, потом в другую, словно отыскивая спасительную лазейку, и весь как‐то съежился. Покрутил туда-сюда кружку с пивом и нервно зажег одну из своих смешных сигарет, как будто боялся этого вопроса с самого начала нашего разговора. Немного белой пены осело на ухоженных усах и бородке, что сделало его еще больше похожим на героя Диккенса.

– Ну, тут вы меня застали, как говорится, со спущенными штанами и с голой жопой, – простонал он, и я сразу увидел перед собой Пепорро, Коррипио, а может, и Пепона, всех троих вместе, заслонивших собой толпу французов – и даже Фернанду Меснадеро, она‐то уж точно никогда не позволила бы себе такого вульгарного выражения, если бы, конечно, не принадлежала к числу девиц, которые щеголяют напускной грубостью и которых непонятно почему становится все больше. – Про Марию Виану я, если честно, почти ничего не знаю, о ней вообще мало что известно и мало что можно рассказать. То есть о том, какой она была до приезда сюда. Вы не могли не заметить, что держится она просто безупречно и вписалась в здешнюю жизнь, словно считает себя маленькой принцессой Руана. При таких деньгах и с такой внешностью она добивается невозможного – никого не обижает ни вольно, ни невольно. И не вызывает злобы. Мария Виана близко никого к себе не подпускает, как и вся их семья, но и не чванится. Мало с кем общается, ведет себя замкнуто, но дружелюбно. Каждому спешит улыбнуться и сказать любезность, хотя улыбка у нее не слишком теплая, думаю, теплота вообще не в ее натуре… Вот она, пожалуй, была бы подходящей героиней для романа. А может, на поверку оказалась бы пустышкой, сфинксом без загадки, ширмой, за которой ничего не спрятано. Короче, Гауси вернулся в город после долгого отсутствия и привез с собой жену. Будто бы подцепил ее в Мадриде, или в Сантандере, или в Севилье, но ни тамошнего акцента, ни характерной жестикуляции у нее нет. Возможно, она дочь какого‐нибудь большого друга Гауси, уже покойного, или делового партнера, или дипломата, не сидевшего подолгу на одном месте. Впечатление создается такое, будто Мария никогда не была связана с каким‐то определенным местом, а детство и юность провела, прыгая из страны в страну, не успев нигде пустить корни. Поэтому и говорит на нескольких языках, но на всех одинаково плохо, ни один к ней не пристал. Правду знает только Гауси, но он не из тех, кто станет давать объяснения любопытным или даже друзьям. И вообще, он всяких объяснений явно избегает, не любит, когда лезут в его дела – особенно семейные: “Она моя жена – и точка”. Или так: “Не о чем тут говорить, нечего обсуждать, нечего вынюхивать, не о чем спрашивать. Спрашивать про нее – наглость, поскольку ответственность за все с ней связанное несу я один. То же самое касается моих детей, моей прислуги и даже моих собак”. Обычно так держат себя люди, наделенные властью. Они считают, будто облагораживают всех, кто их окружает, хотя те и без того обладают, само собой, кучей достоинств, почему их такие, как Гауси, к себе и приближают. Ну, известное дело: “У меня все может быть исключительно первого сорта – от шофера до жены”. И тем не менее ему решительно не нравится, чтобы коллеги были в курсе каждого его шага и знали, за какие ниточки он дергает, какие планы разрабатывает и как намерен развивать свой бизнес. Каждый должен знать лишь то, чем ему положено заниматься.

“Как в наших спецслужбах, – подумал я, имея в виду под «нашими», разумеется, британские. – Каждая пешка должна быть осведомлена лишь о своей задаче и никогда – обо всей схеме или общем плане. Я и сейчас обладаю в лучшем случае половиной информации, работая, как всегда, в потемках при фонаре, который мало что освещает. Да и зачем мне больше? Больше мне знать не следует”.

– Так что же Мария? – Мне не хотелось, чтобы он продолжал распинаться про Фолькуино, который казался мне всего лишь разбогатевшим мужланом, правда освоившим, хоть и весьма поверхностно, некие культурные азы – скорее благодаря живописи, чем книгам.

– Про нее я вряд ли смогу еще что‐нибудь сказать. По одной из версий, она происходит из мадридской семьи. Космополитичной семьи, что в моем понимании означает: без прочных корней, кочевавшей по свету и не слишком богатой, какие живут обеспеченно, пока глава семьи приносит в дом приличное казенное жалованье. А после его смерти им остаются жалкие крохи. Этим можно объяснить, почему она вышла замуж за провинциального богача, эксцентричного и самовлюбленного…

– Но ведь Мария – не юная девушка. Чем‐то она должна была заниматься в молодости, еще до Руана. Женщины уже давно ведут себя не так, как героини Джейн Остин. И даже не как героини Бальзака.

Флорентин погладил свою бородку, очень энергично почесал подбородок и картинно вздохнул:

– Разумеется, разумеется. Но я ничего об этом не знаю и ничего не могу вам сказать. Хотя понимаю, что тем самым сильно вас разочарую, мой бравый Центурион. Вижу, как мало толку от моих рассказов, и бесконечно о том сожалею. Если так пойдет и дальше, могу остаться без роли в вашем великом романе, который просто обречен на успех. – Теперь в его тоне слышалась уже откровенная насмешка.

Пожалуй, репортер мне так до конца и не поверил, или ему было плевать, получит ли он место в сомнительном первом романе неизвестного и немолодого автора. Пожалуй, он согласился побеседовать со мной, чтобы составить хотя бы поверхностное представление обо мне самом – и не более того. От нечего делать захотел прощупать последнего любовника Инес Марсан, которая не отличалась особой любвеобильностью. Возможно, однажды я послужу ему темой для статьи на полполосы в “Эсперадо”, или он упомянет меня в своей программе на “ТелеРуане”.

– Как вы сами убедились, я не большой любитель почесать языком.

Наша встреча подходила к концу, и вряд ли я мог рассчитывать еще на одну.

– Не скромничайте, Флорентин. Поверьте, вы мне очень помогли, даже очень, и слушать вас – огромное удовольствие. Вы великолепный рассказчик, что может подтвердить кто угодно. А если люди не спешат это подтвердить, то напрасно, поскольку общее мнение именно таково.

– Правда? Вы лично слышали подобные отзывы? – У Флорентина явно случались приступы суетного тщеславия. Тщеславия, взбитого в густую пену, какое свойственно художникам или поэтам. Или местной знаменитости вроде него.

– Кто бы стал сомневаться. Родители моих учеников часто вас упоминают. Но если говорить честно, то чаще матери. И учительницы. Сразу видно, что следят за всем, что вы делаете, и это им интересно. Они поддерживают вас на девяносто процентов. Вам бы следовало переключиться на общенациональную прессу. Неужели до сих пор не получали интересных предложений? Скажем, от какого‐нибудь частного телеканала? У вас бы не было конкурентов – благодаря вашему внешнему виду, эрудиции, остроумию и сходству с Феджином… – Но льстить ему слишком откровенно и дальше вряд ли стоило, поэтому я притормозил: – Позвольте задать вам последний вопрос.

– Значит, вы заметили? – Его порадовало, что я сравнил его с Феджином. – Хотя это понятно, ведь вы человек образованный и к тому же англофон. Да, какие‐то предложения я и вправду получал, но тут есть одна загвоздка. В Мадриде или Барселоне я не чувствовал бы под ногами твердой почвы. Не знаю… Пожалуй, мне было бы нелегко там акклиматизироваться. Говорите, девяносто процентов? – Цифра его явно озадачила. – Давайте спрашивайте, я к вашим услугам.

Он вроде бы меня подбадривал, но одновременно взял пальто с длинной скамейки и стал его расправлять, таким образом давая понять, что вопрос будет действительно последним. И ждал, естественно, что счет оплачу я. А я тотчас достал бумажник и взмахнул им у него перед глазами, что означало: “Даже не спорьте. Это мой долг. Я ведь украл у вас столько драгоценного времени”.

– А что вы могли бы сказать про Гонсало Де ла Рику?

Он явно удивился, но потом на лице его отразились невольное раздражение или досада из‐за того, что какое‐то имя прошло мимо его внимания.

– Вряд ли я когда‐нибудь слышал или видел написанным это имя. Кто он? Приезжий?

– Скорее всего, да. Он был в Руане проездом, и мы побеседовали всего несколько минут. Старый приятель Инес Марсан, как она его представила. Наверное, из Мадрида или Овьедо. Может, вы когда‐нибудь видели их вместе, не зная его имени. Толстяк лет пятидесяти, совсем седой, но без намека на лысину. Вьющиеся волосы и маленькие глазки, очки, крошечные зубки, похожие на квадратные таблетки. Очень разговорчивый, любит пошутить. Весьма недоволен демократией и считает, что людям надо поменьше всего знать. Вернее, они должны получать меньше сведений из прессы, телевидения и радио, которые сегодня, на его взгляд, дают им уверенность, что можно вмешиваться во все и выносить свое суждение по любому поводу.

– Нет, такого человека я не припоминаю. Видите, опять должен вас разочаровать. Но могу сказать одно: этот Де ла Рика несильно ошибается. В демократии есть очевидные лакуны, и порой она создает лишние проблемы. Разумеется, что угодно другое много хуже демократии, во всяком случае, как правило, на практике оказывается много хуже. О чем предупреждал Токвиль и о чем говорил Ортега-и-Гассет в тысяча девятьсот двадцать девятом году: “человек-масса” – это тот, кто полагает, будто знает все, а на самом деле не знает ничего. Но Ортега даже вообразить не мог, насколько размножатся такие типы шестьдесят лет спустя. Хотя это ни в коей мере не является виной демократии. Поскольку в двадцать девятом году здесь ее не было. Как, впрочем, не было почти никогда.

IX

Как я и опасался, терпение у Тупры наконец лопнуло, и он мне позвонил. Ему было мало того, что сюда время от времени звонила Нуикс – всегда из Мадрида, то по своему почину, то по поручению Мачимбаррены, который, видно, считал этот вопрос слишком щекотливым, чтобы самому снять трубку и набрать мой номер. Я ведь хорошо знаю этих повзрослевших испанских барчуков – как, впрочем, и английских, – поскольку часть детства прожил среди первых, а университетские годы – среди вторых. Все они капризны, высокомерны, любят давать поручения и ждут результатов, не утруждая себя звонками. Что‐то начало меняться лишь с приходом к власти мобильных телефонов. Но типы вроде Мачимбаррены и с возрастом остаются прежними, во всяком случае, вежливости не обучаются. И умрут такими же, какими родились, до самого конца будут издали указывать пальцем на то, что желают получить сейчас и немедленно. Естественно, не только они одни, барством можно заразиться легко и быстро – то же самое я наблюдал у людей, выросших в бедных пригородах или даже в захудалых деревушках.

Нуикс давила на меня аккуратно, мы с ней, как ни крути, еще не так давно были любовниками, что обычно мешает говорить резкости – воспоминания о телесной близости заставляют вести себя мягче. Когда же Патриция передавала мне что‐то от лица Мачимбаррены, то есть выступала в роли его посланницы, было заметно, как она копирует чужой требовательный тон и начинает вещать властно, пока я не осажу ее, пока не поставлю на место, как и подобает ветерану, после чего она тотчас поджимает хвост.

Из кабинета любое задание выглядит простым, и хочется решить все мгновенно, но на месте сталкиваешься с массой неожиданностей, и время течет медленно. Даже Тупра, который в прошлом участвовал во многих операциях и никогда не был барчуком ни по рождению, ни по воспитанию (хотя как следует поработал над собой с тех пор, как мать родила его то ли в Стретеме, то ли в Бетнал-Грин, то ли еще где), не представлял собой исключения. Хотя он по крайней мере дотерпел до 13 июля, когда в Испании произошли события, затронувшие и Руан. Но тут уж его так разобрало, что он срочно призвал меня в Лондон для обсуждения дела один на один. Кажется, до поры до времени Тупра просто выбросил из головы меня вместе с этим поручением, так как у него было полно своих забот в Англии, а поиск какой‐то женщины в Руане не касался его напрямую. Если он позвонил мне и велел срочно явиться, то наверняка под нажимом Мачимбаррены, которому был чем‐то обязан и желал услужить, чтобы потом иметь право, в свою очередь, просить об услуге.

– Том, – заговорил он по телефону без предисловий, словно мы с ним расстались дня три назад, не больше, – ты сам видишь, что происходит в твоей стране. – На сей раз он посчитал моей страной Испанию. – Неужели ты настолько потерял форму, что никак не можешь разобраться с этой бабой? Пат и Джордж страшно нервничают из‐за последних событий и попросили меня вмешаться. На самом деле Джордж ждет от меня отчета потому, что отчета просят и от него самого. А ты для него – мой подчиненный, мой человек. Так оно и есть. Так оно, во всяком случае, было, я тебя всему научил, и теперь ты снова находишься под моим началом. Давай садись на самолет и прилетай – всего на несколько часов. Ты что‐то разъяснишь мне, я что‐то разъясню тебе, и, возможно, ты должен восстановить в памяти кое‐какие старые уроки. Из-за тебя я предстаю перед Джорджем в неприглядном свете, и это совсем мне не нравится, а главное – совсем меня не устраивает. Здесь мы с каждым днем приближаемся к определенному договору или перемирию. Хотя этот процесс займет еще какое‐то время. Короче, лучше предупредить опасность, пока мы пользуемся полной свободой действий.

Он имел в виду соглашение или перемирие с Ольстером. Когда они будут достигнуты, прекратятся преследования террористов, по крайней мере, придется их ослабить. Тупра предпочитал почистить ряды ИРА, прежде чем у него с коллегами руки будут связаны договором. И я сделал вывод: Мэдди О’Ди все еще могла состоять в активе ИРА, хотя и живет вот уже много лет далеко от места событий.

– Есть один старый урок, мной не забытый, – ответил я. – И ты, Тупра, сам знаешь, что с таким заданием справиться всегда было непросто. Иногда на это уходят годы. В своих расчетах ты явно погорячился. Хотя не будем исключать и того, что я действительно потерял форму. Я долго был не у дел, а рефлексы, они тупеют, как и сообразительность, как и способность быстро находить верный выход из положения. Хочу только напомнить: это ты отыскал меня, а я сперва от задания отказывался. Кроме того, с возрастом человек медленнее принимает решения. Становится осторожнее и меньше полагается на интуицию.

Я услышал, как он возмущенно, но и насмешливо пощелкал языком. А может, снисходительно, поскольку свою снисходительность порой не умел или не желал скрывать.

– Скоропалительный отказ ничего не значит, если потом предложение принято, Невинсон, и сказанное “да” полностью отказ перечеркивает. Странно, что приходится напоминать тебе такие вещи. Всему этому тебя учили в Инверайлерте, или в Абергавенни, или там, где ты проходил подготовку. Ведь учили? Хотя нет, – добавил он с презрением, – для обучения в тех местах ты был еще слишком молод.

Именно в шотландском замке Инверайлерт прошел через крайне жесткие тренировки Питер Уилер во время Второй мировой войны. Абергавенни – город в Уэльсе, где в госпитале Мейндифф-корт три года, с 1942‐го по 1945‐й, провел рейхсминистр Рудольф Гесс после того, как его задержали в Шотландии. На самом деле названные места что‐то значили лишь в далеком прошлом и вряд ли, по мнению Тупры, все еще действовали.

А он с восторгом принял бы участие в той войне, поэтому так часто вспоминал ее и говорил о ней. В некотором смысле он презирал всех, кто не воевал тогда, в том числе и себя самого, раз уж ему так не повезло. Гесс умер в Шпандау в 1987 году – 93‐летний старик сумел повеситься. И Тупра сожалел, что так и не повидал его.

– Ладно, садись на ближайший рейс. Лучше завтра, чем послезавтра.

Я несколько секунд помолчал. Мне было лень вот так вдруг срываться с места и лететь в Лондон. Из Руана все казалось далеким и недостижимым, даже если предстояло доехать на поезде всего лишь до Катилины. Так действуют на человека подобные города: он впадает в дремотное состояние и в конце концов все внешнее начинает воспринимать как дикие земли, дикие и жутко опасные. А еще человека одолевает беспросветная апатия, когда тронуться куда‐либо – почти невозможная задача, и мысль о поездах, такси, аэропортах и самолетах вызывает тупой протест. Кроме того, мне совершенно не хотелось встречаться с Тупрой, терпеть его упреки или хотя бы шуточки, не хотелось, чтобы он снова принялся меня поучать – ведь это было частью той жизни, с которой я, как мне казалось, распрощался. Я был его человеком и не был его человеком. Я мог отказаться, мог даже на ходу соскочить с этого коня, оставить Тупру с носом, выставить его brutta figura[43] в глазах Мачимбаррены, как говорят итальянцы. Я помолчал несколько секунд – для всего этого было уже слишком поздно. Когда потрачено столько времени, знаний и выстроено столько догадок, ты превращаешься в их заложника, пока не доведешь дело до конца или не признаешь свое поражение.

– Мне придется лететь из Мадрида, отсюда таких рейсов нет. И провести там по крайней мере одну ночь, – сказал я. – Берту и детей я не видел со дня отъезда. Мы только говорили по телефону.

– Значит, поезжай в Мадрид. Ты не обязан мне обо всем этом докладывать. Хотя мог бы и отложить встречу с ними на потом. Но если желаешь – пожалуйста. А лучше будь здесь уже послезавтра. Только сообщи мне, когда прилетишь, и я отыщу окошко, чтобы мы с тобой могли побеседовать. В любой день, не беспокойся. Как ты сам знаешь, испанцы наконец‐то потеряли терпение. А что в Руане?

– Как и повсюду.

Еще до всех этих событий, то есть до 13 июля, закончился учебный год, и я получил указания от Патриции Перес Нуикс – или от задирающего нос (а может, просто очень ленивого) Мачимбаррены: оставаться в Руане на время школьных каникул, коль скоро стало известно, что ни Инес Марсан, ни Селия Байо, ни Мария Виана не собираются летом покидать город, как, скажем, традиционно поступают жители Мадрида и других мест, изнемогающих от зноя и потому в жаркий сезон пустеющих. На самом деле руанцы не слишком часто уезжали из города в июле и августе. Температура здесь была вполне терпимой, для вечерней прогулки даже требовалось немного утеплиться, а ночью иногда не лишним считалось и легкое одеяло. Кое-кто из других городов приезжал сюда на весь сезон (“постоянные отдыхающие”), кроме того, резко вырастало число любителей культурного туризма, которых, с одной стороны, привлекала прохлада, а с другой – здешние знаменитые церкви, монастырь и собор. Поэтому город чувствовал себя более живым, чем нескончаемой зимой или весной, больше похожей на зиму. Звонарей наплыв посетителей явно окрылял, и казалось, будто на какое‐то время укрепляется вера, что заставляло их то и дело устраивать громозвучные концерты. Хотя я мало смыслю в заутренях, вечернях, мессах и вообще в разного рода богослужениях, на мой взгляд, городские колокола трезвонили в неположенные часы и часто совсем некстати.

Клиентов у ресторанов, баров и кабачков в Баррио-Тинто и двух кафе в парке становилось гораздо больше, так что хозяйка “Ла Деманды” работала на износ (она была неутомимой труженицей и закрывала свое заведение на пару недель разве что в конце января или в феврале, и то не каждый год).

У Селии Байо наступил перерыв в ее бурной социальной жизни (городской ритм менялся – руанцы погружались в праздность), но вот Люитвин просто не мог сидеть сложа руки. Не мог покинуть территорию, где продолжал плести интриги, в то время как большинство его подельников и дружков половину своей активности утрачивали. Он принадлежал к числу типов с неуемным воображением, которые ни на миг не выпускают из виду театр возможных действий, даже если сцена пустела и сохранялась лишь видимость каких‐то движений: летом мэрия не спешила подписывать новые контракты, зато устраивала народные праздники, массовые забеги, рок-концерты за городом и прочие глупые забавы, и он тоже должен был всем этим хоть немного заниматься, чтобы сорвать свой куш. А еще Люитвин не покидал город, так как страшно ревновал жену и не спускал с нее глаз, когда в окрестностях Руана поселялись колонии мадридцев и жителей Бильбао, умиравших от безделья и мечтавших закрутить роман с провинциалками. На взгляд Люитвина, Селия была бы завидной добычей для любого безмозглого юнца или женатого мужчины, которые потом станут хвастать мимолетным летним приключением, выпивая с приятелями.

Прелестный и тщательно ухоженный руанский парк, названный “Боскосо” (“Лесистый”: там росли самые разные и тщательно подобранные породы деревьев – как местные, так и экзотические, с непременными пояснительными табличками) еще в момент своего открытия (кажется, в середине XIX века), переживал свою лучшую пору, и толпы народу заполняли его в любое время суток – утром, днем и ночью, так как калитки никогда не запирались, а ярко-желтые фонари давали достаточно света.

На Музыкальное дерево ровно в полдень поднимался городской оркестр, и музыканты, по‐прежнему облаченные в традиционные костюмы, с четверга по воскресенье играли в течение пятидесяти минут американские или английские военные марши, пасодобли, вальсы Штрауса и даже подходящие к случаю арии Верди, Пуччини или что‐нибудь из “Кармен” Бизе. Благодаря этому руанцы чувствовали себя утонченными ценителями музыки (и многие действительно ими были), а приезжие получали массу удовольствия.

Что касается Марии Вианы и Фолькуино Гауси, то у них имелся пышный и достаточно тенистый сад с бассейном. Их дом вполне мог называться виллой и располагался на окраине Руана. Им незачем было куда‐то уезжать: множество сограждан обоего пола охотно заплатили бы целое состояние (которого у них никогда не будет) за возможность провести там хотя бы неделю, не говоря уж о целом лете. К тому же не выносившие шума и суеты супруги Гауси в такой сезон выбирались в центр города реже, чем обычно. Нельзя сказать, чтобы отдыхающие и туристы образовывали какие‐то ужасные разгульные толпы (в самом Руане не было пляжа, и желающим искупаться в Лесмесе надо было отъехать на пару километров), но народу было слишком много, и Гауси, смешиваясь с ним, чувствовали мучительный дискомфорт. Им не нравилось стоять в очереди за билетами в кино или в торговых центрах, не нравилось ждать, пока освободится столик в кафе или ресторане, – все было переполнено по сравнению со спокойными сезонами, когда беспорядок в жизнь города не вносили ни приезжие, ни уж тем более иностранцы.

Бестолковая камера не могла снимать сад Марии Вианы, но мне в конце концов удалось‐таки хорошо его изучить. За неделю до праздника Сан Хуан, когда учебный год вяло тянулся к завершению, школьная директриса спросила меня, не согласился бы я во время каникул давать частные уроки английского детям Гауси, хотя они и не были учениками нашего заведения (а посещали другое, рангом повыше, но наша школа была очень благодарна их отцу за ежегодные пожертвования в ее быстро утекающие фонды). Судя по всему, двойняшки были не слишком способны к языкам (она так прямо этого не сказала, но я сразу понял, что имелось в виду), и родителям хотелось по возможности подтянуть их. Вопрос моей начальницы звучал как нечто среднее между приказом и слезной просьбой (никто в Руане не захотел бы вызвать недовольство столь влиятельного человека, как Гауси, или разочаровать его), и я сразу согласился, хотя, пожалуй, следовало бы немного поломаться. Мне неожиданно подвернулась возможность свести знакомство с третьей женщиной, до сих пор для меня недоступной. В худшем случае я пересекусь с ней в одном из коридоров их виллы, а может, кто знает, мы будем вместе проводить какое‐то время в саду.

О всякого рода деталях (например, о расписании занятий или оплате, не слишком щедрой, кстати сказать, для столь богатой семьи) мне пришлось разговаривать с типом по фамилии Игерас, которого следовало считать своего рода секретарем и которого я несколько раз видел на пленке в пустой гостиной. Он позвонил мне с разрешения директрисы и велел – или пригласил – зайти к ним, прежде чем я начну уроки, чтобы познакомиться с детьми (и убедиться, подумалось мне, что они сразу же не возненавидят меня) и чтобы сам он или Мария Виана (он назвал ее сеньорой, как и положено) побеседовали со мной (или меня допросили; он, разумеется, выразился иначе, но я понял его как надо), поскольку она старалась сама заниматься всем, что касалось детей.

Я отправился туда в полдень на автобусе и, признаюсь, чувствовал себя не лучше, чем претендентки на должность поварихи или горничной в пору моего мадридского детства, то есть в пятидесятые годы и в начале шестидесятых, когда и совсем небогатые семьи среднего класса нередко нанимали прислугу, что сегодня трудно себе даже вообразить. (Мадрид традиционно отличался своим барством и стремлением держать фасон.) Эти женщины, иногда совсем молодые, получали кров, еду и ничтожное жалованье, но в свой первый визит никогда не допускались дальше прихожей. Там они садись на узкий диванчик рядом с хозяйкой (скажем, с моей матерью), словно в трамвае, и та просила у них рекомендации и несколько минут вела беседу – о чем, не знаю, наверное, проверяла, хорошее ли впечатление они производят и можно ли им доверять. Отвергнутые наверняка испытывали унижение и спрашивали себя, в чем оплошали: то ли неправильно оделись, то ли отвечали на вопросы слишком откровенно, то ли еще что‐то сделали не так. Но свою долю унижения получали и принятые, как, думаю, и сейчас получает ее любой, кто ищет место и проходит собеседование, от которого зависит его будущее или заработок на ближайшие месяцы.

Но тут ничего нельзя изменить: никто не обязан брать на работу человека, показавшегося неприятным, или со сложным характером, или ленивого, или жуликоватого на вид. Иначе говоря, все мы хоть раз испытали смятение, дожидаясь положительного или отрицательного ответа от возможного нанимателя. Со мной такое случилось только в тот раз, когда я впервые вошел в британское посольство, но это было две или три жизни назад, и вся процедура выглядела пустой формальностью. Ведь я играл краплеными картами – работал совсем на другую организацию.

Я никогда не задумывался над вопросом, как к этому следует отнестись – как к унижению или как к высокой оценке моих достоинств, но такие проблемы и вовсе перестали иметь значение теперь, когда моя жизнь, слишком резко сменив курс, стала не такой, какой могла бы быть. Время бежит без остановок, и чем оно успевает заполниться, с тем ему и оставаться. Годы растрачиваются, но мало что обретается.

Игерас по крайней мере не встретил меня у черного входа, так как учитель – это все‐таки не курьер и не монахиня, собирающая пожертвования. Кроме того, я был рекомендован директором школы, а супруги Гауси все‐таки ждали от меня одолжения. При ближайшем рассмотрении Игерас оказался куда меньше похож на секретаря, чем на пленке: очки в тяжелой круглой оправе, очень коротко подстриженные волосы и нелепая и упрямая прядка на лбу, как у футболиста, желающего хоть чем‐нибудь выделиться (этот завиток напомнил мне Молинью, бывшего моим связным во время английской ссылки). Одевался он слишком строго и даже летом носил почти траурного вида галстуки. Но на лице с очень грубыми чертами я вроде бы различил следы травм, какие бывают у бывших боксеров (полулегкого, в крайнем случае полусреднего веса) или у громил: слегка вдавленный нос, толстые либо распухшие губы, словно их когда‐то давно сильно разбили и им уже не суждено восстановить прежнюю форму. А еще волевой подбородок и чиновничий взгляд без внятного выражения – то ли из‐за природной вялости, то ли из‐за хронической сонливости.

Секретарь лениво оглядел меня, когда мы оказались в маленькой, почти пустой гостиной с двумя креслами у журнального столика – видимо, ей пользовались еще реже, чем гостиной с оружием, картинами и книгами. Потом он задал мне несколько вполне предсказуемых вопросов, в том числе спросил, где я так хорошо выучил английский, и, хотя сам его не знал, посчитал, что говорю я как уроженец Лондона или Ливерпуля – наверное, других городов он просто не сумел припомнить. Мы договорились, что уроки будут проходить каждый день в это же время, с двенадцати до часу, тогда близнецы – или двойняшки (я в этом не разбираюсь, и в моем языке все они просто twins) – успеют до обеда еще и поплавать в бассейне. Кроме суббот и воскресений, разумеется. Потом он отправился за детьми, чтобы мы познакомились и они меня рассмотрели. Через минуту оба появились вместе с матерью. Дети очень вежливо представились, сказали, что их зовут Николас и Александра и что им по восемь лет, но я бы, пожалуй, дал им на год меньше, хотя не слишком ловко определяю детский возраст, а может, они просто были мелкими, родившись от весьма немолодых родителей. Впрочем, мне это было безразлично. Такие же имена носили последние русские царь с царицей, и выбрал их, надо полагать, страдавший манией величия Фолькуино, который не принял во внимание ни то, что вся царская семья была убита, ни то, что царица попала под влияние Распутина, чьи подражатели с тех пор расплодились по всему миру, а тем, кого они заглатывают живьем, не удается их изобличить даже в момент заглатывания.

Ни дети, ни Мария Виана не нашли во мне ничего неприятного, как я понял. В ту пору вид у меня был здоровый и привлекательный, отчасти благодаря Зигфриду и хорошему руанскому парикмахеру, который заботился о моей прическе, а также об усах, напоминавших усы Редфорда. Добавлю, что я всю свою жизнь совершенствовал науку, как с первой же встречи понравиться людям, чье доверие мне следовало завоевать, будь то мужчины, женщины, старики или всего лишь подростки. На самом деле для этого хватало пары милых и ненавязчивых шуток, нескольких искренних, обаятельных улыбок и по возможности простодушного взгляда, но главное – умение притворяться, будто все, что эти люди желают мне рассказать, вызывает у меня огромный интерес.

Этому, должен признаться, я научился у Тупры, хотя мне было далеко до его отточенного искусства. Иными словами, поначалу даже такой малости довольно, чтобы завоевать симпатии людей, ведь многие желают просто быть замеченными и оцененными. Со временем отношения, разумеется, могут испортиться, если у них зародятся подозрения, появится обида или они устанут от тебя.

В тот день я в первый раз увидел Марию Виану вблизи – не на улице, не в кинотеатре, не в магазине и не на моих пленках, – и впечатление, о котором я уже говорил, только укрепилось. Да, ни в ее фигуре, ни в одной из черт не было ничего броского, хотя она, вне сомнения, была женщиной привлекательной, но ненавязчиво привлекательной. Подбородок у нее был отмечен намеком на ямочку, как если бы еще во время пребывания в материнской утробе на нем задумывалась бороздка, но в конце концов замысел не осуществился и от него остался лишь слабый след. В тот день каштановые волосы Марии были собраны в хвост, что ее молодило. Чуть вздернутый нос, именно чуть‐чуть вздернутый, тоже словно указывал на замысел, не доведенный до конца. Щеки гладкие, красивого золотистого оттенка, как будто солнце мягко коснулось их, но так и не решилось покрыть загаром. Глаза темные, очень темного синего цвета – как у чистой северной реки в густеющих сумерках. Слегка усталые веки прикрывали глаза, но не столько в силу своего природного рисунка, сколько из скромности или робости – чтобы взгляд не казался слишком пристальным (хотя даже так, с будто приспущенными шторами, этот взгляд смущал). Губы великолепные, пышные, идеальной формы, чистого красного или ярко-розового цвета, достаточно сочные, чтобы вообразить, как они неотразимо расцветут в моменты страсти и бесстыдных порывов, которые она никогда не испытывала ни с Фолькуино, ни, возможно, с кем‐то другим.

Несмотря на то что Мария Виана меня, безусловно, привлекала, несмотря на ауру чувственности, которую излучала и которая заставляла против воли то и дело устремлять неосторожный взор на ее лицо, она казалась мне недосягаемой – из‐за странного благоговения, которое внушала, сама того не ведая и, думаю, отчасти себе во вред. Ни в первый день, ни потом мне и в голову не приходила мысль о возможности интимного сближения с ней – ни с моей стороны, ни с чьей‐то еще (хотя, наверное, я ошибался, есть типы, которых ничто не может удержать).

Единственным намеком на половину ирландской крови у Марии можно было счесть крошечные и почти незаметные веснушки на ровном и гладком лице. Но в любой европейской стране есть тысячи веснушчатых женщин, а значит, веснушки трудно считать веским доказательством того, что при рождении ее звали Магдаленой О’Ди.

Я начал заниматься с близнецами 30 июня, через неделю после окончания учебного года и после праздника Сан Хуан. И хотя Руан не принадлежал к средиземноморской зоне, к которой руанцы относятся насмешливо и неприязненно, пусть и не без зависти, этот праздник здесь отмечают, как и везде, по‐идиотски шумно. То есть времени на занятия с детьми Гауси до поездки в Лондон у меня оставалось немного.

Всего получилось восемь или девять дней. Я приезжал без опозданий за несколько минут до начала урока. Игерас встречал меня с непроницаемым или тупым лицом, и я посчитал это не столько природной невозмутимостью, сколько последствием каких‐то полученных в юности травм. Если день был прохладным, урок проходил в комнате “царя Николая”, более аккуратной и уютной, чем комната “царицы Александры”; а при теплой погоде мы устраивались в саду за белым металлическим столом.

Двойняшки были не просто воспитанными детьми, они казались смирными, послушными, дисциплинированными и уж ни в коем случае не озорными. Я предположил, что с таким отцом, взгляд которого мгновенно становился свирепым, который мог ногой отшвырнуть собаку к стеллажам с романами Агаты Кристи и так безжалостно обращался с женой, они, скорее всего, жили в полустрахе. Я бы не исключил и того, что время от времени, когда Марии Вианы не было дома, он замахивался на них наполеоновской саблей или пражским мечом-федершвертом (разумеется, издали, чтобы случайно не поранить). Но так как дети воспринимают как норму все, что видят перед собой с первого вдоха или первого плача, Николас и Александра привыкли подчиняться и слушаться. И меня они, само собой, тоже слушались, ценили за неизменно хорошее настроение и дружелюбие, а на уроках старались изо всех сил, хотя без особых успехов, поскольку чужой язык никак им не давался. Они принадлежали к огромной части испанского населения, совершенно лишенной слуха и неспособной различить больше пяти элементарных гласных, а значит, воспроизвести хоть один из промежуточных звуков. Если Мария Виана действительно была наполовину ирландкой, то они не унаследовали от нее легкости в усвоении английского языка. Но она, конечно, избегала бы общаться на нем с детьми и скрывала бы, что свободно им владеет.

Мария Виана иногда присутствовала на наших уроках, но старалась не мешать и не отвлекать нас, а потому садилась за другой столик, стоявший достаточно близко, так что ей все было хорошо слышно. Она приносила с собой журнал, газету или книгу, иногда загорала в гамаке – правда, всегда одетая, то есть купальник в моем присутствии исключался, как и плаванье в бассейне, даже в жару, – самое большее, что она позволяла себе, это расстегнуть три нижние пуговицы на льняной или хлопковой юбке, чтобы солнечные лучи могли коснуться ее ног чуть выше коленей. Но вот босоножки она никогда не снимала, словно была уверена, что голые ступни для определенного сорта мужчин – важная часть обнаженного тела, как, скажем, и бритые подмышки при высоко поднятых руках. Стоит ли говорить, что мои глаза слишком часто устремлялись к ее коленям, однако я избегал и не совсем естественных поз, при которых угол зрения мог расшириться и я увидел бы что‐то сверх того. Эта женщина не располагала к подобным ухищрениям, и я старался сосредоточить все свое внимание на уроке.

От меня не укрылось, что Мария Виана хоть и рассеянно, но следит за моими объяснениями и за тем, как дети выполняют упражнения по грамматике, синтаксису или отрабатывают произношение. У меня было две версии: либо она прекрасно знает язык и проверяет уровень моих уроков, либо знает его плохо и пользуется случаем, чтобы получить пользу от наших занятий и для себя тоже – выучить что‐то новое или обновить в памяти старое. Она дружески со мной здоровалась, а прощалась еще любезнее, словно таким образом давала понять, что одобряет мою систему и восхищается моим произношением. Для этой семьи, как и для всего Руана, я был не билингвом по рождению, а просто человеком, который прожил какое‐то время в Англии и был способен к языкам, а конкретно к английскому. Она никогда не вмешивалась в ход занятий, и я слышал от нее исключительно формулы вежливости или самые обычные указания и советы: “Сегодня вам будет лучше в саду. В доме пришлось бы включить кондиционер, а я не хочу, чтобы дети подцепили одну из этих дурацких летних простуд. От них потом трудно избавиться. Да и ты тоже можешь запросто простудиться”. И так далее. Женщины, хочу пояснить, в нашей стране легко переходят на “ты”.

Если когда‐то она была Магдаленой Оруэ, то годы, прожитые рядом с Гауси, зря не потеряла и стала вполне соответствовать своей роли. Буквально вжилась в нее, превратившись в любезную и простую в общении сеньору с хорошими манерами, которые не выпячивала, чтобы не ставить по контрасту в неудобное положение окружающих и не вызывать у них комплекса неполноценности. Вероятно, она выбрала для себя такую линию поведения, стараясь еще и сгладить врожденную грубость своего господина и повелителя с деревенскими корнями. Поэтому было неудивительно, что, несмотря на очевидные достоинства и богатство, Мария Виана не будила в людях враждебных чувств к себе. Только одно никак ей не шло, только одно казалось мне не совсем ladylike[44], если прибегнуть к моему второму языку, – то, что иногда, читая или загорая, Мария принималась насвистывать, сама того не замечая: и не просто коротко и случайно присвистывала, а выводила законченную мелодию, словно обрела эту привычку в юности или даже в детстве, когда посвистеть особенно любят. Некоторые мелодии я узнавал: например, The Streets of Laredo, переделку ирландской баллады под названием The Bard of Armagh[45], относящейся к XVII или середине XIX века, точно не скажу, хотя мало кто об этом догадывается, поскольку американская версия куда более популярна и звучала в десятках вестернов, которые крутили во многих странах. Но это тоже еще ничего не доказывало.

А я искал нужные мне доказательства и цепко за них хватался, если что‐то находил, но они должны были быть настоящими, а не выдуманными и искусственно раздутыми. Но слабые успехи, вернее полное отсутствие успехов, в зондировании личности трех женщин пока еще не довели меня до такого отчаяния, чтобы мне захотелось улики изобретать.

Что касается Фолькуино Гауси, из чьего кармана я получал свое не слишком щедрое вознаграждение, то он не удостаивал меня своим появлением, как не снизошел и до настоящего знакомства. Я был еще одним лицом в штате их прислуги, к тому же временным и попадавшим под юрисдикцию его жены. Он воспринимал меня как нечто среднее между аптекарем Руиберрисом де Торресом и официанткой Инес Марсан, если воспользоваться отзывом Командора, то есть как человека, к чьим услугам обращаются для выполнения не особо сложных задач, доступных и кому‐то другому. В самый первый день Игерас представил меня Гауси в коридоре, куда, видно, вызвал хозяина нарочно, чтобы тому не пришлось принимать меня в кабинете. Фолькуино остановился и поглядел на меня сверху вниз, хотя в росте уступал мне несколько сантиметров. Вид у него был рассеянный (к счастью, он не держал в руках ни шпаги, ни сабли), словно его оторвали от важного дела. Широкие бедра и рыхлая походка лишали весь облик хозяина дома мужественности, даже лысина, такая ухоженная (как ни странно это звучит) и по‐настоящему ему шедшая, не исправляла впечатления. Остановившись передо мной, Гауси буркнул: “Ну?”, что следовало перевести как: “Что у нас тут сегодня? Это еще кто такой?” Хотя вышел он специально, чтобы взглянуть, как я выгляжу, убедиться, что для визита в его дом я одет прилично, а не как какой‐нибудь разгильдяй, нищеброд, панк и так далее. Он доверял мнению Игераса, но относился к разряду деловых людей, которые не привыкли целиком на кого‐то полагаться. Взгляд у него был спокойный, строгий, очень неприветливый (глаза в полутемном коридоре показались мне зелеными, скорее даже мутно-зелеными). Фолькуино посмотрел на меня с подчеркнутым пренебрежением, но явно не нашел ничего совсем уж отталкивающего, хотя его безоговорочного одобрения заслуживали лишь лощеные товарищи по охоте, а нас с ними разделяла дистанция в тысячу километров. Сейчас на нем были нелепый пиджак из грубого холста с множеством карманов, подходящий скорее для поездки на сафари, как ее изображал в старом фильме Стюарт Грейнджер[46], чем для занятий бизнесом у себя дома, а также брюки какого‐то дико-зеленого цвета со слишком старательно заглаженными стрелками, на ногах – замшевые туфли от Edward Green, как я понял, из Нортгемптона, или очень приличная их имитация. Так, видимо, Фолькуино понимал, что такое элегантный летний спортивный стиль.

– Очень приятно, – буркнул он, едва заметно кивнув головой, а на самом деле скорее дернув подбородок вверх, чтобы хотя бы на секунду сравняться со мной ростом.

Он и не подумал поблагодарить меня за согласие давать уроки его детям (слово “спасибо” из‐за редкого употребления было сослано в самый дальний угол его речевых запасов).

– Надеюсь, мои дети с пользой потрудятся на каникулах, как и все мы тоже.

Это “все мы” меня, думаю, не включало, а относилось лишь к его семье и прислуге. Фраза прозвучала не как пожелание успеха, а как наставление или довольно грубое предупреждение: “Надеюсь, ваше присутствие здесь на протяжении этих месяцев не сведется к пустой трате сил и времени, то есть мы не посчитаем его потом бессмысленным вторжением чужого человека в нашу жизнь”. Распрощался он со мной коротким “пока”. И не пожал мне руки, как и в момент знакомства: на самом деле он засунул обе ладони в карманы и не вытаскивал их оттуда – таким образом можно было по крайней мере оправдать существование этих карманов на пиджаке или куртке, задуманной для странствий по стародавней или воображаемой Африке, как и для рекламы часов и лосьона, которые должны понравиться искателям приключений. До моего отъезда в Мадрид и Лондон я видел его еще только раз – в саду и страшно разгневанным. Но в то время в нашей стране происходили очень важные события.

Восемь или девять уроков до звонка Тупры протекли совершенно спокойно, почти однообразно. Мария Виана лично присутствовала на них и молча следила за прогрессом близнецов (медленным и весьма условным) в освоении фонетики. Я произносил слово – они повторяли его за мной столько раз, сколько было нужно, обычно по многу раз, пока мы не добивались сносного результата и слово не становилось узнаваемым для английского уха, хотя и не для испанского. Бедные ребята! Английский никак им не давался. Мария Виана садилась в гамак или полулежала там с книгой либо газетой. За это время я видел у нее в руках два романа – более “интеллектуальных”, чем те, что читал в гостиной-музее Фолькуино: “Кольца Сатурна” Зебальда, тогда еще незнакомого мне писателя, и “Остров накануне” Умберто Эко, который пользовался меньшим успехом, чем “Имя розы” (самой популярной из его книг).

Я поглядывал на нее, как беглец, который просто не может то и дело не оборачиваться назад, поглядывал лишь краем глаза, но ничего не мог с собой поделать. Она, по‐моему, то ли не замечала моих взглядов, то ли решила на них никак не реагировать. А скорее всего, просто привыкла к тому, что сотни глаз неотступно следят за ней, и взяла за правило делать вид, будто этого не замечает, не смущаться, не волноваться, не ежиться и уж тем более не отвечать взглядом на взгляд, словно бросая вызов, а вести себя так, как если бы и на самом деле была экранной героиней, статуей или портретом на холсте, ведь они создавались именно для того, чтобы чужой взгляд безнаказанно задерживался на них до конца времен – до их исчезновения или разрушения (мрамора, холста, кинопленки или того, что ее заменило).

Мне казалось немыслимым, чтобы женщина, которая так спокойно держится на публике (но менее уверенно наедине с мужем), скрывала свое бурное прошлое или участие в жутких преступлениях. Я, разумеется, знал не только мужчин, но и женщин, хотя их было немного, которые смеялись, пели и поднимали бокалы, обагрив свои руки кровью, взорвав бомбу, расстреляв фургон с дюжиной полицейских или английских солдат, и при этом только жалели, что погибли не все, а только, скажем, шестеро. И я уже отвык чему‐нибудь удивляться: вера способна оправдать все что угодно, особенно если речь идет о борьбе за дело, которое было начато еще до нас и нас переживет.

Лишь однажды Мария Виана после завершения урока задержала меня ненадолго и задала несколько вопросов, то есть мы с ней побеседовали, пока близнецы помчались переодеваться, чтобы искупаться в бассейне. Потом были и другие разговоры, когда я уже вернулся из Лондона с новыми и более жесткими инструкциями, полученными от Рересби – или Тупры, – который устроил мне выволочку и поставил зловещий ультиматум, так меня разозливший и удручивший.

– Прошу прощения за нескромный вопрос, – сказала Мария Виана с обычной для нее деликатностью, – ведь сама я очень плохо владею английским, могу разве что выдавить из себя несколько фраз, зайдя в лондонские магазины, не более того… Но как мне кажется, твое произношение, оно английское-английское, то есть не американское, а именно английское. И я чувствую, что оно очень правильное. Как ты этого добился? Большинству испанцев плохо даются чужие языки, они редко способны избавиться даже от той манеры речи, которая характерна для их родного угла.

На сей раз она расположилась на лежанке, но приподнялась, чтобы разговаривать со мной сидя, а не лежа. Как обычно, три нижних пуговицы у нее на юбке были расстегнуты, и мои взгляды рвались туда, хотя я старался не давать им воли, и мне это более или менее удавалось. При разговоре следует смотреть собеседнику в глаза, в крайнем случае – в пустоту, словно ты закрыл свое лицо вуалью и видишь перед собой лишь мутные очертания.

– Большинству людей и в любой стране языки даются так же плохо. Невозможно даже описать, как англичане и американцы говорят по‐испански. Да ты и сама наверняка их слышала. Или французы и немцы. Единственные, кому это дано от природы, – славянские народы или те, что обитают в тех же краях. Ты когда‐нибудь обращала внимание, как быстро и хорошо осваивают языки футболисты, играющие здесь, – хорватские, сербские, болгарские и так далее? Шукер, Миятович… Не успевают приехать, как уже вполне сносно объясняются, а ведь это футболисты, люди не слишком образованные. Зато немецкий вратарь Илльгнер из мадридского “Реала” до сих пор не может выдавить из себя ни полслова. Нет, в этом смысле не только испанцы выглядят безнадежно.

– Ты, как я вижу, любишь футбол. А я, если честно, нет, в отличие от Фолькуино. Ты за кого болеешь?

С самого начала обращаясь ко мне на “ты”, она никогда не называла меня Мигелем, как и я не решался называть ее Марией. Мы вообще никак друг друга не называли, то есть избегали обращений, если они предполагают такой уровень доверительности, какого между нами быть не могло.

– Ну, я ведь мадридец… Всегда болел за “Реал Мадрид”.

– Понятно. А как же “Атлетико”?

– А они начинали как филиал баскской команды “Атлетик Бильбао”, они чужаки. Кроме того, в свое время объединились с командой военно-воздушных войск Франко, что принесло игрокам немало выгод. Достаточно вспомнить, как тогда называлась команда: “Атлетико Авиасьон”… – объяснил я не без сарказма.

Она, видно, этого не знала. Во всяком случае, не знала Мария Виана. А Магдалена Оруэ могла бы и знать, так как “Атлетик” появился именно в Бильбао.

– А откуда у тебя такое произношение?

– Я некоторое время жил в Англии, поэтому ничего удивительного тут нет. Скорее, так говорят на юго-востоке, хотя не мне об этом судить, сами мы плохо себя слышим. Мало того, даже плохо узнаем собственный голос на записи.

– Но ты наверняка еще и очень способный. Так мне, во всяком случае, кажется. И на мой слух, говоришь, совсем как английские актеры в фильмах без дубляжа, в точности так же. Как Ричард Бёртон или Питер О’Тул…

– Только вот Ричард Бёртон – валлиец, а Питер О’Тул – ирландец, хотя с раннего детства рос в Йоркшире, насколько я знаю. В любом случае оба учились говорить так, как того требовала роль, например, когда вместе играли Бекета и Генриха Второго[47]. Хотя поди узнай, как говорили люди в двенадцатом веке. К тому же этот король и вообще скорее изъяснялся по‐французски, так как был из династии Плантагенетов. Но все равно, большое тебе спасибо, – добавил я в ответ на комплимент. – Мне приятно, что ты оценила мой голос, а если бы он был еще и таким же глубоким, как у Бёртона… Как он читает Under Milk Wood[48]Дилана Томаса, великолепного поэта и, кстати сказать, валлийца, как и Бёртон… Ты его знаешь?

Нет, тотчас подумал я, надо быть посдержанней, иначе ей покажется, будто я нервничаю, а потому слишком пространно отвечаю на вопросы и даже впадаю в профессорский тон. К счастью, Мария Виана это заметила, но восприняла вполне благожелательно, без раздражения или насмешки, словно была рада услышать что‐то интересное, не важно на какую тему. От Фолькуино она мало что могла почерпнуть.

– Как вижу, ты много всего знаешь и про кино, и про литературу. Знаешь даже, где вырос Питер О’Тул. Правда, я не смотрела этого фильма с ними обоими. Надо бы поискать видео на английском.

– Фильм очень старый, там слишком много театральности, оба они здорово переигрывают, скука смертная, насколько помню. А что касается О’Тула, то, живя в Англии, трудно было не узнать про него абсолютно все, поскольку таблоиды всегда посвящали ему кучу места. Хотя, как ни странно, ни тот ни другой, кажется, не стали сэрами, а ведь почти все знаменитые актеры рано или поздно получают этот титул. И актрисы тоже, только они становятся дамами. – Я опять начал умничать и слишком поздно понял, что надо бы прикусить язык. Пришлось срочно исправлять положение, и я поумерил свой пыл, отвечая на ее следующий вопрос:

– А о чем этот фильм? Наверное, что‐то такое там есть, если два очень знаменитых актера не отказались в нем сниматься.

– О святом Томасе Бекете, как легко догадаться. И здешний собор посвящен именно ему.

– Правда? Надо же! А почему?

Я понял, что Мария Виана, несмотря на чтение умных книг, никогда ничего не слышала про Бекета.

– Он был архиепископом Кентерберийским, и католическая церковь причислила его к лику святых вскоре после смерти, года через два-три после убийства. В Испании ему посвящена не одна церковь. Есть такая, например, и в Саламанке.

– А что с ним случилось? Кто его убил?

– Четыре рыцаря по велению короля – прямо на ступенях алтаря. Есть фрески, рельефы, картины, посвященные его мученической смерти. Согласно легенде, сопротивления он не оказал. Обычно его изображают стоящим на коленях перед злодеями, которые раскроили ему череп. – Я даже помнил имена этих рыцарей – Вильям де Треси, Реджинальд Фицес, Хью де Морвиль, Ричард Брито, не зря же Элиот, мой любимый поэт, написал трагедию “Убийство в соборе”, а я, разумеется, читал все им написанное. Но назвать имена рыцарей сейчас было бы непростительной ошибкой – и по самым разным причинам. – В фильме рассказывается о юношеской дружбе между королем и Бекетом, когда последний был еще развеселым придворным и сопровождал Генриха в его похождениях. Потом король назначил Бекета канцлером. Ну и о том, что произошло много позже.

– Они были друзьями? И все же король велел его убить? За что? – В голосе ее звучало искреннее любопытство, ей хотелось узнать эту историю.

– Тебе надо посмотреть фильм… Вряд ли он достаточно точно восстанавливает исторические факты, чего было бы трудно добиться, коль скоро события происходили аж в двенадцатом веке. Короче говоря, Генрих сделал Бекета архиепископом, чтобы с его помощью подчинить себе церковь и лишить священнослужителей ряда привилегий. Они подрывали королевскую власть. Но Бекет сразу изменил свой образ жизни: отдал все, чем владел, бедным, мыл ноги нищим и так далее. Это был как раз тот случай, когда сутана делает монаха, а не наоборот, и королю такие перемены вышли боком. Они мешали исполнению его воли. Тогда Генрих в приступе бешенства отдал роковой приказ, а рыцари поспешили его выполнить, пока король не одумался. Позже Генрих пришел каяться на могилу архиепископа, хотя помеху‐то со своего пути он в любом случае убрал, вот что главное. Но всегда остается время для покаяния, и обычно его бывает более чем достаточно.

– Значит, распря носила религиозный характер, – слегка рассеянно пробормотала она, словно такой вывод натолкнул ее на какую‐то конкретную мысль.

– Да, можно сказать и так. Разумеется. Но это была еще и проблема власти. За Бекетом стоял папа римский. К тому же религия служила поводом для многих и многих преступлений, – добавил я. – Для преступлений, направленных как против религии, так и в ее защиту. Достаточно вспомнить, что до сих пор происходит в Ольстере. – Я рискнул упомянуть Ольстер, чтобы проверить ее реакцию, и она вроде бы напряглась, но не из‐за последней моей реплики.

– Но ведь религия побуждает также к святости и добрым делам, разве не так? – заметила она.

Я не считал ее религиозной. Супругов Гауси трудно было встретить в церкви. Поэтому меня удивили ее слова, да и сама постановка вопроса. Но, скорее всего, она была тем, что сейчас называют духовно развитой личностью. Спорить я не стал. Религия – она для тех, кого способна заинтересовать или утешить. Духовность – для тех, кто желает углубиться в себя и в мировое звездное пространство. Только пусть это происходит подальше от меня. Сам я ни в чем таком никогда не нуждался, решая, каких правил придерживаться или как себя вести. Или чтобы раскаяться в том, в чем следовало раскаяться.

– Да, разумеется. Да, к великой святости.

Она немного помолчала, наверное прикидывая, не крылась ли в моем ответе ирония. Но обращать меня в веру явно не собиралась. Мария Виана опустила глаза и посмотрела на свои ноги, покрытые светлым загаром, чтобы проверить, не слишком ли их оголила. И убедилась, что нет, поэтому не изменила позы и не застегнула хотя бы еще одну пуговицу. Глаза у нее оставались спокойными – настолько, что их выражение граничило с безразличием. Они взирали на вещи и на людей будто издали, будто наблюдали за всем с высокого и надежно огороженного балкона, или с дозорной вышки, или с крепостной башни, будто Мария обитала в ином измерении и ничто не могло ей физически навредить. Вне всякого сомнения, именно поэтому она пользовалась таким уважением, не становясь ни высокомерной, ни заносчивой. Она была по натуре созерцательницей.

Дети плавали в бассейне, и Мария Виана каждые полминуты оборачивалась туда – этот мгновенный взгляд носил совсем иной характер и выражал тревогу. Он был сродни тику. Внезапно она сменила тему:

– А пьеса, которую ты упомянул, “Под чем‐то там”… Ее можно каким‐нибудь образом услышать, раз уж она так хороша? В исполнении Ричарда Бёртона, хотя вряд ли я много там пойму. Может, существует перевод, чтобы одновременно читать и слушать? На кастильский.

Баски и каталонцы всегда только так называют наш общий язык и отказываются считать его испанским. Но для нас, родившихся в других регионах, два эти слова равнозначны.

– Не знаю, я читал Дилана Томаса по‐английски. К тому же пьеса длиннейшая. Насколько помню, написана им для радио. Да, существует запись на кассете и, наверное, на CD. Если хочешь, я попрошу ее у одного английского друга. Но тебе будет скучно.

– Да нет, скорее нет. Если тебе не слишком трудно, пожалуйста… С условием, что я заплачу, сколько это будет стоить, обязательно заплачу, и за пересылку тоже.

– Это недорого. Не беспокойся. Under Milk Wood, – повторил я, разделяя слова. Если Мария и вправду не знает английского (а у этой пьесы словарь необычный и богатый, к тому же там полно непроизносимых валлонских названий), то просьба звучит очень подозрительно: она готова потратить кучу времени на текст, который окажется на ее слух невразумительным словесным потоком, как бы ритмично и красиво он ни звучал, каким бы чудным и быстрым баритоном ни читал его Ричард Бёртон.

– Скажи, а другие варианты произношения ты мог бы перенять, или трудно отказаться от того, который уже выучен? Американский, шотландский, ирландский…

Еще бы я не мог! Это было моим даром и моим проклятием, ведь я был талантливым имитатором, из‐за чего и прожил все эти годы так, как прожил, а не иначе, свою роль тут сыграла и легкость, с какой я изучал языки, словно серб или хорват, даже легче, чем они. Иногда я выводил Берту из себя, изображая разные акценты и нелепые голоса: ей казалось, что я – это уже не я, что в меня вселились незнакомцы из других земель, с другим жизненным опытом и другого возраста. Она довольно хорошо знала английский, а за время моего отсутствия стала знать во много раз лучше. Хорошо понимала все, что я говорю, и потому воспринимала такие номера как опасный сбой, как настоящую подмену личности, словно кто‐то совсем чужой – дружелюбный или зловредный в зависимости от ситуации – завладевал мною или я сам переселялся в него. Ей не нравились такие шутки, такие фокусы, хотя она постоянно видела их еще с моей ранней юности, а мне нравилось ее немного попугать.

Но она бы испытала настоящую панику, если бы услышала меня во время выполнения заданий, когда я всерьез изображал другого человека, каким не был и никогда не стал бы, иначе говоря, превращался в одного из тех, с кем мы боролись, – во врага, в преступника. Но теперь я и сам не был уверен, что не превращусь однажды в преступника: давным-давно я убил двух человек, но так, как убивают на войне – по крайней мере в моем понимании. Поэтому и не считал себя преступником, как не считает себя преступником ни один солдат, который получает приказы и сражается на передовой, но без необходимости не свирепствует (хотя некоторые от страха перестают владеть собой и теряют рассудок – до, во время и после сражения).

Берта успокаивалась и даже посмеивалась, едва я снова начинал говорить своим голосом и становился самим собой или снова обращался к ней на нашем мадридском испанском, на языке района Чамбери, на нашем с ней языке.

Ничего этого я не собирался рассказывать Марии Виане, как и признаваться в своем природном миметическом даре, который к тому же отшлифовал не в старом центре в Инверайлерте и не на Арисейге или Мойдарте, а совсем в другом секретном месте Инвернессшира (самом потаенном уголке Шотландии, самом обширном и малонаселенном), а позднее – в лондонской школе. Это были бесконечные упражнения и тренировки – дикция, произношение, интонация и мелодика…

Такой рассказ мог бы ее насторожить, я имею в виду Мэдди О’Ди. И тут я понял, что был не прав, напротив, хорошо, если я показался ей по‐профессорски занудным, поскольку, согласно общему мнению, ни один полицейский и ни один секретный агент не отличаются образованностью или любовью к истории и литературе. Мэдди О’Ди никогда не заподозрит, что начитанный человек выполняет роль ищейки, идя по ее следу, будь он даже обычным школьным учителем.

– Нет, – ответил я. – Такое мне никак не по силам. В лучшем случае могу, как почти каждый, передразнить галисийцев, мексиканцев или андалусцев. Как и ты сама, у кого‐то это получается лучше, у кого‐то хуже, но английский – не родной мой язык, хотя я знаю его прилично. Я не билингв.

Хотя именно билингвом я был с тех самым пор, как научился что‐то лепетать.

Этот разговор состоялся за день или два до того, как Испания пережила настоящий шок. Трудно забыть эти четыре мучительных дня, но многие сегодняшние взрослые тогда были детьми или вообще еще не родились, и для них несчастная жертва тех событий – всего лишь имя и символ, то есть далекое эхо и невнятная тень, во что со временем обычно и превращаются любые имена, символы да и сами события: “Это случилось в другую эпоху, а сейчас ничего подобного не бывает”. Ведь с тех пор пролетели годы, пролетело двадцать с лишним лет.

Группа из трех боевиков ЭТА наметила на среду 9 июля похищение Мигеля Анхеля Бланко, скромного члена муниципального совета в поселке Эрмуа, который насчитывал 15 тысяч жителей и относился к району Дурангесадо (на границе Бискайи и Гипускоа). Но в тот день, против обыкновения, Бланко отправился на работу в соседний Эйбар, знаменитый производством огнестрельного оружия, не на поезде, а на машине отца, и таким образом продлил свою короткую жизнь на сутки – или укоротил ее, кто знает (возможно, у полиции в распоряжении были бы лишние двадцать четыре часа, чтобы прочесать окрестные поселки и поля и обнаружить место, где его прятали, но скорее дело все равно закончилось бы тем же). В группу боевиков входили Хавьер Гарсиа Гастелу по кличке Чапоте, Хосе Луис Хереста Мухика по кличке Окер или Тьотьо и Ирантсу Гальястеги Содупе по кличке Амайя или Нора. Но в четверг 10 июля они до Бланко все‐таки добрались: около половины четвертого, когда он, как обычно, сошел с поезда, Амайя или Ирантсу заставила его, видимо, под угрозой пистолета сесть в машину. А может, обманула, разговаривала с ним по‐дружески или попросила помощи, сославшись на какую‐то поломку; этой женщине было тогда двадцать три или двадцать четыре года, и, если судить по фотографиям, размещенным в интернете, она часто искренне улыбалась, лицо у нее было вполне приятным, а в его костистости даже имелась некоторая изюминка; трудно оценить ее облик объективно теперь, когда мы знаем, кто она такая или кем была.

Всего три часа спустя, в половине седьмого, террористы распространили обращение с требованием немедленно перевести осужденных членов ЭТА в тюрьмы Страны Басков. Они дали правительству двухдневный срок на выполнение условия: если к четырем часам дня 12 июля не начнется перемещение заключенных, пленник будет казнен. Вся Испания понимала, что выполнить их условие невозможно, ни одно демократическое государство не пошло бы на поводу у террористов, и не только из‐за того, что принято называть чувством собственного “достоинства” (этому понятию сегодня мало кто сумел бы дать убедительное определение), а потому, что нельзя создавать прецедент, который воодушевит преступников и подтолкнет к более активному использованию подобных методов. Уступить им значило бы спровоцировать новые похищения, вымогательства, шантажи и массовые или одиночные убийства. Все это знали, и тем не менее вся страна – в том числе и большинство басков, которые, кажется, впервые по‐настоящему возмутились, – затаила дыхание в надежде, что условия ультиматума будут изменены или он вообще окажется блефом и молодого Бланко, которому было всего двадцать девять лет, все‐таки оставят в живых. Вся страна надеялась на это, хотя понимала, что ЭТА всегда выполняет свои угрозы, особенно самые жестокие. Пойти на попятную считалось бы позором, коль скоро дело касалось борьбы за свободу их родины, борьбы, которая на протяжении десятилетий велась под знаком истеричного патриотизма, приносила свои результаты, держала народ в напряжении, а теперь еще и обрела ореол святости. Банду обвинили бы в мягкотелости и малодушии, поскольку существовало немало людей, непременно желавших видеть, как льются потоки крови – и чем их будет больше, тем лучше.

Реакция Испании была мгновенной и единодушной. Повсюду прошли многолюдные демонстрации с требованием освободить Бланко, чьим единственным преступлением была принадлежность к Народной партии, которую ЭТА ненавидела так же, как ИСРП[49], или еще больше (и правые, и левые были для сепаратистов в равной степени угнетателями баскского народа, никогда за всю свою историю, правда, не знавшего независимости, да и не желавшего ее иметь на протяжении долгих веков; народа вполне преуспевающего, который всегда охотно участвовал во всех важных начинаниях испанского государства). Бланко ничем особым не отличился, и за пределами поселка Эрмуа почти никто не подозревал о его существовании. Не могу точно сказать, сколько испанцев вышли на улицы за эти семьдесят два часа, пока длилось ожидание, – огромные толпы. Люди красили ладони в белый цвет и поднимали их над головой – как знак мира, невиновности, мольбы или, не исключено, капитуляции. Не знаю. Плакаты выражали надежду: “Мигель, мы тебя ждем!” – и так далее. Мне запали в память такие цифры: в Вальядолиде, насчитывавшем триста тысяч жителей, в маршах участвовало шестьдесят тысяч; в Руане – сорок тысяч, хотя население тут было поменьше; в Бильбао, промышленной столице Страны Басков, демонстрации были столь же многочисленными, как в Барселоне или даже в Мадриде. Испания словно в оцепенении следила за стрелками часов, которые неудержимо двигались – час, еще час, еще… Люди надеялись, что специальным отрядам полицейских, организованным с этой целью, вдруг повезет и они обнаружат укрытие, где прятались похищенный и похитители (была прочесана территория в тридцать квадратных километров), или по какой‐то неправдоподобной причине изменятся планы боевиков и они освободят несчастного. Суббота 12 июля началась с утренних новостей – в четыре часа дня истекал срок ультиматума. Протесты не возымели никакого действия, ЭТА их не услышала, как и тройка похитителей, которые, наоборот, были горды тем, что два дня держали всю страну в напряжении.

Около пяти часов, то есть через час после назначенного бандитами срока, двое жителей поселка Ласарте-Ориа, расположенного в восьми километрах от Сан-Себастьяна, отправившись на охоту, проходили со своими собаками по долине Остаран. Один из псов, что‐то учуяв, бросился в сторону небольшой речки, к старому мосту. Охотники поспешили за ним и увидели тело босого человека, брошенного лицом вниз, который поначалу показался им спящим. Они подошли поближе и убедились, что руки у него связаны, из головы течет кровь, но он еще был в сознании и глубоко дышал. Они привязали пять своих собак и помчались к ближайшему дому, чтобы оттуда позвонить по номеру, указанному Министерством внутренних дел для сообщения любой информации, связанной с поисками Бланко. Охотники не могли точно сказать, его ли обнаружили, но боялись худшего. Машина Красного Креста довезла умирающего до шоссе, где бригада медиков попыталась спасти Бланко, но безуспешно. Один из свидетелей рассказал, что одет он был так же, как в день исчезновения, лицо желтое, один глаз затек, другой оставался открытым. Его доставили в одну из больниц Сан-Себастьяна, где определили, что он находится в коме, нашли две пулевых раны в голове – там пули и застряли, поскольку выходных отверстий не было. Оперировать раненого было нельзя. На рассвете 13 июля он скончался в той же больнице. Судя по всему, боевики торопились, что наводило на мысль о “коротком похищении” – то есть какой бы ни была реакция правительства, пленника они собирались казнить.

Днем 12 июля, в десять минут пятого, террористы сунули Мигеля Анхеля Бланко в багажник темно-синего “сеат-толедо” и привезли в поле у Ласарте-Ориа. Ирантсу Гальястеги, она же Амайя, осталась сидеть за рулем, пока двое других – Мухика и Гастелу, ее любовник, – заставили пленника пройти метров тридцать по тропинке. Потом Хереста Мухика, он же Тьотьо, велел ему встать на колени, и без десяти пять, через пятьдесят минут после истечения объявленного срока, Гастелу, который и прежде не раз хладнокровно убивал безоружных людей, дважды выстрелил Бланко в голову из пистолета “Беретта” калибра 22 Long Rifle, как говорилось в приговоре, который суд заочно вынес в 1998 году отсутствующим обвиняемым – их тогда еще не арестовали. Первая пуля вошла за правое ухо. Вторую, “поставившую точку”, Гастелу выпустил в затылок, она и оказалась смертельной.

Гнев, негодование и чувство беспомощности охватили страну после кровавой развязки. На улицы опять вынесло толпы, кипевшие и от возмущения, и от сознания собственного бессилия. Демонстрации прошли во всех городах и поселках, и никогда Испания не пылала такой ненавистью к ЭТА, никогда так не проклинала ее – даже после терактов 1987 года. Даже сидевшие в тюрьмах террористы просили в те два дня освободить Бланко. Даже в самой Стране Басков, где у ЭТА имелось достаточно сторонников и немало фанатичных приверженцев, люди стали массово выражать свой протест, объявили бойкоты магазинам, владельцы которых симпатизировали террористам и не только не скрывали свои взгляды, а, наоборот, похвалялись ими, благодаря чему получали определенные преимущества. В некоторых населенных пунктах были совершены нападения и попытки поджога ранее столь почитаемых штаб-квартир Herri Batasuna, партии, осуществлявшей политическое руководство ЭТА, – теперь она называется иначе, хотя ни в чем не изменилась (правда, отказалась от насилия и “вооруженной борьбы”). Эти центры защищали полицейские, и участники акций кричали им в лицо: “Вы их охраняете, а они потом вас же всех и перебьют!”

В этом регионе с момента установления демократии в Испании у власти стояла (с одним небольшим перерывом) Баскская националистическая партия, которая и пришла на выручку “батасунам”, как их называют с давних времен, и спасла группировку от всеобщего осуждения, к чему шло дело. Партия призвала не допускать травли, хотя подобных призывов от нее не слышали ни раньше, ни позже, когда травить начали тех, кто отваживался бросить вызов ЭТА и постоянно получал угрозы от террористов и их сторонников – иногда на улицах появлялись плакаты, где их лица изображались в виде мишени.

Все эти дни БНП изо всех сил старалась сбить волну возмущения, и ей удалось‐таки вытащить сторонников ЭТА из глубокой ямы, куда они забились и чуть там не сгинули, когда люди, потеряв терпение, восстали против страха, который и сама банда, и ее покровители, и те, кому она, в свою очередь, покровительствовала, внушали обычным баскам.

В 1999 году в поле в Рентерии (Гипускоа) было обнаружено тело Хересты Мухики по кличке Окер или Тьотьо – с пулевым отверстием в правом виске и двумя варварски вырванными зубами. Полиция и суд назвали это очевидным самоубийством, с чем, разумеется, никак не соглашалась “батасунская” пресса. Хереста Мухика был правшой, а пистолет “Астра” калибра 6,35 валялся рядом с его левой рукой. Время спустя, в 2001‐м, в ходе пресс-конференции бывший генерал Саэнс де Сантамария, советник по борьбе с терроризмом при правительствах ИРСП с 1986 по 1996 год, довольно однозначно прокомментировал его гибель: “Бывают и нестандартные войны. Да, думаю, бывают. – Он предпочел это слово, а не «грязные». – Коммандос просто так не сдаются. Однажды появился труп с выбитым молотком зубом. Покойники молотком себя по зубам не колотят. – И добавил: – Я это говорю не в порядке осуждения. Иногда не остается другого выхода, как применять методы нестандартной войны против тех, кто привык убивать, нанося удары в спину. Правовое государство – это прекрасно, но его принципы невозможно выполнять неукоснительно – тогда мы окажемся в руках террористов”. Он же в 1995 году в другом интервью заявил: “В антитеррористической борьбе есть вещи, которые делаться не должны. А если они делаются, о них не следует рассказывать. А если о них рассказывают, надо все отрицать”. Эти его слова как‐то раз процитировала мне Перес Нуикс.

Шесть лет спустя генерал выразился несколько иначе. Он сказал: “Могу предположить, что…” – поскольку к тому времени уже не был советником при правительстве. В 1996 году некий судья выдвинул против него обвинение, но дело замяли. Бывший генерал дал показания в суде, и суд оставил его на свободе без залога. Умер Саэнс де Сантамария в 2003‐м в возрасте восьмидесяти четырех лет.

В 1999 году, после обнаружения тела Хересты Мухики, я сразу же подумал о Хорхе Мачимбаррене. Именно о нем, а не о Тупре, потому что мой бывший шеф вел совсем другие войны и не всегда был готов оказывать услуги своему другу Джорджу.

Ирантсу Гальястеги – или Нора, или Амайя – была арестована в 1999‐м во Франции, где скрывалась вместе со своим дружком, которого задержали лишь в 2001‐м, если не ошибаюсь. И я не знаю, сидят они или нет до сих пор в тюрьме Уэльвы, куда были отправлены после вынесения приговоров. Им была оказана привилегия: их поместили в одно заведение – ее в женский модуль, его – в мужской. Там у них родилось двое детей, и я читал в газетах, что вскоре они могут выйти на свободу и будут встречены у себя на родине как герои. Да и в тюрьме, очевидно, пользуются кое‐какими поблажками. Но меня это мало волнует. Думаю, они так и не раскаялись ни в одном из своих преступлений, скорее наоборот. Убийство Бланко было лишь одним из многих, всего лишь еще одним из многих.

Некоторые террористы приходят к раскаянию – трудно сказать, искренне или нет, хотя, в принципе, для члена любой группировки оно должно было бы означать перечеркивание всей прежней жизни, полное, до основания, ее разрушение, чего нельзя ожидать ни от кого, даже от обитателя виллы в Берхтесгадене, если бы у него остались годы на размышления – в изгнании или в тюрьме. Пожалуй, раскаяния нельзя было бы ожидать сейчас и от меня, хотя я не террорист и террористом никогда не был. Но я никогда не пытался разобраться в себе как следует. Я прожил уже слишком долгую жизнь, и она была такой, какой была.

Итак, Тупра позвонил мне в тот самый день, когда стало известно о смерти Мигеля Анхеля Бланко в больнице Сан-Себастьяна, где ему еще старались спасти жизнь, хотя шансов не оставалось никаких. Однако врачи, наверное, до последнего на что‐то надеялись, а может, тянули время до утра, чтобы страна за ночь свыклась с мыслью о неизбежном конце. Может, где‐то решили, что утром или днем новые протесты и акции пройдут в более организованном порядке. Короче, 13 июля, как и накануне, у меня не было занятий с близнецами. В пятницу 11‐го я ходил к ним, но тогда ситуация оставалась неопределенной, и тоскливое внимание было приковано к часовым стрелкам. Вдруг в сад в диком бешенстве выскочил Фолькуино, следом за ним появился один из его товарищей-охотников (во всяком случае, так я решил, поскольку в руках у того было охотничье ружье), которого Гауси называл то маркизом, то Морбеком и обращался к нему на “ты”. Представить нас друг другу он и не подумал. Зачем, если я выступаю здесь в роли еще одного дерева или куста, который, правда, почему‐то разговаривает с его детьми по‐английски.

В такой страшный гнев Гауси привело похищение Бланко, и ему было мало присутствия Морбека, чтобы излить свое негодование и выпустить пар. Кроме того, он, возможно, пожелал увидеть реакцию Марии Вианы (в чем наш с ним интерес совпал) на эти события, а также на проклятия и ругательства, которые он изрыгал в адрес террористов. Сейчас Гауси не слишком отличался от остальных испанцев, которые в один голос называли их мерзавцами, подонками, убийцами, трусами и так далее. Присутствие близнецов не мешало ему выкрикивать непристойности. Да и Морбек тоже, вероятно в подражание ему, не пытался сдерживаться.

У Марии Вианы вид был расстроенный, лицо бледное.

– Ужасный день, – тихо сказала она мне. – Я уже собиралась предупредить тебя, что сегодня лучше уроки отменить, но потом подумала: может, если занятия пройдут, как всегда, на детей меньше подействует весь этот переполох. – Затем добавила еще тише (ведь незачем повышать голос, когда ты что‐то всего лишь констатируешь): – Какие негодяи. В такое даже поверить трудно. Они всегда умудряются превзойти самих себя, даже если кажется, что это уже немыслимо. Бедный парень, наверное, еще на что‐то надеется… Но мы‐то знаем, что никакой надежды нет, так ведь? – Это ее “так ведь” было риторическим, но я на всякий случай ответил:

– Я плохо разбираюсь в подобных вещах, но думаю, что надежды действительно нет.

Она села за другой стол (видимо, сочла лежанку не самым подходящим местом при таком мрачном настроении) и оттуда внимательно следила за нашим уроком, что ее вроде бы немного отвлекало, и, по своему обыкновению, не произносила ни слова, пока в сад не выскочили Гауси с Морбеком, которому ружье придавало вид скорее охранника, чем охотника, или, пожалуй, даже деревенщины-сицилийца с дробовиком – из‐за кожаного жилета без куртки сверху, что выглядело странно, если он явился в этот дом в гости или по делам. Вероятно, они с Гауси занимались фехтованием и маркиз схватил охотничье ружье сгоряча, когда услышал последние новости. У Марии Вианы лицо выражало то же самое, что почти у всех испанцев, – отчаяние, страшное напряжение и зловещие предчувствия.

То недолгое время, что Гауси провел в саду, он обращался главным образом к ней, а не ко мне и не к Николасу с Александрой, которые выглядели напуганными и возбужденными, и не к Игерасу, входящему и выходящему, как обычно, с видом человека, который проводит инспекцию. Секретарь бросал на хозяина быстрые и острые взгляды, словно ему не терпелось тоже что‐то сказать, обозначив свою позицию.

– Я бы ввел в эту Страну Басков побольше танков и установил там комендантский час. С этими поганцами нельзя вести никаких переговоров, их нельзя переубедить, они понимают только те методы, какими действуют сами, мать их так и разэдак… Надо хватать всех подряд, а любого подозрительного допрашивать с пристрастием… Как Жак Массю в Алжире, когда они там слишком распустились. Он и де Голль воевали с нацистами, были всегда настоящими демократами, однако в нужный час повели дело всерьез. Да, конечно, пока де Голль не сдрейфил – именно тогда ОАС попыталась убить его. Да, разумеется, оасовцев называли фашистами, но многие из них участвовали в Сопротивлении во время Второй мировой. Массю был смелее: он пустил в ход парашютистов, вертолеты и все, что требовалось в таких обстоятельствах.

К моему удивлению, Фолькуино знал, кто такой Массю. Хотя, конечно, он читал “День Шакала”, а там тот наверняка упоминался. Если Гауси действительно был в курсе дела, он не случайно предлагал применять самые варварские меры, чтобы покончить с ЭТА: Массю бросал с вертолетов бомбы с напалмом, опередив американцев во Вьетнаме, приказывал жестоко пытать задержанных во время допросов, а то и допрашивал их лично. Помнится, он вроде бы открыто защищал подобные методы, не брезгуя внесудебными казнями и похищениями людей. Позднее я читал, что он гордился тем, что на себе испытал электрошокер, и заставлял подчиненных следовать его примеру: те станут применять его без колебаний и угрызений совести, если убедятся, что это не так страшно.

– Да, мы демократы, но не круглые же дураки! – подхватил не менее взбудораженный маркиз де Морбек. – И для вертолетов наступит свой час, а пока я начал бы расстреливать их прямо вот из этого ружья, одного за другим при первой же встрече. – И он прицелился в верхушку самого высокого дерева в саду.

Мария Виана в испуге вскочила на ноги:

– Маркиз, будь добр, унеси ружье, тут же дети, разве не видишь? Да еще целиться вздумал … Фольки, скажи ему… И вообще, что вы делали с ружьем в доме, можно узнать?

Близнецам очень хотелось, чтобы маркиз выстрелил, это было написано на их восхищенных мордочках, обращенных к верхушке дерева: они просто мечтали, чтобы от точного выстрела вниз полетели листья или какая‐нибудь ветка. Как это часто показывают по телевизору.

– Да, Морбек, лучше отнеси его в дом, не дай бог, выстрелишь ненароком.

– А оно что, заряжено? – недоверчиво спросил маркиз, который был не только молодым, но, судя по всему, еще и по‐детски простодушным.

Недоверчивость мгновенно сменилось радостным предвкушением чуда, и жажда справедливости вдруг обрела шанс на символическое утоление или что‐то вроде того, поэтому он, недолго думая и не обращая внимания на протесты Марии и Гауси, прицелился снова и выстрелил – с такой поразительной меткостью или так неудачно, что попал в удода, который только что опустился на ветку и завел свою монотонную песню. Птица камнем упала в траву – яркий хохолок и длинный клюв вдруг согнулись набок, красивое тельце цвета корицы и черно-белые крылья еще секунду трепыхались, а потом замерли. Близнецы, мечтавшие услышать выстрел, не ожидали, что дело кончится убийством и погибнет живое существо, поэтому закричали и ударились в слезы. Дети обожают животных и птиц, считают их ровней себе, словно подсознательно заключили с ними союз, непостижимый для разума. Естественно, Николасу и Александре уже исполнилось по семь лет, то есть они миновали рубеж, за которым, как еще недавно считалось, дети начинают что‐то соображать. И этот рубеж был определен удивительно точно. Но вид несчастной погубленной птицы, лежавшей у бортика бассейна, привел их в ужас. И мне трудно было представить, как бы они отреагировали, если бы отец при них отшвырнул ногой их любимого песика.

Всегда собранный Игерас метнулся в дом и тотчас вышел в перчатках и с развернутой газетой в руке, чтобы поскорее убрать птицу с глаз долой. Гауси резко остановил его:

– Эй, погоди, это сегодняшняя газета, я ее еще не прочел. Сходи за другой.

Тот быстро выполнил приказ. Но, приблизившись к мертвой птице, заткнул пальцами нос и испуганно дернулся назад – наверняка из‐за запаха. Завиток у него на лбу подпрыгнул и лег поперек лба, как цепкий паук, невесть каким образом туда попавший. В юности секретарь, думаю, выдержал немало апперкотов, а вот вони не выносил. И дело было не в том, что маленькое тельце уже начало разлагаться, нет, просто удоды, такие милые с виду, от природы способны источать зловоние, чтобы отгонять хищников. Только вот хищник-маркиз не стал приближаться к удоду, а убил его издали.

Я подошел к Игерасу и жестом попросил у него перчатки, словно говоря: “Ладно, давайте это сделаю я”. Подобное ни в коем случае не входило в мои обязанности, но мне доводилось вдыхать запахи и похуже, в то время как Игерас сталкивался лишь с запахами мазей, крови и обильного пота, а они куда терпимее – и даже возбуждают профессиональных боксеров на ринге и болельщиков в спортзале. Я, задержав дыхание, схватил дохлую птицу за перебитый гребень – как поднимают за волосы отсеченную голову. Чуть смущенный Игерас повел меня за дом, в заднюю часть сада, где стояли мусорные контейнеры.

– Теперь откройте два или три пакета, лучше три, – велел я. – Боюсь, скоро он будет вонять еще сильнее.

– Может, лучше закопать его где‐нибудь подальше? Большая яма не понадобится.

– Как желаете. Но с лопатой будете разбираться уже сами, – ответил я, бросая птицу и перчатки в пакеты.

– Эй, а мои перчатки… – возмутился он. – Они почти новые. – Перчатки были рабочими.

– Если вы желаете сохранить перчатки… Но они будут вонять… Уж лучше считать их безнадежно испорченными. Понятно?

Я отправился в ванную, тщательно вымыл руки и вернулся в сад. Фолькуино и маркиз были все еще там, хотя я думал, что они удалились, чтобы не слышать упреков Марии и детского плача. Но мать уже увела близнецов, ведь они были очень робкими и чересчур ранимыми. А тупой и грозный Морбек так и не расстался со своим птицеубойным оружием. Он словно окаменел, стоя на том самом месте, откуда стрелял: то ли гордился собой, то ли ему было стыдно, не знаю, в любом случае выглядел он смешно: кожаный жилет, тщательно застегнутые рукава рубашки и ружье на плече – словно солдат на поле боя.

– У нас, разумеется, полно дел, но я ждал вас, Преторианец, чтобы поблагодарить. – Фолькуино так и не выучил моей фамилии, только помнил, что она как‐то связана с Римом. – Вы действовали решительно, чего не скажешь о моем секретаре. Раньше он был боксером и кичится своей силой, но в те времена его немного покалечили, понимаете? Будем снисходительны, иногда у него кружится голова, его мутит, а такая вонь… – И тотчас резко сменил тон: – Эти негодяи до сих пор не убили Хосе Анхеля, а может, и убили. – Имя Мигеля Анхеля Бланко он тоже переиначил, хотя его вот уже много часов подряд неустанно повторяли газеты, радио и телевизор. – Зато у нас появилась своя случайная жертва, бедная малиновка, да еще в моем собственном саду.

Породу птицы он тоже забыл, хотя это не имело никакого значения. Гауси не винил своего безрассудного друга, так как вполне понимал его порыв, наверное, и сам повел бы себя точно так же, случись ему, выходя в сад, прихватить ружье.

– Проклятые пелотари[50]. А еще эта серьга в ухе и монашеская прическа, пидоры гребаные. Этих мудаков за версту узнать можно, бери да хватай. Только вот полиция у нас очень деликатная. Даже с таким говном справиться не может. Говно‐то они говно, а сколько от них бед. Сказали, что Хосе Анхель станет жертвой под номером семьсот семьдесят восемь. Яйца им поотрывать!

– Этих козлов надо перестрелять всех до одного, – вставил Морбек и снова прицелился из ружья в дерево, словно ему не терпелось поучаствовать в расстрельном отряде.

– Хватит дурью маяться, маркиз, – наконец осадил его Гауси. – Ты уже отличился, мать твою…

Хорошо хоть дети не услышали этих ругательств, хотя чуть раньше отец не постеснялся при них дать выход своей ярости. И наверняка не в первый раз.

– Не за что, сеньор Гауси, – ответил я. – Нужно было побыстрее убрать следы преступления, на ваших детей все это очень сильно подействовало.

– Какого преступления? Какого еще преступления? – вскинулся маркиз.

Фолькуино взмахнул рукой, успокаивая его и веля замолчать. Потом о чем‐то немного подумал и невесело признал:

– Да, они у меня получились слишком нежные, что правда, то правда. Родительница чересчур их опекает. Если бы я сам ими занимался, все было бы иначе.

X

Между тем я не оставлял без присмотра Инес Марсан и Селию Байо, хотя больше занимался Марией Вианой, которая прежде была для меня недоступна, и теперь нельзя было упустить столь удобный случай. Каждую из трех прощупать как следует было трудно, хотя и по разным причинам. Скажем, Селия Байо казалась более прозрачной, как я уже объяснял, и устроена вроде бы совсем просто. Селией я действительно интересовался меньше и почти с самого начала хотел бы вычеркнуть из списка (свою роль в этом сыграли, надо сказать, их с мужем слишком вольные утехи: я продолжал время от времени наблюдать в записи эти безумные спектакли, сюжет которых постоянно менялся, а вот финальный взрыв с бурными воплями – нет).

Но подобные задания требуют осторожности и не терпят спешки, нельзя пренебрегать мудрым правилом: у того, кто лучше обманывает и лучше притворяется, больше шансов спастись и уйти от наказания. К сожалению, не существует надежных способов для определения, кто обманывает и притворяется, а кто нет. Наука быстро движется вперед и делает много открытий, но так и не научилась непогрешимо узнавать, говорит человек правду или врет. Хотя, на взгляд профанов, это должно быть куда проще, чем посылать корабли на Марс или проводить хирургические операции, находясь за тысячи километров от пациента; и сколько бы сейчас ни говорили про фантастические машины, которые в скором времени станут читать наши мысли, я в них не верю, поскольку наше мышление изменчиво, противоречиво, уклончиво и никогда не бывает стабильным, напоминая порывы ураганного ветра. Я знал людей, способных годами играть нужную роль и умевших превратить маску в лицо, в подлинное свое лицо, в итоге вымысел закупоривал им память или выметал из нее прошлое – по крайней мере на время. Но как бы я ни осторожничал, с каждым днем мне все решительнее хотелось исключить Селию из числа подозреваемых.

Пока Бланко оставался в плену и вся страна в безумной тревоге ждала новостей, я старался наблюдать за реакцией и поведением трех моих поднадзорных. Тупра дал мне короткую отсрочку, так как я убедил его, что очень важно последить за ними именно сейчас. Весь Руан, как и другие города Испании, вышел на улицы, и почти все мои знакомые участвовали в маршах протеста и красили себе ладони в белый цвет. Среди них, конечно, были и такие, кто охотно подписался бы под свирепыми призывами Морбека и Гауси, и не только мужчины, но и женщины (где угодно встречаются свирепые женщины, из которых злоба так и прет, однако, к счастью, мы видим больше женщин настроенных по‐доброму), а также такие, кто, окажись у них в руках оружие, изрешетили бы голубей, воробьев, дроздов и сорок, чтобы показать свое негодование и даже щегольнуть им. Но за два дня до того, как парой выстрелов в упор убили Бланко, митингующие в основном были настроены мирно и скорее выглядели потерянными и обескураженными, нежели рвущимися в бой. Селия Байо, верная своей натуре, пролила море слез (молча, а не напоказ) во время этих акций, призывавших террористов к милосердию. Если ее что‐то огорчало, то огорчало всегда безмерно, а если что‐то тревожило, то она не находила себе места и ни на секунду не переставала думать о страхе, испытанном Бланко и его семьей, которую мы еще не видели на экранах – во всяком случае, не видели так часто, как потом. Можно было вообразить их состояние, их страдания, можно было представить себя на их месте, на месте пленника и его близких, которые в страхе ожидали телефонного звонка – спасительного или рокового, сообщения о чудесном освобождении или об исполнении приговора.

Принимала участие в акциях также Инес Марсан, несмотря на обычную для нее сдержанность и необщительность. Она молча шла в толпе, подняв вверх покрашенные белой краской ладони то с суровым, то с сосредоточенным лицом. На нем застыло выражение обреченности. Она держалась крепче Селии, или просто жизнь научила ее тому, что можно ожидать от изначально слишком запутанных ситуаций: Инес знала, что они никогда не распутываются сами по себе, и в нынешнем случае никто ничего не сумеет сделать, разве что полиция, но и она тоже вряд ли. Остается только ждать, собираться вместе и молить о милосердии тех, кому оно неведомо или кто его презирает и потому никогда не позволит себе быть милосердными. Да, мы все это знали, а Инес Марсан была не из тех, кто тешит себя пустыми надеждами, – я это понял по ее рассказу про дочку.

После постепенного охлаждения наших любовных отношений – или с наступлением некоторой паузы в них – она стала ненавязчиво и под разными предлогами искать встреч со мной, а я не возражал против восстановления прежнего их ритма, так как мне не следовало выпускать ее из поля зрения, к тому же я к ней в какой‐то мере успел привязаться. На мой взгляд, Инес нужны были не только плотские удовольствия – иногда она их получала, иногда нет, раз на раз не приходился, а если получала, то вроде как по привычке или даже из вежливости. Несмотря на то что Инес была женщиной самодостаточной и ей не требовалось, чтобы рядом непременно жил мужчина, она привыкла к моим эпизодическим появлениям, хотя долгих бесед мы не вели. В те тревожные дни Инес выглядела печальной и унылой, словно была уверена, что Мигелю Анхелю Бланко из этой переделки не выбраться. Она мне прямо так и сказала:

– Они не умеют прощать, если что‐то уже затеяли. Это машина, которая не способна остановиться, даже когда хочет. Бедного парня можно считать покойником. Он, разумеется, до последнего будет на что‐то надеяться. Как и любой другой на его месте, как и любой другой.

Я очень старался уловить в ее словах что‐нибудь, что было ей известно из собственного опыта, но тогда именно так рассуждали многие скептики и реалисты.

Мария Виана и Фолькуино тоже выходили на улицу и тоже красили ладони белой краской, хотя ему это наверняка казалось полным идиотизмом или придурью, лишенной всякого практического смысла. Тем не менее по статусу, какой они имели в Руане, им полагалось выступать в первых рядах, во главе акций, рядом с алькальдом Вальдерасом, всеми членами городского совета, вечно оппозиционной оппозицией, мелкими господами с отполированными лысинами или прилизанными волосами, а также с финансовыми или промышленными дельцами.

Люитвин Лопес по такому серьезному случаю постарался одеться скромнее, чем обычно, но без особого успеха: изысканные зеленые тона он сменил на линяло-серые и слишком бледные, а также не захотел привести хотя бы в относительно пристойный вид свою поразительную прическу – пригладить кок или сбрить кокетливую муху под губами, хотя ему за его симпатичную наглость простили и это тоже.

На акции присутствовали все, кому надлежало заботиться о собственной репутации, какой бы шаткой она ни была, и непременно продемонстрировать всему городу свои гнев и возмущение, а не только искренне их чувствовать.

Я видел докторов Видаля Секанелла, Руиберриса де Торреса, нотариуса Гомеса-Нотарио и хозяина “Одноглазого филина” Беруа, болтливых подружек Инес Марсан, с которыми та порой проводила свободный вечер, директрису моей школы, директрис других школ вместе с учителями, деканов местных факультетов и ректора университета, руанских священников в полном составе, которые подталкивали друг друга локтями, чтобы приблизиться к голове шествия и быть замеченными, и рядовых клириков, которые старались пробиться поближе к епископу. Они не стали красить себе ладони, так как чистота и белизна считались их непременным свойством, и незачем было это лишний раз подчеркивать. Во втором ряду красным пятном выделялся Флорентин – он на ходу что‐то помечал в блокноте. Даже Командор и другие подпольные шельмецы пристроились к шествию сбоку, но держались особняком, чтобы не смущать своих высокоуважаемых клиентов, – даже взаимных приветствий обе стороны старались избегать, хотя бы символически подняв бровь.

Был там и я с белыми ладонями, как и положено учителю Центуриону, хотя хорошо знал, что народный гнев и возмущение лишь укрепляют позиции тех, кто дергает за все ниточки или стоит у руля. И все это казалось мне чепухой – красивой, бессмысленной, но и простительной: в совершенно безнадежных ситуациях люди чувствуют, что должны сделать “хоть что‐нибудь”, что угодно, пусть и без малейшей надежды на результат. Так близкие покойника засыпают гроб цветами, запах которых ему уже недоступен и любоваться которыми он не может, разговаривают с ним или пишут записочки, понимая, что он ничего не слышит и ничего не прочтет. Люди верят, будто должны быть рядом с тем, кому уже никто не нужен, кто не оценит их присутствия, иначе говоря, живые скорее утешают и сопровождают живых, а отчасти утешают самих себя, шепотом обращаясь к умершему с покаянным превосходством и снисходительным облегчением: “бедный” или “бедная”. (А на самом деле каждый из нас заслуживает, чтобы над ним просто медленного спустили шторы.)

Боюсь, я оценивал происходящее так же скептически, как и Гауси, но наши позиции совпадали только в этом. По нему было заметно, как ему все это осточертело.

Я очень внимательно наблюдал за Марией Вианой, которая шла рядом с мужем, вцепившись в его руку, словно иначе не смогла бы устоять на ногах. Она выглядела оглушенной. Не лила слез, как Селия Байо, не была суровой и лишенной надежд, как Инес Марсан. На ее таком привлекательном и таком тонком лице читалось лишь глубокое отчаяние, и его трудно было объяснить мыслями о судьбе молодого парня из Эрмуа, которому грозила смерть, ее отчаяние казалось безысходным и таило в себе уверенность, что все и всегда заканчивается самым худшим образом; иначе говоря, она вроде бы заранее знала, что так случается чаще всего, и вспоминала собственную жизнь, ища ответы на вечные вопросы – а ответ на них был раз за разом все тот же, при каждой попытке его найти, при каждом шаге и любом повороте событий: “Что толку рваться из жил, уворачиваться, бежать, заранее всего бояться и мучиться, если ничего от нас не зависит, ведь движение вперед продолжается, всегда нам чужое, а движение целой армии нас неизбежно затаптывает. Или даже если это движение одного-единственного всадника, или двоих, или троих”.

Я получил от Тупры разрешение остаться в Руане еще на пару дней в обмен на мое обещание не задерживаться в Мадриде. Так что мне пришлось отложить встречу с Бертой и детьми, хотя они меня не особенно ждали и не особенно по мне скучали, а я даже не успел их предупредить о своем возможном приезде. Ладно, сообщу из Лондона – или не стану сообщать, ведь Берта может нарочно куда‐нибудь уехать, чтобы избежать свидания со мной, или прямо скажет, что видеть меня они не желают и лучше мне остановку в Мадриде не планировать. Я ведь опять не выполнил своего обещания и за все эти месяцы ни разу не навестил их, хотя расстояние было не слишком большим и раньше я бы не раздумывая его одолел. Руан стал для меня наркотиком и сделал ленивым – или научил бояться всего, что находится за его пределами.

Короче, теперь, сойдя с поезда, я сразу направился в аэропорт Барахас. Во время полета в голове у меня мешались картины акций, проходивших до подлой казни Бланко, с картинами более поздними – более гневными и горестными, когда настроение толпы менялось через каждые несколько минут или через каждую тысячу медленных шагов: люди были настолько оглушены, что уже не понимали ни того, что чувствуют, ни того, что хотят чувствовать. Они хором скандировали: “ЭТА – вот тебе мой затылок”, – и переплетали на затылке ладони. Звучали, разумеется, и привычные проклятья. Убийцы не оказали Мигелю Анхелю Бланко даже последней милости – не казнили одним точным и чистым ударом, как Анну Болейн и Марию-Антуанетту.

Поведение трех моих женщин не слишком менялось от одного марша к другому. Селия Байо при этом не только плакала, но и с удивительным постоянством что‐то выкрикивала. Хотя, надо добавить, что если уж она гневалась, то гневалась от души, особенно когда сталкивалась с несправедливостью, а подлое убийство Бланко настолько ее взбесило, что я даже засомневался, не переигрывает ли она, но быстро убедился: нет, ее реакция была непосредственной и спонтанной, и не одна она потеряла контроль над собой после гибели Бланко. Фолькуино Гауси, например, поначалу выходил на марши с кислой миной и красил руки, чтобы не отличаться от других (хотя обычно он как раз этого избегал), а теперь пылал праведным гневом, его буквально трясло, и если бы он не боялся, что такой поступок будет расценен как безответственное подстрекательство, вышел бы на улицу со своими ружьями и шпагами, чтобы расстрелять или проткнуть любого парня с серьгой в ухе и монашеской прической, хотя так ходили не только сторонники ЭТА, но и любители пооригинальничать, а также представители антисистемы – в Руане, Катилине, Пуэнте-Левадисо, Масоне, Энтрерриелесе, Катапультасе и населенных пунктах помельче. Увидев эту дурацкую моду по телевизору, идиоты всех мастей поспешили подхватить ее. Фолькуино вел себя вполне ожидаемо: требовал самых жестоких мер вплоть до расстрела, и даже походка его, когда он шел во главе марша, стала более решительной, несмотря на широкие бедра и словно набитые ватой ноги.

Инес Марсан и Мария Виана вели себя каждый раз почти одинаково. Хотя горечь на лице у первой и ярость на лице у второй стали все‐таки заметнее. Но ни одна из двух не кричала громче, чем это требовалось, чтобы не отставать от толпы.

Я летел в аэропорт Хитроу после весьма долгого перерыва и раздумывал о том, что, несмотря на особый характер моей многолетней службы и связанное с ней скептическое отношение к подобным всплескам эмоций, я тоже почувствовал воодушевление и потрясение, когда ощутил себя частью людской массы. То же самое случилось со мной год назад, когда я неожиданно принял участие в колоссальном марше протеста (нас было около восьмисот пятидесяти тысяч), прошедшем в центре Мадрида после убийства историка, юриста и экс-председателя Конституционного суда Франсиско Томаса-и-Вальенте. Кстати сказать, в рядах протестующих шел тогда настоящий я, Томас Невинсон, а не кто‐то нацепивший подходящую к случаю маску.

Член ЭТА Бьенсобас по кличке Карака смешался с толпой студентов, проник в Автономный мадридский университет, немного побродил по коридорам и, убедившись, что Томас-и-Вальенте остался в кабинете один, проскользнул туда и трижды выстрелил в упор – по крайней мере один раз прямо в лицо, – пока профессор разговаривал по телефону с другом, прежде чем пойти принимать экзамены. В течение нескольких лет у него была охрана, но на территории университета он оказался беззащитным. И на той манифестации (она была, конечно, мощнее руанской) у меня возникло ощущение – я так и не смог внятно его сформулировать, – что подобный многолюдный протест имеет значение не только как массовое траурное шествие. Однако, к сожалению, другого смысла он, разумеется, не имел, и ЭТА еще многие годы продолжала убивать: такие организации никогда ничего не забывают и уж тем более не забывают то, что сами для себя измыслили или для них измыслили их священники, люди зрелых лет, которые используют внушаемую молодежь, чтобы та рисковала своей шкурой и не знала сомнений, совершая преступления. Тем не менее людское тепло, дружные крики и пение, когда ты видишь, как твое я растворяется в чем‐то более грандиозном, способном вот-вот подменить собой твое сознание, а еще – боль, возмущение и горе, общие для многих тысяч людей, тяжело шагающих плечом к плечу, – все это порой заставляло меня забыть то, что я знал очень хорошо, пожалуй, лучше любого другого из идущих рядом: у членов таких организаций мозги покрыты броней или вовсе выпотрошены, и этих мерзавцев ничем не проймешь. Не случайно боевики ЭТА любят проникать на кладбища и осквернять могилы погибших, словно их бесит, что другие, их же соратники, объявленные героями, уже убили этих людей и нельзя убивать их снова и снова – два, три или даже четыре раза.

Такое промывание мозгов я наблюдал в Испании, но чаще и совсем близко – в Ольстере, в обоих лагерях, чего не было у нас, за исключением тех сотрудников силовых ведомств, которые негласно входили в GAL в восьмидесятые годы и в начале девяностых. Некоторые наши полицейские, к сожалению, нередко пытали боевиков ЭТА.

И теперь, по всей видимости, настал черед мне самому стать таким исключением, служа человеку, еще не получившему официального поста, то есть Мачимбаррене, и оказывать услугу в качестве “иностранца” моим прежним кураторам, тоже иностранцам. Секретные службы разных стран помогают друг другу, как и те, кто подменяет собой секретные службы и пытается выполнять их функции… Однако к Тупре это не относится, он всю жизнь занимал официальные должности. Хотя и не всегда действовал по закону и был личностью темной, всегда был личностью темной. Наша первая встреча, случившаяся еще до всемирного потопа, оказалась сплошным обманом, что мне стало понятно слишком поздно. Но как же так вышло, что я снова согласился иметь с Тупрой дело и вот теперь лечу в Лондон, чтобы увидеться с ним и поговорить?

Мои мысли во время полета рейсом British Airways снова и снова соскальзывали к недавним событиям. Я думал: никогда не следует присоединяться к таким массовым акциям, даже если ты полагаешь, что это твоя обязанность и твой гражданский долг, а еще чувствуешь возбуждение и пламя в крови. Не случайно их то и дело устраивают по всему миру. Не важно, справедлив повод или нет и заслуживает ли протестов, – всегда есть риск, что ты отключишь мозги и поддашься эмоциям, а именно на это и рассчитывают все манипуляторы – религиозные или нет, левые или патриоты, – стремясь подчинить себе чужую волю. Невозможно противостоять воздействию этой силы, и человек в конце концов делает то, что делать никогда не собирался и никогда не захочет повторить: толпа устраивает самосуд, оскорбляет, оплевывает, нападает, радуется казням, крушит все вокруг, расчленяет, пьянеет от le frémissement d’un bain de foule – окунувшись в бурление толпы, как выражаются французы. Быть толпой – удобно, ведь если ты становишься частью гопоты и всякого сброда, это снимает с тебя личную ответственность. Мне не следовало участвовать в марше протеста после убийства Томаса-и-Вальенте в феврале девяносто шестого, даже если бы это выглядело трусостью и предательством, не следовало идти вместе со всеми – восемьсот сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять незнакомцев укачивали меня на своих волнах, расслабляли и тянули за собой; не следовало, хотя рядом шли Берта, Элиса и Гильермо. Не следовало идти вместе со всеми в Руане, хотя это было обязанностью Мигеля Центуриона (или Преторианца, как назвал меня Гауси), но мое неучастие выглядело бы странно, и меня бы за это осудили.

Возможно, так же сочла своей обязанностью пойти туда и Магдалена Оруэ О’Ди – выдававшая себя за хозяйку ресторана, или школьную учительницу, или уважаемую супругу сумасбродного строительного магната. Любая из них могла притворяться, как и я, хотя мне удалось сохранять в душе скептическое равнодушие, пусть и относительное, если говорить о самых эмоциональных моментах. Настоящая Мэдди О’Ди, думаю, не осуждала ни похищений, ни шантажей, ни казни парня со связанными руками. Или осуждала, если по‐настоящему раскаялась и ей порой удавалось забыть, кем она была прежде. Но в таком случае последние события о многом бы ей напомнили и вызвали вдвойне трагические и унизительные переживания: во‐первых, жалость к погибшему, а во‐вторых, горькую мысль, что прежде она и сама могла похитить его на железнодорожной станции в Эйбаре, а потом казнить в Ласарте-Ориа.

Иногда я упускал из виду, что та женщина была скорее северной ирландкой, чем испанкой, как и сам я по‐прежнему был чуть больше англичанином, чем мадридцем, поскольку много лет жизни отдал защите Королевства. Магдалена Оруэ долго прожила в Испании и около девяти лет в Руане, но на самом деле когда‐то ИРА “уступила ее на время” ЭТА, не знаю точно, в каком качестве – тактика или специалиста по взрывчатым веществам для инструктажа; может, она принимала решения, а может, всего лишь их выполняла и старалась сделать теракты более кровавыми, чтобы подорвать моральных дух испанцев.

Тупра, как и всегда, до последнего момента держал меня в неведении: чем меньше знают низы о сути задания, тем надежнее будут возведенные ими крепостные стены, башни, цитадель или пирамида. Думаю, у них с Мачимбарреной были разные приоритеты. Испанец считал, что наказание важнее предупреждения, и поэтому никто из принимавших участие в терактах 1987 года не должен остаться безнаказанным, да и сам их пример был опасен; Тупра же – или Рересби – видел угрозу в другом: сейчас, когда уже на подходе было решение вопроса с Ольстером, в Испании скрывались члены старой гвардии (старая гвардия часто бывает столь же несокрушимой, как и самые молодые, только состоит она не из новобранцев, а из опытных бойцов), которые могли сорвать любые переговоры, устроив очень вредные для нынешнего переговорного процесса теракты. Если Мэдди О’Ди была закоренелой фанатичкой, она пошла бы на все, чтобы помешать прекращению вооруженной борьбы, после того как уже отдала ей полжизни.

Я летел к Тупре, чтобы получить инструкции, но не надеялся вытянуть из него что‐то сверх того. Он, когда хотел, мог быть скрытным, властным и высокомерным; вот кто никогда не испытал бы волнения и не потерял бы над собой контроля во время акций протеста – ни на секунду, и возможно потому, что вышел когда‐то из “гопоты”, он не стал бы искать в слиянии с толпой ни новизны, ни утешения, так как сам с давних пор постепенно отделялся от толпы – с трудом, чем‐то жертвуя и ожесточаясь. Тут я вспомнил, что он женился – да еще по любви, как мне признался. Наверное, с годами стал поддаваться обычным человеческим чувствам. Тот Тупра, которого я знал, брал от других все, что ему хотелось, и очень мало отдавал взамен – мало или совсем ничего, и это была одна из его главных хитростей. Так что он никогда не применил бы к себе слова леди Макбет, которая сетует: “Конца нет жертвам, и они не впрок! Чем больше их, тем более тревог”. В крайнем случае подписался бы под первой частью, поскольку, количество вынужденных жертв никогда особых тревог у него не вызывало. И, судя по всему, он готов был приносить и новые.

После нескольких дней волнений, протестов и траура, когда магазины и почти все учреждения были закрыты, то есть после дней, по сути, нерабочих, я позвонил Игерасу, чтобы предупредить, что должен на короткий срок прервать уроки, и спросил, как к этому отнесутся в доме Гауси. Я не сказал, что еду в Лондон, поскольку мои планы никого не касались. Сослался на то, что возникли срочные дела в Мадриде.

– Что‐то серьезное в семье? У вас там, кстати, есть семья? Родители, братья и сестры?

Такое любопытство показалось мне неуместным, словно он воспользовался случаем, чтобы сунуть нос в мою личную жизнь. В Руане меня считали холостяком или разведенным – но в любом случае не связанным семейными узами. Хотя на самом деле никто никогда не интересовался этим вопросом, что лишний раз свидетельствовало: город не зря с давних времен слыл “очень благородным и верным”, и жители его были столь же тактичны, сколь и сдержанны.

– Нет, к счастью, ничего серьезного, спасибо. Но я не был там уже много месяцев, и пора навести порядок в кое‐каких делах.

– Я спрошу у Марии. Не думаю, что из‐за небольшого перерыва дети сразу забудут все, что успели выучить. Но пусть решает она сама. Естественно, плату за эти дни вы у нас не получите. Подождите пару минут…

– Не беспокойтесь, я на это и не претендую.

Ждать мне пришлось не пару, а пять долгих минут, и когда он вернулся, голос его звучал как‐то странно и раздраженно, будто ему было досадно сообщать, что Мария так легко согласилась на перерыв в уроках.

– Не знаю… Она говорит, что так даже лучше, не волнуйтесь. Дети очень взбудоражены последними событиями, ведь от них невозможно ничего скрыть. Да еще эта пятничная история с птицей… Короче, несколько свободных дней пойдут им только на пользу, пусть немного успокоятся. Вот что она сказала. Но если хотите знать мое мнение, – почему‐то многие спешат добавить нечто подобное, хотя их мнение никого не интересует, – то, как я думаю, при таком воспитании они вырастут трусливыми и изнеженными. И дон Фолькуино прав: мать слишком с ними нянчится и слишком от всего оберегает. Ну увидели они, как с дерева упала птица, и что с того? Впрочем, ей лучше знать, как себя с ними вести.

Было сразу заметно, что Игерас служил больше Гауси, чем Марии Виане. Она была просто “Мария”, а он – “дон Фолькуино”.

– Хорошо, я уеду в конце недели на все выходные. Сегодня у нас уже вторник, так? Поблагодарите Марию от моего имени.

– Да мне‐то что. Уезжайте на сколько хотите. Только известите меня, когда будете готовы снова начать занятия.

Кажется, он увидел во мне неожиданного соперника, посягающего на чужую территорию. Кажется, не мог простить, что я стал свидетелем его слабости, когда он не справился с дурнотой от птичьей вони и я невольно вогнал его в краску.

В Лондоне меня поселили рядом с той же площадью, где я жил в последний раз, когда маялся от безделья и от бесконечного ожидания, а было это четыре года – то есть целую вечность – назад. Или три? Одно из последствий бродячей, скитальческой жизни, частой смены масок, внешнего облика и внутреннего настроя – человек отвыкает точно считать время, и летящее вперед, и минувшее, и вроде бы готовое вот-вот наступить. А тот лондонский период был “междуцарствием”, как его назвал пижонистый Молинью, паузой между долгой ссылкой и невеселым возвращением в Мадрид. Правда, тогда меня поселили в мансарде на Дорсет-сквер, принадлежавшей, думаю, секретным службам, в доме номер один, где легендарное Управление специальных операций (УСО), которое занималось рискованными делами в Европе, Северной Африке и много где еще, имело штаб одного из своих отделов в годы Второй мировой войны. Теперь я сам выбрал себе прибежище в отеле “Дорсет-сквер”, недалеко от Бейкер-стрит с ее Шерлоком Холмсом и Музеем восковых фигур мадам Тюссо. Да, именно в Музее восковых фигур я заметил мальчика и девочку, Клэр и Дерека, которые оказались детьми Дженет Джеффрис, хотя она никак не могла родить их, пока я скитался по свету, потому что ее вроде бы уже не было в живых. Как далеко осталась Дженет, чьей фамилии я не знал, пока меня чуть не обвинили в ее убийстве, в том, что я задушил ее чулком. Как далеко осталась эта случайная возлюбленная моих студенческих лет, работавшая продавщицей в оксфордском книжном магазине “Блэквелл” (мы с ней не были влюблены друг в друга, но она тем не менее оставила след в моей жизни, а может, кто знает, и я тоже оставил след в ее жизни, пока Дженет и в самом деле не погибла годы спустя в автокатастрофе).

Вопреки горькому воспоминанию, тот район стал моим любимым местом в Лондоне, во всяком случае, там я чаще всего находил убежище и привязался к нему, когда почувствовал себя относительно свободным, жил под именем Дэвида Кромер-Фиттона, бездельничал, считая себя забытым всеми покойником – и теми, кто прежде меня любил, и теми, кто прежде меня ненавидел. Я ощущал себя умирающим воздухом, по словам поэта, только и всего. Или мертвым воздухом.

Тупра захотел встретиться со мной на следующий же день после моего прилета и, в отличие от нашей последней лондонской встречи, велел явиться к нему на работу, то есть выбора мне не оставил. Кабинет его теперь располагался не там, где прежде, не в том месте, которое я знал, а даже в другом здании – тоже, разумеется, без таблички и тоже в старом районе, рядом с Адмиралтейским домом, на улице, называвшейся, кажется, Кокспер-стрит, но там я побывал всего лишь раз. Помещение было просторное и ярко освещенное, в дверях у меня спросили документы, поинтересовались целью визита, попросили показать содержимое карманов и провели по телу металлоискателем; а ведь тогда оставалось еще четыре с лишним года до атаки на Башни-близнецы и Пентагон, которая положила конец нашему стилю XX века.

Сюда я не сумел бы тайком пронести мой маленький “андерковер” 1964 года, хотя без проблем принес его на последнее свидание с Тупрой, сунув в карман плаща. Тогда мы встретились в кафе неподалеку от Дорсет-сквер, и я пришел туда, чтобы высказать ему свое негодование и наконец‐то распрощаться с ним навсегда. Как ни странно, теперь от моего негодования не осталось и следа, мало того, я согласился снова увидеться с Тупрой в Мадриде в День волхвов, он подловил меня и вытянул согласие на помощь, после чего я много месяцев провел в Руане и теперь зависел от его распоряжений. Виной тому были апатия и безволие, неумение жить по‐новому и сознание, что мне нечего терять, после того как я потерял все, или почти все, за годы изгнания, да еще и убедился, до чего невыносимо оказаться снаружи, если ты побывал внутри. К тому же у всех у нас имеется свое личное чувство верности, непонятно зачем хранимое в некоем закоулке души.

Здание на Кокспер-стрит – если это действительно была Кокспер-стрит – не имело таблички, как и некоторые другие самые секретные офисы МИ-5 и МИ-6, бывшего Управления военно-морской разведки или их наследников. Тупра сидел на третьем этаже в удобном светлом кабинете с ковром на полу, а это значило, что его ценили, наверняка повысили и к его проектам высокое начальство отнеслось всерьез. Кажется, он мимоходом упомянул (недавно в Мадриде или в Лондоне в 1994‐м), что занят подготовкой специальной группы, в которую войдет небольшое число сотрудников с исключительными способностями. Он ничего не сказал про цели этой группы (вернее, сказал совсем мало), а я не стал его расспрашивать.

С одной стороны, мне было любопытно понять, что он затеял или над чем уже вплотную работает (ведь знать что‐то и значит быть внутри), с другой стороны, мне не было дела до его забот, если они вплотную не касались моей жизни и не стали моей жизнью. Не было дела до его махинаций и новых игр, раз мне не отведено в них никакой роли. Тем не менее я почувствовал укол обиды, открывая дверь кабинета, который во все остальные дни оставался и останется для меня запретной зоной.

Тупра был не один и не сидел за своим столом. Он расхаживал по кабинету, держа в левой руке сигарету, а в правой – пепельницу, стараясь, чтобы пепел не упал на пол и не испортил травянисто-зеленый ковер. Бдительные охранники снизу наверняка предупредили его о моем приходе. А на удобном диване сидела, закинув ногу на ногу, женщина, и я сразу обратил внимание на ее туфли на высоком каблуке. Кабинет был достаточно просторным, чтобы условно делиться на две зоны – рабочую и, так сказать, гостевую, где стояли диван, низкий столик и три кресла. Имелся там и камин – декоративный или настоящий, я не понял. На большом письменном столе грудой лежали бумаги, папки и фотографии. Бросался в глаза современный компьютер. Тупре предназначалось кресло на колесиках, а напротив стоял обычный стул, рядом с ним второй – наверное, для секретаря или секретарши, которым Тупра диктовал письма и все прочее.

Руки он мне не подал (это не слишком принято в Англии, за исключением тех случаев, когда людей представляют друг другу или они прощаются навсегда), лишь на миг переместил пепельницу в левую руку, а правой похлопал меня по плечу, словно взрослый мужчина мальчишку. Тупра почти со всеми держал себя покровительственно, и это было неисправимо. Мы с ним виделись в январе, и он, естественно, за эти несколько месяцев не изменился, но каждый раз после перерыва в наших встречах меня поражало, что он оставался таким же, как и двадцать пять лет назад, во время нашего оксфордского знакомства. В голове у меня молнией пронеслась та же мысль, что и в кафе в День волхвов: Тупра принадлежит к редкой породе людей, которые замораживают свой возраст, едва их облик проходит этап кристаллизации или когда им удается развить в себе почти бешеную силу воли, помогающую не стареть больше предела, ими самими для себя определенного в качестве допустимого.

Я видел перед собой его глаза – то серые, то голубые, пытливые и пронзительные, – они смотрели прямо, на нужном уровне, смотрели насмешливо и блекло, проникая в прошлое, чтобы превратить его в настоящее, чтобы прозондировать, отыскать в нем то важное, что и до сих пор не потеряло значения. Этим Тупра отличался от большинства людей, полагавших, что с уже завершенными делами считаться нет никакого смысла.

Наверняка в этом и заключалась тайна его обаяния и дара убеждения – особенно при первом знакомстве, когда он самым непостижимым образом вербовал себе преданных сторонников, умея с таким искренним вниманием слушать собеседников, что они сразу вырастали в собственных глазах и начинали верить, будто их вполне заурядные биографии могут привести кого‐то в восторг, а рассказы о мелких и пустых невзгодах вызвать неподдельный интерес и показаться жизненно важными. Тупра хорошо понимал женщин: угадывал, какая ждет комплиментов или старается молодиться, какая мечтает уловить в мужском взгляде желание, а какая, наоборот, предпочитает глухое равнодушие, какая страдает от комплексов, а какая не выносит одиночества, какая жаждет посоперничать с мужчиной или быть с ним на равных, словно отношения между женщиной и мужчиной заведомо не предполагают неизбежной разницы в ролях, зависящей от пола (между гетеросексуалами, естественно), разницы пусть ужасной и отвратительной, но все равно неизбежной. Тупра, опираясь на свою безошибочную интуицию, умел ориентироваться на то, что нужно каждой конкретной женщине, и умел пользоваться этим. Хотя я так до конца и не уяснил для себя, почему он на многих действовал так неотразимо. Оставалось надеяться, что хотя бы с Бертой ничего подобного не произошло… И я вдруг сильно заскучал по ней и почувствовал запоздалую ревность, правда, без малейших к тому оснований. Как она сейчас? С кем?

А женщине, сидевшей сейчас на диване, Тупра безусловно казался неотразимым. И тем не менее я вдруг подумал, что с ней он, пожалуй, в чем‐то промахнулся: возможно, влюбленность и вправду немного нас оглупляет и ослепляет. Он представил мне ее как Берил, но не добавил: “Моя супруга” или: “Миссис Тупра”. Ничего подобного, но я все равно сразу понял, что передо мной его жена, а не какая‐то посетительница, сотрудница их учреждения или одна из помощниц. Наверное, из‐за того, как она себя держала, из‐за очень длинных ног и очень узкой и короткой юбки, из‐за того, что очень спокойно курила, словно у себя дома, не спрашивая у Тупры разрешения и не опасаясь его недовольства или запрета. Имя показалось мне немного “плебейским”, как, скажем, Мерил и Миртл (Фолькуино и Люитвин – дело другое). Она не встала, а всего лишь протянула мне руку в кольцах, которую я скромно пожал. В любом случае я разглядел, что у нее великолепная фигура. Лицо нельзя было назвать по‐настоящему красивым – мешало слишком легкомысленное выражение, то есть что‐то неосновательное, бездумное и самодовольное, но при этом без следа высокомерия. И не потому, что она не считалась со своим статусом, ведь это не имеет ничего общего с высокомерием, которым грешит любой человек с деньгами, дурацкими титулами, почетными званиями или политическими постами – важными, средней важности или хотя бы мелкими. Нет, ей это было просто неинтересно, ее жизнь текла слишком ровно, решил я, словно беглого взгляда мне хватило, чтобы увидеть ее насквозь и вынести суждение, разумеется ошибочное.

Она и подходила, и не подходила Тупре. Подошла бы, думаю, тому доисторическому Берти Тупре, каким я его воображал, то есть амбициозному выходцу из трущоб, неугомонному и готовому на все, но решившему изучать историю Средних веков в Оксфорде. Таким он, возможно, был иногда и позднее – но только у себя дома и наедине с собой или когда возвращался в места, где прошли его детство и юность, если, конечно, возвращался. Я так и не узнал, имелись или нет у него родители, братья и сестры, навещал он их или нет, заботился о них или избегал, потому что стыдился. Для меня он всегда был человеком одиноким, без корней, без привязанностей и почти без прошлого. Зато его практическая хватка и загадочные обмолвки наводили на мысль о близком знакомстве с мафией, которая вольно чувствовала себя в Лондоне шестидесятых годов, о том, что он был, скажем, накоротке с близнецами Ронни и Реджи Крэй – они тогда из Ист-Энда перебрались в Уэст-Энд, стали владельцами модного ночного клуба и превратились в знаменитостей так называемого свингующего Лондона, завели близкую дружбу, если верить легенде, с такими актерами, как Диана Дорс, Барбара Виндзор, Джорд Рафт, Джуди Гарленд и Фрэнк Синатра, а также с аристократами и членами Парламента – например, с Хью Сомерез-Хиллом, о котором я впервые услышал в юности. А у лорда Бутби вроде бы случился роман с Ронни Крэем, близнецом-геем, отличавшимся буйным и неуправляемым нравом, поэтому тори не имели желания ссориться с ним и принимать какие‐то меры против скандального союза, опасаясь, как бы скандал не запачкал их самих. Так же поступали виги и лейбористы, когда непредсказуемый Ронни Крэй вступил в связь с кем‐то из их рядов. Все это, а также видное положение в светском обществе долго служили братьям надежной броней: несмотря на совершенные ими многочисленные убийства (некоторые при свидетелях, хотя те не посмели и рта раскрыть), арестовали их и предали суду лишь в конце десятилетия, кажется в 1969‐м.

Если Тупра входил в банду Крэев – или в банду их конкурентов Ричардсонов, контролировавших южную часть Лондона, то исполнял там роль подручного, то есть, скорее всего, использовался для запугивания и мелких нападений, поскольку был всего на несколько лет старше меня, а я родился в 1951‐м.

Так вот, возвращаясь к Берил: она была совершенно не в масть тому Турпе, который превратился в Рересби, Юра или Дандеса, властному, решительному и достаточно сведущему в разных областях человеку, по‐своему обаятельному и порой даже щеголявшему рафинированным вкусом. Он обладал столькими достоинствами и талантами, что столь любимые им костюмы в полоску с жилетами портили впечатление и выглядели неуместно. А еще Берил никак не была под стать тому Тупре, каким он был у себя на службе, – безжалостному, когда надо быть безжалостным, беззаветно преданному Королевству, часто насмешливому и ироничному, всегда хитрому и жесткому.

Я решил, что с этой женщиной он промахнулся, мало того, мне вдруг показалось, что ему не удалось завоевать ее по‐настоящему, то есть он любил ее больше, чем она его, – это нередко случается в семейных парах, но не должно так очевидно бросаться в глаза… “Здесь Тупра сплоховал, – подумал я, – и это удивительно для человека, который никогда не оставляет фланги неприкрытыми и не позволяет себе никаких слабостей”. Загадка оказалась мне не по зубам. Чем взяла его эта Берил, почему он капитулировал и решился именно таким способом избавиться от временных “добавочных печалей”, как он объяснил мне на мадридской Соломенной площади.

Но эта область остается непостижимой даже для того, кто туда ступает, то есть для всех нас, ступающих туда. В голове у меня мелькнула нескромная мысль, которая тем не менее была похожа на правду: в моем случае именно Берта любила меня решительно и упрямо, даже когда считала умершим. Тупра убедил ее в этом, потому что так было нужно для моего спасения, и он не позволил мне хотя бы раз позвонить ей из тех полуреальных краев, где я жил, объявленный покойником. “Я в долгу перед ней и навсегда останусь в долгу, – подумал я, – может, настанет время, когда все повернется вспять и я буду принадлежать только ей одной, буду вечно влюбленным, твердо решившим ни при каких условиях не терять ее. Но вместо этого я опять непонятно зачем во что‐то впутываюсь, уезжаю, оседаю в Руане и не только не пытаюсь вернуть ее, а с каждым днем все больше теряю. Время безнадежно упущено, и ничего уже нельзя исправить”.

– Очень приятно, Том, – сказала Берил или миссис Тупра, довольно бесцеремонно назвав меня почти по‐домашнему; видимо, она была из тех женщин, которые тыкали бы даже герцогу Эдинбургскому, если бы в английском существовало обращение на “ты”. – Берти рассказывал про тебя столько чудесных вещей, что я как будто уже давно с тобой знакома. Но мне хотелось увидеть такого человека лично. А ты очень симпатичный, постарайся таким и оставаться. – Ее комплимент прозвучал вполне естественно. Потом она встала со словами: – Ну, я вас покидаю. Вам наверняка надо много о чем поговорить наедине. Жду тебя к ужину, дорогой. – Это, само собой, относилось уже к Тупре, которого она, слава богу, не назвала каким‐нибудь кошмарным ласковым прозвищем (“мышонком”, например).

Потом Берил звонко, хотя и небрежно, чмокнула его в пухлые губы, как обычно целуют детей – правда, в щеки, или как дети целуют взрослых – по обязанности, даже если их ненавидят. Когда Берил выходила, я как следует разглядел ее фигуру. В более развязные и фривольные времена такие по‐английски назывались an hourglass figure, что буквально означает “фигура – песочные часы”, а в Испании обычно при их описании обходились без слов – просто быстро изображали руками в воздухе что‐то вроде гитары или бутылки кока-колы. Но тогда подобные манеры строго не осуждались, как не подвергались суровой критике и женщины, смело и весело демонстрировавшие свои формы: вспомним актрис Мэрилин Монро, Софи Лорен, Джейн Мэнсфилд или Ронду Флеминг, хотя последняя держалась чуть скромнее. Однако вряд ли такие мелочи следовало принимать в расчет, когда речь шла о “добавочных печалях” и вступлении в брак ради того, чтобы избежать их. Наверное, Тупру покорили в Берил несокрушимое равнодушие к нему и ее нарциссизм. Хотя, честно говоря, и это тоже мало меня касалось. Какая мне разница, на ком женился Тупра, и вообще, женился он или нет, добавил себе тем самым новую печаль или нет. На самом деле мне было безразлично, что с ним стало, а уж тем более – что станет в будущем. Больше я ему не поддамся.

– Ты явился с некоторым опозданием, надеюсь, задержка была оправданной и пошла на пользу делу. Ну, с чем прибыл?

Это было первое, что сказал мне Тупра, пригласив сесть в “гостевой зоне”, которую только что покинула его жена. Уже хорошо, что не усадил на стул, где обычно сидели просители или подчиненные, – напротив его кресла у рабочего стола. Он не задал ни единого вопроса про то, как я добрался, не произнес ни одного дружеского слова, и я чувствовал в нем напряжение, мало ему свойственное, хотя и такое тоже бывало, когда что‐то шло не по плану.

– Нет, особой пользы моя задержка не принесла, – ответил я. – В такой сложной и эмоциональной обстановке люди знают, как положено себя вести. В первую очередь надо копировать поведение окружающих.

Тупра сел на диван (мне он указал на кресло) – и сел как‐то слишком поспешно, что выдавало раздражение или нервозность. Сев и оказавшись немного ниже меня, он вытащил очередную сигарету и закурил, а я достал свою и неспешно поднес к ней зажигалку, чтобы потянуть паузу. Однако он ждать не стал, поскольку уже и так дожидался меня целых два или три дня, а такая ситуация выводила его из себя, хотя на самом деле эта история прямого отношения к нему не имела, мало волновала и только отвлекала от английских забот.

– Я уже сказал тебе по телефону, Том: ты ставишь меня в неудобное положение, в очень неудобное положение. Что происходит? Что с тобой происходит? Я был уверен, что ты быстро решишь эту проблему, как и обещал Джорджу Мачим-Как-Его-Там. – Он был просто не способен вот так сразу произнести – а может, и вспомнить – длинную баскскую фамилию, поэтому она у него прозвучала так.

Правда, самому мне эта фамилия казалась ненастоящей, но не исключено, что он и вправду был баском из Негури или, скажем, из Сан-Себастьяна.

– Сколько ты там уже просидел? Пять, шесть месяцев? И никаких результатов. После того, что случилось с Бланко, – эту фамилию он воспроизвел без труда, – люди у тебя на родине сильно нервничают. В целом они настроены резко против ЭТА, даже в самой Стране Басков, как никогда раньше. Что делает их банду еще более опасной, если вспомнить прошлые события. На ваших террористов не действуют ни массовые протесты, ни единодушное осуждение, и этим они похожи на ИРА. Чем больше их освистывают и клеймят, тем наглее они себя ведут, прямо как некоторые футболисты. Сейчас кое‐кто вроде бы чуть‐чуть испугался, а некоторые заключенные даже осудили последнее преступление или, по слухам, собираются осудить. Правда это или нет? Но их страх пройдет в мгновение ока, и они вернутся к прежнему. Ах, вам это не понравилось? Так получайте двойную порцию. В Мадриде полагают, будто случай с Бланко – лишь аперитив, начало грандиозной активизации террористов. Вот почему надо быстрее нейтрализовать тех, кто может продолжить действовать прямо сейчас или в ближайшее время. Всех, кого только можно, и надо укрепить свои позиции любым способом. Любым способом, – повторил он, – медлить нельзя. Франция, со своей стороны, постарается что‐то сделать, Португалия в меру своих сил тоже, они потрясены этим хладнокровным убийством и тем, что происходило до этого, но там слишком оглядываются на законы. Здесь, в Англии, мы мало чем можем вам помочь, здесь почти нет известных членов ЭТА. Ирландию принимать в расчет нельзя, они видят в басках собственных учеников, а скорее даже грубых подражателей. Легче всего могут устроить теракты в ближайшие недели те, кто затаился, кто уже давно ушел в тень или залег на дно, вроде как отойдя от дел. За ними никто не следит, поскольку существует слишком много активных боевиков, чтобы тратить силы на временно бездействующих. А среди них числится и твоя Мэри Магдалена О’Ди, почти только мы одни и помним про нее – Джордж, его люди, Пат, ты и в какой‐то мере я, но я лишь в качестве посредника. Я уже говорил тебе: наша задача – никогда не забывать о том, о чем забывают все остальные. Так что, пожалуйста, не говори мне, будто до сих пор не знаешь, какая из трех женщин нам нужна, и у тебя нет никаких подозрений. Это было бы мало на тебя похоже, Невинсон, на того Невинсона, которого я вытащил ниоткуда, воспитал и обучил. Скажи хотя бы, что одну из трех ты все‐таки уже наметил. Или хотя бы одной точно даешь отвод. Ну же, Невинсон, что с тобой происходит?

Он быстро вскочил, словно решил, что должен дать мне время на обдумывание ответа, то есть на разбег. Открыл мини-бар и налил себе рюмку портвейна. Но, прежде чем вернуть бутылку на место, вопросительно приподнял густые брови. Я кивнул, хотя была всего половина десятого (в Англии это считается ранним утром, вопреки мнению многих иностранцев, день здесь начинают не слишком рано). Если он решил выпить рюмку, то и мне надо было взбодриться перед разговором, который начинался мягкими упреками и подколками, а продолжиться мог в куда более жесткой форме, и ничего хорошего я от нашей встречи не ждал. Тупра уже заявил, что он меня “вытащил ниоткуда, воспитал и обучил”. Словно ничего не значили ни место, откуда он меня “вытащил”, ни уловки, с помощью которых завлек в свои сети. Он был человеком тщеславным. И приписывал себе одному все заслуги, если что‐то получалось удачно, а со мной у него почти все на протяжении многих лет получалось удачно. И в его словах было немало справедливого: он действительно многому меня научил (а куда мне было деваться?), я многое от него перенял (а что мне оставалось делать, ведь поначалу я был испуганным желторотым птенцом?), хотя усвоил не все уроки. Он был порой слишком жестким и в случае сомнений резал по живому, чтобы докопаться до истины. Ему легче было пожалеть о чем‐то напрасно сделанном, нежели потом раскаиваться в промахе или в упущенной возможности. Окажись он на месте Уолтера Пиджона (или капитана Алана Торндайка), он не стал бы терять драгоценное время на ложный выстрел, не стал бы долго раздумывать, что именно зависит от твердости его пальца на спусковом крючке. Увидев Гитлера, быстро зарядил бы винтовку, если не принес ее с собой уже заряженной. В мгновение ока прицелился бы и выстрелил тому в голову или в грудь. Тогда, в 1939 году, Тупра молниеносно принял бы решение: “А вдруг другого случая мне не представится? Я не желаю всю оставшуюся жизнь жалеть о проявленной слабости, о том, что не пренебрег некими моральными принципами”. Применительно к моему характеру – поступок слишком драконовский, да, зато каким бы благом он обернулся в обоих случаях – и в фильме, и в реальной жизни, когда выстрел мог прозвучать в полупустом мюнхенском ресторане и когда ни официанты, ни клиенты не сдвинулись бы с места, поскольку люди обычно цепенеют при виде оружия, из которого уже вылетела пуля – или две, или три.

Точно так же никто не двигался с места на протяжении последних сорока лет, когда какой‐нибудь боевик ЭТА спокойно – или сильно нервничая – входил в кафе, бар или винный погребок и вышибал мозги человеку, который там завтракал или пил свою канью, безоружному и ничего плохого не ожидавшему, какому‐нибудь предпринимателю, не заплатившему “революционный налог”, или слишком храброму журналисту, или политику, если тот, несмотря на угрозы, выступал против террора (а такие встречались и среди верующих консерваторов, и среди баскских коммунистов), или киоскеру, если клиенты-предатели обвинили его в доносительстве либо торговле наркотиками (но за все эти годы террористы ни разу, насколько я помню, не тронули ни одного священника). Нет, никто не двигался с места, пока убийца не исчезал с места преступления.

Точно так же Рек-Маллечевен и его приятель Мюкке скрылись бы из “Остерии Бавария” с дымящимся пистолетом в руке, и никто бы их не остановил. Наверное, потом Река-Маллечевена мучили бы угрызения совести, но, подчинись он в тот миг первому порыву, оказал бы всему миру воистину бесценную услугу.

Если бы человек заранее все знал, если бы слепо доверял своей интуиции и своим подозрениям, если бы некое шестое чувство убедило его, что он должен совершить убийство, не дожидаясь других знаков… Что ж, Тупра был именно таким человеком, который верит, будто все знает заранее или, скорее, умеет все предугадать – к своему счастью или своему несчастью.

Тупра периодически получал информацию от Патриции Нуикс или от Мачимбаррены, а может, и от Молинью (естественно, эти сведения полностью совпадали, поскольку их единственным источником всегда служил только я), но теперь он хотел услышать отчет о положении дел лично от меня и во всех подробностях. Насколько я понял, в минувшие месяцы он не слишком следил за ходом моей работы. Видно, был занят подготовкой переговоров по Северной Ирландии – они завершились Соглашением Страстной пятницы (или Белфастским соглашением), которое подписали 10 апреля следующего, 1998 года, но главным образом был поглощен разработкой своего собственного проекта, и происходило это в зданиях без вывесок: вот в этом, расположенном на Кокспер-стрит, а раньше в каком‐то другом. Так что история с Руаном, как я уже говорил, шла мимо Тупры: его попросили об одолжении, он указал подходящего исполнителя, уговорил меня взяться за дело и почти перестал об этом думать. Пока не случились события 10, 11, 12 и 13 июля и тот, кому Тупра хотел оказать услугу, не обрушился на англичанина с упреками и требованиями. Тупре пришлось срочно принимать меры: он решил надавить на меня, поскольку я был “его человеком”, хотя, на мой слух, это звучало неприятно и не соответствовало действительности, ведь я уже несколько лет находился в отставке. И теперь Тупра, во‐первых, захотел как следует разобраться в том, чего мне все‐таки удалось добиться, узнать мои версии, услышать о моих сомнениях, отношениях с тремя женщинами, об убедительных или нет подозрениях и косвенных уликах, а также понять причину моих внутренних колебаний, которые выводили его из себя. Скрепя сердце он все‐таки решил посвятить всему этому какое‐то время, как минимум сегодняшнее утро, а там будет видно. Он поднял трубку и попросил принести нам сэндвичи, белое вино и прохладительные напитки, потом позвонил еще куда‐то и, пока я вел свой рассказ, отдал очередные распоряжения. Все просьбы Тупра излагал вежливо, но властным тоном, так что звучали они как приказы.

Я рассказал все, что знал, и перечислил то, чего узнать не сумел. Рассказал про свои дружеские и любовные отношения с Инес Марсан, про служебные и товарищеские – с Селией Байо, про лишь недавно начавшиеся и весьма поверхностные – с Марией Вианой. Описал мужей второй и третьей. Тупра от души смеялся, слушая меня (мы с ним и раньше часто смеялись, оставшись вдвоем, даже в самые непростые моменты). Несмотря на свою несокрушимую верность английскому языку, он сумел почувствовать нелепость имен Люитвина и Фолькуино.

– Что это еще за святые, ради которых им всю жизнь приходится так страдать? – спросил он в полном изумлении, забыв, видно, что эти имена фигурировали и в том наборе информации, который я получил, отправляясь в Руан.

Я рассказал о пристрастии Инес Марсан к кокаину и о наркокурьере Командоре, доставлявшем зелье клиентам на дом. Сообщил, что ни одна из женщин не владела английским так, чтобы считаться билингвом: Инес знала его не лучше, чем положено хозяйке ресторана, который все чаще посещают состоятельные иностранные туристы. Селия и Мария английского почти не знали или только притворялись, что знают, как любой кичливый испанец или испанка, которым довелось съездить за покупками в “Харродс” и “Фортнем энд Мейсон”, а то и в книжный магазин восемнадцатого века “Хэтчардс” (но это если у кого случился припадок любви к культуре). Ни от одной я ни разу не слышал хотя бы случайно фразы, произнесенной как положено уроженке Ирландии или полукровке, притом что я осторожно их к этому подталкивал. Мария Виана присутствовала на моих уроках и, по моему впечатлению, понимала больше, чем показывала. Я не преминул упомянуть, что скрытые камеры в домах Селии и Марии оказались практически бесполезными: их разместили в комнатах, куда хозяева заходят редко, то есть это было непростительной ошибкой (этим замечанием я словно ненароком метнул стрелу в адрес Мачимбаррены, желая, наверное, чтобы он разделил со мной вину за то, что Рересби считал моим провалом). Я рассказал про ежедневники Инес за разные годы с однотипными записями, сокращениями и инициалами, которые тоже ничего не проясняли (за это время я успел пересмотреть почти все). Тем не менее я старательно все это переписал и теперь показал Тупре – а вдруг он увидит там что‐то, чего не удалось расшифровать мне.

Тупра снял трубку, и через пару минут в кабинет вошел тип по фамилии Малрайан, которого он попросил снять с этих бумаг фотокопии и поработать с ними.

Тупра был человеком решительным, но главное – дотошным, если уж брался за какое‐нибудь дело, гораздо дотошнее меня, вне всякого сомнения. Именно поэтому, кроме всего прочего, он разрабатывал разные операции и руководил ими. Подробно описывая ему проведенные в Руане месяцы, я неожиданно и сам стал лучше понимать, как мало сумел сделать, сколько всего упустил и на сколько вопросов не смог пролить света. Все изложенное мной вдруг выстроилось в некий порядок, и я словно встряхнулся, скинул умственное оцепенение, в которое меня погрузили руанские колокола, туманы, медленное течение реки, а также монотонная и уютная тамошняя жизнь. Все это убаюкивало и погружало в непробудный летаргический сон. Я жил в Руане, словно не покидая гамака, как однажды летом на берегу Рейна или Эйвона, куда Тупра послал меня на целых две недели восстанавливаться после ранения, задевшего легкое. Он оплатил мое лечение и проявил крайнюю заботу.

Теперь Тупра подробно расспросил меня про окружение каждой из трех женщин, про их друзей и знакомых. Селия Байо так или иначе поддерживала отношения почти со всем городом – иногда поверхностные, иногда необъяснимо трепетные. Две другие вели себя совсем иначе, каждая держалась на свой манер замкнуто и сдержанно; Инес Марсан встречалась с Командором, порой ужинала и смотрела телевизор с ничем не примечательными подругами, в прошлом у нее были любовники или поклонники, с которыми она расставалась аккуратно и безболезненно, были и случайные знакомства, к чему ее обязывала работа в ресторане и положение в городе. Мария Виана в основном проводила время со своими драгоценными близнецами, управляла прислугой, встречалась с двумя-тремя светскими дамами и, возможно, с каким‐нибудь влюбленным в нее мужчиной или любовником, о которых никто ничего не знал, зато мог подозревать гневливый Фолькуино Гауси. Кстати сказать, о его эрекции во время боевых подвигов в гостиной я тоже упомянул, и Тупра снова расхохотался. Рассказал я, конечно, о якобы отнятой у Инес Марсан дочке и о несговорчивом муже, жившем с девочкой неизвестно где.

– Неужели ты даже этого не выяснил? – спросил он, недовольно прищелкнув языком. – И никто другой тоже ничего о них не знает? А я считал, что вы, испанцы, до болезненности общительны и просто не способны держать язык за зубами. – В то утро он обращался ко мне как к испанцу, по крайней мере в начале нашего разговора.

– Я познакомился с одним типом, старым приятелем Инес Марсан, который, по ее словам, оказался в городе проездом и с которым она случайно встретилась то ли в церкви, то ли выходя из церкви, поскольку день был праздничным, и привела к себе. Очень толстый, гораздо старше ее, лет пятидесяти с лишним. Я немного поговорил с ним. Он довольно критично рассуждал о демократии, видел в ней много недостатков, но при этом выражался довольно двусмысленно. Он совсем не глупый. Гонсало Де ла Рика. Тебе говорит о чем‐нибудь это имя?

– Мне нет. Почему я должен что‐то знать про какого‐то испанского толстяка? Как оно пишется? – Я написал имя в блокноте, который он мне пододвинул. Тупра равнодушно туда глянул и бросил: – Можно ругать демократию и будучи неглупым человеком, было бы очень удобно, если бы против нее выступали одни дураки, нам бы это было только на руку. Ты сможешь его описать? Мы нарисуем портрет, а потом сравним с теми, что у нас имеются. – Затем с удивлением переспросил: – В церкви? Эта женщина ходит в церковь? Наверняка католичка, как и все вы там. – Да, в тот день он решительно считал меня испанцем.

– Я не скрыл своего удивления и спросил о том же. Она сказала, что это вопрос не столько веры, сколько “духовности”, хотя я не понимаю, что сегодня имеют в виду под “духовностью”. Ей нравится иногда чувствовать себя частью некоего сообщества.

– Сообщества? То есть нравится смешиваться с толпой, так, что ли?

– Примерно так. Смешиваться с толпой в духовном смысле.

– Что ж, в известных случаях это нравится почти всем нам. Когда ты оказываешься среди кучи сброда – это дает чувство защиты и согревает.

Тупра употребил слово “сброд” (rabble) без малейшей заминки, и в его тоне, как мне показалось, не было даже намека на презрение, поскольку в душе он считал, что сам по своему происхождению принадлежал к rabble. Он мог считать себя даже частью riff-raff (“отбросов общества”). Но в моих устах эти слова обрели бы совсем иной смысл, не говоря уж об устах неистового охотника Морбека.

– После нашей встречи прошло несколько месяцев, но я, конечно, смогу описать тебе Де ла Рику, да, смогу.

– Нет, не мне, – ответил он таким тоном, словно воскликнул: “За кого ты меня принимаешь?” И снова снял трубку.

Вскоре в кабинет вошел человек, которого Тупра представил как Рэндела (он произнес “Рендль”, словно фамилия была австрийской, а не английской). Его сопровождала девушка в больших очках, мисс Понтипи, оказавшаяся художницей. Фамилия словно вышла из совсем далекого прошлого и звучала шуточно, напоминая фамилию одичавших братьев Понтипай из знаменитого музыкального фильма 50‐х годов “Семь невест для семи братьев”. Тупра отчетливо произнес Miss, а не Ms, в 1997‐м еще не получила такого распространения эта идиотская и неблагозвучная форма, мешавшая определить, замужем женщина или нет. Я тотчас подумал: то ли группа Тупры была не такой малочисленной и не такой избранной, как он хотел показать, то ли все они вечно водили вокруг него хороводы, то есть готовы были предстать перед ним по первому зову.

Мисс Понтипи села на диван, плотно сдвинув колени (округлые и крепкие), на колени положила большой альбом и начала с невероятной скоростью делать набросок чем‐то вроде угля и толстых карандашей разных цветов – пока я описывал ей Де ла Рику, как раньше обычно делались портреты-роботы. Вернее, тогда их еще продолжали так делать, то есть рисовали от руки. Надо добавить, что все, что окружало Тупру, казалось старомодным, словно технический прогресс обходил его стороной или он предпочитал пользоваться более надежной и скрытной бумагой. Компьютер у него на столе отнюдь не опровергал моего вывода: сам Тупра наверняка им не пользовался, оставляя это кому‐то из подчиненных мужского или женского пола, когда он их призывал и что‐то диктовал. Я понятия не имел, чем занимается его группа, и уж тем более не знал, какой общий талант их объединяет.

Мисс Понтипи то и дело показывала мне, что у нее получается, я просил что‐то исправить или подробнее описывал какую‐то особенность. Она рисовала снова, с каждым разом все быстрее, и снова показывала результат. Но я все равно не узнавал Де ла Рику, хотя она сделала четыре или пять вариантов, и теперь черты его у меня в голове начали путаться и наплывать одна на другую. Наверное, художница была не слишком опытной, а может, я описывал его либо неумело, либо чересчур подробно и тонул в деталях. Пожалуй, надо быть более лаконичным для такой чисто словесной реконструкции. У девушки были огромные очки, они увеличивали глаза и выглядели бы совсем пародийно, если бы имели форму сердечек. В любом случае мне было скучно, хотя она работала как настоящая фокусница, мгновенно заполняя один лист за другим. Тупра сразу понял, что результаты меня не устраивают. А Рэндел, который за все это время так и не двинулся с места, смотрел на наброски восхищенно – если не завороженно:

– Поразительно, Мораг, как быстро ты рисуешь. И каждый раз придумываешь что‐нибудь новое.

Мораг – чисто шотландское женское имя; Малрайан – ирландская фамилия, хотя встречались мне такие и в Испании – у потомков тех, кто эмигрировал к нам по религиозным мотивам, а Рэндел я расслышал как Рендль.

– Если рисовать медленно, вряд ли что‐то получится, – объяснила она, не отрывая глаз от альбома.

– Ну так что? – спросил меня Тупра, глянув на седьмой набросок, и, судя по всему, ему эта история надоела не меньше, чем мне.

– Я понимаю, что очень трудно добиться полного сходства, и, наверное, вина тут моя. Ни один не похож, хотя предпоследний, пожалуй, лучше остальных.

– Ладно, на этом и остановимся. Рэндел, надо сравнить его с теми портретами и снимками, которые есть в нашем архиве, а если ничего приемлемого не обнаружите, воспользуйтесь архивом Скотленд-Ярда. Учти, Том, поиски могут занять несколько дней. Как только мы что‐то обнаружим, я тебе сообщу. Сам или через Пат.

Что ж, тут у них ничего не переменилось, да и не было причины что‐то менять. Секретные службы по‐прежнему стояли выше полиции, выше военных, выше почти всех в этой стране за некоторыми исключениями. Не выше премьер-министра, разумеется, но его можно было просто не ставить о каких‐то делах в известность, а что‐нибудь от него и просто скрыть.

– А теперь, пожалуйста, оставьте нас с Невинсоном вдвоем. Нам надо еще много о чем поговорить.

– Еще много о чем? – переспросил я, как только из кабинета вышли Рэндел и мисс Понтипи, чьи рисунки произвели на меня не очень приятное впечатление, как если бы она была бесталанной ученицей гнусного Люсьена Фрейда, которому добавили эксцентричности или страсти к уродству в духе гнусного Бэкона.

– Да, много о чем. На самом деле ты толком еще ничего мне не рассказал, так что все зависит от тебя. Что ты предлагаешь? Что намерен предпринять? Время поджимает, нельзя валандаться до бесконечности, ты не можешь вечно сидеть в Руане.

К тому времени мы с ним провели вместе почти полтора часа. Я устал от него, устал от необходимости отчитываться перед ним, как перед своим шефом. Он вроде как снова им стал, хотя на самом деле я мог запросто встать и уйти – без всяких серьезных последствий. Да, ему было легко нажать на нужные рычаги и лишить меня работы в мадридском посольстве, а также лишить дополнительных выплат, которые позволяли мне хорошо жить и обеспечивать Берту, Гильермо и Элису (у Берты было достойное жалованье, но не сказать чтобы роскошное), а также помогать невидимым Мэг и Вэлери.

– Разве я так мало сообщил тебе, Берти?

Я заметил, что, когда он сильно меня злит, мне нравится называть его уменьшительным именем, как в наши лучшие времена. Обращение дружеское, но одновременно и непочтительное. Однако сейчас меня больше разозлили собственные мысли, а не Тупра: понимание, что мои основные финансовые поступления зависят в значительной степени от его доброй воли, благодарности или великодушия. А ведь никогда не знаешь, чего можно ждать от Рересби. Он мог взять и перекрыть кран, как уже поступал раньше с кем‐нибудь из разочаровавших его или ставших бесполезными агентов. Прежние заслуги не всегда им учитывались, он не принимал в расчет прошлое. Ни он, ни МИ-5, ни МИ-6. Как, надо полагать, и ЦРУ, как французское ГДВБ, итальянское СИСМИ, немецкая БНД, а также ФСБ и ГРУ.

– Я не закрываю рта с тех пор, как вошел сюда. Что еще я должен тебе сообщить?

– Скажи, как решается это дело, Невинсон. К чему ты пришел? – Он всегда называл меня по фамилии, когда терял терпение и переходил на строгий тон.

– Понятно, что оно никак не решается, Берти. Если вам нужны убедительные доказательства для ареста, официального обвинения и суда с гарантией приговора, то таких доказательств у меня нет. Нет, и все. И не думаю, что они в ближайшее время появятся, если только наша Мэдди О’Ди вдруг не захочет передо мной покаяться или не совершит серьезную оплошность. Но сейчас я считаю такое маловероятным. И в эти месяцы мне плохо помогали Пат и люди Мачимбаррены, этого твоего Джорджа. Я не получил почти никакой дополнительной информации. А ведь они могли бы узнать, где сейчас живут бывший муж и дочка Инес Марсан. Они отправили меня в Руан, чтобы во всем разобрался я сам, один. А теперь, после истории с Мигелем Анхелем Бланко, засуетились, поскольку не знают, что может случиться дальше, но тут моей вины нет. Может, мне нужно больше времени, не знаю. А может, я и вообще с заданием не справлюсь. Если ты смотришь на дело именно так, замени меня кем‐то другим.

Тупра достал очередную сигарету, словно обдумывая, что на это следует ответить, и почти беззвучно стал что‐то насвистывать, уставившись вниз, и губы тоже вытянул вниз. Он до сих пор так и не бросил курить – как и его жена, как Берта или я.

– Пожалуй, тут есть и моя вина, – произнес он, зажигая сигарету, и я не понял, говорит он с сарказмом или действительно так считает. – Я слишком многое им пообещал, слишком понадеялся на тебя. Когда ты согласился… я вообразил, что ты провернешь все, как проворачивал такие дела в прежние времена, что ты остался прежним. Каким был до превращения в Джеймса Роуленда (ведь так тебя тогда звали, да?) в том захудалом городишке с его речкой, жалкой футбольной командой и гостиницей. Тот вялый человек, отец маленькой девочки тебя погубил. Или случилось что‐то еще? Но у нас нет времени, чтобы искать тебе замену. Поздно. Мы не можем все начинать сначала.

– Просто ты продержал меня в том городе слишком долго. Наверное, до этого я никогда не жил в чужом обличье столько лет, не меняясь. Наверное, я просто к нему привык. – Теперь с сарказмом заговорил я сам.

Тупра его уловил, но виду не подал.

– Пошел ты к гребаной матери, Невинсон! Я хочу услышать наконец хотя бы твое мнение. – Матерился он редко, особенно если учесть его происхождение из самых низов, и обычно избегал крепких ругательств, если только не хотел запугать кого‐то. – Ты ведь чего‐нибудь все‐таки добился за это время, какие‐нибудь подозрения у тебя появились? Ткни пальцем в одну из трех – это минимум, что ты можешь сделать. Я их не знаю, а ты знаешь. С одной ты даже трахаешься. – Он выбрал довольно нейтральное выражение, не сказал: “ты ей вставляешь” или “ты ее употребляешь”, тем более “ты с ней спишь”, что прозвучало бы совсем пресно для данной ситуации, когда разговор уже шел на повышенных тонах, хотя пока еще медленно и вяло. Мачимбаррена, разумеется, церемониться бы не стал и выразился бы примерно так: “суешь ей по самое никуда”, но его тут не было, к счастью, не было, потому что он бы стал нам большой помехой. “Ему легко говорить, – подумалось мне. – А я должен указать на одну и тем самым обречь ее на смерть, если не получится сразу отправить в тюрьму”. Но как раз этого я и не хотел – не хотел указывать без твердых на то оснований, не хотел тем самым избавить одну из женщин от жестокой лихорадки под названием жизнь. Или лишить жизни собственными руками, на что мне еще в Мадриде намекнула Нуикс. Или подослать к ней человека, не отягощенного комплексами, у которого “не дрогнет рука”, как говорят сицилийцы о тех, кто готов казнить кого угодно, не спрашивая за что и не терзаясь муками совести. Да, где угодно можно отыскать людей, у которых “не дрогнет рука”, и среди нас тоже, а когда разгорается война или революция или вспыхивает бунт, их число сразу же вырастает.

“Не дрогнула рука” у Гастелу (он же Чапоте), или у Гальястеги (она же Амайя), или у Хересты (он же Тьотьо), которые еще на станции знали, как поступят с Бланко. Не дрогнула рука у Бьенсобаса (он же Карака) в 1996‐м, когда он влетел в кабинет юриста Томаса-и-Вальенте и выстрелил тому в голову. Не дрогнула рука в 1987‐м у Кариде, Троитиньо и Хосефы Эрнаги, которые превратили в огненный шар торговый центр “Гиперкор”, когда взрывчатое вещество липло к коже, как напалм. И уж тем более не дрогнула она у Санти Потроса, когда он отдавал такой приказ. Не дрогнула, надо полагать, и у Магдалены Оруэ О’Ди, которая точно знала, что в эту адскую смесь входят аммонал, бензин, клей, гвозди и мыльные хлопья, когда помогала ее готовить. Но Магдалена осталась на свободе и продолжала жить, хотя после 1987 года ни в чем не принимала участия ни в Ольстере, ни в Испании, а вот теперь вполне могла организовать новую бойню, и я был с ней знаком, но не знал точно, под каким именем она поселилась в Руане. Может, я даже спал с ней время от времени, целовал и позволял целовать себя, ласкал ее, а она меня царапала, и мы с ней старались доставить друг другу удовольствие. Такое предположение сразу вызвало у меня отвращение. По мнению Тупры, Мачимбаррены и Патриции Перес Нуикс (и по мнению того вспомогательного и секретного испанского отдела, которым сейчас руководил Джордж, пока не возглавит CESID, по прогнозу Тупры), Магдаленой была одна из трех женщин: Инес, с которой я действительно спал, а может, и не я один; Селия, с которой спал Люитвин, превращавший секс в изобретательный спектакль, что я мог тайком наблюдать, но только я один, если принять во внимание их взаимную любовь и его ревность; или Мария, с которой непонятно почему, кажется, не спал никто. Хотя попробуй тут угадай.

Вполне возможно, Магдалена Оруэ О’Ди заслуживает смерти больше, чем Мария-Антуанетта, и больше, чем Анна Болейн, подумал я. Десять лет – это и много, и это ничто, много для одной конкретной жизни и ничто по сравнению с совокупностью времен, изученных или нет. Но на них мы ориентироваться не умеем, так как не умеем видеть себя бесконечно малой частицей того, что накоплено миром, а если бы умели, никто из нас никогда не поднялся бы с постели и ничего не стал бы делать, поскольку в подобных масштабах все выглядит бессмысленным, глупым и бренным, любая цель выглядит пустой, даже те, которые кажутся судьбоносными на фоне нашей серой повседневности – спасти чью‐то жизнь, предотвратить несчастья, не допустить кровопролитий, – в конечном итоге ничто не имеет значения для движения вселенной, которая скрипит себе понемногу и с этим скрипом сокрушает все на своем пути и сглаживает все различия. Тупра по‐своему понимает Шекспира, по крайней мере “Макбета”: “Теперь Дункан спокойно спит в гробу… ничто теперь его уж больше не коснется”. Да, для такого бескрайнего пространства, как “потом”, мало что имеет значение. Вот почему нам лучше забыть обо всяком “потом”, чтобы не утратить способность действовать. Но даже в нашем тесном и жалком времени, даже при нашей убогой манере решать, что есть много, а что мало, все выглядит мутно, спорно и сомнительно. Закон устанавливает срок давности для преступлений и правонарушений, допуская лишь редкие исключения; и бывает, что убийцы терпеливо ведут счет годам, месяцам, неделям и дням, которые отделяют их от того мига, когда они станут неподвластны правосудию и смогут все начать с чистого листа. Насколько мне известно, должно пройти двадцать лет, чтобы преступление было перечеркнуто и перестало считаться преступлением, и тогда наказать убийцу можно лишь вне рамок закона. То есть одна конкретная дата вдруг становится жизненно важной, а дальше – гори все синим пламенем. Эта дата означает безнаказанность, что лишено всякого смысла и несправедливо, то есть все сводится к простой арифметике, игре случая и движению стрелки на старых часах. Там, в Мадриде, это хорошо понимала Патриция. Сегодня – да, а завтра – нет? В эту минуту – да, а уже в следующую – нет? На чем основаны такие расчеты? Молодежь ратует за справедливость, и Патриция уверена, что ничего нельзя прощать лишь за давностью лет. Однако сама уже простила все, что ушло в далекое прошлое. И я попытался ей это объяснить. Никто не думает о наказании за преступление, совершенное век назад, или два, или еще раньше, каким бы жутким оно ни было. Реальный ужас постепенно превращается в нечто абстрактное, в историю, в фикцию. Так мы его и воспринимаем – как художественный вымысел, словно это происходит снова и сейчас, к тому же на наших глазах и в реальном времени. Но фильм или книга имеют финал, и мы, стряхивая с себя наваждение, ужасаемся тому, что такое когда‐то случилось, жалеем людей, которых уже давно нет на свете, как нет и тех, кто их мучил, превращал в рабов или закалывал кинжалом – безжалостно и бессмысленно. И ничего тут не поделаешь, можно разве что немного повздыхать. Однако то, что случилось на нашей памяти и что мы пережили лично – как свидетели или современники, может подпасть под действие закона о сроке давности, с чем трудно согласиться тому, кто пострадал или видел все своими глазами, вот почему традиция мести жива в нашем мире вопреки любым запретам. Разве родители погибших в терактах детей согласятся признать какой бы то ни было срок давности? А близкие Томаса-и-Вальенте, убитого полтора года назад, или Мигеля Анхеля Бланко, погибшего только что? Суд способен напустить туману в любое разбирательство по истечении установленного срока – и вовсе перечеркнуть случившееся, постановить, что оно вроде бы никогда и не случалось – поэтому не о чем тут и говорить.

Мы – не жертвы, мы – не родственники погибших, зато мы – память, мы никогда ничего не забываем. И в этом смысле – только в этом – мы похожи на террористов и на мафию, но отличаемся от них в главном, о чем Тупра напомнил мне в День волхвов: “Мы, как ты знаешь, не умеем ненавидеть. Ненависть нам неведома”. Это правда, так и должно быть, мы всегда должны быть неуязвимы для пяти зол, о которых говорил наш старый легендарный наставник Редвуд. Жестокость токсична. Ненависть токсична. Вера токсична. Безумие токсично. Глупость токсична. Ни одним из этих зол мы не имеем права заражаться.

XI

– Иногда, Тупра, ты говоришь глупости, что на тебя не похоже.

Мне ничего не стоило обратить против него же самого одно из его поучений или один из его приемов: “Назови дураком человека, на самом деле совсем не глупого, и понаблюдай, как он отреагирует, как начнет под тебя подстраиваться и впредь постарается вести себя иначе, чтобы ты не разочаровался в нем, а ценил по‐прежнему; умному это внушит неуверенность в себе, а вот дураку и хаму – нет”. Чему‐то подобному учил нас и Редвуд, насколько помню. Жаль только, что оба мы, Тупра и я, прошли школу одного и того же инструктора и хорошо усвоили его наставления. Я продолжал гнуть свое:

– Можно подумать, что, переспав с женщиной, мы больше узнаем о ней или начинаем лучше ее понимать. Разве это хоть что‐нибудь скажет о ее прошлом, или о том, на что она способна, или о ее характере?

– Зато скажет что‐нибудь о темпераменте.

– Только вот данный вид темперамента не имеет никакого значения, и по нему мало о чем можно судить. Есть люди, которые буквально преображаются в постели, но лишь на краткое время, а потом снова теряют всякую привлекательность, становятся скучными или зажатыми. Даже если кто‐то ведет себя немного агрессивно, это не значит, что он будет агрессивным и в обычной жизни. А тот, кто выглядит сентиментальным и приторно-нежным, потом может оказаться жестким, грубым и порой деспотичным. И уж точно по поведению в постели нельзя судить, способен твой партнер кого‐то убить или нет. Если только ты не обнаружишь в нем психопата, но такое бывает редко.

Я знал, что обманываю его – вернее, скрываю часть правды. Существовала бездонная пропасть между исступленной пылкостью Инес Марсан во время секса и ее холодностью сразу же после него. Я много об этом размышлял, а после третьей или четвертой встречи почувствовал смутный и безотчетный страх. И не страх за себя, разумеется, а страх более емкий. Сначала я объяснял этот контраст тем, что секс ей требуется лишь для снятия напряжения – как передышка, способ о чем‐то забыть и успокоить муки совести. Как если бы речь шла о защитной тактике, которую выработала для себя женщина, наученная горьким опытом (Elle avait eu, comme une autre, son histoire d’amour[51]), однажды уже совершившая непростительную ошибку: “Что ты делаешь, идиотка, неужели жизнь не научила тебя: никому нельзя верить, любые надежды тщетны, каждую историю надо воспринимать как мимолетную и случайную? То, во что сегодня ты слепо веришь, завтра вызовет сомнения, а послезавтра превратится в дым, который поднимается в небо и рассеивается без следа. То, что сегодня кажется огненной страстью, завтра остынет («Задуть огонь, потом задуть огонь»[52]). То, что сегодня рождает пылкие обещания, завтра уподобится растаявшему снегу. То, что сегодня – радость, завтра станет зловредным зноем[53]и пустыми извинениями за причиненную боль”.

Я, разумеется, искал объяснение таким невероятным, без всякого перехода, скачкам от жадной и лестной для меня ненасытности к подчеркнутой, почти канцелярской холодности, словно того, что только что произошло, никогда не было. Может, это следовало считать результатом искусственно выработанной привычки ни к чему не привязываться, свившей гнездо у нее в душе и вполне естественной для человека без принципов, который видит в окружающих либо орудия для достижения своих целей, либо помехи: орудия следует максимально использовать, а от помех решительно избавляться; и никаких промежуточных отношений не существует – все должно служить правому делу, только правому делу.

Я предпочел не углубляться в сравнения и не прикидывать, насколько мнимая Инес похожа в этом на меня самого. Ведь я тоже не раз и не два использовал секс как средство для достижения своих целей: если надо было чего‐то добиться, или получить нужную информацию, или втереться к женщине в доверие, или вызвать ее сочувствие. Мало того, в давние времена случился у меня такой период, когда даже секс с Бертой был мне нужен, чтобы снять напряжение и избавиться от тревожных мыслей – почти только для этого. Но так как я никогда не увлекался самоанализом – то есть не любил копаться в себе и не пытался взглянуть на себя со стороны, – не было смысла и сейчас анализировать сходство между мной и Инес Марсан. Допустим, мы с ней похожи, ну и что с того? Мне следовало изучать ее, а не себя. Я не переспал ни с Селией Байо, ни с Марией Вианой, поэтому они из поля подобных сравнений исключались. Но если бы я поделился с Тупрой своими подспудными подозрениями, связанными с Инес Марсан, он бы воспринял это как указание на нее – пусть косвенное, но достаточное, чтобы при его богатом и дерзком воображении сразу сделать определенный вывод, чего я пытался всеми силами избежать до появления веских или хотя бы достойных рассмотрения улик.

Итак, не успел я подробно описать Тупре свои руанские похождения, как понял, что беседа с ним дает очевидный результат: почти ничего не сказав, он заставил меня протереть глаза и обратить внимание на отброшенные или намеренно затушеванные подозрения, которые иначе так никогда и не всплыли бы на поверхность.

Тупра посмотрел на меня с мягкой иронией и со скукой во взгляде, ожидая, пока я завершу свои рассуждения о загадках сексуального поведения. И не сдержал вздоха, который показался мне… да, по‐братски сочувственным:

– Именно поэтому я и не могу использовать тебя в деле, которое затеял несколько лет назад и которым теперь занимаюсь. А вот Пат я сразу же включу в свою команду, у нее есть дар, которого напрочь лишен ты. Не прими это за обиду, Том: ты легко справляешься с любым языком, с любым акцентом, можешь кого угодно скопировать, и я вряд ли видел человека талантливее тебя в таких вещах. И ты был великолепным агентом, дисциплинированным и инициативным, а это очень полезное и редкое сочетание. Но с людьми у тебя получается хуже – вроде как не хватает смелости, чтобы увидеть их насквозь. Раньше ты легко обходился без этого, поскольку всегда получал точную информацию и точные инструкции. Что ж, нельзя быть талантливым во всем, а если кто‐то таким себя считает, он либо слишком тщеславен, либо просто дурак. Как я полагал, в деле Магдалены О’Ди будет вполне достаточно твоего опыта и дара импровизации, и ты быстро поймаешь ее на любой оплошности, оценишь знание английского или испанского. Я тебя не виню: наверняка она никаких оплошностей не допустила, Мэри Магдалена уже много лет живет под чужим именем. Но я уверен, что, пошли я вместо тебя Пат, она бы уже давно все выяснила, доказательства вряд ли добыла бы, зато благодаря своему чутью и своему дару определила бы, кого именно мы ищем. И ей не пришлось бы лезть ни к кому в постель. Или пришлось бы, кто знает.

– А можно узнать, о каком даре ты говоришь?

– Нет, нельзя. Раз ты сам его лишен, тебя это не касается. – Он немного помолчал, но дальше постарался говорить не так резко, что у него плохо получилось: – Не будь таким любопытным, Том.

Его ответ меня сильно задел, гораздо больше, чем нежелание позвать в свой таинственный проект. Даже если я вернулся к ним, покинув свой опостылевший мне дом, и согласился на их предложение, только чтобы спастись от пустоты, и воспринимал такой шаг как одноразовый, сравнения, сделанные не в твою пользу, обижают, особенно когда при этом подчеркивается, что ты уже мало на что годен и не заслуживаешь, чтобы с тобой поделились информацией. В моем умении хранить секреты Тупра сомневаться не мог, ведь я о многом молчал на протяжении всей своей жизни, многое скрывал, в том числе и от Берты – все время скрывал и продолжаю скрывать. Да, меня его слова обидели. И я ответил не без досады:

– Знаешь, Берти, меня твои игры не слишком интересуют, если говорить честно.

Тупра словно не обратил на мои слова внимания. Его сейчас заботило совсем другое, к тому же ему никогда не хватало времени на переживания из‐за чьего‐то раненого самолюбия.

– Тебе вполне по силам выполнить мое задание, Том. Я прошу только одного: укажи пальцем на одну из них, на ту, которая с большей вероятностью подходит на эту роль. За минувшие месяцы ты не мог не сделать выбор, этих месяцев было более чем достаточно. Отпущенное тебе время истекает, вернее, ты его уже исчерпал. События последних дней велят поставить наконец точку. Пора. Пора так или иначе начать действовать. Или придется резать по живому, что ты наверняка сочтешь куда худшим вариантом.

Я слишком хорошо знал Тупру, чтобы не понять, куда он клонит и что имеет в виду. Но не хотелось верить в реальность столь жестокого хода, и я попросил его выразиться яснее или, скорее, подтвердить мою догадку:

– Резать по живому… В твоих устах это звучит чудовищно. Не знаю, правильно ли я тебя понял…

– Правильно, Невинсон, не строй из себя идиота, у тебя это плохо получается. Резать по живому значит удалить больной орган, пока он не заразил здоровые. Или ликвидировать и того, за кем нет никакой вины, чтобы только не упустить виновного. Что тут непонятного? Ты там слишком долго возился, слишком церемонился, и теперь у нас просто не остается другого выхода. Точнее, это ты не оставляешь Джорджу другого выхода. Но дело должны довести до конца именно мы, в чем и заключается наша услуга, хотя командует всем он.

– Неужели ты стольким ему обязан, что готов принести в жертву всех трех, зная, что две из них ни в чем не виновны?

– Да, у меня действительно перед ним должок, – ответил Тупра раздраженно. – Но главным образом я хочу, чтобы сам он задолжал мне гораздо больше. На всякий случай. Мало ли что произойдет.

– Правда, Берти? То есть это стратегия, рассчитанная на среднесрочную перспективу? Чтобы потом сделать ход конем? Не верю, что ты говоришь серьезно.

Кажется, именно тогда Тупра велел принести нам еще сэндвичей, вина и воды. Наверное, действительно проголодался (и отдал бы что угодно за порцию испанских бравас), поэтому решил сделать перерыв, и этот перерыв продолжался до тех пор, пока официант – или кто‐то выступающий в роли официанта (формы на нем не было) – не покинул кабинет. Затем, медленно жуя, Тупра как ни в чем не бывало возобновил разговор:

– Стратегия, Том, – это всегда главное. Не важно – среднесрочная или долгосрочная. Ты либо плохо это усвоил в свое время, либо успел подзабыть. Ты всегда был слишком пай-мальчиком, тебе всегда не хватало цинизма, а цинизм нам необходим, иначе любой обведет нас вокруг пальца. Но ты умел каким‐то образом с этим недостатком справляться… Видно, помогала дерзость. Да, помогала в самых крайних ситуациях, когда приходилось спасать операцию или спасать собственную шкуру, а когда человеку надо спасать собственную шкуру, он почему‐то забывает о приличиях. Но сейчас ты вполне владеешь собой. А значит, желаешь вести себя разборчиво и осторожно. Еще несколько лет назад ты не стал бы брать под сомнение ни мои намерения, ни мои намеки. Потому что твердо знал: нельзя оставлять неприкрытые фланги, надо зачищать все концы. И понимал: три человека – это ничто в масштабе вселенной. Их исчезновение – никакая не катастрофа, если здраво рассудить; все готовы принять наследство по описи, лишь бы не платить по нему долги. Во время войны неизбежно гибнут невинные люди, как и в стычках, которые не называют настоящими или полномасштабными войнами, чтобы не пугать население. Это печально и неприятно, кто же спорит, всегда лучше обойтись без лишних жертв. Да, это маленькие личные трагедии – зато не национальные катастрофы. Люди гибнут часто и повсюду, но это нельзя сравнить с терактами вроде тех, что случились в восемьдесят седьмом. – Он немного помолчал, сделал глоток вина и опять принялся за сэндвич. – И ничего тут не поделаешь, Том: если преступника невозможно предать суду, а именно об этом ты мне твердишь… тогда надо действовать без церемоний и ликвидировать его, что очень трудно исполнить, не задев еще и кого‐то из окружающих. К примеру, пуская очень тяжелый мяч, чтобы сбить кеглю, почти невозможно сбить только одну, когда рядом стоят другие. Неизбежно падают и они. По крайней мере еще пара. И как ни старайся, нельзя добиться, чтобы остались стоять все три.

Я тоже вспомнил про свой сэндвич и вдруг почувствовал голод, несмотря на мрачный поворот нашего разговора.

– Надеюсь, Берти, ты не хочешь, чтобы этим занялся я? Нет, на меня в таком деле не рассчитывай. О таком речь у нас не шла. Такого договора между нами не было.

Неожиданно мое мирное пребывание в Руане, в квартире с видом на мост и реку Лесмес, приобрело новый смысл – превратилось в “мокрое дело”, как вроде бы выражаются опять же на Сицилии, а теперь стали выражаться повсюду: криминальный или тюремный жаргон входит в моду и пользуется успехом в обществе, которое в порыве суетного тщеславия перенимает его, чтобы выглядеть более раскованным. Я должен был переварить сказанное Тупрой, ведь в качестве единственного решения проблемы он предложил мне убить трех женщин, ведущих вполне мирную жизнь. Дело получалось слишком мокрым, слишком кровавым – кровь будет литься рекой, к тому же в городе, где кровь проливается редко. Я знал, что для Тупры мало что значат аргументы морального порядка, как и призывы к милосердию, поэтому перешел к соображениям практическим:

– И как будут восприняты три убийства, три жестоких преступления, если они почти одновременно произойдут в городе, где почти нет криминала? Убийства трех женщин, известных в Руане и достаточно молодых? Они прозвучат так же громко, как если разом запоют три тенора, то есть поднимется страшный переполох, их нельзя будет не связать между собой.

Тупра закурил, и я тоже достал сигарету. Его серые глаза улыбались, по‐женски густые ресницы трепетали. Казалось, разговор его забавлял, и я вдруг подумал, что он, пожалуй, говорил не совсем всерьез. Но сразу вспомнил, что слова его следовало воспринимать всерьез, даже если звучали они вроде бы шутливо. Не всегда, но случалось и такое.

– А при чем тут убийства? Вернее, одно убийство – ладно, такое бывает где угодно, ну, не повезло человеку. Но люди умирают по разным причинам, ты это знаешь не хуже меня, большинство из этих причин ты изучал или наблюдал своими глазами. Бывают внезапные и скоротечные болезни, инфаркты и инсульты, автокатастрофы, несчастные случаи на работе или дома, кто‐то поднимается по лестнице, неловко ставит ногу на ступеньку и падает, свернув себе шею без посторонней помощи. Бывают самоубийства – и гораздо чаще, чем об этом сообщается. Есть яды, которые невозможно выявить и которые не оставляют никаких следов, их не нужно даже глотать, они проникают внутрь через кожу: ФСБ и ГРУ часто ими пользуются, и даже самый хитрый преступник на свете не сможет предъявить им обвинение и не порвет отношений с этой страной. К тому же и насильственная смерть бывает разной, настолько разной, что будет трудно найти какую‐либо связь между несколькими. Скажем, человек под наркотиками или пьяный садится за руль, кого‐то сбивает и пытается скрыться. Случаются дерзкие ограбления, скажем, мотоциклист пытается сдернуть сумку с плеча у прохожей, а та падает и разбивается насмерть. Случаются убийства из‐за долгов, или причиной расправы могут стать зависть и ненависть. Или кто‐то слетает с тормозов из‐за ревности. Или кто‐то позарился на сущую ерунду, скажем на часы. Бывают преступления сексуального характера, изнасилования, после чего в ход идет нож – и готово. Не забывай про передозировки и смертоносные смеси, ведь люди часто ведут себя неосторожно. – Он немного помолчал, словно столь долгое перечисление утомило его, но потом решил подвести черту: – А еще бывают теракты, а еще боевики ЭТА стреляют в тех, кто их предал, и, насколько помню, именно так они расправились с одной женщиной. Тут, пожалуй, можно даже увидеть по‐своему поэтичное или романтическое понимание справедливости: член ЭТА погибает от рук товарищей, после того как решил покинуть организацию. Кроме того, случаются бессмысленные и необъяснимые, совершенно безумные убийства, которые так и не удается раскрыть. Короче, смерти бывают разные, Невинсон. Разные.

Да, я, конечно же, слышал про Долорес Гонсалес Катараин по кличке Йойес, которую бывшие соратники из ЭТА убили в 1986 году, когда ей было тридцать два года. Она гуляла по родному поселку с трехлетним сыном. Убили за то, что вышла из организации и посмела – весьма робко – усомниться в справедливости ее целей. ИРА схожим образом поступила с некоторыми “предателями”, и Тупра уже привык к подобным историям, для него очень удобным, если получалось, хотя бы изредка, самому опередить палачей. Иначе говоря, из таких организаций или братств окончательно выйти так же нелегко, как и нам из нашей организации, которую, правда, братством уж никак не назовешь. Тупра заявил мне об этом в Мадриде: “Как только человек делает первый шаг, чтобы свернуть в сторону, дальше ему придется лишь снова и снова сворачивать…”

Рересби перечислял способы убийства тоном, в котором соединялись беспечность и сожаление, и это меня взбесило:

– Такие же необъяснимые убийства, как убийство Дженет Джеффрис, да? Оно ведь тоже так и осталось нераскрытым?

В тот день Тупра не хотел со мной ссориться. Не собирался ни спорить, ни что‐то доказывать. Ни выходить из себя, ни злиться, слушая мои возражения. Это был один из тех дней – хорошо мне знакомых, – когда он не согласился бы ни на миллиметр отступить от своих планов и разработанных им инструкций – вернее, от решений, принятых по его монаршей воле. Из-за руанской истории он отвлекся от важных дел, которыми занимался со всеми этими Малрайанами, Рэнделами и Понтипи. Требовалось успокоить сильно негодовавшего Мачимбаррену. И Тупра должен был устроить мне разнос, для чего и вызвал в Лондон, в свой временный штаб на Кокспер-стрит, поскольку оказался в неприятном положении и чувствовал себя уязвленным, поняв, что я утратил нужные навыки, нужную решительность и работал спустя рукава. На два мои вопроса он ответил так, словно стряхивал пепел с рукава:

– Не беспокойся и не хватайся за голову. Для такой паники нет ни малейшего повода. Я ни в коей мере не рассчитывал на тебя и не надеялся, что ты сам уберешь со сцены трех женщин. – Выражение “убрать со сцены” было вполне обычным для Тупры, порой мне случалось слышать от него приказы более завуалированные, нежели dispose of him или get rid of him (“избавься от него”), но означавшие, по сути, то же самое. – Не рассчитывал, что ты сам ликвидируешь их тем или иным способом. Для тебя это слишком сложная задача. Убрать со сцены одну – запросто, убрать сразу трех – разумеется, нет. Конечно, возникает лишняя заморочка: придется посылать в Руан кого‐нибудь более расторопного и менее совестливого, и, к сожалению, мы уже вряд ли сможем использовать испанцев. Хотя в Руан и обратно – всего пара дней.

– Всех трех за пару дней? Как во время эпидемии? Ты же не серьезно это говоришь?

– Совершенно серьезно. Случилась полоса несчастий и в городе Руане, сам знаешь, что порой такое случается: пришла беда – отворяй ворота, народная мудрость, банальная и всем известная. Люди немного удивляются, сильно горюют, но потом успокаиваются, и дело с концом. И одну смерть вряд ли свяжут с другими.

Он умолк, наблюдая за моей реакцией и тем временем принявшись за второй сэндвич (нам принесли их на подносе со снятой упаковкой, но я решил, что они из магазина Marks & Spencer). Правда, меня сейчас волновало не это, а только что услышанное:

– То есть, по‐твоему, чтобы убрать со сцены одну женщину, я вполне гожусь, так?

– Да, разумеется, по крайней мере на это ты годишься, – ответил он быстро. – Если мы ограничимся одной, это придется сделать тебе, поскольку ты хорошо знаком с обстановкой и уже находишься на месте. К тому же тебя об этом предупреждали.

– Предупреждали? – Я разыграл изумление, но как‐то очень уж по‐детски. – Когда? Кто?

– Тебя предупреждала Пат. Еще в Мадриде.

Этим он поставил в нашей перепалке точку. И не стал упрекать меня за ложь – сейчас нам было не до таких мелочей, поскольку я, по сути, уже сдался.

– Короче, тебе надо выбрать одну из трех. Если хочешь, чтобы две других не пострадали безвинно, укажи наконец на нужную, на Молли О’Ди. Ты говоришь, что пока не можешь, а по мне, так ты вполне готов это сделать. Но если действительно не можешь – или отказываешься, – плохо дело, совсем плохо: тогда придется пожертвовать Селией, Марией и… Как зовут третью? Инес… “Время истрачено”, Невинсон.

Да, он знал “Макбета” и цитировал мне эти строки в Мадриде, а теперь опять воспользовался одной из них, чуть изменив. Вместо “все истрачено” он сказал “время истрачено”, что вроде бы имеет тот же самый смысл, но не всегда. К счастью, не всегда. Куда опаснее, когда истрачены деньги или душевные порывы, когда пропала готовность и дальше тянуть лямку, пропали желание просыпаться по утрам и способность покорно жить, пока колокола не зазвонят по нам самим и у нас остается еще не пройденный отрезок пути.

“Он грубо давит на меня, – подумал я, но Тупра не любит вести себя грубо, поэтому лучше пока не делать опрометчивых выводов. – Он грозит послать в Руан палача, «человека с мечом», чтобы тот убрал со сцены трех женщин. Цель у него на самом деле другая – заставить меня назвать лишь одно имя и поскорее ликвидировать только одну, а еще – чтобы сделал это я сам и не пришлось никого «вызывать из Франции». Он заставляет меня подписать ей приговор, даже если я не могу и не должен этого делать, не будучи уверен, что она этого заслуживает. Но он ставит меня перед выбором: дело действительно может кончиться очень плохо, несравненно хуже, чем можно себе вообразить. Убей одну и спаси жизнь двум другим – попробуй тут возрази, зная, что за ними нет никакой вины и они в любом случае не заслуживают смерти, как не заслуживали ее несчастные жертвы из «Гиперкора», девочки из дома-казармы, юрист Томас-и-Вальенте, молодой Бланко и многие-многие другие. Но заслуживает ли ее Магдалена Оруэ? Две другие – точно нет. Ни жизнерадостная учительница, ни злосчастная и благополучная супруга богатого и вздорного бизнесмена, мать близнецов, которых она обожает, ни независимая, трудолюбивая и одинокая хозяйка ресторана. Тупра не шутит, но и не говорит всерьез, это старая уловка, способ оказать давление. С ним никогда и ни в чем нельзя быть до конца уверенным – случалось по‐всякому. Трудно иметь дело с типами, которые обманывают и сами же легко в этом признаются, которые лгут, зная, что их собеседник это знает: таким нельзя верить ни когда они говорят правду, ни когда лукавят, но точно так же нельзя им и не верить ни когда они лгут, ни когда говорят правду. Я тоже часто обманываю, однако так было не всегда. А он, думаю, начал обманывать с самого дня своего рождения в Хаггерстоне, Хогстоне, Бетнал-Грине или где‐то еще. Во время нашей первой встречи, когда я искал у него помощи, он притворился, будто готов помочь, а сам обманул меня, и это был величайший обман, который определил мою судьбу и будет определять до самого конца, потому что мое время, если еще и не «истрачено», то пробежало слишком длинный путь, чтобы можно было вернуться назад”.

Я не знал, как выйти из этой ситуации. Единственное, что пришло мне в голову, это переложить решение на него. Я взялся за второй сэндвич, чтобы изобразить спокойствие (с полным ртом притворяться бывает легче), и сказал:

– Если ты полагаешь, что я еще много на что способен, то исключительно потому, что в моем рассказе заметил некую деталь, от меня самого ускользнувшую. Вот и помоги мне, Берти, скажи, которую из трех сам ты считаешь Мэдди О’Ди. Если вы тут наделены таинственным даром, которого я лишен, вроде дара ясновидения и разгадывания загадок… Прошу тебя, помоги, дай нужный совет. Раскрой мне глаза, если они у меня закрыты, по твоим словам.

Тупра встал, прогулялся по кабинету, двинулся к столу, обошел его пару раз, сел на секунду в свое кресло, снова вернулся в “гостевую зону”, постоял рядом со мной, словно я был его секретарем и он собрался мне что‐то продиктовать.

– Нет, Невинсон, ты свои глаза полностью никогда не закрывал. А лишь прикрыл, это правда, или что‐то замутило тебе взор, например тамошние туманы. Или некие эмоциональные туманы, тобой не осознанные, – они хуже всего, они парализуют волю, и от них трудно избавиться. Но ты видишь куда больше, чем хочешь себе признаться.

Перемена ролей мгновенно произвела свое действие. Тупре всегда нравилось учить, идти впереди и освещать дорогу другим. Порой ему хотелось расслабиться, он давал волю настроению и тогда радовался большим и шумным компаниям, гульбе и кутежам, ходил по ночным клубам и дискотекам, что, наверное, помогало не забывать давние бурные времена, юность и загулы с братьями Крэй. То есть в такие моменты ему нравилось быть на людях. Но сейчас мы находились не в ночном клубе, и публикой для него стал я. Именно публикой, поскольку дал ему возможность озарить мне путь в темном лесу – а мне самому это было выгодно и было в моих интересах, поскольку только таким образом я мог спасти Селию и Инес, или Марию и Селию, или Инес и Марию, переложив часть ответственности на Тупру. Спасти двух из трех, даже если он просто блефовал, предлагая убрать со сцены их всех.

– Вполне возможно, не стану спорить, – ответил я. – А теперь объясни, чего я не замечаю и что должен был заметить.

Он еще какое‐то время постоял рядом, почти за моей спиной, и даже опустил руку мне на плечо, словно давая понять, что беседовать нам с ним будет удобней, если я не двинусь с места. Мне не было видно выражение его лица, и мы с ним словно повторяли сцену, которая часто разыгрывалась в Оксфорде: мой тьютор мистер Саутворт расхаживал по комнате, читая мне лекцию, а я сидел и конспектировал ее, не глядя на него. Но с тех пор прошла целая вечность. Тьютором Тупры был профессор Уилер, и учился Берти чуть раньше меня.

– Мы здесь просмотрели материал, который ты посылал… который ты посылал Пат. – Он сказал footage – отснятые пленки со скрытой камеры в домах Селии и Марии. Кое-что я действительно отправлял Перес Нуикс, и она, видимо, показывала это Мачимбаррене, но я не знал, что Пат пересылала мои материалы и в Лондон тоже. – Если честно, ничего по‐настоящему важного там не было. Но мне хотелось бы понять, почему все‐таки не удалось установить ни микрофон, ни камеру в квартире Инес Марсан. В итоге мы не слышали ее голоса и не видели ее саму, а мнение о ней составляем лишь по твоим рассказам и описаниям. А этого мало. Если я правильно помню, там, по словам Джорджа, не нашлось надежного места для их установки, хотя в такое плохо верится. Якобы там их было бы легко обнаружить и отключить. Не знаю, не знаю, тебе ее квартира знакома. Боюсь, Джордж окружен совсем бестолковыми людьми. Неужели испанцы такие же халтурщики, как итальянцы? Или не такие? Или еще хуже? Но если он прав, их неудача должна чем‐то объясняться: эта женщина много лет ведет себя до крайности осторожно, в отличие от двух других, которым, вероятно, просто нечего скрывать, и они не боятся разоблачения, не боятся, что кто‐то откроет на них охоту. Уверяю тебя: Мэри Магдалена О’Ди не спала спокойно ни одной ночи в своей woeful bed, – он снова процитировал Шекспира, вспомнив на сей раз “Ричарда Третьего”, что можно перевести как в своей “печальной постели” или в “горькой постели”, – с тех пор как нашла прибежище в Руане и стала выдавать себя за другое лицо.

– Да, но про неудачу с микрофонами мы знали с самого начала, и чтобы убедиться в этом, незачем было посылать туда меня.

– Погоди, Том, – перебил меня Тупра и с явным неодобрением слегка надавил мне на плечо. Видеть выражение его лица было не всегда приятно, не видеть его – еще неприятней. Он продолжал: – Мы здесь много чем занимаемся, в том числе изучаем разных людей. Иногда напрямую, иногда по пленкам. Как ты правильно догадался, мы их расшифровываем, разгадываем, пытаемся раскусить. Так мы изучили тех твоих приятельниц, которых смогли увидеть.

Он сделал паузу, а я воспользовался этим, чтобы спросить:

– Здесь – это на Кокспер-стрит?

– Место не имеет значения. У нас есть другое помещение, тебе знакомое, будут и другие, нам часто приходится их менять. Нашу группу воспринимают и как экспериментальную, и как традиционную, и нас размещают в зданиях без вывесок. Но в один прекрасный день оценят по заслугам, как это случилось с Сефтоном Делмером во времена Черчилля – оба оказались настоящими провидцами. Я не жалуюсь, эти здания без вывесок вполне нам подходят, и в итоге никто не знает, кто мы такие и чем занимаемся. Ты ведь давно усвоил: лучше всего, когда кто‐то словно вообще не существует… – Он опять помолчал, как будто размышлял над своим старым желанием – существовать, не существуя, и потерял нить разговора. Но он никогда ее не терял.

– Ну и что вы обнаружили, изучая эти пленки? – Я решил вернуть разговор в прежнее русло.

– Что ни Марию, ни Селию безоговорочно сбрасывать со счетов нельзя. Люди бывают очень хитрыми, умеют ловко притворяться или даже начинают верить, будто действительно стали другими; у тебя самого на этот счет имеется богатый опыт, да и у меня он тоже в свое время был. Тем не менее ни та ни другая, по‐моему, не тянут на роль Молли О’Ди.

– Почему ты назвал ее Молли? – Мне стало любопытно, что означало в его устах это уменьшительное. Кстати сказать, фамилию Оруэ он упорно игнорировал.

Тупра опять замолчал, видимо задумался, а я по‐прежнему чувствовал его неподвижную руку на своем плече. Потом, как мне показалось, он решился чуть приоткрыть карты, то есть сделать мне уступку:

– Джорджу она нужна из‐за ее оперативного участия в теракте восемьдесят седьмого года. А мне она нужна не только потому, что я хочу оказать услугу Джорджу, просто я уверен, что ее отправили на помощь баскам боевики из ИРА. Возможно, временно. Если Молли О’Ди после перерыва снова вернется в актив, а я боюсь, что она вернется, то наверняка речь пойдет не об Испании, а об Ольстере или Лондоне, а это уже напрямую касается меня. На самом деле она прежде всего ирландка, как сам ты больше испанец, чем англичанин, или больше англичанин, чем испанец, – тебе виднее. ЭТА получила в ее лице помощь от ИРА, но она сохраняет верность ИРА, а не баскским идиотам.

– Действовать в Ольстере из Руана? Звучит не слишком правдоподобно.

– Да? А сам ты, Том, как сейчас попал в Лондон? Есть самолеты, поезда и суда на воздушной подушке. И люди в мгновение ока покидают тот или иной город, никому ничего не объясняя и ни с кем не прощаясь. Ведь именно так поступил твой Джим Роуленд, правда? Нельзя недооценивать “спящих” боевиков. Они ждут, ждут и ждут, вся их жизнь сводится к ожиданию.

– А мне показалось, что с “беспорядками” будет вот-вот покончено.

По-английски использовали эвфемизм The Troubles (и по‐ирландски тоже довольно похожее слово) для обозначения той войны, которая с перерывами велась почти тридцать лет, особенно в Северной Ирландии, но также в Англии и Ирландии и даже на континенте, войны, в которой погибло около трех с половиной тысяч человек (в том числе двести детей), что в три с лишним раза превышало число погибших от рук ЭТА. Но там, как я уже говорил, убивали две банды, и одна больше, чем другая, вот она‐то и беспокоила Тупру.

– Да, так говорят, так считается. Кто знает. Я не верю в грядущие соглашения, и менее того – в обещания. В любом случае, даже если конец этому близок – или хотя бы возможен, – еще будут нанесены жестокие удары, будь уверен, без них дело никогда не обходится. Коль скоро уже проделан столь долгий путь, свернуть с него следует en beauté[54], и прощание должно выглядеть как предупреждение: “Мы уходим, но можем и вернуться”. Сам знаешь: змеи перед смертью долго лютуют, а если им все же удается выжить, будут вести себя по‐прежнему.

Он опять замолчал, словно и вправду углубился в размышления о других временах, возможно временах своей юности, или о том часе, когда он переступил черту, расставаясь с криминальным миром и друзьями-бандитами, чтобы впредь предупреждать несчастья, встав на сторону закона. Правда, закона весьма шаткого и часто сомнительного, который позволяет не только служить ему, но порой и пренебрегать им. Я ничего ему не ответил, и, пожалуй, именно мое молчание заставило его продолжить:

– Так что надо обнаружить нашу Молли и убрать со сцены, и не только чтобы услужить нетерпеливому Джорджу, но и ради защиты Королевства, то есть нашего Королевства. – Наконец он убрал руку с моего плеча и сел на диван, где прежде сидела его жена. Я опять увидел глаза Тупры – проницательный и решительный взгляд, ничего общего не имеющий с не совсем уверенным голосом, каким он говорил, стоя у меня за спиной. Он сменил тон: – Послушай, Невинсон – или Центурион, – ты боишься высказаться откровенно, что я готов понять, так как никому не хочется брать на себя ответственность за чужую судьбу. Но выхода нет, тебе придется это сделать. Или выход найдется, но он окажется куда более болезненным – и ты сам в этом огне сгоришь. Я ведь чувствую, что к какому‐то решению ты в любом случае склоняешься. Это заметно и по твоему рассказу, и по тому, как ты женщин описываешь. У тебя нет доказательств, но интуиция работает. Ты уже видишь Молли О’Ди. Хотя и не хочешь себе в этом признаться.

Теперь встал я. Мне надоело сидеть, я по‐прежнему чувствовал легкую тяжесть в плече – или мне так только казалось, – а еще меня бесило то, как мягко и неторопливо Тупра затягивает меня в ловушку, вернее уже затянул. Но я мог отказаться. Нет, не мог. Если Рересби не блефовал… Если он не блефовал, то был вполне способен послать Блейкстона или кого‐то помоложе с приказом убить всех трех, да, он был вполне на это способен, так что рисковать я не мог, как и ждать сложа руки, пока он раскроет карты, потому что раскрыть карты значило для него убить сначала первую – Марию, Селию или Инес, а следом и двух других.

Он подошел к телефону и попросил принести нам кофе.

– Ну так которую из трех я должен назвать, по твоему мнению? Говори прямо.

– Что ж, если ты так желаешь… Но учти: все сведения получены мною от тебя самого, а я лишь помогаю тебе взглянуть на ситуацию трезво, и не более того. Кто та единственная, у кого нет семьи, но где‐то есть дочка, которую она, возможно, просто выдумала? Очень жалостливая история, правда? Кто может в любой миг закрыть или продать свой ресторан и исчезнуть – легко и к тому же с живыми деньгами? Кто так и не установил прочных связей в Руане? О ком там некому будет вспоминать? Кто привел к себе домой приятеля, чтобы вы посмотрели друг на друга? Кто меньше других теряет, вернее, не теряет вообще ничего, покинув город? Кто может без затруднений и хоть завтра обосноваться в Белфасте, Дерри, Лондоне, Армá или Дублине?

– Но все это только предположения, Тупра.

– Да нет. Не только. Поэтому я даю тебе еще две недели, в крайнем случае три, если за две первых ты сумеешь добиться реальных результатов. Я ведь не намерен идти на поводу у Джорджа с его излишней спешкой, если все можно сделать по уму. Оказать ему услугу – пожалуйста, идти у него на поводу – нет. А спорить тут не о чем, просто не о чем. Не упускай из виду и двух других, особенно Марию, раз уж теперь ты бываешь у них. Очень странная семья, этот брак трудно понять, и твое предположение имеет смысл. Фолькуино в курсе дела и поэтому держит ее за горло: при первой же серьезной попытке уйти от него, при первом же протесте или бунте – звонок в полицию, и точка. И не вычеркивай из списка Селию, какой бы веселой и беспечной она ни казалась, живя с этим мошенником Люитвином. Мы, разумеется, проверим все инициалы из ежедневников Инес, хотя вряд ли это что‐то нам даст. Инициалы у разных людей часто совпадают, хотя мои – реже. Скажем, BT: Берни Топин, Бут Таркингтон и этот французский режиссер Бертран Тавернье. Или твои MC: Майкл Кейн, Монтгомери Клифт, Майкл Крайтон, Маркус Кларк, Мэрайя Кэри, ваш Сервантес (Miguel de Cervantes), да сколько угодно. – Я никогда не слышал ни про Топина, ни про Кларка, а Таркингтона почему‐то связывал с Орсоном Уэллсом. Тупру можно было считать ходячей биографической энциклопедией. Но теперь я для него окончательно и бесповоротно стану Centurion’ом. – К тому же эти инициалы могут соответствовать вымышленным именам, и, скорее всего, так оно и есть. Мы сличим наброски мисс Понтипи с теми, что собраны в наших архивах, может, и найдем кого‐то, похожего на твоего толстяка Де ла Рику. Я не очень на это надеюсь, ведь раньше он мог быть тощим, или носить бороду, или вставил новые зубы, или подправил нос. Но все равно: работу, которую можно выполнить, надо выполнить.

Да, Рересби всерьез принялся за дело, хотя и находился далеко от Руана, он втянулся в эту историю и, несомненно, хотел мне помочь, то есть уже помогал – подстегивал меня и понукал. Если какая‐нибудь операция проваливалась, он с этим смирялся – с досадой, но без лишнего драматизма, как с издержками профессии. Но терпеть не мог, когда дело не было доведено до конца – по нерадивости или малодушию. Наверное, он решил, что теперь я грешил и тем, и тем.

– Это займет у нас несколько дней. Возвращайся в Руан, а я сообщу тебе результаты. Сам или через Пат. Возвращайся завтра же, Том, даже сегодня, если получится. Не теряй времени даром, время нас здорово поджимает. Но сначала выпей кофе, раз уж нам его принесли. Он хороший, итальянский.

Кофе и вправду принесли исключительно быстро. Тупра налил его в свою маленькую чашечку, не дожидаясь, пока налью себе я. У него не получалось быть гостеприимным хозяином. Или не получалось в тот день, поскольку я оставался тем же, кем был раньше, – его подчиненным. Но я все‐таки ему возразил, хоть и весьма некстати:

– Как я тебе говорил, мне хотелось бы задержаться ненадолго в Мадриде, раз не вышло по дороге сюда, поскольку ты все‐таки пошел на поводу у Джорджа и слишком меня торопил. Я уже несколько месяцев не виделся с Бертой и детьми. К тому же мы с Марией Вианой договорились, что занятия снова начнутся только в понедельник.

Тупра побарабанил пальцами по столику, и я подумал, что ему не терпится закончить нашу встречу, поскольку он уже сказал мне все, что хотел, а беседовали мы несколько часов. Он глотнул кофе, обжег свои пухлые губы, чертыхнулся. Невпопад выпил вина, чтобы смягчить ожог.

– Распоряжайся данным тебе временем по своему усмотрению, Невинсон. Хоть на Мадагаскар можешь смотаться на целую неделю, дело твое. Но в любом случае тебе известно, что будет, когда срок истечет. – И он поднял вверх указательный палец, сжал руку в кулак, а потом выбросил сразу мизинец, безымянный и средний пальцы, глядя на меня с непостижимой смесью любви и суровости. И я прекрасно его понял: “Или одна, или все три”. – И больше, ради бога, не морочь мне голову.

Мои сомнения, колебания и терзания он воспринимал как попытку заморочить ему голову, думал я в самолете, возвращаясь в Мадрид. Я уже не помнил точно, какие слова он употребил: sorrows (“муки”), misgivings (“опасения”), woes (“печали”) или grievances (“сетования”), да и какая разница, смысл был понятен. Но потом он добавил еще кое‐что, чтобы дожать меня:

– В любом случае начинай обдумывать подходящий способ, самый удобный и не слишком подозрительный, но главное – надежный. Чтобы в нужный момент не суетиться и не действовать впопыхах. Спасибо, что приехал. Будем на связи. – И тут же распахнул дверь кабинета, приглашая меня на выход.

Это я тоже сразу понял, так как много лет учился понимать его, даже не дожидаясь, пока он выскажет свои мысли вслух. Под “способом” он имел в виду выполнение задания – убийство одной из женщин. Никогда не думал, что получу такой приказ, я ведь был воспитан в старых правилах… Да и получил его, когда считал, что уже навсегда избавился от любых приказов Тупры, окончательно вернувшись в Мадрид.

Как я мог поддаться искушению и позволил завлечь себя в эти сети? Но хуже всего было то, что за время полета, показавшегося мне бесконечным, я признал: Тупра был прав. Я попал в мерзкую, невыносимую ситуацию, но и на самом деле будет лучше, если от моих рук погибнет одна женщина, а не все три от рук уже постаревшего Блейкстона, беспощадного пижона Молинью или от чьих‐то еще, от рук головорезов вроде братьев Крэй, хотя и в наших рядах имелись подходящие кадры, либо их легко нанимали где угодно и необязательно англичан. А способ следовало действительно обдумать заранее, и тут он тоже был прав.

Я еще не свыкся с этой мыслью – мысль пока оставалась достаточно отвлеченной, так как еще не выбрал Марию, не выбрал Селию, не выбрал Инес. Я их уже достаточно хорошо знал (или недостаточно хорошо), но в самолете думал просто об “одной женщине”. И никак не мог поверить в реальность происходящего, не чувствовал себя способным ни совершить это, ни жить потом с таким грузом на душе до самого конца, до моего конца. Однако у женщины еще не было конкретного имени, и поэтому, пока самолет летел над Ла-Маншем, я начал обдумывать “способ”.

Да, когда‐то давно я убил двух мужчин и жил с этим без особых проблем – или с неизбежными проблемами, с мыслями, которые накатывают, когда ложишься спать и просыпаешься утром. Ты убеждаешь себя, что некоторые преступления менее преступны – в зависимости от того, кто и против кого их совершает, а еще – ради чего совершает. Но совершать их тяжело, поскольку приходится наблюдать – ведь ты разом и палач, и свидетель, – как из тела умирающего жизнь уходит через отверстие, которого еще недавно не было, как вытекает кровь, ты видишь его смертную тоску и бессилие, или угасание, или уход, или увядание воли, или мгновенное изумление от сознания, что рана смертельна, что настал последний час. Ты ловишь в его глазах искру сомнения или отчаянного протеста, ты вроде бы угадываешь, о чем думает умирающий, ничего не говоря вслух, как это делают живые, и что‐то лишь сбивчиво мелькает у него в голове, что‐то похожее на детский лепет: “Нет, этого не может быть, не может быть, неужели я не буду больше ни видеть, ни слышать, не произнесу ни одного слова, неужели моя голова, которая пока еще работает, погаснет, как перегоревшая лампочка, моя голова, которая еще полна мыслей и терзает меня…”

Нет, подумалось мне, пока я летел на самолете British Airways, пережить такое снова я не смогу, особенно имея дело с женщиной. И тем не менее начал обдумывать разные “способы”, но пока еще подобно писателю, который прокручивает в голове разные сюжетные ходы для будущего романа, или подобно режиссеру, который придумывает их для будущего фильма, но они могут реализовать свои фантазии, потому что нет никакого риска, а происходящее там, к счастью, не происходит на самом деле или происходит лишь в воображении читателя и зрителя, накрепко западая в память, если речь идет о произведениях по‐настоящему талантливых, но тогда читатель и зритель четко и ярко включают это в свой личный жизненный опыт. В таком ключе я и принялся обдумывать предстоящее дело, взвешивая, какой способ будет менее подозрительным и более надежным, как мне и велел Оксенхэм (и так тоже называл себя иногда Тупра), а в нашу последнюю встречу он показался мне больше Оксенхэмом, чем Дандесом, или Юром, или Наткомбом, так как слишком уж презрительно относился к тем, кто его обслуживал.

До сих пор я с ужасом вспоминаю, что среди “возможных способов” нарисовал воображаемую картину убийства, которое и на самом деле произошло пять лет спустя, в июле 2002 года, в городе, не сильно отличающемся от Руана размером, жизненным ритмом и своими амбициями; там тоже случалось гораздо меньше убийств, чем в среднем по стране (всего два-три в год). Только вот в том городе было море, а не река. Когда я прочитал новость в газетах, меня особенно поразили две вещи: ведь именно о чем‐то подобном я раздумывал тогда в самолете, летя из Лондона в Мадрид, и жертва принадлежала, так сказать, к моему кругу – я не был с ней знаком, но мог быть знаком, так как она была учительницей английского языка и литературы в одной из британских школ Мадрида и жила обычной тихой жизнью – до рокового 7 июля. Звали ее Нативидад Гарайо, и было ей сорок четыре года, то есть она была чуть моложе нас с Бертой. На опубликованных в прессе фотографиях (их, думаю, и сейчас можно отыскать в интернете) она выглядела милой и симпатичной. По утверждению коллег, если на кого и можно было держать зло, то никак не на нее, настолько она слыла мягкой, надежной, веселой и готовой в лепешку разбиться ради своих учеников. (Понятно, что большинство коллег отзываются о жертвах преступлений точно так же, но в данном случае они вроде бы говорили искренне.) У нее было трое детей, и она вполне ладила с мужем-адвокатом. В тот день Нативидад оказалась в Сантандере почти случайно. Поехала туда в пятницу на свадьбу кузена, хотя чуть не отказалась от поездки, так как муж не смог сопровождать ее, а дети тогда же отправлялись в Ирландию. В конце концов она решила ехать на машине (четыре-пять часов пути) с братом и племянницей.

Свадебный обед проходил в Королевском обществе тенниса, элитном клубе с кортами и рестораном, расположенным рядом с дворцом Ла-Магдалена, где проходят знаменитые летние курсы и конференции. Праздник продолжался до поздней ночи, хотя некоторые гости ушли раньше, в том числе и брат Нативидад. Она остановилась у своего дяди, мирового судьи, и до его дома было минут сорок ходьбы. Она вышла около трех часов ночи, и портье был удивлен, что в такое время гостья пошла пешком, а не взяла такси. Но Сантандер – город тихий и безопасный, и ей, наверное, просто захотелось прогуляться. Улица, на которой она нашла свою смерть, считалась богатой и была хорошо освещена, там селились в особняках сливки общества, а они хорошо заботились о безопасности: в этом районе день и ночь дежурили охранники, имелись камеры наблюдения и сигнальные системы. Никто ничего не видел и не слышал, как написала Моника Себерио в своем репортаже, опубликованном в 2007 году (эту вырезку я храню до сих пор). Ни водители машин, ни охранники, ни припозднившиеся пешеходы, ни официанты из баров, еще открытых на ближайшей площади. Тело обнаружил молодой парень. Нативидад стояла на коленях в луже крови, сжавшись в комок и опустив голову почти до земли, лицо закрывали волосы. Всего в нескольких метрах от лестницы, спускавшейся к так называемому Пляжу Опасностей. Парень вызвал полицию, и уже через десять минут после того, как женщина в вечернем платье и в туфлях на низком каблуке покинула ресторан, зазвучали сирены. Рядом с телом лежала маленькая сумочка, из которой ничего не пропало. Дорогие украшения тоже не взяли. Платье не было порвано, то есть о попытке изнасилования речь явно не шла. Ей нанесли тридцать пять ножевых ударов. Полицейские не обнаружили ничего, на чем сохранились бы следы ДНК преступника. У жертвы имелись раны на руках, то есть она пыталась защищаться.

Когда Моника Себерио написала свой репортаж, с момента убийства прошло пять лет. Она рассказала, что человек, занимавшийся расследованием, продолжал искать разгадку преступления и показывал дело своим ученикам в надежде, что кому‐нибудь из молодых полицейских придет в голову некая блестящая идея, которая поможет раскрыть убийство. В последний раз я прочел кое‐что про несчастную учительницу года два назад (когда со дня ее гибели прошло уже почти двадцать лет). В свое время расследование было проведено самым тщательным образом. Проверили мужа убитой, десятки ее знакомых и коллег по школе: а вдруг кто‐то, не испытывая вражды к ней самой, ненавидел одного из ее родственников; были изучены все телефонные звонки и эсэмэски, полученные ею и отправленные с ее мобильника за предыдущие полгода. Были рассмотрены разные гипотезы: заказное убийство (но зачем выбирать для этого свадьбу в Сантандере, куда она могла и не поехать, если жертва постоянно жила в Мадриде?), месть (но она не совершила ни одного сомнительного или оскорбительного для кого‐то поступка), отвергнутый любовник (но у нее точно не было любовника, если в таких делах можно что‐то утверждать с точностью), бездомные или пьяницы, которые напали на празднично одетую женщину, но потом испугались, что она видела их лица (но убивать с такой жестокостью? Обычно они если и нападают, то случайно, и повсюду оставляют следы ДНК). Высказывалось предположение и о зловещей игре (ролевой игре), где несчастной учительнице эта роль выпала после того, как некие безмозглые уроды бросили жребий (такого рода история случилась три года назад в Мадриде, когда два парня в помрачении рассудка убили ни в чем не повинного водителя автобуса). Если же говорить о серийном убийце, у которого был единственный мотив – пополнить список своих жертв и удовлетворить внезапный порыв, то в Сантандере ни тогда, ни позднее похожих случаев не регистрировали. Все гипотезы оказались несостоятельными. Преступление так и осталось загадкой, покрытой мраком. Неизвестно даже, напал на нее один человек или их было двое: из тридцати пяти ударов тридцать четыре нанесли маленьким ножом с одним лезвием, а круглую рану на внутренней стороне бедра – обоюдоострым стилетом. Убийца, который орудует двумя ножами, чтобы вторым пырнуть только один раз? В этом опять же нет никакого смысла. Второй убийца, который всего лишь раз вонзает нож в тело жертвы, пока первый устраивает кровавый пир? И в этом смысла не больше. К тому же тогда бы удваивалась вероятность найти следы ДНК. Убийца или убийцы испарились в мгновение ока и с необъяснимой ловкостью, доступной лишь профессионалам. Если они ушли пешком, кто‐то непременно обратил бы внимание на их забрызганную кровью одежду. Если уехали на машине, она наверняка стояла бы наготове, рядом, и ее рывок с места и огромную скорость заметили бы водители многочисленных автомобилей, которые проезжали по хорошо освещенной улице Королевы Виктории, покидая знаменитый пляж и направляясь в центр города.

Я много раз прочел репортаж Моники Себерио и почти выучил его наизусть. Как и несколько других, которые до сих пор время от временя напоминают о том нераскрытом убийстве, прервавшем жизнь случайной гостьи тихого и безопасного города, население которого не превышает двухсот тысяч человек, хотя летом он превращается в веселый бурлящий котел.

Короче говоря, должен признать, что во время того полета из Лондона в Мадрид я нарисовал в уме похожую картину – с той только разницей, что преступление должен буду совершить я. Чем бессмысленней выглядит убийство, думал я, тем сложнее его раскрыть. Чем оно неожиданней и необъяснимей, тем скорее его объяснят тем, что жертве просто не повезло: злая судьба настигла ее, как могла настичь любого из нас, как, скажем, по чистой случайности выбор боевиков ЭТА пал именно на Мигеля Анхеля Бланко (может, они просто бросили кости), ведь в разных поселках Страны Басков среди членов местных советов было немало представителей правящей партии. А люди время спустя лишь пожимают плечами и постепенно забывают о несчастных – иначе нельзя! – к тому же забывать необходимо, забвение помогает усыпить и ослабить боль; а еще чуть позже покорно говорят: тут уже ничего не поделаешь и ничего не придумаешь. Так на смену каждому завтра приходит следующее завтра, так молодые заменяют собой стариков, “слабых, как туман, уносимый ветром”, пока он не растает в изгнании и не превратится в “мертвые тени, что бродят в ночи”[55], суматошные и потерянные.

Возможно, тот полицейский из Сантандера, о котором говорилось в репортаже Моники Себерио, и до сих пор упрямо раздумывает над убийством, случившемся в его городе 7 июля 2002 года, хотя с каждым днем оно отходит все дальше в прошлое; возможно, он упрямо продолжает искать следы и улики – или упущенные двадцать лет назад версии, если воспоминания не угаснут или не рассеются, как туман, уносимый ветром. Возможно, этот полицейский похож на нас, а мы обречены никогда не забывать то, что забывает общество, забывают даже родственники жертвы, которым надо справиться со свалившимся на них горем, чтобы жить дальше и снова начать шагать, то есть сделать и первый, самый трудный, и следующие шаги, и чтобы опровергнуть строки Элиота, впервые прочитанные мной в оксфордском книжном магазине:

Мы умираем с теми, кто умирает; глядите —

Они уходят и нас уводят с собой.

И не вспоминать другие:

Мы рождаемся с теми, кто умер: глядите —

Они приходят и нас приводят с собой.

Во время полета из Лондона в Мадрид я успел обдумать не только “способ”, который пять лет спустя использовали против несчастной учительницы, жестокий и с виду необъяснимый, как непонятно почему случаются несчастья, болезни, катастрофы, как непонятно почему буря ломает дерево…

Один удар тяжелым предметом по затылку той, которую я выберу (или два, или три для надежности). Незаметный яд, брошенный в бокал или чашку, как это делалось в Средние века и в романах Агаты Кристи, которые читал Фолькуино Гауси, а также в романах Бальзака, где алчным отпрыскам не терпится завладеть жалким отцовским наследством. Один выстрел из моего старого “андерковера”, с которым я не расстаюсь уже много лет. Ночной наезд на машине, которая потом бесследно исчезнет. Легкий толчок и падение с балкона. Сведение счетов боевиками ЭТА или ИРА – обе организации продолжают действовать и не прощают отступников. Морбек со своей винтовкой, способный спутать женщину с птицей. Передозировка кокаина, вызвавшая остановку сердца, измученного постоянными страхами и попытками скрыться… Да, всегда есть много “возможных способов”.

Я тотчас понял, что именно так простодушно и сказал (простодушие никогда окончательно нас не покидает): “Один удар тяжелым предметом по затылку той, которую я выберу”. Да, именно так, потому что выбор еще не был сделан, у меня впереди имелись две недели – или три, если наметится прогресс, – чтобы лучше и глубже разобраться в этом деле, чтобы начать действовать смелее (я утратил нужные навыки и слишком осторожничал), чтобы попытаться получить признание и записать его на пленку или добыть надежные улики, которые можно предъявить в суде, и таким образом не пачкать собственные руки. Иначе придется покорно ждать появления в городе безобидного с виду туриста, ничем не примечательного путешественника, мужчины или женщины, которые расправятся с Марией, Инес и Селией, хоть и неизвестно, в каком порядке. Вот чего я должен избежать любой ценой, то есть должен указать на одну, чтобы и труп был только один – той, которая десять лет назад помогла убить в Барселоне двадцать одного человека, а в Сарагосе – одиннадцать, включая детей. Я так и не узнал, что стало с той девочкой, которую нес на руках гвардеец с непокрытой головой и окровавленным лицом.

Но я хорошо знал две вещи (моего простодушия едва хватило на то время, пока самолет пересекал французское небо, но до испанского оно не дожило). Во-первых, что мне не добыть надежных улик за эти пятнадцать или даже двадцать дней, даже если буду носом рыть землю. Раз уж Магдалена Оруэ О’Ди ускользала от меня в течение нескольких месяцев – а до этого ее много лет не могли обнаружить нетерпеливый Мачимбаррена и Кальдерон, тогдашний начальник CESID, который наверняка много всего должен был знать, – значит, она не совершит ошибки и не выдаст себя до конца июля, как и потом – в августе или сентябре.

А во‐вторых, я знал, что выбор мне предстоит сделать лишь теоретически, хотя Тупра и советовал не упускать из виду Селию Байо и Марию Виану. Ведь в ответ на мою трусливую просьбу (мне не хотелось самому выносить приговор, ставить на нем печать и свою подпись, а одно тянуло за собой другое) Тупра вполне ясно назвал имя виновной, то есть имя будущей жертвы. Естественно, с приличными случаю оговорками. Правда, он не только указал на нее пальцем, но и сумел все же переложить ответственность на меня, а главным сделать мой указательный палец: “Тебе это подсказывает интуиция, ты в этом уже уверен и сам. Все данные идут от тебя, а я просто помогаю тебе взглянуть на них отстраненно, без страха ошибиться, вот и все”. За этими словами последовали прицельные вопросы, которые звучали веско, как утверждения.

Нет, он был прав, как чаще всего и случалось за время нашей с ним совместной работы. Поэтому, когда я перебирал в уме “возможные способы”, воображая себя писателем, я и на самом деле постоянно видел перед собой крупное и вытянутое лицо Инес Марсан, искаженное ужасом, когда я закалываю ее ножом, огромный рот, жадно хватающий воздух, когда я сжимаю ей горло, огромные глаза зеленоватого цвета (с огромными зрачком, белком и радужкой), которые становятся еще больше под воздействием яда, или непомерно длинные ноги, подвернутые или покалеченные после наезда машины в таком месте, где скорость сильно ограничена и гонка исключена. Видел устрашающе крупное тело со всеми его изгибами и округлостями, которое лежит на кровати и бьется в судорогах после передозировки кокаина; тело, которое бывало обманчиво пылким и сразу потом – совершенно равнодушным, которое я уже хорошо знал, к которому имел легкий и холодный доступ, свободно исследуя его великолепные формы, а иногда “в жалящей истоме летних дней” мог “карабкаться по ней, взбираться на ее громадные колени”[56].

Это лето было первым, когда я почувствовал “жалящую истому летних дней” в объятиях этой не слишком молодой великанши тридцати восьми лет, и будет, разумеется, последним, но пока еще не миновала и его треть. А солнце действительно будет “жалящим”, поскольку моя задача вдруг превратилась в “смертоносный план”, если воспользоваться еще одним сицилианским выражением, теперь разлетевшимся повсюду. Да, Перес Нуикс меня об этом предупреждала, но тогда я посчитал такой вариант настолько маловероятным, что не воспринял ее слова всерьез. А должен был помнить, что иногда самые маловероятные варианты выходят на первый план, становятся главными и неизбежными, причем как‐то незаметно для нас самих. Кто мог вообразить, что австрийский мальчишка из Браунау, мечтавший стать художником, потом нерадивый солдат, лидер маргинальной партии, объединившей громил и полных отморозков, грязный тип, ненавидевший себя самого, станет рейхсканцлером, если уж вспомнить самый яркий и самый исключительный пример невероятных преображений.

Теперь именно Инес Марсан, если все как следует взвесить, становилась той женщиной, которую мне предстояло “убрать со сцены”, спасая двух других, ни в чем не повинных. Знал я и еще одну вещь, в некотором смысле главную, которая могла обернуться для меня серьезным проблемой: хотя я и убил двух человек (можно считать, по одному за десять – одиннадцать лет, а это, как я убеждал себя, было не слишком много для моего полного опасных поворотов жизненного пути), сейчас у меня могла “дрогнуть рука”, коль скоро речь шла о женщине, что бы она ни натворила. Хотя нет, последнее мне было не все равно. Достаточно вспомнить Хосефу Эрнагу, члена ячейки, взорвавшей “Гиперкор”, или Ирантсу Гальястеги, захватившую сошедшего с поезда Бланко, или Долорс Прайс, которая не только поставила автомобиль-бомбу возле Олд-Бейли[57], когда был убит один человек и ранены двести, но и призналась за несколько лет до смерти, что участвовала в похищении и убийстве Джин Макконвилл, вдовы и матери десяти детей, самые младшие из которых в ужасе наблюдали, как мать навсегда уводят из дома.

Я попытался вновь почувствовать ту дрожь, какую испытал при мысли о наказании или мести, ликвидировав первого, хладнокровно и без борьбы, ведь тогда я сразу подумал: “Я уничтожил мерзавца и наверняка избавил мой мир от новых бед, а еще в какой‐то мере воздал ему по заслугам, если вспомнить, что он уже успел натворить”. Но по отношению к Инес Марсан я ничего подобного не чувствовал (Not yet, not yet[58], – с надеждой подумал я). Меня терзали сомнения, а кроме того, она была женщиной, что меняло дело. Давал о себе знать дурацкий предрассудок, усвоенный в детстве, неодолимый след воспитания в старых традициях, хотя в 1997 году эти традиции вроде бы еще не казались такими старыми, как в нынешний идиотский и наглый век, который беспардонно разрушает наши убеждения – одно за другим, и что еще хуже – нашу способность здраво рассуждать.

XII

В конце концов я все‐таки позвонил из Лондона Берте, сказал, что на очень короткое время появлюсь в Мадриде, и попросил сообщить об этом Гильермо и Элисе: вдруг они и для меня выкроят окошко в череде своих юных бурных дел. Молодые, как правило, эгоистичны и считают себя страшно занятыми, поэтому я не слишком надеялся, что они чем‐то пожертвуют ради встречи со мной. Но в данном случае я вполне заслуживал такого отношения, ведь я был долго отсутствовавшим отцом, даже объявленным умершим, а после моего возвращения они восприняли меня с любопытством и недоверием, со смешанными чувствами и, пожалуй, с симпатией к похождениям, которые, как они воображали себе, опираясь на мои невнятные объяснения, я пережил за время своей ссылки или своей мнимой смерти. Я не мог удовлетворить их любопытство (это запрещалось Official Secrets Act[59], который нельзя нарушать), иначе как рассказывая выдуманные пустяковые истории, прошедшие “цензуру” и очищенные от грязи и насилия, живописные сказки из тех, что так нравятся детям, хотя они уже не были детьми, и моего репертуара хватило ненадолго. Но они по крайней мере поняли, что я не собирался им навязываться или контролировать их, не собирался активно опекать, если только они сами не попросят у меня помощи или совета. Ими всегда занималась – и сейчас занимается – исключительно Берта. То, что я не вмешивался в их жизнь и не пытался переманить на свою сторону, помогло нам наладить отношения, поэтому, когда мы встречались, они вели себя со мной уважительно и даже, можно сказать, с любовью – особенно Элиса, – но и глубже в свою жизнь не допускали: я так и остался для них полузнакомым человеком, их случайным отцом – и не более того.

Их возраст и свойственное ему легкомыслие мешали им оценить, что именно благодаря мне они могли вести вполне обеспеченную жизнь – и даже более чем обеспеченную. Я оплачивал их учебу, еду, одежду дорогих марок, а также все развлечения. Нет, они об этом не задумывались и уж тем более не считали нужным благодарить меня. Это казалось естественным и справедливым, дети такие вещи воспринимают как должное, если только с колыбели не испытали нужды и бедности. Я тоже в свое время не благодарил родителей за то, что они послали меня в Оксфорд (не в добрый час послали).

А теперь, теперь, через два или три года после возвращения – окончательного возвращения, как мне казалось, – я снова уехал, поселился в Руане и, вопреки своим обещаниям, за полгода ни разу не выбрался в Мадрид. Ядовитая жажда деятельности и желание быть “полезным” снова захлестнули меня, взяли в плен – и не только мое тело, но и душу. В Руане со мной случилось то же самое, что случалось и раньше в других местах: отчасти я был недоволен своей жизнью и одинок, а отчасти доволен и одинок, был огорчен или подавлен – а иногда и потрясен – своими открытиями, своим вынужденным притворством, и хотя то и другое было запланировано, это не делало их менее неприятными, но в то же время я был доволен возможностью снова войти в чужой образ и надеть маску – или выдумать их, – доволен тем, что вроде как не мне самому, а тому, другому, человеку приходилось совершать самое худшее – что с точки зрения наших врагов было невероятной низостью.

Куда лучше на время становиться лицом несуществующим и таким образом отчасти пощадить себя настоящего, разделив бремя вины с этим несуществующим. Кроме того, легче переносить течение лет, которые осыпаются с нас, но одновременно остаются и тянутся дальше, если ты в это их течение погружаешься то в одном облике, то в другом. Да, именно к этому я уже привык: отдыхать от Томаса Невинсона – затушевывать его и снимать с него всякую ответственность, то есть так или иначе меняться, а это привычка, от которой невозможно избавиться. Вернее, я пытался от нее избавиться после возвращения в Мадрид – и в итоге начал томиться и томился, пока совсем не пал духом. Тупра убедил меня, что это еще не конец и что я сделал не все из мне назначенного. Кое-что еще осталось.

Итак, я целых полгода не приезжал в Мадрил, моя голова была занята руанскими колоколами и туманами, мостом под моим окном, рекой, Музыкальным деревом, сотней местных церквей и питейными заведениями в Баррио-Тинто. Я повсюду видел угрозу, а это всегда бодрит и держит в боевой готовности. И вот теперь мне, наоборот, не хотелось нигде видеть опасность, то есть не хотелось видеть ее в трех женщинах, с которыми я познакомился, за которыми шпионил, с которыми вел беседы, а с одной даже спал, хотя и без особой охоты. Опасной не казалась мне даже Инес Марсан, на которую указал Тупра (а он редко ошибался).

Вот в таком непонятном состоянии, содрогаясь при мысли о том, что меня ждет в ближайшие недели – когда рука может потерять твердость, будет дрожать в сомнении и станет непослушной, – я приземлился в Мадриде вечером 17 июля. Было еще по‐летнему светло, а может, день медлил, не желая уходить. На руанский поезд я планировал сесть в воскресенье, так что в моем распоряжении было три ночи. Наверное, Тупра предупредил Перес Нуикс о моем заходе в порт приписки, наверное, сообщил также Мачимбаррене и они захотят увидеться со мной. В таком случае я решил уклониться от встречи или стать недоступным для них, так как не имел ни малейшего желания выслушивать советы, предупреждения и подвергаться ненужным допросам, поскольку Рересби мне все уже очень внятно растолковал. Я озабочусь этой заботой, когда у меня не останется другого выхода и будут использованы все мои скудные возможности для получения улик против Селии, Марии или Инес, против любой из трех. На самом деле я совершенно не верил в себя и в свои заржавевшие навыки, если только они и вообще не остались безнадежно в прошлом (Оксенхэм все‐таки еще надеялся на меня, почему и дал дополнительное время).

Тем не менее я не спешил заняться этим неприятным делом прямо в нынешние выходные. Мне хотелось вновь отпереть дверь своей квартиры на улице Лепанто, а потом, испросив разрешения, пересечь площадь и навестить мой бывший семейный очаг на улице Павиа, хотя та квартира вот уже пятнадцать лет как принадлежала Берте и нашим детям, теперь превратившимся в вечно занятых молодых людей.

Я тоже любил их в силу естественных причин, хотя у меня эта любовь опиралась скорее на давние воспоминания: я видел их рождение, укачивал на руках, сажал к себе на колени, чувствовал, с каким нетерпением они ждали меня в конце рабочего дня, наблюдал, как неуклюже учились ходить, как спотыкаясь бежали к двери, чтобы встретить и обнять, а я подкидывал их вверх; видел, как внимательно следили за моими губами, когда я напевал им старые песни Auld Lang Syne, или Camptown Races, или My Darling Clementine, словно старались понять, откуда берется мелодия, я слышал первые произнесенные ими слова, когда они еще и сами не сознавали, что именно говорят. Все это я пережил и с Вэл, девочкой, которую никогда больше не увижу, ни маленькой, ни взрослой, которую я, не оглянувшись назад, бросил в английском городе, где тоже есть река. Но в Руане я не оставлю новой жизни, наоборот, унесу с собой целых три – или одну.

Да, мне пришлось отказаться от многого, поначалу меня обманули, потом я действовал по убеждению и даже с азартом. Такие воспоминания жили во мне, по крайней мере в том человеке, каким я был, но ничего подобного не помнят ни Гильермо, ни Элиса, ни уж тем более Вэл. Вряд ли хоть один из троих запомнил, каким я был в их раннюю пору. Вэл была слишком мала, а Гильермо и Элиса с детством давно простились и вряд ли скучают по молодому мужчине, который жил вместе с ними на улице Павиа. А нынче я, уже совсем не молодой, туда лишь снисходительно допускался. Еще ни о чем таком не догадываясь, 4 апреля 1982 года я навсегда отдал Берте ключи от дома, чтобы улететь на другой край земли и поучаствовать в маленькой войне между спесивой Тэтчер и свирепыми аргентинскими вояками, в войне, которая уже почти забылась и не займет много страниц в будущих учебниках истории. Сначала я попал на Фолклендские острова, потом в столицу, которая очень сожалеет, что не может стать европейской, и расположена, вопреки ее желанию, слишком далеко от нас. В тот незапамятный день началась моя долгая смерть, и я до сих пор, просыпаясь утром, в точности не знаю, можно ли уже забыть эту смерть, или я еще пребываю в ней, или все это время я был покойником – с первого дня и до конца, а концом становился каждый следующий день. В любом случае тянется это слишком долго.

Берта не могла меня принять раньше субботы: в пятницу утром у нее было занятие по Генри Джеймсу, днем и вечером предполагались какие‐то встречи, а Гильермо с Элисой в пятницу уезжали к друзьям в Риасу – до воскресенья, так что их я увидеть не успею. Они явно не собирались менять свои планы ради короткой встречи со мной, хотя мы прожили в разлуке несколько месяцев. Я воспринял это как должное, поскольку и сам до сих пор не слишком рвался в Мадрид, чтобы навестить их. Так почему они должны отказываться от поездки, к которой готовились с таким нетерпением?

Итак, Берта ждала меня к часу дня, но не сказала, предполагает ли наша встреча совместный обед. В последний раз мы виделись с ней перед самым моим отъездом – полгода назад, 12 января, если не ошибаюсь. Тогда я сообщил ей о командировке, упомянул о том, что Тупра побывал в Мадриде, а она простилась со мной, не прекращая гладить белье. В Руане эта картина иногда всплывала у меня перед глазами: Берта поставила утюг вертикально, уперла руку в бок и посмотрела на меня с нескрываемым разочарованием, но совершенно спокойно, так смотрят на заядлого игрока, который признается, что снова согрешил, но не решается повторять прежние клятвы и обещания; так смотрят на заядлого игрока, зная, что он никогда не проиграется до нитки, однако из этой ямы до конца своих дней тоже не выкарабкается. Кажется, больше всего ее раздосадовало то, что мой новый отъезд связан не только с тоской и неприкаянностью, но и с интригами Тупры. Во всяком случае, она сказала:

– Ну да, тогда все понятно. Под его нажимом ты снова почувствовал себя полезным и нужным. – И вот теперь, уже в новой ситуации, меня страшно злило, что она так верно все угадала. Потом Берта добавила: – Мистер Тупра умеет убедить кого угодно. Даже в том, что человеку никогда и в голову не пришло бы, о чем он и подумать не мог бы. – А когда я спросил, почему она в этом так уверена, словно и ее саму он убедил в чем‐то немыслимом, она мгновенно ответила: – Он убедил меня в твоей гибели, Томас. Разве это нельзя назвать немыслимым? И я много лет ему верила и старалась тебя забыть.

Вероятно, из‐за того нашего разговора, из‐за промелькнувшего у нее презрения к моей слабости – или это было жалостью? – теперь меня удивило, что она встретила меня не без радости: блеск в глазах невольно выдавал это, так обычно мы ведем себя с теми, с кем нас связывает целая жизнь, кто знает нас и кого знаем мы – с ранней юности или с детства, только вот таких людей становится все меньше и меньше по мере того, как мы стареем. При встрече с ними невозможно скрыть радость и сдержать хотя бы мгновенную улыбку, даже если мы сердимся или расстались не очень хорошо. Это обманчивое чувство, ему не следует доверять слепо, но оно нам приятно: вроде как я снова оказался в “своем доме”, у меня есть “свой дом” – после разных злоключений, ошибок, тягот, лишений и молчаливого раскаяния, и в этом “своем доме” все еще есть кто‐то “из прошлого”, оставшийся таким же, каким был в самый первый день знакомства.

Скоро нам с Бертой предстояло отметить сорок шестой день рождения, но я воспринимал Берту так, словно ей было пятнадцать, двадцать или двадцать пять и словно она совсем не взрослела. Не уверен, что у нее было то же чувство по отношению ко мне, но кто знает, кто знает, почему бы и нет, несмотря на мои шрамы и сильно изменившееся лицо. Кроме того, мы не таили друг на друга зла в буквальном смысле слова (по крайней мере я на нее), и дело не закончилось взаимной ненавистью. Дело и вообще не закончилось, во всяком случае, конец не был обозначен недвусмысленным знаком, каким всегда обозначаются бесповоротные разрывы, – то есть чувством облегчения. Так полагал я.

У меня не было поводов пожаловаться на Берту, зато у нее поводов для обид накопилось более чем достаточно за то время, что мы прожили вместе, не живя, по сути, вместе. Но она всегда была женщиной воспитанной и рассудительной, и веселый нрав не позволял ей ссориться со мной или кричать на меня. Правда, я иногда ловил ее долгий печальный и укоризненный взгляд, словно говоривший: “Как мало я для тебя значила всю нашу жизнь. Какую незначительную роль играла в твоей жизни, которая протекала где‐то в стороне”. И тогда я думал, что она права, что может показаться, будто я отодвинул ее на второй план – и вел себя недостойным образом.

В чем я никогда не признавался ей вслух – просто не выпало подходящего случая, – так это в том, что для меня она воплощала в себе строки Йейтса, написанные в 1893 году, настолько знаменитые, что не раз цитировались даже в фильмах, хотя и это их не опошлило. Начинается стихотворение так:

Когда ты станешь старой и седой,

Ты, сидя у огня, возьмешь мой том

И загрустишь о кротком взгляде том,

О глаз тенистых глубине густой…

Себя же самого я угадывал во второй строфе стихотворения и буду, вне всякого сомнения, угадывать, пока “любовь не сбежит к пикам дальних гор, сокрыв лицо сквозь звездной толкотни”. Глядя на Берту, готовившую обед, поскольку она, естественно, решила, что мы должны пообедать вместе, я тотчас вспомнил, как они звучат в оригинале, и подумал, что вряд ли когда‐нибудь потом мне подвернется удобный случай прочитать ей эти строки, которые она, пожалуй, знает; то есть прочитать, словно примеряя их на себя, как часто поступают юные мечтатели с восхитившими их стихами. Но если я когда‐нибудь решусь на это, я непременно воспользуюсь языком, на котором мы с ней говорим, то есть вспомню мой собственный перевод, сделанный очень давно. И разумеется, опущу вторую строфу:

Столь многих привлекала красота

И грация – кто честен, кто фальшив;

Лишь одного – скитальчество души,

Печали рябь в изменчивых чертах[60].

Каждый из нас теперь жил своей жизнью, время от времени эти жизни пересекались, и даже тела порой соединялись – не очень понятно зачем, возможно, лишь потому, что ее жизнь так и не наладилась, я хочу сказать, что не нашелся мужчина, который сумел бы вырвать Берту из‐под власти призрака, из‐под моей власти. Правда, Берте не был нужен мужчина, чтобы освободиться от меня, ей хватило бы и собственной воли, тем более что мой призрак со временем все больше и больше тускнел. Она ничего не рассказывала мне о тех, кто на короткий период мог заинтересовать ее и развлечь, а для меня они на самом деле были “плодом моего воображения”, поскольку я их, что называется, “измышлял”. Мне казалось невероятным, чтобы их не было, но и уверенности в их существовании у меня не было тоже. В любом случае такие попытки, судя по всему, длились недолго, Берте не везло, она очень быстро уставала, и ей становилось скучно; она предпочитала тратить силы на разбор со своими учениками Диккенса, Конрада и Мелвилла, Эмили Бронте и Элизабет Гаскелл, а также Стивенсона, Филдинга, Марлоу и Шекспира. А может, была слишком придирчивой и привычно ждала чего‐то такого, что все никак не желало явиться. А тем временем имелся я, то рядом, то где‐то далеко, и так продолжалось с тех пор, как меня отправили учиться в Англию, а она осталась в Мадриде.

За обедом мы просто не могли не заговорить о том, что случилось с Мигелем Анхелем Бланко (тема продолжала быть горячей), хотя во время нашей короткой встречи мне меньше всего хотелось думать о террористах или о своем задании. Берта кипела от возмущения – как и вся страна, включая сюда даже некоторых боевиков ЭТА, сидевших в тюрьмах, а также их баскских сторонников, которые прежде выходили на акции в поддержку сепаратистов и орали во всю глотку: “ЭТА, убей их!” – словно имели в виду весь остальной мир, по крайней мере всю остальную Испанию.

– Эти типы, – сказала она, – не заслуживают снисхождения, потому что и сами ни к кому жалости не знают. В свое время тактика GAL казалась мне недопустимой, как ты знаешь, и я готова была сравнить их с социалами[61] или с убийцам на вокзале Аточа[62].

Как‐то раз, уже очень давно, она сравнила и нашу службу с франкистской Политико-социальной бригадой, которую безоговорочно презирала еще со своих студенческих лет. Меня тогда это оскорбило и вывело из себя.

– Но в таких ситуациях, как нынешняя, – продолжала Берта, – начинаешь совсем иначе смотреть на вещи. Я не сплю ночами, представляя себе, что пережил этот ни в чем не повинный парень. Конечно, я не накручиваю себя нарочно – просто просыпаюсь среди ночи от таких мыслей. А что он почувствовал, когда его куда‐то повезли из тайного убежища? Тяжело быть пленником, но человек, видимо, молит бога, чтобы только ничего не менялось, чтобы его оттуда не забирали. В конце концов он, возможно, стал чувствовать себя в этой каморке едва ли не в безопасности, а каждое появление тюремщика воспринимал как дурной знак, и сердце у него замирало. Когда его сунули в багажник машины, он, вероятно, подумал, что будет освобожден, и надеялся на это до самого последнего мига, даже уже стоя на коленях перед выстрелом. Эти типы, они не лучше самых кровожадных франкистов, ими движет такая же злоба. Они настолько омерзительны, что сейчас мне было бы мало узнать, что их арестовали, судили и посадили за решетку. Таких надо убивать, тем или иным способом, но непременно убивать.

Берта была женщиной сердобольной, и не абстрактно, как многие, а и в реальных ситуациях. И еще она была уравновешенной. За последние двадцать лет я ни разу не видел ее такой разъяренной – с тех пор как она рассказала мне об ужасе, который испытала, когда чуть не сгорел в своей колыбельке крошечный Гильермо. Тогда она не почувствовала бы ни малейшей жалости к врагу, как и любая мать, защищающая свое дитя от смертельной опасности. Она долго не могла избавиться от страха, если вообще когда‐нибудь избавилась. Я этого не знал, мы об этом больше не говорили, я просто заверил ее, что нужные меры приняты. Мне не хотелось возвращаться к разговору о том эпизоде, поскольку я невольно чувствовал за собой вину, а Берта, видно, не хотела возвращаться к жутким воспоминаниям. Мне пришлось объяснить ей (с помощью весьма расплывчатых намеков), что та супружеская пара, Кинделаны, втершаяся к ней в доверие и обманувшая ее, уже вообще исчезла с лица земли. Тогда Берту такой исход не возмутил, но только потому, что я ничего не утверждал прямо и не делился подробностями, хотя она их и не просила, я же, если честно, никаких подробностей и не знал, предоставив кому‐то другому из числа “наших” разобраться с той историей.

Нет, тогда ее это явно не возмутило, и точно так же большинство граждан не возмутились бы, если бы по горячим следам кто‐то ликвидировал организаторов терактов (сегодня это главным образом джихадисты). Однако граждане предпочитают не высказывать подобных вещей вслух, а если просачиваются сведения о расправе над боевиками (без ареста, суда и официального приговора), поднимают крик и называют агентов секретных служб бандой убийц, хотя получили возможность вздохнуть свободно и спокойнее спать по ночам, надеясь, что опасностей поубавилось. Как сказано в Псалтири: “…Если Господь не охранит город, напрасно бодрствует страж”. А раз не существует больше того Господа, каким он был в прежние времена, то Его дело будем делать мы, пусть и в обличье злых ангелов. И мы привыкли к такому лицемерию, даже относимся к нему с пониманием, ведь и журналисты, и люди, беседующие за столом после оживленного ужина, – все они безумно кичатся своими нравственными принципами, приверженностью закону и готовностью защищать священные права любой твари.

Берта не слишком отличалась от них, несмотря на внутреннее благородство и довольно прочные нравственные основы. Но если бы кто‐то угрожал или вздумал угрожать ее детям, любые способы защиты показались бы ей ненадежными, кроме одного-единственного – убить врага. Видя ее такой взбудораженной и разгневанной, я подумал, что, окажись она сейчас на моем месте или знай о моем задании, без колебаний ликвидировала бы убийц Мигеля Анхеля Бланко, а также организаторов взрывов, в которых погибло столько детей. Знай она, что я иду по следу одной из террористок и настал час загнать патрон в патронник, стряхнуть случайный листик или несколько листьев, которые успели нападать за эти месяцы, прицелиться с математической точностью и нажать на спусковой крючок; знай она, что я вот-вот превращу эту женщину в нечто непотребное, в хлам, в мертвое тело, которое останется лишь выкинуть вон, как вышвыривают на помойку дохлого кота, она протянула бы мне в помощь свою руку – чтобы моя не дрогнула.

Ближайшее будущее не давало мне покоя, и я был уверен, что рука у меня дрогнет, если прогнозы мои подтвердятся, то есть самые пессимистические прогнозы, самые худшие, какие только могут быть. Наверное, Берта заметила, что я исподволь стараюсь сменить тему разговора, хотя полностью с ней согласен и разделяю ее гнев и возмущение, как гнев и возмущение всей страны, особенно если учесть, что в силу своей профессии был осведомлен обо всем гораздо лучше. И тем не менее явно пытался свернуть беседу на что‐то другое. Мы с ней очень давно не виделись, почти каждую неделю разговаривали по телефону, но звонил ей всегда я и прежде всего расспрашивал про детей. Мельком интересовался ее здоровьем, работой, не нужно ли ей чего, но никогда не задавал вопросов про ее настроение, круг знакомых или вещи сугубо личные, что является эвфемизмом для обозначения сексуальной и романтической стороны жизни. Это было бы бестактно с моей стороны, а кроме того, я предпочитал, чтобы она ничего мне не рассказывала, хотя вряд ли ей пришло бы такое в голову. Теперь, к моему удивлению, она держалась со мной дружелюбнее, мягче и лучилась улыбками, как будто после моего бог знает какого по счету отъезда – но на сей раз совершенно неожиданного, а не “запланированного” – Берта захотела отнестись ко мне по‐доброму или просто пожалеть. Наверное, за эти месяцы, пока я находился непонятно где, она решила смириться с моими исчезновениями, поняла, что они неизбежны, что я всегда был таким, каким был, по крайней мере каким стал после вынужденного поступления на секретную службу, еще до нашей свадьбы, но и той истории тоже не знала, хотя с тех пор прошло уже двадцать пять лет. Да, это случилось очень давно, почти двадцать пять лет назад, и если Берта вопреки всему осталась со мной или осталась душевно близким мне человеком, то теперь, по ее мнению, уже не имело никакого смысла возвращаться к старым спорам, раз абсолютно ничего нового в нынешней ситуации не было. А может, не знаю, она увидела, что я чем‐то сильно огорчен, и это пробудило сочувствие и тревогу, которые слишком долго жили у нее внутри и просто не могли не выплеснуться наружу. Она увидела, что я сижу словно пришибленный и какой‐то опустошенный.

Нет, я никогда не поднимал руки на женщину и не верил, что способен поднять, но если я не убью ее… Почему я опять повел себя как наивный дурак, решив, что нужен Тупре и он действительно просит меня об одолжении, именно об одолжении. А Тупра никогда не нуждался в одолжениях и, разумеется, не имел привычки людей благодарить: он отдавал приказы и превращал услужливого идиота в своего должника. А еще он всегда умел надавить, подстегнуть, то ободряя, то оскорбляя, а порой и нанося удары ниже пояса, если считал нужным. Я вдруг понял: в ресторане на Соломенной площади он не случайно вспомнил те два раза, когда я не совладал с собой (примерно так он выразился), только два раза за всю мою долгую службу; и только он один знал про те случаи – если не считать самих убитых, но они ничего не помнят, не могут рассказать или упрекнуть, – а я ненавидел, когда об этом вспоминали, на это намекали или это обсуждали. Но Тупра глядел далеко вперед и наверняка еще в День волхвов замыслил для меня ловушку: если мне не удастся пойти прямой дорожкой, то поставить перед выбором, когда оба решения будут выглядеть отвратительно. При менее отвратительном я непоправимо и сильно запачкаюсь, а о втором не стоило даже думать. В чем состоит вина Магдалены Оруэ О’Ди? Тупра этого не объяснил, сказав, что и сам не знает подробностей.

– Точных сведений у меня нет, да это и не так важно, – ответил он на мой вопрос, а потом добавил: – Джорджу известно, конечно, больше, но я не требовал от него деталей. Это было бы бестактно, мы так обычно не поступаем. Но именно так мы действуем: сегодня я тебе, завтра ты мне. Мы помогаем им бороться с ЭТА, они нам – с ИРА, как и две эти организации помогают друг другу, оказывают услуги. Мы же не глупее их, правда? – Это его “они нам” было мне особенно непонятно, как и “мы”, хотя “мы” должно было включать и самого Тупру. Мачимбаррена в то время не служил в CESID и “пока действовал сам по себе”. Потом, чтобы еще больше сгустить таинственность, Тупра признался: – Я тоже во многом действую сам по себе в этом деле, не хочу тебя обманывать.

Дэвид Спеддинг, уже не совсем новый шеф британской разведки, хотя я о его назначении почему‐то не слышал (когда я ушел в отставку, этот пост занимал Макколл), понятия не имел о нынешней операции, как я узнал из рассуждений Тупры, который, увлекшись бравами, с набитым ртом пустился в неприятные для меня и злонамеренные воспоминания:

– Приказы в нашей работе, Том, – дело запутанное… И начальство редко требует полной информации, поэтому потом может устроить разнос, если операция провалилась или кто‐то перегнул палку, не говоря уж о репрессиях и наказаниях. Если мы вдруг не совладаем с собой. А ты ведь знаешь, как трудно постоянно держать себя в руках. Да и руки в некоторых ситуациях начинают действовать вроде как сами по себе. С тобой такое тоже случилось, правда уже давно, вспомни‐ка.

История, в которую он меня втягивал, плохо пахла. С самого начала плохо пахла, что я сразу почувствовал. Шефы МИ-5, МИ-6 и CESID, то есть государственные организации, ничего не будут знать о моих действиях в Руане и не давали на них своего разрешения. А может, были в курсе дела, но изображали неведение: запутанные приказы не всегда идут сверху, но непременно спускаются вниз – к тем, кто должен их исполнить, к палачу, который пересекает Ла-Манш или прибывает из какого‐то другого места. Но отнюдь не подозрение о скрытой легальности задания заставило меня согласиться на него. Тут свою роль сыграли моя тоска по возвращению “внутрь” и удовольствие, с каким я услышал от Тупры просьбу о “личной услуге”, услуге лично ему, а не расплывчатым “нам”, хотя он был не из тех, кто опускается до зависимости от своих подчиненных и уж тем более до каких бы то ни было просьб к ним.

Зато теперь, когда я был поставлен перед жутким выбором и так боялся этого выбора (даже если остановлюсь на менее страшном из двух вариантов), стало ясно: то, что прежде вроде как дурно пахло, превратилось в удушающее зловоние. Именно теперь, когда я понял, что острый ум Тупры загнал меня в ловушку.

А Берта, хотя и продолжала возмущаться последними событиями и собственным бессилием, сразу заметила мое состояние: деваться мне было некуда, и предстояло совершить это грязное дело, выполнить то, что больше не грозило королю Дункану – коль скоро кинжальные удары прервали его “горячечный припадок жизни”. Теперь ему больше нечего было бояться (“Ничто его теперь уж больше не коснется” – так утешал себя тот, кто вошел в беззащитную спальню Дункана и убил его сон). Но как утешить этим человека, который еще не умер и которому не суждено умереть мирно и спокойно. И тут я рискнул изложить проблему Берте, но в гипотетической форме, раз уж она сама облегчила мне задачу.

– Да? – ответил я ей. – Говоришь, надо убивать их любым способом? А представь себе, что это тебе представился такой случай – убить их своей рукой. Что убийц Мигеля Анхеля отдали в твою власть и тебе вручили пистолет или нож. А кроме того, гарантировали: никто не узнает о том, как ты с ними поступишь, никаких последствий для тебя это иметь не будет. Ты сказала, что они не заслуживают жалости, так как сами ее не знают. Но говорить легко, когда тебя душит бешенство и ты находишься у себя дома, надеясь, что справедливую казнь совершат другие. Надо полагать, те другие, о которых ты всегда отзывалась не слишком хорошо, которые старались избегать лишней жестокости и к числу которых принадлежал я сам, хотя грязной работой, к счастью, никогда не занимался. Ну‐ка, вообрази себя в такой роли. Смогла бы ты выстрелить кому‐то в висок или перерезать горло?

Берта опустила голову. А потом понимающе улыбнулась, как будто поняла мою хитрость, ведь я примерил на нее ситуацию невозможную, совершенно немыслимую.

– Нет, ты же знаешь, что нет. Я на такое не способна. Кроме того, ты не должен воспринимать мои слова буквально.

– А я их так и не воспринимаю, потому что знаю тебя. Знаю всю жизнь. Но давай предположим другой вариант. Сама ты этого не сделала бы, но не возмутилась бы, если бы их схватила толпа протестующих, которых сейчас много повсюду, и разорвала в клочья? Одобрила бы линчевание? До сих пор протесты проходили очень цивилизованно: руки на затылке, плакаты и покрашенные белой краской ладони, поэтому и слово “толпа” здесь не слишком подходит и звучит несправедливо. Но если бы участники акций обнаружили перед собой тех самых террористов, если бы похитители и палачи вместе с их часами, по которым они отсчитывали время, оказались в полной власти участников марша, вряд ли люди по‐прежнему вели бы себя цивилизованно и ограничились скандированием: “ЭТА, вот мой затылок!” Ты сама сказала, что хотела бы видеть террористов не в тюрьме, а любым способом казненными. Так, значит, и повешенными безнаказанной и безымянной толпой – на фонарях и деревьях? Вывалянными в смоле и сожженными заживо?

Я нарочно подбирал самые дикие формы расправы, заимствуя их из прошлого, когда толпы действительно были толпами, оголтелыми толпами; но ведь такие обычаи могут в любой миг вернуться, как может вернуться все, что считалось вырванным с корнем; и нечто подобное на самом деле еще случается в каких‐то богом забытых уголках Америки, о чем время от времени пишут газеты. Да, и то, что похоронено, иногда бунтует и стремится выбраться из‐под земли на поверхность. Поэтому никогда нельзя отбрасывать лопату в сторону, надо постоянно подсыпать сверху новый и новый слой земли.

Берта вздрогнула: такой вариант ужасал ее еще больше, чем мысль о собственном участии в убийстве, хотя именно так, скорее всего, относилось к этому большинство людей, пока они сидели у себя дома, а не смешивались с отравленными массами, пляшущими под дудку отравителей, и пока им не угрожают те пять токсичных вещей, о которых говорил Редвуд и которые обычно идут единым строем, не боясь никаких противоядий, – когда уже невозможно прорваться сквозь это торжественное и хмурое шествие, управляемое лишь самыми примитивными чувствами.

Берта больше не улыбалась, нарисованные мной картины привели ее в панику.

– Хватит, хватит, – быстро проговорила она таким тоном, словно это было заклинание. – Ты прав, ты прав. Такого я бы тоже не хотела, ни в коем случае не хотела. Наоборот: я бы взбунтовалась против линчевателей так же, как и против тех, кто привез Мигеля Анхеля в поле, поставил на колени и выстрелил в бедного парня со связанными руками. И чего они добились, кроме всеобщей ненависти? Ведь их возненавидели все, за исключением таких же, как они сами, кроме тех, кто аплодирует им, сидя в партере. Сколько людей они уже поубивали?

– Не знаю. Думаю, больше семисот человек, гораздо больше. – На самом деле я знал точную цифру, насколько она могла тогда быть точной: семьсот семьдесят, включая сюда и Бланко.

– Неужели столько? Неужели уже столько?

– Такие вещи забываются, Берта, но были и куда более кровавые годы, чем нынешние. В семьдесят восьмом погибло шестьдесят человек, в семьдесят девятом – больше семидесяти, в восьмидесятом – больше девяноста. И мы все это как‐то пережили.

Берта несколько секунд молчала. Люди отмахиваются от горьких воспоминаний, точные цифры путают восприятие и сглаживают картину, люди не думают о том, что происходит, пока это происходит. Надо признать правоту Тупры: только “мы” ничего не забываем – “мы” и разные группировки-мстители. “Но мы не знаем ненависти, мы не должны позволять себе ненависть. Мы действуем бесстрастно, зато и время для нас движется иначе. То, что случилось десять лет назад, для нас случилось вчера. Даже сегодня, да, это происходит еще и сегодня”.

– Сколько напрасных жертв, – произнесла она наконец. – Ты прав: их надо хватать и сажать за решетку. И как можно скорее. Чтобы они снова и снова не творили то же самое.

Да, конечно, таково было общее мнение, мнение тех добродетельных лицемеров, которые ратуют за реабилитацию убийц и возвращение их в общество, правда, при этом извращая идею великого Чезаре Беккариа[63] и прочих поборников справедливости. Но именно на этом основывалось наше решение ликвидировать Магдалену Оруэ, и недавние события торопили нас, хотя существовала серьезная опасность, что мы поступим несправедливо, даже окажемся обычными убийцами, но из тех, кто не нуждается в реабилитации, а из общества и так не исключены.

– Да, – ответил я. – Главное, чтобы не дать им снова и снова делать то же самое.

Берта молчала. Но теперь выглядела скорее задумчивой и грустной, чем разгневанной. Мне удалось отвлечь ее от темы, которая занимала все умы в Испании, но моя‐то голова была по‐прежнему занята полученным заданием. Берта не будет настаивать на продолжении этого разговора – от всего так или иначе надо отдохнуть. Теперь мне предстояло разогнать тучи, вернуть ее к менее мрачным сюжетам, к продолжению нашего обеда. Мы оба на время забыли про еду, но, к счастью, обед состоял из холодных блюд. И благодаря легкому характеру Берты, которая не выносила слишком долгого уныния, я быстро справился с этой задачей. Веселый нрав остался при ней, хотя поводов для перемен у нее было более чем достаточно. К тому же в ту субботу она держалась со мной на удивление дружелюбно. Да, она была милой и ласковой, сдержанной и тактичной и не задавала лишних вопросов, хотя видела мое угнетенное состояние. Но Берта еще много лет назад привыкла не задавать мне вопросов.

Дни и недели, оставшиеся мне в Руане, – я даже не мог толком их сосчитать, может, три, а может, и всего две, – пролетели очень быстро, как бывает всегда, когда ты мечтаешь, чтобы время не двигалось, чтобы оно растягивалось и день не заканчивался ночью, а утро не возвещало наступление следующего дня. Я знал, что ничего нового не добьюсь, что в последний миг не вспыхнет луч света и к моим ногам не упадут с неба нужные решения. Однако я все же старался хоть немного продвинуться вперед. Стал чуть больше внимания уделять Селии Байо, которую в последнее время оставил почти без присмотра. Мы с ней дважды посидели на террасе модного ресторана и выпили по бокалу вина, но я лишь убедился в справедливости своего прежнего мнения: она была настолько простодушна, что самым естественным образом одолевала любые невзгоды. Безутешно и, думаю, вполне искренне оплакивала гибель Мигеля Анхеля Бланко, но сейчас уже снова с головой окунулась в свои общественные дела и с гордостью сообщила, что Люитвин замыслил нечто грандиозное, только вот ей пока запрещено рассказывать о его планах.

В 1999 году предстояли муниципальные выборы, и я заподозрил, что он решил побороться за пост алькальда, основав собственную партию при поддержке тех, кому оказывал услуги, а таких было немало. Если он решится, то запросто победит, так как умеет пустить людям пыль в глаза, и пройдут годы, прежде чем они его раскусят – такие процессы происходят очень и очень медленно, по крайней мере происходили медленно, пока не появились социальные сети, хотя, если честно, с ними некоторые процессы стали развиваться еще медленнее. И случались вещи совершенно необъяснимые: так, на юге, в Марбелье, довольно богатом крае, в одном городке полным хозяином стал просто непотребный, вульгарный и гротескный персонаж – да еще с криминальным прошлым. Нельзя забывать, что испанцы в любой части страны – даже те, что испанцами себя не считают, – имеют застарелую склонность выбирать на высшие должности самого худшего из всех кандидатов и устраивать овации тем каудильо, которых им навязывают, которые дают заманчивые обещания и выглядят на первый взгляд симпатичными, пусть у них на лице и написано, что они воры, а по глазам видно, что добра от них не жди.

Я не стал тянуть Селию за язык, хотя выведать у нее все что угодно было легче легкого, но меня махинации ее мужа совершенно не интересовали. Как не было дела и до того, что произойдет здесь в 1999 году, что случится с руанцами и с их “благородным и верным” городом, который так деградировал. Мне осталось прожить тут несколько неприятных недель, а вообще‐то я уже сидел на чемоданах. И не мог тратить драгоценные часы на Селию Байо, поэтому рискнул окончательно вычеркнуть ее из списка подозреваемых, решив, что включили ее туда лишь потому, что Перес Нуикс или Мачимбаррена просто переусердствовали, так как она перебралась в Руан в нужный им год, а прошлое ее было не совсем прозрачным. Но ведь это относится к большинству людей – прошлое, по определению, не прозрачно, даже для нас, для тех, кто его помнит.

В понедельник 21 июля я вернулся в сад Марии Вианы и Гауси, как мы договорились, чтобы возобновить с детьми занятия, которые должны были продолжаться еще и весь август. Но я что‐нибудь придумаю, когда мне придется навсегда исчезнуть из Руана. Никто не знал моего настоящего имени и вообще кто я такой, а сведений о Мигеле Центурионе Агилере невозможно будет найти нигде, ни в каких архивах или учетных записях; если же какой‐либо неуемный местный полицейский – как тот из Сантандера, который занимался убийством Нативидад Гарайо, – решит пойти по моему следу и отыскать меня, я всегда смогу на время скрыться в Англии, а уж Тупра постарается притормозить его, воспользовавшись своими многочисленными связями с влиятельными людьми. Да и в Руане вряд ли кто‐то будет скучать по мне, я ведь ни с кем накрепко не сошелся, как и в том английском городе некоторое время назад, хотя время это уже стало понемногу блекнуть. А в испанском северо-западном городе я быстро превращусь в тень, которая промелькнула, не оставив следа, или в облако, унесенное ветром и отогнанное от Руана колокольным звоном.

Мария Виана вызывала у меня больше интереса после недавних бурных событий, хотя и ее тоже я с трудом представлял себе в качестве Магдалены Оруэ. Отчасти из‐за ее, на мой взгляд, невероятной привлекательности, но главным образом из‐за того, что Тупра достаточно прямо указал мне на Инес Марсан – и я эту прямоту оценил и сделал на нее ставку. Тем не менее я не должен был оставлять попытку что‐то узнать и про Марию, даже если этот путь вел в тупик. И тут существовала лишь одна возможность – надо было вывести ее на разговор: а вдруг она о чем‐то проговорится, и хотя я бывал в их доме не ради бесед с хозяйкой, все зависело исключительно от ее желания поболтать со мной после окончания занятий с детьми.

Наши обрывочные беседы как‐то незаметно становились все более долгими. И вот 21 июля она предложила мне приходить к ним каждый день, чтобы наверстать пропущенные часы, и я сразу же согласился. Затем, 24‐го, Фолькуино уехал вместе с заядлым охотником Морбеком и их, скажем так, помощником с франкистскими усиками из Кангас‐де-Ониса в Рибадеселью или Рибадео, потом к мосту Сантьяго в Сарагосе, а заодно решить в тех краях какие‐то деловые вопросы. Поэтому Мария Виана немного скучала и пригласила меня разделить ее одинокий обед (дети обедали раньше, а после обеда, в самое жаркое время дня, у них была довольно продолжительная сиеста). Мы беседовали о том, о чем часто беседуют люди малознакомые, которые не спешат раскрыть перед другими душу, подробно рассказывая о себе. Мария Виана держалась сдержанно, и мне не оставалось ничего другого, как следовать ее примеру: мы говорили о романах и фильмах, о том, как талантливым авторам, которых, по ее мнению, становилось все меньше, удается “словно по волшебству” (именно такую банальность она произнесла) заставить нас поверить в их истории и увлечься ими, хотя они играют честно и предупреждают, что все это выдумка и плод их воображения, что ничего подобного не происходит в той реальности, где живем мы – да и они тоже.

– На самом деле удивляться тут нечему, – продолжала она. – На самом деле в этом нет их особой заслуги, если учесть, насколько большинство из нас готово верить всему, что нам рассказывают. Я ничего про тебя не знаю, к тому же ты кажешься человеком очень закрытым. Но начни ты рассказывать мне свою жизнь, как Дэвид Копперфильд, я поначалу поверю всему, даже самым невероятным вещам. Перво-наперво мы не готовы (или я не готова) ни в чем сомневаться, чего‐то бояться и подозревать, что кому‐то выгодно нас обманывать, что кто‐то просто любит фантазировать и несет бог знает что. Нас легко обмануть и не только рассказав какую‐нибудь историю про себя. Нам навязывают разные теории, завлекают проповедями, смущают лживыми толкованиями фактов и крикливыми лозунгами. Кто‐то берется объяснить нам устройство мира – или хотя бы части мира – и заражает своими идеями. Кто‐то обещает благополучие, стабильность и безопасность для наших детей; кто‐то клянется нам в нерушимой и вечной любви, обещает всегда быть на нашей стороне, защищать от какой угодно опасности или угрозы. Но как бы искренне ни звучали эти громкие клятвы, долго их выполнять невозможно, и тем не менее мы им поначалу верим. И верим по вполне абсурдной, если хорошо подумать, причине: мы не понимаем, а почему бы всему этому и не поверить. Ведь никто не обязан связывать себя обещаниями, и если человек их дает, значит, говорит правду. Зачем врать? Зачем извращать историю, зачем доказывать, что с нами обошлись несправедливо, что мы жертвы. Неприятно чувствовать себя жертвой, но ведь сегодня стараются повернуть дело так, чтобы все мы чувствовали себя жертвами, вечными неудачниками.

Я не очень понял, что она имела в виду, но на всякий случай двинул разговор в ту сторону, которая меня интересовала, а сейчас нужная мне тема вроде как сама собой напрашивалась. Мое внимание привлекло слово “угроза”, которое не слишком вязалось с положением Марии Вианы, а вполне подходило к судьбе Магдалены Оруэ. Хотя и не стоило придавать большого значения одному слову.

– Да, но именно что‐то подобное стоило жизни этому бедному парню, – вставил я, – Мигелю Анхелю Бланко, а еще до него – многим другим. Я имею в виду фальсификацию истории, ведь таким ее трактовкам сегодня верят очень многие. И это не похоже на ирландскую проблему, в их позиции есть много справедливого. Северная Ирландия, думаю, должна быть частью Ирландии, хотя я в этом не слишком разбираюсь. Но Страна Басков – или ее территория – присоединилась к Кастильскому королевству добровольно еще в четырнадцатом веке, если не ошибаюсь, сохранив свои привилегии, и басков никто никогда не угнетал. О чем легко судить по количеству баскских фамилий, которые можно встретить в Америке, и большинство – это люди влиятельные и заметные, – а также среди банкиров, политиков и промышленников по всей Испании. Их никто не отодвигал на обочину, совсем наоборот. Они участвовали в самых громких наших проектах и многими даже руководили. Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление, так я расцениваю ситуацию и вывел это не из школьных уроков, которые, естественно, не заслуживают большого доверия, а из книг. Конечно, очень глубоко я не копал, и любые национальные проблемы нагоняют на меня скуку. Я ведь мадридец, и, наверное, поэтому мне всякие древности, доисторические сказки и картонная мифология, всякие традиции и тяга к “своему клочку земли” малоинтересны. И ничего тут не поделаешь, меня от них просто коробит. Даже спесь нашего Руана кажется мне фальшивой. – И уже без всякого перехода я добавил: – А у тебя фамилия наваррская, да? По крайней мере, Виана – это город в Наварре, которую баскские империалисты и ЭТА хотят аннексировать. Кажется, в Виане похоронен Чезаре Борджиа…

Эта тема не заинтересовала Марию или почему‐то ей не понравилась. И она не выказала никакого желания откровенничать о своем происхождении. Просто ловко обошла мою ловушку:

– Эта фамилия распространена повсюду, и в Мадриде, к примеру, живут десятки людей по фамилии Виана, а я, конечно, не из Наварры, посмотри на меня: разве я похожа на тамошнюю уроженку? Чезаре Борджиа? Никогда об этом не слышала. А что он, интересно знать, забыл в Наварре? Как‐то всегда представляешь себе, как он сидит в Риме и занимается ядами, а умер наверняка в Италии.

Но мне не хотелось слишком отвлекаться от темы и просвещать ее, я надеялся, что она все‐таки как‐нибудь прокомментирует баскскую проблему. Или североирландскую. Ведь Мария сама завела речь об извращении истории и стремлении объявлять целые народы жертвами, вот и хорошо было бы вытянуть из нее что‐нибудь еще. Так как я замолчал, она через несколько секунд вернулась к тому, что, видимо, ее больше волновало, во всяком случае, заговорила она вдумчиво, помешивая ложечкой кофе (мы к тому времени уже пили кофе), словно осуждая себя, но как‐то спокойно, без намека на драматизм:

– Доверчивость всю жизнь была моей главной бедой, и этим легко объяснить, что я до сих пор как девчонка заглатываю хорошие романы и фильмы. По мере того как человек взрослеет, он старается убедить себя, что его доверчивость осталась в прошлом и с ней удалось справиться. А выходит, что нет. Должно быть, это врожденная черта характера, слабость, от которой невозможно избавиться, по крайней мере в моем случае. Не помогают ни возраст, ни опыт, ни обманутые надежды, ни разочарования. Ни попытки раскаяться. Ты снова и снова принимаешь за чистую монету все, что говорит тебе кто‐то, с виду не похожий на явного обманщика, вроде нашего Люитвина. И не важно, сколько раз ты потом обнаруживала, что тебя обвели вокруг пальца. Каждый новый случай – он именно что новый, каждый новый человек – он новый, и тебе никогда не хватает духу заранее вынести ему приговор. Боюсь, и ты тоже смог бы легко меня обмануть, так как ты – новый. Я знаю, что такое легковерие свойственно простофилям. Хуже того – идиотам. Почти никто не хочет признать себя идиотом, как никто не хочет признать, что у него, скажем, плохой вкус или что он дурной человек. А я уже давно смирилась со своим идиотизмом. Это не очень приятно, но бывают ситуации и похуже. Я не жалуюсь и, разумеется, не считаю себя несчастной жертвой обманщиков или тех, кто хитростью заставил меня принять неверные или злополучные решения – ведь, принимая их, мы считаем их единственно верными. Любой обман предполагает участие обманутого, и он несет едва ли меньшую ответственность за свой промах. – Она умолкла, чтобы закурить новую сигарету. – Обманщик делает свое дело, так ведь? У него своя цель, или свой каприз, или своя выгода. Но он ничего бы не добился без доверчивости очередного идиота, а я привыкла выступать в роли безнадежной идиотки. Ну, может, не такой уж полной дуры, чтобы раз за разом наступать на те же грабли, но, во всяком случае, и заблуждений на собственный счет у меня нет. В настоящий момент я не стала бы из‐за этого казниться, в конце‐то концов, все в моей жизни сложилось не так уж и плохо, если подвести итоги. – Она огляделась по сторонам, словно оценивая сад, дом и разные постройки вокруг него. – Не знаю, согласишься ли ты с тем, что вина тут должна делиться на двоих. Хотя, разумеется, и не пятьдесят на пятьдесят. – Она быстро допила свой кофе, словно вернулась в реальный мир, стряхнув с себя некий морок. – Вот ты, Мигель, ты доверчивый человек? Или от природы скептик? Во втором случае я тебе искренне завидую.

Она никогда не называла меня по имени, она вообще никак меня не называла, говорила просто: “Послушай…”, или: “Будь добр…”, или: “Тебя не затруднит…” Ее вопрос застал меня врасплох, хотя столь долгое вступление отчасти подготовило к чему‐то подобному. Я немного помедлил, тоже доставая сигарету и закуривая, потом с задумчивым видом поставил локоть на стол. Ответить ей должен был Центурион, а не Томас Невинсон, а Центурион был, по сути, довольно заурядной персоной, чья биография исключала приметные события. На самом деле у него и вообще не было внятной биографии, я ее так и не придумал в подробностях, мне это не было нужно. Но Мария поймала меня в один из тех моментов или дней, когда люди, посвятившие себя нашей профессии, бывают не очень уверены в том, кто они такие на самом деле, или им трудно полностью перестать быть тем человеком, каким они были большую часть времени или в детстве – с самого рождения. Возможно, причину нынешнего моего состояния следовало искать в недавней встрече с Бертой: после нее у меня появилось смутное желание вернуться назад и снова стать Томасом Невинсоном. Не тем, который вернулся в 1994‐м – разочарованный и выгоревший после растянувшейся на годы мнимой смерти, погруженный в мрачные мысли, померкший, увязший в самых тяжких воспоминаниях и ведущий почти растительную жизнь. Не тем, который вернулся к своим скучным обязанностям в посольстве и позволял себе время от времени поразвлечься с упрямой Перес Нуикс. Не тем, который уже совсем распадался на части, когда в его жизни вновь появился Тупра. Тот Томас Невинсон мало на что годился и совсем пал духом. Нет, он хотел бы стать таким, каким был в самом начале – Томасом Невинсоном из Британской школы, а потом из школы “Студия”, мальчишкой с мадридских улиц Мартинеса Кампоса, Микеланджело и с улицы Хеннера, где он жил с родителями, братом и сестрами. Томасом Невинсоном, который не видел повсюду одно только зло и никому не нанес “последнего удара”, да и первого тоже… Это желание было химерой, но оттого не менее сильным. Смутным, но желанием.

Разумеется, я мог обмануть Марию Виану и как раз в тот миг обманывал, такую доверчивую, как обманывал и простодушную Селию Байо, что не грозило ей серьезными последствиями, как обманывал независимую и недоверчивую Инес Марсан, что, возможно, грозило ей губительными последствиями. Большую часть своей жизни я брал в оборот не только доверчивых людей, но и весьма осторожных и мнительных, добиваясь (и добивался), чтобы они ослабили бдительность и расслабились.

Однажды, уже довольно давно, Берта очень резко отозвалась о самой сути моей службы, а случилось это, когда мне пришлось в общих чертах, не вдаваясь в детали, признаться ей, чем я занимаюсь. Она вспомнила пару сцен из шекспировского “Генриха Пятого”, чтобы опровергнуть мои доводы и загнать меня в угол, чтобы я как в зеркале увидел в этих сценах отражение собственной ситуации. Я хорошо помню наш разговор, ведь я тогда угодил в подстроенную мне Бертой диалектическую ловушку – моя жена всегда отличалась острым умом, очень острым умом, – но я каким‐то образом сумел выкрутиться и даже отчасти опроверг ее аргументы: мол, такие правила действуют во время войн, а войны никогда не прекращаются, хотя часто остаются потаенными, скрытыми или они только завязываются; ни одна война не обходится без обманов, и кто‐то должен взять на себя роль защитников Королевства, пока остальные занимаются своими повседневными делами, не думая ни о чем, кроме этих повседневных дел, не думая, что и они тоже могут стать жертвами взрывов или перестрелок; именно мы обеспечиваем видимость мира и нормальную жизнь, стараемся сделать так, чтобы поезда соблюдали расписание, чтобы действовало метро и ходили автобусы, чтобы работали пекари и почтальоны носили почту – чтобы работало все то, на что люди не обращают внимания и что считается само собой разумеющимся, а на самом деле должно восприниматься как чудо. Что‐то в этом духе говорил я Берте в свою защиту. И тем не менее, тем не менее…

Как раз в ту пору я стал энтузиастом, убежденным в неоспоримой важности наших задач, мало того, стал патриотом Англии и верно ей служил. А теперь вдруг почувствовал, что устал обманывать, почувствовал это во время нашей послеобеденной беседы с Марией Вианой, которую уважал без особых на то оснований и которая очень нравилась мне без особых с ее стороны усилий. Видно, я просто почувствовал неодолимую усталость, поскольку в самом скором времени мне предстояло сделать самое отвратительное из всего, что я только мог для себя вообразить, что шло вразрез с самой моей натурой. Не исключено, что жертвой моей станет и вот эта доверчивая женщина. Поэтому сейчас я четко уловил сигналы тревоги и стал размышлять над тем, о каких достойных сожаления ошибках Мария говорила, о каком раскаянии, которое не лечит душу. Она наверняка имела в виду свою личную жизнь, согласие на какие‐то условия, которые ее сильно разочаровали, или мужа, который так плохо с ней обращался, мог отшвырнуть ногой собачку, не пылал страстью к жене, зато пылко увлекался холодным оружием. Возможно, она вспоминала то, что не могла не вспоминать каждый день: жестокие ошибки, совершенные Магдаленой Оруэ О’Ди, а они и вправду требовали раскаяния, хотя террористы не слишком к нему склонны. Кто знает… Ее вопрос так и висел в воздухе. Да, конечно, я тоже был человеком доверчивым, в молодости даже слишком доверчивым и до сих пор таким оставался, хотя звучит это неправдоподобно и даже постыдно. Только слишком доверчивый человек мог оказаться там, где оказался сейчас я, в городе Руане, получив совершенно неприемлемое для меня задание (намек, сделанный Перес Нуикс в Мадриде, роли не играл, в тот момент он показался мне далеким от реальности, хотя я должен был понять, что обычно она такие вещи говорит всерьез). Теперь я был обязан нарушить усвоенное с молоком матери правило: на женщин нельзя поднимать руку и уж тем более лишать их жизни. Даже в пылу жестоких битв их часто щадят – пусть лишь для того, чтобы они горевали и рассказывали другим о своей горькой судьбе.

– Да, к сожалению, я тоже человек доверчивый, – ответил я Марии. – Как, впрочем, и почти все вокруг. Только очень порочные люди могут раз и навсегда утратить доверчивость. Но я не понимаю, что ты имела в виду. Неужели ты действительно успела совершить столько достойных сожаления ошибок? И во многих своих поступках раскаиваешься? Глядя на тебя, никто бы ничего подобного не подумал. Вряд ли твоя жизнь действительно сложилась так уж неудачно. – И теперь уже я обвел все вокруг красноречивым взглядом.

Мария Виана печально улыбнулась:

– Прости, Мигель, сама не знаю, зачем я на тебя все это вылила. Просто меня преследуют такие вот нелепые мысли – наверное, виной всему летнее солнце. Эти мысли одолевают меня по ночам, но не каждую ночь, а только если застают врасплох. Днем я обычно умею их отгонять. К тому же жаловаться я имею право, лишь оставшись наедине с собой. Да мы и все любим жаловаться себе самим, правда? Каждый вспоминает свои неудачи, ошибки и беды. Но, какой бы дурой я себя ни считала, не могу не признать, что в жизни мне очень повезло. Хотя все могло обернуться куда хуже. Забудь, пожалуйста, и прости меня.

Итак, ничего по‐настоящему важного я не услышал. Поэтому чуть позже попытался вернуться к той же теме и убедиться, что она имела в виду свой брак с бешеным Гауси, у которого оказалась в плену, а вовсе не что‐то более серьезное, то есть не свои предполагаемые преступления. Но настроение ее решительно переменилось, и откровенничать она больше не захотела. Мало того, вроде бы и сама была обескуражена, приоткрыв этот кран при мне, совершенно чужом для нее человеке, новом человеке, который всего лишь временно служил у них в доме.

Я стал прощаться, ее ждала сиеста, а мне хотелось хорошенько обдумать услышанное:

– Большое спасибо за обед, Мария. Было очень приятно.

– Мы запросто можем повторить его, до конца лета еще далеко. – Это прозвучало как формула вежливости, и я не уловил в ее словах ни настоящего приглашения, ни желания продолжить общение – искреннего или притворного.

– Не уверен, что твоему мужу будет приятно обедать со мной за одним столом.

Она снова улыбнулась, теперь уже без натяжки, словно не придавая никакого значения тому, что собиралась добавить, да и не в ее характере было отзываться плохо о ком‐то из домашних при посторонних.

– Ну, тут трудно сказать заранее. Ему нравится только то, что ему нравится. – Это была изящная форма избежать более подходящего определения. – Такой у него нрав. К тому же вы с ним не так часто пересекались.

А я не мог признаться, что пересекался с ним довольно часто благодаря скрытой камере. С ним и, естественно, с ней.

– Об этом легко догадаться. Он кажется очень властным человеком, из тех, что позволяют себе делать лишь то, что считают для себя полезным или интересным. – Я протянул ей руку в знак благодарности, хотя у испанцев принято в таких случаях обмениваться легкими поцелуями в щеку. Сама она именно так и поступила, словно желая показать, что не относит меня к числу прислуги. – И еще одна вещь, не сочти за бестактность. Ты вот только что сказала, что все могло обернуться для тебя куда хуже. Но мне трудно в такое поверить. То есть трудно представить тебя в какой‐нибудь совсем уж незавидной ситуации, если судить по твоей манере поведения и твоему внешнему виду. Ты ведь знаешь, как тебя уважают в Руане… О тебе не сплетничают, тебе не завидуют, что для Испании результат невиданный.

Она в третий раз улыбнулась – скромно, но не покраснев:

– Да, невиданный, если так и вправду обстоит дело. Знаешь, есть такое немецкое слово extraordinär – но, если применить его к радости при виде чужого несчастья, оно должно было быть выдумано в Испании. Нет ни одного региона в нашей стране, где оно не сгодилось бы, как бы их жители ни кичились собственной непохожестью на других. Вот еще один повод для меня считать себя отмеченной судьбой. Но кто угодно может потерять все – и в любой миг. Даже уже почувствовав себя богатым и надежно защищенным. Посмотри, сколько людей, считавших себя неприкасаемыми, отправляются в тюрьму. Гарантий нет ни у кого – вот о чем не следует забывать.

Да, в тот вечер, сидя у себя дома перед окном, глядя на мост и на реку, я обдумывал наш разговор с Марией Вианой. И с нее, в отличие от Селии Байо, я не мог, к большому своему сожалению, окончательно снять подозрения, хотя испытывал к ней откровенную слабость и вполне объяснимое сочувствие. Если тебе нравится смотреть на кого‐то – но в моем взгляде не было нити похоти, нити чувственности, – это неизбежно туманит взор, или лишает его объективности, или делает нашу оценку более благосклонной, по крайне мере мысленную оценку. Если ты учитель – а я дважды играл роль учителя, в двух разных городах и в двух разных странах, – то невольно ищешь взглядом лицо, которое тебе больше нравится или внушает больше доверия. И тем не менее в послеобеденных рассуждениях Марии было много двусмысленности: их можно было слишком по‐разному истолковать, и это не позволяло взять и вычеркнуть ее окончательно из моего короткого списка, который сейчас казался мне слишком длинным.

Мало того, в те шальные июльские дни любой такой список казался мне вообще лишним, я мечтал, чтобы его не было, мечтал изъять из моей жизни тот День волхвов, когда я поначалу с презрением отказался взглянуть на выложенные на стол снимки. Потом я их забрал и принес домой. И теперь меньше всего хотел выстрелить в одну из женщин из своего старого револьвера где‐нибудь в темном закоулке или сжать руками ее тонкую шею. Возможно, такую же тонкую, какой была шея у Анны Болейн. Но я не мог воспользоваться быстрым и милосердным мечом, быстрым, как короткий свист или порыв ураганного ветра.

XIII

Двадцать восьмого июля зазвонил телефон, и очень английский голос Тупры прервал мое созерцание ленивых вод Лесмеса, которые утекали в темноту с отчаянной неспешностью – отчаянной, с точки зрения того, кто с нетерпением ждет прихода ночи и отхода ко сну, сулившему обманчивое забвение. Я пользовался каждым мгновением бездействия, каждой паузой, какие дает нам этот мир даже в самых худших ситуациях или даже в моменты крайнего душевного смятения. На самом деле мне были необходимы такие паузы, и я старался сам их себе устроить. Не забывая про свою задачу, понимая, что от меня зависят две невинные жизни, я тем не менее ждал, пока истечет срок, данный мне в Лондоне, две или в лучшем случае три недели, одна из которых вроде бы уже миновала. Однако мне не хотелось вести мучительный счет этим дням, наоборот, по мере возможности я старался превратить каждый день в праздник, очень кстати вспоминая Гёльдерлина:

Как в праздник на поля свои взглянуть

Выходит утром земледелец, если

Из душной ночи молнии прохладные

Все время падали, и гром гремит еще вдали…

В дни, предшествовавшие этому звонку Тупры и последовавшие за ним, я посетил городские достопримечательности, которые раньше видел лишь мимоходом и внимательно осмотреть не удосужился. Побывал с группой туристов в кафедральном соборе и послушал, как и они, объяснения гида. Посетил церковь Святой Каталины и, разумеется, собор Святого Томаса, а также церкви Святого Бернабе и Святого Иоанна у Латинских врат, Святой Агеды и Усекновения главы Иоанна Предтечи, хотя два последних названия по очевидным причинам натолкнули меня на тяжелые мысли и тяжелые предчувствия. Легенда о святой Агеде (Агате) из Катании относится к третьему веку. Красивая девушка из богатой и знатной семьи поклялась сохранить девственность и отвергла ухаживания римского префекта Квинтиниана или Квинтиана (было это во времена императора Деция), за что претерпела ужасные муки, включая отрезание груди клешнями. Если верить Иакову Ворагинскому (или Якопо да Варацце) и его “Золотой легенде”, в тюрьме девушке явился святой Петр, чтобы залечить раны, но Агеда или Гадеа, как ее также называют в Кастилии, была настолько упряма, что соглашалась принять исцеление только от Иисуса Христа, и апостолу стоило невероятного труда убедить ее, что он действительно апостол Петр и послан к ней самим Богом. После того как груди ее обрели прежний вид, мученице довелось испытать новые жестокие пытки от рук проклятого префекта. Кажется, святая Агеда помогает от огня и молний, считается покровительницей сицилийской Катании, а также покровительницей звонарей, чем и объясняется, что в Руане несколько веков назад построили посвященную ей прекрасную церковь. Иаков Ворагинский жил в третьем веке и был монахом-доминиканцем, то есть ревностным пастырем, однако иногда я читаю отрывки из его сочинения, чтобы в равной степени и ужаснуться, и поразвлечься.

Название собора Святого Томаса Кентерберийского тоже не слишком соответствовало моему тогдашнему настроению, хоть он и посвящен моему тезке Томасу Бекету. По словам Иакова Ворагинского, наше имя означает “бездна” и еще пару каких‐то других вещей, но я сомневаюсь в его этимологических познаниях.

Я не завязал дружбы в полном смысле этого слова ни с Марией Вианой, ни с Инес Марсан, в отличие от тех отношений, что на протяжении многих лет связывали архиепископа Кентерберийского с приказавшим его убить Генрихом Вторым. И кто бы мог предположить, что Генрих во всеуслышание заявит, что желает избавиться от этого “мятежного священника”, с которым они вместе предавались юношеским забавам. (Правда, что касается “забав”, то с Инес Марсан я все‐таки “забавлялся”.) Но мне предстояло совершить предательство такого же рода, во всяком случае похожее. Ведь речь шла о запланированном убийстве, о мокром деле. И тут я должен опять сослаться на сочинение средневекового монаха-доминиканца, который обычно с большим одобрением описывал самые крайние проявления божественного гнева, как и гнева своих героинь и героев (за такое усердие его достойно наградили: в 1292 году он стал архиепископом Генуи). По версии Иакова Ворагинского, святой Томас Бекет после гибели повел себя, скажем прямо, не очень хорошо, вернее, не очень хорошо повели себя его мощи: после того как стало известно, что они творят чудеса (возвращают зрение слепым, слух глухим, способность ходить хромым и даже воскрешают умерших), некая английская дама совершила паломничество к его могиле и, разувшись, пала перед ней ниц, изложив свою фривольную просьбу – изменить ей цвет глаз и сделать лицо еще красивее. Наказание за такое легкомыслие свершилось незамедлительно: снова встав на ноги, она обнаружила, что вообще перестала видеть, и поэтому тотчас начала молить архиепископа Кентерберийского вернуть ей хотя бы ее обычные глаза, что было не сразу, но все‐таки исполнено и сопровождалось ворчанием святого. А рыцари, которые расправились с Томасом Бекетом в соборе, были жестоко наказаны, как рассказывает тот же Иаков Ворагинский со свойственным ему мстительным пафосом. Один собственными зубами разгрыз себе пальцы, у второго заживо сгнило тело, третий помер от паралича, а четвертого сгубили приступы безумия. Так что некоторые святые мощи отличаются зловредным характером.

В той мере, в какой мне надлежало что‐то планировать, я все же не планировал ничего совсем уж жестокого, а наоборот, обдумывал по возможности щадящие и мягкий способы убийства: моя жертва ни о чем не должна заранее догадываться или пусть догадается лишь в последний миг, что избавит ее от самого страшного, если, конечно, не считать самым страшным саму смерть. Я вознамерился добиться для нее чего‐то похожего на описанное у Джона Донна, хотя, боюсь, сам я этих строк во всей их глубине так и не понял:

Мы будем спать во гробе до зари

И вновь воспрянем. Ты же, смерть, умри![64]

Не знаю, приемлем ли такой перевод: From sleep we wake eternally and death shall be no more, ведь когда речь идет о поэзии, мало быть билингвом.

Поэтому я с содроганием ждал звонка Тупры, не сомневаясь, что позвонит он, чтобы предупредить меня: “Пора, хватит тянуть резину”, а потом, возможно, добавит типичную свою фразочку на языке, на котором мы с ним всегда разговариваем: Don’t linger or delay (“Не откладывай и не отвлекайся”). Обычно это означало, что он увидел всю картину целиком и принял решение, которое надо исполнить срочно и без уверток, и больше уже невозможно по‐прежнему думать: Not yet, not yet. Я не раз слышал от него те слова в прошлом и слышал, как он говорил их другим, обычно сопровождая какой‐нибудь формулой вежливости (“Будь так любезен…”, “Очень тебя прошу…”), которая меня пугала и казалась дурным знаком, прелюдией к вспышке гнева, если ты станешь ему возражать или с ним спорить. Таким образом он подчеркивал, что приказ не подлежит обсуждению. В те дни, бродя по городу и все еще чего‐то ожидая, я с маниакальной одержимостью следил за новостями и за очередными действиями ЭТА. А вечером вздыхал с облегчением, убедившись, что за день не произошло новых терактов и убийств. Я воспринимал это как личную удачу, как свидетельство того, что Магдалена Оруэ О’Ди не “проснулась”, а пребывала в спячке, и это снимало с меня ответственность, какую я нес бы, объяви террористы мобилизацию всех своих сил. После убийства Мигеля Анхеля Бланко прошло две недели, и до сих пор не было заметно активизации боевиков в ответ на оскорбительные для них акции протеста. Судя по всему, как рядовые члены организации, так и ее боевое крыло впервые по‐настоящему испугались, поняв, что даже сами баски – включая тех, кто неизменно восхищался подобными подвигами, – на сей раз исполнителей осудили и от них отвернулись. Хотя Баскская националистическая партия и ее лидер Арсаллус сделали все возможное, чтобы обелить виновных. Несмотря на опасения руководителей страны (и Мачимбаррены за их спиной), ЭТА, видимо, зализывала раны, укрывшись в своей норе, что можно было считать делом неслыханным. Они действительно никого не убивали до 5 сентября того же 1997 года, когда их жертвой стал агент национальной полиции, которому под днище машины подложили бомбу. И только еще двух человек убили до конца года. Я говорю “только”, потому что за первые полгода 1998‐го, когда ЭТА вновь почувствовала поддержку и вроде как даже получила прощение, убиты были шестеро, включая жену члена городского совета Севильи, о которой я уже упоминал: им обоим выстрелили в спину – такой вот двойной подвиг против безоружных людей. Но тогда мы еще не знали, что ЭТА целых пятьдесят пять дней не будет проливать чужую кровь после безжалостно пролитой крови Бланко, и каждое утро ожидали новой беды: террористы обычно, за редкими исключениями, убивали рано утром, в час завтрака или когда люди спешили на работу, сонные и рассеянные.

Я не забывал про то, что сказал мне Тупра в своем кабинете на Кокспер-стрит: “Если Молли О’Ди снова возьмется за старое после столь долгого перерыва, то случится это не в Испании и не в рядах ЭТА, а в Ольстере или Лондоне. На самом деле она в первую очередь ирландка. ИРА на время уступила ее баскам, но предана она ИРА, а не баскским придуркам, подражающим ирландцам”.

О боевиках ЭТА он отзывался крайне презрительно, как часто относятся к тем, с кем не случалось столкнуться напрямую. Поэтому я, сидя в Руане, по мере возможности отслеживал новости, приходившие из Белфаста и Лондона. Но там ситуация, кажется, постепенно успокаивалась. В конце концов, оставалось меньше девяти месяцев до Белфастского соглашения (его подпишут 10 апреля 1998 года, но мы этого еще не знали), и подготовка к нему – шаги то вперед, то назад – требовала больших усилий, как добровольное отступление, вдруг лишавшее всякого смысла совершенные на протяжении нескольких поколений убийства, а на той невероятно долгой, хотя и шедшей с перерывами войне убивали обе стороны, и не будет лишним повторять это снова и снова, особенно сегодня, когда о тех событиях никто вроде бы уже ничего не знает.

Совсем недавно я прочел в газетах, что молодые баски (моложе тридцати), за очень и очень редкими исключениями (и немалое число молодых людей в других областях страны), понятия не имеют, кем был Мигель Анхель Бланко и что с ним сделали боевики ЭТА. Правда, про саму организацию многие что‐то смутно помнят или слепо верят приукрашенным сказкам, которыми молодежь кормят старшие вместе со своими холуями. После 1997‐го прошло два десятка лет, чуть больше. И ведь речь идет не о Луисе Даоисе и Педро Веларде или короле Иосифе Первом[65], который, несмотря ни на что, числится среди испанских монархов: он правил пять лет и успел сделать кое‐что хорошее. Но убийцы обычно ловко приуменьшают число своих преступлений или вовсе их отрицают (и уж во всяком случае, разумеется, оправдывают), умеют разогнать исходящее от этих преступлений зловоние с помощью ветра или легкого бриза, и тогда их черные дела превращаются в “стершуюся надпись на камне” или в “пепел на рукаве старика”, который тот стряхивает незаметным движением. Убийцам нетрудно это проделать в обществе, которое сочувствует им и не стыдится этого.

Голос Тупры всполошил меня и яркой вспышкой скользнул по потемневшим водам Лесмеса. Еще до того, как он договорил первую фразу, я вообразил худшее, понял, что час настал: либо одна женщина окажется в моих дрожащих и непослушных руках, либо все три станут жертвами более опытных и умелых рук, рук человека, который пересечет Ла-Манш, как это было четыре века тому назад, чтобы чисто и ловко исполнить поручение, только на сей раз направляться он будет на континент, а не в обратном направлении.

– Ну что, Берти, что скажешь? – Я совершенно некстати назвал его уменьшительным именем, словно тем самым пытался заранее смягчить то, что он собирался мне сообщить.

– Послушай, Том, у меня есть для тебя кое‐какие интересные новости. Не окончательные, поскольку окончательных тут быть просто не может, но ты сам увидишь, насколько они помогают рассеять последние сомнения.

По сути, это прозвучало как приговор Инес Марсан, моей “великанше”, по чьим откосам я взбирался и скользил, не одушевляя их так, как Бодлер. Хотя это все же было и дополнительным препятствием: если ты овладел телом женщины с ее согласия, почти невозможно причинить ей зло, хотя криминальные хроники часто свидетельствуют об обратном. Но лично со мной ничего подобного никогда не происходило, даже пощечины женщине я ни разу не дал.

– Так что все‐таки случилось? – спросил я.

– Пока еще ничего не случилось. Но кое‐что должно случиться в Руане. Ты готов что‐нибудь мне сообщить? Ты не звонил с тех самых пор, как побывал в Лондоне, давно не звонил. И нашей Пат тоже не звонил, по ее словам. И вообще редко с ней связываешься. А Джордж продолжает нервничать и подгонять меня. Люди почему‐то быстро забывают, что услуга – она и есть услуга, а вовсе не обязанность, и ведут себя требовательно. Когда я говорю про Джорджа, я имею в виду его шефов, хотя они его шефами еще не стали. Террористы вроде бы прекратили убийства, но никто не знает, как они поведут себя завтра.

Я не успел проинформировать ни Тупру, ни Пат о своем разговоре с Марией Вианой. С одной стороны, мои выводы были слишком хлипкими, а ее слова можно было истолковать по‐разному. С другой стороны, я не хотел поворачивать дело так, чтобы Тупра указал мне на нее или посчитал, что я сам на нее указываю. Он видел больше и лучше, чем я, тут не поспоришь, но именно поэтому порой видел и то, чего нет. Вернее, ему не требовалось видеть всю картину своими глазами, достаточно бывало чужих слов и описаний. Как я уже сказал, он знал, как надо о чем‐то узнавать, и поэтому много всего знал, к своему счастью или несчастью; но куда более несчастными были те люди, на которых он обращал свой подозрительный, интуитивный и безошибочный взор. Нет, незачем было наводить его прицел на Марию, ведь я уже начал свыкаться с мыслью, что должен убить Инес Марсан – какой‐нибудь невообразимой ночью или в какой‐нибудь пока еще абстрактный день. А давалась мне эта мысль слишком тяжело, чтобы сейчас раздумывать еще и над другим сценарием. Тупра привык идти напролом и запросто мог расширить мою задачу, заставив действовать наверняка: “Ликвидируй двух наиболее подозрительных, а третью мы оставим в живых. Лучше перестараться, чем недостараться”. Да, такой поворот дела нельзя было исключать, ведь мой куратор и сам был из тех, кто забывает, что услуга – это услуга, а не обязательство.

– Я не звонил тебе, потому что не было никаких новостей, – ответил я. – Но у тебя‐то они появились, так что не тяни, выкладывай.

– Есть пара деталей, которые на самом деле отлично складываются вместе, иначе говоря, указывают на одно и то же лицо. Мы очень тщательно сличили рисунок, сделанный мисс Понтипи, с картинками из наших архивов, и не только из наших. Как видишь, это потребовало времени.

Он сделал паузу, которая вроде бы должна была выглядеть драматической. Но вышло это у него, честно сказать, не слишком эффектно. Я ни в коем случае не хотел доставлять ему удовольствие, проявляя нетерпение. Я молча ждал продолжения. Но он все молчал, поэтому я ограничился коротким:

– Ну и?..

– Как я уже сказал, выводы нельзя считать окончательными. Мисс Понтипи – отличная художница, но она опиралась только на твое описание этого Де ла Рики.

– Да. Я его описал, ты ведь и сам был там, разве не помнишь?

– Перестань, Том, перестань. – Он явно раздражался, чего я, собственно, и добивался.

– Ладно, Тупра. – Я снова назвал его по фамилии. Ясно, что вести у него были дурные, а приказы будут еще того хуже. – Этот тип похож на кого‐то вам известного, кто числится в вашей картотеке? На кого‐то из ИРА или из ЭТА?

– Да, сходство довольно большое. Жаль, что ты его не сфотографировал, а такая возможность у тебя была. И не говори: “на кого‐то вам известного”. Лучше скажи: “нам известного”.

Эту шпильку я стерпел – хотя труднее стерпеть шпильки от типа, который чем‐то тебе обязан, а значит, просто не имеет права их вставлять. Но я тотчас ему отплатил, съязвив по адресу его приятеля Мачимбаррены, этого испанского пижона, от которого попахивало франкизмом, чего Тупра учуять не мог:

– Куда печальнее, что твой дорогой Джордж не сумел установить ни микрофон, ни камеру в доме Инес Марсан. Сейчас имели бы снимок этого толстяка перед глазами. Хотя, если учесть, как удачно они разместили их в других домах, в лучшем случае мы увидели бы его в сортире и без штанов, если бы он туда зашел – чего не помню, того не помню. – Тупра пропустил мои слова мимо ушей, словно его это не касалось, но тут я среагировал на другое: – “Нам известного”? Ты хочешь сказать, что я видел раньше этого Де ла Рику?

– Ну, я не уверен, что ты видел его своими глазами. Может, видел на фотографии, не помню. Но ведь прошло почти двадцать лет с тех пор, как мы потеряли его след, и последний портрет датируется именно тем временем. А за двадцать лет можно здорово измениться. Или не очень. В любом случае ты сказал, что сперва он внимательно к тебе присматривался, так? Словно узнал. Ты описал это примерно так.

Наверное, я действительно что‐то такое Тупре сказал: Де ла Рика секунду или две смотрел на меня так, будто знал или узнал. Но сам он мне никого не напомнил, и я истолковал внимание в его мимолетном взгляде (по‐английски надо было бы, кажется, сказать acknowledgement) как выражение внезапной или дежурной любезности, когда “давнишние” друзья знакомят вас с близким им человеком. Никто ведь не знает, действительно ли Инес Марсан, пока они шли от церкви к дому, рассказала, что нас связывают самые что ни на есть тесные отношения – назвать их “многообещающими” она бы не решилась, так как была слишком недоверчивой и скептически настроенной во всем, что касалось области чувств, хотя, наверное, в наши дни это следует называть как‐то иначе, поскольку все слова нужно употреблять теперь с большой осторожностью.

В голове у меня вспыхнул слабый луч, совсем слабый, словно огонек зажигалки в темноте, быстро обжигающий пальцы, но мне не хотелось связывать концы с концами, хотя они уже и сами собой связались, а это указывало на грубейший промах с моей стороны или на то, что память моя сильно просела. Мы всегда считаем, что подобное может случиться с кем-угодно другим, но только не с нами, и тем не менее ничего странного не было в том, что это случилось со мной – после такого неупорядоченного и суматошного существования, которое включало в себя еще и несуществование. А кроме того, время бежит и пополняет свои запасы новыми событиями и эпизодами, а они выталкивают прочь те, что устарели и считаются завершенными. Эпизод, при котором сам я не присутствовал и о котором знал лишь по рассказам Берты, был для меня уже таким же мертвым, как и те, кто его спровоцировал. Хотя очевидно, что никогда нельзя доверять чужим рассказам, а тем более собственному истолкованию этих рассказов.

– Значит, Берта видела его лично, так? – рискнул я предположить, чтобы приближаться к цели постепенно и постепенно осознавать новый факт.

– Да, это он, она встречалась с ним довольно долго и наверняка не забыла, его лицо отпечаталось в ее памяти накрепко, – ответил Тупра сухо. – Да, это он, точно он. Описанные тобой черты в достаточной степени ему соответствуют. Он даже не слишком переменился, разве что волосы поседели. Но выглядит, вероятно, моложе своих лет. Мы ведь даже его точного возраста не знаем. По правде сказать, мы ничего не знали о нем после той истории почти двадцатилетней давности, поскольку он, скорее всего, больше ни в чем не участвовал. Но есть кое‐что еще, вторая деталь, хотя и она тоже недоказуема. Совпадения – дело естественное, как мы с тобой знаем. Но пара совпадений – это уже не так естественно, как одно.

Разговаривая с Тупрой по телефону, я продолжал смотреть на мост и реку: людям свойственно упереть во что‐то взгляд, выслушивая дурные вести, и открывшаяся мне картина хотя бы немного помогала справиться с волнением, которое подступало изнутри и которое я пытался не выдать ни голосом, ни тоном, чтобы принять эти вести по возможности невозмутимо, и здесь мне помогало созерцание пейзажа и людей, далеких от моих проблем, – для них эти проблемы просто не существовали, а значит, они до некоторой степени не существовали и в реальности.

Уже опускались сумерки, какими они бывают в конце июля в Испании или Англии, – слишком неспешные, когда солнце словно упрямится, не желая садиться. На мосту было полно народу. Как я уже говорил, Руан летом не пустел, наоборот, его сравнительно приятный климат привлекал туристов и отдыхающих, которые сейчас устремлялись кто в северную, кто в южную его части: одни хотели развеяться, другие оттянуться или покутить. Ресторан “Ла Деманда” был всегда переполнен и работал без выходных, так что и его хозяйка не имела ни одного свободного вечера.

Я вообразил, как Инес Марсан, мягко постукивая тонкими каблучками, скользит между столиками, как старается быть приветливой и внимательной, несмотря на царящие вокруг шум и гам, а также на выходки самых бесцеремонных клиентов. Как она словно порхает по залу в своих очень легких и очень коротких платьях, которые подчеркивают ее округлые формы, крепкие и чуть великоватые груди и тугие ягодицы, – все это привлекало внимание подвыпивших и разгоряченных посетителей. И я с неуместным сейчас цинизмом подумал: “Даже если лицо у Инес крупновато и не слишком располагает к поцелуям, убивать ее будет все‐таки жалко”. Мысль эта была, к моему собственному удивлению, вполне в духе Тупры, то есть совершенно непристойной, как и многое другое, чем он отличался. Но она меня тем не менее посетила, и было бы хорошо, если бы она осталась не более чем мыслью, как это было с писателем Реком-Маллечевеном в “Остерии Бавария”. Но в тот миг он не представлял себе масштаба будущих бедствий, а ведь убийство – не настолько жестокая и неприемлемая мера, если ты понимаешь, с кем имеешь дело и сколько людей спасаешь, да только кто же это заранее понимает. Пожалуй, лишь переняв свойственную Тупре холодную оценку событий, прошлых либо будущих, я мог приготовиться к тому, что мне предстояло сделать. А еще у меня вдруг возникло желание поужинать в ресторане Инес – сегодня же вечером, чтобы увидеть ее еще живой и на привычном рабочем месте. Но там, скорее всего, не найдется ни одного свободного столика, если не условиться с ней заранее.

– Хорошо, а о каком втором совпадении ты говоришь? – спросил я наконец Тупру.

Надо пояснить, что пауза в нашем разговоре заняла гораздо меньше времени, чем ушло на описание промелькнувших у меня в голове фантазий. Я просто хотел переварить известие, что Гонсало Де ла Рика был именно тем, кем был, и жил себе спокойно в нашем мире, вопреки заверениям Блейкстона, сделанным еще сто лет назад. Конечно, сам я не смог бы узнать Де ла Рику в тот день, когда в туманном Руане наперебой звонили колокола, поскольку никогда раньше его не видел, зато ему было хорошо знакомо мое лицо. Берта описывала мне Кинделана, и, возможно, Блейкстон даже показывал мне фотографию, как и фотографию его якобы жены Мэри Кейт О’Риады. И я, кажется, запомнил ее легкое косоглазие, но кто же столько долгих лет держит в памяти моментальные снимки, если, конечно, я и вообще их тогда видел. Тем более что в Руане я разговаривал с ним совсем недолго и скорее из вежливости. А оказалось, что этот болтливый тип угрожал нашему Гильермо, когда мы еще называли сына просто “малыш”, таким он был крошечным и беззащитным. Самолюбие мое было уязвлено, но на это я махнул бы рукой: многие вещи быстро забываются, если не зацикливаться на них и не вынашивать всю жизнь планов мести.

– Знаешь, Том, в былые времена ты не совершил бы такой оплошности. – Он при всяком удобном случае указывал мне на ослабление моей памяти, моей хватки, моих профессиональных навыков. Но таким Тупра был всегда, поэтому и сейчас я пропустил его слова мимо ушей. – Мы очень тщательно изучили все, что ты выписал из ежедневников этой женщины, все зашифрованные пометы, вроде бы понятные лишь ей одной. Ты отнесся к ним не слишком внимательно. Или устал от такого количества инициалов. А жаль. Стоит только постараться, и можно извлечь определенную пользу из чего угодно.

– Ну и что я там прошляпил? Скажешь ты это наконец или будешь и дальше шпынять меня?

– Но ведь я только об этом тебе и твержу. Инес Марсан побывала в Нью-Йорке и Бостоне за несколько дней до теракта в Сарагосе, одиннадцатого декабря восемьдесят седьмого года. Правильно? Скоро исполнится десять лет с тех событий. Хорошенькое Рождество провели эти семьи! И всего месяц с небольшим назад исполнилось десять лет со дня теракта в Барселоне, не знаю, обратил ли ты на это внимание. А Магдалена Оруэ или О’Ди живет себе поживает как ни в чем не бывало.

На сей раз он произнес ее полное имя, только вот баскскую фамилию превратил в ирландскую, хотя таких там наверняка не существует. Rue означает по‐английски “печаль”, “раскаяние”, хотя в этом значении слово используется носителями языка нечасто. В некоторых переводах “Дон Кихот” назван The Knight of the Rueful Countenance – “Рыцарь печального образа”. Не исключено, что Тупра пожелал напомнить именно эти слова – rue и rueful. Но скорее просто не мог иначе справиться с “Оруэ”. Я ответил:

– После шестого января, после того как ты приехал, чтобы просить меня об услуге, я хорошо ориентируюсь в этих датах. – Было не лишним еще раз напомнить ему, что это он просил меня об услуге, о большой услуге, хотя такие мелочи сейчас уже не играли никакой роли. – Хорошо, так чем вас заинтересовали эти ее поездки?

– Если учесть твою расшифровку инициалов, пятого числа Инес Марсан ужинала в нью-йоркском ресторане Waldorf в большой компании. Инициалы этих семерых лежат сейчас у меня перед глазами: это BS, BE, RS, RHK, MRK и SM. Но никто из них не привлек к себе твое внимание, что на тебя не похоже, не похоже на тебя, каким ты был прежде.

Сейчас мне было не до его подколок. Я вдруг все понял, поскольку вот уже несколько минут думал только о Мигеле Руисе Кинделане (или о том, кто так назвался Берте) и его настоящей либо фальшивой жене Мэри Кейт О’Риаде.

– Неужели ты полагаешь, что я мог сопоставить эти инициалы, эти заметки, с именами людей, которых считал ликвидированными двадцать лет назад и которыми тогда пообещали заняться вы сами, поскольку мне было дано совсем другое и совершенно неотложное, на ваш взгляд, задание: “Не теряй времени даром и выкинь все остальное из головы”. – Я сказал “вы сами” и “ваш взгляд”, намеренно исключив себя из тех рядов. – Блейкстон заверил меня, что ни я, ни Берта не должны больше беспокоиться из‐за проклятой пары. Он брал это на себя, а я понял его слова так, как и следовало их понять: он собирался убрать их со сцены. Неужели снова обманул? Не слишком ли часто вы придумываете покойников, которые и не думали умирать? Началось все с Дженет Джеффрис, потом мнимым покойником стал я сам, а потом всплыл толстяк с зажигалкой, если это и вправду он. Но все ваши выводы очень условны, не более чем догадки. Такие же инициалы могут обозначать кого угодно.

– Не буду с тобой спорить, Том. Это могли быть Мурхед Риордан Кеннеди, Маркус Рейли Киф или Моултри Роул Келсолл, да и кто угодно еще.

– Про этих мне ничего не известно.

– Про них никому ничего не известно, я с ходу назвал случайные имена. Хотя нет, третий – человек реальный, но он давно умер, это актер, мой друг. А вот единственным MRK в твоей жизни был Кинделан, насколько я знаю, тут мы имеем второе совпадение. Не забывай о первом – о портрете.

– Ладно, так что все‐таки с ним тогда произошло? С ним и с его женой? Блейкстон сумел что‐нибудь сделать?

– Точно не знаю, Том. Я не могу и не мог заниматься второстепенными делами. Вчера я спросил его, не помнит ли он ту историю, но он теперь уже тоже не тот, каким был раньше. Блейкстон старше нас с тобой, и возраст на нем сказывается, правда, не в такой мере, чтобы признать его негодным к службе, хотя пользы от него стало меньше. Он сказал, что в том деле Кинделаны были пешками и ничего из себя не представляли. Добывали информацию для “Шинн Фейн”[66] и кое‐что непосредственно для ИРА, не более того. Крови на них не было. Как ему помнится, наши люди их тогда просто припугнули – то ли по телефону, то ли еще как, сам знаешь, что анонимные телефонные звонки могут подействовать на слабаков сильнее, чем личная встреча. Да, они показались ему очень скользкими, это точно. А потом словно испарились – наверное, перепугались как следует. И Кинделан, по крайней мере он, за все это время ни разу не засветился, о чем я тебе уже говорил. Насколько нам известно.

– А тебе не кажется, что он покушался на моего ребенка – в моем доме? Разве этого недостаточно?

– В нынешних обстоятельствах личные причины не должны стирать для тебя разницу между тем, что случилось, и тем, что не случилось. Ни с твоим ребенком, ни с Бертой ничего плохого не произошло. Хотя она пережила ужасные минуты, не спорю. Но никто не пострадал. Мы не готовы убивать всех подряд – это крайняя мера. Мы не готовы ликвидировать всякую мелкоту, которая не совершила серьезных преступлений, о чем ты знаешь не хуже меня. Мы не ведем себя, как ЭТА, или как ИРА, или как протестантские военизированные группировки, или как мафия. За нами оставались бы кучи трупов, если бы мы не отличали любителей от профессионалов, рядовых сторонников радикальных движений от убийц. Было решено, что Кинделаны – всего лишь сочувствующие дилетанты. Люди скорее случайные.

– И тем не менее сейчас он появился рядом с Мэдди О’Ди и ужинал с ней в Нью-Йорке за шесть дней до взрыва в доме-казарме. Так ведь получается?

– Нет, я этого не утверждаю. Просто и такой вариант не исключен. Или двадцать лет назад мы совершили ошибку. Совершили ее Блейкстон и тот агент, который занимался ими и выяснял, кто они такие. Всем нам случается ошибаться. Если бы мы никогда не ошибались, не было бы терактов, а они, к сожалению, происходят и будут происходить. Если Кинделан был “дремлющим” членом организации, то, надо признать, вел себя очень ловко. Проявил огромное терпение и прятался тоже отлично. Как и Молли О’Ди, только он был не таким кровавым преступником, как она, насколько нам известно. – Тупра помолчал, и я услышал щелчок зажигалки. – Или мы ошибаемся и этот тип – всего лишь мелкий доносчик, курьер или связной, который желает выслужиться, ничем всерьез не рискуя. И он не стоит того, чтобы мы марали об него руки.

– Допустим, что MRK – это действительно Кинделан. Но не выглядит ли более чем странно, что два члена ИРА, а может, и ЭТА (по крайней мере он) обедали в таком дорогом ресторане? В подобных организациях нет лишних денег, во всяком случае, деньги идут на другие нужды…

– Не скажу про ЭТА, но у ИРА денег в США более чем достаточно. И если RHK из ежедневника – это, например, Ральф Хайнс Киллен, то он, вне всякого сомнения, не поперхнувшись оплатил бы счет за ужин на восемь персон.

– А кто такой этот Киллен?

– Американский промышленник, почти магнат, который финансирует всякие дела там и тут, то открыто, то тайком. Например, Республиканскую партию, само собой разумеется, или кампании против Клинтона, или “Шинн Фейн” и предположительно ИРА. Его отец в шестидесятые твердо поддерживал John Birch Society[67], и поговаривали, будто он стоял за убийством Кеннеди. У него ирландские корни, судя по фамилии. Кто знает, возможно, его далеким предком был Джон Киллен, бунтарь, казненный в Дублине в 1803 году. Два лавочника обвинили его в участии в восстании и в том, что он хладнокровно убил человека во время тех волнений. Более надежные свидетели уверяли, что это ложь и Киллен не покидал своего дома в ночь столкновений. Однако суд поверил лавочникам, и Киллен, несмотря на его отчаянные протесты (от скамьи подсудимых до эшафота), был казнен 10 сентября. Он на самом деле был мятежником, и суд воспользовался поводом, чтобы расправиться с ним. Подобная вопиющая несправедливость вспоминается в семьях per saecula saeculorum[68], особенно в ирландских семьях, которые, как тебе известно, отличаются своей мстительностью. И прежде всего это люди, родившиеся в “новой стране”, в независимой Республике Ирландия. Они рьяно интересуются своим прошлым – или столь же рьяно выдумывают его. Есть специальные фирмы, которые именно этим и занимаются – составляют фантастические генеалогические древа и весьма процветают.

Тупра мог порой поразить своей невероятной эрудицией в самых разных областях. И конечно, это касалось истории Средних веков, которую он изучал в Оксфорде. Но в Джоне Киллене не было ничего средневекового – и уж тем более в его потомке Ральфе Хайнсе Киллене.

– Откуда ты, черт побери, все это знаешь? Только что выкопал в каком‐нибудь пыльном своде законов или опять сочинил? – Хотя мне было не до шуток, я не удержался от такого вопроса.

И услышал его смех на другом конце провода – симпатичный и заразительный смех, которым он смеялся и в Мадриде, когда я рассказал ему про короля Энрике Хворого и его нескладную супругу Екатерину Ланкастерскую. В тот раз я тоже показал себя эрудитом, но лишь благодаря счастливой случайности (и благодаря профессору Уилеру). Правда, ни о нем, ни о мистере Саутворте я ничего не слышал целую вечность. Возможно, они по‐прежнему живут в Оксфорде, не меняясь и не старея, словно этот город способен законсервировать тех, кому дает приют и оказывает покровительство. Тупра все еще смеялся. Наверное, ему просто нечем было заняться в тот предвечерний час 28 июля. Он завершил свой лихорадочный рабочий день, но притормозить все никак не мог. Его солнце скроется за горизонтом позднее, чем мое, так как я обитал сильно западнее. Возможно, его Берил уехала куда‐нибудь с подругами.

– А к нам и вообще лучше приходить с крепкими знаниями, Том. В нашей профессии надо знать все. Впрочем, как и в любой другой тоже, но люди почему‐то об этом забывают. RHK, между прочим, – это уже третье совпадение, а сразу три совпадения случайными быть не могут.

Казалось, для меня близился час решающих действий, час настоящей работы и настоящего дела. И отвертеться мне не удастся. Мы вечно тешим себя пустой надеждой: вдруг что‐нибудь случится, вдруг приговор смягчат (этого ждут даже те, кто сидит за решеткой), вдруг приказы отзовут и отменят, вдруг кто‐то там в последний миг передумает. А если ничего подобного не происходит, то есть в худшем из случаев, мы особо ценим каждый день отсрочки, каждый час промедления, каждую минуту проволочки, которые позволяют нам твердить: “Это случится, случится, но еще не сейчас, нет, не сейчас”.

Тупра был прав. Хотя не сказал ничего неожиданного или нового. Он всего лишь напомнил мне то, что все мы и так знаем, даже полные дураки: ничего не произошло до тех пор, пока оно не произошло, ни о чем нельзя говорить наверняка, пока факт не стал необратимым. А я надеялся, что час решающих действий, час настоящей работы и настоящего дела так и не наступит. Но этот наш разговор с Рересби в точности отражался в строках Элиота, которые сопровождали меня с того самого утра, когда мы с Тупрой познакомились в букинистическом отделе оксфордского “Блэквелла”. Каждое слово Тупры было “шагом к плахе, к огню, к пасти моря…”. Я помнил это стихотворение с юных лет, но порой что‐то в нем менял, чтобы оно не оставалось у меня в голове всегда одинаковым, коль скоро неизменным оно обречено было оставаться на бумаге: нас всегда затягивает на дно, в глубину.

Это не сам я направлялся “к нечетким буквам на камне”, меня направлял туда некто своей коварной рукой, превращая в инструмент, в гильотину, в палача.

Так я спасу двух других, повторял я себе. “Скорее, сюда, сейчас, всегда…” Но для меня еще не наступили эти “сюда”, “сейчас” и даже “скорее”: у меня еще была возможность немного помедлить, поосторожничать, уподобляясь дню, который никак не превращается в вечер, или спокойным водам Лесмеса, который мелеет, поскольку летом почти не бывает дождей и в июле, разумеется, не идет снег.

Пыль, поднявшаяся,

Выдает разрушенный дом.

Пыль, оседающая в груди,

Твердит, что все позади…[69]

Нет, пыль еще не поднялась, еще ничего не осталось позади, вернее, позади останется жизнь Инес Марсан, а не моя. А я прожил в итоге гораздо дольше, чем можно было предвидеть. Доказательством тому служит то, что я все еще пребываю в нашем мире и рассказываю эту историю.

– На самом деле ни одно совпадение ты не сочтешь естественным, если так тебе будет удобней, – ответил я наконец. – Инициалы RHK могут принадлежать куче людей, как и MRK, по твоим же словам. Как вообще любые инициалы.

– Да, конечно, это могли быть Роберт Генри Киллоран, или Роуз Хизер Киннингтoн, или Рэндольф Херст Кирби – вариантов сколько угодно. Но очень уж тут подходит Ральф Хайнс Киллен, а для MRK – давнишний знакомый Берты. Да еще и портрет, портрет!

– Неужели столько лет спустя он пользуется тем же именем?

– А сколько лет я сам пользуюсь одними и теми же именами? Или ты, Том, всем своим набором имен? Ты ведь отнюдь не один раз становился Ли, Фэем или Бредой. К тому же в тот день он находился в Америке, а не в Испании, так что это не имело никакого значения. Мы вообще не знаем, как зовут этого типа на самом деле. До сих пор он мало нас интересовал, и никто им особо не занимался. Думаю, он наполовину ирландец или североирландец, наполовину испанец, раз без акцента говорит на твоем языке. Может, Руис Кинделан – его настоящая фамилия, он к ней сильно привязан, поэтому и не меняет, оказавшись среди надежных друзей.

– Надежных друзей не бывает, – возразил я и подумал: “По крайней мере у меня таких точно никогда не было, а были только случайные”.

– Твоя правда, но некоторые этого не знают или стараются не знать. Всем нам нужно уповать на чью‐то надежность – верить в нее и, в свою очередь, быть кому‐то преданными. Обычно это бывает нашим самым уязвимым местом – та верность, которую мы храним в душе.

– Вот уж не думаю, что это твой случай, Бертрам. Вряд ли ты хранишь верность хотя бы Короне, поскольку сейчас, например, действуешь у нее за спиной, желая оказать услугу какому‐то придурку.

– А вот это тебя не касается. И вообще, тебе только кажется, что ты хорошо меня знаешь.

– Не волнуйся! По-настоящему тебя и вправду никто не знает.

То, что я сейчас скажу, прозвучит странно и удивительно, если вспомнить, как Тупра обошелся со мной, но, пожалуй, именно он мог считаться моим единственным другом, и никто не знал про меня столько, сколько он, во всяком случае, Берта точно столько не знала.

– Хорошо, а зачем Кинделан явился в Руан, если это действительно он стал Де ла Рикой?

– Том, Том, все очень понятно. Чтобы взглянуть на тебя, проверить свои подозрения и предупредить Инес Марсан. Ведь она сама привела его к себе домой, когда там находился ты. Тебе кажется, что ты никогда с ним не встречался, но он‐то тебя знал. Иначе зачем ему было крутиться вокруг Берты? Если не ошибаюсь, он тогда сразу же спросил, не муж ли ты ей. Он посещал те же дипломатические приемы, что и вы, по его словам, так? А там гости не обращают друг на друга особого внимания. С тех пор прошла целая вечность, но в каком‐то уголке его памяти сохранилось твое лицо.

Да, вполне возможно. Так поступают часто: посылают кого‐нибудь проверить, сравнить с фотографией, удостовериться. Именно этого я опасался, когда скрывался в английском городе с рекой и когда некая миссис Джеймс Роуленд (а именно так меня тогда звали), Вера Роуленд, явилась в школу, где я работал. Она приходила бы снова и снова, если бы я не решился, сунув в карман старый револьвер, встретиться с ней в отеле “Гарольд”, где она остановилась и где тотчас потеряла ко мне всякий интерес, так как я не был “ее” Джимом Роулендом, ее беглым мужем, но не снизошла до объяснений, а лишь сухо бросила: “Я надеялась увидеть другого Джима Роуленда. Это не вы, простите. Но те же имя и фамилия… Сожалею, что напрасно побеспокоила вас”.

Это было удивительным совпадением – из тех, что кажутся неестественными, и тем не менее в Англии действительно могло быть несколько Джеймсов Роулендов – фамилия не такая уж редкая. Потом несколько недель или даже месяцев – после той странной встречи с женщиной, говорившей с иностранным акцентом, происхождение которого я так и не успел определить, довольно привлекательной, несмотря на желтоватый цвет глаз, – я жил в тоскливом ожидании, что следом за ней меня навестят киллеры, если она уже подтвердила, что я – это именно я, подписав тем самым мне смертный приговор: “Да, этот Джим Роуленд – вне всякого сомнения, Том Невинсон, причинивший столько вреда нашей организации. Возможно, он даже убил кого‐то, есть такое подозрение. Так что поезжайте туда и разберитесь с ним”. Я ждал их появления и был начеку, но Господь охранил город, если еще раз вспомнить Псалтирь, и я был прав: если тебя обнаружили, если установили твою личность, от тебя уже мало что зависит, и шансов на спасение почти нет.

Но время шло, киллеры не появлялись, я понемногу расслаблялся и терял бдительность, потому что мало кто способен бесконечно жить в крайнем напряжении, хотя бывает иначе: обреченный решает смириться со своей участью и больше не прятаться, а в роковой час – не сопротивляться. Так случалось нередко: беглецы уставали и становились фаталистами, как таких когда‐то называли: “Я рискнул, все поставил на карту и проиграл, пришла пора платить по счетам, вот и все”. Но я вел себя тогда по‐другому, я не чувствовал себя ни проигравшим, ни растерянным, а считал все еще полезным, хотя позднее мне дали понять, что это не так.

И вот теперь я снова стал полезным, и меня снова отыскали, но не в добрый час, точно не в добрый час. Дело, которое мне поручили, дурно пахло, уже самый первый мой шаг дурно пах. А первый шаг – он самый трудный, как сказала восхищенному французскому кардиналу одна остроумная дама… Хотя не менее важны и следующие, да и самый последний не менее важен, чем первый.

– Но в таком случае после визита Де ла Рики Инес Марсан уже понимала, кто я такой. Получается, что, уходя в церковь, она этого не знала, а потом вдруг узнала. Ведь ему, Де ла Рике, достаточно было лишь подать ей условный знак или произнести условное слово.

– Я вижу это иначе, Том, – сказал Тупра снисходительным тоном, который иногда проскальзывал у него невольно или он, наоборот, пускал его в ход намеренно. – Она и не думала идти к мессе, а встретила Кинделана на вокзале и быстро привела к себе, чтобы он на тебя глянул. И правду от него узнала не Инес Марсан, а Молли О’Ди. Женщина решительная, как нам известно. Сантименты разводить она не привыкла.

– А может, теперь стала сентиментальной, – перебил я Тупру. – Может, за эти долгие годы, отойдя от прежних дел, она переменилась. Стала другой, стала мирной хозяйкой ресторана, которая мечтает лишь об одном – жить так и дальше.

– Не говори ерунды! Такие люди никогда не меняются. Скажи, вот ты сам видел в Северной Ирландии хотя бы одного переменившегося? Они никогда ни в чем не раскаиваются, разве что напоказ или попадая за решетку. На всякий случай – а вдруг смягчат приговор. Как тебе известно, единственный повод для раскаяния – и это касается не только убийц – провал, когда ты уже попался. Когда игра проиграна. А в случае выигрыша никто никогда и ни о чем не жалеет, в том числе и те, кто остался безнаказанным.

– Не всегда так бывает. Как насчет той женщины по прозвищу Йойес из верхушки ЭТА, которая решила покинуть организацию? Бывшие товарищи хладнокровно ее убили – долго не раздумывая. Есть и другие примеры. Все помнят именно про нее, потому что она женщина и убили ее на глазах у трехлетнего сына. Хотя, надо признать, наши с тобой взгляды редко совпадали.

– Пара исключений не опровергает правила. – Он словно не услышал моих аргументов. – На самом деле удивляет меня лишь то, что Молли до сих пор не пустила тебя в расход.

Он употребил выражение “пустить в расход”, чтобы подчеркнуть военный характер противостояния, в котором участвуют секретные службы и которому сам он отдал больше половины своей жизни, за что получил довольно высокий пост – стал коммодором или по крайней мере капитаном (если принадлежал к ВМФ), но такие сведения держатся в секрете даже в романах и фильмах про Джеймса Бонда, хотя настоящие поклонники знают, что и сам Бонд, и его создатель Ян Флеминг имеют – или имели – звание коммандера Королевского ВМФ. Тупра втайне очень этим гордился, и поэтому его доводило до бешенства, что все террористические группировки именовали себя армиями, и хуже того, их члены себя – солдатами. Для него это были просто криминальные банды, “убийцы по призванию”, “мешки с дерьмом”. Он продолжил:

– Мы не можем утверждать, что раньше она убила кого‐то собственными руками, не можем. Вероятно, и теперь не хочет марать руки или не имеет нужных навыков, и это сделают другие по первому ее зову, мигом примчатся и выполнят работу – то есть прикончат тебя. Наверняка нашлось бы достаточно добровольцев и в Белфасте, и в Лондондерри из тех, кто помнит твое имя или те имена, которыми ты там прикрывался. Но это все равно удивительно. Сколько времени прошло с той вашей встречи?

– Трудно сказать, но где‐нибудь я обязательно записал точную дату. Это случилось зимой, было холодно. Я еще подумал, что Де ла Рика слишком легко одет.

– Будем считать, что прошло несколько месяцев. У нее было достаточно времени. Но это не значит, что завтра она не подкараулит тебя в темном углу с топором в руках. Или что завтра в Руане не появится некий ирландец с убранными под кепку волосами, как их любила изображать Ребекка Уэст[70], если правильно помню: “…Когда они выходят ранним утром, чтобы совершать свои обычные преступления и злодеяния…”

– Ребекка Уэст? Она‐то тут при чем? – Я не мог сдержать любопытства. Я знал только один ее роман и толстенную книгу, где великолепно описывалось путешествие по Балканам.

– Неужели ты не читал “Значение предательства” Уэст? – Тупра вроде бы даже возмутился. – Это должны прочесть все, ведь нет на свете ни одного человека, который за свою жизнь ни разу не совершил бы предательства либо не пострадал бы от него – в той или иной форме, серьезно или нет, к тому же предательства бывают полезны для государства. Она там упоминает среди прочих и Уильяма Джойса, Лорда Хо-Хо[71], как его называли, американского ирландца, который во время войны отравлял нам жизнь своими передачами на германском радио. Ему не слишком нравилось, что в нем была какая‐то часть ирландской крови. – На самом деле Тупра недолюбливал всех ирландцев в целом – и католиков, и протестантов, всех и безоговорочно. Хотя это не мешало ему пользоваться сотрудничеством ирландцев, и сейчас он, скажем, работал с Малрайаном. Он сказал “отравлял нам жизнь”, словно лично участвовал во Второй мировой. Но, как я уже говорил, Тупра никак не мог смириться с тем, что родился слишком поздно. – Очень странно, что ты ее не читал, книгу нам горячо рекомендовал Редвуд, и для нас это работа основополагающая, просто обязательная. – Он задумался о чем‐то, а потом вернулся к Инес Марсан: – Она вполне успела бы скрыться из города, как только ей сообщили, кто ты такой, так нет же. Ты только представь себе: уже полгода, как Инес все про тебя знает, но ничего не предприняла, очень странно. Будь осторожен.

– Да, если она – это Мэдди О’Ди, а Де ла Рика – Кинделан. Мы оперируем догадками… – Я никак не желал признать за истину то, что пока не могло считаться полноценной истиной, к тому же убийство меня заставляли совершить так, словно эта роль выпала мне по жребию.

Но Тупра резко возразил:

– Для меня это истина, и я считаю, что все доказано. В чем твердо уверены и Джордж, и Пат, и… – Он благоразумно оборвал фразу, поскольку чуть не назвал имя, которое называть было ни в коем случае нельзя, возможно, имя самого Дэвида Спеддинга или же равного ему по статусу испанца. – Да и для тебя тоже, ведь ты сам указал мне на нее, хоть и не прямо. И этого более чем достаточно, – подвел он итог. – В прошлом мы принимали нужные меры, получая и менее достоверную информацию. Выносили приговор, не располагая подобными совпадениями, будь они естественными или противоестественными. И ты тоже довольно легко выносил приговоры, опираясь на собственное чутье, исключительно на интуицию. Неужели ты стал таким щепетильным? С чего бы это?

Мне не хотелось вспоминать прошлое, потому что раньше я действительно был таким, а потом, за годы отставки, бездействия и простоя стал щепетильным. Раньше я почти никогда не ошибался в своих оценках и вряд ли вынес кому‐то несправедливый приговор. Но нынешняя ситуация была иной. Хотя раньше и расклад был иным: действовать следовало мгновенно, от быстроты решения зависели невинные жизни. Сейчас спешить, как мне казалось, было незачем, а про невинные жизни говорилось гипотетически, слишком гипотетически. Я снова уставился на реку и на мост, рука устала держать телефонную трубку, и мне захотелось поскорее завершить разговор.

Наконец‐то начало темнеть, фонари уже горели в полную силу веселым желтым светом, и я увидел, как по мосту медленно едет повозка, запряженная мулом или ослом, – вещь неслыханная в 1997 году. Это была картинка из другого времени, из моего детства, когда даже в Мадриде часто встречались такие повозки – и они самым невероятным образом сосуществовали рядом с автомобилями. Животных еще не изгнали из города, в них нуждались, и они были не игрушками, не украшением и не заменяли собой детей, а являлись полноправными хозяевами города, потому что помогали поддерживать в нем нормальную жизнь. На миг я позавидовал вознице, которому не было дела до проблем окружающего мира и его подлостей, он не был загнан в угол дилеммами вроде тех, что осаждали меня. У него, разумеется, как и у всех вокруг, имелись свои, но наверняка весьма нехитрые. Скажем, как и у многих, случались вспышки легкой и бездумной зависти, когда хочется спастись от повседневных забот и ради этого поменяться местами с кем угодно, убежать куда угодно, чтобы только не делать того, что делать приходится. Возница наверняка был беден, боролся с трудностями и кормил детей, а груз он вез тоже бедный и нелепый (я не мог разглядеть, что именно лежит у него в повозке), и сам он обречен на скорое исчезновение, как исчезли возницы почти во всей Европе, обречен на поражение, хотя сам уверен, что ничего не изменится ни сегодня, ни завтра – то есть целую вечность. В действительности и все мы в это верим, правда, не все одинаково твердо.

– Знаешь, я вижу, как по мосту едет повозка, запряженная мулом. Представляешь? И это в городе, где насчитывается почти двести тысяч жителей, может, чуть меньше. А ведь мы уже приближаемся к двухтысячному году… – сказал я.

– Что ты несешь? Какая еще повозка? Что с тобой, черт возьми, происходит? Я тебе говорю, что пора начинать действовать, а ты мне плетешь небылицы про мула на мосту. – Он не на шутку разозлился, а кроме того, не исключено, тоже устал держать трубку, хотя, возможно, никакую трубку и не держал, а в его кабинете имелось для таких разговоров специальное устройство.

– Лучше было бы, если бы всю картину ясно видел я сам, – ответил я, словно моя фраза про повозку ему просто пригрезилась. – А не ты, не придурок Мачимбаррена, не самонадеянная Перес Нуикс и не тот босс, чью фамилию тебе так не хочется называть. В конце концов, это ведь мне придется убрать Инес Марсан со сцены… А не тебе, не Пат, не ему и уж тем более не его начальнику.

Теперь мы оба вышли из себя – а может, не оба.

– Нет, Том, ошибки ты не совершишь, и я тебе это объяснил буквально на пальцах, – тотчас ответил он, вернувшись к обычному своему ироничному тону. – И не ты убираешь ее, а мы, запомни: это делаем – или сделаем – мы. Тебе же дается возможность действовать от нашего имени и таким образом спасти двух других. Подумай в первую очередь о них, о том, какую огромную услугу ты им окажешь. А еще – о несчастьях, которые тем самым предупредишь.

XIV

Короче говоря, Магдалена Оруэ теперь имела имя, и звали ее Инес Марсан – во всяком случае, так решили те, кто взял на себя право решать, и я не могу судить, были у них для такого решения достаточные основания или нет. И, как обычно случалось, Тупра рассуждал отчасти верно, а мне оставалось утешаться мыслью, что я не только спасу по крайней мере Селию и Марию, но еще и тем, что обе, словно по мановению волшебной палочки, будут вычеркнуты из проклятого списка, то есть с лица, тела и биографии каждой навсегда будут сняты подозрения, если, конечно, не забывать, что в нашей профессии почти никогда ничего не бывает “навсегда”: тот, кто кажется невиновным, завтра или через год будет объявлен преступником – и наоборот, а во втором случае ошибку часто исправляют слишком поздно, и тогда… Ну и что? Обычное дело, случается и такое, значит, просто не повезло человеку – немного посокрушаемся, признаем свой промах… Ведь даже Генрих Второй совершил паломничество – пешком, во власянице – от церкви Святого Дунстана до Кентерберийского собора, – чтобы на глазах у толпы покаяться перед могилой Бекета, друга юности, которого сам же велел убить. Хотя это даже сравнить нельзя с подвигом святого Дионисия Парижского, совершенным семью веками раньше, когда тот прошел девять километров, держа в руках собственную голову. А король прошел всего три и своей головы не нес.

Но трудно себе вообразить, чтобы когда‐нибудь позже, если обвинение с Инес Марсан все‐таки снимут, а перелистнуть страницу назад будет уже невозможно, Тупра, или Мачимбаррена, или Перес Нуикс, или какой‐нибудь начальник из британских или испанских спецслужб потащились бы ради покаяния от одной из руанских церквей к готическому собору, хотя расстояние между ними и совсем невелико. Что ж, обычное дело, случается и такое, значит, просто не повезло человеку, бывают и ошибки.

А еще я упрямо заставлял себя думать о тех бедах и терактах, которые могу предотвратить – ведь это и есть наш долг и наша главная работа, работа злых ангелов. Но поручение казалось мне слишком трудным, потому что я не мог вообразить, чтобы нынешняя Инес – а никакой другой я не знал – участвовала в теракте со многими жертвами или стреляла в спину или в лицо безоружному человеку на улице, в кафе, ресторане или во время народных гуляний. Однако все возможно, и мне надлежало не путаться в догадках, а действовать, сделать первый шаг, завершить начатое и сразу же покинуть город. По крайней мере, Инес не погибнет в толпе других, когда людей убивают как скот, не погибнет, как те несчастные в Барселоне и Сарагосе. По ней прозвонят колокола, колокола Руана, где ее если и не любили по‐настоящему, то уважали и ценили. И о ней станут вспоминать с сожалением, но больше по привычке, чем искренне. Тут мне пришло в голову, что, по иронии судьбы, больше других в этом чванливом городе любил ее я, хотя любовь моя была весьма необычной, вялой, не слишком пылкой и не слишком долгой (наверное, только так и можно любить великаншу в пьянящий сезон злых солнц, хотя у нас с ней все происходило в сезон снегопадов и туманов, а на жаркую пору пришелся совсем крошечный период).

Наверняка слово “любовь” не годилось для наших отношений, и с учетом всех обстоятельств оно звучало бы явным преувеличением, если не насмешкой. Я находил некую привлекательность в этой женщине, одновременно легкой и неуклюжей, которая у себя в ресторане изящно скользила между столиками, а дома натыкалась на мебель и опрокидывала вещи, встреченные на пути. Находить в человеке привлекательные черты – это главное и необходимое условие для влюбленности, мимолетного увлечения, привязанности и безусловной поддержки. Я не чувствовал ни первой, ни второго, ни четвертой, мой случай – третий: в любом случае мое чувство к ней объяснялось нашими регулярными интимными встречами – или нашим блудом, как это называется в Библии, когда Библия это осуждает, запрещает и от этого предостерегает.

Хотя в том июле мне пришлось больше внимания уделять Марии Виане, которой я увлекся платонически, но я не упускал из виду также Инес Марсан, да и она вроде бы не охладела ко мне. Как я говорил, Инес была, судя по всему, настолько одинока, внутренне одинока, что легко привыкла к моему присутствию рядом, пусть урывочному и ненадежному. Приятно знать, что тебя кто‐то ждет, приятно знать, что ты для кого‐то что‐то значишь, пусть и не слишком много. Тем не менее сейчас я начал задумываться, а не объяснялось ли ее поведение лишь тем, что это Инес старалась не терять меня из виду, контролировать, приглядывать за мной, чтобы потом подкараулить и, по выражению Тупры, пустить в расход, когда настанет нужный час или поступит нужный приказ. “Будь осторожен”, – предупредил меня Тупра, но только один-единственный раз. Видно, счел, что незачем учить бдительности такого опытного бойца, как я.

Но я все равно не смог бы поверить в опасность, даже убедившись, что имею дело с Магдаленой Оруэ О’Ди, безжалостной, как Хосефа Эрнага, Ирантсу Гальястеги или Идойя Тигрица. Трудно бояться того, кого ты сам намерен убить. Ты начинаешь считать себя таким грозным и ужасным, что перестаешь, вопреки доводам рассудка, правильно оценивать коварство своего противника. Скорее всего, капитану Алану Торндайку и Гитлер показался беззащитным ягненком, когда он держал того на мушке и пальцем поглаживал спусковой крючок. А вполне реальный персонаж Рек-Маллечевен не воспользовался своим пистолетом только потому, что увидел в Гитлере героя комиксов и невообразимого глупца (мало зная о его планах). Те, кто поднял и бросил на эшафот как мешок с картошкой тридцатилетнюю Марию-Антуанетту, чтобы ее шея оказалась ровно в том месте, куда упадет нож гильотины, не вспоминали, какой жестокой и деспотичной она была еще совсем недавно; и палач с мечом наверняка не видел в тридцатилетней Анне Болейн угрозы ни для кого и уж тем более для себя самого. Тридцать с чем‐то было также Инес Марсан. Но если сравнить нынешнюю продолжительность жизни с той, что была в XVI и XVIII веках, то можно считать Инес гораздо моложе их обеих, и она могла бы прожить еще долгие годы.

Не знаю. Вернее, знаю, что не чувствовать опасности, находясь рядом с Инес, мог лишь самонадеянный новичок. Такое бывает с неопытными киллерами: им кажется, что, раз они получили приказ убрать кого‐то и готовы его выполнить, пройдя таким образом боевое крещение, этот кто‐то не способен опередить их – то есть убить. И большинство завершает карьеру, не успев начать. Кроме того, Тупра был прав: в любой день, в любую ночь в Руан мог нагрянуть злопамятный ирландец, вызванный Инес или Кинделаном. Или какой‐нибудь юнец, сам ничего не помнящий, но напичканный разного рода выдумками. Как говорилось в одном старом романе, действие которого происходило в графстве Керри, “если ты останешься в Ирландии, сразу поймешь, что прощение, полученное от твоих врагов, ничего не значит. Всегда найдутся другие, чтобы возобновить вражду и припомнить тебе старые обиды”. Это касается Ирландии, Северной Ирландии и многих других мест, где смысл жизни сводится в первую очередь к тому, чтобы помнить обиды и копить их.

То, что я только что сказал, все‐таки не совсем точно и не совсем справедливо: не вся Ирландия такая, а я знаю ее достаточно хорошо; и вообще, не бывает мест, которые были бы целиком и полностью такими. Везде есть люди простые и добропорядочные, есть чудесные земли, чьи жители не поддались обычаю таить зло и обиды. Но есть земли, где много очагов этой заразы (хутора и целые деревни, даже города, пропитанные злобой), и яда там столько, что он способен отравить все вокруг, разрушая или развращая даже чистые и добрые души. Так случилось, как всем известно, в гитлеровской Германии, хотя не только там и не только тогда. Еще и сегодня так случается на обеих моих родинах, на той, которой я служил и которую трудно узнать, и на второй, слишком узнаваемой.

Инес Марсан эти места наверняка хорошо известны, хотя необязательно находиться там, чтобы почувствовать острый запах гниения или, лучше сказать, запах мерзости, который над ними витает. Почувствовать его можно и на расстоянии, он легко одолевает границы и распространяется повсюду. Именно про это писал Рек-Маллечевен, не про Гитлера и его приверженцев, а про себя самого в той ситуации (с неизбежными оговорками): “Сколько помню себя, я испытывал ненависть, и ложился спать с ненавистью в сердце, и снилась мне ненависть, и просыпался я с ненавистью”. Этим пропитан воздух во многих местах, он неудержимо просачивается повсюду, и ни одна вакцина против него не поможет – надо рубить головы. Там детей с колыбели воспитывают, приучая ко всем пяти токсичным вещам, и каждая с возрастом проникает все глубже: страшно и жалко видеть, во что эти люди превращаются в старости и как свои последние дни тратят на то, чтобы передать заразу только что родившимся, мечтая сделать эти болезни вечными.

После моей поездки в Лондон и последнего телефонного разговора с Рересби в памяти у меня звучали слова, произнесенные Инес Марсан, когда вся страна следила за судьбой Бланко (но теперь они звучали более зловеще и страшно): “Эти люди не прощают, если уже начали действовать. Как машина, которая не может остановиться, даже если желает. Этот бедный парень обречен”. Ее слова больше не казались мне выражением горьких размышлений человека, который не хочет себя обманывать и поддаваться пустым иллюзиям. Я вдруг задним числом уловил в них что‐то похожее на “голос жизненного опыта”. Видимо, она очень хорошо знала, о чем говорила, и знала не понаслышке. Если в самом начале моего пребывания в Руане я видел зло повсюду, теперь оно с очевидностью сосредоточилось для меня в фигуре Инес Марсан.

Наверное, в моих глазах не могла не отражаться бессознательная работа мысли, хотя в таком сочетании слов кроется безусловное противоречие. Лучше сказать, неотвязное напряжение. Когда на человека наваливается нечто ему неприятное или даже отвратительное, у него остается один выход – убедить себя, что в этом нет ничего совсем уж плохого, безусловно неприемлемого, просто надо найти себе оправдание и таким образом очистить душу. Я не раз убеждался, что именно так поступают самые подлые убийцы, которые, становясь террористами, якобы служат интересам “великого дела” – слепого и ко всему глухого. Но не забывал я и о том, что, когда, вопреки своей воле, включился в работу МИ-5 или МИ-6, не имея возможности уйти оттуда, я постепенно убедил себя, что моя служба полезна и по сути своей благородна, хотя методы ее часто бывали не такими уж благородными и многое строилось на обмане.

В конце концов я пришел к мысли, которую во время одного из наших споров изложил Берте, пытаясь доходчиво объяснить: в любой войне всегда прибегают к вероломству и обману – начиная с троянского коня, если не раньше. И добавил:

– Бывают ситуации, когда невозможно действовать, согласуясь с законом, или испрашивать разрешения на каждый следующий шаг. Если враг этих правил не соблюдает, проигрывает тот, кто сохраняет верность расхожим моральным принципам, – он обречен. И началось это много веков назад. А нынешние разговоры о “военных преступлениях” звучат смешно и глупо, потому что война – это в первую очередь преступления, на всех фронтах и с первого до последнего дня. Так что одно из двух: либо вовсе не начинать войну, либо быть готовым совершать преступления – любые, какие только понадобятся, чтобы добиться победы или просто выжить. – Своими аргументами я вроде бы загнал Берту в угол и, защищая свою профессию с несвойственным мне пафосом (о чем мне до сих пор стыдно вспоминать), заявил следующее: – Мы – крепостные башни и крепостные рвы, противопожарные стены, мы – подзорные трубы, сторожевые вышки, часовые, которые всегда, ночью и днем, стоят на посту. Кто‐то должен быть начеку, чтобы остальные могли вольно дышать и отдыхать, кто‐то должен отслеживать приближение опасности и принимать меры, пока не поздно. Кто‐то должен защищать королевство хотя бы для того, чтобы ты могла выйти с нашим Гильермо на прогулку.

Когда тебя вынуждают что‐то сделать, единственный выход – убедить себя, что это не только правильное, но и самое лучшее из всех возможных решений. И всегда можно отыскать удобный аргумент – или два, или три, или больше, поскольку нет ничего легче, чем выдумывать аргументы, изображая беспристрастность и уверенность в собственной правоте.

Этим мне и предстояло заняться в последние дни июля: отбросить любые сомнения и предрассудки, чтобы набраться решительности. Забыть про мою необъяснимую привязанность к Инес Марсан и увидеть в ней лишь мишень, цель и врага, который не имеет права на настоящее или будущее, который должен заплатить за свое ужасное прошлое, поскольку нам уже точно известно, что ее прошлое было ужасным. И сделать это предстояло мне. Я попытался мысленно перенестись в другие времена, когда был моложе и, устремляясь к цели, действовал как машина или как шестеренка в сложном и огромном механизме. Да я и сейчас оставался шестеренкой, поскольку не знал никаких подробностей об ее ужасном прошлом.

Методы Тупры не изменились, и механизм, частью которого мы с ним на сей раз стали, не был ни прозрачным, ни достойным уважения. Зато изменился я сам. Разочаровался, выгорел и ушел оттуда. Но вернулся, потому что почувствовал вокруг пустоту, что можно счесть и своего рода формой тщеславия. Я не излечился от недуга, который мучил Марию Виану и всех нас, – от излишней доверчивости. Но в моем случае время его все‐таки слегка подлечило и смягчило, зато я стал менее решительным. Но теперь был поставлен перед дьявольским выбором: не выполнив задание, я не спасу Инес, зато погублю еще двух других.

Тупра не назначил мне крайнего срока, не предупредил: “Если до такого‐то числа ты этого не сделаешь, то…” Зачем? Я и так все прекрасно понял, ведь на самом деле он отдал мне по телефону приказ: “Пора, начинай действовать!”, и это означало, что не следует ни пороть горячку, ни суетиться, а надо все провернуть с расчетом на успех и безнаказанность. Но он был человеком умным и, конечно, понимал, что прежде мне необходимо разложить по полочкам новые факты: и про портрет Де ла Рики, и про совпадение инициалов, а главное – осознать неотвратимость именно такой развязки. Понимал, что меня ждет пара бессонных ночей, или пара ночей с тревожными сновидениями, частыми пробуждениями и вспышками сомнений. А объяви он мне ультиматум, я мог бы и взбунтоваться.

В последний месяц мы с Инес виделись нечасто. Сначала этому мешали акции протеста, потом мой отъезд в Лондон, который я объяснил ей, не вдаваясь в детали: “Семейные проблемы. Я пробуду в Мадриде неделю или чуть больше. Как только вернусь, сразу позвоню”. Потом у Инес совсем не было свободного времени – днем и вечером она пропадала в своем ресторане из‐за бешеного наплыва клиентов. Но иногда мы все‐таки встречались: немного гуляли по парку, сидели перед Музыкальным деревом или почти на бегу пили пиво в Баррио-Тинто – чтобы успеть до открытия ее ресторана. Болтали о всякой ерунде, обменивались городскими сплетнями, я рассказывал о проблемах, с которыми якобы столкнулись летом мои братья в Мадриде. К тому же мы с Инес и раньше долгими беседами не увлекались, нас связывало – или ее связывало со мной – нечто иное (а я вынужден был еще и притворяться). Думаю, в свои сорок пять я казался ей привлекательным мужчиной, во всяком случае, мне удалось восстановить свой прежний вес, а благодаря парикмахеру Зигфриду и его руанскому коллеге я опять стал похож на знаменитого французского актера Жерара Филипа, который в свое время сводил женщин с ума. Конечно, наступили уже совсем другие времена, и вряд ли Инес знала, кто такой Жерар Филип. А еще я сбрил усы, чтобы выглядеть моложе.

Думаю, Инес не слишком удивило, когда как‐то утром у Музыкального дерева я пожаловался ей на то, что наши отношения стали слишком, так сказать, целомудренными. Хотя и совсем обычной мою жалобу назвать было трудно, поскольку мы друг другу никогда ни на что не жаловались, никогда таких тем не касались, любых упреков избегали, как и неприятных или просто лишних выяснений отношений, а еще мы презирали несносную испанскую привычку совать нос в чужие дела; к тому же Инес вообще старалась не говорить про себя – ни со мной, ни с другими. По вполне очевидной причине меня более чем устраивала возможность тоже ничего о себе не рассказывать. К тому же я и прежде мало внимания уделял самому себе.

Действительно странным в моей жалобе было другое – и эта странность была с моей стороны намеренной, – то, что жаловался я ей по‐английски, хотя Инес этот язык вроде бы знала лишь в той мере, в какой требовалось для обслуживания иностранцев в ресторане, и не более того. А мне хотелось проверить ее реакцию. Еще более странным было то, что Мигель Центурион имитировал белфастский акцент, который мне был отлично знаком. Я надеялся, что Мэдди О’Ди машинально ответит мне по‐английски, как тот британский офицер в фильме “Большой побег”, которому нацист говорил Good luck, выходя из автобуса. Он выдавал себя за швейцарца и только что перекинулся с офицером парой фраз на хорошем немецком. Но тут автоматически, сам того не заметив, ответил: Thank you, чем подписал смертный приговор и себе, и другому беглецу, ехавшему вместе с ним. По той же причине мы машинально стараемся поймать тарелку, когда кто‐то вроде бы случайно бросает ее в нашу сторону, ведь иначе она упадет на пол и разобьется.

Однако Инес себя ничем не выдала или была осторожнее Гордона Джексона, исполнявшего роль узника, которого разоблачили с помощью такой примитивной уловки, хорошо ему самому известной. А может, она и не была Магдаленой Оруэ. Но если в течение всех моих руанских месяцев я лелеял надежду, что ни одна из трех женщин не окажется Магдаленой и Мачимбаррена просто ошибся, то сейчас мне, наоборот, хотелось поверить, что на совести Инес лежат кошмарные преступления и она не заслуживает пощады, сколько бы времени с тех пор ни прошло.

– Почему ты перешел на английский? – спросила она по‐испански. – Что это с тобой? Решил устроить мне экзамен?

Я не боялся, что новая игра меня выдаст. Если Инес действительно была Магдаленой, она уже давно разоблачила меня, сразу после визита Де ла Рики. Но тогда почему она не приняла никаких мер, а главное, почему продолжала встречаться и даже спать со мной – редко, но с той же жадной пылкостью, как и в самый первый раз? Правда, Тупру это удивляло куда меньше, чем то, что она до сих пор не пустила меня в расход. Мы с ней попали в положение, когда один знает, что другой знает, и тем не менее оба ведут себя так, словно ни о чем не догадываются. У каждого своя тактика – игра в засаду и выжидание, а может, взаимная осведомленность нейтрализует участников, и они склонны, что называется, согласиться на ничью. Если бы это зависело от меня, я бы, пожалуй, на ничью согласился, умыл бы руки и вернулся в Мадрид. К несчастью, от меня это не зависело.

– Забудь, это просто шутка, – ответил я. – Но я мог бы помочь тебе улучшить твой английский, если пожелаешь. Я ведь зарабатываю на жизнь, обучая ему ребят, а тебе мои уроки наверняка пригодились бы. Впрочем, шутка получилась неудачной. – А так как Инес никак на мои слова не отреагировала, я добавил: – По крайней мере ты поняла, о чем шла речь, так ведь? Или нет?

– Ну, наверное, хорошо если наполовину. Ты жаловался, что мы очень редко встречаемся у меня дома? Да?

По тону я догадался, что она чувствует себя польщенной, во всяком случае, говорила почти робко, едва ли не с надеждой – или это мне лишь пригрезилось, ведь пылкой она бывала лишь “во время” и никогда “после”. Инес Марсан привыкла, что мужчины испытывают к ней примитивное и почти животное влечение, и тем не менее шла им навстречу. Наверное, так было всегда, так относились к ней и соратники по борьбе, ничем не отличаясь от прочих, а может, были даже бестактней прочих – просто им нравилось добавлять новые зарубки на приклады своих винтовок. И она наверняка не привыкла, чтобы кто‐то оказывал ей знаки внимания и после того, как удовлетворил самое примитивное любопытство (“болезненное” любопытство, как сказали бы сейчас), заполучив в объятия высокую и крупную женщину, увидев в постели ее непомерно большое тело, обнаженное, властное, обильное, едва ли не отталкивающее. Наверное, кто‐то из мужчин решился повторить первый опыт, но вряд ли его хватило надолго, если не считать отца ее дочери, а может, и кого‐то еще. Я вполне допускал, что были среди таких и грубые нахалы, которые вроде как случайно закрывали ей лицо простыней или поворачивали ее лицом вниз – и не только из‐за некоей своей прихоти. Я и сам подумал о чем‐то подобном несколько дней назад: мне не слишком хотелось целовать ее лицо, так как в нем все было чрезмерным и ему явно не хватало миловидности.

Я испытывал легкую жалость к Магдалене Оруэ, Инес Марсан. Скорее всего, в жизни она знала одни разочарования, смирилась со своим поражением, мало кому верила и тем не менее не могла отказаться от удовольствия нравиться, ведь почти никто не может от него отказаться. Слишком часто она становилась всего лишь объектом для необычного эксперимента. И ей было важно, что я повторил его не раз и не два, скучал по нашим интимным встречам, жаловался и мечтал о новых. Именно этот легкий оттенок доверия в ее тоне, как ни странно, смутил меня, хотя были куда более серьезные причины, чтобы я почувствовал себя отвратительно, гораздо более серьезные. Но трудно разграничить отдельные черты человеческой личности – все они смешиваются и воспринимаются как единое целое. Не менее трудно разграничить то, что ты уже знаешь о человеке, и то, каким видишь его в повседневных отношениях, особенно если они завязаны на симпатиях или сексе. Пока ты не убедишься, что тебя готовы вот-вот предать или даже убить, так и будешь твердить: “Нет, тут какая‐то ошибка. Ведь я очень хорошо его знаю, да и держится он со мной как обычно”. Но в конце концов верх все‐таки берет злобное подозрение, верх берет то, что нам предъявили как бесспорный факт.

– Да, правильно. Очень хорошо, – ответил я. – Только мне хотелось сказать это более откровенно и в более грубой форме. А не слишком пристойные слова легче произносить на чужом языке, если они у тебя не в ходу. Но я могу повторить то же самое и на нашем, прямо здесь, в парке, хотя вокруг бегают дети: мы с тобой давно не трахались, а мне этого очень хочется, безумно хочется. Может, встретимся прямо сегодня вечером после твоей работы? Или в субботу утром, прежде чем ты отправишься в ресторан? В субботу у меня не будет уроков с близнецами, как и в воскресенье, понятное дело. Как тебе такой план? Хотя, не знаю, может, тебе совсем этого не хочется.

Я предложил ей на выбор вечер или утро, хотя меня куда больше устроил бы вечер. Если к обеду она не появится в ресторане, люди там встревожатся, начнут звонить, ответа не будет, и тогда кто‐нибудь отправится к Инес домой, чтобы проверить, не случилось ли чего с хозяйкой. Может, просто подвел будильник… Зато ночью в нашем распоряжении будет достаточно времени – и никто ее не хватится целых двенадцать, или по крайней мере десять, часов. Был риск, что она выберет утро, и тогда придется мой план слегка скорректировать. На беду, если ты задумал что‐то гнусное, тебя преследует подозрение, будто об этом известно окружающим, и в первую очередь известно твоей будущей жертве, а ведь Инес к тому же знала, кто я такой на самом деле. Теперь в этом не оставалось сомнений, и Тупра был конечно же прав. Только вот сама Инес наверняка не верила, что я сделаю то, что сейчас заставлял себя сделать. Ведь за месяцы, прошедшие после визита Де ла Рики, я и пальцем не шевельнул, мало того, относился к ней по‐прежнему и так же в меру пылко искал встреч. В наших отношениях ничего не переменилось, разве что мы немного поостыли, что выглядело естественно после первой вспышки страсти. К тому же она не знала, какое в точности задание я выполнял в Руане, и, видно, полагала, что до самого последнего времени оно сводилось к следующему: расшифровать ее и добыть улики, чтобы передать властям, но мне этого, по убеждению Инес, сделать не удалось, поскольку за минувшие годы она уничтожила все следы своего прошлого и теперь стала только Инес Марсан – и больше никем. А может, Томас Невинсон убедился, что она уже не представляет опасности, так как отошла от дел и раскаялась, и решил оставить ее в покое. Наверное, она считала меня хорошим человеком, то есть не склонным к фанатизму.

– Разумеется, я тоже хотела бы побыть с тобой, разумеется. Я не забываю хорошие минуты так быстро, Мигель. Но по вечерам, если честно, я просто валюсь с ног от усталости, и передышки не предвидится до самого сентября. Я едва дотягиваю до субботнего вечера и воскресенья, уже не помня, на каком я свете, и с субботнего утра мечтаю лишь об одном – спать, спать и спать. – Она немного помолчала, а потом добавила, как обычно, без намека на шутку: – Ну, может, я даже встала бы, чтобы открыть тебе дверь, но совсем как зомби, а это совсем не то, что нам нужно. Ты имел бы дело с бесчувственным телом. Но если тебя это устроит… – В последней реплике уже проклюнулась попытка пошутить, правда, не слишком удачная. – Можешь не сомневаться, я бы с удовольствием позвала тебя к себе, вот только не понимаю, как это устроить. Июль и август – сущий ад, зато касса искупает любые страдания. А вот в январе и феврале город словно вымирает.

– Ты предлагаешь мне потерпеть до сентября? Ну уж нет. Ничего не случится, если тебя не будет в ресторане, скажем, в эту пятницу либо в субботу или ты уйдешь с работы в одиннадцать вместо часа ночи. Думаю, Транси справится и без тебя.

В Руане придумывали совершенно немыслимые имена. Транси – сокращенное от Трансфигурасьон – была вторым человеком на их корабле.

– Вместо часа ночи, говоришь? Это было бы великим счастьем. Нет, я заканчиваю в два, а то и позже.

– Тем более, Инес. Не можешь же ты месяцами не вылезать из ресторана. Ну, я очень тебя прошу. Договорись с Транси и освободи для меня субботний вечер, пусть совсем поздний вечер, пожалей меня. Июль для всех для нас был тяжелым месяцем, история Мигеля Анхеля Бланко никого не пощадила. И надо хоть как‐то отвлечься. Знаешь, если бы сейчас вокруг нас не было столько людей, я бы прямо тут тебя… – Я прикусил язык, не стоило перегибать палку и вести себя слишком развязно. Большинство женщин согласны на определенную дозу грубости, но без перехлеста. И в зависимости от ситуации.

Инес улыбнулась. Рот у нее был слишком большим, но улыбка получалась довольно милой и обычно предназначалась лишь клиентам ресторана. Кем бы она ни была, Магдаленой или только Инес, лесть не оставляла ее равнодушной. По документам ей было тридцать восемь, в 1997‐м она считалась еще довольно молодой, но, возможно, была старше, во всяком случае, теперь вроде бы решила вести себя как женщина вне возраста – и выбрала соответственный стиль в одежде. А сильно выраженный вдовий мыс надо лбом добавлял ее облику серьезности.

– Прямо тут что?.. – спросила она, все еще улыбаясь. – Давай говори, не стесняйся.

– Это я скажу тебе в субботу ночью, если ты согласишься на встречу.

Я словно по рассеянности или случайно положил руку ей на бедро. Но разумеется, отнюдь не случайно. Длинные ноги были самым лучшим, чем она обладала, длинные лодыжки, длинные бедра – все это казалось бесконечным, когда ты их гладил, устремляясь к самому финалу или, если выразиться иначе, к кульминации, чтобы потом, добившись своего, сжать их, словно желая раздавить, причинить боль, чтобы эта боль растворялась в ее торопливости, а главное – в моем наслаждении.

Она не отвела моей руки и только следила, чтобы мое поведение не привлекло к себе внимания публики, гуляющей повсюду, иногда целыми семьями. Стараясь прикрыть мою руку, она положила на нее сверху сумку, по форме напоминавшую папку. Но я пойти дальше все‐таки не рискнул, то есть не рискнул двинуть руку выше – парк был слишком неподходящим местом для такой игры. И тогда Инес сама стала медленно направлять мою ладонь вверх – еще немного и еще немного. И я кончиками пальцев коснулся более мягкой ткани – юбка была спущена достаточно низко, чтобы никто не заподозрил, чем мы занимаемся прямо у подножия Музыкального дерева, где, к счастью, в тот день не играл оркестр, иначе вокруг уже собралась бы толпа. Я просунул средний палец под ткань – поощряемый Инес – и почувствовал там влагу. Если Инес ни с кем, кроме меня, не встречалась, то, надо полагать, никто уже давно не проникал туда.

Что касается меня, то, несмотря на свои жестокие планы, я испытал полузабытую эрекцию, ведь и я тоже в последнее время не знал другой женщины. В Мадриде у нас с Бертой ничего такого не случилось, хотя соблазн у меня был. Должен признаться, что сейчас, в парке, почувствовав реакцию Инес или Магдалены, я невольно подумал о Берте, что добавило моему поведению низости. И хотя я был не в пижаме, как когда‐то Фолькуино Гауси, мне тоже следовало чем‐нибудь прикрыться. К тому же этот безумный дикарь Гауси, орудуя шпагой, считал, что его никто не видит. Но прикрыться мне было нечем, поэтому я счел за лучшее поскорее убрать руку из столь опасного места.

Инес глянула на меня со смесью разочарования и сожаления. Уж не знаю, до какой точки она надеялась дойти. Короче, в любом случае желание я в ней пробудил, если оно и без того уже не созрело. Она сдвинула на прежнее место свою сумку и сказала:

– Ладно, я подумаю и дам тебе знать, если что‐нибудь будет вырисовываться.

Дело было в четверг 31 июля, я же наметил для себя – и предложил ей – субботу 2 августа. Мигель Центурион выбрал эту дату по двум причинам. С Тупрой он говорил в понедельник и не хотел давать ему повод для новых упреков, не хотел, чтобы тот окончательно потерял терпение и начал действовать по своему усмотрению, послав кого‐нибудь более опытного в таких делах – или даже двух более опытных. А еще Центурион ждал, что сегодня же или в пятницу получит условленным путем то, что запросил у Перес Нуикс. В данных обстоятельствах было бы неразумно прибегать к помощи Командора или кого‐то еще из Катилины либо Руана.

– До субботы осталось всего два дня, Инес. Так что думай, ради бога, побыстрее.

– А что, у тебя есть другие планы на эту ночь? Неужели так трудно оставить субботу за мной, пока я стану выяснять, что да как? Или ты решил найти мне замену? Знаешь, Мигель, для меня это как ушат холодной воды.

Центурион попытался быстро исправить положение. Ему показалось, что она говорит всерьез, хотя и шутливым тоном. Надо было переходить в наступление, пусть и с риском все испортить:

– За тобой я готов оставить любой день – даже день Страшного суда.

Фраза вроде бы понравилась Инес, во всяком случае, она опустила глаза и улыбнулась. Центурион не забывал, что и Магдалена Оруэ могла планировать его убийство, обдумывая ход действий прямо сейчас, как и он, то есть могла прикидывать, не подойдет ли для этого именно суббота. Но саму Инес Марсан он опасной не считал, а вызвать из Дублина или Белфаста типов в надвинутых на лоб кепках она точно не успеет. Зато другие – в беретах и с монашескими прическами – запросто успеют явиться на ее зов из Рентерии, или из Лекейтио, или прямо из Сан-Себастьяна. Из этих городов до Руана на машине легко добраться всего за несколько часов. Что ж, дожидаясь субботы, он еще не раз сильно пожалеет, что в квартире Инес не установлены ни микрофон, ни камера. Любой телефонный разговор в эти дни мог стать для него в буквальном смысле жизненно важным. Вернее наоборот – смертельно важным.

В тот же день некий непонятный курьер – явно не из числа штатных сотрудников спецслужб – действительно передал Центуриону прямо в руки маленький пакетик от Перес Нуикс. Мигель знал, что там, поэтому не стал сразу же его распаковывать и проверять содержимое, а положил на то самое окно, через которое так часто следил за квартирой Инес Марсан, видя лишь картинку без звука. Все эти месяцы ее посещали одни и те же люди: домашняя работница, Командор, подруги, чтобы вместе посмотреть телевизор или, скорее, фильм по видео. Однако Центурион, разумеется, не следил за ней час за часом и уж тем более минута за минутой, а ведь ей, чтобы подготовиться, скажем, к убийству или даже кровавой бойне, нужно совсем мало времени. К тому же, пока он давал уроки в саду у Гауси либо осматривал руанские церкви и разные достопримечательности, у Инес могли побывать типы с монашеской прической, или в кепках, или тот же Кинделан, который и не думал покидать город и незаметно бродил где‐то рядом.

Пакетик будет ждать, как и сам Центурион, хотя он был уверен, что Инес угодит в подстроенную им ловушку, ни о чем не догадываясь или что‐то все‐таки подозревая – кто знает. Да и какая разница! Дата выбрана, план намечен, и больше нельзя откладывать это дело даже на день. Мало того, нетерпение, или тревога, или нерешительность заставили Центуриона заранее сообщить эту дату Тупре, хотя еще не было получено согласие Инес. Он боялся, что Тупра опередит его, и поэтому прямо в четверг ближе к вечеру не удержался и позвонил ему по номеру, полученному в январе в Мадриде на Соломенной площади (как давно все это было: и девушка, читавшая Шатобриана, и разговор о Клавихо, испанском после при Великом Тамерлане, и болтливый сосед в ресторане, которого Тупра – или Рересби, или Дандес – припугнул с помощью маленькой вилочки). Казалось, с тех пор прошло не семь месяцев, а целая вечность, подобная краткому вздоху.

Центурион мечтал вернуться в Мадрид, и тем не менее ему было жаль покидать Руан, так как он знал, что будет скучать по мирной и размеренной провинциальной жизни. Но отовсюду рано или поздно приходится уезжать, и ни к одному месту нельзя прикипать душой – этому его хорошо научила вся прошлая скитальческая и легкокрылая жизнь.

Он изменился после отставки, хотя непонятно, лучше это было или хуже, во всяком случае, стал более осторожным, внешне позволял себе быть более отзывчивым и чутким (и теперь это касалось не только близких людей, а и просто знакомых, скажем, аптекарши из ближней аптеки и официанта в баре), что было невообразимо еще два-три года назад. Теперь, в 1997‐м, он бы, пожалуй, не решился покинуть девочку Вэлери и ее мать, ведь обе так его любили. Именно поэтому, из осторожности, он предпочел, чтобы пакетик лежал нераспакованным, пока не настанет час им воспользоваться или хотя бы пока Инес не сообщит, что согласна встретиться с ним субботней ночью – той ночью, на которую он наметил ее ликвидацию. Позвонить Тупре значило отрезать себе путь к отступлению, don’t linger or delay. В первую очередь это. Поскольку всегда можно выйти из игры, пока дело еще не сделано, the deed is not done yet, пока ты повторяешь себе “я это сделаю”, а не “я это сделал”.

– Привет, Тупра, – сказал я, едва он взял трубку, тотчас узнав мой голос.

– Что случилось? Почему ты звонишь? Готово?

– Погоди, погоди, не гони лошадей. Когда мы говорили с тобой в понедельник, ты мне срока не назначил.

– Я назначил тебе срок раньше, и ты опаздываешь.

– Да, назначил, но не слишком точно: две недели или три. Кажется, так ты сказал в Лондоне, а может, позднее. Я, если быть откровенным, не привык считать дни, когда не знаю точно, сколько их у меня.

Повисла минутная пауза, видно, он и сам этого не помнил.

– Тогда зачем ты звонишь? Мне сейчас неудобно разговаривать, мы с Берил ужинаем.

Я действительно услышал, как он что‐то проглотил – непонятно, жидкое или твердое. Даже того немногого, что я видел в Лондоне, было достаточно, чтобы понять: если кто и способен поставить Тупру по стойке смирно и добиться полного к себе внимания, то только Берил, ради которой он так неожиданно поменял свой семейный статус. Но и влюбленный, женившийся, чтобы избежать “добавочных печалей”, по его выражению, чтобы прожить без печалей те годы, на которые это растянется, он не обманывал себя: “несколько лет, а потом все возможно”. Я не смог удержаться от беззлобной шутки, которая уже прозвучала в Мадриде:

– Передай мой поклон миссис Дандес, миссис Оксенхэм или миссис Юр – не знаю, как она зовется нынче вечером.

– Перестань нести чушь, у меня нет времени, и я сейчас не в том настроении.

– Не беспокойся, я буду краток. Звоню только для того, чтобы сообщить: это случится в субботу ночью. Послезавтра. Решил, что лучше будет тебя предупредить, чтобы ты не порол горячки и не проявил инициативы.

– Я? А разве я когда‐нибудь порол горячку? В отличие от тебя и многих других, я берусь за дело лишь тогда, когда наступает пора действовать, не раньше и не позже. Ты все сказал? Не стоило меня из‐за этого беспокоить.

Мне хотелось напомнить ему один случай, когда он, вне всякого сомнения, поспешил – и провалил операцию. Но раз уж в те времена я промолчал – поскольку не положено указывать шефу на его ошибки и просчеты, а я был тогда очень дисциплинированным агентом, – то теперь тем более следовало промолчать, и не столько из чувства субординации и уважения – всякое уважение к нему я потерял после встречи с детьми Дженет Джеффрис, – сколько из страха.

– Да, это все, ничего больше.

– Я тебя понял – и желаю удачи. В противном случае придется сделать то, что уже давно пора было сделать. Держи меня в курсе. Такой звонок будет мне действительно важен.

Я не хотел отвечать, но не сдержался и под конец позволил себе довольно наглую выходку, желая хоть чем‐то отплатить ему:

– Да, конечно, чтобы ты мог побежать с докладом к Мачимбаррене, к твоему нетерпеливому другу Джорджу. Ведь главное для тебя – угодить ему, правда?

Моя реплика не пришлась ему по вкусу, как и следовало ожидать, но он промолчал и дал отбой, не прощаясь. Хотя, возможно, не из‐за моих последних слов, а из‐за того, что уже начинала сердиться миссис Наткомб или миссис Рересби, если ужинали они вдвоем и ей наскучило слушать часть разговора, которого она не понимала и который был ей совершенно неинтересен. Она, наверное, вяло жевала и смотрела в одну точку, сидя напротив него.

Инес Марсан дала мне ответ лишь поздним утром в субботу, перед самым выходом в ресторан, куда она спешила, чтобы помочь подавать завтрак. Центурион видел в окно, как она говорит с ним по телефону, держа в руках свою сумку, похожую на портфель. Инес протянула с ответом до последнего, и возможно, ей просто хотелось немного помучить Центуриона, если только этот глагол, с ее точки зрения, не звучал бы в данной ситуации перебором, поскольку секс всегда можно без особых мук отодвинуть на потом. А вот для Мигеля любая отсрочка сейчас имела особый смысл.

– Наконец мне удалось все уладить, – сообщила Инес. – Я предупредила Транси, что уйду в одиннадцать, как только мы подадим ужин. Ты можешь прийти в половине двенадцатого или без четверти, чтобы я успела принять душ. Я ведь проведу в ресторане целый день…

Центурион ей посочувствовал и позволил себе некий фривольный комментарий. На Инес было платье, которое ей шло, и ему очень захотелось его поскорее с нее стянуть. А может, и стягивать не придется. Он еще не до конца свыкся с мыслью о том, что собирался сделать.

– А ты объяснила Транси, почему хочешь уйти пораньше?

– Нет, я не привыкла давать лишние объяснения своим служащим. Ты ведь знаешь, что я не люблю говорить о себе.

– Но Транси – твоя подруга…

– Это как посмотреть. Не до такой степени, чтобы рассказывать ей, с кем встречаюсь и чем мы занимаемся. О тебе она никогда ничего не знала, во всяком случае от меня. Ей, думаю, известно не больше, чем всему остальному городу. Что мы иногда видимся. Значит, без двадцати двенадцать?

– В половине буду как штык и подожду, сколько надо. Терпеливо – и сгорая от нетерпения.

Она засмеялась, но скорее из вежливости, очень сдержанно:

– Ладно уж тебе, не преувеличивай!

Вот теперь Центурион решил раскрыть пакетик, полученный от Перес Нуикс. Времени у него было достаточно, но лучше подготовить все заранее. К его удивлению, в пакете было не только то, о чем они договаривались, но и кое‐что еще. А просил он у Пат рогипнол (если он пишется именно так, не знаю, с тех пор прошло много времени, и я больше ни разу не держал его в руках), который обладает, как следует из названия, гипнотическими свойствами, вернее одурманивающими и парализующими волю: влечет за собой потерю сознания, потерю ориентации во времени, а кроме того, потом бывает трудно – или невозможно – вспомнить случившееся под его воздействием, либо в крайнем случае что‐то вроде радикальной дезориентации, когда нет уверенности, произошло или нет то, что воображение рисует отдельными вспышками и видениями. Правда, реакция все же зависит и от конкретного человека. Этот препарат довольно активно применялся грабителями с конца восьмидесятых годов, когда они проникали в дома неосторожных людей под предлогом любовного свидания. Применялся проститутками как мужского, так и женского пола, которые выполняли первую часть работы (соблазнение и растворение препарата в напитках), потом подавали сигнал подельникам, а те быстро и ловко очищали виллу или квартиру. Серьезных последствий для жертвы препарат не имел, разве что тяжело было проснуться, в голове стоял туман – или непрошибаемые тучи, – но чаще оставалась полная пустота. Пользовались им также опытные и хитрые насильники, не желавшие иметь дела с законом. Они усыпляли женщин или приводили в бесчувственное состояние, так что некоторые даже не понимали, что с ними делают, и потому не обращались в полицию; а если потом ощущали зуд, раздражение и даже боль, обычно объясняли это какими‐то случайными причинами, особенно когда в ход пускались только пальцы, и если, само собой, речь не шла о девственницах. Думаю, сейчас к этому препарату и ему подобным обращаются лишь самые трусливые насильники, к тому же часто действующие в группе. Но в 1997 году такая практика была не слишком распространена, тогда даже преступники были менее жестокими и не вели себя как звери.

Между прочим, заставить женщину обо всем забыть было не так уж и трудно. Центурион никогда не пользовался подобными препаратами, но ему случилось иметь дело с двумя разными женщинами, которые напились до такого состояния, что несколько дней спустя вполне искренне – но без тревоги, а с любопытством – спрашивали: “Послушай, мы тогда с тобой перепихнулись или нет? Вроде бы да, но я не уверена, совершенно ничего не помню”. Но в обоих случаях им, собственно, и не о чем было вспоминать, потому что на самом деле ничего так и не произошло, а вот сама постановка вопроса показывала, что дамы были на все готовы. Центурион успокоил их, прояснив ситуацию, а скорее даже разочаровал, зато намотал это себе на ус.

Название второго средства состояло из нескольких букв: тут мне трудно полагаться на свою память, но, кажется, там было что‐то вроде GmbH, хотя такое сочетание прописных и строчных вроде бы обозначает просто некий тип немецкой фирмы, а что это значит, понятия не имею. Однако, что бы ни значило, в короткой пояснительной записке (которую он, прочитав и запомнив, сжег) Перес Нуикс указывала нужную дозу и объясняла: этот порошок действует примерно так же, как рогипнол, и считается более надежным, но в продажу еще не поступал. Она предлагала ему самому сделать выбор, и Центурион отдал предпочтение тому, который уже был успешно проверен испанскими грабителями и насильниками. И решил действовать с максимальной осмотрительностью. (Целью его было добиться, чтобы Инес Марсан погрузилась в глубокий сон или лишилась сознания и не понимала, что с ней происходит.) Хотя цель выглядела столь же нелепой, как и то, что во время казни Анны Болейн пытались помешать первым рядам публики созерцать заднюю часть ее тела, если она опустит подбородок или щеку на плаху, поэтому и выбрали более благородное, нежели гильотина, орудие казни. Но в экстремальных ситуациях – или, скажем так, предельных – всегда присутствует что‐то нелепое или ни с чем не сообразное.

Центурион явился к Инес ровно без двадцати двенадцать. Из своего окна он видел, как она вернулась всего пятью минутами раньше, поэтому на душ у нее времени не осталось. Но он медлить не стал. И прежде всего убедился, что никто не видел, как он входит в подъезд, во всяком случае, никто не обратил на него внимания. В субботнюю ночь люди веселятся, часто бывают в подпитии и не слишком глядят по сторонам. Наверх он поднялся пешком и на пару секунд останавливался на каждой лестничной площадке, чтобы проверить, не открывается ли где‐нибудь дверь, не слышно ли шагов и не шумит ли лифт. Лучше было избежать встречи с соседями, хотя некоторые уже знали его в лицо. Он нажал кнопку звонка и тотчас услышал стук каблуков, тонких и не слишком высоких, как обычно в ресторане, когда Инес ловко скользила между столиков. Значит, переобуться она еще не успела. Посмотрев в глазок, Инес открыла дверь. По ней не было заметно, чтобы она спешила домой со всех ног, да еще по августовской жаре. Тем не менее она сразу же пробормотала с мягкой улыбкой:

– Знаешь, в ресторане возникла небольшая проблема, и я немного опоздала. Поэтому не успела ни принять душ, ни переодеться.

Центурион заранее решил в эту ночь вести себя галантно, даже изображать пылкую влюбленность, но не перестараться (иначе это вызвало бы подозрения, так как не было характерно для их отношений).

– Так даже лучше, – ответил он. – Мне нравится это платье, как и твой естественный запах. Чем ощутимей, без всяких примесей, тем лучше. И я уже давно не…

Пушистое тщеславие, как окрестил его испанский философ Ортега-и-Гассет, говоря о поэтах, всегда выглядит немного трогательным и бесхитростным, в отличие от нарциссизма, высокомерия и напускного комплекса превосходства. Прежде многим женщинам было свойственно именно первое, а Инес Марсан была из таких. Она снова улыбнулась, показав свои почти африканские зубы, теперь еще искреннее и заметнее польщенная. Потом сказала:

– Мне надо немедленно что‐нибудь выпить. Я просто умираю от жажды.

– Сейчас я тебе все приготовлю, отдохни. Чего ты хочешь?

– Виски с кока-колой. И лед. Три кубика.

– Виски побольше?

– Можно и побольше. Мы ведь потом никуда не собираемся идти.

Эта фраза резанула Центуриона: Инес не знала, что больше ей никогда и никуда не будет суждено ходить.

На кухне он налил себе просто виски, а ей виски с кока-колой и льдом (когда‐то это называлось “пойлом для шлюх”), чтобы потом не перепутать стаканы. В стакан Инес он высыпал порошок и как следует размешал ложечкой. Рогипнол растворился без следа – ни по запаху, ни по вкусу, кажется, тоже ничего нельзя было заметить. Центурион тщательно вымыл и вытер ложечку и положил обратно в ящик. “Первый шаг я сделал, или даже два первых шага, – подумал он, прежде чем вернуться в гостиную. – Два самых трудных шага, хотя осталось сделать еще несколько, и для меня они могут стать еще труднее. Но нам неведома ненависть, и это будет «всего лишь убийство», как сказал Атос д’Артаньяну, а ведь после этого Атос не стал нравиться нам меньше”.

Центурион решил больше ни о чем не думать. Инес устало прилегла на диван. У нее слегка задралась юбка. Он увидел голые ноги – длинные, гладкие, без единой волосинки, приятного цвета, увидел мягкий изгиб огромных бедер. Она выглядела не измотанной, а просто решившей немного расслабиться. Ноги были слегка раздвинуты, но не так, чтобы стало понятно, есть на ней нижнее белье или нет. Туфли она не сняла, зная, что ему так больше нравится: в туфлях она должна оставаться чуть ли не до самого финала. Центурион стал прикидывать (ведь невозможно совсем запретить себе думать), стоит или нет заняться любовью прямо сейчас. Отчасти это зависело от того, как быстро подействует препарат, или не зависело: можно подождать, пока порошок ее вырубит.

“Но это было бы низостью, чем‐то вроде изнасилования, – тотчас решил он, как если бы не было куда большей низостью то, что он готовился сделать. – Конечно, со мной она всегда ведет себя пылко и ненасытно и ни о каком насилии речь бы, разумеется, не шла… – Сомнения – вещь зыбкая и часто противоречивая, что‐то мы принимаем в расчет, а что‐то нет, да и сострадание – величина плавающая. – Нет, все‐таки это было бы ужасной низостью, поскольку сама она удовольствия не испытала бы”.

Однако Центуриону сейчас не следовало показывать свою нервозность или нерешительность: Инес Марсан не была дурой, как и Магдалена Оруэ, насколько он знал. Наоборот, обе были очень умными, а Магдалена еще и хитрой. Но Магдалены тут вроде бы не было, поскольку она‐то уж точно не клюнула бы на дешевую лесть и не ответила бы ему столь искренней улыбкой, если бы почуяла опасность. Мне было ее жаль, и я ничего не мог с собой поделать, мне было ее жаль. Понятно, что она умела притворяться, отлично умела, поскольку притворялась уже много лет, живя в Руане, и никто ничего не заподозрил. Мало того, однажды – всего один раз – разоткровенничалась с Центурионом, как ни с кем другим за все это время, и рассказала про свою потерянную дочку, если только не выдумала эту историю. А если девочка и вправду существует, то она не станет оплакивать Инес или скучать по ней, так как матери совсем не знает и привыкла жить без нее.

Инес Марсан выпила виски жадно, словно это была вода или кока-кола. В три глотка с небольшими паузами. Ее действительно мучила жажда. А паузы она делала, чтобы можно было поскорее начать целоваться и “обжиматься”, как мы, мальчишки, называли это в подростковом возрасте (есть слова и выражения, которые остаются с нами на всю жизнь). Центурион предложил ей перебраться в спальню и спросил, не принести ли ей еще виски:

– То же самое или что‐то другое?

Было бы хорошо, если бы она выпила еще. Но вот кокаина он Инес не предложил – чтобы, не дай бог, тот не прочистил ей мозги. А сама она не попросила и за своими припасами тоже не пошла. Видно, Командор не успел навестить ее. Наверное, она предпочитала алкогольный дурман – слишком ясная голова была ей сейчас ни к чему.

– То же самое, если тебе нетрудно. Правда, не знаю, буду ли я потом в нужной форме, мне кажется, я вот-вот отключусь. Я ведь тебе говорила, что к концу недели мечтаю лишь об одном – как следует выспаться.

– Иди в спальню и приляг. Виски я принесу туда.

Спальня располагалась рядом с ванной комнатой, так что в нужный момент это облегчит ему задачу, а нужный момент настанет уже совсем скоро.

Он вернулся на кухню и приготовил новый стакан виски. Но препарат туда больше не добавлял – одной дозы было вполне достаточно. Оставаясь на кухне, я повторял как заклинание: “Убийство. Всего лишь. Убийство”. С таким вот холодным высокомерием (а что еще ему оставалось? что тут еще остается?) Атос описал, как когда‐то давно повесил на дереве женщину – речь шла тоже о женщине. Точнее, собственную совсем молодую жену, почти девочку, которая тем не менее каким‐то чудесным образом сумела спастись, чтобы потом повсюду сеять зло, которое, видимо, было заложено в самой ее природе. Впервые прочитав эту фразу у Дюма, мы не обращаем на нее особого внимания, если, конечно, она сохранялась в переводах романа для детей. Вряд ли.

А вот Центурион не знал достоверно, кого убивает, это его больше всего терзало, и он сказал себе, постаравшись заранее почувствовать зависть к Инес и преуменьшить значение своего будущего поступка: “Уж лучше находиться среди мертвых…” Но никакой зависти так и не почувствовал.

Инес, послушавшись его совета, удалилась в спальню и лежала на неразобранной кровати – она всегда застилала ее перед уходом из дому. Ей не пришло в голову прикрыть ставни, и он аккуратно это проделал, ведь сам столько раз наблюдал через бинокль за происходившим в этой комнате, а бинокль мог найтись и у кого‐то другого. Инес выглядела сонной, но окончательно еще не заснула. Она повернулась на бок и сунула руки под подушку, словно уже приготовилась ко сну. Тем не менее, чуть приподнявшись, жадно осушила и второй стакан виски. Центурион воспользовался этой позой, чтобы провести рукой по ее бедрам и расстегнуть верхнюю пуговицу на платье, потом самую нижнюю, потом третью сверху, потом четвертую и пятую снизу, потом шестую сверху. Застегнутыми остались лишь три. Платье было темно-синее, целиком на пуговицах, с поясом, который уже валялся на полу. Такое платье подошло бы скорее Марии Виане. Центурион увидел, что под платьем на ней был бюстгальтер, но ничего ниже. Его поразило, что так она провела целый долгий день в ресторане, снуя туда-сюда. Ну и ладно, платье ведь не было прозрачным и благодаря своему цвету не просвечивало. А может, Инес быстро сняла лишнее уже дома, услышав звонок в дверь. Не сняла туфли, зато стянула трусы. Чтобы доставить ему удовольствие, она до сих пор оставалась в своих красивых туфлях на каблуках. Сейчас Центуриона огорчили готовность и желание Инес ублажить его в постели, которой скоро суждено превратиться в ложе печали или woeful bed[72], если сказать это на языке, который был и ее языком тоже.

Я пустил в ход обе руки: левую опустил ей на грудь, правую на бедро и стал двигать выше, но довольно медленно. Она тотчас почувствовала возбуждение, но оно было скорее чисто физиологическим, чем осознанным, ведь тело иногда само по себе отзывается на определенные стимулы – без участия воли или даже вопреки воле и подавляя ее. Инес и не думала сопротивляться, такого с ней, насколько Центурион помнил, никогда не случалось, и она никогда не была пассивной или вялой – наоборот, стоило ему приступить еще только к подготовительному этапу, как она уже торопила события. Но пока Инес не заснет, вернее, не потеряет сознание, он будет вести себя обычным образом, что, разумеется, не составит для него особого труда, вообще никакого труда, надо лишь постараться не смотреть на ее лицо; и от этой мысли он почувствовал стыд, какие‐то невнятные и смутные сомнения. Оставалось надеяться, что у Инес не хватит энергии, чтобы безоглядно подчиниться желанию. Препарат явно начал действовать, и довольно быстро, поэтому она стала вялой.

– Если честно, за день я страшно вымоталась. Пот течет с меня ручьями, – сказала она. – Может, принять душ, чтобы немного встряхнуться? Я только на минутку, подождешь?

– Конечно. Но ты, кажется, совсем раскисла. Хочешь, я приготовлю тебе ванну? Не дай бог, поскользнешься и упадешь, стоя под душем.

– Да, думаю, так будет лучше. Но много времени это все равно не займет.

Я оставил ее лежать на кровати, а сам открыл краны, сделав воду теплой: мне не хотелось, чтобы ей было холодно или, наоборот, слишком жарко. Это звучит, конечно, нелепо, но я собирался действовать со всей возможной деликатностью, хотя моя конечная цель ни с какой деликатностью не вязалась. Я сунул руку в воду, проверяя температуру, перебрал в уме все, до чего успел дотронуться, чтобы потом протереть эти вещи тряпкой. Хорошо, что в воде не остается отпечатков пальцев, да, в воде их не остается. Я постоял еще немного, покурил, дожидаясь, пока ванна наполнится, прислушался, не донесется ли из спальни крик или стон, но возвращаться туда не спешил. Закрыл краны, минуты две покурил, бросил окурок в унитаз и дернул за цепочку – окурок исчез.

“Пока еще нет, еще нет…” Бывают ситуации, когда это “еще” можно растянуть во времени, если хватит решительности, но далеко не всегда. И тогда Магдалена встала бы утром, повторяя, в свою очередь, как все прошедшие годы: “Пока еще нет, вчера – нет, и позавчера – нет, как и в прошлом месяце, как и в минувшие пять или десять лет, которые так медленно тянулись – день за днем, ночь за ночью. Но кто может гарантировать, что это не случится сегодня, как только я выйду на улицу, или что сегодня мне не отравят еду, или в дверь не позвонит друг и не выстрелит”. Нет, никто не мог ей этого гарантировать, и теперь настало то самое сегодня.

Когда Центурион вернулся в спальню, Инес уже крепко спала, то есть полностью отключилась и ничего не соображала. Звук льющейся воды тоже подействовал на нее усыпляюще, хотя хватило бы и порошка. Центурион потрогал ее, потряс, перевернул с бока на бок как куклу, снова погладил, чтобы проверить, не проснется ли она от его прикосновений. Нет, Инес ни на что не реагировала и дышала ровно и спокойно, словно под наркозом. Медлить было нельзя, следовало побыстрее покончить с этим, убраться вон и заняться чем‐то другим, ведь его, в отличие от Инес, впереди ждали другие дела. Что было несправедливо, конечно несправедливо. А разве справедливой была судьба жертв “Гиперкора” и дома-казармы, которых тоже без предупреждения лишили всяких будущих дел? Или судьба Селии Байо и Марии Вианы, за которыми вообще не было никакой вины, а их могли навсегда лишить будущего незнакомцы, приехавшие невесть откуда?

Он старался настроить себя должным образом, вернее, старался внушить себе, что им движет чувство справедливости или жажда мести, хотя ничего подобного не испытывал, стараясь разжечь в душе жалость к тем давним жертвам и одновременно к возможным будущим. И все же на некоторое время это ему помогло.

Полностью раздеть Инес было очень легко – он аккуратно снял с нее синее платье и бюстгальтер (или лифчик, как теперь чаще называют эту деталь туалета). Потом возникли некоторые проблемы. Она была слишком крупной, хотя и не очень тяжелой. Предстояло пронести ее – или проволочь – всего несколько метров. Лучше пронести: у ванны был невысокий борт, и тем не менее тело проще было опустить туда сверху. Центурион попытался поднять ее, и ему это удалось, хотя она стала сейчас, так сказать, “мертвым грузом”. Он предусмотрительно пронес ее через дверь головой вперед, чтобы удобнее было придать нужное положение в ванне и чтобы пробка оказалась у нее в ногах, очень плотно прижатая пробка. Он мгновение постоял, держа тело на весу, словно жених, который замер на пороге, внося невесту в их новое жилье или в гостиничный номер. Но Инес весила все‐таки немало, и, как часто случается, усталость заставила его действовать быстрее: Центурион предельно осторожно опустил ее в воду, так как ни в коем случае не мог просто разжать руки, ведь тогда брызги полетели бы во все стороны, оставив на полу лужи. Голову он прислонил к тому краю, где лежали губки, стояли флакон с жидким мылом, шампунь и что‐то еще. Концы темных волос тотчас намокли, но макушка оставалась сухой, как и очень заметный вдовий мыс. Центуриону он тогда показался наконечником стрелы – или даже немым укором.

Он отвел взгляд. Первый совет, какой дают киллерам и палачам, – не смотреть в глаза тем, кого они собираются казнить, не встречаться взглядом с ней или с ним, потому что это может ослабить волю и привести к провалу дела, а второй возможности обычно не бывает; вернее, она бывает только у профессиональных палачей, им‐то позволялась – или позволяется – халтурная работа, когда можно рубить голову снова и снова. Но у Инес глаза были закрыты, так что встретиться с ней взглядом он не мог, а на лице застыло выражение мирного блаженства. Правда, на спящем лице слишком крупные черты особенно выделялись и производили впечатление полной беспомощности. Центурион опять помедлил, зная, что зря это делает и что мысли – это второй по счету враг: нельзя смотреть жертве в глаза и нельзя ни о чем думать. Но он не мог заставить себя вот так сразу взять и погрузить голову Инес в воду – нужен был хоть какой‐нибудь переходный этап. Он вспомнил мнимую смерть Дженет Джеффрис. Только вот на сей раз смерть будет настоящей.

“Ну что ж, Мэдди О’Ди, ты сама выбрала для себя образ женщины без возраста, то есть вне времени. Теперь тебе суждено стать такой и на самом деле и на веки вечные потерять счет времени. – Называя ее мысленно Мэдди О’Ди, он помогал себе и подстегивал себя. – Ведь это твое настоящее имя, хотя и меня тоже зовут Томас Невинсон, а не Мигель Центурион, правда, мне довелось носить разные фальшивые имена: Макгоурэн и Фэй, Хёрбигер и Авельянеда, Роуленд, Бреда и Ли, а некоторые я даже успел позабыть. Но теперь мы с тобой оба знаем, кто есть кто на самом деле, хотя ты про меня это знаешь уже давно. Но решила избежать прямого столкновения и не спешить, защищая и спасая себя. Ты похожа на дуэлянта, который первым стреляет в землю или в воздух и ждет, как ответит на это противник: он может поступить так же и спокойно уйти домой, а может безжалостно выстрелить тебе в лоб, не оценив твоего благородного жеста. Ты много всего натворила, Мэдди О’Ди, и теперь находишься в полной моей власти. Не знаю и никогда не узнаю, что тебе было известно, надеялась ты на что‐то или догадывалась, что это случится сегодня”.

Но мысли не только порождают сомнения, порой их трудно держать в узде, если уж ты пустился в размышления. А ведь и “эти люди”, о которых говорила Инес Марсан, прежде чем убить несчастного Бланко, тоже избегали смотреть ему в глаза, а пулю, по своему обычаю, пустили в затылок. Она их знала: “Они как машина, которая не может остановиться, даже если хочет”. И точно так же должен вести себя он, Центурион. Но он медлил и оттягивал развязку. Поэтому самым идиотским образом (тут опять вмешался его второй язык – idiotically) проверил температуру воды, так как не хотел, чтобы Инес мерзла. Вода немного остыла, поэтому он пустил горячую воду и заботливо отодвинул ее ноги от струи, чтобы не обжечь, к тому же это могло отчасти разбудить спящую, чего он хотел меньше всего, ведь тогда пришлось бы действовать куда жестче и даже, пожалуй, применить силу, если она станет сопротивляться, на что он сейчас совсем не был способен. Другое дело, если она останется без сознания, без намека на понимание происходящего – тогда не будет попыток побороть дурман или вернуться хотя бы просто в дремотное состояние.

Почему Инес Марсан не опередила его, не позаботилась о собственной безопасности? Почему не сделала этого Магдалена Оруэ, не знавшая чувства жалости? Почему не обратилась к своим соратникам из Вергары или Марафелта с просьбой о срочной услуге? И почему не забил тревогу Руис Кинделан? Объяснение тут могло быть только одно: сама Инес решительно запретила это, а она пользовалась куда большей властью, чем они. Но почему запретила? Вряд ли испытывала к нему столь сильные чувства, чтобы спасать от смерти – и потом, возможно, заплатить за любовь собственной жизнью. Но он мог и ошибаться: нам не дано верно оценивать глубину чувств, которые мы кому‐то внушаем, становясь объектом чувств, а не субъектом. И поэтому строим собственное поведение, опираясь на свое ложное представление о чужих намерениях: кто знает, вдруг Инес считала, что он достаточно сильно влюблен в нее или выкинул белый флаг, а потому “нейтрализован” и почти безопасен? Есть люди внутренне самонадеянные, тщеславные и склонные к фантастическим выдумкам, хотя они и научились этого не показывать.

Но было и более простое объяснение: усталость. Да, нашим поведением во многом управляет усталость, и мало кто не менял из‐за нее целиком свои планы. Возможно, Инес Марсан уже давно стала думать так же, как Оле Андресон в знаменитом рассказе Хемингуэя (и Джон Кассаветис в основанном отчасти на нем же фильме “Убийцы”[73]): “Наконец они меня нашли. Мне не на что жаловаться. Я получил отсрочку. Ненужную и бессмысленную, но отсрочку для пребывания в этом мире. А так как отсрочкам всегда приходит конец, пусть оно будет как будет. Я не стану защищаться и больше не стану убегать”. Но как только я допустил, что Инес дошла до такой же покорности судьбе, это опять ослабило мою волю. Ослабило ее то, что Инес могла действительно и по‐настоящему полюбить меня. Однако Центуриону не полагалось поддаваться таким чувствам, он должен был довести дело до конца.

И он занялся этим делом, не глядя на ее лицо.

Завидней жертвою убийства пасть,

Чем покупать убийством жизнь и власть.

Он вспомнил слова из “Макбета”, возможно, не совсем точно, но сейчас это не имело никакого значения, смысл был такой: иногда, становясь палачом, ты можешь и позавидовать своей жертве. Он смотрел на ноги Инес Марсан, на аккуратно подстриженные и покрытые лаком ногти. Оставалось лишь дернуть за ступни обеими руками – она ничего не поймет и покинет наш мир против воли, но и без сопротивления. Инес, разумеется, была не столь наивной, чтобы верить, будто ее жизнь продлится вечность – день за днем. И не была похожа на возницу, который вот уже много веков правит запряженной мулом повозкой, пересекая по мосту реку Лесмос. Инес, разумеется, испытала за свою жизнь много страха, и сквозь страх воспринимает все вокруг, и предугадывает, и предчувствует. Центурион хорошо это понимал, так как их жизненный опыт был во многом схожим.

Он схватил ее за щиколотки и дернул – голова тотчас начала погружаться в воду. Ему нужно было лишь проявить твердость и короткое время удерживать ее под водой, считая секунды: одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять – и десять. Он попробовал, но тотчас позволил себе паузу, хотя знал, что это может стать роковой ошибкой. Ему вроде бы хотелось убедиться, что Инес никак не отреагировала на погружение в воду, не почувствовала приближения неизбежного конца и к ней не вернулась хотя бы искра сознания, чего он больше всего боялся и не сумел бы вынести. Успела Инес наглотаться воды или нет? Наверное, успела, однако не проснулась и пребывала за пределами неспящего мира, даже не поперхнулась, не закашлялась и не стала жадно глотать воздух. Хотя все‐таки дышала. Он устроил себе и ей передышку, и, возможно, это было жестоко, ведь почти пять веков назад, когда сострадание было не в чести, именно чтобы избежать бессмысленных оттяжек, вызвали в Лондон искусного “мечника из Кале”.

Но нет, это не было жестокостью – просто наступили иные времена, а временам, кажется, положено становиться более цивилизованными, – и поэтому Центурион ни в коем случае не допустил бы, чтобы она сказала что‐то вроде: “Нет, это неправда, не может быть, чтобы я впредь больше ничего не слышала, не видела и не произнесла ни слова, чтобы моя голова, которая еще работает, отключилась или погасла, а ведь она еще полна мыслей и терзает меня; не может быть, чтобы я не встала и не шевельнула даже пальцем, чтобы меня бросили в могилу или сожгли, как дрова, только вот без дивного древесного аромата; и чтобы мое тело превратилось в облако дыма, если к тому времени я еще буду собой. Но я это буду именно я в глазах того, кто меня убил, и тех, кто меня увидит, и заберет, и увезет, – они по‐прежнему будут узнавать мои черты, как если бы я была жива, но в собственных своих глазах и в собственном своем сознании я живой не буду, тем более что никакого сознания у меня уже наверняка не останется… Чуть позже раздастся в Руане похоронный звон по мне, но его я тоже не услышу”.

Нет, Центурион не допустил бы даже проблеска подобных мыслей у Инес. Поэтому после короткой паузы снова дернул ее за ноги, и голова погрузилась в такую безобидную на вид ванну, которой Инес пользовалась каждый день. На сей раз он не стал считать секунды, не стал, так как это только помешало бы ему, помешало бы выполнить взятое на себя обязательство. И он не знал, сколько секунд прошло, прежде чем Инес начала захлебываться, может, даже минута или чуть больше. И тут случилось то же самое, что и когда‐то, когда я убивал одного из тех двоих – защищая себя самого или предотвращая великие несчастья, в той моей жизни, которую я помнил, однако своей уже не признавал. Поняв, что умирает, тот человек посмотрел на меня – без злобы и, пожалуй, лишь с легким упреком, обращенным не столько ко мне, сколько к миру с царящими в нем порядками, который заставил его против воли появиться на свет, втянул в свои дела, какое‐то время давал приют, а теперь вдруг, опять же не спросив согласия, изгонял и уничтожал. В самый последний миг, словно собрав все оставшиеся у него силы, этот человек дернул ногами – резко и быстро, как ему казалось, словно еще мог убежать. Он лежал на земле, не касаясь ее ступнями, которые бежали в воздухе в последней попытке спастись, хотя на самом деле это были вялые и мучительные шаги, ведущие в небытие.

Но я не поймал такого же взгляда в огромных глазах Инес Марсан, поскольку она не смогла бы приподнять веки, как бы ни старалась, и тем не менее я его почувствовал: почувствовал тот же мягкий упрек, обращенный к мировому порядку, ведь он всех нас заставляет делать ставки и проигрывать. Зато я отчетливо ощутил, как ее ноги сделали попытку освободиться от моих рук. Я так испугался, что выпустил их и увидел, как они быстро задергались, словно ей чудилось, будто еще можно убежать и спастись. Но вокруг нее не было воздуха, а была только вода.

И я уже не мог, просто не мог продолжать. Ее ноги сыграли для меня роль того листочка, который ветер сорвал с дерева и уронил прямо на прицел винтовки. Всего на миг я перестал видеть цель, но этот миг решил дело. Теперь на моих глазах напрасно пытались убежать другие ноги – босые, беззащитные, ухоженные женские ноги. (“Наверное, мы просто не можем смириться с тем, что нас кто‐то убивает, – подумал я, – что кто‐то другой решает за нас, когда и как мы должны умереть, и против этого мы бунтуем с дикой силой, порой даже не осознавая того”.) Вот почему одного упавшего листочка хватает, чтобы данное нам время истекло – вопреки всему и само по себе.

Я схватил Инес под мышки и приподнял, извлекая ее голову из воды – сама она ничем не могла мне помочь, поскольку одного инстинкта выживания мало, когда человек усыплен и словно отсутствует. Я понимал, какими последствиями чреват мой поступок, или не-поступок: я гублю Селию Байо и Марию Виану – но не спасаю тем самым Инес Марсан. Это было бы всего лишь убийство, и не более того, а вот теперь, рано или поздно, погибнут все три. Но тотчас мелькнула другая, и вполне эгоистическая, мысль, или я даже ощутил уверенность: сегодня этого не случится, а то, что еще не случилось, может не случиться никогда. В любом случае это буду не я, это буду не я.

XV

Итак, ничего не произошло, и не было нужды вспоминать, чего я касался, а чего нет, не было нужды убирать свои следы. Я быстро выдернул в ванне пробку, и вода начала уходить. Потом подождал, пока ванная немного подсохла – ночь была жаркой. Взял самое большое полотенце, размером похожее на простыню, и застелил им постель. Поднять Инес из ванны было труднее, чем опустить туда. Я на руках донес ее до кровати (казалось, она стала тяжелее) и положил на полотенце. Вытер и сразу перевернул на живот, чтобы вытекла вода, которой она наглоталась. Тщательно обернул полотенцем. Она дышала спокойно, словно никакого вреда я ей не причинил – видно, продержал голову под водой не так долго, как мне самому показалось, не больше тридцати секунд, хотя определить это теперь было уже невозможно.

Я сел на край кровати, наблюдая за ней и разглядывая ее, будто охранял город без участия дремлющего или бдительного Господа. Ей вроде бы не было ни холодно, ни жарко, а вот меня то и дело бросало в жар, и сердце колотилось как бешеное. Я придвинул пепельницу и закурил, стараясь успокоиться. И после нескольких глубоких затяжек действительно пришел в себя. Я не отводил глаз от Инес, чтобы не упустить никаких перемен в ее состоянии, хотя никаких заметных перемен пока быть и не могло. Однако мне не терпелось побыстрее привести все в порядок, накрыть ее простыней и оставить одну. Бояться было нечего, но я все равно боялся.

Через несколько минут я заскучал, и в голову полезли неуместные и коварные мысли. Я бросил взгляд на часы, которые заранее снял. Четверть второго – я пробыл в доме Инес полтора часа и теперь не мог решить, стоит ли задержаться и переночевать здесь в роли часового, что отнюдь не выглядело бы странным. Интересно, вспомнит она что‐нибудь завтра или позднее? Скорее всего, ничего, совершенно ничего, а может, чуть больше, чем надо. Никаких следов наверняка не останется, но в любом случае потом мне будет неловко снова встречаться и разговаривать с ней, потому что я‐то ничего не забуду – как такое забудешь?

В Англии было на час меньше, где‐то четверть первого, но все равно слишком поздно, чтобы звонить Тупре, подумал я, хотя мой звонок был ему важен, и не исключено, что он не ложился спать, дожидаясь известий, желая поскорее сообщить новость Мачимбаррене. Правда, я мог позвонить не ему, а Перес Нуикс, вряд ли она уже спала и вряд ли осталась дома субботней мадридской ночью, так как ночами она любила повеселиться, к тому же у нее не было мобильника, как у Тупры, поскольку в те времена, в 1997‐м, они еще считались редкостью. На самом деле мне не хотелось звонить никому, ни ему, ни ей. На их взгляд, новость будет плохой, она их только разозлит. К тому же они знали, что наша с Инес встреча состоится очень поздно, могут возникнуть непредвиденные помехи, да и вообще такие вещи с налету не делаются. Это я не о самом убийстве, а о подготовке к нему. А можно было и вообще им больше не звонить, не звонить, и все. И пусть сами мне звонят, не без оснований заподозрив неладное. Я ведь могу не отвечать, не отвечать, не отвечать… “Но вот беда, – подумал я, – когда‐нибудь всегда приходится отвечать, наступает такой день, когда приходится, потому что такой день обязательно наступает, даже если считать его совсем далеким и малореальным”.

Я открыл ставни – уже незачем было прятаться – и посмотрел на окна своей квартиры: как всегда, уходя, я оставил гореть одну или пару лампочек, чтобы казалось, будто дома кто‐то есть. Посмотрел на мост: как и в любую летнюю субботу, жизнь там била ключом. А вот река, наоборот, несла свои воды мирно и спокойно. Не было особого смысла и дальше оставаться в Руане, но не было смысла и возвращаться в Мадрид: там стояла невообразимая жара, Берта с детьми уехала в Сан-Себастьян, город, куда устремлялись отдыхающие, поскольку был самый разгар “сезона разъездов”, а страна все еще переживала годы тучных коров. Поэтому я, как и обещал, до конца месяца стану давать уроки близнецам и заодно послежу за городскими событиями, пока трем женщинам будет угрожать смертельная опасность. Вряд ли я смогу помешать убийце или паре убийц, если они неожиданно нагрянут в Руан. Но буду, по крайней мере, в курсе дела, узнаю обо всем здесь, на месте, а не издалека. В Руане любая смерть станет событием, особенно убийство, как станет событием для Сантандера гибель мадридской учительницы Нативидад Гарайо. В Руане Флорентин посвятит ему несколько страниц в “Эсперадо” и несколько часов в своей телепрограмме. А вот в Мадриде пресса отзовется на него вскользь, а то и вовсе проигнорирует, если убийство будет выглядеть как несчастный случай или смерть от сердечного приступа.

Было уже два часа, даже начало третьего. Инес Марсан – или Магдалена Оруэ – по‐прежнему спала, а может, все еще не пришла в сознание, но скорее спала. В любом случае сон ее был глубоким и наверняка продлится долго, насколько такие вещи можно прогнозировать. Она была жива, по‐прежнему жива. И я, вне всякого сомнения, радовался этому – мало того, меня охватила своего рода эйфория. Однако начинала расти и тревога. А что, если Тупра был прав, как всегда прав? А что, если я, запутавшись в сравнениях, простил то, что прощать было нельзя? А что, если вскоре или какое‐то время спустя ЭТА совершит новый теракт – или его совершит ИРА в Ольстере, где дело идет к мирному разрешению конфликта, и Магдалена Оруэ будет к теракту причастна?

Я проклинал свою судьбу, по воле которой вечно оказываюсь на распутье, только вот прежде передо мной ставили другие задачи и от меня зависели многие жизни, а не одна-единственная, как сейчас. Отныне мне придется внимательно следить не только за тем, что происходит в Руане, но и за событиями в целой Испании и в Северной Ирландии, день за днем прочесывать газеты, нервничать и терзаться сомнениями. Я вдруг глянул на Инес с подозрением и преждевременным упреком. И что теперь делать? Снова наполнять ванну и нести туда эту женщину? Нет, поздно. Да и не было никакой гарантии, что не повторится то же самое и я не стану всю ночь испытывать свою волю – сперва набираясь решимости, а потом отступая и споря с самим собой. А если все‐таки получится? Возврата назад не будет. Нет, этот шанс я упустил, и надо готовиться к любому повороту событий.

Инес уже обсохла. Я осторожно приподнял ее, чтобы вытащить полотенце, и уже в ванной постарался получше выжать его и повесил на прежнее место. Вернулся в спальню и накрыл голое тело простыней. Вытряхнул пепельницы в мусорное ведро. Убрал бутылки и как следует вымыл стаканы – словно и сам тоже запачкался. А ведь я был так близок к роковому шагу, что наверняка и вправду запачкался; и сегодня, по прошествии многих лет, это так бы и расценили, поскольку сегодня судят и наказывают за мысли, намерения и желания, а в прошлом веке люди еще не были такими истеричными и неукротимыми. В ту ночь я все еще был человеком двадцатого века, по которому мы постепенно начинаем тосковать.

Не погасив нигде света, я подошел к входной двери и попробовал оценить обстановку. Если я выйду из квартиры, то уже не смогу туда вернуться, и если потом с Инес случится что‐то непредвиденное, с проблемой ей придется справляться самой. Как, впрочем, и в любую другую ночь. Но у меня не хватило бы духу – или смелости – остаться спать рядом с ней и следить за ее состоянием. Я должен был уйти оттуда. Тем не менее сначала повторил уже пройденный путь в обратном направлении – до порога спальни, постоял немного и вошел. Ничего подозрительного. Я на несколько секунд откинул простыню – на теле не было никаких следов. Но я вел себя как человек, который перед долгой поездкой пять раз проверяет, выключен ли газ. То есть выглядело это как своего рода мания. Что ж, подождем до завтра, если, конечно, она со мной свяжется; сам я предпочел бы немного повременить по мере возможности. Я снова вернулся к входной двери, но все еще медлил. Порядок восстановлен, мир будет и дальше жить так, словно этой ночи не было. То есть ночи, которую пережил один я. Больше ни для кого она не существовала, по крайней мере я на это надеялся и так мне хотелось бы думать. Никто не отважился возмутить покой вселенной, во всяком случае, я этого не сделал.

Тупра решил не показывать своего нетерпения – или злорадствовал, догадавшись о моей неудаче, – как бы там ни было, в воскресенье он мне не позвонил, а это был канун дня рождения королевы-матери, которая появилась на свет в 1900 году и которой было суждено прожить еще немало лет. Я ничего им не сообщил – ни ему, ни Перес Нуикс. Возможно, оба они, против ожидания, с уважением относились к выходным дням. К тому же тогда, если звонил телефон, нельзя было определить, кто тебя добивается, так что я имел лишь два варианта на выбор: взять трубку или не брать. Я решил, что, услышав голос одного из моих “кураторов”, молча опущу ее на рычаг – никаких выговоров или споров в это воскресенье я слышать не желал, мне требовалось время, чтобы постепенно прийти в чувство. Зато мне позвонила Инес Марсан – перед самым выходом в ресторан, и вот с ней‐то я поговорил весьма охотно. Меня очень беспокоило ее состояние, я просто умирал от любопытства.

– Привет, Мигель. Один короткий вопрос, так как я страшно спешу. – Голос ее звучал вполне естественно. – Объясни толком, что вчера произошло. Я проснулась в страннейшем состоянии и с чудовищным похмельем. Но совершенно ничего не помню, просто ничегошеньки. Я лежала в постели голая, так что, по всей видимости, наш план мы исполнили. Хотя я даже в этом не уверена. Понимаешь, полный провал в памяти, как будто ее протерли губкой. Прости за откровенность, но я не обнаружила ни единого следа… Так было у нас с тобой что‐нибудь или нет? Что произошло? Что со мной произошло?

Она вроде бы не притворялась, но попробуй тут узнай. И если была Магдаленой Оруэ, а я оставил ее в живых, то да, вполне могла и соврать, поскольку врала уже много лет – днем и ночью, всем подряд. Вранье наверняка уже стало для нее второй натурой.

– Да, бедная моя, – начал я сочувственно, – ты, видно, и вправду слишком устала, совсем вымоталась, о чем сама же меня предупреждала. Напрасно я так торопил тебя с этим свиданием. Извини, я вел себя слишком назойливо.

– Да нет, я тоже была не против. Но что все‐таки произошло? Мне не нравится, что я ничего не помню, ни одной картинки, ни одного звука. Последнее, что осталось в памяти, это как я жду твоего прихода. Никогда со мной ничего подобного не было – чтобы стерлось все, ты только подумай, все…

– Мы выпили виски и немного подурачились. Ну, я начал тебя раздевать. Ты вдруг решила, что от тебя пахнет потом и ресторанной едой, и захотела принять душ или ванну. А в ванне ты отключилась – от усталости и, возможно, от виски. К счастью, я был там, рядом, иначе ты запросто могла бы утонуть, да, совершенно по‐глупому утонуть. Ты заснула так крепко, что мне пришлось вытаскивать тебя из ванны и вытирать, прежде чем положить на кровать. Какое‐то время я посидел с тобой, а потом ушел. Поверь, я искренне сожалею, что так получилось, напрасно я так завелся с этим свиданием.

Надо было нарисовать по возможности правдоподобную картину на случай, если она заметила, что наглоталась воды или ее мучил кашель.

– Значит, ничего не было?

– Нет, нет, мы не трахались. – Я обошелся без эвфемизма, чего и требовала моя роль. – Ты была не в том состоянии… Наверное, еще и в ресторане выпила вина.

– Значит, я проспала десять часов подряд или даже больше. Во сколько примерно я отключилась? Не помнишь? Утром я с большим трудом продрала глаза и завела свой мотор, ведь иногда от слишком долгого сна бывает один вред: ты чувствуешь себя не отдохнувшей, а наоборот, никак не можешь заставить мозг работать.

– Точно не скажу, где‐то в половине первого или чуть позже. Ты заснула очень быстро. Виски и ванна тебя доконали. Может, без четверти час.

– И вот итог: я теперь опаздываю, да еще плохо соображаю. Но ты меня немного успокоил, и я рада, что между нами ничего не было. Рада потому, наверное, что ничего не помню. А мне это несвойственно. Давай повторим попытку, но когда я буду не такой уставшей – и без выпивки. А кокаином ты меня не угостил, чтобы расшевелить?

– Нет, я все‐таки не такой эгоист. Решил, что мешать одно с другим тебе никак не стоит.

– Ладно, я должна мчаться. Позвоню тебе на неделе, может, что и получится.

– Звони когда угодно. Буду ждать. Я действительно раскаиваюсь в своей настойчивости.

Теперь можно было вздохнуть с облегчением. В итоге все получилось лучше не придумаешь. Она ничего не помнила и не поняла, что находилась на шаг от гибели. И тем не менее мне будет стыдно вновь с ней увидеться. Да, пусть лучше позвонит мне сама, пусть инициативу проявит она. К тому же и на ее звонки я могу не отвечать или сразу молча вешать трубку. К тому же вряд ли стоит так уж безоговорочно верить в ее искренность. Возможно, этот разговор был спектаклем. Она, кстати сказать, даже не спросила, каким образом могла, по моим словам, захлебнуться, ведь не так просто с головой погрузиться в воду, лежа в ванне. Видно, подумала, что я нарочно преувеличил грозившую ей опасность, если, конечно, не притворялась. А если притворялась, то сочла за лучшее не вдаваться в подробности, чтобы не выдать своих подозрений и в следующий раз отомстить мне.

Я по‐прежнему сильно нервничал, поэтому в уме смешивал два языка, даже путался в них: with a vengeance значило у меня сейчас не то же, что слово vengeance значит по‐английски, это следовало понимать примерно так: “от души, с лихвой, как следует”. Магдалена Оруэ наверняка будет действовать очень хладнокровно и, скорее всего, в нашу следующую любовную встречу отплатит мне той же монетой. А сейчас она ведет себя как дуэлянт, за которым оставалось право на выстрел.

В понедельник 4 июля ситуация переменилась. Я вышел из дому рано, а когда вернулся после занятий с близнецами, нашел на автоответчике четыре послания – три от Тупры и один от Перес Нуикс (Мачимбаррена до разговоров со мной не снисходил). Тупра говорил решительно:

Жду известия с субботы, ничего про тебя не знаю. Ответь сразу же. Несколько человек тоже с нетерпением ждут новостей.

Второе было более резким:

По-прежнему жду. Том, не заставляй меня терять столько времени.

Третье совсем коротким:

Позвони мне. Позвони мне.

Послание от Патриции было более длинным:

Почему молчишь? Что случилось? Ничего не вышло или ты спасовал?

Заканчивала она так:

Берти уже дымится. Не дожидайся, пока он запылает. Это будет плохо для всех.

Она была совершенно права. Изрыгающий пламя Тупра – дело опасное, он мог впасть в ярость всего на миг и за этот миг принять опрометчивые решения, от которых потом, когда у него наступит просветление, ни за что не откажется.

Поэтому я снял трубку, набрал номер его телефона и как можно развязнее (но он тотчас заметил, что развязность моя была напускной) сказал:

– Что случилось, Берти? Что за срочность? Чего ты названиваешь? Думаю, ты уже обо всем догадался и лишние объяснению тут ни к чему.

– Ты совсем идиот или как? Ты превратился в настоящего ублюдка, каким никогда раньше не был. – Он и вправду дымился. По-английски назвал меня moron. – Мы договорились, что ты мне позвонишь, и ты обязан был позвонить. Да, разумеется, я уже обо всем догадался. Но хочу услышать отчет от тебя самого. Что‐то пошло не так или ты сам пошел не туда?

Я не собирался изобретать дурацкие оправдания, не собирался врать, прятаться в кусты и слезно просить, чтобы он дал мне новый срок или еще один шанс.

– Да, я сам пошел не туда. Вернее, просто не смог, честно скажу, что в самый последний миг не смог. Я почти довел дело до конца. Без всяких проблем. Но в последний миг раздумал. Понимаешь, у меня еще остались сомнения. В отличие от тебя. И больше мне нечего сказать.

– Ах, ты раздумал… – Он повторил мои слова спокойно, но на самом деле они его взбесили или окончательно вывели из себя.

– Если тем самым я подтолкну ее к войне с нами, мне будет жаль. Посмотрим.

Нет, лучше быть в могиле с тем, кому

Мы дали мир для нашего покоя,

Чем эти истязания души…

Я был уверен, что даже в гневе он узнает цитату из “Макбета”. Тупра знал его наизусть, как любой образованный убийца. Он совершил больше убийств, чем я, и это его не тяготило: издержки профессии – вот и все. Он воспитывался в окружении гангстеров, братьев Крэй, а я нет, я провел детство и юность в спокойном и цивилизованном районе Чамбери.

– Только вот они ведут войну не только против нас, Невинсон. Это война против любого человека. Против матери с детьми, гуляющей в парке, против старика, идущего с палочкой по улице. И ты не помешал им вести эту войну. Да, и против нас тоже… Но мы‐то умеем защитить себя. А обычные люди – нет, Невинсон, они не умеют.

Меня удивило, что он заговорил с пафосом, даже опустился до демагогии. Но Тупра знал, что делает. И добился своего. Я не нашелся с ответом и лишь повторил:

– Посмотрим.

– Можешь не сомневаться. Если немедленно не принять меры, рано или поздно мы не только “посмотрим”, но и увидим. Через месяц, через полгода, через год или два. И виной тому будет твоя слабость. – Его речь напоминала автоматную очередь, и он имел право так говорить.

Я ответил после паузы:

– Знаешь, теперь мы можем с уверенностью сказать, что ты ошибся, приехав для встречи со мной в Мадрид. А я ошибся, согласившись на это задание. Но первым ошибся ты.

– Да, – ответил он угрюмо, – тут спорить не о чем. Но ты знаешь, что случится теперь, правда? Я тебя предупреждал.

– Знаю, знаю. Только это будет уже на твоей совести. А не на моей. Я же опять выхожу из игры.

– Да, Том, ты, разумеется, выходишь из игры.

Он повесил трубку, я тоже. Вот и все.

И я сразу же, пока меня не накрыло волной отчаяния, позвонил директрисе школы, чтобы сообщить, что в сентябре не смогу вернуться к занятиям. Непредвиденные семейные обстоятельства требуют моего присутствия в Мадриде.

– Ох, Мигель, как же ты меня подвел, – запричитала она.

Однако, по мнению Тупры, Мигель подвел гораздо больше людей – и подвел куда серьезней. Весьма некстати в голове у меня зазвучали строки из “Дневника отчаявшегося” Река-Маллечевена: “Если бы я хоть в малой степени догадывался, какую роль сыграет этот мерзавец и сколько мучительных лет он нам принесет, я сделал бы это не задумываясь”. Но я‐то обо всем догадывался, мне все убедительно объяснили, однако я позволил себе сомневаться. А еще я, как и Рек-Маллечевен, утешал себя суеверной мыслью: “Все равно толку от этого не было бы никакого, в любом случае никакого: Всевышний уже назначил нам эти страдания”. Это было неправдой, но меня утешало.

А затем начался долгий период ожидания – их было много в моей жизни, как и в жизни Берты, о чем я не забывал, поскольку о Берте не забывал никогда. Хотя в данном случае это “никогда” – преувеличение и даже ложь. Порой меня слишком затягивали смена ролей и полученные задания, только не в Руане. Последняя мадридская встреча с Бертой явно пошла мне на пользу, и с каждым днем я все чаще возвращался мыслями к нашему разговору. Но не обманывал себя: мне служили опорой ее образ и отношение к жизни именно потому, что у меня не осталось других привязанностей, ничего более важного, ничего более ценного, а в таких случаях мы плохо отличаем привязанность от тоски по привязанности, осознанную волю от живой потребности. Это отчасти якорь, а отчасти поплавок.

Насколько долгим будет новый период, зависело от действий ЭТА или ИРА, а еще от Тупры и его подручных. Вряд ли он пошлет в Руан постаревшего Блейкстона, или идиота Молинью, или громил вроде Пэтмора и Херда, которых я знал в лицо, но главным образом по рассказам: первый – послушная гора мускулов, второй – тщедушный мужичонка в круглых очочках, жестокий тип с очень дурной славой, – но оба годились, чтобы убрать со сцены кого угодно.

Август я провел в Руане, занимаясь по утрам, как мы и договорились, с детьми Марии Вианы, а днем и вечером вел себя наполовину как прожигатель жизни, наполовину как отшельник. Летом город бурлил. Иногда ближе вечеру я под каким‐нибудь предлогом звонил Берте в Сан-Себастьян, и мы вполне по‐дружески недолго болтали о всяких пустяках. Возвращение в Мадрид я наметил на конец августа, она же только и сказала: “Вот и хорошо”. Командору я велел сообщать мне о появлении в городе любых “необычных людей”, поскольку он ни минуты не сидел на месте и был вездесущим.

– А кого ты называешь “необычными”? – спросил он вполне резонно.

– Иностранцев, непохожих на туристов, особенно если ходят парой. Испанцев тоже. Если тебе покажется, что они явились с какой‐то конкретной целью, а не поглазеть на местные достопримечательности и не напиваться в здешних заведениях. Трудно объяснить.

– А что, тебя кто‐то преследует или разыскивает?

– Да вроде бы нет, но будем считать, что преследуют. Ты попал в точку.

Каждое утро я просыпался в тревоге. Теперь я действительно с нетерпением ожидал очередной номер “Эсперадо”, очень быстро просматривая его дурацкие страницы на террасе отеля “Чайльд”, открытого в XIX веке, но с хорошим вкусом восстановленного и модернизированного его владельцем, видимо горячим поклонником Байрона. И хотя, случись что с Марией, Селией или Инес, об этом местные газеты сообщили бы на первых полосах, я все равно просматривал даже мелкие заметки в поиске каких‐нибудь знаков, сам не знаю, каких именно. В Руане было непросто купить английскую прессу, либо она попадала туда с опозданием. Ирландской и вовсе не было, даже в Мадриде она продавалась редко. Я тщательно изучал все испанские газеты. ИРА вела себя спокойно, и, судя по всему, тайные переговоры продвигались. Протестантские военизированные формирования проявляли нервозность, однако процесс не тормозили. ЭТА после убийства Бланко, вызвавшего волну протестов, тоже приутихла и пока от терактов воздерживалась. Центурион был уверен, что затишье временное, что последуют новые убийства, но ЭТА выжидала – вопреки опасениям Мачимбаррены и его неофициального начальства – из CESID или Министерства внутренних дел.

В Мадрид я вернулся 28 августа (Берта с детьми приехала двумя днями раньше), и до тех пор в Руане не произошло ничего плохого. Все три женщины были живы и здоровы. Это, разумеется, мало что значило, но каждый прошедший день я провожал с облегчением. Марию видел по будням у нее в саду, где по‐прежнему появлялись Морбек, а иногда и торговец из Кангаса – всегда в каких‐то нелепых кедах. Селию я время от времени встречал на улице, и мы останавливались поболтать – в Руане случайно встретиться нетрудно. Инес мне больше не звонила. Может, что‐то вспомнила или что‐то заподозрила. Наконец я позвонил ей сам:

– Мне придется скоро отсюда уехать. Возникли семейные проблемы, и следующий учебный год я проведу в Мадриде. Знаешь, я надеялся, что мы тогда расстались ненадолго, и ждал от тебя звонка, а самому мне не хотелось навязываться. Но теперь было бы неплохо попрощаться, хотя я собираюсь иногда приезжать сюда на выходные. Уже привык к этому городу. И к тебе тоже.

Ее голос звучал так же спокойно и искренне, как наутро после несостоявшегося убийства:

– Поверь, мне очень жаль. Но я действительно весь месяц была страшно занята, работала как проклятая. Ни одного свободного вечера после нашей последней встречи. Я просто мечтала о сентябре, а он уже вот-вот наступит, и сразу все снова успокоится. Но как жаль, как жаль… Когда ты уезжаешь?

– Двадцать восьмого, если ничего не изменится.

– Так скоро? Почему ты ничего не сказал мне раньше?

– Проблемы возникли только что. Еще в субботу я не знал, что придется срываться с места.

Я не думал, что Инес станет это обсуждать с директором школы или с Марией Вианой, которым было уже давно известно о моем отъезде.

– Что‐то действительно серьезное?

– Надеюсь, что нет. Но моим родителям уже немало лет, надо позаботиться о них и быть рядом.

Вот так‐то. Оказалось, у Мигеля Центуриона все еще есть родители – я придумал их по ходу нашего разговора.

– Мне искренне жаль, Мигель. Правда жаль, я ведь тоже к тебе привыкла. – Я воспринял ее слова как вежливый ответ на мой комплимент. – Надо отыскать окошко, пока ты еще здесь. Я что‐нибудь придумаю и тебе позвоню. Двадцать восьмого, говоришь?

Разговор выглядел вполне естественно. Пожалуй, даже слишком естественно, особенно если учесть, что дни шли, а Инес мне так и не позвонила – не сказала ни да, ни нет. А я не хотел настаивать, мало того, по‐прежнему не испытывал желания встречаться с ней, для меня было удобнее не видеть Инес и ее не слишком приятного лица, которое недавно я чуть не превратил в застывшую маску – на веки вечные. Даже если она этого не знала, мучительно встретиться с тем, кого ты пытался убить. Доведи я дело до конца, ни о какой встрече речь, естественно, не шла бы. Но я сплоховал, пошел на попятный. И нельзя было скидывать со счета – а я скидывал, – что мысленно я это убийство совершил. I had done the deed (“Готово. Дело свершено…”), как сказал Макбет, выполнив задуманное. Как и он, я воспользовался сном своей жертвы, или хуже того – сам усыпил ее. “Я не боюсь покойников и спящих, как нарисованных на полотне…” – ведь таких проще стереть из памяти. Прежде я был другим, но теперь леди Макбет упрекнула бы меня, как упрекнула своего супруга: “Напрасно в сделанное углубляться. Сойдешь с ума… Не падай духом, мой благородный тан”. Несомненно, это одно из следствий того, что я оказался снаружи, после того как долго был внутри, – от этого мы действительно сходим с ума. А еще это невыносимо.

Я вернулся в свою квартиру, или в свою мансарду, на улице Лепанто, расположенную в двух шагах от улицы Павиа и от Берты Ислы, моей юношеской любви, неувядаемой юношеской любви. Первое сентября пришлось на понедельник, в этот день, как и было условлено, я вернулся на работу в посольство, которое с незапамятных времен относилось к любым моим отлучкам с невероятным снисхождением. Именно такие преимущества давало пребывание внутри – на протяжении десятилетий и вполне официальное, в отличие от моего нынешнего руанского задания.

И хотя я поручил Командору немедленно извещать меня о любых переменах или примечательных событиях, особенно если они касались трех названных ему женщин (он получил от меня приличную сумму, вполне достаточную, чтобы поставлять информацию еще целый год), все равно утром перед работой я непременно шел к Пуэрта-дель-Соль и покупал в киосках с богатым выбором прессы не только “Эсперадо”, но и какую‐нибудь более мелкую руанскую газету (если она попадала в столицу). Английская, шотландская и ирландская пресса обязательно ждала меня в моем кабинете, и первый час я посвящал быстрому, но внимательному ее просмотру.

Весьма скоро ЭТА снова взялась за оружие. Пятого сентября боевики подложили бомбу под автомобиль полицейского в городе Басаури, он погиб. Месяц спустя, 13 октября, два террориста расстреляли баскского полицейского (ertzaina), который помешал им подложить бомбу в Музей Гуггенхайма в Бильбао. Двадцать шесть часов спустя он скончался в больнице “Басурто”. Оба убийства не на шутку меня всполошили, но после каждого я вздыхал с относительным облегчением, чувствуя себя при этом жутким эгоистом, и невольно думал, прямо скажем, цинично думал, словно скидывая с души тяжкое бремя: “По крайней мере, эти убийства не несут на себе печати Магдалены Оруэ, если, конечно, она действительно участвовала в терактах восемьдесят седьмого года, ведь Тупра старался не уточнять, в чем именно состояла ее роль”. После попытки теракта в Музее Гуггенхайма я сильно напрягся: если бы взрыв произошел, жертв было бы не меньше, чем десять лет назад.

Но у Рересби я спросить уже ничего не мог, просто не мог, и все. После того нашего резкого и неутешительного (для него) телефонного разговора он больше не подавал признаков жизни, не снизошел даже до того, чтобы устроить мне встряску, пристыдить, припугнуть или разбередить старую рану, а сам я не решался соваться к нему с вопросами, на которые он все равно не даст ответов. Отныне он, судя по всему, испытывал ко мне бесконечное презрение и ничего не желал обо мне знать. Так прошли август, сентябрь и половина октября, но Тупра своих угроз так и не исполнил. Я не понимал, чего он ждет, потому что мой бывший шеф никогда не бросал слов на ветер. В любом случае я был этому рад и даже заподозрил, что он затеял своего рода игру, тонкую и давным-давно известную, которая тем не менее меня изматывала: устроил мне пытку ожиданием. Единственное противоядие против такой медленно действующей отравы – взять и перестать чего‐то ждать, словно с этим делом бесповоротно покончено. Но мне такой способ не был доступен. То есть в данном случае я не мог его применить. Поэтому каждый день со страхом смотрел на первую полосу “Эсперадо” и с не меньшим страхом ждал звонка от Командора.

В ноябре уволилась из посольства Патриция Перес Нуикс. Но мы с ней и так почти не виделись. Она меня избегала, держалась холодно и даже заносчиво, и под конец я уже не вспоминал, что когда‐то мы с ней время от времени устраивали свидания у нее дома. Она была молодой, энергичной и четко выполняла приказы. Думаю, ей было невыносимо сознавать, что образ заслуженного ветерана, которым она восхищалась, то есть мой образ, был в ее глазах сброшен с пьедестала, а может, Тупра заразил Пат своим презрением ко мне после проваленного задания. Она, видимо, перебралась в Лондон, чтобы работать вместе с ним в его новом проекте, задуманном несколько лет назад, в котором не было места таким, как я (еще до Руана). За два-три дня до отъезда Пат я прямо спросил ее об этом, столкнувшись с ней в коридоре:

– Тебя направляют в Лондон? В здание без вывески?

Она сразу поняла, что я имею в виду.

– Вот уже несколько месяцев, как такие дела перестали тебя касаться, Том, – очень сухо ответила она и двинулась дальше, бросив в мою сторону косой взгляд.

Я понял, что таков был приказ Тупры и что я опять, и на сей раз окончательно, оказался снаружи. Окончательно – но с позиций сегодняшнего дня, конечно.

В Ольстере еще случались какие‐то стычки, однако крупные столкновения прекратились – или были отложены. В Испании они будут продолжаться еще много лет, и всего два месяца спустя произойдет очередное убийство: 11 декабря в баре Ируна выстрелом в голову убьют очередного члена муниципального совета от Народной партии, а 9 января 1998 года в Сараусе – другого члена той же партии, бомбу подложат под его автомобиль. Но и в этих терактах я не видел руки Мэдди О’Ди, поскольку никаких оснований для выводов о ее к ним причастности не было. Так, во всяком случае, казалось мне, хотя и непонятно почему.

Следующий жестокий теракт случился 30 января в Севилье. Целью опять стал член городского совета. Я запомнил его имя – Альберто Хименес Бесерриль. Ему стреляли в спину, вечером, когда он вместе со своей женой Ассенсьон возвращался из ресторана. Ей тоже выстрелили в спину, ни он, ни она не ждали нападения. Они шли пешком. Их имена мне запомнились именно потому, что погибла еще и женщина.

ЭТА не прекратила своих атак, нет, не прекратила. На нее ничего не действовало – да и вряд ли что‐то могло подействовать. Правильным решениям подражают редко – например такому, как Белфастское соглашение, подписанное 10 апреля, а ведь оно вроде бы положило конец противостоянию, в результате которого погибло с обеих сторон более трех тысяч человек.

Шестого мая 1998 года в Памплоне расстреляли сидевшего в своем автомобиле члена городского совета от Союза народа Наварры, и всего два дня спустя (словно желая наверстать упущенное) в Витории застрелили отставного подпоручика гражданской гвардии. В Рентерии 25 июня убили еще кого‐то. Всех вспомнить просто невозможно, жертв оказалось слишком много. Хотя значительно меньше, чем в восьмидесятые, когда за календарный год, случалось, погибало до девяноста человек.

Как и все испанцы, я возмущался терактами, которые ЭТА устраивала после восстановления демократии и объявления амнистии членам организации, и считал, что они никогда не прекратятся. Но личные обстоятельства неизбежно влияют на оценку событий, смягчая или усугубляя наши выводы. Я не верил, что Инес Марсан так или иначе могла участвовать в убийствах, совершенных после моего отъезда из Руана, и утешал себя тем – слово “утешать” не слишком здесь подходит, но мысль моя, надеюсь, понятна, – что ни одного из них я бы не предотвратил, если бы удержал ее голову под водой столько минут, сколько было нужно, – три, четыре или для надежности даже пять. Убийцы все равно расправились бы со своими жертвами в Басаури, Бильбао, Ируне, Сараусе, Севилье, Памплоне, Витории и Рентерии. Как бы я ни поступил тогда, эти люди все равно бы погибли.

Бандиты из ЭТА убили триста сорок три человека – и это только гражданских лиц, только гражданских. В Мадриде, втором месте после Страны Басков по числу жертв, они убили сто одного человека – уже в эпоху демократии. А погибших при диктатуре мы привыкли считать отдельно. Не знаю, правильно это или нет.

К тому же меня успокаивало, что Инес продолжала управлять своим рестораном – хотя приказы можно отдавать и на расстоянии. Но успокаивало лишь до 30 мая, поскольку на следующий день, в воскресенье, мне неожиданно позвонил Командор. А несколько часов спустя раздался еще более неожиданный звонок – от Тупры, Рересби, Дандеса, Наткомба, Оксенхэма или Юра, я никогда точно не знал, который из них выходит со мной на связь. Пожалуй, он и сам этого не знал.

– Прости, я помню, что сегодня воскресенье, – сказал мне Командор. Когда мы с ним виделись в последний раз, он по‐прежнему ходил весь в коже и с вьющимися бачками, как у Стивена Стиллза. И продолжал подражать гангстерам из вестернов. А на предплечье сделал татуировку, совершенно идиотическую и непотребную. – Но тут у нас кое‐что произошло, кое‐что серьезное, о чем ты наверняка захочешь узнать.

– Что именно? – спросил я, мгновенно впадая в тоску и боясь услышать, что обнаружен труп одной из женщин – или даже двух.

– Вчера перестал работать ресторан “Ла Деманда”, – ответил он. – А сегодня он не открылся, там висит объявление: “Закрыто в связи со сменой владельца”. Инес вроде как продала его, никому не сказав ни слова, и ночью исчезла, буквально испарилась. Еще вчера днем работала, как обычно, и вечером ушла домой. Завтра новость наверняка появится в “Эсперадо”. Все в шоке, в том числе и работники ресторана. А ведь кто‐то должен был там побывать ночью, когда они уже разошлись по домам, чтобы повесить объявление?

– Для тебя это тоже было неожиданностью? Она тебя ни о чем не предупредила? И сам ты ни о чем не догадывался? Никаких намеков? Никто тебе ничего не шепнул, ты ведь всегда все знаешь?

– Знаю‐то я знаю, и, прямо скажем, много всего знаю, – подтвердил он, – но тут – ноль. Эта свинья даже не простилась со мной, а ведь сколько лет… Ее словно земля проглотила, и никто ничего не заподозрил. Все провернула втихаря. Да, именно что тайком.

– А известно, кому продан ресторан? Покупатель‐то должен был быть в курсе дела.

– Нет, пока неизвестно. Какие‐то слухи уже, конечно, поползли, сам знаешь, как это бывает. К тому же сегодня воскресенье, ну и нет никакой возможности что‐то выяснить из надежных источников, в мэрии на звонки не отвечают. Говорят, она все сделала через посредников, через какую‐то фирму. Флорентин со временем до чего‐нибудь докопается, от него ничего не ускользнет. Он страшно разозлился, новость застала его врасплох – как обухом по голове или еще по какой части тела. Но пока нет ни одной зацепки, только слухи. Говорят, она и квартиру тоже продала, квартира ведь ей принадлежала.

Об этом я успел позабыть, хотя такие сведения имелись в переданной мне информации.

– Если это правда, – добавил Командор чуть ли не с отчаянием, – то она пропала с концами. – Его реакция могла объясняться потерей постоянной клиентки, а могла и обманутыми чувствами. – Ладно, раз ты просил сообщать обо всех переменах… Это история серьезная. Ее ресторан… Без него город уже трудно себе представить.

– Спасибо, ты все сделал правильно. Если узнаешь что‐нибудь еще, сразу сообщи. Значит, никто не знает, куда она уехала и где может сейчас находиться?

– Нет, Центурион, кто же это может знать?

Для всех в Руане я по‐прежнему был Центурионом. И эта история Центуриону совсем не понравилась. Более того, она его напрягла и сильно расстроила. В голове роились совершенно нелепые версии. А вдруг Инес позвонил отец ее дочки и сказал, что девочка при смерти, поэтому мать пулей умчалась… куда‐то туда, к ним. Такое объяснение звучало совсем глупо. Я ведь даже сомневался, что эта дочка вообще существует, а кроме того, никто не способен провернуть продажу ресторана и квартиры в считаные часы. Все это выглядело крайне неприятно, воскресный день был испорчен. Я взялся читать какой‐то роман, потом что‐то еще – смысл до меня не доходил. Включил телевизор – с тем же результатом. Настроение у меня было хуже некуда, когда ближе к вечеру зазвонил телефон (с Командором мы разговаривали примерно в полдень или даже в час дня), и я услышал слишком хорошо знакомый мне голос Тупры, и с первой фразы он заговорил едким и оскорбительным тоном:

– Ну что, Том, прими мои поздравления. Ты, думаю, уже слышал эту расчудесную новость? – Казалось, наш последний разговор состоялся позавчера, а не десять месяцев назад. Тупра обошелся без всякого вступления, даже без обычного “Привет!”. Хотя, если рассудить, и не принято приветствовать того, кому ты намерен нанести удар.

– Привет, Берти, добрый вечер. А сам ты откуда уже знаешь об этом, можно поинтересоваться?

– Можешь поинтересоваться, а можешь и сам догадаться. Джордж рвет и мечет. И не без причины. Мэдди О’Ди была у нас в руках, и мы ее упустили. Теперь непонятно, где эту даму искать. Годы ушли на то, чтобы ее обнаружить, установить личность… И все псу под хвост. Остается только еще раз поздравить тебя, Том.

Я не мог сдержаться и ответил в том же тоне:

– Вас с Джорджем тоже есть с чем поздравить. Насколько помню, у тебя были вполне конкретные планы, так? Я уехал из Руана восемь месяцев назад, и, как мне известно, все три женщины были живы и здоровы, а ведь ты вынес им окончательный приговор. Неужели дрогнула рука?

– Послушай, я не могу заниматься только вашим проклятым Руаном, тратить на него все свое время. У меня здесь есть дела и поважнее. К тому же не было никакого смысла ликвидировать двух других, коль скоро они точно не представляют опасности. Мы ведь не убийцы. И не мафия, не террористы, которым без разницы, сколько человек положить – одного или сотню. И ты это знаешь не хуже меня.

Мой резкий ответ его задел, он перешел к защите. Я воспользовался этим и продолжал наступать, так как его звонок после очень долгого перерыва был ударом по яйцам, если называть вещи своими именами:

– А Инес? Раз уж ты был абсолютно уверен… Если она – это она, что, впрочем, еще не доказано, то, выходит, не я один ее прошляпил.

Но он решительно не желал быть включенным в число тех, кто провалил дело:

– Ко мне обратились за помощью, и я ее оказал. Я послал туда тебя, а ты лопухнулся. И я от этой истории отошел – оставил в руках Джорджа. На все требуется свое время. А ты самым позорным образом пустил в трубу то время, которое мы тебе дали. Пришлось начинать с самого начала. Или ты до сих пор считаешь, что она не догадалась о твоей попытке утопить ее? И не стала вести себя осторожней? Думаю, Джордж просто ждал подходящего повода, ждал, пока она как‐нибудь шевельнется.

– Вот она и шевельнулась. Не слишком ли долго он ждал, а? – Было нелегко заставить Тупру промолчать, но на сей раз он молчал несколько секунд. Я сменил тон: – Кроме того, продажа ресторана еще мало что проясняет. Это, насколько мне известно, не преступление. Люди часто что‐то делают тайком – и по тысяче разных причин. Не знаю… Должен, конечно, признать, что выглядит ее поведение хреново, но Джордж – крупный игрок, и нам не стоит торопиться с выводами. Неужели нельзя проследить, куда она подевалась? Существует ведь регистрация пассажиров и так далее.

Теперь и он заговорил примирительно:

– Они все проверяют, но это вряд ли поможет. Она наверняка уже сменила имя, а нового никто не знает.

– В ее квартире я не обнаружил других паспортов.

– Она и не стала бы хранить их дома. Скорее всего, лежали в банковской ячейке, от которой имелся один-единственный ключ, только у нее самой. Завтра они этим займутся. Если она улетела в Мадрид рано утром, то сейчас уже может быть в Бостоне, Филадельфии или Нью-Йорке или движется к Сан-Франциско, имея в руках безупречный американский паспорт. В Америке хорошо относятся к европейским террористам, там жива латентная ненависть к Европе, в первую очередь к вам и к нам. Они не могут простить, что обязаны нам тем, чем стали, как всем хорошим, так и всем не очень хорошим. Там террористов стараются понять, оправдать и поддержать, особенно если речь идет об ирландцах. Ты обратил внимание на то, что New York Times, Washington Post и другие уважаемые газеты почти никогда не называют членов ЭТА террористами? Только сепаратистами, баскскими националистами и так далее. Но с еще большей симпатией относятся к ИРА. У Мэдди О’Ди наверняка найдется там достаточно богатых друзей. Да и бедных тоже, можешь не сомневаться.

– А не подалась ли она в Ольстер?

– Знаешь, пока еще нет окончательных, то есть официальных, итогов, но на сегодняшний день семьдесят один процент северных ирландцев высказались на референдуме за Соглашение. Это и протестанты, и католики. Люди многое пережили за последние тридцать лет и не хотят больше крови. А в следующем месяце пройдут выборы. По-моему, там ей сейчас делать нечего. Хотя кто знает, все возможно. Теперь все возможно – благодаря тебе.

Какое‐то время мы разговаривали вполне нормально (а ведь на протяжении многих лет только нормально и разговаривали, вместе что‐то анализировали и разрабатывали планы), но под конец он снова завелся. На сей раз я попробовал обернуть его слова в шутку и не стал спорить:

– Если она позволила погрузить себя в воду, будучи в сознании или в полубессознательном состоянии, то речь идет о человеке более чем хладнокровном, правда? Но такая кровь бывает только у вампиров, и уж точно не у людей.

Тупра снова заговорил язвительно:

– Или она знала тебя лучше, чем сам ты себя знаешь. Некоторые женщины наделены таким даром. Они сразу понимают, на что мужчина способен, а на что нет. То есть физически. Особенно если успели с ним переспать. У Пат такой дар есть, и она меня предупреждала. Сказала, что в экстремальной ситуации ты сдуешься и дашь задний ход.

Я решил не комментировать его последние слова. Пат – болтливая дура и на самом деле все еще оставалась никем.

– Вот уж никогда не замечал, чтобы Инес Марсан интересовалась мной как личностью.

– Именно у таких женщин чутье острее, Том Невинсон. У тех, что притворяются рассеянными и делают вид, будто мало на что обращают внимание. А сами фиксируют даже мелкие детали и закладывают сведения в особый отдел своего изощренного и воспаленного ума.

– Еще одна вещь, Берти, сегодня ты мне обязан ответить. Каким было участие Мэдди О’Ди в терактах в “Гиперкоре” и доме-казарме? Ты мне этого так и не объяснил.

– А что это сейчас для тебя меняет? Ну ладно: логистика, организация, особенно сбор денег, финансирование. Деньги – очень важная часть работы, террористы должны на что‐то существовать, на что‐то покупать оружие и все прочее. Грабежи, вымогательства и выкупы за похищенных дают не так уж много.

Наш разговор состоялся в воскресенье 31 мая 1998 года. Была Пятидесятница, а этот день я всегда считал своим личным праздником – из‐за таланта к языкам, который определил мою судьбу и день за днем, ночь за ночью подводил к нынешней дате. Теперь мне оставалось только ждать, как всегда, ждать. Чтобы ничего не произошло в мире – в моих мирах – по вине Магдалены Оруэ. Пытка ожиданием. Да, именно так. Кто может избежать ожидания?

XVI

Итак, мне не осталось ничего иного, как искать опору в том, что поэт (не знаю, кажется, Блейк) описал как “ждать без надежды”: по‐английски звучит яснее: to wait without hope[74]. А никакой надежды у меня и не было. Как бы ни терзали меня сомнения тогда, 2 августа 1997 года, когда я отказывался поверить, что Инес Марсан и есть то зло, которое чудилось мне повсюду, теперь приходилось признать, что Тупра угадал это почти сразу, или сам я угадал, но отчасти бессознательно, о чем он мне и сообщил. Руан меня уже не интересовал, там точно ничего не могло случиться. Тупра твердо сказал, что двух ни в чем не повинных женщин ликвидировать не намерен. И я подумал, что прежде он пригрозил этим только для того, чтобы, во‐первых, надавить на меня, а во‐вторых, чтобы меня помучить, подержать в напряжении и разозлить. Это было вполне в духе Тупры, особенно если что‐то шло вразрез с его планами или противоречило его приказам. Как я знал, некоторых старых агентов он годами держал в страхе, пугая лишением пособий или обвиняя в нарушении Закона о государственной тайне. А ведь мы, если честно, все его нарушали, что было естественно, поскольку за свою долгую жизнь ты рано или поздно что‐то непременно кому‐то сболтнешь, что‐то сорвется у тебя с языка – из тщеславия, или с пьяных глаз, или в приступе депрессии, или из‐за слишком тяжелого груза на совести.

Сейчас я с тревогой следил за тем, что происходило во всей Испании, на юге Франции и во всей Северной Ирландии. И если день проходил без массовых убийств, считал это своей маленькой победой. Вот только плохо, что один день неизменно сменялся другим, и начинался их новый отсчет. Я уже назвал преступления ЭТА, совершенные после моего отъезда из Руана и до 25 июля. Но убийства были единичные. В Ольстере произошли не слишком серьезные теракты: в Мойре, Портадауне, Беллике, Ньютаунхемилтоне, Ньюри, Лисберне и Банбридже, последний – 1 августа, ответственность за него взяла на себя новая организация под названием ПИРА (или Подлинная ИРА, Подлинная Ирландская республиканская армия), то есть Real Irish Republican Army, притязавшая на место ИРА, которую обвиняла в трусости и предательстве после подписания Белфастского соглашения. Всегда есть люди, которые готовы противостоять чему угодно (неукротимая Долорc Прайс публично выступала против Соглашения и сообщила, что бывшие соратники по ИРА угрожали ей за это) и жаждут продолжать борьбу и проливать кровь. Кажется, во время этих терактов никто не погиб, были только раненые – тридцать пять в Банбридже. Это больше напоминало обычные стычки с борцами за независимость, и я надеялся, что после референдума и они постепенно сойдут на нет.

Надеялся до 15 августа 1998 года, когда случился самый кровавый теракт за все тридцать лет Troubles. Случилось это в городе Ома, графство Тирон (сорок пять тысяч жителей). В субботний день на улицах было много народу. Сейчас о том событии не вспоминают почти нигде, кроме Ольстера, а тогда оно вызвало возмущение во всем мире. Но уроки истории редко идут впрок, и к ним обращаются либо прагматично, либо извращая их, а недавнюю историю и вообще часто замалчивают, чтобы не запачкать живых людей, которые сыграли в ней определенную роль; поэтому очень легко о чем‐то забыть и еще проще это что‐то проигнорировать. Сам я те события помню, потому что продолжал с лупой изучать новости в английской и ирландской прессе, и в голове у меня остались многие названия. В автомобиль Vauxhall Cavalier, угнанный несколькими днями раньше, было заложено 230 килограммов взрывчатки. Испанские туристы даже сфотографировались на Лоуэр-Маркет-стрит рядом этой с роскошной машиной. Снимок запечатлел мужчину с девочкой на плечах (они выжили, а тот, кто их снимал, нет). Как обычно бывает в таких случаях, имели место звонки с намеренно невнятными предупреждениями. Во время первого звонка прозвучало кодовое название акции, которое Подлинная ИРА уже использовала две недели назад в Банбридже (“Марта Поуп”), позвонили на Ольстерское телевидение:

Заложена бомба. Дворец правосудия, Ома, улица Майор, 200 кг, взрыв через 30 минут.

И уже через минуту поступил второй:

Бомба, город Ома, пятнадцать минут.

И сразу же третий, полученный в отделении благотворительной организации “Самаритян” в Колрейне:

Бомба, улица Майор, 180 метров от Дворца правосудия.

Информацию передали в Королевскую полицию Ольстера. Примерно через полчаса после сообщений полиция начала эвакуацию людей из окрестностей Дворца, и тут прогремел взрыв, было десять минут четвертого.

В Оме нет улицы под названием Майор, есть Маркет-стрит – главная торговая улица. Не знаю… Эвакуировать людей начали из зданий и с территорий, близких к указанному месту, но машина-бомба стояла в 400 метрах оттуда. От взрыва пострадали очень многие. Погибли двадцать девять человек, но не все сразу – примерно двести двадцать получили ранения, в том числе тяжелые. Какое‐то время я даже помнил фамилии всех погибших, сейчас в голове сохранились лишь фамилии самых молодых: Оран Доерти, восемь лет, Джеймс Баркер, Шон Маклафлин и испанец Фернандо Бласко, двенадцать лет, его соотечественница Росио Абад, двадцать три года; Гарет Конвей, восемнадцать лет, Эйдан Галлахер, двадцать один год, столько же Джули Хьюз, Дебора-Энн Картрайт, двадцать лет, Бренда Лог, Джолин Марлоу и Саманта Макфарланд, всем трем по семнадцать, Алан Рэдфорд, шестнадцать, Лоррейн Уилсон, пятнадцать; Бреда Дивайн и Маура Монаган, всего по году; Эйврил Монаган, тридцать лет, беременная близнецами, – всех их поглотили пасть моря или обитатели черной изнанки времени[75], самой, вероятно, населенной из всех областей, где покоятся и бывшее, и небывшее. Погибли протестанты, католики и даже мормоны – религия в расчет не бралась.

Полиция обвинила ПИРА в том, что она намеренно заставила эвакуировать людей поближе к месту предстоящего взрыва; ПИРА обвинила британские и американские разведслужбы в том, что они, получив предварительную информацию о теракте, не передали ее местным полицейским. Террористы заявили, что не воюют с гражданским населением, и принесли свои извинения. Взаимные обвинения не прекращались еще несколько лет, и в конце концов виновным себя никто не признал, никто не принес извинений за халатность, нерасторопность и неорганизованность – ни Королевская полиция Ольстера, ни двойные агенты МИ-5, которые, судя по всему, не передали кому нужно жизненно важную информацию. Но меня все это мало волновало как сразу после взрыва, так и в 2008 году, когда наконец открыли памятник погибшим на Маркет-стрит.

Знаю только, что ничего бы не случилось, если бы эта организация-однодневка не начинила автомобиль взрывчаткой. Однодневкой я ее назвал потому, что очень скоро она была распущена – на нее пал гнев всей Ирландии, Северной и Южной. Резонанс был огромный, и эта акция, призванная торпедировать и без того непростое и шаткое Соглашение, была осуждена королевой Елизаветой, премьер-министром Тони Блэром, папой Иоанном Павлом II, президентом Клинтоном и даже такими твердолобыми политиками, как Макгиннесс и Адамс из “Шинн Фейн”, которые в прошлом подобной критики себе никогда не позволяли. Принц Уэльский совсем было собрался посетить город. В итоге эти события лишь усилили поддержку Белфастского соглашения.

От 1998 года нас отделяет не слишком много времени, и тем не менее мало кто в мире помнит о тех событиях. Ведь трагедия произошла в небольшом североирландском городе, мало кому известном. Не помнят о них даже в Испании, хотя в Оме погибли и наши соотечественники – девушка и ребенок. И с каждым годом люди становятся все забывчивее: то, что случилось пару лет назад, уже относят к доисторической эпохе, а впрочем, даже то, что случилось позавчера.

Сам я так живо помню тот теракт только потому, что, узнав о нем (лето мы проводили в Кантабрии, мы – это Берта и я; у наших детей были свои планы), едва получив известия… Да, я увидел там возможный след Магдалены Оруэ О’Ди… Двенадцать месяцев назад она находилась в полной моей власти (в сезон злых солнц) – двенадцать месяцев и сколько‐то дней назад. Она лежала в ванне совершенно беззащитная, и на лице спящей великанши, на лице моей случайной любовницы Инес Марсан застыло детское выражение, – там, в городе Руане.

Я держал себя в узде всю субботу и воскресенье. Но в понедельник 17‐го все‐таки позвонил Тупре, понадеявшись, что его личный номер не изменился. Да, на сей раз я сам позвонил ему. Прошло не так много времени после нашего последнего разговора, когда он вел себя со мной непозволительно грубо (это было в конце мая, сразу после закрытия ресторана “Ла Деманда”).

– Тупра, это Невинсон, – я использовал фамилии, чтобы разговор получился более официальным. И готов был выслушать очередные обидные комментарии, поскольку вполне их заслужил.

– А, это ты, Том, чем могу служить? А я уж думал, что ты больше и слышать обо мне не желаешь. Хотя ты и раньше заявлял нечто подобное, а потом все менялось.

Он знал, зачем я ему звоню, но хотел заставить меня сказать это вслух. И я пошел на такое унижение:

– Скажи, ради бога, что Мэдди О’Ди не имела никакого отношения к позавчерашнему теракту в Оме. Я знаю, что ее там не было, что взрывчатку подкладывали blokes, какие‐то парни, они угнали машину и оставили ее не там, где планировалось. Но ведь нашей Инес и раньше не было ни в Барселоне, ни в Сарагосе, правда? А вы считаете ее прямой участницей тех взрывов.

Я услышал, как Тупра вздохнул:

– Нет, она, судя по всему, барышня слишком тонкая, слишком чистенькая, а таких вид крови приводит в ужас. Когда они видят кровь своими глазами, хочу я сказать. А на расстоянии кровь не видна и ничем не пахнет, как и горелое мясо… Все сводится к голой информации.

Он не хотел сразу же отвечать мне прямо, ему, разумеется, надо было меня помучить. К тому же ответ мог быть и отрицательным.

– Так связана она с этим или нет? – настаивал я, зная, впрочем, что вести себя так с Турпой нельзя.

– А почему ты об этом заговорил? Ома находится очень далеко от Руана – да и от Страны Басков тоже. И почему ты решил, что у меня имеются подобные сведения? Поиски этой женщины не входят в мои обязанности. Прежде входили, а теперь нет – после того как ты позволил ей скрыться. Вот тогда я и умыл руки: ошибка моего агента рикошетом отзывается также на мне. Слава богу, что занимались мы этим в неофициальном порядке.

На его шпильку я не обратил внимания. Он на нее имел право, with a vengeance, to boot.

– Однажды ты предсказал, что Мэдди О’Ди может вот-вот выйти из спячки, может проснуться и, скорее всего, действовать начнет в Ольстере, а не в Испании. Это твои слова, помнишь? А еще я знаю, что ты никогда не бросишь дело, не доведенное до конца, пусть и не по твоей вине. Поиски Мэдди – забота других людей, но ты, разумеется, станешь за их работой следить с величайшим вниманием, пока ее не ликвидируют. И наверняка имеешь все нужные сведения. А в субботу ты, думаю, услышал сигнал тревоги, как и я.

Тупра сухо рассмеялся, и, кажется, не без досады. Но решил не сдаваться:

– Знаешь, Том, если бы я и был в курсе дела, никто не позволил бы мне делиться информацией с тобой. Я не участвую в расследовании теракта в Оме, а ты сейчас и вообще ни в чем не участвуешь. Ты вне, вне всего, и это было твоим собственным решением. Такие вопросы и с тем же успехом мог мне задать почтальон или булочник. Сейчас ты всего лишь один из любопытных обывателей.

– Да, только вот от них не зависела судьба Инес Марсан. Скажи мне, пожалуйста, что ты знаешь. Ты должен мне это сказать.

Теперь он смеялся язвительно, но в его смехе было заметно еще и возмущение:

– Так ты полагаешь, что я тебе что‐то должен? Нет, это ты мой должник.

– Наша с тобой история началась отнюдь не в Руане и не в Мадриде. Ты мне должен за Дженет Джеффрис, и этот долг, Берти, ты никогда не сумеешь оплатить.

Тупра немного помолчал. Он был мастером обходить неудобные ему темы. И когда заговорил, мы словно вернулись к самому началу нашего разговора. А еще он чудесно умел словно одним росчерком пера избавляться от того, что его обезоруживало или было ему неприятно:

– Никаких точных данных пока нет, Том. Еще слишком рано, за спиной ПИРА может скрываться куча всякого народа – и здесь, в Ирландии, и в Америке. Единственное, что могу тебе сказать: эта история очень похожа на дело рук Мэдди О’Ди. Ты так мне и не поверил, но она настоящая фанатичка, а такие ни за что не согласятся, чтобы тридцать лет борьбы пошли прахом из‐за какого‐то соглашения между достойными презрения политиками и достойными презрения раскаявшимися боевиками. Если ты хочешь знать мое личное мнение, то я в ее участии уверен.

– А каким образом Инес могла в этом участвовать? Разве известно, где она теперь находится?

– Не говори ерунды, она может находиться где угодно, – ответил Тупра, и я почувствовал, что он теряет терпение. – Каким образом могла участвовать? Да самым обычным: сбор средств, вербовка… Все это сегодня делается из любого уголка земли.

К сожалению, я не мог не считаться с мнением Тупры, он слишком часто оказывался прав. Он умел знать и поэтому знал, к его счастью или несчастью. Слова “Я в ее участии уверен” меня полностью убедили. Но я рискнул поднажать еще немного, воспользовавшись тем, что разговор опять велся нормальным тоном. Других возможностей у меня не будет, в ближайшее время точно не будет.

– А известно, кому она продала ресторан? В Руане об этом по‐прежнему ничего не известно, как мне сказали. Ресторан так и не открылся.

– Нет. Все проделано очень ловко. Фирме-посреднице по договору запрещено сообщать имя покупателя. Инес могла продать заведение даже самой себе. А фирма эта из числа тех непрозрачных, которые поддерживаются международным законом. – Он внезапно умолк, как будто решил, что и так наговорил лишнего. – И больше я не хочу попусту тратить на тебя время, Том. – Он повесил трубку.

Да, его последней фразы хватило, чтобы окончательно записать меня в члены клуба, куда входили легкомысленный Алан Торндайк и глубокомысленный Рек-Маллечевен, в члены клуба ленивых и беспечных, которые наивно полагают, что им непременно представится еще один шанс. Торндайк не сразу сообразил, кто у него на мушке, а Рек не мог представить себе масштаба грядущих бедствий. Инес Марсан – не Гитлер, второго такого быть просто не может, хотя, кто знает, сегодня, пожалуй, уже появляются претенденты на схожую роль. Но не это было главной причиной моей тревоги. Хотя слово “тревога” слишком мягкое и слишком щадящее, знаю, но в то же время оно вполне передает все то, что творилось у меня в душе.

После нашего телефонного разговора я подумал, что, возможно, никто не погиб бы в Оме, если бы я тогда решительнее дернул Инес Марсан за голые ноги. В убийстве нет ничего такого уж исключительного, трудного или неправосудного, если знать, кого убиваешь и какие преступления этот человек уже совершил или готовится совершить, сколько бед ты этим убийством предотвратишь, сколько невинных жертв спасешь в обмен всего на один выстрел, или на три удара ножом, или на одно утопление; для убийства хватит нескольких секунд – и готово, сделано, можно жить дальше, почти всегда можно жить дальше, и жизнь получается порой долгой, ведь ничто никогда полностью не останавливается. Об этом уже сказал Дюма, вернее, заставил сказать одного из своих героев. Правда, это было в XVII веке, когда к убийству относились не так серьезно, как сейчас, или, по крайне мере, убийства совершались гораздо чаще.

Что помешало мне удержать голову Инес под водой на пару минут дольше? Ведь первый шаг я уже сделал, самый трудный шаг. Моей бедой было не то, что я не смог предугадать будущие события, на это мало кто способен. И не то, что я слишком медлил. Хотя в глубине души был уверен в ее вине, как и Тупра. Просто в эту глубину я не желал заглядывать, а еще – не хотел убивать. Убийство стало для меня поступком немыслимым, тяжким и несправедливым – наверное, в силу моего воспитания. Я просто не был на него способен.

Остаток дня и бессонную ночь я провел в мрачных раздумьях. Как и всю следующую неделю, пока мы оставались в Кантабрии. Я старался по мере сил скрывать свое состояние, но у меня это плохо получалось. Каждое утро я по‐прежнему шел на море, отпускал банальные комментарии в адрес пляжников, мы обедали в каких‐нибудь приятных местах, и Берта устраивала себе сиесту, а я не мог заснуть, хотя притворялся спящим. Вечером мы гуляли, слушали звон колоколов из ближнего монастыря, потом ужинали в гостинице – я предпочитал, чтобы ужин нам подавали в номер, весьма скромный ужин: хамон серрано, копченый лосось, сырную тарелку – я мог проглотить только что‐то легкое или то, что казалось легким.

Но Берта всегда отличалась проницательностью, к тому же много лет наблюдала за мной, правда с огромными перерывами, да, с огромными перерывами. Она сразу заметила, что я не в себе, наверняка заметила, а у меня в голове постоянно звучало примерно то же самое, что говорил Ричарду призрак Кларенса:

Тебе на сердце камнем завтра лягу

Я, захлебнувшийся твоим вином,

В час битвы завтра вспомнишь обо мне

И выронишь ты меч свой бесполезный.

Тебе в удел – отчаянье и смерть![76]

Двадцать с лишним погибших повторяли мне эти слова день и ночь, в том числе две годовалые девочки, которые и говорить еще вряд ли умели, а уж тем более не могли о чем‐то таком предупреждать.

За двенадцать месяцев, прошедших после моего возвращения из города, названного мной Руаном, мы сильно сблизились – Берта и я. Ее мотивы я не совсем понимал, зато чуть лучше понимал свои собственные. Чем она занималась, с кем встречалась и проводила время, с кем спала, если с кем‐то спала, – а скорее всего, да, – это меня уже давно перестало касаться, и я никогда не рискнул бы спросить ее о таких вещах. Берта тоже знала – и очень давно знала, – что я не могу рассказать ей о той части своей жизни, которая проходила втайне от нее и вдали от нее, не могу, даже если бы хотел. А сколько это продолжалось в общей сложности, лучше не подсчитывать. Я догадывался, что все попытки как‐то устроить свою личную жизнь заканчивались у Берты не слишком удачно или просто плохо. Возможно, временами что‐то и получалось, и даже наверняка получалось, но ни прочными, ни длительными такие отношения никогда не становились.

Когда я вернулся из Руана, нам обоим исполнилось по сорок шесть лет, после Кантабрии – по сорок семь, мне в августе, ей в сентябре. В юности она любила меня бесхитростно и самозабвенно, как часто любят в юности, а еще – целеустремленно и осознанно, а еще – упрямо. В том полудетском возрасте Берта с полудетской же беспечностью решила, что именно со мной разделит всю свою жизнь, а такие ранние решения, выношенные и ласкающие душу, очень трудно потом перечеркнуть – что‐то от той наивной беспечности в каждом из нас сохраняется до старости, у кого в большей степени, у кого в меньшей, но непременно сохраняется. Даже у Тупры я замечал какие‐то ребяческие черты, столь же прилипчивые, как доверчивость в случае Марии Вианы, по ее словам.

Возможно, Берта пришла к выводу, что, кроме меня, у нее никого нет. Но по‐моему, с таким выводом поспешила, если действительно к нему пришла: она еще вполне могла начать новую жизнь, ведь под конец двадцатого века выглядела молодо и, на мой взгляд, по‐прежнему привлекательно, а значит, и на взгляд других тоже, поскольку я в своих оценках был вполне среднестатистическим мужчиной. Однако то, что она сблизилась со мной, не значило, что в ее истории не могли открыться новые главы, в этом я не обманывался и потому считал себя при ней человеком временным.

А что касается меня… После возвращения в 1994 году я слишком долго жил словно в оцепенении, погрузившись в тяжелые воспоминания и тоскуя по активной работе, от которой был отлучен. Я озлобился из‐за того, что меня признали перегоревшим и негодным к службе. Встреча с Тупрой в День волхвов помогла мне вернуться к жизни, и я, вопреки недобрым предчувствиям, ухватился за этот шанс, сперва, правда, немного поломавшись. Провал был сокрушительным, но это не расхолодило меня, а скорее научило вести себя, сообразуясь с реальностью.

С сентября 1997‐го я снова служил в посольстве, теперь уже по‐настоящему – увлекся своей работой и без особого труда завел себе друзей, чем прежде пренебрегал, поскольку моей задачей чаще всего было установление дружеских отношений с самыми неподходящими типами и самой разношерстной публикой – с врагами, подлежащими ликвидации. И вот, вернувшись в Мадрид, я обнаружил, что Берта Исла, моя школьная любовь, с которой я познакомился тридцать лет назад и которую можно было назвать перемежающейся лихорадкой всей моей жизни, не отвернулась от меня, не бросила окончательно и даже обитала поблизости, в нашей прежней общей квартире. Берта была умной, привлекательной, обладала чувством юмора, а главное – почти не утратила прежней веселости, которой так недоставало мне самому. Мог ли я желать большего, если дверь к ней всегда была приоткрыта?

В последнюю неделю нашего отдыха в Кантабрии она не задавала мне вопросов, хотя было видно, что надо мной нависали и повсюду меня преследовали черные тучи, как это изображают в комиксах или мультфильмах. Но и в Мадриде настроение мое не улучшилось, и однажды ночью, оставшись ночевать в моей мансарде, она почувствовала, что и сны мои тоже наполнены свинцовой тяжестью. Я слышал во сне голоса Шона Маклафлина, и Орана Доерти, и Джеймса Баркера, и Фернандо Бласко, и Лоррейн Уилсон, голоса малышек Мауры Монаган и Бреды Дивайн… Я пытался утешить себя тем, что уверенность Тупры в новом преступлении Магдалены Оруэ объяснялась, возможно, лишь желанием проучить меня, а значит, предотвратить трагедию в Оме не помогли бы и мои самые решительные действия в тот роковой час. Но от таких мыслей легче не становилось. И я часто думал об Инес Марсан. Если Гонсало Де ла Рика объяснил ей, кто я такой, почему она продолжала встречаться и даже спать со мной, почему позволила довести дело до крайней точки, когда я чуть не убил ее? Не думаю, что бывают люди, наделенные такой непрошибаемой выдержкой. А может, бывают, может, и бывают.

Наутро после той ночи, когда Берта поняла, какие кошмары меня терзают, она спросила за ужином, но уже у себя дома на улице Павиа:

– Надо полагать, мне по‐прежнему нельзя ни о чем тебя спрашивать? Например, о том, чем ты в прошлом году на протяжении стольких месяцев занимался и где был. Тупра побывал в Мадриде, ты уехал и за все это время появился здесь лишь однажды. Так? Хотя предупредил, что уезжаешь совсем ненадолго и будешь находиться недалеко от Мадрида, то есть легко сможешь нас навещать.

Что ж, все мы в конце концов рассказываем чуть больше того, что нам позволено, хотя, вероятно, только одному человеку и только раз в жизни. Не знаю, что заставило меня тогда ответить Берте:

– Я и вправду находился не очень далеко и мог бы наведываться сюда. Но обстоятельства имеют свойство усложняться, а главное – засасывают тебя. Ты думаешь только о полученном задании, а все остальное словно перестает существовать – или даже становится чем‐то вроде далекого воспоминания, отходит в план воображения. Мне это не нравится и никогда не нравилось, но так происходит всегда. Наша работа лишает нас права на память, изгоняет ее. И пока ты не выполнишь поручение, будущего у тебя тоже нет или ты не думаешь о нем.

– И что же случилось с этим твоим заданием? Как легко догадаться, особого успеха ты не добился. Я, кстати сказать, никогда не знала, насколько хорош ты в деле. Просто была уверена, что все у тебя получалось отлично, судя по тому, как часто ты уезжал. Никому не станут давать столько заданий, если человек не добивается нужных результатов. Правда?

Я сам, начав отвечать, чуть приоткрыл запретную дверь. И теперь Берта очень осторожно пыталась расширить щель, и ее попытку можно было понять. Не закончив ужина, я положил приборы на тарелку. Закурил и сказал:

– У меня действительно ничего не вышло. Раньше выходило, а теперь – нет.

– И кончилось настолько плохо, что ночами тебя преследуют кошмары? Уже целый год? Вчера мне показалось, что ты вот-вот умрешь.

– Да. И каждая следующая ночь будет такой же. До самого конца. – На этом мне следовало остановиться. Однако я не остановился. Я воспринимал Берту как очень близкого мне человека, как спутницу жизни. Но не как когда‐то в школе, а на все будущие годы. Я боялся, что потом раскаюсь, и все же объяснил: – Я должен был разыскать и разоблачить одного террориста, чтобы можно было передать его дело в суд. Не вышло. Тупра, опираясь на полученные от меня сведения, расшифровал его. Было решено преступника ликвидировать – и это должен был сделать я. Чтобы не допустить новых преступлений, ужасных преступлений. Вспомни Кинделана, который чуть не спалил нашего Гильермо.

Берта не ожидала от меня ничего подобного, то есть не ожидала такой откровенности. Она растерялась и даже испугалась:

– А ты? Ты убил его? Чем все кончилось?

– Нет, я не смог. Речь шла о женщине.

Она вздохнула с явным облегчением, с огромным облегчением. По природе своей она была доброй и мягкой. И деликатной, поэтому всего лишь сказала:

– Вот и хорошо.

– Нет, Берта, хорошего тут мало. Если бы я тогда смог выполнить задание, сейчас, возможно, были бы живы многие погибшие. И хотя они погибли далеко отсюда, легче мне от этого не становится.

– В Оме?

Связать концы с концами ей было нетрудно. После того теракта я ходил словно в воду опущенный.

– Да, в Оме.

Ей хватило такта, чтобы не продолжать расспросы. Но еще больше такта Берта проявила, не начав выяснять, убивал ли я кого‐нибудь раньше, в других обстоятельствах. Ведь если сейчас мне дали такое задание, то, скорее всего, опыт у меня имелся. А может, дело было не столько в тактичности, сколько в нежелании касаться тайных мук совести, поэтому она предпочла не рисковать: а вдруг моя откровенность зайдет слишком далеко, за допустимые границы? Раз начав, не всегда удается вовремя остановиться, и бывают такие признания, которые разрушают доверие и в порошок стирают надежду, а в том и другом она тогда очень нуждалась. Как и я, хотя мои доверие и надежда уже почти иссякли. Поэтому она в них нуждалась больше, чем я.

Да, верно, жизнь почти всегда продолжается, сделал человек что‐то или не сделал и что бы ни произошло без нашего участия. Ничто никогда не останавливается полностью, если жизнь получается долгой и если каждый день, прибавляясь к предыдущим, удлиняет ее нам вроде бы просто по инерции, так что она начинает казаться вечной. Иногда хочется снова и снова повторять: “Все потрачено, но ничего не обретено…” Только вот догадаться о возможности такого итога следовало, прежде чем начать тратить. Хотя нет, никогда нельзя истратить все до конца.

Я старался как мог, чтобы постель Берты никогда больше не стала скорбной и безрадостной, хотя мы не так уж и часто оказывались вместе в одной постели – в ее или моей. При этом моя постель в любом случае была обречена оставаться woeful (скорбной) и rueful (безрадостной) – исключительно по вине Магдалены О’Ру, как произносил эту фамилию Тупра, превращая в чисто ирландскую.

Постель Берты была скорбной или безрадостной на протяжении многих лет, но я постараюсь, чтобы грядущие годы стали иными. На самом деле нет ничего проще – надо по возможности спокойно укладываться спать после дневных тягот, неурядиц, неприятностей и волнений, и тем не менее многие женщины и немало мужчин смотрят на кровать с бесконечным страхом, словно во сне могут испытать самое ужасное. Хотя нет ничего проще, но только для того, кто не живет в постоянной тревоге и не испытывает постоянных мук совести или отчаяния.

В последнюю ночь 1998 года, когда мы лежали в моей постели, которая благодаря Берте обретала хоть что‐то радостное, она спросила меня:

– И ты снова уедешь?

– Нет, думаю, если и уеду, то не так, как прежде. Иногда мне придется куда‐то отлучаться, но не насовсем. Не так, чтобы ты не знала, жив я или нет.

Она посмотрела на меня с легким недоверием, и ее ответ тоже прозвучал недоверчиво:

– То же самое ты говорил мне четыре года назад. Во всяком случае, так я тебя поняла.

Испанцы то и дело изрекают и пишут банальности. Почти каждая звучит фальшиво, легковесно и выглядит не более чем способом распустить хвост, покрасоваться и произвести хорошее впечатление. Мне этого не позволяет английская половина моей крови, или, может, у меня просто не такой характер. Но тут мне потребовалось прибегнуть именно к банальности, что соответствовало моим чувствам, да и самой ситуации. А банальности проще говорить на языке, который не является твоим родным, тогда кажется, будто произносит их какой‐то другой я. Или проще воспользоваться чужими словами, чем грешат подростки. Но, на беду, как испанский, так и английский были мне в равной степени родными. Поэтому на сей раз я не просто вспомнил, а продекламировал Берте знаменитые стихи, написанные в 1893 году, то есть более века назад, именно те строки, которые больше всего любил сам. И воспользовался испанским, ее языком, потому что на нем мы с ней всегда разговаривали:

– Я знаю, что не сыграл большой роли в твоей жизни и моя жизнь прошла где‐то в стороне от тебя. Но сейчас мне хочется сказать тебе:

Когда ты станешь старой и седой,

Ты, сидя у огня, возьмешь мой том

И загрустишь о кротком взгляде том,

О глаз тенистых глубине густой…

Она, разумеется, знала это стихотворение, а может, знала даже наизусть, и тем не менее не удержалась от иронии:

– Ну, знаешь, к той поре мы с тобой придем вместе. – Но кажется, ее порадовало, что я обратил к ней такие строки, во всяком случае, ирония не помешала ей искренне улыбнуться.

Так что я рискнул продолжить:

Столь многих привлекала красота

И грация – кто честен, кто фальшив;

Лишь одного – скитальчество души,

Печали рябь в изменчивых чертах…

Да, я рискнул прочитать и вторую строфу, хотя худшие печали принес ей сам, это я исчезал из густой глубины ее тенистых глаз, в первую очередь из‐за меня появилась на ее лице “печали рябь”. Она несколько секунд молчала, а потом спросила:

– Именно это ты хотел мне сказать?

Не знаю, может, я покраснел, и никогда этого не узнаю:

– Да, именно это. Если только ты сама от меня не уйдешь.

Она погладила мне щеку, на которой когда‐то красовался шрам, о происхождении которого я ей соврал. Она снова улыбнулась и ответила:

– Кто знает. Все может быть.

Октябрь, 2020

Благодарности

Так как мир сегодня наполнился дотошными, но не очень начитанными любителями до всего докапываться – а при наличии интернета нет необходимости что-то читать, чтобы определять источники цитат или “заимствований”, – я решил все-таки атрибутировать те, что появляются в этой книге, насколько это позволяют мои собственные знания. В ней есть цитаты с названным автором (хотя порой я эти цитаты сознательно немного изменял или превращал в парафразы) – из Шекспира, Фридриха Река-Маллечевена, Томаса Стернза Элиота, Джона Мильтона, Фернана Переса де Гусмана, Шарля Бодлера, Уильяма Батлера Йейтса, Александра Дюма, Псалтири, Ребекки Уэст и Джона Донна. В кавычках, но без указания автора (мне не хотелось выглядеть слишком уж большим педантом) я цитировал Уилфреда Оуэна, Фридриха Гёльдерлина, Гюстава Флобера, Данте Алигьери, Майкла Пауэлла, Генриха Гейне и Уильяма Блейка, тоже порой слегка их изменяя.

Без кавычек я использовал очень короткие фрагменты из цитат Расселла Льюиса, Джо Вайсберга и Луизы де Вильморен, хотя последнюю я вполне мог спутать с Максом Офюльсом, тут я не совсем уверен. Какие-то мелочи я почерпнул у Джона ле Карре. Наконец, в паре случаев позаимствовал кое-что у Томази ди Лампедузы. И стоит ли отдельно говорить о том, сколько раз я ссылался, а иногда и цитировал свой же предыдущий роман “Берта Исла”, хотя “Томас Невинсон” не является его продолжением, а “составляет ему пару”, если можно так выразиться.

Все сказанное выше я помню точно, и это не требует проверок.

А под конец мне хотелось бы поблагодарить Мерседес Лопес Бальестерос и Карме Лопес Меркадер за их помощь в поисках некоторых материалов и документов и во многих других, не столь очевидных вещах. Надеюсь, теперь я ничего не забыл. А если что-то забыл, тут уж ничего не поделаешь.

Примечания

1

В основу фильма Фрица Ланга “Охота на человека” (1941) положен роман Джеффри Хаусхолда “Одинокий волк” (1939). (Здесь и далее – прим. перев.)

2

А. Дюма. Три мушкетера: “Да, всего лишь убийство… – сказал Атос, бледный как смерть. – Но что это? Кажется, у меня кончилось вино…”. Перевод В. Вальдман, Д. Лифшиц, К. Ксаниной.

3

В переводе С. Маршака последние строки стихотворения звучат так:

Но, может быть, не меньше служит тот

Высокой воле, кто стоит и ждет.

4

Живая картина (франц.).

5

Смерть in absentia – признание официальными инстанциями (обычно по решению суда) презумпции (не факта) смерти физического лица при отсутствии его опознанного тела.

6

“Гимн обреченной юности” Уилфреда Оуэна (1893–1918), английского поэта, погибшего в последнем бою Первой мировой войны. Здесь и далее цитируется в переводе С. Сухарева.

7

Т. С. Элиот. Литтл Гиддинг. Здесь и далее Элиот цитируется в переводах А. Сергеева.

8

Кантаор – певец в стиле фламенко.

9

У. Шекспир. Макбет. Здесь и далее перевод Б. Пастернака.

10

Трансоксиана – историко-географический регион в Центральной (Средней) Азии на территории современного Узбекистана. Термин использовался с VIII в.

11

Педро Мехиа (1497–1551) – испанский писатель, речь идет о его сочинении “Жизнь Великого Тамерлана” (1550–1551).

12

Пататас бравас – кубики жареного картофеля под острым соусом.

13

CESID (от исп.: Centro superior de Informacion de la Defensa) – Высший информационный центр обороны, бывшее испанское разведывательное управление (1977–2002).

14

Санти Потрос (наст. имя и фам. Сантьяго Арроспиде Сарасола; р. 1948) – испанский террорист, член ЭТА; был приговорен в Испании к 790 годам тюрьмы.

15

Долорс Прайс (1950–2013) – член ИРА, участвовала в ряде терактов, была арестована в 1973 г., в 1980‐м освобождена по гуманитарным соображениям, публично выступала против Белфастского соглашения.

16

Анна Паукер (1893–1960) – румынский политический деятель, министр иностранных дел Румынии и фактический лидер Румынской коммунистической партии в конце 1940-х – начале 1950‐х гг.

17

От исп. Antigüedad – античность, древность.

18

“Бекон с небес” – испанский десерт, приготовленный на основе яичного желтка.

19

Артуро Бареа Огасон (1897–1957) – испанский писатель, журналист; Мануэль Чавес Ногалес (1897–1944) – испанский писатель и журналист; Луис Сернуда (1892–1963) – испанский поэт, эссеист, переводчик.

20

На месте (лат.).

21

Т. С. Элиот. Литтл Гиддинг.

22

“Окно во двор” – фильм Альфреда Хичкока (1954), снятый по одноименному рассказу Уильяма Айриша; в одной из главных ролей снялся Джеймс Стюарт.

23

Канья – стандартный стакан разливного пива (0,2 л); бандерилья – испанская закуска, нанизанная на шпажку.

24

Фильм режиссера Фреда Циннемана (1952), песня, написанная для него (Д. Темкин и Нед Вашингтон) удостоена премии “Оскар”.

25

Города в Северной Ирландии.

26

Уильям Батлер Йейтс. Кельтские сумерки. Те, кто не знают усталости. Перевод В. Михайлина.

27

Ш. Бодлер. Великанша. Перевод Эллиса.

28

Карлисты – политическая партия в Испании, признававшая права Дона Карлоса Старшего и его потомства на испанский престол; существовала до 1970‐х гг.

29

Ф. Гёльдерлин. Перевод В. Микушевича.

30

Простое сердце (франц.).

31

Без стеснения (франц.).

32

Ты не крадешь у меня, старик, не крадешь сердце моей жены, не крадешь тело, много часов вместе. (искаж. англ.).

33

За городские стены (лат.).

34

Гильермо Кабрера Инфанте (1925–2005) – кубинский писатель; с 1966 г. жил в Великобритании, став горячим противником режима Кастро.

35

“Грустная, грустная Мэдди О’Ру” (англ.). Игра на созвучии английского прилагательного “грустный” с фамилией Оруэ, произнесенной на английский лад.

36

Esperado de Ruan – букв.: “Руанский долгожданный” (исп.).

37

Псевдонимы (франц.).

38

Пепорро, а также Пепон – просторечные производные от Пепе, уменьшительной формы испанского имени Хосе. Коррипио – на латыни означает, кроме прочего, “захватить”, “прибрать к рукам”.

39

Кларин, Фигаро – соответственно псевдонимы испанских писателей Л. Аласа-и-Уреньи (1852–1901) и Мариано Хосе де Ларры (1809–1837); сборник коротких произведений Ч. Диккенса вышел под названием “Очерки Боза” (1936).

40

Имеется в виду книга испанского писателя и философа Фернандо Саватера (р. 1947) “Существа из воздуха” (2004).

41

В 2019 г. мексиканский наркокартель повесил 9 человек на мосту, еще несколько тел со следами пыток нашли в других местах; среди убитых были тележурналисты, посвящавшие свои репортажи теме преступности и наркомафии.

42

Радость жизни (франц.).

43

В дурном свете (ит.).

44

Подобающее леди (англ.).

45

“Улицы Ларедо”, “Бард из Армá” (англ.).

46

Стюарт Грейнджер (1913–1993) – английский актер, речь идет о фильме режиссера Генри Хэтэуэя “Последнее сафари” (1966).

47

Речь идет о фильме “Бекет” Питера Гленвилла (1967). Экранизация пьесы Жана Ануя “Бекет, или Честь Божья”.

48

“Под сенью млечного леса” (англ.).

49

ИСРП – Испанская социалистическая рабочая партия.

50

Пелотари – игроки в баскскую пелоту, национальный вид спорта в Стране Басков.

51

“В ее жизни, как у всех, была любовь…” (франц.). Г. Флобер. Простая душа. Перевод Е. Любимовой.

52

У. Шекспир. Отелло. Перевод М. Лозинского.

53

Отсылка к “Великанше” Ш. Бодлера.

54

Эффектно, красиво (франц.).

55

Цитата из эпопеи аргентинского врача и писателя Франсиско Сикарди (1856–1927) “Странная книга” (1896–1902).

56

Перевод Эллиса.

57

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда, расположенного в лондонском Сити.

58

Еще не сейчас, еще не сейчас (англ.).

59

Закон о государственной тайне (англ.).

60

Перевод В. Куллэ.

61

Имеются в виду агенты Политико-социальной бригады (Brigada Político-Social, BPS) – тайной полиции во франкистской Испании, отвечавшей за преследование и подавление оппозиционных движений. Бригада входила в состав Главного полицейского корпуса (CGP).

62

11 марта 2004 г. были взорваны четыре пригородных электропоезда на вокзале Аточа в Мадриде, погибли 193 и были ранены 2050 человек.

63

Чезаре Беккариа (1738–1794) – итальянский мыслитель, юрист, философ и общественный деятель; в трактате “О преступлениях и наказаниях” (1764) выразил гуманистические взгляды эпохи Просвещения на систему уголовного правосудия; одним из первых в Европе выступил за отмену смертной казни и других наиболее жестоких наказаний.

64

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Смерть. Перевод С. Маршака.

65

Луис Даоис и Томас Педро Веларде-и-Сантильян – испанские офицеры, принявшие участие в восстании 2 мая 1808 г. против французских войск; Иосиф Первый Бонапарт (1768–1844) – старший брат Наполеона, король Неаполя (1806–1808) и король Испании (1808–1813).

66

“Шинн Фейн” (ирл. Sinn Féin – “Мы сами”) – название ряда ирландских политических организаций.

67

Джон Моррисон Бёрч (1918–1945) – американский миссионер, сотрудник военной разведки США; в его честь было названо общество (ультраправая политическая группа, стоящая на позициях антикоммунизма), первые собрания которого проходили в его доме.

68

Во веки веков (лат.).

69

Т. С. Элиот. Литтл Гиддинг.

70

Ребекка Уэст (наст. имя Сесиль Изабель Фэйрфилд; 1892–1983) – британская писательница, журналистка, литературный критик; автор нескольких романов; двухтомник Black Lamb and Grey Falcon (1942) написан на основе материалов, собранных по итогам поездки писательницы в Югославию (1937); книгу The Meaning of Treason опубликовала в 1949 г.

71

Уильям Брук Джойс (1906–1946) – нацистский пропагандист, ведущий англоязычных передач германского радио, прозванный в Британии Лордом Хо-Хо за аффектированное британское произношение, свойственное высшим классам в Англии.

72

Ложе скорби (англ.).

73

Фильм “Убийцы” (1964) Дона Сигела по мотивам рассказа Э. Хемингуэя.

74

Т. С. Элиот. Ист Коукер.

75

Отсылка к названию романа Хавьера Мариаса “Negra espalda del tiempo” (1998).

76

У. Шекспир. Ричард Третий. Перевод М. Донского.

Content

Хавьер Мариас
Томас Невинсон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Благодарности

Примечания