Ариф Анвар

Ураган

© 2018 by Arif Anwar All rights reserved

© Н. А. Вуль, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается моему отцу

за все те книги, что он мне покупал

* * *

И вновь порывы с моря налетели,

На дом, где безмятежно в колыбели

Спит дочь моя.

Давно брожу, а ветер не стихает,

Я слышу, как он в башне завывает.

Молюсь за дочь, и чудится мне вскоре:

Грядущих лет выходит строй

Под дикий барабанный бой

Из смертоносной девственности моря[1].

Уильям Батлер Йейтс. Молитва о дочери

Книга первая

Приближение бури

Хонуфа

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), ноябрь 1970 года

В его грезах ее глаза всегда зеленого цвета. Цвета кузнечиков, изумрудов и сочной листвы. Иногда они приобретают темноватый оттенок нефрита.

И это притом что он прекрасно знает, что глаза Хонуфы серые, как мех у кошек, как затянутое тучами небо. Как волнующееся море.

* * *

Сегодня она заспалась. Ее будит отблеск зари и рокот волн. Она открывает серые глаза и окидывает взглядом хижину, земляной пол которой тронули первые лучи ноябрьского солнца, поднимающегося над морем.

Хонуфа садится в постели. На подоконнике – ворон. Переливаются угольно-черные крылья. Изогнутый клюв полуоткрыт, словно птица вот-вот каркнет. Ворон не сводит с Хонуфы глаз цвета оникса.

Хонуфа встает, но птица не двигается с места. Женщина настороженно смотрит на ворона и начинает медленно приближаться к нему, выверяя каждый шаг.

Только когда она протягивает к нему руку и до птицы остаются считаные сантиметры, ворон срывается с места и улетает, оставляя в хижине отзвук хлопающих крыльев.

Да, всё это суеверия, однако, совсем как ребенок, она сплевывает, силясь унять бешено колотящееся сердце. Ее охватывает ощущение надвигающейся беды, подкрадывающейся голодным хищным зверем.

Ее лежанку сколотил еще отец и преподнес ей в дар много лет назад, когда она вышла замуж за Джамира. Сейчас на ней спит ее трехлетний сын. Какой же он славный! Ему снятся сладкие сны. Место, на котором обычно лежит Джамир, пустует. Ее муж впервые ушел в море не попрощавшись. Его путь лежал в самое сердце залива. И сколько же его теперь ждать?

Она умывается водой из глиняного сосуда и принимается за работу по дому. Решает начать со стирки. За свою замужнюю жизнь Хонуфа никогда не позволяла копиться грязному белью. Затем она швыряет на улицу оставшиеся со вчерашнего дня рыбьи кости – пусть ими полакомится вечно сонная кошка, часто наведывающаяся к ним в хижину, – а потом отправляется за хворостом: обломанные ветви деревьев, густо покрывают землю окрестных лесов. Придя на берег темноводного пруда, напоминающего глаз ворона, наблюдавшего за ней сегодня утром, она принимается рвать листья одуванчиков на обед.

Всё это Хонуфа проделывает прежде, чем предрассветная полумгла сменится утром и бледный свет, заливающий мир, уступит сперва рыжему, а потом уже ослепительно белому солнечному свету.

Сын начинает ворочаться в постели. Взвалив на себя хворост, перехваченный джутовой веревкой, Хонуфа возвращается домой.

Тридцать лет тяжелых трудов лишили черты ее лица былой девичьей мягкости, расчертив область вокруг глаз морщинами. Губы сделались тоньше, в результате чего ее челюсть приобрела квадратную форму, как у мужчины, – отнюдь не идеал женской красоты по бенгальским меркам. Нет, красавицей Хонуфу не назвать, но она сильная, а роста в ней – метр шестьдесят пять. Она выше всех женщин в прибрежной деревушке, которую считает своим домом. Плечи широкие, а руки грубые – они помнят мириады веревок и рыбацких сетей, которые прошли через них за многие годы, груды кокосов, которые им довелось вскрыть.

Прикинув время по длине тени и высоте, на которую поднялось солнце, Хонуфа приходит к выводу, что ей пора к деревенскому колодцу набрать воды. Она давно уже оставила всякую надежду, что когда-нибудь ей это удастся проделать в одиночестве. Поначалу, в первые годы, она рассчитывала, что со временем свыкнется с бременем пристального внимания односельчан, а боль от жалящего осуждения сойдет на нет. Как же она ошибалась!

По дороге ей приходится остановиться. В этот час на пляже должно царить безлюдье, однако он буквально бурлит жизнью. Там собралась вся деревня. Песок истоптан, изрыт сотнями ног. Жилистые мужчины и женщины с выдубленной солнцем кожей тащат лодки подальше от кромки воды, привязывают их веревками к деревьям, плетут и затягивают тугие узлы, после чего спешат обратно к берегу, чтобы убрать и сложить сети. Детвора волочет рыбу, пойманную в цилиндрической формы вершу. Все при деле, все трудятся, вне зависимости от пола, возраста и крепости телосложения.

Приближается буря.

Хонуфа крутит головой: смотрит на восток, потом на запад, затем на юг – основные направления, откуда может нагрянуть шторм, но не замечает ничего подозрительного. Кончики пальмовых листьев, которыми крыты хижины, остаются недвижимы, а на небе ярко светит солнце. И всё же в деревне царит суета.

Хонуфа окидывает толпу работающих односельчан внимательным взглядом в поисках дружелюбного лица. Да ладно дружелюбного, сойдет хотя бы тот, кто просто не отвернется.

Ей удается разглядеть Рину среди группы женщин, убирающих сети. Рина трудится над особенно длинной сетью, ловко сворачивая ее. Каждое ее движение выверено многолетней практикой. Хонуфа берется с другого конца, силясь в точности повторять действия Рины, которая ее постарше. Наконец сеть свернута.

– Шторм?

Рина кивает в ответ. На фоне Хонуфы она выглядит жилистой и даже тщедушной, напоминая ломтик вяленого мяса, высушенного солнцем.

– Откуда узнали?

– Утром видели Лодочника.

Хонуфа выпускает сеть из рук.

* * *

Она кидается домой. Это не первый шторм, к которому ей придется готовиться. Что поделать, такова жизнь, если решил поселиться у залива. Пока ее сын, который уже успел проснуться, забавляется тем, что гоняет по двору кур, Хонуфа поправляет на себе сари и принимается за работу.

Список дел не особо длинный, и женщина прекрасно знает, где что лежит. Она расправляет на полу одну из двух расшитых простыней. На нее она ставит кухонные принадлежности – боти[2] для нарезки (лезвие обернуто тканью) и нора[3] для измельчения продуктов, а также горшки со сковородками, на которых готовит рис, чечевицу, рыбу и шпинат. На вторую простыню она складывает постельные принадлежности и одежду, которая еще не успела просохнуть после утренней стирки. В мешок из грубой джутовой ткани отправляются вяленые продукты.

Она выходит во двор. Куры у нее настоящие красавицы, ну прямо загляденье. Одна черная в белую крапинку, а другая огненно-рыжего оттенка. Красотой дело не ограничивается: они обе несутся, регулярно откладывая яйца где-нибудь в укромном уголке их дома. Поиск яиц всякий раз оказывается настоящим приключением для ее сына, неизменно заканчивающимся тем, что он торжествующе приносит ей яйца – скорлупа у них всё еще мягкая и хранящая тепло несушки.

Хонуфа смотрит на кур и вздыхает. Ее сын любит их, и потому ей непросто совершить то, что предстоит.

Женщина берет нож и начинает его точить.

* * *

Приходит Рина. Она застает Хонуфу копающей яму. Женщина уже успела вырыть ее до пояса. Гостья берет из коровника вторую лопату и присоединяется к работе. Некоторое время они трудятся, не говоря ни слова. Яма быстро растет.

Наконец они останавливаются. Несколько мгновений они стоят рядом, тяжело дыша, истекая потом, с довольным видом разглядывая результат своих усилий.

– Ты и вправду считаешь, что будет буря?

– Лодочник пока ни разу не ошибался.

За последнюю четверть века трижды люди видели одинокого лодочника, пересекавшего залив под черными парусами. Он неизменно направлялся на юг, обратившись спиной к стоявшим на берегу или на скалистых зеленых холмах.

Всякий раз за его появлением следовала страшная буря.

– Как думаешь, кто это такой?

Рина многозначительно смотрит на нее.

– Ну, люди разное говорят. Одно знаю точно: под этими черными парусами явно ходит не человек.

Хонуфа чувствует, как от волнения по телу бежит холодок. Жуть какая. И при этом как волнующе!

– Сын где? – спрашивает Рина.

– В доме. Устроил истерику, как узнал, что надо сделать.

– Что ж, он у тебя постепенно становится мужчиной.

Хонуфа улыбается. В маленьком сыне она видит скорее тихую силу и кротость супруга, нежели свой вспыльчивый нрав и несгибаемую волю. Может, оно и к лучшему.

У ее сына великолепное имя. Она позаимствовала его из книги, которую заминдар[4] когда-то ей читал. В ней одна история причудливо встраивалась в другую, словно отражения двух зеркал, установленных напротив друг друга, – причудливый лабиринт, в котором так легко безнадежно затеряться.

Женщины спихивают в яму тюки. В тюках, помимо всего прочего, тушки двух куриц, уже ощипанные и уложенные в глиняные горшки. Затем они засыпают яму, а когда дело сделано, втыкают в центр палку, чтобы не потерять место. В завершение они утрамбовывают землю, прихлопывая ее лопатами.

Хонуфа приглашает Рину в опустевший дом. Сын хозяйки сидит на голой постели, на чумазом личике – дорожки, которые проделали слезы. Он кидается к Рине, которая подхватывает его на руки, подкидывает и прижимает к себе.

– Это кто у нас тут плачет? – спрашивает Рина, щекоча мальчика.

– Она кур зарезала, – он обвиняюще показывает на мать пальцем.

– А ты с ними дружил, так? Если б она их не зарезала, их бы всё равно унесла буря, и ты бы их больше никогда не увидел.

Пока Рина возится с ребенком, Хонуфа направляется к дальней стене хижины, ругая себя на чем свет стоит за то, что только сейчас вспомнила о столь важной вещи. Она встает на цыпочки, вслепую шарит рукой, ощупывая то место, где должно лежать письмо, но его там нет. Чувствуя, как бешено заходится сердце, женщина, фыркая от пыли, пододвигает к стене кровать, оставляя царапины на земляном полу. Встав на нее, Хонуфа смотрит. Письмо пропало. Письмо, которое она больше двух месяцев назад со всей осторожностью, в обстановке строгой секретности положила сюда, на самый верх, письмо, сохранность которого она, словно безумная, проверяла всякий раз, когда ее муж отлучался из дома. Это письмо куда-то исчезло.

Она спускается с кровати и замечает, что на нее таращится Рина.

– Да что с тобой?

Хонуфа бледна как смерть, горло сводит. Ей удается соврать:

– Золотые сережки. Подарок матери Джамира. Исчезли.

– Ох, это плохо, девочка.

Ей остается только кивнуть. В голове каша. Она думает о Джамире: его корабль – крошечная щепочка в безбрежном океане. Сколько он рассказывал ей всяких баек о море, об уловах, о пьяных драках матросов, о бескрайних водных просторах, где нет ничего – лишь солнце, играющее на волнах… Она слушала и жалела, что не родилась мужчиной, свободным от бремени домоседства. Сейчас как раз настал один из таких моментов.

Однажды он повез ее с собой купить красивое ожерелье из раковин и камушков. Тот день выдался на редкость ветреным, но лодка шла ровно – ее удерживал их вес и вес мешков с песком. «Это балласт, – улыбнулся Джамир, волосы которого трепал ветер. – Благодаря балласту нам ничего не угрожает».

Муж с сыном играли в ее жизни схожую роль. Если они с ней, никакому урагану не под силу перевернуть лодку.

Она садится рядом с Риной.

– Я за него переживаю.

– Почему? Он ведь не первый раз уходит в море. Он на траулере, а они знаешь какие большие? Это тебе не какое-то там корыто, которое, стоит дунуть ветру, уже идет ко дну. У них на борту есть радио. Да они, скорее всего, узнали о шторме еще прежде нашего. Мы тут языками треплем, а они уже к нам обратно идут.

Хонуфа качает головой. Рина ничего не понимает. Да и как она может что-то понимать? Опасность, заключенная в письме, которое у Джамира, куда грознее любого шторма.

– Не обращай внимания, – машет Хонуфа рукой. – Так, глупости всякие говорю. Сколько у нас осталось времени?

– Судя по всему, несколько часов. Заминдар обещал дать людям укрыться у себя в доме. Рахим хороший человек.

– Хороший, – соглашается Хонуфа, не спеша добавить к этому что-то еще. Ей вспоминаются дни, которые она в детстве проводила в особняке заминдара. Она училась читать по буквам, а жена Рахима поила ее чаем со сладким печеньем. Буквы вскоре стали складываться в слова, слова в предложения, и вот Хонуфа уже бегло читала страницами, главами и целыми книгами. Заминдар однажды признался: он никогда не думал, что ребенок способен так быстро научиться читать.

– Извини, порой я забываю, что вы с ним не ладите, – морщится Рина.

– Он богатый помещик. Мы – бедные рыбаки. Если между нами и была когда-то дружба, то она, скорее, напоминала сон. Рано или поздно каждому приходится проснуться.

Рина фыркает, обводит взглядом хижину, хмурит брови.

– Ну что, Хонуфа, с подготовкой покончено? Готова к шторму?

– Осталось только сходить за козой. Она еще пасется среди холмов. Я ждала, пока ты придешь. Хотела попросить присмотреть за сыном.

– Ладно, пригляжу за ним. Только смотри, девочка, времени у тебя мало. А что, если ты припозднишься?

– Если меня долго не будет, отведешь моего сына к Рахиму?

Рина задумалась над тем, что кроется за вопросом женщины:

– А ты?

– Я вас сама отыщу. Укройтесь с остальными. Когда приходит ураган, надо забывать о былых обидах.

– Рахим – добрый человек. Подумай, Хонуфа, сколько лет прошло. Ну отчего бы не помириться с ним? Это не так сложно, как ты думаешь.

– Слишком поздно, – качает головой Хонуфа, размышляя о пропавшем письме. Решение много лет назад приняла именно она, и что теперь? Прошедшие годы и обстоятельства безнадежно развели их пути-дороги – ее и Рахима.

Рина неодобрительно смотрит на нее:

– Тебе, конечно, виднее, но и тебе, и мужу с сыном будет лучше, если у вас в деревне кроме меня будут еще и другие друзья.

Хонуфа кивает, удаляется в угол хижины и возвращается с узелком, который не стала прятать:

– Если так получится, что тебе придется отправиться к заминдару без меня, возьми это с собой.

Рина берет в руки узелок, чтобы понять, сколько в нем веса.

– Что это? – спрашивает она.

Хонуфа сперва колеблется, а потом всё же развязывает узелок. Внутри – две вещи. Такого Рина никогда прежде не видела. Ее глаза расширяются, она смотрит на Хонуфу, и та вздыхает:

– Вот как снова свидимся, так я тебе всё и объясню.

* * *

Несколько минут спустя она уже карабкается по покрытому лесом склону холма, продираясь через густой кустарник. Поднимается легкий ветерок. В ноздри бьет густой влажный аромат лесной чащобы. Отовсюду доносятся шорохи снующего зверья, сверху слышатся крики кружащихся в поднебесье коршунов. Ветки бьют ее по лицу. Хонуфа идет по узкой тропинке, напоминающей прядь волос индианки. Земля оттенка киновари, как краска, которой женщины окрашивают волосы в знак того, что вступили в брак. Сложись судьба Хонуфы иначе, и ее волосы были бы такими.

За час она добирается до вершины. Коза ровно там, где она оставила ее накануне, – привязана веревкой к глубоко вбитому колу. Глаза с вытянутыми зрачками наградили женщину внимательным взглядом, и животное снова принимается жевать траву.

Натужно охнув, Хонуфа с трудом выдергивает кол из земли, отвязывает козу и хлопает ее по крупу. Коза, заблеяв, ковыляет прочь. Она знает дорогу до дома, да и при спуске по крутому склону чувствует себя уверенней, чем женщина.

Хонуфа уже собирается тронуться следом, но замирает, чтобы взглянуть на небо. Оно ясное, за исключением нескольких перистых облаков, напоминающих побеги дикого сахарного тростника. На горизонте медленно, неспешно тоже плывут облака.

А что, если на этот раз Лодочник ошибся?

Она направляется к близлежащей поляне в кольце сосен. В середине – неприметная продолговатая могилка, огороженная бамбуковыми палками, которые уже успели истлеть на морском воздухе.

За исключением ветра, свистящего среди ветвей, стоит гробовая тишина. Хонуфа замирает. Как всегда, ее переполняют эмоции. Чувствуя себя чужаком, она черпает силу, упиваясь красотой окружающего мира.

«Восемнадцать лет. Сейчас ты был бы уже совсем взрослым, сынок».

С момента ее последнего визита на могиле успели вырасти лилии. Сейчас они подрагивают и качаются на ветру. Хонуфа как можно аккуратнее срывает три цветка и тихо прощается с сыном.

Неподалеку от могилы находится заброшенный храм. Он уже порос молодыми деревцами бодхи, вздымающимися над ним словно рога, их корни цепляются за осыпающиеся камни святилища.

Хонуфа замирает перед входом. В ее руках цветы – для подношения. Мрак внутри храма будто живой. Он манит ее. Слышится, как в темноте снуют попискивающие мыши. Хонуфа знает, кто ждет ее в храме.

Женщина переминается с ноги на ногу на пороге святилища, собираясь с духом. Она отдает себе отчет в том, что сейчас ей предстоит предать свою веру. Прежде чем войти, Хонуфа закрывает глаза и прижимает ладонь к прохладной, сулящей покой стене храма.

Стоит Хонуфе войти, как она тут же погружается в безбрежный мрак и тишину, над которыми, кажется, не властно само время. Она снова замирает и ждет, когда ее глаза привыкнут к темноте. Пол холодит огрубевшую мозолистую кожу ступней.

Зал десять шагов в поперечнике. На дальнем его конце, залитая светом, проникающим сквозь многочисленные дыры в крыше, – женщина дикой, невероятной красоты: высокая, синекожая, в ожерелье из черепов и юбке из отрубленных человеческих конечностей. Высунутый язык свисает ниже подбородка и указывает кончиком на сраженного демона у ее ног.

Хонуфа встает на колени перед Кали. Черной. Пребывающей вне времени. Разрушительницей.

Она кладет перед богиней свое подношение – цветы, которые принесла. Женщина молится ей, не обращая внимания на внутренний голос, который напоминает, что ее новый бог ревнив и то, что она сейчас делает – ширк, – один из самых страшных грехов в исламе. Она поклоняется не Аллаху, а другой высшей силе. Однако Хонуфа ничего с собой не может поделать. Сейчас она словно дитя, охваченное жаром лихорадки, которое инстинктивно тянется к матери.

Когда она была маленькой, отец поведал ей историю богини, которую ему, в свою очередь, открыл жрец-брамин. Легенда ее настолько заворожила, что Хонуфа потом без конца донимала отца просьбами рассказать ее снова и снова. Несмотря на то что уже прошло много лет с тех пор, как Хонуфа рассталась с семьей, она всё равно слово в слово помнила предание.

Давным-давно все триста тридцать миллионов богов и богинь трепетали перед вторгшейся армией демонов под командованием Рактавиджи. Каждая капля крови из ран Рактавиджи, падая на землю, превращалась в такого же демона, как он. Чтобы сразиться с армией демонов, боги призвали на помощь богиню Дургу, которая убила многих врагов. Однако, когда дело дошло до схватки с Рактавиджей, с каждом ударом ее копья из его ран брызгали струи крови, которые, попадая на землю, обращались в новых демонов, покуда в конце концов на поле боя не сделалось больше врагов, чем в самом начале битвы. Ярость Дурги была столь сильна, что из ее лба родилось воплощение ее гнева.

Кали.

Армия демонов затрепетала перед яростным напором Кали, в каждой из четырех рук которой сверкало по мечу. Вскоре от войска демонов осталась лишь десятая часть. Когда же дошло дело до поединка между Кали и Рактавиджей и богиня нанесла повелителю демонов рану, она раскрыла рот и поймала им струю крови, прежде чем та успела коснуться земли. Удар следовал за ударом. Наконец Рактавиджа настолько ослаб, что Кали накинулась на него, впилась в демона зубами и высосала всю его кровь досуха.

Опьянев от крови, Кали, торжествуя победу, издала рев, от которого содрогнулись небеса, и пустилась в пляс, сея разрушение. Танец ее потряс основы вселенной. Прочие боги и богини так устрашились ее, что обратились к ее супругу Шиве. Только зрелище мужа, распростертого у ее ног, помогло унять безумие Кали.

Хонуфа закрывает глаза и молится – не за себя, а за мужа, Джамира, и сыновей – за живого и за мертвого. Молится, покуда не меркнет белый свет.

Когда Хонуфа открывает глаза, она не имеет ни малейшего представления о том, сколько времени прошло, однако стоит ей выйти из храма, как она понимает – беда. Снаружи почти так же темно, как и внутри. Птицы умолкли. Легкий ветерок стих, и наступило тягостное безмолвие.

Она кидает взгляд на горизонт и ахает. Свинцово-серые тучи надвигаются на берег. Они словно бегут по морю, перебирая лилово-белыми всполохами ног-молний.

Проклиная себя за глупость – ну как можно было настолько задержаться в храме, – Хонуфа, отчаянно желая поспеть к сыну и Рине до урагана, спешит вниз по склону холма, поглядывая на небо, где собираются клубящиеся башни облаков цвета пепла и рухнувших надежд.

Мир вокруг нее словно выцветает, становясь монохромным. Поднимается ветер, несущий в себе горькие воспоминания о нехоженых землях, скованных стужей и льдом. Его порывы приносят первые капли дождя.

Ей удается добраться до долины. Хонуфа вся исцарапана ветками, преграждавшими ее путь, а ноги разбиты в кровь. Она уже рядом с домом – там, где земля холма смыкается с прибрежным песком. Она оборачивает сари потуже вокруг пояса и бегом устремляется к пенящемуся морю.

Она спотыкается, запнувшись ногой о барсучью нору. Падает. Земля устремляется навстречу ее лицу. Она ударяется головой о камень, и одновременно с этим дикая боль молнией пронзает ее лодыжку.

На мгновение, которое растягивается в целую вечность, она оказывается в стране грез.

Ей кажется,

Что она снова маленькая девочка,

Идет среди рисовых полей за водой,

В руках ведро,

Ей семь лет.

Раздается звук. Сперва он еле слышен. Жужжание сменяется гудением, а потом уже и гулом столь громким, что он наполняет ей не только уши, но и глаза и рот. Хонуфа истошно кричит, зовя отца, мать, брата, но звук поглощает без следа ее слова. Над головой – стальная птица. Ее серебристое брюхо сверкает так, словно она проглотила яркую звезду. На боку – красное солнце на белом поле.

Хонуфа распахивает рот, чтобы издать крик, но тут небо взрывается буйством красок.

Бабочки,

Они падают,

Падают и падают,

На ее лицо.

И тут она видит, что они из бумаги.

Струи дождя, бьющие в лицо, возвращают Хонуфу в реальный мир. В нем темно, как ночью, в нем заходится криком ветер, поднимающий в воздух песок, который режет словно кинжал. Женщина извлекает из норы ногу, касается лба и обнаруживает на нем болезненную шишку. Ей едва удается сдержать крик, когда она переносит вес на быстро опухающую лодыжку. В отчаянии Хонуфа смотрит по сторонам в поисках сука или палки, из которых можно было бы сделать костыль.

Хонуфа принимается думать над дилеммой, которая возникла перед ней из-за травмы. Она ясно сказала Рине, чтобы та вела сына в дом заминдара, если она, Хонуфа, не придет вовремя. И где сейчас Рина? Уже на месте или по-прежнему дожидается ее в хижине? Идти домой, а оттуда к заминдару? На это сейчас нет ни сил, ни времени. Ее хижина – в одной стороне, особняк заминдара – в противоположной. Если она сперва отправится к себе и, добравшись до цели, выяснит, что Рина уже ушла с ее сыном, то ей, Хонуфе, конец. Если же она пойдет к заминдару, оставив Рину с сыном дожидаться ее, – тогда конец уже им.

Штормовые тучи вбивают в пляж серебряные гвозди молний, ослепляя ими Хонуфу. Прибой бьется о берег, как взбесившаяся лошадь. Капли дождя ударяют с такой силой, словно хотят оставить на ее теле синяки.

Земля, словно на заре мироздания, издает низкий звериный стон. Шторм истирает из этого мира память о Боге.

Хонуфа снова и снова выкрикивает имя сына. Ей никто не отвечает, и тогда она принимает решение.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, США, август 2004 года

Они ехали по трассе I-66, держа путь в Маклин, домой к Анне. Всего пятнадцать минут назад автомобили и грузовики сливались в жарком мареве уходящего дня в единый сплошной поток. Сейчас, оглянувшись назад, он видит собирающиеся тучи, сулящие перемену погоды.

Всякий раз, когда приходит буря, Шар испытывает странный восторг. Она напоминает ему несущийся на всех парах грузовой состав с цистернами, наполненными водой. Его ярость навевает мужчине воспоминания о родных краях. Первые тяжелые пузатые капли ударяются в лобовое стекло и принимаются настойчиво отбивать ритм по крыше машины. Дворники мечутся туда-сюда по стеклу, силясь дать отпор многомиллионной армии. Габаритные огни движущихся впереди автомобилей расплываются, будто на холсте импрессиониста. Мир словно тает.

Анна устроилась на заднем сиденье автомобиля, который он взял сегодня утром, чтобы свозить ее на ярмарку в Гейтерсберге. Она сосредоточенно играет на приставке.

– Ну и погодка, Анна, верно я говорю?

Девочка не отвечает ему, и он повторяет фразу снова.

– Ну да, типа того, – на этот раз отзывается она. – У вас в Бангладеш такие же сильные дожди?

– Ага. Иногда они не стихают на протяжении многих дней. У нас даже есть особое время года – сезон штормов. Каль Байсакхи – Темная весна.

Ему на ум приходят картинки из детства – те, что он помнит: как он смотрит телевизор, как поет гимн перед программой новостей на бенгальском в восемь часов, а потом снова, в десять, когда новости выходят на английском. Экран мог погаснуть в любой момент без всякого предупреждения – всякий раз, когда случался перепад напряжения. В этом случае Рахим, Захира и Рина блуждали в темноте, спотыкаясь и перекрикиваясь друг с другом, пока кто-нибудь из них не отыскивал длинные тонкие свечи, которые обычно хранились в ящике на кухне. Тогда их зажигали от огня газовой плиты и отправлялись на улицу, навстречу миру, залитому светом луны и звезд.

Он помнил в Дакке два больших наводнения, когда по улицам плавали на лодках, а вода поднялась до половины высоты их дома. Дом. Он помнил, как просыпался в этом особняке под резкие крики воронов, которых ему так не хватало в Америке. В ноздри бил запах жарящихся лепешек. Чай со сладким печеньем ему подавали на подносе, а железные оконные рамы были влажными от зимнего тумана. Еще он помнил летающих тараканов. Здоровенных мотыльков, которые хлопали крыльями, кружась вокруг фонарей. Ребенком он с радостью выбегал навстречу ливням – струи дождя нещадно хлестали по телу и земле, оставляя после себя огромные лужи.

Мужчина рассказывал об этом Анне понемногу, фрагментарно, всякий раз поражаясь собственному бессилию передать прелесть и красоту картин, свидетелем которых он стал. Иной язык убивал всё их очарование, отчего он уже и сам начинал задаваться вопросом, правда ли они достойны такого восхищения.

Машину несколько раз слегка заносит на мокрой автостраде. Некоторое время они едут в молчании. Наконец Анна его нарушает.

– Мы доедем без проблем, баба? – спрашивает она. Обращение «отец» она произносит на бенгальском – это одно из немногих слов на этом языке, которые она знает.

– Ну конечно, разве что опоздаем немного.

– Сколько тебе осталось?

Внезапность ее вопроса обескураживает его.

– В смысле? – Вопрос вдобавок оказывается еще и болезненным, хотя девочка не собиралась задеть его чувства.

– Мама сказала, что тебе тут осталось всего три месяца.

– Да, примерно три.

– И что ты будешь делать?

– Надеюсь, я к этому моменту найду работу, и нам будет не о чем переживать.

– А ты можешь просто сказать, что ты мой папа и тебе надо остаться?

– Эх, солнышко, если бы всё было настолько просто.

Как это ни странно, но происшедшее, вопреки здравому смыслу, сейчас представляется чередой неожиданностей. Он вернулся сюда по студенческой визе шесть лет назад, когда Анне шел всего четвертый год. Он не сомневался, что после окончания аспирантуры получит рабочую визу на год, но при этом никто не сможет дать ему гарантий, что он останется тут навсегда. Он словно сидел в лодке, которая на дикой скорости несется к водопаду, блаженно наблюдая за тем, как обрыв становится всё ближе. Паниковать он начал только сейчас.

Когда они подъезжают к съезду с автомагистрали, дождь становится тише, а небо приобретает лиловый оттенок, как у синяка. Они сворачивают с трассы, и порывы ветра награждают автомобиль серией тычков – словно хулиган, напоминающий о том, что это еще не последняя встреча с ним.

Когда они сворачивают на дорожку, обрамленную елями, ведущую к дому Анны, становится слышно, как под колесами похрустывает гравий. «Шеви-Малибу» на фоне особняка во французском колониальном стиле смотрится максимально неуместно. Шахрияр делает глубокий вздох и выходит из машины.

Вэл встречает его у дверей. На ней свитер свободного покроя и штаны для занятия йогой. Рыжие локоны перехвачены резинкой для волос.

Она треплет Анну по волосам.

– Привет, кроха. Ну как, хорошо оттянулась с папой?

– Мы наелись ирисок, – Анна обнимает мать.

– Ну и как они тебе?

– Когда ели – нравилось, а сейчас думаю – так себе.

Вэл смеется и в шутку щиплет Шахрияра:

– А ты что скажешь?

– Что тут сказать? Привез ее домой целой и невредимой.

Анна расталкивает взрослых:

– А где Джереми?

– Здесь, егоза! – раздается из фойе зычный баритон.

Анна с восторгом кидается на голос, и у Шахрияра опускаются руки.

– Есть минутка поговорить? – спрашивает он Вэл.

Они выходят на покрытую гравием дорожку.

– Ты рассказала Анне о том, что у меня проблемы с визой?

Вэл смотрит куда-то за его плечо. Крошечные морщинки в уголках глаз – единственное свидетельство их уже десятилетнего знакомства, да и то они становятся видны, только когда Вэл улыбается.

– Должна же я была ей что-то сказать. Она спрашивала о планах на Рождество. Ну и мне показалось важным поставить ее в известность, что тебя тут, может, уже не будет.

– Я бы предпочел рассказать ей обо всем сам. Ну, или, по крайней мере, ты могла бы предупредить, что собираешься с ней говорить на эту тему. А я бы уж сам ей сказал.

– И когда, позволь узнать?

– Не знаю, – вздыхает он.

– Какие-нибудь успехи в поисках работы есть? У тебя осталось не так уж много времени.

* * *

Несколько позже он ждет наверху, пока Анна не подготовится по сну. Он считает вслух, покуда дочь чистит зубы (она останавливается, когда он доходит до ста двадцати), следит за тем, чтобы она хорошенько поработала зубной нитью, после чего встает у ее двери, ждет, пока она не переоденется в пижаму. Наконец, она разрешает зайти.

Ее комната располагается на чердаке под самой крышей с пологим наклоном. Спальня отделана деревом и очень уютная. Кровать стоит в самом углу. За единственным ромбовидным окном заливается слезами дождь – он вернулся, как и обещал. За стеклом качаются ветви дуба, что растет во дворе. Где-то в отдалении тихо рокочет гром.

– У меня кое-что для тебя есть, – говорит Шахрияр, когда Анна залезает под одеяло.

Он сует руку в рюкзак, который таскал с собой весь день, и принимается шарить в нем на ощупь. Пальцы проходятся по зиплоковым пакетам с нарезанными яблоками и крекерами, бутылкам с водой и другим свидетельствам того, что он провел день с дочерью. Наконец, он достает книгу с потрепанными уголками в серой войлочной обложке. Заглавие начертано красными, как знамя революции, буквами. На бенгальском написано রশু দেশের উপকথা – «Русские сказки».

– Когда мне было столько, сколько тебе, это была моя самая любимая книга. Это собрание русских сказок, переведенных на бенгальский язык.

Девочка не выказывает и толики переполняющего его восторга, и мужчина умолкает, будто спотыкается. В который раз его посещает ощущение, что из него никудышный отец. «Ничего толком сделать не могу», – думает он.

– Что, солнышко, даже посмотреть не хочешь?

– Я ведь не читаю по-бенгальски.

– Я знаю. Беру это на себя. Как и перевод.

Решив, что лучше потом извиниться за инициативу, нежели спрашивать разрешения дочери, он принимается читать о приключениях отважных героев, которых всякий раз неизменно зовут Иванами, о мудрых царевнах, о волках, говорящих на человеческом языке, о Бабе-яге – злой ведьме, живущей в избе на куриных ногах. Так проходит полчаса. Наконец он откладывает книгу в сторону.

– Не понравилось?

Девочка ерзает в постели и мотает головой.

– А почему?

Вместо того чтобы ответить, она поднимает на него взгляд огромных серых глаз, которые ей достались не от него, но и не от Вэл.

– Можно я тебе кое-что расскажу, баба?

– Ну конечно.

– Джереми хочет, чтоб я его звала папой.

Мужчине приходится собрать в кулак всю свою волю, чтобы его тон остался небрежным:

– Вот как?

– Ну, мне так кажется.

– А почему тебе так кажется?

– Когда он укладывает меня спать, подтыкает одеяло и целует перед сном… ну, мне кажется, что он хочет, чтоб я назвала его папой.

– А тебе этого самой хочется?

– А ты на меня очень сильно рассердишься?

– Нет, – отвечает он. – Он просто отличный папа. И поэтому, если тебе хочется, можешь его так и называть.

– Правда? – Девочка так и горит желанием получить от него разрешение. Это ясно написано на ее лице.

– Правда.

Он обнимает ее, сдерживая ревность, которая вспыхивает в нем от просьбы дочери. Чего тут удивляться? Это он обязан Анне, а не наоборот. В жизни, полной неожиданностей, надо уметь быстро привыкать к внезапным поворотам судьбы.

Джамир

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), ноябрь 1970 года

Джамир встает до рассвета. Лунный свет, проникающий сквозь окно, заливает его тело – загорелое, жилистое, такое же, как и у сотни других рыбаков в их деревне.

Он поднялся на час раньше обычного, зная, что Хонуфа будет еще спать.

Достав самокрутку, выходит, прислоняется к глинобитной стене их хижины и закуривает, делая глубокие затяжки. На небе застыли облака, кажущиеся удивительно светлыми в этот предрассветный час. Стоит тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом волн прибоя, стрекотом цикад да шуршанием лапок гекконов.

Он тушит окурок. Во рту привкус табака, а кожу приятно холодит соленый ветерок с моря. Мужчина снова заходит в хижину. Берет свой скарб: сверток из кожзама, в котором лежат рубашки и запасная лунги[5]. Подойдя к стене, он кидает взгляд на спящих домочадцев, неподвижно лежащих на кровати, и тянется наверх, туда, где стена примыкает к соломенной крыше. Мужчина вздрагивает, когда его пальцы вновь касаются того, что он обнаружил несколько дней назад. Плоское, продолговатое, прямоугольной формы.

Письмо.

Он тихо выходит, прихватив его с собой.

* * *

Прежде чем двинуться вдоль берега на запад, к дальней оконечности порта, где у шаткого причала стоит его траулер, ему приходится миновать сотни лодок, напоминающих ему о его прошлой жизни. Солнце еще не встало, и потому тип той или иной лодки можно угадать лишь по ее смутным очертаниям. Тут и двурогие сампаны, и изящные баламы, и небольшие бхелы[6].

Меж лодок мелькают силуэты. Другие рыбаки. Они смотрят на него, но при этом ничего не говорят.

Вскоре становится виден и траулер. Он называется «Сонамоти», что значит «Золотая девушка». Название начертано на борту здоровенными зелеными буквами. Это самое большое судно во всем порту – длиной двадцать два метра.

Он поднимается на корабль по сходням. Тонкие доски под его ногами протестующе стонут. Он направляется в трюм, где стоит вода в масляных разводах всех цветов радуги. Чтобы ее вычерпать, у него уходит битый час. Затем он принимается чистить шпигаты[7], дурея от вони дизельного топлива и рыбьих потрохов, которая уже стала для него невыносимой. Встает жестоко палящее солнце, а он всё работает.

Появляется капитан Аббас с остатками команды: матросом Гаурангой – седым моряком-индусом, который умолкает только для того, чтобы сплюнуть – его слюна красная от сока листьев бетеля, которые он постоянно жует, и немногословным мусульманином Хумаюном, являющимся его полной противоположностью. И тот и другой – опытные мореходы, которые учат Джамира, как разбираться в морской рыбе, как сортировать ее, как осматривать сети и поддерживать в рабочем состоянии двигатель.

Сын Аббаса Маник – ровесник Джамира и часто его задирает, и потому мужчина старается Маника избегать. Мужчины наскоро здороваются друг с другом, после чего расходятся по местам. Аббас встает за штурвал, а остальные удаляются под палубу. Вскоре траулер начинает удаляться от пристани. В такие моменты Джамира неизменно охватывает странное чувство опустошенности. Он уже два месяца служит на траулере, приняв неожиданное предложение Аббаса стать членом команды. За это время Джамир всё еще не успел привыкнуть уходить так далеко от берега. И тем не менее, рыбача на маленькой гребной лодке, он понимал, что сражается с морем отнюдь не на равных. На траулере мужчина чувствовал себя уверенней, да и сети теперь они закидывали глубже.

Закончив наиболее важные дела, Джамир отправляется на камбуз. Там находится его импровизированная постель: старые армейские одеяла и тонкая плоская подушка. Он принимается проверять, всё ли на месте, и слышит над головой скрип половиц, приглушенный разговор, а затем тяжелые шаги на лестнице. Это спускается Аббас. Он средних лет и носит отглаженную белую рубашку, облегающую его большое пузо. Джамир здоровается с ним, покуда капитан выгружает содержимое своего мешка на стол: тут и ароматные лаймы, и зеленые гуавы, и большой колючий джекфрут, и слоновые яблоки, и пучки шпината, и мангольд. Белок команда получает из рыбы, которую ловит.

Поверх всего этого Аббас кладет экземпляр центральной газеты. Как раз на сгибе – фото усатого человека в черном жилете поверх белой футболки, который обращается к какому-то собранию.

– Ну и что ты думаешь об этом Муджибе?[8] – спрашивает капитан.

Джамир имеет самые смутные представления о политических взглядах Аббаса и потому не торопится с ответом. Хорошенько всё взвесив, он наконец отвечает:

– Вроде бы человек неплохой. Люди в деревне говорят, что на ближайших выборах будут голосовать за «Народную лигу»[9].

– А ты?

– В день выборов я буду на корабле, с тобой.

Аббас фыркает:

– Хочешь сказать, тебе плевать на «Программу из шести пунктов»? Что мы сами о себе позаботиться не можем, без этих западных пакистанцев, которые вечно суют нос не в свое дело и прикарманивают всё, что плохо лежит?

Джамир в смущении качает головой:

– Баду, ты задаешь слишком сложные вопросы человеку, который даже не умеет читать. Пусть политикой интересуются богачи да помещики вроде нашего заминдара Рахима.

При упоминании Рахима Аббас недовольно кривит рот.

– Я бы не придавал такого значения этому человеку. Он куда менее сведущ, чем ты думаешь.

Много лет назад, до того как Рахим, нынешний заминдар, переехал из бурлящей жизнью Калькутты к ним в деревню, вступив во владение полями и рыбацкими судами, Аббас командовал флотилией лодок, принадлежавшей предшественнику Рахима. Стоило Рахиму перебраться в деревню, как он тут же быстро и без всяких церемоний отстранил Аббаса от дел. За многие годы, что прошли с тех пор, появилось множество самых разных слухов, объяснявших причину произошедшего.

– Это я как раз понимаю, – кивает Джамир. – У нас с ним в отношениях тоже далеко не всё гладко.

– Ну да, – кивает Аббас. – Мы все помним, как он тебя бросил с Хонуфой в тот самый момент, когда вы так в нем нуждались.

Джамир пожимает плечами:

– Я признаю, они с моей женой были очень близки. С юных лет он был для нее как отец. Но сколько лет уже прошло! Мы вполне справляемся и без его помощи. Ну а мне многого не надо. Лодка да руки с ногами, чтоб работать, – большего мне и не требуется, чтоб прокормить семью.

Аббас кладет ему на плечо тяжелую теплую руку.

– Пока я жив, у тебя будет и лодка, и работа в избытке.

* * *

Джамир выходит на палубу, чтобы осмотреть сеть – вдруг она где порвалась. Сеть в длину почти полтора километра, она намотана на большущий железный ворот. К тому моменту, когда он заканчивает, жирное солнце уже тычется краешком пуза в искрящееся море, которое приобрело синий оттенок, под цвет павлиньего хвоста. Корабль уже достаточно далеко ушел от берега.

Джамир потягивается – вроде можно и заканчивать с работой. Он вздрагивает, слыша внезапный всплеск. За кораблем выпрыгивает из воды стайка летучих рыб: рты разинуты, тела переливаются серебром, плавники-крылья отсвечивают розовым в свете заходящего солнца. Джамиру вспоминается момент, когда он увидел этих рыб впервые. Именно тогда он в первый раз осознал, до какой степени он чужой огромному океану, таящему в своих глубинах бесчисленное множество чудес. Краткий полет рыб над водой вполне можно сравнить с его краткими выходами в море: ведь это не более чем шанс бросить мимолетный взгляд на удивительный, совершенно ни на что не похожий мир.

– Ну прям глазам не верится, точно?

Джамир снова вздрагивает, услышав под ухом чей-то голос. Это Гауранга в тонкой белой рубахе и лунги, обернутой вокруг ног на манер панталон. Левый глаз закрывает повязка. В сочетании с морщинистым небритым лицом и волосами, которые треплет ветер, она довершает образ настоящего морского волка.

– Рыбы выпрыгивают из воды, птицы, наоборот, ныряют в воду. Что за удивительный мир сотворил для нас Всевышний.

– И не говори, – соглашается Джамир. Ему спокойно в обществе Гауранги.

– Я видел, ты говорил с капитаном. Что-то случилось? Ты попал в беду? Или нам всем что-то угрожает?

– Ничего вам не угрожает. Что же до меня… даже не знаю…

– Я бы не был так в этом уверен, – произносит Гауранга. – Видишь те пышные темные тучи, что чернее девичьих волос? Они сулят приближение шторма. Сильного шторма.

Джамир смотрит, куда указывает палец Гауранги. На западе действительно собираются тучи, словно их сбивает там в кучу чья-то гигантская рука.

– Капитану сказал?

– Не-а. Я думаю, он и сам не слепой. В любом случае, я так погляжу, шторм направляется к берегу, и нам, по идее, удастся его обойти, максимум краешек заденем. Мы ведь идем на восток, к Бирме.

Значит, буря идет к берегу. Хонуфе и его сыну придется противостоять буйству стихии в одиночку.

Гауранга догадывается, о чем он думает.

– Я бы на твоем месте особо не переживал бы насчет родни. Они ведь на суше. Там, в отличие от моря, всегда есть где спрятаться.

– Это если их предупредят, – отвечает Джамир, разглядывая оберег на шее пожилого матроса. Гауранга улыбается, поняв, на что смотрит Джамир. Он снимает оберег и дает его собеседнику. Ничего подобного Джамир прежде не видел. Талисман длиной с ладонь, иззубренный и острый. Больше всего он напоминает острие копья, сделанное из кости.

– Шип хвостокола, – поясняет Гауранга.

Джамир едва не роняет оберег. Скаты-хвостоколы у них в заливе считаются большой редкостью, за всю свою жизнь он видел их раза два. Воплощение грации и скорости, таящее в себе опасность. Эти создания вызывали у Джамира страх.

Он протягивает оберег Гауранге, но тот качает головой.

– Поноси пока сам. Прочувствуй, каково это. Иногда полезно иметь под рукой штуковину, на которую можно излить свои страхи и тревоги. Когда мне неспокойно на душе, я поглаживаю эту вещицу, и мне вроде становится легче.

– Я не могу это у тебя взять.

– Можешь и возьмешь. Пусть побудет у тебя, пока не успокоишься. А потом, если захочешь, вернешь ее мне.

Джамир надевает амулет на шею, прячет его под рубашку. Острая твердая кость раздражающе тычется в кожу.

– Ничего, скоро привыкнешь, – ободряюще кивает Гауранга. – Отец говорил, что это даже хорошо, когда тебе постоянно немного неприятно. Так человек ведет себя честнее.

– Тогда, видать, я очень честный человек, – отзывается Джамир. – Спасибо тебе.

– Рад помочь, – Гауранга подается вперед и понижает на тон голос. – Не сомневаюсь, ты весь день вкалывал. Вечером, когда будешь свободен, загляни к нам с Хумаюном в машинное отделение. Выпьем. И может, я расскажу, откуда у меня это, – он показывает пальцем на оберег.

* * *

После того как Гауранга уходит, Джамир работает еще с полчаса, после чего отправляется на камбуз, что-нибудь наскоро перекусить. Спустившись по лестнице, он обнаруживает, что кто-то копается в его вещах у постели.

В три шага он сокращает расстояние между собой и стоящей к нему спиной фигурой. Маник оборачивается и задирает руку с письмом. Высоко – Джамиру не достать.

– И что же это я нашел?

– Отдай! Кто разрешил тебе рыться в моих вещах?

– Эй, полегче, – Маник выдергивает письмо из конверта. Хмурится, старательно изображая величайшее изумление на потном рябом лице. Качает головой. – Что это такое? Любовное послание от твоей жены? Я и не знал, что ты умеешь читать. И что ты делаешь на корабле? Тебе место в университете.

– Маник, – в дверях стоит Аббас. Он мрачнее тучи. – Отдай.

Дородный капитан заходит на тесный камбуз. Оттого что тут собралось сразу три человека, становится невыносимо жарко. Джамир чувствует, как по спине катятся вниз капельки пота.

Маник не выдерживает взгляда отца, кидает письмо на кровать и, набычившись, уходит.

– Тяжело смотреть, как дети вырастают, а когда они себя паскудно при этом ведут – тяжело вдвойне, – вздыхает Аббас. – Хочу извиниться за сына. Он самый младший, и потому я его не порол, хотя надо было бы. Может, другим человеком бы стал.

– Я твой работник, так что это я должен извиняться, – отвечает Джамир, и вдруг у него вырывается невольное: – То письмо, что держал в руках твой сын… Я нашел у себя в хижине. Мне кажется, жена его прятала от меня.

– Ясно. Хочешь, чтоб я его тебе прочел?

– Да.

– Мы можем его выкинуть, забыть о его существовании и о том, что ты его нашел.

Джамир качает головой:

– Нет. Я хочу знать, о чем там речь. И я со всем почтением прошу тебя его мне прочесть.

– Ладно, если ты так этого хочешь, – Аббас протягивает мясистую руку. Корабль немного покачивается, а вместе с ним и лампа под потолком. Лицо Аббаса то заливает свет, то оно пропадает в тени. Джамир протягивает письмо и поспешно делает шаг назад, словно страшась некоего злого духа, который внезапно может выпорхнуть из конверта. Аббас молча пробегает глазами письмо от начала до конца. Закончив, он поворачивается к иллюминатору и долго в него смотрит.

– Что там?

– Жуткие, срамные вещи, – отвечает Аббас.

– Что именно? Скажи! От кого оно? Что там написано?

– Оно не подписано. И… лучше тебе не слушать эти мерзости.

Джамир падает на колени:

– Прочти его мне. Умоляю!

Капитан поднимает его на ноги.

– Я не стану травить воздух ядом тех слов, что начертаны на этой бумаге. Что тебе еще надобно знать? Прости, сынок. Я твой сосед, твой друг, я знаю тебя и твою супругу уже много лет. Вот даже когда несколько месяцев назад она служила у меня домработницей, моя жена только и делала, что нахваливала ее. Ее измена лишь печалит меня.

– Я тебе не верю, – Джамир качает головой. – Не верю, и всё тут. Ты врешь.

– Неужто в это так сложно поверить? – капитан выдерживает его взгляд.

Намек на прошлое Хонуфы приводит Джамира в ярость.

– Да как ты смеешь поминать об этом? Она была совсем юной, почти девочкой. Я смирился с тем, что случилось, а как другие к ней относятся – мне плевать.

Аббас протягивает ему письмо:

– Если за ней нет вины, может, ты просто обо всем спросишь ее сам?

Он берет письмо и находит в себе силы уйти. Капитан говорит что-то еще, но Джамир пропускает его слова мимо ушей. Море сейчас совершенно спокойно, ни малейшего намека на качку. Джамир этому рад – он боится, что ноги сейчас могут его подвести. Каким-то чудом ему удается подняться по лестнице и выйти на палубу. Сгущаются сумерки.

Надо чистить шпигаты.

Он направляется к ним. Опускается на четвереньки и принимается за работу. Он трудится, покуда не начинают кровоточить пальцы.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, США, август 2004 года

Шахрияр читает Анне, пока она не засыпает. Он целует ее в щеку и выходит из спальни дочери.

Спускается вниз. Пока он идет к фойе, его глаза выхватывают длинный комод у стены, на котором стоят фотографии. Он останавливается и принимается их разглядывать. Вот Анна, Вэл и Джереми в концертном зале, вот они у торгового центра в погожий летний день. Его дочь сидит на широких плечах Джереми. Фотографии расставлены в хронологическом порядке. На самых ранних крошечная Анна взмахивает теннисной ракеткой, собираясь нанести удар по мячу, который не попал в кадр. Вот она идет куда-то, держа за руку Вэл, оглядывающуюся на фотографа, вот сидит в пуховике на снегу, выглядывая из капюшона. Есть фотографии, где Вэл с Джереми. На одной из таких фотографий она задувает свечи на торте, одной рукой отводя со лба упрямый локон волос. На другой – на последнем месяце беременности нежится в кресле у камина. Вот она в окружении друзей салютует бокалом и смотрит в камеру, а вот в одиночестве задумчиво смотрит в окно, устремив взгляд в сторону холмов.

Ни на одной из этих фотографий Шахрияра нет.

* * *

Шахрияр возвращает машину, которую брал напрокат, после чего едет на метро домой. До съемной квартиры на юго-западе Вашингтона он добирается в одиннадцатом часу вечера. На ужин – курица на гриле и салат из шинкованной капусты. За едой он смотрит телевизор.

В новостях в основном говорят о предстоящих президентских выборах. Он с вялым интересом смотрит, как сенатор от Мэриленда Пабло Агилар выступает на съезде Республиканской партии. Высокий, с блестящими каштановыми волосами и белозубой улыбкой, он быстро стал узнаваемым, и его часто показывают по телевизору. Он говорит страстно и вроде бы искренне – сперва о войне в Ираке, а потом о своем детстве и родителях-иммигрантах из Мексики. Его отец работал водителем грузовика, а мать уборщицей в отеле. Само собой, они были способны на большее, но они смирились со своим уделом, чтобы обеспечить лучшую жизнь сыну, которому удалось сперва пробиться в Йельский университет, а потом еще и выиграть стипендию Родса[10] для дальнейшего обучения. В завершение своей речи Агилар отмечает, что ему помогла добиться таких результатов непоколебимая вера в том, что упорный труд в Америке непременно приведет человека к успеху. Не так важно, откуда человек родом, важно, к чему он стремится.

Типичные фантазии в духе Хорейшо Элджера[11], за которые так любят цепляться консерваторы, игнорируя горы фактов, свидетельствующих о диаметрально противоположном. Шахрияр фыркает и выключает телевизор.

* * *

Несколько позже он сидит на кровати и размышляет о прожитом дне.

Вэл права, времени у него и вправду немного. Он попытался уверить ее, что у него есть нечто вроде плана, что он, мол, найдет работу.

По большому счету его сейчас нельзя назвать безработным. На протяжении последнего года он работал исследователем-аналитиком в Институте политического диалога, учреждении, финансируемом из государственного бюджета и занимающемся, в частности, вопросами защиты общественных интересов вроде охраны здоровья, проблем иммиграции и прав потребителей. Работу предложили благодаря стараниям одного из членов диссертационного совета, который порекомендовал Шахрияра директору института Альберту Фолькеру, который несколько лет провел в качестве представителя ЮНИСЕФ в столице Бангладеш городе Дакке. Фолькер прибыл туда в 1971 году после войны за независимость.

Предложение о работе последовало после того, как они встретились с Фолькером за кофе. Беседа растянулась до обеда. Они сошлись с Фолькером во взглядах на роль гражданского общества в развитии городов, обсудили перипетии извечной политической борьбы двух основных партий в Бангладеш и преимущества бирьяни[12] с курицей над бирьяни с бараниной. На следующий день Шахрияр получил от Фолькера по электронной почте письмо, в котором директор института предлагал ему работу. Вскоре Шахрияр понял, что речь, по сути дела, шла об интернатуре. На протяжении двадцати часов в неделю ему полагалось помогать директору с бумажной работой и готовить его выступления. Зарплаты едва хватало на жилье и еду. Несмотря на это, Шахрияр всё равно спросил Фолькера, возможно ли продлить контракт. В ответ директор лишь мрачно покачал головой. У института нет лишних денег. Когда срок действия рабочей визы Шахрияра подойдет к концу, он лишится и работы.

Он тяжело вздыхает и приступает к ритуалу, предшествующему отходу ко сну. С верхней полки шкафа он достает тряпичную сумку. Лет ей столько же, сколько и ему. Два предмета в ней – еще старше. Он вынимает их, долго-долго смотрит и только потом наконец находит в себе силы уснуть.

Рахим

Калькутта, Индия, август 1946 года

Утром, за год до того, как Индии было суждено оказаться разделенной на два государства, Рахима Чоудхори везут на работу в его автомобиле «Уолсли-Моррис» 1934 года. Утро самое обычное. На коленях газета «Стейтсмен»[13], кейс – под боком, а за рулем – личный шофер по имени Моталеб. Рахим читает газету, чувствуя нарастающее смятение и ужас. На первой странице практически все новости посвящены завтрашней забастовке, инициированной Мусульманской лигой.

Индия кипела и бурлила весь год. Страна содрогалась в ожидании распри между индуистами и мусульманами, которая неизбежно должна была вспыхнуть с новой силой после провозглашения независимости. Светская партия «Индийский национальный конгресс», в которой доминировали индуисты, выступала против раздела страны на два государства по национальному и религиозному признаку. В подобном разделении она усматривала заговор британцев, желавших ослабить страну, которой они правили две сотни лет и которую теперь должны были оставить. Мусульманская лига, в свою очередь, выступала за раздел, указывая, что без покровительства британцев мусульмане станут в Индии угнетаемым меньшинством. В доказательство серьезности своих намерений добиться права на собственное государство лига призвала к всеобщей забастовке, объявив День прямого действия.

Рахим отчасти поддерживает лигу, но при этом неодобрительно относится к ее лидерам, которые за последние несколько месяцев изъездили вдоль и поперек страну, выступая с зажигательными речами перед толпами, которые и без того горели жаждой деятельности. Впрочем, в открытую дистанцироваться от лиги он тоже не может. Он мусульманин – богатый и успешный. Такие, как он, в Калькутте – исключение из правил.

Он все еще погружен в чтение, когда автомобиль попадает в пробку. Что-то впереди заставило остановиться поток машин, рикш и красных двухэтажных автобусов. Рахим опускает стекло и тем самым допускает ошибку, поскольку в машину тут же проникают клубы пыли, смог, а вместе с ними и шум.

– Авария, – сообщает рикша, который для лучшей видимости привстает в седле. – Паренька машина сбила. Эх, досталось ему. Всё залито кровью. Толпа угрожает водителю.

Рахим открывает дверь, чтобы пойти и разобраться, но Моталеб его останавливает:

– Осторожнее, сахиб. Люди и так уже в ярости, а увидят еще одного богатея из дорогой машины, так и вовсе озвереют.

Он садится обратно, чувствуя собственное бессилие. «Уолсли-Моррис» сворачивает на узкую улицу, соединяющую Парк-стрит с Хангерфорд-роуд. Улочка застроена видавшими виды многоэтажными жилыми домами прошлого века. Вдоль дороги – яркие рекламные щиты, предлагающие весь спектр мыслимых и немыслимых услуг: от пошива одежды на заказ до аюрведических снадобий от венерических заболеваний. На бельевых веревках сушатся сари, юбки и дхоти. Снуют рикши, тянут повозки полуголые жилистые носильщики, роняющие на землю капли пота. Запах тел, сточных канав и старого дерева мешается с ароматом жарящихся в масле муки, кумина и картофеля.

По мере того как машина медленно, но верно едет по улице, некоторые прохожие останавливаются и тычут пальцами, показывая на головной убор Рахима, свидетельствующий о том, что он мусульманин.

Через некоторое время, обогнув пробку, они выбираются на главную улицу.

Вскоре Рахим уже может разглядеть вдалеке бывшее здание обсерватории, в котором теперь располагается фабрика по производству печенья «Британия Бисквитс».

По окрестностям плывет густой сладкий запах. В первые несколько месяцев, когда он возвращался домой, пропитанный ароматом кондитерской, его жена Захира с улыбкой сетовала: мол, она не знает, что делать – то ли обнять его, то ли обмакнуть в чашечку чая. Теперь она почти не обращает на этот запах внимания.

Когда его машина въезжает в ворота, охранники бодро ему салютуют. Автомобиль останавливается у главного входа. Рахим проворно вылезает из машины и, перепрыгивая через две ступеньки, несется наверх. Он предпочитает приезжать на важные встречи пораньше, а из-за того, что пришлось объезжать пробку, он потерял немало драгоценных минут.

Взбежав на второй этаж, он сворачивает направо – в коридор, обрамленный колоннами.

Тяжело дыша, Рахим останавливается у двери, на которой висит табличка «генеральный директор Теодор Дрейк». Смотрит на часы. У него есть ровно одна минута, чтобы перевести дыхание.

Ровно в тот самый момент, когда минутная стрелка на его часах сдвигается на двенадцать, Рахим стучит в дверь.

– Заходите.

Теодор Дрейк сидит за исполинским столом из бирманского тика. Его улыбка теплая и располагающая.

– Чоудхори. Рад вас видеть. Садитесь.

Рахим достает из портфеля папку.

– Я приготовил то, что вы просили, сэр.

– Превосходно.

Пока Дрейк изучает содержимое папки, Рахим разглядывает карту Рангуна в раме, висящую на стене за спиной директора. Перед тем как занять нынешнюю должность, Дрейк служил в звании полковника в британской армии. Он был под началом генерала Уингейта в Импхале, когда японцы вторглись в Бирму, и принимал живейшее участие в освобождении этой страны. После войны он подал в отставку и отправился на гражданскую службу. Необычное решение для человека военного.

Дрейк поднимает взгляд:

– Недурно. Надеюсь, я несильно усложнил вам жизнь, дав так мало времени.

– Нисколько, – качает головой Рахим, несмотря на то что ему пришлось изрядно потрудиться. В папке данные о регистрации, правила внутреннего распорядка, журналы протоколов, организационная структура, счета, инвентарные описи, бухгалтерская книга, данные по физическим активам – одним словом, вся информация о предприятии, которую только можно собрать за те две недели, что ему были выделены.

– Осмелюсь заметить, сэр, что подобный свод документов может весьма заинтересовать потенциального покупателя.

Дрейк нетерпеливо кивает. Ему еще нет тридцати пяти, а виски уже местами тронуты сединой.

– Еще он вполне сгодится для годичного анализа хозяйственной деятельности, который может запросить совет директоров.

– О таком запросе меня бы предупредили. Подобный анализ мог бы потребовать и покупатель.

На этот раз слова Рахима вызывают у Дрейка смешок:

– Мы продолжим говорить полунамеками или вы перестанете ходить вокруг да около и спросите напрямую, что хотели?

– Сколько нам осталось?

– К чему такой фатализм? Это просто меры предосторожности, которые меня попросил принять совет директоров.

– Появился покупатель?

– Кое-кто наводит справки. Больше всего интереса проявляет группа местных инвесторов. Принимая во внимание то, что маячит на горизонте, это вполне ожидаемо. Британские компании по всей Индии сматывают удочки и бегут обратно в Англию. Настал черед «Британия Бисквитс» – только и всего.

– Не все бегут, кто-то и остается.

– Да, но надолго ли? Считайте это первой трещиной на чашке. Трещиной, которая рано или поздно разрастется, и чашка развалится на куски. Когда я пришел с фронта и встал во главе предприятия, независимость казалась делом далеким, а сейчас ее объявление вопрос месяцев, а не лет. Думаю, отчасти именно поэтому совет директоров нанял именно меня. Чтобы переход был наименее болезненным.

Рахим переваривает услышанное. Предчувствия у него дурные. Для него не новость, что по всей стране в крупных компаниях рычаги управления переходят от британцев в руки местных, пусть даже скорость этого процесса застала многих врасплох. Расставание с колонизаторами обещало быть долгим и при этом горьким и сладостным одновременно, причем не только для оккупантов, но и для оккупированных. Во многом британцы сродни династии Моголов, которых они сместили. Англичане служили своеобразным связующим звеном, скреплявшим многоликую страну, в которой жили люди, говорившие на разных языках, с разной религией и культурой.

– У нас работает больше тысячи человек. Что будет с ними, если фабрику продадут?

– Я не стану давать пустых обещаний. Вам, как никому другому, прекрасно известно, что после продажи, как правило, бывают сокращения. Меня первого и уволят, – Дрейк смеется. – Но вам, по идее, нечего переживать. По крайней мере, пока.

– Боюсь, я вас не понимаю, сэр.

– Скажу вам прямо, мистер Чоудхори, я сыт по горло Азией, колониями и романтикой пыльного грязного Востока. Я жду не дождусь, когда наконец вернусь в Англию. Буквально дни считаю.

– Ясно.

– Не хотел вас обижать.

– Я и не обиделся.

– А вы что будете делать? Если страну поделят по религиозному принципу, а к этому, скорее всего, и идет, – останетесь здесь или переберетесь в Восточную Бенгалию? Я так понимаю, именно туда должны отправиться мусульмане, если ваши лидеры добьются желаемого.

Этим вопросом Рахим задавался каждый день на протяжении всего года. Что для него главное? Кто он в первую очередь? Мусульманин – и его судьба с народом, который порвет с Индией, или индиец – и для него страна важнее Аллаха?

– Я пока не знаю, – честно признаётся он. – Думаю, приму решение, если страну действительно разделят. Жена, конечно, предпочтет переехать обратно в Восточную Бенгалию, и неважно, появится ли там отдельная страна или будет просто провинция для одних мусульман. Там ее родина. С ее точки зрения, она просто вернется домой.

– Если вам нужен мотив остаться, я могу рекомендовать совету директоров, чтобы вас после моего отъезда назначили управляющим, – пожимает плечами Дрейк. – Да, вы довольно молоды для этой должности, однако более чем ее заслуживаете. Ну а поскольку новый совет директоров будет состоять, скорее всего, только из индийцев, то они будут более склонны… – он запнулся, подбирая верные слова, – к разнообразию при подборе управляющего.

– Спасибо, сэр, – только и смог выдавить из себя Рахим.

Он работает на фабрике уже пять лет, причем три года – на должности главного бухгалтера. Когда в прошлом году от разрыва сердца умер предыдущий управляющий Уоддингхэм, Рахим считал, что у него есть немалые шансы занять вакантное место. Однако новым управляющим сделали Дрейка.

«Ты просто работай как раньше, – утешала Захира, подбадривая разочарованного мужа. – Твое время придет. Я это знаю».

Он и работал – рука об руку с Дрейком. Когда новичок только встал во главе фабрики, они вместе занялись реструктуризацией долгов, что позволило спасти немало денег. Вместе они планировали стратегию дальнейшего развития компании на тот случай, если стране дадут независимость, разрабатывали подробный план действий, учитывавший все возможные риски и случайности. За год совместной работы Рахим проникся уважением к острому уму Дрейка. Ему даже полюбился его сухой английский юмор.

– Ну как вам мое предложение? Желание остаться появилось? – спрашивает Дрейк.

– Скажем так, вы дали мне пищу для размышлений, – улыбается Рахим.

– Надеюсь, что так. Жду вашего ответа. Причем чем раньше, тем лучше. Подобные возможности, мистер Чоудхори, каждый день не подворачиваются. Мой вам совет: не упустите шанс.

В кабинет заходит служащий и вручает Дрейку телеграмму. Управляющий пробегает ее глазами, комкает и швыряет в мусорное ведро.

– По ходу дела, ваши собратья по вере по всему городу мутят людей. Мне советуют сегодня вернуться домой пораньше. Думаю, схожую рекомендацию следует дать всем работникам.

– Но День прямого действия назначен на завтра.

– Суть в том, что беда, как правило, приходит без предупреждения. Пошли слухи, что завтра мусульмане примутся собирать по городу боевые отряды. Теперь индуисты намереваются сделать то же самое. Насилие порождает насилие.

Он встает и протягивает Рахиму ладонь. Они жмут друг другу руки.

– Искренне надеюсь, что вы хорошенько обдумаете мое предложение. Разделят страну, не разделят – вы, я уверен, всё равно останетесь на коне. А теперь отправляйтесь домой и поговорите с женой.

– Но что, если мне не удастся уговорить ее остаться?

– Сделайте так, чтобы она была счастлива. Будьте хорошим мужем, мистер Чоудхори. Сражайтесь за свою семью. Увы, за это не дают медалей.

* * *

Водитель Рахима наготове. Он ждет его на улице у дверей. К воротам на выход валит толпа рабочих. На лицах людей застыла тревога.

– Возвращаемся, Моталеб, – бросает Рахим, забираясь обратно в машину. – Давай срежем по той же улочке, по которой мы ехали сегодня утром. Думаю, все главные дороги забиты народом. Люди спешат домой.

– Слушаюсь, сэр,– Моталеб нависает над рулем. Он всегда сидит за баранкой именно так с тех самых пор, когда поступил в услужение к семье Рахима. Было это в те времена, когда на престоле еще сидел Эдуард VII[14]. За годы работы шофером, сперва у отца Рахима, а потом уже и у него самого, Моталеб сделался важным, как капитан морского лайнера. Машину он ведет с непоколебимой уверенностью.

Рахим откидывается на спинку сиденья, гадая, как получше сообщить жене новости. На протяжении последних нескольких месяцев Захира всячески убеждала его хорошенько обдумать, что они станут делать в случае раздела страны на два государства.

Решив пока не ставить супругу в известность, Рахим уже предпринял кое-какие предварительные меры. В свете надвигающегося геополитического катаклизма индуисты, массово выезжавшие из Восточной Бенгалии, и мусульмане, наоборот, собиравшиеся перебраться туда, активно шли на сделки по обмену недвижимостью. По идее, это должно было значительно упростить процесс перемещения для обеих сторон, однако в большинстве случаев тут таилось немало подводных камней, и одна сторона нередко получала значительно лучшее жилье по сравнению с другой.

Рахим установил контакт с богатым помещиком-индуистом, проживавшим на юге Восточной Бенгалии, который выразил готовность обменять свой особняк на берегу моря на дом Рахима в Калькутте. Вот уже несколько месяцев они переписывались, перечисляя преимущества и достоинства своих жилищ, параллельно обговаривая условия сделки. По сути дела, для ее завершения Рахиму остается только отправить чек.

Не делает ли он ошибку? Не слишком ли он торопится? В последнее время Рахима терзали сомнения, и два месяца назад он попросил на время прервать переговоры. Разумно ли уезжать из Калькутты? Какой смысл дробить одно государство на два? Это ведь всё равно что отрезать ногу в надежде, что из нее потом вырастет новый человек. И вот теперь, после предложения Дрейка, Рахим стал колебаться еще больше, еще сильнее склоняясь в пользу того, чтобы остаться в Калькутте.

Он решает спросить совета у водителя:

– Как думаешь, Моталеб, смогут индуисты и мусульмане жить в мире после того, как англичане уйдут?

Водитель смотрит слезящимися глазами в зеркало заднего вида и встречается взглядом с Рахимом.

– Мы и так уже живем бок о бок тысячу лет, сэр. Индуисты и мусульмане – это как мы с женой. Мы так давно собачимся друг с другом, что если вдруг перестанем, то нам этого будет не хватать.

Рахим смеется:

– Удивительное дело, Моталеб. Я не устаю поражаться, как два столь разных народа могут жить вместе в одной стране. Мы, мусульмане, верим в одного-единственного Бога, невидимого и всезнающего, внешность которого мы не имеем права даже вообразить в своем сознании, не говоря уже о том, чтобы изобразить его на камне или бумаге. Индуисты верят в миллионы богов всех форм, размеров и цветов. Мы день не можем прожить без мяса, а брамины не прикасаются даже к луку с чесноком. Мы считаем, что Аллах сделал человека властителем над всем живым в этом мире, а индуисты почитают священными коров и обезьян.

Они сворачивают на тот же самый переулок, по которому ехали утром. Моталеб сбавляет газ, подстраиваясь под скорость потока.

– Вы уж простите старика, сэр, но мне хочется попросить дозволения рассказать вам одну историю.

– Да, конечно, я внимательно слушаю.

– Спасибо, сэр.

Шофер откашливается.

– Когда я был еще маленький, отец сперва попытался пойти в подмастерья к сапожнику, затем к ювелиру, потом к кондитеру. Нигде у него ничего не получалось. И вот тогда он решил попробовать себя в плотницком ремесле. Нас было шестеро детей в семье, я самый младший. Однажды, когда мать захворала, отец взял меня с собой на работу – в дом своего наставника-плотника. Дом у него был самый обычный, глинобитный с соломенной крышей, а вот двор – просторный и чисто прибранный. «Сядь туда и не сходи с места», – велел мне отец, показав на сливовое дерево в углу. Он дал мне бутыль воды, хлеб, пальмовый сахар. Мне было пять. Из страха сделать что-нибудь не то я сидел на месте, как приколоченный. Ел, пил, одним словом, делал, что велено. Однако в конце концов любопытство взяло верх, и я направился на кухню, где всё еще тлели уголья, оставшиеся с утра. Потом заглянул в комнату поменьше, что примыкала к ней. Замер на пороге и не сразу разглядел, что стоит в другом ее конце. Я колебался, видать, чувствовал нутром, что мне там не место. Но предмет на другом конце комнаты тянул меня к себе словно магнит. Это была глиняная статуя, размерами мне до колена – не больше. Она изображала юношу, красивее которого я никогда прежде не видел. Сделана она была мастерски, детали тщательно проработаны, отчего мальчик выглядел совсем как живой. Казалось, если поднимется ветер, то раздует его одежды. С голой грудью, синекожий, с шафрановой накидкой на шее, мальчик держал свирель у рубиново-красных губ, расплывшихся в легкой улыбке – будто его забавлял какой-то секрет, известный лишь ему одному. В комнате пахло землей и деревом. Взгляд статуи был устремлен на меня. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза. Наконец, я подался вперед и потянулся к его щеке. Вдруг раздался пронзительный крик, и я замер. По сей день ломаю голову – удалось ли мне прикоснуться к статуе или нет. «Что ты делаешь?!» – в комнату ворвалась жена плотника в развевающемся сари. От ее волос пахло кокосовым маслом. Она вцепилась мертвой хваткой мне в руку и вытащила на солнце, словно какую-то букашку из-под камня. «Где ты! Где ты, муж!» – старуха орала, покуда из мастерской за домом не показался плотник. Он был высоким, бородатым и голым по пояс. За ним следовал мой отец. «Что случилось, жена?» – спросил он. «Этот… этот гаденыш… он едва не…» – старуха, вне себя от возмущения, тыкала пальцем в сторону комнаты, из которой выволокла меня. Плотник посмотрел на меня сурово, но без всякой злобы. «Куда ты еще ходил, мальчик? Говори, да побыстрее». Всхлипывая, я показал на кухню. Старый плотник спокойно и при этом методично стал выносить всю посуду и бить ее о землю, покуда земля не оказалась покрыта черепками. «Ты пойми, – объяснил он отцу, который, стиснув зубы, повел меня прочь. – У меня нет другого выхода. Так поступают, если на кухню или в комнату с алтарем заходит не индуист. Вопрос не в том, верю я в это или не верю, но правилам надо следовать и делать всё, чтобы жена оставалась довольна».

Водитель немного помолчал.

– Так и закончилось краткое ученичество моего отца у плотника, – вновь заговорил он. – Всю обратную дорогу до дома мой родитель молчал. При этом он не то что не ударил меня за мой поступок, он даже не ругал меня. Вообще никак не наказал. В случившемся он видел некий перст судьбы. А красивый синекожий юноша всё никак не шел у меня из головы. Впоследствии я узнал, что это Кришна. И по сей день в моей комнате есть его изображение, несмотря на то что я по пять раз в день, как и полагается всякому правоверному мусульманину, совершаю намаз.

* * *

Рахим, очарованный историей, уже открывает рот, чтобы выразить свое восхищение, но вдруг машина резко останавливается. Он поднимает взгляд. Дорогу преграждают три молодых человека в дхоти. У них в руках толстые бамбуковые посохи. На их лбах по три белых полоски и красной точке.

Моталеб и Рахим в волнении переглядываются.

– Это тилака[15] тех, кто поклоняется Шиве, богу разрушения.

– Шива не только бог разрушения, но также созидания и сбережения, – отвечает Рахим, вызывая изумленный взгляд Моталеба. – Будем надеяться, что эти джентльмены тоже об этом помнят.

Когда высокий поджарый мужчина в центре троицы жестом приказывает Моталебу выйти из машины, шофер со страхом смотрит на хозяина. Рахим кладет ему руку на плечо, не позволяя встать, и опускает стекло.

– Что-то случилось?

– Вылезай из машины, – говорит высокий, почесывая тюрбан кончиком посоха. Двое других молодых людей наблюдают, скрестив руки на груди.

Рахим выходит из машины и встает прямо – словно палку проглотил. Он превосходит ростом большинство людей, но при этом ниже собеседника где-то на ладонь.

Собирается толпа – поглазеть.

– В чем дело, бхай? – спрашивает он, по ошибке, на автомате называя высокого словом «брат», как принято среди мусульман-бенгальцев.

– Я тебе не брат.

– Прости меня. Как тебя зовут, дада?

Злоба, исходящая от троицы, заражает толпу. Мужчины и женщины принимаются сквозь зубы цедить ругательства.

Один из крепышей подходит к Рахиму. Изо рта здоровяка пахнет кислым:

– Ни к чему тебе его имя. В этом районе живут индуисты. Ты что здесь забыл?

– К чему грубить? – останавливает его высокий. – Не сомневаюсь, он сейчас сам всё объяснит.

Он подходит ближе и смотрит на Рахима. Высокому не больше двадцати пяти. На его щеке шрам от удара ножа.

– Ты кто? Выкладывай живее. И не ври. Мы тут бандитам из Мусульманской лиги не рады. Мы знаем, что вы планируете беспорядки.

Рахим прекрасно понимает, что одно неосторожное слово – и ему конец. Несмотря на это, его рука спокойно лежит на крыше машины, а голос звучит ровно.

– Мы просто ехали по улице, вот и всё. Нам не нужно проблем – ни с вами, ни с кем-либо еще. Я не интересуюсь политикой. Я не имею никакого отношения к лиге. При этом я не думаю, что лига собирается применять силу. Это всё просто разговоры, чтобы британцы обошлись с мусульманами по справедливости, когда наша страна, наш Индостан, освободится от их владычества.

Рахим знает, что кривит против истины. Лига готовится сражаться и уже на протяжении нескольких месяцев накручивает мусульман. Однако об этом можно и забыть, когда на кону твоя жизнь.

Крепыш, у которого воняет изо рта, обходит вокруг машины Рахима и обращается к толпе.

– Нет, вы слышали? «Наш Индостан!» Он говорит о нашем Индостане, тогда как его подельники-бандиты из Мусульманской лиги пойдут завтра отбирать у нас наши земли, чтобы основать свое государство. А нам, значит, своего государства иметь нельзя – рылом не вышли!

Толпа принимается гадко улюлюкать в ответ и кричать: «Убей его!» Крепыш поворачивается к Рахиму и говорит:

– Может, прямо сейчас отправим тебя в страну ясного света?

– Полегче, – высокий улыбается Рахиму. – Ты уж извини, но сам видишь, как мои друзья расстроены из-за этого Дня прямого действия. Ими руководят эмоции, а не здравый смысл. Согласись, не самая мудрая мысль вступать с ними в политические дискуссии посреди разозленной толпы. Верно я говорю? Как тебя зовут?

Рахим не торопится с ответом. Имя дает власть, а полностью уступать позиции он не хочет.

– Ну и к чему эта бравада? – шепчет высокий, наклоняясь к Рахиму. – Сейчас только я смогу защитить тебя от толпы. Одно мое слово – и тебя разорвут на куски.

– Чего ты хочешь?

– Передай домой весточку через шофера. Если твоя семья захочет увидеть тебя живым, она не поскупится и пришлет нам денег. Сумма, правда, будет немаленькая.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, США, август 2004 года

Он стоит возле школы Анны среди загорелых привлекательных женщин, приехавших забрать своих детей. В толпе есть и горстка мужчин. Они поджарые, в темных очках и шортах. Что они тут делают? Заняться нечем? У них нет работы? Шахрияр теряется в догадках.

Младшая школа имени Тэргуда Маршалла построена из кирпича и белого известняка. Перед ней на лужайке растут деревья, отбрасывая на здание школы тень. Родители с интересом на него посматривают, но он не стремится с ними общаться, ограничиваясь лишь улыбками и приветственными кивками.

Без пяти три из школы выбегает толпа детей. Среди них – Анна. При виде отца она мрачнеет, машет ему рукой, наскоро прощается с друзьями и направляется к Шахрияру. Мужчине становится интересно, чем вызвана такая реакция? Она его стесняется или просто надеялась увидеть Джереми?

– Привет, красавица, – говорит он и заключает в объятия в надежде, что тем самым не ставит дочь в неловкое положение перед ее друзьями. К нему подходит женщина. Миниатюрная брюнетка. Молодая и привлекательная. На ее левой руке поблескивает кольцо с крупным бриллиантом.

– Всё в порядке? – она смотрит на Анну.

– Я ее отец, – улыбается он.

– Вот как? Я вроде никогда…

– Всё в порядке, миссис Штейн, – говорит Анна. – Это мой папа. Обычно он меня не забирает.

– Да, конечно, – учительница смущается. – Я просто… – она протягивает руку. – Здравствуйте, меня зовут Лиза. Я преподавала вашей дочери в третьем классе.

Он пожимает ей руку и представляется.

Девушка переводит взгляд с его лица на лицо дочери.

– Я могла бы и сама догадаться. Анна просто ваша копия. За исключением глаз.

– Да, – соглашается он, – за исключением глаз.

* * *

Они направляются в сторону улицы, оставив позади себя школьные автобусы вместе с «инфинити» и «ауди», припаркованными возле школы.

– Какие у нас планы? – спрашивает Анна.

– Сегодня пятница. Ты прекрасно понимаешь, что это означает.

Она издает недовольный стон:

– Что, опять курсы бенгальского? Только не это!

– Ты всего месяц на них ходишь. Неужели тебе совсем не нравится?

Анна сникает – сейчас она напоминает пристыженную собачку.

– Просто эти бенгальские буквы так тяжело писать. Я застряла на букве «шо».

– Да ведь это самая красивая буква во всем алфавите. Две петельки и прямая линия в конце.

– Может, ты сам меня будешь учить?

– Из меня учитель так себе, не то что твой дед, но я могу помочь тебе с практикой. Кроме того, ты ведь сама говорила, что тебе нравятся песни и танцы, которые вы разучиваете на курсах.

– Ну, они такие… нормальные, в общем, – уклончиво говорит девочка. – А вот еда мне правда очень нравится.

– Очаровательная детская честность и непосредственность. Давай тогда прибавим шаг, а то на автобус опоздаем. Кажется, сегодня на курсах будут давать бирьяни с курицей.

– Ура!

* * *

Курсы бенгальского языка располагаются в бенгальском культурном центре на Глиб-роуд в Арлингтоне. Они добираются дотуда за час с одной пересадкой. Они на несколько минут опаздывают на первый урок – рисования. Шахрияр забирает у Анны рюкзак, и девочка, вбежав в класс, скорее бежит к одной из групп, сидящих кружком у разложенных листов. Шахрияр садится у входа, берет из стопки на столике журнал и начинает читать, надеясь, что никто не станет расспрашивать, чей он отец и кто мать его дочери.

Остальные родители живо общаются друг с другом, собравшись в кучку. Женщины – в сари, у некоторых волосы по новой моде прикрыты хиджабами. Они расставляют алюминиевые подносы, прогибающиеся под весом еды, – тут и бирьяни, и курица в соусе карри, и огуречный салат, и допиаза с рыбой. На бумажных крышках – пятна жира.

– Я вас здесь раньше не видел, – обращается к нему на бенгальском сидящий рядом мужчина. Жесткие волосы на его голове были бы с проседью, не будь подкрашены хной в рыжий цвет. Одет он в явно сшитый на заказ серебристо-серый костюм с едва заметным зеленоватым отливом. – Которая тут ваша?

Шахрияр беззвучно цедит ругательство.

– Вон та. Девочка в зеленом платье.

– Славная малышка. Какая кожа! А глаза! Прошу меня простить, ее мать…

– Да, мать – американка, – Шахрияр старается, чтобы ответ не прозвучал излишне резко. Беседа бенгальцев – это настоящая наука, где позволительно будто бы невзначай заговорить о личном, но при этом малейшая грубость может дорого обойтись.

– Простите, не хотел вас задеть. Моя первая жена тоже была американкой. Дочку назвали Ребеккой. Она синеглазая. Мне ли не знать, каково это, когда у тебя дочка наполовину американка. Все эти взгляды, расспросы…

– Первая жена? Получается, вы…

– Развелся, – кивает собеседник. – Еда, язык, воспитание, культура – мы оказались слишком разными. Тут никакая сила любви не поможет. Бывшая жена с дочкой сейчас в Калифорнии. Ребекка поступила там в университет – в Лос-Анджелесе. Ну а я снова женился. Второй раз – на женщине из наших. У нас двое детей.

Он показывает на мальчика-подростка, играющего в настольный теннис.

– Вон мой сын Сумон. Вожу его сюда после школы, чтоб он мог поиграть со своими друзьями.

– Вы часто с ней видитесь? – спрашивает Шахрияр. – Я о вашей дочери от первого брака.

На лице мужчины появляется грустная улыбка:

– Не так часто, как хотелось бы. Она приезжает на Рождество. Ну или я приезжаю. Общается с моими детьми от второго брака. В те годы, когда мы не можем встретиться, я отправляю ей экспресс-почтой подарок. Время от времени она мне звонит. Иногда мне кажется, она это делает больше для галочки.

Шахрияр не знает, что сказать в ответ. Откровения незнакомца представляются ему скорее не даром, а бременем. И чем ему отплатить за такую откровенность? Что поведать о себе? Насколько открыться самому?

– Сочувствую. Мне очень жаль.

– Нет, погодите. Это мне следует сожалеть о своем поведении. Мы совсем не знакомы, а я вам уже полжизни своей пересказал. Можно вывезти бенгальца из Бенгалии, но Бенгалию из бенгальца не вывести никогда. Точно?

Он протягивает руку, и Шахрияр ее пожимает. Ладонь теплая и сухая.

– Фейсал Ахмед.

– Шар Чоудхори.

– Чем занимаетесь, Шар?

– Я только защитил кандидатскую. В прошлом году. А сейчас работаю на правительство, занимаюсь политологией.

– Как интересно.

– А вы?

В ответ мужчина протягивает визитку. Шахрияр глядит на нее: «Фейсал Ахмед, эсквайр». Он впивается взглядом в Ахмеда.

– Думаю, нам надо поговорить, – произносит Шахрияр.

Захира

Калькутта, Индия, август 1946 года

Рахим и Захира сидят за столом и завтракают. Они в Калькутте, в своем роскошном особняке, именующемся «Чоудхори Манзил».

На столе перед ними тарелки с тостами и джемом, маслом и фруктами. Стоит напряженная тишина. Близится час, когда надо будет принять решение. Казна Британии опустошена в результате войны. Жители Индии более не собираются терпеть владычество крошечного островного государства. Англичане вот-вот готовы объявить о своем уходе. Туда им и дорога, пусть проваливают к себе домой зализывать раны. Увы, далеко не всё так гладко, как хотелось бы. В свете надвигающихся событий между индуистами и мусульманами уже начались свары и ссоры о будущем государства. Надвигается то, что прежде считалось немыслимым – раскол Индии по религиозному признаку.

– Ну как, ты всё хорошо обдумал? – спрашивает Захира.

Рахим кладет в сторону экземпляр газеты «Стейтсмен». Несмотря на то что еще раннее утро, его лицо поблескивает от пота.

– Сперва оботрись, потом отвечай, – велит жена.

Он послушно выполняет ее требование, доставая платок. Захира подозревает, что супруг едва скрывает улыбку, очарованный ее деланой строгостью. Впервые они увидели друг друга три года назад – в день свадьбы. Захире шел девятнадцатый год, и в семье то и дело говорили о ее замужестве. Однажды, вернувшись с занятий в колледже, она обнаружила, что в гостиной собралась толпа народа. Мать, увидев издали дочь, поспешила перехватить Захиру, чтобы та не наткнулась на гостей, которым не следовало видеть ее без тщательной предварительной подготовки.

– Пойдем наверх, – прошептала мама. – К нам приехали от очень хорошей семьи из Калькутты. Хотят на тебя взглянуть. Их сыну нужна жена.

Через месяц Рахим уже ехал на свадебные торжества верхом на пегой кобыле. Его голову венчал тюрбан, украшенный цветами. Захира практически ничего не знала о женихе, кроме того, что отец Рахима подружился с ее отцом в школе, договорившись на прощание при расставании связать семьи узами брака, когда в дальнейшем появится такая возможность. Когда Рахиму шел двадцать четвертый год, отец сообщил ему, что решил женить его на дочери друга детства Абу Бакара, проживавшего на другом берегу реки Падмы, что в Восточной Бенгалии.

Рахим на это дал единственно возможный ответ: «Хорошо, отец».

Когда настало время брачной ночи, Захира присела на кровати, сложив руки, расписанные узором из хны. Ее лицо скрывала накидка сари. Лицо, которого еще ни разу не видел супруг. Когда же это произошло, девушка поняла, что он всеми силами пытается скрыть разочарование.

Она не испытывала ни малейших иллюзий по поводу своей внешности, отдавая себе отчет в том, что она простушка, и, несмотря на это, удивилась тому, сколь сильно ее задела подобная реакция мужа. Боль сделалась еще сильнее, когда она случайно услышала его разговор с матерью. Свекровь имела в семье голос и с неохотой дала согласие на брак, поскольку присмотрела сыну девушку из Калькутты – пусть и менее образованную, зато более красивую. «Это даже хорошо, что ты женился на такой простушке. Во-первых, ее не будут вожделеть другие мужчины, а во-вторых, она будет гораздо более преданной тебе», – слова утешения, с которыми свекровь обратилась к сыну, стали для Захиры буквально пощечиной.

Рахим был высоким, красивым, великодушным, ласковым с окружающими и при этом лишенным той заносчивости, которая была свойственна людям его круга. Наверное, по всем этим причинам она вскоре влюбилась в супруга, несмотря на его разочарование в ее внешности. Она всеми силами силилась компенсировать недостатки своей наружности острым умом, хорошо подвешенным языком, пением и умением разбираться в литературе.

Она завоевывала сердце своего супруга долго, чуть ли не год, и наконец Захира увидела, что ее усилия приносят плоды. Ее лицо, которое Рахим когда-то считал простым и невыразительным, со временем стало для него любимым и родным. Захира не ожидала другого – что по прошествии трех лет брака они по-прежнему будут завтракать в одиночестве. Их мечты о детях всё еще оставались мечтами, и это несмотря на то что они обошли лучших врачей Калькутты – и гомеопатов, и аллопатов. После того как армия этих докторов оказалась бессильна, Рахим с Захирой прибегли к нетрадиционным методам лечения, которые рекомендовали им разномастные знатоки аюрведы и прочие шарлатаны. Советы супругам давали самые разные: кто-то говорил, что им надо есть священные фрукты, кто-то настаивал, что нужно принимать ванны из лунного света. В конце концов муж с женой смирились с судьбой. Их дом стоял пустым – совсем как утроба Захиры…

– Прости, что ты сказала?

– Ты прекрасно меня слышал.

Он потягивает воду, чтобы выиграть хоть немного времени:

– Только не говори, что ты снова об отъезде из Калькутты.

– Мне казалось, мы обо всем договорились.

– Я сказал, что мы всё обдумаем. Даже если страну разделят, у нас в запасе как минимум год.

– И ты хочешь ждать этот год? Собираешься принять решение, когда запахнет жареным? Будем дальше тянуть – может оказаться слишком поздно. Нам придется бежать из Западной Бенгалии, и мы останемся без дома.

Он парирует аргументами, которые вплоть до этого момента казались супруге вполне весомыми.

– И где я там буду работать? Чем я вообще стану заниматься в Восточной Бенгалии?

– Дакка. Это там самый крупный город. Можешь работать там. Да, у тебя не получится отыскать такую же должность, как здесь, по крайней мере вначале, но это ведь временно. Это мы сможем пережить.

– Ты-то, может, и сможешь, – морщится он. – Дакка – это страшная дыра, ее даже городом едва можно назвать, особенно если сравнить с Калькуттой. Коли нам придется перебраться в Восточную Бенгалию, я предпочту поселиться в деревне.

– Рахим, вся Восточная Бенгалия – одна большая дыра. И будет дырой – по крайней мере, еще некоторое время. Именно поэтому там нужны такие люди, как ты. На что может рассчитывать Восточная Бенгалия, если самый лучшие, самые умные из мусульман останутся здесь?

Он снова разворачивает газету, заслоняясь ей от жены:

– Может, мы напрасно беспокоимся и всё обойдется.

Захира сразу понимает, о чем говорит супруг.

– Ну да, конечно. Просто Неру, Джинна и Ганди проснутся однажды утром и, словно по мановению волшебной палочки, решат вдруг поладить друг с другом. Ты же сам прекрасно понимаешь: рано или поздно англичан здесь не будет. Нам нужен план действий. Ты можешь дать мне четкий, ясный ответ: ты хочешь остаться или мы уезжаем?

Он снова опускает газету и вздыхает:

– Да, мы не можем предугадать, что нам уготовано в будущем. Так лучше рискнуть и остаться здесь, чем ехать в края, где я никогда не был.

– Не был – не беда. Я родом оттуда. Уверяю тебя, как только ты приедешь на восток, ты буквально влюбишься в него.

Доводы Захиры достаточно весомы, Рахим уже давно колеблется. Сейчас, чувствуя, что готов сдаться, он пускает в ход последний козырь.

– А как же мои родители?

Рахим – самый младший. Брат и сестра старше его. Сестра обосновалась с мужем-врачом в Бомбее, брат управляет сталелитейным заводом в Лакхнау. Несколько лет назад родителям окончательно надоела калькуттская жара, и они переехали к его старшему брату. С тех пор Рахим с Захирой каждый год навещают их на Ураза-байрам. Всякий раз родители дают ясно понять, что климат в Лакхнау их устраивает и они не собираются возвращаться в Калькутту.

– Если бы ты хотел жить к ним поближе, мы бы давно уже переехали в Лакхнау.

Он встает, стряхивает с себя крошки, оглядывается, нет ли поблизости слуг, огибает стол, подходит к жене и быстро целует ее в голову:

– Всё решим. Скоро. Обещаю. Ты приехала сюда ради меня, может, мне настала пора отплатить тебе тем же. А пока мне пора бежать, а то я опоздаю на встречу с Дрейком.

* * *

После отъезда мужа она поднимается в спальню на втором этаже и выходит на просторный балкон, с которого открывается вид на залитую полуденным солнцем Калькутту. Опершись одной рукой на нагретую ограду, Захира другой рукой принимает поглаживать свой живот. Подтянутый, упругий, как кожа на барабане, и, совсем как барабан, совершенно пустой. Может, как только они переедут обратно на восток, всё изменится? Захира смеется. Женщины в отчаянии готовы убедить себя в чем угодно. А потом убедить уже и своих мужей.

И тут кое-что привлекает ее внимание.

На балконную ограду опускается птица. На дальний ее конец. Крупная и совершенно бесстрашная. Черные перья. Острые когти и пристальный взгляд. Птица с надменным видом бессмертного создания принимается ее изучать. На солнце оперенье отливает лиловым, словно оно из бархата. Это не простая ворона. Это ворон. В детстве она очень пугалась этих таинственных созданий с загадочным выражением глаз. Внезапно Захира понимает, что детский страх никуда не делся. «Кыш! Кыш!» – кричит она на ворона, машет руками, топает. Всё это не производит на птицу особого впечатления. Наконец, каркнув на прощание, она срывается с балкона и улетает. Вращаясь по кругу, планирует вниз одно-единственное черное перо.

Потрясенная случившимся, Захира возвращается в спальню, где гораздо прохладнее, чем снаружи. Ложится на постель, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Ей это удается, но вместе с тем на нее наваливается страшная сонливость, будто ее кто-то одурманил. Вскоре ее охватывает дремота, темная, как распростертые вороньи крылья, от которых веет жутью. Из нее не вырваться, и вскоре Захира проваливается в глубокий сон без сновидений.

* * *

Она просыпается от деликатного покашливания служанки, стоящей в дверях.

Захира с трудом садится в постели. Ощущение такое, словно ее окунули в патоку.

– О господи, Наргиз! Сколько я спала?

– Несколько часов, бегум сахиба. Сейчас полдень.

– Почему ты меня не разбудила? – Заметив обеспокоенное выражение лица служанки, Захира добавляет: – Что такое? Что случилось?

– Я… я не знаю, бегум сахиба. Не могли бы вы спуститься на первый этаж?

Она спешит вниз по лестнице на веранду. Посреди нее стоит Моталеб в окружении прислуги. Люди переговариваются приглушенными взволнованными голосами. Лица у всех мрачные, некоторые из женщин в ужасе прикрывают рты ладонями.

– Моталеб! Что случилось?

Старик начинает плакать.

– Что встали? Дайте ему стул!

Моталеба усаживают и приносят ему стакан воды. Трясясь как лист, он рассказывает о том, что произошло, и в заключение говорит:

– Они дали нам срок до конца завтрашнего дня. К этому времени мы должны внести выкуп.

– А если мы не заплатим? – спрашивает Захира. Ее словно обухом по голове ударили.

Шофер не отвечает. Кое-кто из прислуги – и мужчин, и женщин – начинает тихо плакать. Захира резко поворачивается к ним:

– А ну, прекратите! Что вы ведете себя как дети малые! Думаете, ваши слезы помогут господину?

Громкий голос в сочетании с резким тоном производит магический эффект – шепот и всхлипывания немедленно прекращаются, словно кто-то щелкнул выключателем. Захира опирается ладонью о стену, чтобы не упасть. Надо держать себя в руках. Уныние и страх заразны, словно чума, и распространяются столь же быстро. Женщина смотрит на Моталеба:

– Кто эти разбойники и сколько они просят?

– Я не знаю, кто они, бегум сахиба, но у них на лбу – знак. Это какая-то банда индуистов. Они требуют сто тысяч.

Взяв кусочек лайма, Моталеб чертит на полу три линии, а потом, макнув палец в молотый перец, ставит посередине точку.

– Вот какой знак был у них на лбах, – говорит он.

Захира смотрит на рисунок. У женщины идет кругом голова. Сто тысяч – астрономическая сумма, даже для столь состоятельной семьи, как у Рахима. Она быстро прикидывает в уме. В сейфе наверху примерно треть того, что требуют бандиты. Остальное каким-то образом ей придется добыть самой.

– Ты обращался в полицию?

– Они сказали, что, если я сунусь в полицию, сахибу несдобровать. Велели сразу бежать к вам.

Она устало смотрит на плачущего старика, не испытывая к нему ни малейшего сочувствия.

– Ты подвел своего господина, Моталеб. Ты подвел меня. Будь ты воистину предан семье, ты бы ни за что не допустил, чтобы сахиб попал в лапы этих разбойников. Ну или же, раз это случилось, ты не должен был его оставлять.

Моталеб не смеет посмотреть ей в глаза.

Она спешно поднимается наверх, запирает дверь спальни, открывает сейф и спешно пересчитывает банкноты, перехваченные толстой красной бечевкой. Сорок три тысячи двести. Чуть больше, чем она рассчитывала.

В дальней стенке первого сейфа вделан еще один. Она открывает и его, после чего принимается шарить в нем рукой. Нащупывает бархатный мешочек, высыпает его содержимое. Звякает металл, поблескивают драгоценные камни. Большая часть украшений принадлежит свекрови, меньшая – ее матери. Захира привезла их, когда вышла замуж за Рахима. Женщина убирает драгоценности обратно в мешочек и туда же сует деньги. Если сложить всё вместе, должно хватить на выкуп.

Выйдя из спальни, она направляется в кабинет Рахима, открывает записную книжку мужа на букве «Д». Берет в руки телефонную трубку. Телефон у них меньше года – один из нескольких во всей Калькутте с выделенной линией.

– Здравствуйте, с кем мне вас соединить? – спрашивает женский голос на английском на том конце.

Захира произносит четырехзначный номер.

– Одну секундочку. Соединяю.

После второго гудка трубку снимают:

– Теодор Дрейк слушает.

Женщина застывает. Она изучала английскую литературу, прочла на английском сотни книг и даже для практики разговаривала на английском с отцом, но при этом никогда в жизни не общалась с носителем языка.

Тщательно составив предложения в уме, Захира начинает, запинаясь, говорить.

– Здравствуйте, мистер Дрейк. Меня зовут Захира Чоудхори. Я жена Рахима Чоудхори.

Дрейк молчит – причем так долго, что она начинает опасаться, что не туда попала. Наконец он говорит:

– Здравствуйте, миссис Чоудхори. Какая приятная неожиданность. Кажется, я не имел раньше удовольствия общаться с вами. Что-то случилось?

– Да, мистер Дрейк, – отвечает она. – Боюсь, моего мужа похитили.

* * *

Дрейк оказывается закадычным другом комиссара полиции Хардвика. Через полчаса приезжает машина. В ней инспектор и два констебля. Захира принимает мужчин в гостиной.

Комиссар назначает следователем инспектора Вивека Нанди – высокого и крепко сбитого мужчину с густыми, черными как смоль усами. Увидев, что его форма цвета хаки под мышками потемнела от пота, Захира приказывает слугам включить вентилятор под потолком. Электричество, как и телефон, им в дом провели недавно.

– Вы уже внесли выкуп?

– Нет, но деньги я приготовила.

– Это хорошо. Мы обо всем позаботимся. К чему вам марать руки и якшаться с этими мерзавцами, – Нанди, хлюпая, делает глоток чая, который она приказала подать, после чего кусает самсу, оставляя на усах крошки. – Вы не могли бы рассказать подробнее о символе, который нарисовал на полу ваш шофер?

Она описывает знак, и полицейский тут же кивает.

– Трипундра. Эмблема шиваитов. Три линии символизируют волю, знание и действие. Ну или, если хотите, Брахму, Вишну и Шиву. Красная точка – это третий глаз. Да, шиваиты немного агрессивны, но вести себя так, как описывает ваш шофер… Это очень странно.

– Что будет дальше?

Инспектор кивает на констеблей, которые что-то пишут в блокнотах.

– Мы приняли от вас заявление. Теперь займемся бандами, промышляющими в окрестностях. Их, разумеется, немало – все они последователи тех или иных религиозных наставников или аскетов. Они себя именуют воинами веры, но на деле – чистой воды разбойники, которые еще недавно сидели за решеткой. За несколько тысяч готовы натворить всяких бед. Хорошо, что вы рассказали нам о знаке, – это поможет сузить круг поисков, если конечно, бандиты не нанесли символ специально, чтобы пустить нас по ложному следу. Будем выбивать из них дурь, пока не получим ответы на вопросы. Ну а сейчас мне бы хотелось поговорить с вашим водителем. Наедине.

– Но зачем? Он служит семье тридцать лет.

– Тем более, мадам, – Нанди встает, прикрывает рот и деликатно рыгает. – Любой, даже самый хороший фрукт начинает гнить, если его надолго оставить.

– И сколько вам потребуется времени, инспектор? Почему мы сразу не можем поехать в этот район? Любая секунда промедления может закончиться для моего мужа трагически. Что с ним сделают похитители, если не получат деньги вовремя?

– Мадам, скажите, кто тут полицейский? Вы или я? Позвольте мне заниматься своим делом. Начнем с вашего водителя, послушаем, что он скажет, а потом решим, что будем делать дальше.

– Хорошо. Только прошу вас, поторопитесь. И еще: вы уж помягче с Моталебом. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Понимаю, – Нанди приказывает констеблям привести Моталеба. Когда они выходят из комнаты, он обращается к ней вполголоса: – Мадам, вы совершенно напрасно из-за этого дела обратились за помощью к белому. Могли бы позвонить прямо нам, и мы бы сразу приехали.

– Сомневаюсь.

– Напрасно, мадам. Может быть, не так быстро, как сейчас, – у нас ведь как-никак приказ комиссара, но всё равно медлить бы мы не стали. Поймите, ходят слухи о том, что завтра могут вспыхнуть волнения, когда Мусульманская лига выведет людей на улицы. Многие из наших людей прочесывают районы, где завтра может быть жарко, – он подается вперед. – Мадам, мы с вами прекрасно понимаем, что англичане рано или поздно отсюда уйдут. Индуистам и мусульманам давно уже пора научиться сообща решать проблемы, вместо того чтобы жаловаться белым из-за всяких мелочей.

Захира возмущена до глубины души.

– Нанди Баду, я только что узнала, что моего мужа похитили. Что за вздор вы городите о жалобах англичанам? Да и о каких мелочах идет речь? Неужели вы полагаете, что любая другая женщина на моем месте поступила бы как-то иначе? Моя святая обязанность сделать всё от себя зависящее, чтобы спасти мужа. Вы со мной не согласны? Мы что, правда будем тут стоять и притворяться, что в свете грядущего объявления независимости к мусульманам никто не испытывает враждебности? Я позвонила Дрейку, чтобы вы сразу же примчались ко мне. Я бы и снова так сделала.

– Ну, начнем с того, что далеко не всякая женщина смогла бы так просто взять телефон и позвонить в полицию.

– Это еще почему?

– Вы принадлежите к привилегированному сословию. На весь город не больше тысячи выделенных телефонных линий. Одна из них – в вашем доме. Ваш муж из уважаемой семьи. У вас связи, вы богаты, у вас положение в обществе. В данных обстоятельствах ваше вероисповедание мало что значит. Оно вообще по большому счету не имеет значения. Полиция пристрастна? Отдаем ли мы кому-нибудь предпочтение? Несомненно. Но дело тут не в религии. Всё гораздо проще. Если нам звонит богатый, влиятельный человек, нам совершенно всё равно, куда он ходит молиться – в индуистский храм, в церковь или в мечеть.

Захира впивается взглядом в полицейского. Помолчав, она кивает.

– Коль скоро вы уважаете деньги и власть, инспектор Нанди, мне тем более представляется очевидным, что я поступила правильно, позвонив мистеру Дрейку.

– Может, и так, мадам. Но страна не стоит на месте. Англичане нам больше не нужны. Нам, индуистам и мусульманам, надо быстрей учиться жить бок о бок, чтобы строить будущее без иноземцев. Я так понимаю, если страна расколется, вы с мужем собираетесь уехать из Индии?

Вопрос неожиданный, и он на секунду озадачивает Захиру.

– Вам-то какое дело? – парирует она.

– Никакого, миссис Чоудхори. Это и трагично, и комично одновременно.

* * *

В гневе она возвращается в спальню. Нанди собирается допросить Моталеба, а затем всю остальную прислугу, после чего поехать в район, где похитили Рахима, оставив констебля охранять ее.

Захира размышляет, не позвонить ли Дрейку снова. На этот раз – чтобы пожаловаться на дерзость Нанди. На его безучастность. Непрошеные комментарии политического характера. Она никогда не испытывала особой веры в полицию и сейчас всё сильнее убеждалась в том, что не без основания. Она взвешивает в руке мешочек с деньгами и драгоценностями. Какие у нее еще варианты? Какая же досада, что она женщина. Им, женщинам, на протяжении всей истории человечества отводится роль статисток.

Она отправляется на балкон – тронную залу всех домохозяек. Следственные мероприятия, которые Нанди проводит в ее доме, не занимают у него много времен. Вскоре она видит с балкона, как он, тяжело ступая, возвращается к полицейскому джипу с одним из констеблей. Почувствовав ее взгляд, он оглядывается и поднимает голову. Накинув на голову шаль, Захира делает шаг назад.

– Помните, о чем вы с вами говорили, мадам, – небрежным тоном многозначительно говорит Нанди. – У нас всё под контролем. Как только нам станет что-нибудь известно, мы вам позвоним. Я знаю, как это непросто, и всё же советую вам отдохнуть. Подобные дела требуют хладнокровия.

* * *

Она меряет шагами комнату, когда раздается стук в дверь. Снова Наргиз. Захира берет себя в руки. Нельзя допустить, чтобы слуги видели ее волнение.

– В чем дело?

– Моталеб, бегум сахиба. Он просит дозволения поговорить с вами.

Шофер ждет ее внизу у лестницы, комкая фуражку так, словно это мокрая тряпка, которую он силится насухо выжать. Захира не доходит до конца лестницы нескольких ступенек, чтобы стоять выше старика. Его глаза покраснели, форма на костлявом теле сидит криво. Он и в лучшие времена выглядел старым, сейчас же он кажется древним.

– Я задам тебе один вопрос, Моталеб. Отвечай честно, в память о тех годах, что ты служил семье верой и правдой. Ты имеешь хоть какое-нибудь отношение к случившемуся?

– Я скорее жизнь отдам, чем дозволю кому-нибудь сделать дурно сахибу, – у Моталеба перехватывает дыхание. – Верьте мне, госпожа.

Она молча стоит с минуту, внимательно глядя на шофера. Он съеживается от ее взгляда.

– Жди здесь, – говорит она.

Захира идет в ванную комнату и быстро совершает вуду[16]. Обращаясь в молитве к Аллаху, она рассказывает, что собирается делать. Именно поэтому она умывает лицо, ноги, руки и уши, полощет рот.

Затем она направляется в библиотеку – вытянутую комнату, заставленную шкафами с книгами, на полках которых хранится больше пяти тысяч книг на бенгальском, английском, фарси, хинди, урду и арабском. Эту библиотеку семейство Чоудхори собирало на протяжении нескольких поколений. В обычные дни это самая любимая комната Захиры во всем доме. Сейчас в библиотеке очень тепло. Она нагрета солнцем, проникающим в широкие окна, выходящие на юг. В ней стоит аромат старой бумаги, кожи и красного дерева. Захира встает на стул, чтобы дотянуться до самой верхней полки, на которой стоит одна-единственная книга. Это семейная реликвия – Коран в обложке из красной ткани. Ему больше тысячи лет. На первых страницах – имена и даты рождения всех детей, появлявшихся на свет в роду Чоудхори.

Моталеб дожидается ее там, где она его оставила. Захира протягивает ему книгу.

– Клади руку, – велит она.

Глаза старика вспыхивают. Он понимает, что перед ним за книга.

– Клянись на Коране, что говоришь правду.

Он неуверенно тянется к книге, и отдергивает руку, словно ошпаренный, едва не коснувшись Корана.

– Я нечист. Я еще не совершал магриб[17].

– Тогда молись. Собрался в умывальню для слуг? Времени мало, так что не трать его попусту. Ступай в нашу ванную комнату.

Шофер подчиняется. Она кладет книгу на столик. Моталеба долго нет, и когда он появляется снова, Захира видит, что у него закатаны штаны. Это свидетельствует о том, что шофер со всей тщательностью подошел к омовению. Он подходит к Корану с опаской, словно перед ним дикий опасный зверь.

– Положи на него руку и поклянись, что всё сказанное тобой правда, – говорит Захира, видя, как Моталеб колеблется. – Чего ты медлишь?

– Не думайте, это не оттого, что я вам лгу, бегум сахиба, – говорит он, и в его голосе впервые слышится нетерпение. – Просто эта книга принадлежит семье и…

– Коран всегда остается Кораном – и в богатом особняке, и в хижине нищего.

– Как скажете, – прошептав короткую молитву, он кладет на священную книгу руку, сложив ладонь лодочкой, так что Корана касаются лишь кончики его пальцев и запястье.

– Клянусь Аллахом, что всё сказанное мной – правда. Я жизнь отдам, но не допущу, чтобы Рахим-сахибу причинили вред.

– Хорошо, – кивает Захира. – Я тебе верю.

– Спасибо, бегум сахиба. – На лице старика облегчение, кажется, он вот-вот снова заплачет. – Дозвольте вас спросить, что сказали полицейские? Что они будут делать?

Она присаживается на стул у стены.

– Они взялись за дело, будут искать мерзавцев. При этом инспектор настоятельно порекомендовал не пытаться самостоятельно выходить с разбойниками на связь и обсуждать с ними внесение выкупа.

– И вы последуете его совету?

– Нет у меня веры инспектору Нанди, – честно признается Захира. Она слишком устала, чтобы ходить вокруг да около.

– И у меня тоже, бегум сахиба.

– Что же нам делать?

Шофер оглядывается по сторонам, желая убедиться, что они с хозяйкой одни. Увидев, что рядом никого нет, он произносит тихим голосом:

– Если позволите, я вам вот что предложу. Мы с этими разбойниками встретимся. Нельзя, чтобы жизнь сахиба зависела от этого неумехи-инспектора. Похитители показались мне людьми опасными. Кто знает, что они сотворят, если пронюхают, что мы обращались в полицию?

Захира откидывается на спинку стула. Ей уже приходила в голову мысль плюнуть на полицию и заплатить выкуп. Да, связываться с бандитами – предприятие рискованное, но уж всяко лучше, чем сидеть сложа руки и ждать.

– Но Нанди Баду советовал нам ничего не предпринимать.

Моталеб, забывшись, подается к ней и хриплым решительным голосом говорит:

– А что полиция сделает, бегум сахиба? Думаете, они станут искать сахиба Рахима? У них сейчас лишь об одном голова болит – о завтрашнем Дне прямого действия. Сейчас губительна каждая секунда промедления.

– Но ведь полицейские установили наблюдение за районом, разве нет?

– Может, оно и так, но ведь они сами толком не знают, что искать. Я отдам половину выкупа. Пусть они отдадут мне сахиба Рахима, и тогда я скажу бандитам, где спрятана вторая половина.

Она очень долго размышляет над предложением шофера. Отчаяние не ослепило ее, лишив трезвости ума. Ей надо понять, отчего так горят глаза Моталеба. В чем дело? В желании помочь? Или он руководствуется куда более низменными мотивами?

– Не такой уж плохой план, Моталеб, – наконец говорит она.

Лицо шофера озаряется радостью.

– Так вы согласны?

– Да, но только одно условие. Один ты не пойдешь.

– Мне взять одного из телохранителей, бегум сахиба?

Она медленно качает головой:

– Нет, у меня на примете кое-кто другой.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, США, август 2004 года

Офис Фейсала Ахмеда располагается на углу Вермонт-авеню и Кей-стрит в здании из серо-коричневого гранита. Таких в центре Вашингтона великое множество. В здании десять этажей. Шахрияр сосчитал их, пока шел пешком от станции метро Макферсон-сквер.

Он поднимается на лифте на седьмой этаж. Чтобы попасть в офис Ахмеда, Шахрияр открывает дверь в коридор. На двери золотистая табличка «ЮРИДИЧЕСКИЕ КОМПАНИИ». Табличка на двери офиса чуть скромнее и из латуни.

Этим утром Шахрияр проснулся преисполненный надежд на лучшее. Они появились у него после разговора с Ахмедом, состоявшегося на прошлой неделе в бенгальском культурном центре. В ходе беседы Ахмед, работавший юристом, задумчиво произнес, что, вероятно, сможет помочь Шахрияру остаться в Америке. При этом Фейсал был крайне аккуратен в выражениях, но за минувшие дни слова поддержки и утешения расползлись опухолью, дав метастазы необоснованной надежды и оптимизма. Воображение рисовало дизайнерскую мебель из стекла и стали и секретаршу с переговорным устройством. В реальности перед ним предстали шаткие деревянные ширмы, отделявшие столы друг от друга, высокие стопки папок и выцветший синий ковролин. В помещении пахло застоявшимся табачным дымом.

Вдоль стены расположились в ряд стулья, на которых дожидались своей очереди другие клиенты. Коротко кивнув в знак приветствия, Шахрияр присел рядом с дородным мексиканцем в заляпанной краской спецовке, на коленях которого лежала строительная каска. В числе других посетителей была и африканская семья. Шахрияр, глянув на наряд женщины, решил, что они из Сомали. Муж с женой возились с годовалым ребенком. Остальные в очереди, судя по внешнему виду, были родом из Южной Азии, как и сам Шахрияр.

Он берет в руки журнал и принимается читать. Проходит минут десять. Открывается дверь. Из-за нее появляется девушка, которая подходит к нему. Она высокая, русоволосая и неулыбчивая.

– Это вы мистер Чоудхори?

– Да, – он встает.

– Прошу вас следовать за мной, – девушка говорит со славянским акцентом, растягивая слова, – мистер Фейсал вас уже ждет.

– Секундочку, – подает голос сомалиец. – Вы, конечно, извините, но мы пришли раньше.

– Он прав, – кивает Шахрияр. – Ничего страшного. Я могу подождать.

– Нет, пойдемте со мной, – девушка поворачивается к раздраженному сомалийцу. – Прошу извинить, мистер Магид, но тут дело срочное, и оно не займет много времени. Вы будете следующим.

Вскочивший со стула сомалиец снова садится с недовольным видом. Девушка проходит с Шахрияром через офис и, встав у двери, стучится.

– Заходите!

Фейсал Ахмед сидит за столом. Позади него окно, выходящее на Вермонт-авеню. Ахмед встает и здоровается с Шахрияром на английском языке.

– Я как раз читал ваше резюме, – он машет листками бумаги, после чего пожимает протянутую руку Шахрияра. – Надеюсь, вы не возражаете, если к нам присоединится Катерина? Она моя ассистентка по юридическим вопросам.

– Нисколько, – Шахрияр садится. Рядом с ним на стул опускается Катерина. У нее уже наготове блокнот и ручка. У девушки точеный профиль и яркие голубые глаза.

– Я бы хотел вас попросить повторить кое-что из того, что вы мне рассказали в культурном центре. Катерина не слышала нашего разговора, а ей нужны все эти детали. Напомните, какой у вас в настоящий момент статус?

– Шесть лет назад я приехал сюда учиться в аспирантуре Университета Джорджа Вашингтона. В прошлом году я защитился и теперь работаю по визе дополнительного практического обучения[18]. Она истекает через три месяца. Если мой нынешний работодатель не подаст ходатайство о выдаче мне грин-карты, а он этого делать не хочет, мне придется уехать. Пока у меня только один выход – найти новую работу.

– Всё верно, – кивнул Ахмед, грызя дешевую ручку. – А где вы сейчас работаете?

– В Институте политического диалога. Это федеральное учре…

– Да-да, я знаю. Если не ошибаюсь, директор там Альберт Фолькер?

– М-м-м-м… да, – Шахрияр удивлен и при этом впечатлен осведомленностью Фейсала. Он видит, как Ахмед и Екатерина быстро, едва заметно переглядываются. – Откуда вам известно?

Ахмед хохочет, демонстрируя мелкие ровные зубы. Его смех обезоруживает.

– Я же все-таки работаю в Вашингтоне юристом, Шар. Я обязан знать, кто здесь кто. Кстати, я хотел спросить по поводу вашего имени. Я так понимаю, это краткая форма? Но от чего? Дайте я сам догадаюсь. Вас зовут Шариф?

Тут уж черед Шахрияра смеяться.

– Шариф? Нет, это слишком просто. Меня зовут Шахрияр.

Ахмед сочувственно морщится, всем своим видом говоря: «Да, чтобы жить в этой стране, каждому из нас приходится идти на жертвы и компромиссы».

– Слышали бы вы, как только меня ни называли, когда я приехал сюда четверть века назад. Дошло до того, что когда я представлялся, то просил называть себя Фазом.

– Мистер Чоудхори, – вмешивается Катерина. – Мистер Ахмед сказал, что у вас тут есть дочь. Какое у нее гражданство?

– Американское. Как и у ее матери.

– Но вы при этом не женаты.

– Совершенно верно.

– Вы когда-нибудь состояли с матерью вашей дочери в официальном браке?

– Нет.

– Я спрашиваю потому, что сперва нам следует рассмотреть очевидные варианты, – поясняет Катерина, переводя взгляд на Фейсала.

– И это совершенно правильный подход, – одобрительно кивает Ахмед. – Шар, прости, мне надо задать тебе личный вопрос. Есть ли у тебя какая-нибудь возможность воссоединиться с матерью твоей дочери? Например, жениться. В этом случае ты чертовски упростишь нам работу.

– У нее есть парень, – качает головой Шахрияр. – Они уже несколько лет живут вместе.

– Досадно, – Ахмед надувает щеки и, постукивая ручкой по столу, медленно выпускает из них воздух. – Должен тебе сказать, Шар, что вариантов у тебя негусто. Впрочем, ты и сам, наверное, это знаешь.

– Ясно.

По всей видимости, разочарование Шахрияра столь очевидно, что юрист тут же спешит его подбодрить.

– Ну-ну-ну… Не опускай руки. Дело вовсе не безнадежное. Раз один способ нам не подходит, надо подумать над другими, – он утыкается в резюме Шахрияра. – Что у тебя с компьютерными навыками? Программировать умеешь?

– Я обычный пользователь. «Ворд», «Эксель». Ну и всё в таком духе.

– Технические специальности?

– Нет. Если вы посмотрите мое резюме…

– Ага, вижу, ученая степень. В какой области?

– Социальная антропология. Моя диссертация была о рыбаках, проживающих на побережье Бангладеш. О социальной экономике.

Ахмед поднимает взгляд на Шахрияра и с любопытством смотрит на него.

– Занятный выбор. Почему ты взял именно эту тему?

– Я просто сам родом с побережья, – отвечает Шахрияр, не вдаваясь в подробности.

– Ладно, хорошо. Пожалуй, в вашем деле нам придется проявить большую изобретательность. Значит, так, Шар, давай на сегодня пока закончим. Начиная с этого момента держи со мной связь через Катерину. Она тебе расскажет, что делать дальше.

– Спасибо. Мы не обсудили ваш гонорар.

Ахмед обрывает его, поднимая руку:

– Давай не будем сейчас об этом думать. У меня гибкие расценки. Ничего такого, чего бы ты не смог себе позволить.

Катерина провожает его до дверей. Они проходят мимо дожидающихся своей очереди клиентов, число которых увеличилось на несколько человек.

– Как думаете, он мне сможет помочь? – Шахрияр поворачивается на пороге к девушке.

У нее крепкое рукопожатие:

– Если вам кто и сможет помочь, так это мистер Фейсал.

Клэр

Рангун, Бирма, март 1942 года

Доктор Клэр Дрейк просыпается в удушающей жаре. Спина вся одеревенела от того, что она лежала на жесткой койке в комнате отдыха. Подсвеченные радием стрелки наручных часов «Омега Симастер» – это подарок Тедди на первую годовщину их свадьбы – показывают без четверти пять пополудни. Получается, проспала она совсем немного, притом что до этого провела на ногах двадцать часов.

Несмотря на пульсирующую боль в голове, Клэр с трудом встает. Из восемнадцати офицеров медицинской службы, работающих в центральной больнице Рангуна, она единственная женщина. Значит, она не только должна не уступать в трудолюбии и профессионализме коллегам-мужчинам, она обязана значительно их превосходить. Только тогда в их глазах она будет «не хуже остальных ребят». Она женщина и при этом работает доктором. Получается, ей надо бежать, чтобы оставаться на месте.

Пошатываясь, она выходит в фойе. Недостатка в раненых солдатах нет. Из Сингапура, который несколько недель назад заняли японцы, как раз доставили новую партию.

С трудом переставляя ноги, она, словно в тумане, приступает к обходу и трудится, покуда медсестра по фамилии Першинг родом из Шотландии, успевшая послужить на фронтах по всей империи от Сингапура до Танжера, буквально силком не выталкивает ее вон.

– Господи, доктор! Ступайте домой, пока вы не прикончили какого-нибудь бедолагу из Шеффилда, которому не повезло угодить под артобстрел японцев.

Она решает прислушаться к ее совету. Оказавшись на улице, Клэр отказывается от машины, которая ей полагается как офицеру, и решает, что ей лучше пройтись. Белый халат расстегнут и развевается за ней. Клэр выходит на главный проспект. Ни людей, ни машин, разве что время от времени проезжают армейские грузовики. Рангун за последние несколько недель постепенно опустел – по мере того как угроза японского вторжения становилась всё ощутимей. Тедди говорит, что до него вообще, возможно, осталось несколько дней.

Клэр не привыкла возвращаться домой пешком. Она ориентируется по золоченому пику пагоды Шведагон и парным шпилям собора Святой Марии. Наконец вдалеке показывается массивное мрачноватое здание клуба Пегу из тикового дерева.

Она идет по Бадс-роуд, обрамленной лавками, в которых выставлены на всеобщее обозрение чаны с лапшой и снедью в соусе карри, стоящие в метре от сточных канав. При виде еды у нее в пустом желудке начинает урчать. Клэр ловит себя на том, что направляется к киоску, в котором торгуют полупрозрачными макаронами, приправленными какими-то листьями, не поддающимися опознанию. Торговка при виде Клэр подпрыгивает. Продавщица, с одной стороны, встревожена, что ее товаром заинтересовалась столь важная птица, а с другой – очень этому рада. Бирманцы, которые ужинают, сидя на низеньких деревянных табуретах, встречают ее настороженными взглядами. Кто-то как можно быстрей убирается с ее дороги, но при этом никто не встает и не уходит.

Продавщица принимается одну за другой поднимать крышки котелков, с ловкостью фокусника демонстрируя тушеные овощи, салат из чайных листьев, баранину, курицу и нечто загадочное, очень напоминающее Клэр лягушатину в соусе карри.

– Спасибо, ничего не нужно, – говорит Клэр, отступая в последний момент. Когда они приехали сюда с Тедди, то поначалу смело лакомились изысками местной кухни. На второй неделе пребывания она отравилась, купив еду с одного из уличных лотков. С тех пор они с мужем неизменно ели либо дома, либо в клубе Пегу. Несмотря на случившееся, у Клэр сохранилась слабость к бирманской кухне. Особенно ей нравился рыбный суп мохинга с рисовой лапшой, обжаренным нутом и острым перцем. Ее служанка Мьинт подает ей этот суп на завтрак каждый день.

Сегодня она встречает Клэр у ворот ее дома. Мьинт еще нет и двадцати. Стройная, с небольшими грудями, она элегантно смотрится в зеленой блузке и облегающем зеленом лунги. Всякий раз, когда она расплывается в улыбке, ее широкое лицо с гладкой кожей лучится теплом, словно солнышко.

Сегодня, однако, на ее лице суровое выражение. Она спешно ведет Клер в дом.

– Что же вы творите, госпожа? Ходить пешком опасно. Повсюду грабители. Мародеры. Что случилось с машиной?

Клэр удивлена такой реакцией на ее появление. Она заключает девушку в объятия.

– Ты уж прости меня, Мьинт, я вся насквозь потная, но в остальном я тоже рада тебя видеть. У меня такой денек сегодня выдался, что я просто не могла сесть в эту проклятую машину. Мне надо было пройтись и проветриться – чтоб в голове навести порядок.

– Хотите, чтоб в голове был порядок? Тогда сидите дома и занимайтесь уборкой. А я пойду работать в больницу врачом, как вы.

Клэр откидывает голову и хохочет, чувствуя, как вместе со смехом немного уходит и усталость.

– Я согласна! Когда ты готова приступить?

Несмотря на то что слова Мьинт ее позабавили, Клэр понимает, что совет бирманки не лишен резона. Недавно врач поняла, что Мьинт, трудясь служанкой, зарывает свой талант в землю, и преисполнилась решимости поговорить в больнице о том, чтобы Мьинт зачислили в штат младшей медсестрой.

Отец Мьинт служил у них садовником. Он умер два года назад от сердечного приступа. В свой последний день он оказался на попечении Клэр в центральной больнице. На смертном одре он заставил ее дать обещание устроить на работу его юную дочь, проживавшую в Калемьо, которая после его кончины останется круглой сиротой, поскольку ее мать отошла в мир иной во время родов. Клэр сдержала слово и, заручившись согласием Тедди, предложила Мьинт стать у них служанкой. У девушки обнаружилась склонность к языкам и уже через год она бегло разговаривала на английском. Помимо того что ей неизменно удавалось содержать их большой дом в идеальной чистоте, девушка еще и научилась прекрасно готовить – блюда как европейской, так и бирманской кухни.

– Тебе удалось достать свиную корейку на кости? – спрашивает Клэр.

– Удалось. Но с большим трудом.

Клер очень благодарна Мьинт за хлопоты, которых наверняка было немало. В Рангуне дефицит буквально всего. Оно и понятно, японские войска всё ближе к городу, и мясо на местных рынках – большая редкость.

Мьинт предлагает приготовить ужин, но Клэр вежливо, но непреклонно заявляет, что они будут кашеварить вместе. Сегодня пятая годовщина свадьбы Клэр и Тедди. Мьинт с хозяйкой солят мясо, приправляют черным перцем, молотым розмарином и последними, воистину драгоценными каплями оливкового масла. На гарнир они решают сделать пюре, и картофель отправляется в кастрюльку с кипящей подсоленной водой.

В какой-то момент свет на кухне гаснет. Уже сгущаются сумерки, опускается тьма. Хозяйка и служанка зажигают свечи и расставляют их по столешницам и на подоконнике на фоне закатного неба.

Из окна кухни сочится запах жарящегося мяса, сплетающийся с ароматами жасмина, цереуса и жимолости. Вокруг – какофония звуков. Кричат сороки – возвращаясь с дневного промысла, они садятся на ветви огромного дождевого дерева, растущего напротив окна. Пока женщины готовят, особо наглая сорока опускается на ветку, от которой буквально рукой подать до окна. Птица сверлит Клэр янтарными глазами. Врач отшатывается и шарит взглядом в поисках какого-нибудь не особо нужного предмета, которым можно запустить в птицу. Ее выбор останавливается на картофелине. Клэр уже собирается запустить ею в птицу, как на ее запястье мягко смыкаются пальцы.

– Не надо, госпожа. Эта птица может быть духом.

– Ладно, – Клэр откладывает картофелину. – Просто сил уже нет с этими сороками. Такие надоеды!

– Взгляните, ее уже нет, – Мьинт показывает на опустевшую ветку.

Клэр невольно охватывает дрожь. Через несколько минут женщина успокаивается. Птица улетела, ужин почти готов, и потому с чувством выполненного долга Клэр отправляется в ванную комнату.

Их дом, возведенный в конце XIX века, изначально предназначался для британского майора. Ванна – куда новее. Она с мраморными полами и разнообразными новшествами и появилась тут недавно, перед их приездом – по настоянию Тедди. Клэр дергает за ручку и распахивает створки большого окна, за которым виднеется закат. Вдалеке видны вспышки. Рокочет гром. Надвигается непогода, которая принесет облегчение, сменив изнуряющую жару и духоту. Ну а пока дождь еще не начался, можно охладиться и в прохладной воде, которой наполнена ванна на ножках.

Она опускается в ванну и остается в ней, покуда вода не остывает. Клэр выходит из ванной комнаты в халате, обернув волосы полотенцем. В доме пахнет жареной свининой и розмарином. Женщина кидает взгляд на настенные часы. Половина восьмого. Скоро вернется Тедди.

Мьинт на кухне уже сняла свинину с огня и готова разложить ее по тарелкам. Клэр топит масло для картофельного пюре, одновременно объясняя Мьинт, как приготовить стручковую фасоль. В этот момент раздается резкий стук в дверь.

Клэр открывает. На пороге двое солдат, которые ей козыряют. Это бойцы из роты Тедди. Клэр запахивает поплотнее халат, надеясь, что солдаты не заметят, как она покраснела.

– Что случилось? Где полковник Дрейк?

– Мы прибыли по его приказу, мадам, – говорит один из солдат, тот, что повыше. Он хорош собой – темноволосый, с голубыми глазами. Если верить бирке, нашитой на форме, его фамилия Во.

– Отдали приказ об эвакуации, – поясняет второй солдат, пониже. Он блондин, а его фамилия – Гири. – Полковник Дрейк в безопасности. Он прислал нас забрать вас и доставить к нему на вокзал.

– А как же больница? Моя смена на сегодня закончилась, но если что-то случилось, мне нужно туда.

– Персонал и пациентов больницы эвакуируют на корабле. Вас и остальных офицеров повезут на поезде, – говорит Во.

– Но я же врач. У меня профессиональный долг…

– Прошу меня простить, мадам, я просто выполняю приказ.

Женщина прикусывает нижнюю губу, не в силах сдержать переполняющие ее чувства. Сколько лет уже они слышат о японцах, об их успехах, постоянных посягательствах на земли Британской империи… Все эти рассказы легче всего было воспринимать как досужие сплетни. Теперь время иллюзий закончилось.

– Советую вам поторапливаться, мадам, – стоящий в открытых дверях Во показывает на восточные холмы. Клэр смотрит в том направлении.

То, что она увидела из окна ванной комнаты и приняла за надвигающийся на город ураган, оказалось вовсе не им. Клубящиеся тучи несли с собой самые жуткие из кошмаров, а снующие среди них истребители напоминали стальных стервятников.

– Я так понимаю, времени на свиные отбивные у нас нет? – вздыхает она.

* * *

Клэр и Мьинт уже много недель назад приготовили все самые необходимые вещи. Теперь женщины кидаются их укладывать. Сперва Клэр помогает служанке уложить ее нехитрый скарб в кожаную сумку, после чего набивает в чемодан свою одежду. На плечо она накидывает рюкзачок с самым ценным, что у нее есть, – фотографиями, драгоценностями и первым изданием Грэма Грина с автографом автора. Во и Гири всячески помогают, обещая, что ВВС Великобритании приложат максимум усилий для того, чтобы потом доставить все остальные ее вещи.

Они выбегают на улицу. Солдаты прибыли не больше чем десять минут назад, но за это время вспышки и рокот стали ближе. Воздух разрывает вой сирен, а разрывы, встающие на фоне неба, напоминают цветы горчицы.

Они набиваются в бронеавтомобиль «ланчестер», припаркованный на дорожке. Мужчины садятся спереди. Гири берется за руль. С ревом автомобиль вылетает из ворот и устремляется по Хэлпин-роуд. На углу Годвин-стрит он резко сворачивает направо. Визжат шины, из-под колес валит дым. Они проезжают плац, откуда в ужасе бегут люди, тыча пальцами в небо. Беременная женщина поскальзывается, падает и тут же исчезает под ногами толпы. Клэр отводит взгляд.

Гири крепко держится за руль. Он словно не замечает творящийся вокруг него хаос. Бронеавтомобиль стонет и скрипит, виляя – солдат старается не задеть пешеходов, попадающихся у них на пути. Один из прохожих замешкался, и автомобиль на всей скорости врезается в него. Раздается хруст, от которого Клэр становится дурно. Тело, кувыркаясь, взмывает в воздух. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем сбитый человек падает на землю, где и остается неподвижно лежать.

Клэр и Мьинт в ужасе кричат, но автомобиль даже не притормаживает. Клэр хватает Во за плечо, и солдат оборачивается:

– Его нельзя вот так оставлять. Надо что-то сделать!

Во спокойно смотрит ей в глаза:

– Мы и делаем, мадам. Мы везем вас в безопасное место.

Они подъезжают к запертым воротам вокзала. Вокруг ворот оцепление британских солдат, наставивших винтовки на обступившую толпу, желающих попасть внутрь.

Солдаты отходят в сторону, чтобы пропустить автомобиль. Гири останавливает «ланчестер» и показывает удостоверение подошедшему к машине бойцу.

– Кого везем? – спрашивает тот, мазнув взглядом по удостоверению.

– Капитана Клэр Дрейк, медслужба вооруженных сил, – отвечает за него Клэр.

– Она врач? – недоверчиво спрашивает боец, обращаясь к Гири, и тут же, спохватившись, спешно козыряет женщине. – Почему она не на пристани? Там эвакуируют раненых.

– Можете обращаться непосредственно ко мне, капрал. Я не глухая и не безмозглое дитя. Я приехала сюда к своему мужу, полковнику Дрейку.

Капрал на секунду задумывается, потом пожимает плечами:

– Можете проезжать, а ваша девушка пусть выходит, – он показывает на Мьинт.

– Она со мной, – с властным видом говорит Клэр. Женщина оплетает пальцами руку Мьинт и замечает, что та дрожит.

– Я всё понимаю, мадам. Но приказ есть приказ. Решать не мне и не вам, – капрал делает шаг назад и кидает взгляд в сторону – толпа принялась активнее наседать на оцепление. – Ребята, объясните ей как-нибудь сами, – бросает он напоследок и быстрым шагом идет к толпе.

– Она никуда не пойдет, – строго говорит Клэр, но когда смотрит на Во в поисках поддержки, солдат отводит взгляд. Гири глядит прямо перед собой, одна рука лежит на руле, во второй солдат вертит удостоверение. Автомобиль стоит с включенным двигателем, но ворота продолжают оставаться закрытыми.

– Должен перед вами извиниться, мадам, – говорит Во. – Мы с Гири всё обсудили перед тем, как постучаться к вам. Решили вам сразу не говорить. Ну, чтоб избежать проволочек. Каждая минута была на счету.

– Что вы этим хотите сказать? – спрашивает она, заранее зная ответ. Она кидает взгляд на толпу. Кто-то из людей орет на солдат, требуя открыть ворота, кто-то бежит прочь в поисках укрытия.

Кто-то лежит на земле. Неподвижно.

Все эти люди – местные. Ни одного белого лица.

* * *

Они направляются к вагонам для офицеров, расположенным ближе к голове состава. По контрасту с происходящим на привокзальной площади – на платформе образцовый порядок и слаженность действий присутствующих там людей. Солдаты под присмотром офицеров грузят багаж, а заботливые проводники ведут к вагонам членов семей командного состава. Женщины и дети выглядят напуганными, но прекрасно держат себя в руках. Солдаты и офицеры напряжены.

Клэр видит своего мужа. Несмотря на жару, он в армейской шинели. Еще она узнает офицера, стоящего рядом с ним. Селвин. Холостяк. Ужинал у них дома пару раз. Любовь к скотчу и похабные шутки оставили у Клэр не самое приятное впечатление.

Тедди высокого роста. Он хорош собой. У него каштановые волосы и глубоко посаженные серые глаза. Он кивает Во и Гири, которые уносят куда-то вперед чемодан Клэр.

– Что случилось? – спрашивает он, видя выражение ее лица.

– Тебе надо пойти и сказать солдатам на воротах, что Мьинт поедет с нами. Она сейчас там ждет…

– Это невозможно… – вздыхает Тедди. – Приказ самого командующего.

– Но как мы ее оставим тут?.. Вот так… Так нельзя.

Несколько мгновений он смотрит ей в глаза, а потом произносит:

– Нельзя. Конечно, нельзя.

Муж отводит вернувшихся Во и Гири в сторону, и они вполголоса что-то начинают обсуждать. Селвин обращает на них внимание и подходит поближе. Мужчины расступаются, принимая его в свой круг. Вскоре Селвин взрывается:

– Ты что, Дрейк, смеешься, что ли? Кем ты себя возомнил?

Тедди пытается его утихомирить, но тщетно. Селвин решительно направляется к Клэр.

– Это ты затеяла всю эту кутерьму? Думаешь, нам, всем остальным, нравится бросать свою прислугу? Да если б у нас был выбор, этот поезд был бы битком набит сраными бирманцами.

Она не отвечает, но выдерживает его взгляд. Наконец он первым отводит глаза.

Тедди с мрачным выражением лица кладет ему руку на плечо.

– Довольно, Селвин. Я не позволю тебе в таком тоне разговаривать с моей женой.

Селвин пожимает плечами, делает шаг назад:

– Пардон-пардон. Просто обстановка такая напряженная… Приношу Клэр свои извинения.

– Я переговорил с Во и Гири, – сообщает ей Тедди, глядя, как Селвин направляется прочь, закуривая сигарету. – Мы не можем взять с собой Мьинт, но ее можно отправить отдельно, когда будут эвакуировать солдат и обслуживающий персонал. Во и Гири позаботятся о том, чтобы она выехала.

– Она тоже поедет на поезде?

– Поезда для солдат. Машины, подводы и всё остальное, что у нас есть, – для персонала.

– Какие есть гарантии, что она доберется до своей деревни?

– Гарантий нет. Ни у нее, ни у нас. Вообще ни у кого.

– Я никуда не поеду, пока не буду знать, что она в безопасности.

– Лучший способ позаботиться о ее безопасности – как можно быстрее убраться с вокзала.

– Не поняла.

– Давай за мной.

Вокзал начинает пустеть. Кучка солдат быстрым шагом проходит по платформе, чтобы убедиться – весь багаж полностью загружен. Тедди ведет жену к головному вагону. Они проходят мимо паровоза, и Клэр наконец видит, что происходит за поездом. Повсюду снуют саперы с динамитными шашками, раскладывая их в ключевых местах – у стен и вдоль путей. После эвакуации японцам ничего не достанется.

Со стороны вокзальных ворот раздаются хлопки, напоминающие разрывы петард. «Это винтовочные выстрелы», – понимает Клэр. Мысли еле ворочаются у нее в голове.

Тедди берет ее за руку.

– Надо идти, дорогая.

* * *

Ужин подают в вагоне-ресторане через полчаса после отправления. На первое – постные щи, на второе – тушеное мясо, а на десерт – фруктовое желе. Одному из офицеров перед отъездом удалось прихватить из своего винного погреба несколько бутылок бордо. Теперь их открывают и разливают – всем. У Клэр практически нет аппетита. Она ловит себя на том, что жестом просит второй бокал вина. Для нее подобное – редкость.

Обычно после ужина женщины остаются одни, а мужчины удаляются в курительную комнату, но сегодня из-за тягостности атмосферы, висящей в вагоне, никто никуда не уходит. Люди сидят за столами, пока обслуга не убирает посуду. Женщины грызут леденцы, мужчины жуют сигары.

Селвин без всякого приглашения присаживается за столик к Тедди и Клэр. Ведет он себя так, словно на платформе ровным счетом ничего не произошло. Тедди то и дело пытается перехватить взгляд Клэр, но та смотрит прямо перед собой. С того момента как поезд тронулся, она не проронила ни слова.

Селвин закуривает сигару. Тедди на пару сантиметров приоткрывает окно, чтобы выходил дым. За стеклом на фоне ночного неба проносятся смазанные очертания бирманской флоры.

Их ждет долгое путешествие. Поезд проедет через Мандалай – древнюю столицу с дворцами и храмами, и они окажутся в Мьичине. Оттуда они доберутся самолетом до Импхала, где снова сядут на поезд до Читтагонга.

– Выдавили нас. Никогда мы сюда не вернемся, – цедит Селвин. Он худой, но при этом спортивного вида. У Селвина аккуратно подстриженные усики, и его можно было бы назвать красивым, если бы его губы вечно не кривились в насмешливой полуулыбке.

– Кто командующий в Читтагонге? – спрашивает Тедди, явно пытаясь сменить тему разговора.

– Какой-то мерзкий ирландишка. Мы вместе служили в Кируке.

– А подробней можно?

– Ой, да знаешь, типичный продукт государственного образования. Сам поймешь, когда увидишь. От ирландского говора он, правда, избавился, да только веснушки с морды не выведешь и рыжие волосы на башке не спрячешь.

– Ну да, – неловко произносит Тедди. Под описание внешности командующего ирландца вполне подходит и Клэр, чей осуждающий взгляд Селвин даже не замечает.

Стряхнув пепел в окно, Селвин с ухмылкой говорит:

– Знаешь, чего я жду не дождусь, когда мы доберемся до этой дыры? Хочу увидеть его реакцию, когда он узнает, что теперь находится у меня в подчинении. Да его удар хватит!

– Кстати, раз уж об этом зашла речь, – произносит Тедди. – Первые пару месяцев я буду в Импхале под началом Слима. Надеюсь, что во время моего отсутствия ты приглядишь одним глазком за Клэр.

– После того маленького инцидента на платформе я буду смотреть за ней в оба, – улыбается Селвин.

– Прошу меня извинить, – встает Клэр.

Она проходит в самый конец поезда, выходит из двери хвостового вагона и оказывается на площадке, где курят тормозной кондуктор и несколько официантов. Все они бирманцы. Ее неожиданное появление ввергает их в состояние шока, который лишь усиливается, когда она просит у них сигарету. Кондуктор дает ей прикурить, после чего скрывается вместе с остальными в вагоне. Рядом с Клэр встает Тедди. Он облокачивается на перила.

Минута идет за минутой. Они молчат и лишь смотрят, как уносится прочь окутанный тьмой бирманский пейзаж.

– Как ты узнал, что я здесь? – наконец спрашивает она.

– Клэр, мы же все-таки в поезде. Я подумал: ты либо в голове, либо в хвосте. Хотя был и третий вариант. Ты могла выпрыгнуть из окна и побежать обратно в Рангун.

– Как ты такое мог сказать Селвину? Как ты мог попросить его присмотреть за мной? Я что, маленькая беспомощная девочка?

Тедди вздыхает:

– Нравится нам это или нет, но он некоторое время будет командующим, так что будет лучше иметь в его лице союзника. Кроме того, всякий раз, когда он в прошлом говорил какую-нибудь глупость или гадость, ты в ответ тоже за словом в карман не лезла и всегда утирала ему нос. Хорошая традиция, оставайся верной ей.

Она долго размышляет над ответом. Тедди действует из лучших побуждений. В отличие от других офицеров, в его тоне практически никогда не сквозит презрение, когда он рассуждает о колониях и местных жителях. С другой стороны, после того как они перебрались в Бирму, от внимания Клэр не ускользнуло то, как Тедди начал упиваться властью, которая не то чтобы изменила его, а, скорее, обнажила высокомерие и самонадеянность, которые не замечались первые годы брака.

Впрочем, чему тут удивляться? В жилах Тедди воистину текла голубая кровь. Кого только в его роду не было! И адмиралы, и лорды адмиралтейства, и маркизы, и графы, и даже отпрыск морганатического брака с представителем гессен-дармштадтской династии. Бесконечная череда портретов достославных предков украшала стены родового поместья в Гемпшире.

Она из семьи поскромнее. Ее отец был владельцем строительной компании, поднявшейся на волне массового сноса усадеб, прокатившейся по Англии на рубеже веков. Отец, даже разбогатев, пожелал, чтобы его четыре дочери, из которых Клэр была третьей по счету, прожили такое же детство, как и он. Они так и не купили машину и не переехали из маленького сельского домика в Йоркшире, в котором Клэр появилась на свет. После того как она поступила в Королевский колледж, ее поставили перед фактом, что теперь ей придется выживать на четыре шиллинга в неделю, а такой роскошью, как такси или кэб, можно пользоваться «только в самых крайних случаях».

Как раз благодаря такому крайнему случаю она и познакомилась с Тедди. Взяв кэб и приехав на вокзал Сент-Панкрас, чтобы отправиться домой на Пасху, Клэр с ужасом обнаружила, что забыла захватить с собой кошелек. Поезд должен был совсем скоро отойти. Тут из соседнего кэба вышел Тедди и, заметив, что она в отчаянном положении, предложил за нее заплатить. Рассчитавшись, он помог донести ее багаж до вагона. Клэр клятвенно обещала вернуть долг после возвращения в Лондон, но Тедди наотрез отказался от денег, пригласив ее в оплату долга прогуляться по набережной Темзы и выпить с ним по чашечке кофе. Узнав, из какой он семьи, она долго думала, стоит ли продолжать отношения с ним, но его обаяние и настойчивость заставили Клэр сдаться. Когда они через несколько месяцев объявили о помолвке, ни ее, ни его родители не пришли в восторг, но всё же уступили, видя пылкость их чувств. Бизнес ее отца шел в гору, и потому он не был стеснен в средствах. Более того, он очень не хотел выглядеть бедным родственником на фоне родителей зятя и потому не стал бы скупиться на свадьбу. Однако по просьбе Клэр всё прошло очень скромно – девушка страшно боялась, что бракосочетание богатого родовитого Теодора привлечет излишнее внимание скучающих писак из желтой прессы.

Она смотрит на него, и Теодор берет ее руку в свою:

– Да, денек выдался тот еще, но будут дни и получше.

Он достает из кармана кителя какой-то предмет, поблескивающий серебром в свете звезд.

– Я надеялся поднести тебе это в более приятных обстоятельствах. Я, между прочим, ни о чем не забыл.

– Какая красивая. Спасибо, – она вертит фляжку в руках. Она маленькая, с небольшой впадинкой с одной стороны. Даже несмотря на темноту, Клэр видно, что это работа настоящего мастера.

– Глянь с другой стороны, – велит Тедди, и она послушно переворачивает фляжку. В тусклом свете она видит выгравированные буквы – ее инициалы в обрамлении венка. Она проводит пальцем по буквам.

– С годовщиной, Клэр Луиза Дрейк.

– С годовщиной.

– Неужели это всё, на что мы способны? – спрашивает она, после того как они, обнявшись, поцеловались. Тедди снова облокотился на перила, заслонив широкими плечами всполохи от разрывов бомб, вспыхивающие в отдалении, – единственное свидетельство того, что где-то там остался город, ставший за последние три года ее домом.

– Ты о чем?

– Неужели мы здесь, в колониях, ни на что большее не способны? Берем всё самое лучшее и сбегаем, когда становится солоно. Может, Форстер[19] и был прав насчет нас, когда сравнил нас с ледниками, которые ползут по здешним краям, чуждые всему живому? Мне начинает казаться, что это действительно так.

– Поверь, если б у меня был хотя бы малейший шанс посадить Мьинт на наш поезд, я бы непременно им воспользовался. Я сделал всё, что мог. Во и Гири – самые лучшие из моих бойцов. Они позаботятся о том, чтоб ее непременно эвакуировали. Мьинт доберется до севера в целости и сохранности. Я в этом уверен.

* * *

В Читтагонге их ждет депеша, извещающая, что Во и Гири действительно позаботились о том, чтобы Мьинт эвакуировали с остальным обслуживающим персоналом. Клэр и Тедди закидывают телеграммами всех оставшихся в Бирме знакомых, но никаких сведений о конвое, в котором находилась Мьинт, добыть не удается. Страну наводняют японцы, и вскоре по границе опускается завеса молчания.

Клэр и Тедди селятся в бунгало под названием «Эрмитаж», на западной окраине города. Дом находится на вершине холма. К нему ведет усыпанная гравием дорожка, а из окон открывается вид на Бенгальский залив. Теперь у них много обслуги – есть и носильщик, и две служанки, и портной на тот случай, если Клэр захочет сшить себе обновку, и официант, подающий им к столу еду, и курьер, доставляющий записки от Тедди, и повар, умеющий готовить блюда как западной, так и индийской кухни. Помимо всего этого, им предоставляют сверкающий автомобиль «Испано-Сюиза» вместе с водителем.

В течение первой недели Клэр находит другую работу практически всей прислуге, оставив лишь носильщика и служанку. Тедди пытается возражать, но без особой пылкости. Сокращение численности обслуживающего персонала его практически не касается, поскольку он служит при штабе в Импхале, координирующем действия вооруженных сил на Бирманском театре военных действий, помогая генералам Слиму и Уингейту строить планы по освобождению страны. Через каждые два месяца он приезжает в Читтагонг – ненадолго, недели на две максимум. Клэр объясняет мужу, что во время его отсутствия ей не хочется жить в доме, полном посторонних людей. Впрочем, и она, и он знают подлинную причину ее поведения. Чем меньше народу ее окружает, тем меньше шанс, что она к кому-нибудь привяжется столь же сильно, как к Мьинт, да и вероятность того, что кого-то придется оставить, если супругам снова придется спасаться бегством, тоже не столь велика.

В первую же неделю она выходит на работу. В отличие от Рангуна, гарнизонная больница маленькая. Там в основном занимаются реабилитацией после операций, которые пациентам делают в больницах покрупнее или в военно-полевых госпиталях. Помимо Клэр там работают еще три врача. Им помогают двенадцать медсестер и кучка санитаров.

На востоке продолжает бушевать война. Изо дня в день в город прибывают раненые солдаты и беженцы, которые добираются до спокойных мест по легендарным тропам, идущим через джунгли Аракана, – истощенные, шатающиеся от голода, с желтыми от тифа и холеры глазами. Когда пациенты начинают идти на поправку, Клэр принимается аккуратно их расспрашивать – вдруг кто-нибудь из них недавно был в Калемьо или слышал о конвоях, которые вышли из Рангуна перед тем, как город пал. Она описывает внешность Мьинт – в надежде, что кто-то из них видел девушку или хотя бы слышал о ней. Клэр была бы рада малейшей крупице информации. Солдаты ничем не могут ей помочь и на расспросы о бирманской служанке лишь отрицательно качают головами.

Тедди уезжает. Во время его отсутствия Клэр посещает офицерский клуб, и это приносит ей некоторое облегчение, позволяя хотя бы на время забыть о войне. Всякий раз она ограничивается лишь бокалом джин-тоника, избегая шумных мероприятий. Она игнорирует кинопоказы фильмов, не ходит на танцы, которые организуют для сержантов и офицеров гарнизона, а также тех, кто приехал сюда в увольнительную с фронта. На время танцев возле барной стойки военные забывают о ранениях. Они пляшут под звуки джаза, покуда не снимают кители, отчего становятся видны темные пятна пота под мышками на их форменных рубашках. Женщины тоже танцуют до упаду, пока локоны не начитают липнуть к вискам. Все на краткое время забывают о войне. Потом в сизом тумане табачного дыма люди, раскачиваясь из стороны в сторону, принимаются хором петь про трели соловья на Беркли-сквер, а под ногами хрустит стекло битых бокалов.

Она ограничивает круг своих друзей женщинами, с которыми знакомится в клубе. В ходе первого месяца пребывания Клэр в Читтагонге образуется компания, ядром которой становится она. Все жены офицеров души в ней не чают, но в отличие от нее они сами не носят воинских званий. Крепче всего Клэр удается сдружиться с Рейчел – бледной красавицей с грустным взглядом, родом из Камбрии, чей муж Гарольд, как и Тедди, нес службу в Импхале.

Женщины из их компании живут по соседству. Они играют друг у друга в гостях в бридж, рамми и бильярд, от которого на полу остаются следы талька. Они все вместе ходят на пикники. В подобных случаях Клэр берет с собой корзину с мясными консервами, салатом и караваем из местной пекарни, которую держит одна дама из Уэльса. Женщины прихватывают купальники, но при этом им так ни разу и не удается собраться с духом, чтобы надеть их и поплескаться в воде – под внимательными, неодобрительными взглядами местных они чувствуют себя не в своей тарелке.

Вместо купания они пьют джин из крошечных фляжек и смотрят, как отплясывают крошечные крабы всего сантиметрах в тридцати от прибоя. Однажды Рейчел со слезами на глазах признаётся, что у них с Гарольдом проблемы в отношениях. Другие женщины, как могут, принимаются ее утешать. «Да пошло оно всё!» – вдруг вскрикивает Рейчел, кидает бутерброд в воду и внезапно разражается смехом.

За ними наблюдает стайка местных детишек. Клэр протягивает одному ребенку тушеную говядину на ломте хлеба, но мать с оскорбленным видом тянет дитя прочь, решив, что ему предложили свинину.

* * *

На следующий день Клэр решает навестить Рейчел. Она идет по узкой, обрамленной деревьями дороге, соединяющей их дома. Стучится в дверь. Нет ответа. Она заходит и обнаруживает, что ее подруга лежит в кровати, устремив взгляд в потолок.

– Привет, моя хорошая, – говорит Клэр озабоченным голосом.

Рейчел не отвечает. Если верить часам на стене – сейчас половина одиннадцатого. Секунда тянется за секундой. Наконец Рейчел устремляет взгляд на Клэр и одаривает ее тусклой улыбкой. Низким хриплым голосом она произносит:

– Какой приятный сюрприз.

Клэр присаживается у изголовья.

– Ты когда проснулась?

– В семь.

– И всё это время ты лежала в постели?

– Да.

Клэр остается только охнуть. Сблизившись с Рейчел, Клэр поняла, что, несмотря на искрометное чувство юмора и веселый нрав, подругу что-то очень тяготит. Из опасений навредить Клэр старалась не лезть ей в душу и если спрашивала о чем-то личном, то делала это очень аккуратно.

Впрочем, сегодня ей нет надобности приставать с расспросами. Рейчел признаётся сама:

– Не знаю, Клэр, что со мной не так. Иногда кажется, что изнутри меня залило какой-то черной мутью и утягивает вниз, в какой-то омут.

Клэр берет ее за руку:

– Сейчас есть врачи, которые специализируются как раз на таких вещах. У меня есть знакомый психиатр. Если хочешь, он может с тобой поговорить.

Рейчел одергивает руку:

– Зачем мне это? Я что, сумасшедшая, что ли?

– Ну какая ты сумасшедшая? Скажешь тоже. Просто каждый человек время от времени попадает в такую ситуацию, когда ему на душе очень тяжело.

– И у тебя такое было?

– Случалось.

– И ты пошла к психиатру?

– Нет, у меня было много работы. Это отвлекало от дурных мыслей.

– Вот и славно. Значит, мне просто надо чем-нибудь заняться.

Клэр кусает губу и задумывается.

– Ладно, – наконец произносит она. – Может, и подыщем тебе занятие. У меня есть одна идея.

* * *

Две недели спустя, в воскресенье, Клэр заканчивает утренний обход, как вдруг слышит сзади шепот:

– Эй, красавица.

В бело-голубой форме и шапочке с красным крестом Рейчел выглядит неброско. Девушка теперь служит в отделении медсестер-добровольцев и пока прекрасно справляется с обязанностями. В отделении вместе с ней жены и дочери из влиятельных и состоятельных семей. В отличие от них, Рейчел не гнушается грязной работы. Без всяких возражений выносит судна и быстро учится делать уколы (потом она признаётся, что набивала руку на лимонах). За эти две недели она стала для Клэр тем человеком, на которого она может без колебаний положиться.

– Сколько раз тебе повторять: в больнице обращаться ко мне по фамилии и званию, – с притворной строгостью говорит она.

Рейчел в деланом ужасе прикрывает рот ладошкой.

– Прошу прощения, мэм, – она подходит поближе. – Какие планы на вечер? Как насчет пропустить пару бокальчиков в клубе?

Клэр смотрит в окно. Ярко светит солнце. В листве дождевых деревьев на лужайке перед входом играет еле заметный ветерок.

– У меня есть идея получше, – отвечает Клэр. – Когда ты в последний раз любовалась на пляже закатом?

* * *

Когда Клэр на исходе дня выходит из больницы, ее уже поджидает Рейчел. Выглядит она потрясающе: волосы завиты, на губах – красная помада.

– Это еще что такое?

– Не льсти себе дорогуша, это не ради тебя.

– Фух, у меня прям гора с плеч свалилась. Что, Гарольд приехал из Импхала?

Рейчел пропускает вопрос мимо ушей.

Благодаря своему званию Клэр имеет право пользоваться больничным транспортом: открытым джипом, к которому приписан шофер – парень из Йорка по имени Джо. Подруги отправляются на пляж. Проходит минут десять, не больше, и под колесами джипа уже песок, а в лицо дует просоленный морской ветер.

Они едут на восток вдоль кромки моря – оно серовато-голубое и удивительно спокойное в этот день. Рейчел встает. Край ее черно-желтого шарфа развевается на ветру. Девушка испускает вопль восторга. Клэр охватывает смех. Джип сбавляет скорость и останавливается у рыбацкой лодки из дерева светлого оттенка. Она двадцать шагов в длину, нос, покрытый красной выцветшей краской, вздернут.

Джо оборачивается к пассажиркам.

– Капитан, я знаю хозяина лодки. По воскресеньям он с большим удовольствием возит на ней людей на морские прогулки. Вы когда-нибудь на такой катались?

* * *

Вскоре они уже скользят в лодке по зеркальной глади залива, подставив лица лучам солнца, которое сменило гнев на милость и уже не столь палящее, как днем. Рейчел, которая захватила с собой фляжку с отменным скотчем, тихо посапывая, спит на корме. Клэр сидит посередине лодки, поглядывая в сторону далекого берега, где остался Джо вместе с джипом. С такого расстояния они кажутся совсем крошечными. Лодочник Хашим, с тех пор как они взошли на борт, не проронил ни слова. Всё свое внимание он сосредоточил на своих обязанностях – он правит лодкой.

Хашим – крепко сбитый, широкоплечий, его волосы, тронутые ранней сединой, ниспадают ему на плечи. У его ног сидит мальчуган лет шести-семи и, чуть приоткрыв рот, смотрит на Клэр и Рейчел, разглядывая их, словно невиданную диковинку.

Клэр улыбается пареньку и обращается к нему на смеси английского и бенгальского:

– Привет! Томар ки нам?

Мальчик смущенно улыбается и прижимается поближе к отцу. Паренек голый по пояс, с худеньким лицом, а длинные волосы выгорели на солнце и приобрели рыжий оттенок.

– Его зовут Джамир, – отвечает за сына Хашим.

– Вот как? – улыбается Клэр. – Рада с тобой познакомиться, Джамир.

Она шарит в сумочке. Батончик «Херши» чуть подтаял на солнце, шоколад просачивается через уголки фольги. Женщина протягивает угощение Джамиру.

Джамир переводит взгляд на отца, который кивает и бросает сыну какую-то фразу на бенгальском.

Мальчик протягивает руку, берет шоколадку и принимается крутить ее в руках.

– Ешь сейчас или положи в тень, а то растает.

Хашим переводит сыну, и тот выбирает второй вариант.

– Где вы выучили английский? – спрашивает она лодочника.

– Когда не рыбачить, брать белый сахиб и мэм-сахиб на лодочный прогулка.

– Понятно… – она лихорадочно соображает, что еще сказать. – А ваш сын… он ходит в школу?

– Да, мэм-сахиб. В первый класс, – с тихой гордостью отвечает Хашим.

– Клэр!

Все устремляют взгляды на Рейчел, привлеченные ее резким окриком.

– Хватит допрашивать этих бедолаг. Дай человеку спокойно править лодкой.

Она смотрит на небо, а потом громко говорит Хашиму, тщательно выговаривая каждое слово:

– Уже достаточно поздно. Вы можете отвезти нас обратно?

– Да, мэм-сахиб, – Хашим начинает поворачивать лодку.

Клэр виновато улыбается ему и перебирается на корму.

– О чем вы там болтали? – спрашивает Рейчел.

– Так, просто разговаривали, чтобы убить время.

Рейчел, не веря своим ушам, разражается смехом.

– Ну и как? Он потряс тебя глубиной своих соображений насчет текущих событий?

– Я не спрашивала его о текущих событиях. Я говорила с ним о его сыне.

– Зачем?

– Неважно, – она качает головой, дивясь, как они с Рейчел могли подружиться.

* * *

Они возвращаются на берег. Рейчел сует лодочнику смятые купюры и направляется к джипу. Солнце садится, небо словно охвачено пламенем пожара, окрашивающего воду во все цвета радуги. На востоке тем временем начинают собираться пышные темные грозные тучи.

Клэр обхватывает грубую мозолистую ладонь лодочника обеими руками и с чувством ее сжимает.

– Спасибо вам, Хашим. Нам очень понравилась прогулка. Надеюсь, когда-нибудь еще покатаюсь на лодке с вами.

На краткий миг маска бесстрастия слетает с лица лодочника. Подобное поведение Клэр для него неожиданность.

– До свидания, мэм-сахиб.

Она треплет Джамира по щеке. Мальчик всё еще держит в руке шоколадку, к которой так и не притронулся, и смотрит на женщину – завороженно и с трепетом.

– До свидания, молодой человек. Желаю вам успехов в учебе.

Женщины садятся в машину, и она трогается с места. Минут через пять раздается хлопок и шипение. Джо останавливает автомобиль возле зарослей пихт и принимается осматривать джип. Пробита левая передняя шина. Они наехали на острый скальный выступ, который, словно кинжал, торчит из песка.

– Мы надолго застряли?

Джо достает из багажника ящик с инструментами:

– Дело плевое. Надо только придумать, как зафиксировать домкрат.

Рейчел раздраженно вздыхает:

– Ладно. Только ты уж постарайся, Джо, управиться побыстрее.

Женщины выходят из джипа и садятся на ствол дерева, лежащий на пляже. Джо принимается за работу. Клэр снимает туфельки и зарывается ногами в песок, все еще хранящий тепло уходящего дня. Чуть вздохнув, она кивает на макияж Рейчел:

– Ну, так когда возвращается Гарольд?

Подруга отводит взгляд в сторону.

Клэр охватывает ужас:

– О боже, Рейчел, только не это.

– Ты о чем?

– Только не говори, что у тебя роман на стороне.

Рейчел с мрачным видом смотрит на нее:

– Уж кому, как не тебе, знать, каково это – быть несчастной в браке.

– С чего это? На что это ты намекаешь?

– Да ладно тебе, Клэр. Ты здесь, твой муж в Импхале. Ты о нем практически не говоришь. А когда всё же заводишь о нем речь, что-то не слышно по твоему голосу, что ты по нему сильно тоскуешь. Да и вообще, если бы ему хотелось быть с тобой, неужели ему было бы так сложно выбить перевод в Читтагонг?

Клэр фыркает, слова подруги для нее словно ушат холодной воды. Первый год после бракосочетания они с Тедди были практически неразлучны. Когда его отправили в Каир, а она осталась доучиваться в Лондоне, они закидывали друг друга пространными письмами и посылками с подарками. Тедди проявлял изумительную изобретательность, отправляя супруге то удивительные арабские парфюмы в бутылочках в форме кинжалов, то коробочки с финиками, проложенными соломой. Однажды она получила от него крошечную склянку с песком, который, по словам Тедди, он соскреб с камней одной из великих пирамид. Этот подарок стал для нее самым дорогим, и она берегла его как зеницу ока.

Ее подношения мужу были менее экзотическими: писчая бумага, икра, рубашки, барограф, туфли на подошве из вулканизированной резины. Она скорее пыталась удовлетворить его потребности, нежели воплотить в жизнь потаенные мечты.

Недостаток собственного воображения она пыталась компенсировать силой своих чувств. Когда он приезжал в Лондон, они кидались навстречу друг другу, истосковавшись как духовно, так и физически.

Рейчел была права – сейчас Клэр нечасто думала о муже, несшем службу в Импхале. Более того, она не знала, что хуже: то, что они с мужем с момента расставания не написали друг другу ни строчки, или то, что она осознала это только сейчас.

Что тут сказать Рейчел в ответ? Клэр предприняла вялую попытку оправдаться:

– Он все-таки полковник. Господи, японцы уже захватили Бирму и собираются развернуть наступление в Бенгалии. Тедди позарез нужен Уингейту в Импхале. А у нас здесь куча раненых и всего четыре врача.

Рейчел открывает было рот, чтобы ответить, но внезапно хмурит брови:

– Ты слышишь?

Клэр внимательно прислушивается и уже собирается дать отрицательный ответ, как вдруг до нее доносится шум – тихий-тихий визг, который становится громче с каждой секундой. К визгу подключается вой сирены воздушной тревоги, гаснущий в ненасытной утробе океана. Женщины, забыв о споре, кидаются к деревьям, вслед за ними бежит и Джо. Они прижимаются к зарослям пихт. Тем временем визг сменяется гудением, а потом и ревом. Рейчел показывает куда-то на восток, где в небе сгущается тьма, и вскрикивает.

Клэр смотрит в ту сторону и видит источник звука. Бомбардировщик, летящий по прямой в сторону пляжа. За самолетом тянется хвост дыма, словно трепещущий флаг капитулирующего. Последние лучи заката выхватывают на фюзеляже опознавательный знак, который вспыхивает, словно искра. Это флаг Японии: красное солнце на белом поле.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

В субботу, когда Шахрияр еще дома, раздается телефонный звонок. Номер незнакомый, но голос на другом конце линии ни с чьим другим не перепутаешь.

– Привет, Нитэн, – здоровается он. – Что, новая симка?

– Я с работы звоню. Да, несмотря на то что сегодня суббота. А что поделать? Такова жизнь.

– Работаешь не покладая рук? Так, наверное, и бабки лопатой гребешь? – смеется Шахрияр. Много лет назад он познакомился с Нитэном в Джорджтауне. Сейчас его друга вот-вот сделают младшим партнером в юридической фирме на Кей-стрит.

– Ну и как твоя битва за право остаться в моей прекрасной стране?

Шахрияр вкратце рассказывает о знакомстве с Ахмедом и последовавшей за этим встрече в офисе у нового знакомого.

– Больше ты ни с кем пока не встречался? – спрашивает Нитэн, когда Шахрияр умолкает.

– Я кое с кем поговорил, но больше всего оптимизма мне внушает именно Ахмед.

– А ну-ка, погоди, – говорит Нитэн. Слышно, как он выдвигает ящик стола. – Как, говоришь, фамилия этого мужика?

Шар повторяет, потом на всякий случай диктует по буквам.

– А что такое?

– Да нет, ничего, просто хочу навести кое-какие справки. Не хочется говорить дурно о коллегах, но я иммиграционным адвокатам не особо доверяю. Я пробью его по своим каналам, а потом тебе расскажу. Сколько он с тебя уже взял?

– Пока он не хочет брать ни гроша. Сказал, что у него плавающие расценки и я вполне могу позволить себе его услуги.

– Можно тебе задать один вопрос?

– Конечно.

Нитэн, помолчав, спрашивает:

– Скажи, Шар, отчего ты так поздно начал этим заниматься? Зачем тянул так долго?

Шахрияр ничего не отвечает, и Нитэн быстро добавляет:

– Слушай, дружище, ты меня извини. Лезу не в свое дело.

– Нет-нет, ты прав. Я и сам задаюсь тем же вопросом.

– Ты рассказывал Анне, почему она тебя не видела первые три года?

– Нет. Я всё собираюсь ей сказать, но всякий раз мне кажется, что она еще маленькая.

– Это верно, – соглашается Нитэн. – Может, ты вообще никогда ей об этом не расскажешь.

* * *

В понедельник после окончания рабочего дня Шахрияр звонит Катерине. Кроме Шахрияра, в офисе, располагающемся в трехэтажном здании из бурого песчаника на Висконсин-авеню, уже никого нет.

– Я звоню узнать, есть ли какой-нибудь прогресс, – говорит он, когда Катерина снимает трубку. – Просто у меня срок действия визы истекает через два месяца.

– Мистер Ахмед работает над вашим делом. Но как он уже сказал, мистер Чоудхори, вы находитесь в достаточно сложном положении. Мы делаем всё, что в наших силах, но при этом очень многое зависит и от вас.

– Если вы намекаете на деньги, я, конечно же…

– Простите, но меня ждут клиенты, – перебивает его Катерина. – Может, поговорим при личной встрече?

– Я могу подъехать к вам на такси, когда у меня будет обеденный перерыв.

– Нет, мне бы хотелось предложить вам встретиться со мной вне офиса. Где-нибудь еще. Чтобы были только вы и я. Может, в эту пятницу? Около семи. Знаете бар «Стрекоза» на Дюпон-сёкл?

– Знаю.

– Вот давайте там и встретимся.

– До встречи, – он вешает трубку первым, будучи крайне озадаченным.

* * *

На следующий день после обеда всё время до вечера он проводит с Анной. Он забирает ее из школы, после чего они отправляются в Чайна-таун, в ее любимый ресторан, где посетители сидят у транспортной ленты, по которой едут суши в прозрачных пластиковых коробочках.

Анна набрасывается на роллы «Калифорния». Она поедает их, предварительно разламывая. Листики нори, переливаясь радужным цветом, свисают с краев ее тарелки, словно черные липкие ленты. Прикончив первый ролл, она принимается за второй и вдруг спрашивает, едят ли рыбу в Бангладеш.

Шахрияр тут же вспоминает Джамира, чья судьба была неразрывно связана с морем.

– Да, в нашей стране полно рек. Некоторые люди едят рыбу аж три раза в день.

– Ясно.

– Когда-то я ел рыбу руками, совсем как ты сейчас, – быстро добавляет он, боясь, что еще секунда, и дочь потеряет к разговору интерес. – Но она была не сырой, как в суши с роллами, и… – он трет указательный палец о большой, – мне приходилось самому вынимать все кости.

Они заканчивают обед. Расплачиваясь, Шахрияр обнаруживает, что у него еще осталась пара часов, прежде чем он обязан вернуть Анну матери. У него есть несколько идей, как распорядиться оставшимся временем.

Они стоят между Кэпитал Уан-арена и Геллери-плейс. Только что закончился сеанс в кино и одновременно с этим спортивные соревнования. Улицы наводняют толпы людей.

Он присаживается на корточки, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с личиком дочери, отчего Шахрияр чувствует себя нерешительным и слабовольным.

– Ну и чем же ты хочешь заняться?

Он думал предложить ей пройти квест в Национальной галерее, которая как раз находится неподалеку. О квестах они узнали в прошлом году. Они как раз были в музее – стояли перед картиной Эль Греко «Христос изгоняет торговцев из храма», висевшей в углу в восточном крыле. Иисус в кроваво-красной тоге, изогнувшись с грацией танцора, хлестал ростовщиков на фоне колонн и сапфирового неба. В уголке картины на полу лежал голый мальчик, тянувший руку к родителям, которых потерял в суматохе.

Шахрияр как раз объяснял дочери, что фамилия художника – на самом деле прозвище и значит просто «Грек». Внезапно он увидел девочку с матерью, которые что-то писали на бумажке, с восторгом тыча в картину. Загадку помог разрешить охранник. Это был квест. Детям давали листок со списком того, что им надо было отыскать на картинах и скульптурах, которыми были наполнены лабиринты из залов и переходов музея. Анне в первый раз очень понравилось проходить квест, и за его выполнение она получила в награду брошку с изображением мемориала Линкольна.

Шахрияр вовремя вспоминает, что в последующие разы дочка выказывала всё меньше и меньше энтузиазма.

– У меня есть идея, – говорит он. – Пошли в музей космоса и аэронавтики. Там новый экспонат – в экспозиции японских бомбардировщиков Второй мировой. Мне очень хочется на него взглянуть.

– Я уже там была на прошлой неделе, – качает головой Анна.

– С кем? – вырывается у Шахрияра, прежде чем он понимает, что ответ ему может не понравиться.

– С па… с Джереми.

Шахрияра немедленно охватывает иррациональная ревность, но при этом он ощущает чувство признательности к дочери – вроде бы еще маленькая, а такая чуткая – щадит его чувства.

Ему удается выдавить из себя улыбку.

– Можешь звать его папой. Мы ведь договорились, помнишь?

Итиро

Центральная Бирма, март 1942 года

Лейтенант Итиро Васи сидит за столом, склонившись над тетрадкой в кожаном переплете. Он в бывшей больнице, которую переделали в казарму для японских солдат армии вторжения. Три других офицера в комнате спят. Не смея включить лампу под окном из страха разбудить товарищей, Итиро довольствуется светом луны, проникающим сквозь окно.

В поисках вдохновения он выглядывает наружу. Луна висит на расстоянии ладони от горизонта, заливая призрачным светом покрытые рябью воды Иравади, которая пересекает всю страну и впадает в Андаманское море неподалеку от портового города Рангуна – столицы Бирмы и жемчужины в короне Британской империи, о захвате которого лихорадочно грезили командующие японской армией.

Японские части прошли по стране, словно горячий нож сквозь масло. Наступление развернулось от Тенассерима на юге и от Пегу на севере. По плану через месяц армии должны были соединиться у стен Рангуна, и ощущение того, что этот план удастся реализовать, крепло день ото дня.

Они не думали, что завоевать страну окажется так просто. В этом краю природа создала подлинный лабиринт из горных хребтов и долин, покрытых непроходимыми джунглями – удивительно красивыми из самолета, но при этом кишащими тропическими болезнями и паразитами. Засаду тут можно было устраивать буквально где угодно. Какой огромный потенциал для того, чтобы держать оборону годами! Никто не знал, что британцы практически не окажут сопротивления. Настроения в дивизии Итиро царили самые радужные. Успех наступления оказался столь невероятен, что в него было сложно поверить. Череда решительных и при этом легких побед стала такой неожиданностью, что все, от генералов до последних рядовых, теперь чванились и задирали носы.

Стоит зима, но ветер, проникающий в комнату через открытое окно, почти не несет в себе прохлады. Итиро полной грудью вдыхает воздух чужой страны, в которой чувствуется запах плодородных красноземов, сплетающийся с ароматом тропических цветов и трав.

Итиро пилот и потому впервые видит Бирму именно с воздуха. Он любуется сочной зеленью, грядами холмов и гор, вершины которых увенчаны пагодами с золочеными крышами, и долинами с россыпями деревень, и ему начинает казаться, что Бирма – страна молодая и похожа на хитрую, непокорную девушку. Впечатление меняется, когда он вступает на бирманскую землю. Итиро чувствует себя пигмеем на фоне огромной статуи лежащего Будды в Янгоне.

Сейчас, когда он смотрит за окно, где всё погружено во мрак ночи, Итиро с беспредельной ясностью ощущает, насколько здесь всё чужое. Его охватывает тоска по дому, и голос в его голове внезапно громко произносит: «Здесь ты найдешь свою гибель», отчего по телу высыпают мурашки.

Силясь унять тревогу, он склоняется над чистой страницей дневника. Взяв перьевую ручку, он принимается писать – на английском языке, тщательно выводя буквы. Он трудится, пока у него не начинает ныть спина от согнутого положения. За это время луна успевает подняться высоко в небе, а ее лик, изрытый оспинами кратеров, затягивают облака, напоминающие длинные бороды седых старцев. Из окружающих здание лесов доносятся крики лис и прочих ночных обитателей.

Итиро подходит к своей койке, аккуратно кладет дневник под жесткую подушку, после чего опускает на нее голову. Выплеснув наболевшее на страницы дневника, он спокоен и потому быстро засыпает.

* * *

На следующее утро он встает полный сил. Грусть, охватившая его прошлой ночью, исчезает словно по мановению волшебной палочки. Наверное, всё дело в безбрежном голубом небе, на котором весело светит яркое солнце. Итиро одевается и выходит на улицу. Заходит в чайную у реки и присаживается за столик у окна. Утром прохладнее, чем ночью. На реке у самой воды – переплетенные слои тумана. Время от времени мимо, гудя, проплывают пароходы.

Перед ним стоит видавший виды термос, доверху наполненный зеленым чаем, пользующимся в здешних краях невероятной популярностью, – наливай да пей. Однако этим утром Итиро заказывает нечто иное. Речь идет о побочных результатах британского колониального владычества, ставших неотъемлемой частью бирманской кухни, – пироге с картошкой и черном чае с молоком и сахаром. Заказ приносят быстро. После нескольких глотков чая в голове начинает приятно гудеть. Итиро улыбается. Напиток бодрит и побуждает к действию.

Несмотря на чудесное утро, в чайной больше никто не улыбается. Одни посетители отводят взгляды, когда он пытается посмотреть им в глаза, другие глядят на него в ответ, но без всякого дружелюбия. Чему тут удивляться? Японцы никогда не ждали, что бирманцы встретят их как освободителей – уж слишком сильна у местного населения тяга к свободе.

Он замечает друга, идущего по улице. Приблизившись, Тадаси поднимает руку в приветствии и едва не падает, поскользнувшись на тропинке, ведущей к чайной. При виде этой картины посетители чайной хихикают. Когда же Тадаси заходит, по залу проносится недовольный шепоток. Тадаси совершенно не обращает внимания на то, что ему здесь не рады, он направляется к Итиро, который с торжествующим видом протягивает ему листок.

– Да ладно! Как тебе удалось? – спрашивает Тадаси, изучив увольнительную.

– Копил банки с лососем, что присылала мать. Ни одной не съел. Откладывал по пять сигарет из каждой пачки в пайке. Короче говоря, я уже не первый месяц осыпаю штабных подарками.

Итиро наливает им обоим чай, довольный тем, что всё складывается именно так, как он и планировал. Тадаси колеблется – по сути дела, Итиро чуть ли не силой вынуждает его сопровождать. Впрочем, Итиро понимает: искушение для его глубоко верующего друга-буддиста слишком велико, ведь их путь лежит в земли бывшего Паганского царства – долину с многочисленными буддийскими храмами, многие из которых воистину легендарные – им почти тысяча лет.

* * *

В итоге уговорить Тадаси оказывается куда проще, чем Итиро воображал. Приятели встают на следующий день засветло. Они укладывают в рюкзаки маринованные сливы, рис, натто[20] и соленую треску. Также они берут с собой достаточный запас воды, подробную армейскую карту Центральной Бирмы и две пехотные винтовки «Тип-38» на случай неожиданностей.

У ворот лагеря они показывают часовому увольнительную, и тот при виде подписи командира машет рукой, показывая, что можно проходить. Приятели смотрят на покрытую красноватой пылью и усыпанную камнями дорогу, которая, петляя, уходит вдаль, на юг, и теряется из виду в долине, где всё еще царит предрассветная мгла.

Дорога, извиваясь лиловой змеей, проходит через весь Мандалай. Приятелям предстоит идти по ней много часов. Сейчас на ней практически никого нет. Жара в Бирме даже утром кажется удушающей, и оба мужчины вскоре раздеваются до маек, а гимнастерки повязывают на пояс. Время от времени им попадаются на дороге одинокие пешеходы или велосипедисты, которые спешно уступают японцам дорогу.

Около полудня они останавливаются в придорожной харчевне перекусить тем, что взяли с собой. Закончив трапезу, Тадаси принимается изучать карту, а Итиро покупает у старика-хозяина две пиалы пальмового сока – чуть сладкого напитка, который очень освежает в этот жаркий день. Старик, подав им сок, не в силах скрыть дрожь и отказывается от денег, которые японцы стали печатать в оккупированной Бирме. Прекрасно понимая, что старик так ведет себя из страха, Итиро оставляет купюры под пустыми пиалами.

Они снова отправляются в путь. Проходит час. Холмы, поросшие густой растительностью, сменяют друг друга в причудливом танце, и наконец перед ними открывается широкая долина. Приятели останавливаются, взирая на обширную равнину, поросшую пальмами, густым кустарником и арахисом. Воздух дрожит от жара. Итиро и Тадаси укрываются от палящего солнца в тени дерева бодхи.

– Еще далеко? – Тадаси тяжело дышит. Чтобы уберечь голову от палящих лучей, он повязал на нее косынку. – Мы допустили ошибку. Мы наполовину выпили наши запасы воды. Надо было их восполнить в харчевне.

– Да мы ведь уже почти пришли. Погляди, – Итиро показывает куда-то вдаль. Там, на горизонте, виднеются еле различимые на таком расстоянии храмы. Они слишком далеко, чтобы понять, сильно ли они разрушены.

Тадаси вжимается в бугрящиеся корни дерева, образующие нечто вроде колыбели, и закрывает глаза:

– Время у нас есть. Может, отдохнем тут, покуда жара хотя бы чуть-чуть не спадет? Говорят, Будда достиг просветления в тени как раз такого дерева. Может, если я вздремну, мне откроется тайна – каким образом я дал себя уговорить пойти вместе с тобой.

Итиро усмехается. Он достает дневник из рюкзака, ручку из футляра на поясе и открывает тетрадку на чистой странице.

– Ладно. И сколько тебе нужно времени?

Тадаси не отвечает, он уже провалился в сон.

Итиро улыбается. Он глядит на раскинувшийся пейзаж, и к нему приходит вдохновение.

До того как его сюда перевели, он служил в авангарде наступающей армии – в авиаразведке. В его задачу входило облетать зону вторжения в поисках возможной засады. Таковых никогда не обнаруживалось. Британцы решили отступить, бросив страну с ее дикой жарой, чтобы организовать оборону на границе Ассама. Вместо британских частей перед Итиро с высоты птичьего полета открылась долина с бесчисленными храмами. Потрясенный зрелищем до глубины души, он снизился настолько, что едва не цеплял бортом верхушки высоких пальм, стоявших, словно молчаливые стражи. Казалось, еще мгновение – и он заденет крыльями величественные древние строения из камня, которые словно перенесли сюда с какой-то другой планеты.

В тот раз он облетел на самолете весь Паган, а теперь ему захотелось пройтись по долине, прикоснуться к древним камням рукой и вдохнуть полной грудью воздух, напоенный мириадами загадок. Однако Итиро не желал наслаждаться этим в одиночку. С Тадаси он познакомился в университете. Прежде чем пойти в армию, они оба учились на философском факультете. В учебке пришлось тяжело. С ними обращались сурово, даже жестоко. Когда становилось совсем невмоготу, они взывали к высшим силам с молитвой о мужестве и выдержке. Итиро просил о помощи Иисуса, Тадаси – Будду.

Итиро знает, что его друг добрый, чуткий человек. Тадаси, как и он, в глубине души сомневается в том, что они сражаются за правое дело, однако не торопится высказывать свои сомнения. Всякий раз в минуты самого черного отчаяния, когда в душе бушует буря, Итиро достаточно взглянуть на друга. Безропотная стойкость Тадаси тут же придает ему сил.

Еще один день. Надо просто протянуть еще один день.

Истово верующий буддист – идеальный спутник для каждого, кто решит обследовать эту долину. Пусть же сегодняшний день станет райским островком спокойствия в безбрежном океане бушующей войны.

* * *

Он откладывает дневник в три часа. Солнце сместилось к западу. Оно по-прежнему палит, но лучи падают на землю под другим углом, и потому кажется, что жар от него уже не столь нещадный. В иссушенной долине бронзового цвета протянулись тени. Появляется какой-то намек на ветерок. Начинают щебетать птицы, слышно жужжание насекомых. Итиро будит Тадаси.

Они сходят с дороги. Теперь они ступают по равнине, вздымая клубы пыли. Под ногами вспаханная под пар земля и пересохшие каналы. Они шагают мимо окутанных мраком манящих входов в храмы.

Один из храмов, на который они натыкаются, меньше по размеру, чем другие, но при этом высок – вздымается на высоту трех этажей и увенчан павильоном. Друзья снимают обувь у входа, кланяются и переступают порог. Под сводчатой крышей восседает статуя Будды – глаза закрыты, а на лице спокойная всезнающая улыбка. На одной руке указательный палец поднят вверх, на другой – соединен с большим пальцем. Тадаси встает на колени и произносит краткую молитву. Из уважения Итиро следует его примеру. После этого они поднимаются по узким истертым ступенькам, обвивающим стены храма.

Глаза успевают привыкнуть к полумраку, и потому друзья принимаются моргать, ослепленные ярким солнечным светом, когда добираются до самого верха и выходят наружу. Вновь приспособившись к сиянию солнца, мужчины окидывают взглядом представшую перед ними картину и замирают в восхищении.

Долина залита светом садящегося солнца. Она словно заключена в колыбели, образованной иззубренными вершинами гор и поблескивающими водами Иравади. И повсюду, куда ни кинь взор, – храмы, храмы, храмы: одни – островерхие, другие – с закругленными крышами. Некоторые – выбелены дождями и солнцем, некоторые – черные как ночь. Многие – кроваво-красного цвета и потому резко выделяются на фоне желто-коричневых полей. От их бесчисленного множества возникает впечатление, что Земля, желая бросить вызов небосклону, породила свои собственные созвездия.

Тадаси падает на колени, а Итиро замирает, завороженный невероятной красотой, вбирая каждой клеточкой своего тела безмолвную мелодию, которой напоена каждая пядь этого святого места.

Через какое-то время Тадаси встает и кладет руку на плечо друга:

– Я никогда не забуду это место, Итиро. Спасибо, что привел меня сюда.

Они спускаются вниз и направляются к огромным храмам, которые заметили в отдалении. В эти секунды Итиро ощущает себя героем бульварных приключенческих романов, которыми зачитывался в детстве. Друзья идут по городу, который выглядит так, словно его построили боги. Они ступают по широким прямым улицам, соединяющим вздымающиеся к небу строения.

Время от времени они заходят в заброшенные храмы, и эхо их голосов принимается гулять по ним, отражаясь от стен. Друзья исследуют долину, пока не спускается вечер. Они тут одни, если не считать созданий из камня – птиц, восседающих на вершинах шпилей, и распахнувших пасти крылатых львов, охраняющих входы в святилища.

Становится прохладней. Раздаются протяжные, жутковатые крики козодоя. Итиро спохватывается – надо искать место для ночлега.

– Давай здесь и заночуем, – говорит он Тадаси, кивая на большой храм, к которому они идут. Небо за ними уже приобрело оттенок крепкого индийского чая.

Просторная зала храма имеет вытянутую форму. Доминантой в ней является гигантская золоченая статуя лежащего Будды. От ее размеров захватывает дух. Голова покоится на исполинской ладони, веки полузакрыты, словно на них давит вес вечности.

У подножия огромной статуи друзья замечают одинокого монаха, подметающего пол метлой с длинной ручкой. Это первое живое создание, которое им за всё это время довелось повстречать в долине храмов.

Звук их шагов заставляет монаха оторваться от своего занятия. Он выпрямляется, но лицо находится в тени. Итиро и Тадаси жестами и теми немногими словами на бирманском, что знают, пытаются объяснить, что хотят остановиться здесь на ночлег. Когда они умолкают, на некоторое время воцаряется молчание. Наконец монах буркает что-то одобрительное, берет керосиновую лампу, мерцающую в алькове, и жестом предлагает им следовать за ним.

Они обходят статую и попадают в длинный изгибающийся коридор с низким потолком, который приводит их в крошечную, совершенно пустую келью. Пол в ней, правда, идеально чистый, так что путешественники спокойно могут расстелить на нем походные матрасы. В знак благодарности друзья кланяются. Вместо того чтобы поклониться в ответ или хотя бы кивнуть, монах ведет их в умывальню, которая примыкает к келье. В ней у покрытых резьбой стен стоят тазы с водой. Поставив фонарь на пол, монах удаляется. Он явно гораздо лучше ориентируется в темноте, чем путники.

Друзья умываются, переодеваются и переводят дух. Тадаси совершенно невозмутим, спокойно принимая произошедшее, тогда как Итиро бьет дрожь возбуждения – он и не думал, что события примут такой оборот. Да это же настоящее приключение, как в романе!

– Какое невероятное совпадение! – шепчет он Тадаси. – Этот монах обитает именно в том храме, в котором мы решили остановиться на ночлег.

В дверях кто-то откашливается – монах будто бы пришел на его зов. Он держит в руках поднос. На нем три миски с лапшой в бульоне – одно из национальных бирманских блюд.

Мужчины садятся на пол и принимаются за еду – она простая, без изысков, горячая и вкусная. Они сосредотачивают на ней всё свое внимание, пока не заканчивают трапезу.

Затем они выходят за монахом в коридор, ориентируясь на прямоугольник дверного проема впереди, за которым притаился сумрак ночи. Монах выводит их во двор. Луна светит настолько ярко, что даже не видно звезд. В ее лучах храм кажется кораблем, плывущим по серебристо-голубому морю.

Монах достает пачку сигарет из складок тоги, протягивает их путникам, дает прикурить. Трое мужчин некоторое время молча курят, наслаждаясь красотами ночи и ароматом цветов, окутывающим их словно мягким покрывалом.

Итиро предпринимает еще одну попытку заговорить с монахом. Он показывает на храм и произносит по-бирмански слово «имя».

– Нет у него имени, – отвечает монах на английском. Он говорит с легким акцентом.

Повисает молчание. Монах смеется, видя, сколь сильно потрясены путники, и подносит к своему лицу керосиновый фонарь. Друзья видят, что перед ними голубоглазый европеец, пусть и загорелый.

– Удивлены? – спрашивает он.

Итиро кажется, что акцент монаха немецкий.

– Да. Мы думали, вы бирманец, – отвечает Итиро на английском. Он давно не говорил на этом языке и ловит себя на том, что прежде чем произнести фразу, ему приходится предварительно составить ее в уме. – Вы немец?

– Австриец.

– Würden Sie es bevorzugen auf Deutsch zu sprechen?[21] – спрашивает Итиро, понимая, что вопрос звучит слишком формально.

Теперь настает черед монаху удивляться. Он кивает и продолжает уже на немецком:

– Где вы выучили язык?

– Нас призвали в армию, когда мы учились в университете. Мы оба с философского факультета. Помимо других языков нам преподавали немецкий и английский, чтобы мы читали западных философов в оригинале. Меня зовут Васи Итиро, а моего друга – Накагава Тадаси.

– Позвольте узнать ваше имя, святейший? – Тадаси впервые за всё это время обращается к монаху.

Тот устало отмахивается:

– В те времена, когда это еще имело значение, меня звали Юлиан. Юлиан Крее. А сейчас я просто старик, живущий при храме.

Там, где за стеной трава подступает к деревьям, на фоне ночного неба появляется черный как смоль силуэт. Он фыркает и поворачивает к мужчинам массивную голову. Его глаза блестят в лунном свете. «Край богов и чудищ», – думает Итиро.

Существо некоторое время оценивающе разглядывает людей, после чего, снова фыркнув, исчезает в зарослях деревьев.

– Буйвол, – поясняет Юлиан. – Иногда они выходят на свет.

– А есть ли здесь твари поопасней? – спрашивает Итиро.

– Если вы про тех, что зубастые, когтистые и питающиеся мясом, то да – здесь всё еще могут водиться тигры и леопарды, хотя я с ними ни разу не сталкивался. Впрочем, это неважно. Огня и света вполне достаточно, чтобы держать их на расстоянии.

Монах снова поднимает фонарь, и у друзей появляется еще один шанс взглянуть на его вытянутое лицо с твердым подбородком. Перед ними типичный европеец. Судя по морщинам, ему где-то от сорока пяти до шестидесяти. Так, по крайней мере, думает Итиро.

– Что же касается существ, которые действительно опасны, которые уже причинили немало зла и еще много его причинят, то никого, кроме вас, тут нет.

– Вы о чем?

Монах неспешно достает еще одну сигарету и закуривает.

– Позвольте задать вам вот какой вопрос. Зачем вы сейчас сюда явились?

– Мы многое слышали о Пагане. Здесь много буддийских храмов, а в нашей стране эта религия в большом почете. Вот нам и захотелось сюда заглянуть.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Это еще почему?

Юлиан качает головой.

– Вы ведь умный молодой человек, а строите из себя дурака. Я не спрашиваю, что вы делаете здесь в данный конкретный момент. Когда я обращаюсь к вам на «вы», я не имею в виду вас лично, а говорю о Японии. Когда я говорю «сюда», я не имею в виду эту долину, двор этого храма или его ступеньки, на которых мы сейчас стоим. Я говорю о Бирме. А под словом «сейчас» я подразумеваю не сегодняшний день, а последние полгода.

Над головой проносятся какие-то тени. Хлопки кожистых крыльев звучат так близко, что Итиро чувствует запах, исходящий от летучих мышей, обитающих в закоулках храма. Сейчас, под бескрайним ночным небом, усыпанным звездами, ему кажется, что на Земле остались только они втроем и теперь судьба планеты зависит от них. В голове проносятся тысячи невысказанных мыслей. На протяжении уже многих месяцев он задавался вопросами о войне, доверяя свои сомнения лишь страницам дневника. И вот теперь ему предоставляется возможность выговориться, сбросив с плеч тяжкий груз.

Намереваясь выплеснуть наболевшее, он открывает рот, но с удивлением говорит совсем иное, и собственное малодушие очень печалит Итиро.

– Мы пришли сюда, чтобы дать отпор агрессии западных колониалистов, чтобы объединить все азиатские страны и сопротивляться вместе эксплуатации западных держав, – монотонным голосом говорит он. Уши горят от стыда за собственную трусость.

– Да вы сами не верите в то, что говорите, – отвечает Юлиан. – Итак, попробуем еще раз. Зачем вы на самом деле сюда явились?

Прежде чем Итиро успевает раскрыть рот, за друга отвечает Тадаси, и от его слов веет мрачной тяжестью могильной плиты.

– Мы здесь, потому что нам так приказал наш император. В первую очередь мы сражаемся здесь, чтобы защитить интересы Японии. Всё остальное вторично.

Юлиан некоторое время молча курит. Луну над его головой теперь застят клубы табачного дыма.

– Что ж, по крайней мере ваш друг не прячется за красивыми фразами, – говорит он Итиро. Следующий вопрос он адресует Тадаси: – Вы буддист?

– Да, святейший.

– И вы считаете, что кровопролитию есть оправдание?

Тадаси не отвечает. Монах переводит взгляд на Итиро:

– А вы?

– Вы спрашиваете о моем вероисповедании или о том, можно ли оправдать кровопролитие?

– Ответьте, как считаете нужным.

Итиро отвечает, что он христианин, но, несмотря на это, как и многие его собратья по вере в Японии, он участвует в синтоистских ритуалах, если речь идет о рождении, и в буддийских, если о смерти.

– То есть, если речь идет об окончании жизни, вы следуете буддийским принципам? А как же насчет всего остального?

Итиро чувствует, как начинает закипать от возмущения:

– По какому праву вы читаете нам нотации? Давно ли вы сами следуете пути, указанному Буддой? Что, в Китае мало буддийских монахов, ставших мастерами меча, копья и лука? Кто при малейшей угрозе вставал на защиту своих храмов, не чураясь проливать чужую кровь? Мир, святейший, штука бесценная, но за него приходится платить.

– Аргументы серьезные, – кивает Юлиан. Луна, напоминающая бледный грейпфрут, висит за его головой, словно нимб. Он делает последнюю затяжку, после чего тушит окурок о каменные перила. – Вы совершенно правы, религия для меня чужая, и у меня нет никакого права читать вам нотации. Но неужели с моей стороны такая уж непростительная наглость задать вам пару вопросов?

Несмотря на то что монах вроде бы совершенно не оскорбился, в разговоре повисает пауза. Итиро становится стыдно за свою вспышку.

– Как вы пришли к буддизму? – наконец спрашивает Тадаси, нарушая молчание.

– Это долгая история, которой сейчас не время и не место. Пока вам достаточно знать, что это случилось, когда я был солдатом, совсем как вы, и сражался на полях мировой войны.

Итиро не упускает возможности съязвить:

– То есть вы принимали участие в войне – не более справедливой, чем эта, и при этом спешите нас осудить. Странное дело, вы не находите?

– Некоторое время я воевал, – кивает Юлиан. – Но потом двинулся на Восток. Поскольку встретил человека, который преподал мне шесть запредельных совершенств Будды: щедрость, этику, терпение, усердие, медитацию и мудрость.

– Может, оно и так, – соглашается Итиро, – но далеко не все могут вести мирную благочестивую жизнь. Кому-то надо выполнять долг перед родиной.

– А что вы думаете о тех, кто отвергает этот долг? Они трусы?

– Я едва им не стал, – признался Итиро, вспомнив про то, как его били старшие по званию, про унижения, ставшие частью неотъемлемого ритуала в процессе военного обучения.

– Чего вы боитесь? – внезапно спрашивает Юлиан.

– Того же, чего и другие, – смерти. Я слышал тысячи сказаний о рае и посмертном существовании, но в глубине души боюсь, что там лишь черное ничто.

– Тогда почему же вы воюете?

Как найти слова, чтоб поведать монаху о едином порыве, в котором слилась вся страна? О том, как вся Япония слепо мечтала о славных победах. О том, как родную страну поразили бациллы войны.

– Я мог и не пойти в армию. У меня был выбор. По праву первородства старшие сыновья освобождаются от несения воинской службы. Учителя и студенты – тоже. Хоть так, хоть эдак я имел право отказаться от призыва. Но… так было нельзя поступать. Нельзя отказываться от службы в армии. Нельзя навлекать позор на всю семью своей трусостью. Так что я вызвался добровольцем. Мы закончили учебу в университете по сокращенной программе, чтобы быстрей получить дипломы и пойти в армию.

– А страх опозорить семью – это не трусость?

– Почему мои близкие должны страдать от того, что я отказываюсь выполнять свой долг?

– А почему должны страдать вы из-за того, что подчиняетесь? Почему должны страдать другие? И о каком долге идет речь? Перед Богом, в которого ты веришь, или перед родиной?

– И о том и о другом. Я здесь отчасти потому, что верю – у нашей империи есть миссия. Западные державы многие сотни лет выжимали из Востока все соки. Они начисто выгребали из Азии и Африки всё, что только есть: золото, драгоценные камни, дерево, нефть – всё то, что принадлежит не им, белым, а людям с другим цветом кожи, будь то красной, желтой, коричневой или черной. И если я могу сделать хоть что-то, чтобы их остановить, пусть и будучи крошечным винтиком ужасной, жестокой машины, я это должен делать. А теперь я хочу ответить на ваш вопрос. Своим пребыванием здесь я служу Богу. Вы сбежали от мира и общества. С моей точки зрения, это поступок эгоиста. Вокруг вас творится история, а вы что? Подметаете пол в храме? А что, если нахлынет война приливной волной и смоет вас? Знаете, в чем разница между мной и вами? Я бросился в воду сам, а вы стоите и ждете, пока она не скроет вас с головой.

– Какие громкие слова, – фыркает Юлиан. – То есть вы считаете, что Японская империя – это страна-освободительница? Да чем вы отличаетесь от британцев или французов? У меня есть коротковолновый приемник. Зверства японской армии уже входят в поговорку. Думаете, мы тут не знаем, что случилось в Китае четыре года назад?

Намек на Нанкинскую резню выбивает Итиро из колеи.

– Я тогда еще не служил в армии. Не сомневаюсь, в Китае было много перегибов, но не исключено, что многое из того, что сообщали журналисты, сильно преувеличено.

Тадаси тяжело вздыхает и качает головой, тем самым изумляя друга до глубины души:

– Это вовсе не преувеличения, Итиро. Мы это с тобой прекрасно знаем. Это признал потом даже Мацуи[22].

Ну да, конечно. В конце концов, сколько можно притворяться и заниматься самообманом? Если армии плевать на своих солдат, она кидает их на вражеские укрепления, заваливая огневые точки противника мясом, с какой стати ей обращаться лучше с покоренным населением? Итиро во все глаза смотрит на друга, который отошел от них на несколько шагов и, встав к ним спиной, любуется долиной, залитой лунным светом.

Итиро понимает: его будущее туманно, однако при этом воспоминания о прожитой жизни становятся ярче и красочней, сверкая, словно грани бриллианта. Со времен студенчества, кажется, минула целая вечность. Они, как и многие студенты-первогодки, после первого дня занятий направились в идзакая[23]. Сётю[24] ему не понравилась, но он всё же продолжил пить, после того как Тадаси сказал, что после третьей чарки вся выпивка становится похожей на вкус. Они в голос пели дифирамбы Декарту, Канту, Шопенгауэру и многим другим философам. Итиро и Тадаси быстро прониклись друг к другу – они оба были родом из Кансая и говорили на одном диалекте.

Остаток вечера, как и последующие три года, пролетел совершенно незаметно. Быстро, слишком быстро.

Он поворачивается к Юлиану:

– И чего же вы от нас хотите? Желаете, чтобы мы сложили оружие? Заявить, что мы больше не готовы воевать? Да нас можно расстрелять за один разговор с вами на эту тему.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – соглашается Юлиан. – Не мне давать вам советы. Погодите немного, я скоро приду.

Он поднимается по ступенькам и скрывается в храме. Монах отсутствует всего несколько минут. Он возвращается с чарками из обожженной глины и большим кувшином, который поднимает, чтобы путники могли понюхать резко пахнущую жидкость, находящуюся внутри.

– Самогон из пальмового сока, – поясняет он. – Ко мне тут человек один заходит раз в неделю. Добрая душа, не забывает старика. И батарейки мне приносит, и выпивку, ну и всё остальное.

Они засиживаются допоздна. Алкоголь помогает им развеяться, и вскоре они забывают о дурном расположении духа. Теперь они хохочут и даже начинают распевать бирманские песенки, которым их учит монах. В какой-то момент Юлиан принимается рассказывать им совершенно невероятную историю, приключившуюся с ним в юности и определившую всю его дальнейшую судьбу.

Когда они сильно за полночь возвращаются в окутанный мраком храм, статуя Будды кажется Итиро еще величественней прежнего, словно она впитала в себя окружающую тьму. Итиро ложится на матрас, гадая, отчего ему так сложно быть таким, какой он на самом деле. Зачем он с такой страстью кидается защищать агрессию своей страны перед этим удивительным человеком, о встрече с которым они не могли даже подумать. Итиро всегда считал, что у него стойкий иммунитет к стадному чувству, вынуждающему человеку сказать: «Права она или нет, но это моя родина», однако не он, а Тадаси, тихий молчун Тадаси, не дрогнул и произнес слова горькой правды о том, что натворила Япония.

* * *

Он посыпается на рассвете, когда свет нового дня еще только робко начинает проникать сквозь высокие стрельчатые окна. Итиро чувствует усталость, всё тело ноет. Тадаси всё еще спит. Юлиана нигде нет.

Умывшись, Итиро выходит из храма.

Долина поблескивает в первых лучах, просачивающихся сквозь ветви густого леса. По сравнению с палящей жарой, мучившей их накануне, утро кажется блаженно прохладным. Ступая по траве, он подходит к самой кромке леса и обнаруживает отпечатки копыт буйвола, оставленные накануне ночью. В одном из отпечатков лежит цветок.

Итиро подносит цветок к лицу – маленький, белый, с желтой сердцевиной, он источает пленительный аромат, когда разотрешь его пальцами. Внезапно за спиной раздается хлопанье крыльев и царапающий звук когтей о сухие листья.

– Сегодня уезжаете?

Итиро оборачивается. Монах появился откуда ни возьмись.

– Я приготовлю вам провизию на обратную дорогу.

– Мы у вас в долгу.

Итиро понимает: предлагать деньги бессмысленно, и потому он спрашивает, есть ли какая-нибудь работа, которую они с другом могут сделать, прежде чем отправиться в обратный путь.

– В этом нет необходимости, – качает головой Юлиан. – Ваша помощь лишь будет напоминать о том, как мне не хватает лишних рук.

* * *

После того как они укладывают вещи, Юлиан, невзирая на возражения, объявляет, что проводит их до дороги. Они отправляются в путь, залитые солнечным светом цвета виски. На друзьях только штаны и футболки. Юлиан показывает куда-то на живот Тадаси.

– Что это у вас?

– Это называется «сэннинбари», святейший, – отвечает Тадаси. – Когда мы идем в армию, наши матери берут отрез ткани, выходят на улицу и просят женщин на нем вышить по стежку. После того как сделана тысяча стежков, работа над поясом считается законченной. Сэннинбари оберегает солдата в бою.

– А что означают эти два иероглифа на нем?

運 命

– Это «унмэй», что значит «судьба». По-китайски это читается «минюнь», да и пишут китайцы это слово, в отличие от нас, слева направо. Впрочем, они имеют на это полное право. Иероглифы как-никак придумали они.

Юлиан ведет их сквозь чащу. Здесь царит тишина. Сквозь густые листья просачиваются солнечные лучи. Точно так же, как и вчера, он бос, одет в розовато-лиловую тогу и ступает, опираясь на бамбуковую трость.

Примерно через час лес начинает редеть, сменяясь кустарником, и вскоре они оказываются на мощеной дороге.

– Мы очень вам признательны, – говорит Итиро, стоя у обочины. – За всё.

Юлиан молитвенно складывает ладони перед собой и кланяется друзьям.

– Я всего лишь обнажил то, что лежало почти на самой поверхности.

Тадаси, словно совершая торжественный ритуал, развязывает пояс и подносит его монаху – словно сдающийся воин, отдающий меч полководцу-победителю:

– Святейший, окажите мне честь, примите от меня этот дар.

Юлиан мягко отводит руки с подарком:

– Своим порывом вы и так оказали мне большую честь. Кроме того, вам этот пояс нужен куда больше, чем мне, разве не так?

Судя по виду Тадаси, отказ монаха его уязвил:

– Если не желаете брать мой пояс, может, хотя бы благословите нас?

Юлиан некоторое время раздумывает над его просьбой, а потом отвечает:

– Я верю в знание, а не в благословения. Если хотите, я научу вас тому, что было преподано мне.

Зная, как по древней традиции следует отвечать на подобное предложение, Тадаси произносит:

– Мы просим вас – научите нас.

– Станьте рядом со мной, – говорит Юлиан.

Друзья послушно делают, что он велит.

Монах наклоняется и кончиком посоха чертит на земле какой-то знак, состоящий из нескольких частей. Закончив, Юлиан встает на колени и сдувает пыль по краям борозд, в результате чего изгибы древнего символа ясно проступают на красной земле.

Когда друзья подступают поближе, чтобы рассмотреть его внимательней, Юлиан останавливает их:

– Я еще не закончил.

Когда монах очерчивает символ кругом, Итиро кажется, что по всему миру проходит легкая дрожь, а земля под ногами издает гул, словно монах только что завершил некий ритуал. От знака веет тайной и мощью.

– Ом. Это глас самой вселенной, – поясняет Юлиан. – Звук возникает на самом ее краю. Он – ось, вокруг которой вращается мир, и пустота, которая в нем доминирует. Он состоит из четырех элементов. Представьте потайное озеро где-то в самых глубинах земли, к поверхности которого устремляется рыба. Представьте, как ее морда появляется из воды, краткий миг, когда она, рассыпая брызги, зависает в воздухе, и как она плюхается обратно в озеро, как ее снова обступает вода. За всю жизнь вы можете постичь лишь самую малость из тайн, что таит в себе этот звук, открыть лишь крупицу возможностей, что он дает. Сейчас для вас этот звук лучший помощник для медитации и сосредоточения. Способ прикоснуться к трансцендентному, когда в том у вас возникнет необходимость.

Друзья долго стоят и глядят на знак, повторяя еле слышно его звучание, запоминая, как он выглядит.

Итиро кланяется Юлиану, а потом, вспомнив о том, что прошлым вечером рассказывал монах, спрашивает его:

– Юлиан, ваш родной город…

– Браунау-ам-Инн.

– Да, название знакомое, но никак не могу вспомнить, где я его раньше слышал. Этот город чем-то известен?

– Только одним, – Юлиан мрачнеет. – Там родился человек, который сейчас властвует над Германией и Австрией. Фюрер.

Итиро кивает:

– Удивительно, что вы с ним из одного города и при этом выбрали в жизни столь диаметрально разные пути.

– Он всегда был движим страхом и вожделением, а эти эмоции становятся причиной трагедий и в конечном итоге приводят к гибели. После моей кончины меня никто и не вспомнит. Именно к этому я и стремился.

* * *

Попрощавшись с монахом, друзья снова пускаются в путь. Им нужно вернуться в расположение части к вечеру, когда истекает срок действия увольнительных. По дороге они почти не разговаривают, изредка прихлебывая воду, чтобы растянуть ее запасы на подольше. Полуденный зной просто чудовищен. На горизонте дрожит марево, а неподвижные деревья кажутся такими сухими, словно еще чуть-чуть, и они вспыхнут как спички.

Они всё шагают и шагают. Час тянется за часом. Дорога, что извивается перед ними, исчезая где-то в раскаленной дали, остается совершенно безлюдной. Когда им на глаза попадается указатель, свидетельствующий о том, что до части уже близко, Итиро останавливается и ждет Тадаси, который плетется позади него с мечтательным выражением лица.

Воздух жжет легкие. Итиро делает большой глоток воды.

– Зачем ты хотел подарить ему пояс?

– Это просто тряпка. На кой он мне?

– Его сделала твоя мать.

– Моя мать или правительство?– смеется Тадаси.– Может, я как раз пытался его сберечь, отдав Юлиану. У него-то он явно будет целее, чем у меня. Надо было вообще этот пояс дома оставить. Или подарить какому-нибудь пехотинцу. Им они нужнее. Да и у меня будет больше шансов, что моя душа обретет покой в храме Ясукуни[25].

– Может, тогда и мне отдать кому-нибудь мой пояс?

– Нет, ты еще свидишься со своей матерью.

Итиро, снова двинувшийся в путь, резко останавливается.

– Что ты несешь? Это еще что за пессимизм?

Друзья смотрят друг на друга. Вдалеке уже показался их лагерь. Часовые с вышек кричат, чтобы они подняли руки. Они начинают считать от десяти до одного, после чего, как они предупреждают, откроют огонь.

Итиро поднимает руки. В правой он держит удостоверение. Итиро громко выкрикивает свое имя, звание и номер. Солдаты не опускают винтовок, потому что Тадаси с совершенно спокойным видом продолжает шагать по направлению к воротам. Судя по выражению лица, он сейчас сосредоточен на том, что сокрыто от глаз остальных.

– Что ты делаешь? – кричит Итиро.

Тадаси словно его не слышит. Еще меньше внимания он обращает на часовых, которые продолжают отсчет. ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ, ТРИ… ревет сирена – это сигнал тревоги. Солдаты в лагере хватаются за оружие и бегут занимать позиции. Тадаси оборачивается. Итиро узнает выражение на лице друга. Так выглядит человек, истово верующий, что поступает правильно.

– Попроси за меня прощения у моей матери.

* * *

Итиро взмывает в небо над Бенгалией, совсем неподалеку от бирмано-индийской границы. Он летит на «Кавасаки Ки-48», которому враги отчего-то дали девичье имя Лили. Он берет курс на Читтагонг, располагающийся почти в трехстах километрах от их части. Задание у него простое – сбросить пропагандистские листовки у небольшой рыболовецкой деревушки у берега моря. Изначально эту боевую задачу должен был выполнять Тадаси.

Пока они не смеют соваться к городу, поскольку там, скорее всего, британцы развернули средства противовоздушной обороны. И всё же, несмотря на это, раньше японские бомбардировщики так далеко не залетали. По сути дела, этот полет – прелюдия перед массированным бомбовым ударом по Читтагонгу.

С тех пор как его друг, нашпигованный пулями, неделю назад испустил дух у него на руках, жизнь Итиро превратилась в настоящий кошмар. Его допрашивали, обвиняли во всех смертных грехах, угрожали ему. Ему сказали, что его отдадут под трибунал, с позором выгонят из армии, а в какой-то момент даже сообщили, что вообще расстреляют за измену. Как это ни парадоксально, но именно нелепые обстоятельства смерти Тадаси и спасли Итиро. Командир части так и не смог решить, за какое именно нарушение ему отдать Итиро под суд. Сыграло свою роль и то, что со смертью Тадаси в дивизии осталось совсем мало толковых пилотов.

Монах своими разговорами посеял в умах друзей семена сомнений, но именно у Тадаси они куда быстрее дали всходы. Итиро очень хотелось оплакать товарища, но он обнаружил, что бремя скорби требует мужества, которым Итиро не мог похвастаться.

Он давит на штурвал, и самолет ныряет в одеяло кучевых облаков, которыми затянута Бенгалия. Прорвавшись сквозь их слой, пилот видит землю с высоты трех километров. Изрезанная широкими реками и лиманами, Бенгалия с такой высоты напоминает исполинскую зеленую руку, которая тянется к заливу. Снизившись еще немного, он замечает и более мелкие детали – аккуратные золотистые квадратики полей, зеленые заливные участки, где выращивают рис, и воду, поблескивающую серебром в лучах заходящего солнца.

Высота тысяча двести. А скоро будет и девятьсот. До зоны выброски остаются считаные минуты. Сейчас он так близко к земле, что видит сгрудившиеся глиняные мазанки, крытые соломой, окруженные зарослями ореха. Услышав звук моторов, люди внизу задирают головы и начинают разбегаться. Их конические шляпы очень похожи на те, что носят японские крестьяне.

Показания высотомера неуклонно снижаются.

Четыреста пятьдесят… Четыреста двадцать пять… Осталось меньше минуты.

Четыреста…

Триста шестьдесят…

Он выравнивает штурвал и ложится на курс.

За пятнадцать секунд до сброса он вдруг замечает девочку – крошечную фигурку в белом. Тянется к биноклю. Ей не больше шести-семи лет. Малышка застыла от ужаса. В одной руке она держит ведро – видать, ее послали за водой. На миг ему кажется, что им удается встретиться взглядами.

Десять секунд.

Кроме девочки, больше никого нет.

Пять секунд.

Она аккурат в самой точке сброса японской пропаганды для бенгальцев. Итиро тянет за рычаг. Самолет извергает из себя шлейф красных, желтых, черных листовок – превращающийся в облако, напоминающее Итиро стаю бабочек.

У него есть несколько секунд, чтобы насладиться видом, прежде чем набрать высоту, пройдясь вдоль кромки леса. Из-за мощного горизонтального отклонения ветра штурвал идет с трудом. Итиро приходится приложить немало сил, и он чувствует усталость.

Внезапно раздаются два звука: резкий, частый кашель и вой, свидетельствующий о разгерметизации кабины. Итиро кажется, что ему кто-то со всей силы врезал кулаком. Боль обжигающая, от такой хочется сорваться на крик. Правое плечо мокрое от крови. Очередь пробила фюзеляж, и одна из пуль попала в него, в Итиро. Кто же мог подумать, что у британцев и здесь есть силы ПВО?

Мужчина видит, как на датчике стремительно падает уровень топлива. Его самолет неуклонно идет вниз. В глазах мутнеет. Хватка на штурвале слабеет.

Чувствуя, что вот-тот потеряет сознание, Итиро, словно утопающий за спасательный круг, цепляется за символ, который изрыгает на поверхность гаснущая память. Символ и звук.

Он произносит «ом». Удивительно, но это помогает хотя бы отчасти притупить боль. Перед взором с беспредельной ясностью встает знак, который Юлиан начертил на земле, и туман в глазах пропадает. Итиро поворачивает самолет влево и пускает его над водой. Барашки пены над волнами напоминают заснеженные вершины Эвереста. Он направляет бомбардировщик к пляжу. Итиро кажется, что он вот-вот зацепит бортом зернистый песок. До земли метров тридцать – не больше. Лучше сесть на воду. Так меньше шансов детонации топлива, да и люди не пострадают. Может, даже ему удастся уцелеть.

Навстречу ему устремляется гряда холмов, и он снова тянет штурвал на себя. Итиро слышит лязг рвущегося металла. Последняя его мысль о рыбе, выпрыгивающей из воды. Плюхаясь обратно, рыба устремляется вниз, на дно, во тьму.

Книга вторая

Око бури

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

Бар «Стрекоза» – неброский, пройдешь и не заметишь. Чтобы в него попасть, нужно подняться на второй этаж дома, расположенного на одной из боковых улочек. Оказавшись внутри бара, Шахрияр обнаруживает, что заведение совсем небольшое. Зал имеет квадратную форму, а барная стойка располагается в дальнем конце. Звучат басы – играет электронная музыка. Работает проектор – прямо на стене мелькают кадры анимэ. Навстречу гостю идет женщина в черном:

– Столик на одного?

– Нас будет двое, я пока подожду у бара.

Он пришел на полчаса раньше. Просмотрев меню, Шахрияр заказывает японский лимонад «Рамунэ», решив, что пока ему пригодится ясная голова.

Близится семь часов. «Стрекоза» мало-помалу начинает заполняться. Посетители в основном молодежь.

Четверть восьмого. Половина восьмого. Теперь «Стрекоза» забита почти что битком. Слышен гул разговоров. Шахрияр уже собирается попросить у бармена счет, как вдруг появляется Катерина. Увидев его с порога, она машет Шахрияру рукой и направляется к нему. Она одета в черное облегающее коктейльное платье, доходящее до колен, но при этом оставляющее плечи оголенными. Волосы собраны и поблескивают, словно они из золота. С каждым ее шагом вздрагивают и раскачиваются длинные каплевидные сережки в ушах. Она целует его сперва в одну щеку, потом в другую. С такого расстояния ему удается уловить запах ее духов. От кожи Катерины исходит еле заметный аромат лилий. Шахрияру сразу становится видно, с какой тщательностью девушка наносила макияж. Наверняка, когда она шла по улице, на нее оглядывались мужчины.

Катерина водружает на барную стойку сумочку – черную, изящную, совсем как ее платье.

– Быстро нашли этот бар?

– Нет… вы… вы куда-то собираетесь после нашей встречи?

– Нет. А чем вызван ваш вопрос?

– Вашим нарядом.

Катерина смеется:

– Что, девушке вечером в пятницу и нарядиться уже нельзя, а? – Она встречается взглядом с барменом. – Мне «водку-сауэр». А вам?

– «Тьму и бурю», – отвечает Шахрияр.

Вскоре бармен возвращается с напитками. Шар и Катерина принимаются их потягивать, разглядывая отражения друг друга в зеркальных панелях за спиной бармена. Стоит неестественная тишина.

– Вы часто назначаете встречу с клиентами в баре после работы?

– Нечасто. Но ваше дело, мистер Чоудхори, не совсем обычно.

– Что в нем такого сложного?

– Я не сказала, что оно сложное.

– Вы сказали, что оно не совсем обычное.

– Это не одно и то же. Когда дело сложное, вариантов его решения не особенно много.

– То есть оно простое?

– На первый взгляд – очень простое. Поскольку вступление в брак – не ваш вариант, у вас есть только один способ легально остаться в Америке – получить рабочую визу. Но это – вопрос везения.

– Я всё перепробовал, – вздыхает Шахрияр. И это правда. Он активно рассылал резюме на самые разные вакансии: и преподавателя, и научного сотрудника, и политолога, и аналитика. Даже если у работодателя вспыхивал крошечный огонек интереса, он тут же гас, стоило Шахрияру ответить на вопрос: «Есть ли у вас разрешение на работу в США?»

– Может, не всё? Ни одному человеку не под силу всё перепробовать. Как раз для этого мы и существуем. Мистер Ахмед что-нибудь придумает. Я в этом абсолютно уверена.

– Ваша вера в его могущество просто непоколебима, – улыбается Шахрияр.

– На то у меня есть причины.

– Что вы имеете в виду?

Катерина окидывает взглядом клуб. Шум становится совершенно невыносимым. Посетители начинают подниматься из-за столиков и устремляются на танцпол. Диджей в наушниках и темных очках врубает джей-поп.

Девушка кладет на барную стойку двадцатку и кидает на Шахрияра взгляд:

– Давайте пройдемся.

* * *

Они идут по району Адамс Морган. Вечер теплый. Днем прошел дождь, и в воздухе висит влага, отчего вокруг фонарей образуются светящиеся ореолы. Их путь пролегает по Восемнадцатой улице – им приходится пробиваться через толпы веселящихся студентов и прочих гуляк.

Они сворачивают на Онтарио-роуд. Здесь царит практически полное безлюдье. По левую и правую руку – жилые дома. В конце улице обнаруживается крошечный сквер, а в нем скамейка, на которую они садятся.

– Мистер Чоудхори, вам известно, что такое виза К-1? – спрашивает Катерина.

– Нет.

– Тогда мне придется кое-что объяснить. Это случилось три года назад. Мы с моей матерью жили в Киеве. Наша квартира находилась в одной из многочисленных хрущевок, построенных в шестидесятые. Мой отец был инженером. Умер, когда я была еще подростком. Государство выделило за него пенсию. Плюс к ней стипендия, кое-какие заработки, в общем, мне удалось окончить университет. Отделение электронной схемотехники. Я хорошо владела английским, у меня имелся диплом приличного университета, да вот беда: работу по специальности найти было невозможно – ни в Киеве, ни в стране в целом. Я устроилась на полставки в одну из компаний – стоять на рецепции – и параллельно искала настоящую работу. Однажды подруга рассказала мне об одном сайте. В те времена таких сайтов было много. С ее слов, от меня многого не требовалось. Мне надо было написать пару строк о себе, ну или, если что, за меня это могли сделать хозяева сайта, предоставить свои лучшие фотографии – и, кто знает, может, я и приглянусь какому-нибудь джентльмену из Америки, Канады или Западной Европы. Я подумала и согласилась. Ну и стала жить дальше. Решила: если чего и выгорит, то для меня это будет словно выигрыш в лотерею. И вот что получилось. Мои фотографии привлекли внимание мужчин. Очень многих. Я не хвастаюсь, к тому моменту я уже привыкла, как мужчины реагируют на мою внешность. Подавляющее большинство из тех, кто мне писал, были моральными уродами. Извращенцами. Я получила столько мерзких сообщений и фотографий, что уже была готова удалить профиль, но тут со мной связался Говард. Да, он оказался значительно старше меня – сорок три года. У него был свой бизнес в Вирджинии, связанный с ремонтом электротехники. Говард ранее состоял в браке, и у него были две дочери подросткового возраста. Высокого роста и неплохо выглядел для своего возраста. Да, может, и не красавец, но со вкусом одет, и у него было доброе лицо. И самое главное, в первом его сообщении речь шла не о красоте моего лица или фигуры. Он написал мне о моем имени, мол, его бабушку, которая перебралась в Штаты из Швеции, тоже звали Катерина.

Мы стали переписываться, потом дело дошло до видеообщения по интернету. Говард оказался настоящим американцем. Ну, знаете, таким располагающим. Громко хохотал, отчего сразу как-то становилось легко и просто. Не скажу, что я в него влюбилась, но подумала, что в какой-то момент во мне могут вспыхнуть к нему чувства. Он подал прошение о предоставлении мне визы К-1. Ее еще называют «визой невесты». Ну или жениха, хотя по большей части ее оформляют для женщин. Если вы американец и вам нравится человек, с которым, вам кажется, вы можете связать свою судьбу, вы просите оформить ему такую визу. Человек приезжает в Штаты, и у вас три месяца, чтобы понять, подходите ли вы друг другу или нет.

Итак, Говард подал прошение в иммиграционную службу. Через месяц бюрократическая машина дала зеленый свет, и документы отправились в Киев. Мы с Говардом прыгали от счастья. Моя родня тоже была за меня рада, но при этом очень переживала. Да я и сама дико волновалась. Потом одним январским днем я собрала все свои документы: и паспорт, и водительские права, и свидетельство о рождении, и медицинскую карточку, и дипломы, и копии всех писем, которыми мы обменивались с Говардом… Я четыре часа стояла на морозе в очереди в американское консульство. Оно находилось в большом, массивном здании, напоминавшем тюрьму. Когда меня впустили внутрь, я стала ждать собеседования. Меня допрашивала худая неулыбчивая женщина. Чего я от нее только не наслушалась… Она разве что не назвала меня мошенницей, едущей в Америку за грин-картой. По всей видимости, я ее все-таки убедила. Визу мне дали. Правда, мне ее пришлось ждать еще месяц, по прошествии которого самолет компании «Аэрофлот» со мной на борту совершил посадку в аэропорту имени Даллеса. Вживую Говард оказался точно таким же, как и по видеосвязи. Добрый, милый, ласковый, остроумный, обаятельный. За первый месяц моего пребывания в Штатах мы побывали в Нью-Йорке, Диснейленде, Чикаго. Мне казалось, что я очутилась в раю. Мне уже чудилось, что я и в самом деле люблю Говарда. В Штатах всё казалось проще, чем дома. Тут даже воздух другой. Одним вечером после ужина я набралась смелости и созналась ему в том, что скрывала от него все полгода нашего знакомства, – Катерина открывает сумочку. Всё то время, пока она говорила, девушка смотрела куда-то вдаль. Казалось, она так глубоко погрузилась в воспоминания, что просто забыла о Шахрияре. Некоторое время Катерина роется в сумочке, пока не находит маленький фотоальбом, складывающийся гармошкой. Девушка разворачивает его, и тот начинает раскачиваться на легком ветру.

Шахрияр берет протянутый альбом и видит, что в нем фотографии девочки. Золотоволосой, очень похожей на красавицу, сидящую рядом с ним.

– Ульяна. Ей сейчас девять. Живет в Киеве с моей матерью.

– И как отреагировал Говард?

– И вы еще спрашиваете? Плохо отреагировал. Всю доброту и очаровательность будто смыло. Сказал, что и не подозревал, что у меня ребенок. Что это нечестно с моей стороны. Что он больше не может мне доверять. Мне пришлось переехать в отель. Денег почти не было. В ту ночь я плакала, пока не уснула. Я сама во всем была виновата. Это ж я решила не рассказывать Говарду о дочери. Это была моя ошибка. Я думала, что потом смогу привезти сюда Ульяну. Что у нас получится жить одной большой семьей. Почему вначале молчала про Ульяну? Говарда боялась отпугнуть. Я занималась самообманом, уверяла себя, что, когда мы встретимся вживую, ему будет легче меня простить за ложь. И мне удалось себя в этом убедить. Я увидела рекламу услуг мистера Ахмеда в газете и записалась к нему на встречу. Он мне сказал ровно то же самое, что и вам: будет непросто, но он придумает, как мне остаться в Штатах. Но у него ничего не получилось, и тогда он предложил мне стать его ассистенткой. Он сам подаст прошение о рабочей визе, и будет делать это регулярно, пока я не получу грин-карту. Ну а в свободное от работы время я учусь в университете – получаю юридическое образование. Занятия по вторникам и четвергам. В мае у меня будет диплом. С дочерью я общаюсь каждый день. Иногда по телефону, иногда по видеосвязи – если скорость интернета позволяет. И знаете, мистер Чоудхори, чего я боюсь больше всего?

– Что вы не сможете перевезти сюда дочь?

– Нет, я опасаюсь, что Ульяна переменится. Станет относиться ко мне иначе. Связь между матерью и ребенком тоньше паутинки. Держится-держится, а потом раз – и рвется.

Катерина поднимает на него взгляд. В ее глазах слезы, она их отирает.

– А у вас что? – спрашивает она.

– Вы о чём?

– У вас дочь. Но при этом вы не состоите в браке с ее матерью. Поведаете мне свою историю?

– Она печальна. Но дочка – вся моя жизнь. По крайней мере, сейчас.

– Может, вам станет легче, если вы всё расскажете?

Шахрияр смотрит на нее. Катерина подается вперед. Рот девушки чуть приоткрыт. В свете фонаря от ее красоты перехватывает дыхание.

Он отводит взгляд, набирает в грудь побольше воздуха и начинает говорить.

Шахрияр

Над Атлантикой, август 1993 года

Полет из Лондона до Вашингтона длится шесть часов. В какой-то момент он просыпается в темноте, разбуженный поскрипыванием тележки с едой и напитками, которую толкает перед собой бортпроводник. Шахрияр поднимает вверх шторку иллюминатора. Самолет, мчавшийся вслед за садящимся солнцем, проиграл гонку. Океан под облаками приобретает темно-синюю окраску.

Шахрияр вел безбедную жизнь. И в школу, и в университет его возили на машине с водителем – как и многих других юношей его круга и поколения. На выходных он отправлялся играть в футбол, крокет или посещал кино с друзьями из таких же обеспеченных семей, как и его собственная.

Даже по консервативным меркам мусульман-бенгальцев он достаточно поздно стал задумываться о создании семьи. Да, у него были девушки, но ни разу дело не доходило до того, чтобы он попросил своих родителей «поговорить» с ее родителями. Он время от времени покуривал, что скрывал, перебивая табачный запах листьями гуавы из сада, которые жевал, прежде чем войти вечером в дом, но в остальном всегда был примерным сыном. Он даже ни разу не прикоснулся к алкоголю.

Когда Шахрияр жил в Дакке, его каждое утро будила Рина – няня, которая заботилась о нем, сколько он себя помнил. Из женщин, за исключением матери, она была для него роднее всех. По утрам она всегда подносила ему горячий чай с молоком, а потом, пока Шахрияр мылся, готовила ему одежду. Одевшись, он завтракал с родителями у реки. Ему часто думалось, что их сдержанные негромкие голоса напоминают чарующую песню, которая льется под аккомпанемент звяканья тарелок, бокалов и столовых приборов.

Он крепко сбитый и смуглый – и потому мало напоминает отца и мать. Они оба высокие, стройные и отличаются светлой кожей и ястребиными носами, свойственными могольской аристократии. За год до того как Индию разделили на три части, что стало величайшим историческим событием с тогда еще непредсказуемыми последствиями, родители перебрались из одного будущего государства в другое: из Индии в то, что стало Восточным Пакистаном, а затем – Бангладеш. Через двадцать один год после этого у них родился Шахрияр. Отец и мать в то время были уже далеко не молоды.

Именно поэтому мать зовет Шахрияра «мое маленькое чудо».

* * *

Офицер иммиграционной службы в аэропорту Вашингтона – чернокожий, с седыми волосами и добрыми глазами. Шахрияр впервые видит живого африканца. Офицер смотрит на него из-под узеньких очков изучающим взглядом.

– И что вы, молодой человек, собираетесь изучать в Джорджтауне?

– Экономику, сэр.

– Вы на бакалавра?

– Вообще-то уже на магистра.

– Но вы выглядите так молодо! – удивленно выгибает брови офицер.

Шахрияр забирает с багажной ленты одинокий чемодан и выходит из здания терминала. Он направляется к автобусной остановке. Вид оттуда открывается безобразный и вместе с тем унылый. Небосвод заслоняет бетонная коробка аэропорта. Желто-белые такси сражаются с красно-белыми автобусами за места. На автобусной остановке стоят и другие люди – пестрая палитра самой разной внешности и оттенков кожи. Все они ждут, когда приедет автобус и увезет их отсюда в новый мир.

Шахрияр протискивается в уголок остановки. Оказавшись под крышей из мутного пластика, за которым виднеется безбрежная синева неба Вирджинии, он съеживается, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.

* * *

Несколько недель он живет в видавшем виды отеле в Калораме, а потом отыскивает себе постоянное жилье. Его внимание привлекает листок, висящий на факультетской доске объявлений. На листке аккуратным почерком выведено: «Сдается комната. Есть стиральная машина и отдельная ванная. Для ответственных квартиросъемщиков, прилежных и тихих. Возможно питание. Никаких шумных вечеринок!»

Судя по адресу, жилье находится в Джорджтауне. В одном из многоквартирных домов, которым там несть числа. Позвонив по телефону и убедившись, что комнату еще не сдали, он просит разрешения подъехать и посмотреть ее. Хозяин – пожилой джентльмен по имени Карл Лорсон. Он встречает Шахрияра на пороге и ведет его смотреть комнату. Она расположена на втором этаже в конце коридора – просторная и залитая солнцем. Она выглядит так, словно ее предыдущий обитатель съехал всего день назад. У стены стоят клюшки для хоккея и лакросса, напоминая трехмерные граффити. На полках над столом – потрепанные книги: «Над пропастью во ржи», «Посторонний», «Сердце тьмы».

Комната напоминает ему его собственную, ту, что осталась в Бангладеш, вот только у него у стены стояли клюшки для крокета и ракетки для бадминтона, а на полках – работы Тагора, Гуха и книги по исламу.

Они идут с хозяином в гостиную, где присаживаются, чтобы обговорить все детали. Беседа идет неспешно и длится около часа. В ходе нее он узнает, что Карл Лорсон родом из Висконсина. Он потомок норвежцев, осевших в тех краях в девятнадцатом веке. На фотографиях, висящих на стене, запечатлен Карл со стройной темноволосой супругой. Они стоят позади трех мальчиков и двух девочек. Если сравнить фотокарточки, становится видно, как с течением времени растут дети. На самых последних двух фотографиях уже появляется толпа внуков, но при этом супруги Карла там уже нет.

– Жизнь раскидала их по всей стране, – поясняет хозяин квартиры, заметив взгляд Шахрияра. Карл поясняет, что видится с детьми и внуками дважды в год – на Рождество и День благодарения. Его старший сын Патрик, в комнате которого предстоит жить Шахрияру, сейчас работает инженером в Финиксе.

Шахрияр ощущает прилив сочувствия к мужчине. Он вспоминает многолюдную Дакку, бурлящую жизнью, как просыпался поутру в день Ураза-байрама, как отправлялся с родителями в мечеть на их машине, мчавшейся по непривычно пустынным улицам, как они ходили в гости к друзьям и родственникам. Как и для большинства бенгальцев, для него была совершенно непостижима мысль о том, что ребенок может добровольно навсегда расстаться с родителями.

Карл, по всей видимости, сдает комнату не ради денег, а чтобы у него была компания. До выхода на пенсию он работал экономистом в статистическом управлении Министерства труда и заработал достаточно, чтобы в старости ни в чем себе не отказывать.

– Ты вроде бы славный малый, – говорит он Шахрияру. – Такие, как ты, сидят, уткнувшись носом в учебники, и не куролесят.

Они встают с дивана и отправляются на экскурсию по квартире мистера Лорсона, которая оказывается на удивление большой. Комнаты просторные, заставленные массивной мебелью из дерева. Все эти столы и стулья напоминают Шахрияру беженцев из прошлого, страшащихся современного мира. Квартира приходится Шахрияру по вкусу. Он словно оказался в особняке из романа «Грозовой перевал». Наверняка ему тут будет комфортно грызть гранит науки.

– Депозит вносить нужно? – спрашивает Шахрияр.

* * *

Шахрияр переезжает в новое жилье. Теперь в комнате ощущается его присутствие. Рядом с пластинками «Дайр стрейтс» и «Дженезис», принадлежавшими Патрику, появляется музыкальная коллекция Шахрияра – музыка в стиле соул. Покрытые пылью тома Стивена Кинга и Роберта Ладлэма теперь стоят, привалившись к поваренным книгам Сиддики Кабир[26] и собраниям стихов. Застывшие маятники медалей, выигранных Патриком в соревнованиях по плаванию и борьбе, теперь соседствуют с кистями бангладешского макраме, которое Шахрияр привез из дома.

Постепенно его жизнь в Америке входит в привычное русло. На завтрак он ест рогалики с кремовым сыром и читает газету. Он бегает по утрам, чтобы избавиться от животика, образовавшегося за первый месяц в Штатах. Улицы в Джорджтауне представляют собой череду подъемов и спусков, но Шахрияр не обращает внимания на боль в коленях. Карл с интересом относится к его учебе. Время от времени Шахрияр обнаруживает на обеденном столе вырезки из газет по экономике. На полях – комментарии Карла.

Он покупает подержанную машину – «Шевроле-Малибу» 1983 года. Она маленькая, зато ни малейших следов ржавчины. За рулем Шахрияр куда увереннее чувствует себя на улице, чем на автостраде. Стоит скорости перевалить за сто десять километров в час, как машину начинает трясти, словно в лихорадке, и качать из стороны в сторону.

Именно на этой машине, презрев страх и вцепившись намертво в руль, он в канун Рождества отправляется по трассе I-95 в Новую Англию, чтобы своими глазами поглядеть на настоящую зиму в сельской Америке. Там, в Вермонте, в городишке Стоу, сняв у одного фермера домик, он любуется, как снег сыпет с неба, покрывая толстым слоем головные уборы, улицы и ветви кленов, берез и дубов. Впервые за полгода, наблюдая в полнейшем одиночестве за безмолвно падающим снегом, Шахрияр наконец ощущает, как же далеко он забрался от дома.

* * *

На Новый год, вместо того чтобы пуститься в новые странствования, Шахрияр затворяется в комнате, чтобы поработать над магистерской диссертацией, посвященной практическому применению теории спонтанного порядка Хайека для предотвращения природных катаклизмов. Шахрияр обещал представить научному руководителю изложение проблемы исследования к началу апреля, но к февралю становится ясно, что он из-за своей привычки всё постоянно откладывать не успевает к сроку. Каждое утро он просыпается с ощущением ужаса перед надвигающейся катастрофой. Вечера Шахрияр проводит в библиотеке, убедив работников предоставить ему одну из кабинок для научной работы, что является привилегией аспирантов. Шахрияр подпитывает себя кофе, который заедает чипсами. Он теряет счет дням, отводя себе на сон считаные часы.

Однажды вечером в начале марта он засыпает за одним из трудов Хайека. Шахрияр просыпается через два часа – на его лице отпечаталась книга. Он перечитывает две последние страницы своих конспектов, представляющих собой полнейшую бессмыслицу, издает смешок и встает, чтобы размяться. В библиотеке на первый взгляд царит безлюдье. Внезапно он замечает ноги в кедах, торчащие из кабинки у окна.

– Простите, – обращается Шахрияр к этому обитателю библиотеки – столь же одинокому, как и он. – Вы не приглядите за моей сумкой? Мне хотелось бы сходить за кофе.

Не успев договорить, Шахрияр понимает, что знает человека, к которому он обращается.

– Ой, привет! Как жизнь? – спохватывается он.

В ответ тот кивает Шахрияру в знак того, что он его тоже узнал. Как же его зовут? Никиль? Нитеш? Он индиец, хотя родился в Америке. Голова бритая. Шахрияру вспомнилось это потому, что он входит в университетскую сборную по плаванию.

– Не переживай, – с улыбкой отвечает парень. – Буду рад присмотреть за твоими вещами. Ты только возвращайся побыстрей, а то я вот-вот усну.

Нитэн. Он вспоминает его имя, когда выходит на улицу. Живет неподалеку от Ниагарского водопада – там его родители держат мотель. Нитэн рассказывал, что всё лето им помогает, а на выходных часто ездит в Канаду, в Торонто.

Купив кофе себе и Нитэну, он возвращается и обнаруживает, что вход в библиотеку перегородила группа экскурсантов. Гид, девушка в темно-бордовом пальто и кепке, обращается к группе приподнятым, радостным голосом, который резко контрастирует с холодной унылой погодой.

Несмотря на стужу, Шахрияр не торопится в библиотеку. Он стоит, потягивая кофе, и слушает, как девушка рассказывает об истории библиотеки. Ее темно-рыжие волосы стянуты в хвост, а горло замотано полосатым шарфом. У нее зеленые глаза. Шахрияр не может оторвать от нее взгляд, однако, когда они встречаются глазами, девушка награждает его лишь быстрой дежурной улыбкой. Шахрияр спохватывается – его же ждет Нитэн, сторожащий вещи! Шахрияр заходит в библиотеку и больше не думает о девушке-экскурсоводе.

* * *

Примерно через месяц, когда работа над черновиком диссертации сдвигается с мертвой точки и уже идет полным ходом, Шахрияр, вернувшись домой, обнаруживает письмо. В верхнем правом углу – гербовая печать с орлом, а под ней зеленым отпечатаны слова «воинский учет». Еще ниже – его фамилия с кучей ошибок.

Он вскрывает письмо и, не снимая рюкзака, пробегает его глазами. Потом прочитывает снова. Затем отправляется искать Карла.

Хозяин квартиры у себя в кабинете. Он читает «Нью-Йоркер», сдвинув на нос очки. Карл едва удостаивает взглядом официальное письмо и бланк, которые протягивает ему Шахрияр.

– Это требование о постановке на воинский учет, – поясняет Карл. – Министерство обороны ведет учет мужчин, которых потенциально может призвать. Встают все, у кого возраст подходящий.

– Призвать? – переспрашивает Шахрияр.

– Ну да. На службу в армию.

– Это какая-то ошибка.

– Скорее всего, они не знают, что ты иностранец, – лизнув палец, Карл переворачивает страницу. – Думаю, можешь на это наплевать, тебя это на касается.

Шахрияр не может вот так взять и отмахнуться от официального письма. Он сидит у себя за столом. Перед ним сборник новелл «Невидимые города». Чуть в стороне – письмо. Он видит его боковым зрением. Письмо не дает ему покоя, словно рядом лежит труп. Шахрияр снова его перечитывает. Штраф за отказ отправить заполненный бланк может доходить до четверти миллиона долларов или караться тюремным заключением на срок до пяти лет. Или и то и другое.

* * *

На следующее утро он отправляется в университетский департамент по работе с иностранными студентами, регистрируется и принимается ждать своей очереди. Перед ним еще двое студентов – высокий блондин в черном и девушка в хиджабе. Их вызывают по фамилиям – сперва Харакку, потом Илан.

Ждать приходится долго. Наконец из кабинета появляется Илан, которая, проходя мимо Шахрияра, виновато ему улыбается.

Из-за двери появляется рыжеволосая девушка, она сверяется со списком:

– Чоу-дхо-ри? – Рыжеволосая знаком приглашает зайти.

Пол кабинета покрыт ковролином. Здесь чисто и при этом нет ничего лишнего. Из окна открывается вид на реку Потомак, над которой чередой бетонных арок тянется мост Ки-бридж.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает девушка.

Он тут же отводит взгляд, силясь вспомнить, где раньше видел эту улыбку. Затем он спохватывается – в Америке ведь принято смотреть в глаза. Он поднимает на девушку взор и объясняет цель своего визита.

– Вы позволите взглянуть на письмо? – она протягивает руку, которая точно так же, как и ее лицо и плечи, покрыта веснушками. Рыжие волосы заправлены за уши, зеленые глаза чуть прищурены.

Девушка, поджав губы, целую минуту изучает письмо. Наконец, пожав плечами, она со смущением признаётся: она не знает, что с ним делать. Сказав, что ей надо посовещаться с коллегой, она выходит из кабинета и вскоре возвращается.

– Колин сказал, чтобы вы просто заполнили форму и отправили по указанному адресу. Можете не переживать, на войну вас не отправят, – она хихикает.

Шахрияр тоже смеется в смущении. Сколь же нелепыми сейчас, при свете дня, кажутся ему вчерашние страхи.

– Чем я еще могу вам помочь?

– Может, напомните мне, где мы с вами прежде встречались? Ваше лицо кажется мне удивительно знакомым.

– Думаю, у библиотеки. С месяц назад. Я была с тургруппой.

К Шахрияру возвращаются воспоминания о событиях того дня.

– Да-да, вы правы. Вы были еще в бейсболке и шарфе… – он протягивает руку. – Меня зовут Шар.

– А меня Вэл, – она пожимает его руку.

* * *

Весь остаток дня он никак не может выкинуть из головы воспоминания о прикосновении Вэл и ее улыбке. Повинуясь внезапному порыву, прежде чем уйти, он попросил у нее визитку на тот случай, если у него возникнут еще вопросы. При этом он застенчиво улыбнулся, понимая всю нелепость подобной отговорки.

Весь следующий день он то и дело достает из кошелька визитку и перечитывает ее. Вэлери Найдер. Визитка в кармане придает ему уверенности. Она словно расписка, подтверждающая то, что девушка тоже испытывает к нему пусть и минимальный, но интерес.

После кофе в библиотеке он стал чаще общаться с Нитэном. Вот и сейчас он обращается к своему другу-американцу за советом, что делать дальше. Нитэн отвечает, что Шахрияру нужно просто позвонить Вэл и пригласить ее на свидание. Шахрияр к такому не привык. Дома, перед тем как пригласить девушку на свидание, он общался с ней на протяжении нескольких месяцев, а то и лет.

– Да что тут зря время тянуть? – настаивает на своем Нитэн.

* * *

Проснувшись однажды утром, Шахрияр направляется к телефонной будке в укромном уголке университетского кампуса. Всю ночь лил дождь. В лужах на тротуаре плавают листья. Сияет солнце, воздух чист и свеж.

Он набирает семь цифр, нажимая на квадратные алюминиевые кнопки, немного истертые от частого использования. С каждым нажатием раздается тихий короткий гудок – словно удар колокола, звонящего по его душе. На часах 9:35. Она уже пять минут как должна быть на работе.

Она снимает трубку после третьего гудка.

– Ректорат по делам иностранных студентов. Вэлери Найдер слушает.

Он застывает, будто окоченев. Отчасти он надеялся, что услышит автоответчик. Если он поговорит с девушкой вживую и она его отвергнет, это будет куда болезненней. Несмотря на волнение, он говорит спокойным голосом.

– Привет, это Шар. Я на прошлой неделе к тебе заглядывал.

– Ой, это ты? Привет! Как жизнь?

Она его узнала. И радость вроде бы неподдельная.

– Чудесно. Я хотел спросить, не хочешь ли ты сходить куда-нибудь выпить кофе, – поспешно говорит он.

– Я не пью кофе, – немного помолчав, отвечает она.

Шахрияр разевает рот, соображая, что сказать. Он думал, что отказ причинит ему боль, но в данный момент он ровным счетом ничего не чувствует.

– Так что, может, лучше выпьем чаю? – вдруг предлагает Вэл.

Он прислоняется лбом к стене будки, от которой тянет приятным холодом, и закрывает глаза. Сердце колотится так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Голова наотрез отказывается соображать.

Всё же им удается договориться, что в пятницу они встретятся в кафе «У Пита».

* * *

Шахрияр встречается с Нитэном за обедом в закусочной «Фуд-Фэктори» в Арлингтоне. Перед ними тарелки с красноватой курочкой тандури, острым гарниром райта и лепешками. Новости Нитэна не особенно впечатлили:

– Вы идете в кафе? И всё?

– Ну это же первое свидание. Разве у вас тут принято как-то иначе? Я просто… ну, как сказать… не хочу показаться слишком настойчивым.

– Но ведь и так ясно, что вы нравитесь друг другу. Ну и чего тогда тащить ее в кафе?

У Шахрияра пропадает аппетит.

– Я как-то об этом не подумал. Может, сводить ее в кино?

Нитэн макает куриную ножку в райта и, не уронив ни капли мимо, подносит ее ко рту. Тщательно прожевав, он сглатывает.

– Кино – тоже так себе вариант. Это же первое свидание. И что ты предлагаешь? Два часа пялиться в экран и разойтись, даже толком не пообщавшись?

– Тебе всё не нравится. Ну так подкинь свои варианты, гуру свиданий.

– Ну, например, пойти на какое-нибудь шоу. Только сперва поужинав вместе.

Они перебирают кучу вариантов, но Шахрияр их все отметает. Когда настает пятница, он звонит Вэл и предлагает ей вечерком прогуляться по Национальной аллее, на что девушка с готовностью соглашается.

В назначенное время она ждет его на скамейке у покрытой гравием дорожки, что идет вдоль Зеркального пруда. Завидев его, Вэлери встает и улыбается. Почему-то Шахрияру запомнилось, что она ниже его ростом, а сейчас он замечает, что девушка стоит вровень с ним.

Горизонт за мемориалом Линкольна затянут серыми тучами, скрывающими от них заходящее солнце. Вэл держит руки в карманах пальто – того самого, в котором она стояла перед экскурсантами у библиотеки. Они идут в сторону монумента Вашингтону, и Шахрияр внезапно замечает, что его нервозность куда-то испарилась.

Она говорит, что родом из небольшого города под названием Рединг в Пенсильвании. Он о таком слышал? Нет? Вэл сообщает, что город подарил миру Джона Апдайка.

Фамилия писателя знакома Шахрияру. Подростком он нашел в отцовском чулане в груде старых книг «Кролик, беги» – издательства «Пенгуин», 1963 года. На обложке на оранжевом фоне был изображен нагой женский торс и лицо мужчины. Картинка заинтриговала Шахрияра, но, прочитав четверть книги, он ее забросил – в те годы его куда больше привлекали научная фантастика, фэнтези и ужастики.

В страхе, что девушка начнет его расспрашивать о творчестве писателя, Шахрияр говорит, что никогда о нем не слышал.

Вэл говорит, что учится на втором курсе магистратуры и специализируется в области международных отношений и вопросов развития. Прошлым летом она ездила на практику в Индию, в Бхопал. Там она подхватила лихорадку, остриц и ненадолго загремела в больницу.

Она расспрашивает его про Бангладеш. По ее вопросам он понимает, что ей известно о его родине больше, чем среднестатистическому американцу. Как народ относится к пакистанцам после войны? По-прежнему плохо? Какие сейчас отношения с Индией? Бывал ли он в горах рядом с Читтагонгом, где проживают малые народности?

Она говорит Шахрияру, что знает о Мухаммаде Юнусе, который основал банк для оказания финансовых услуг бедным слоям населения, и о Фазле Хасане Абеде, создавшем международную некоммерческую общественную организацию BRAC, которая оказывает помощь миллионам людей по всей стране.

В ответ Шахрияр говорит, что знаком с Юнусом – он жил в одном районе с ним в Северной Дакке.

– Да ты гонишь! – восклицает она и тут же краснеет.

Шахрияр смеется в ответ:

– Бангладеш страна большая и вместе с тем маленькая. Вроде города Рединга. Правда, народу побольше. Представь, что половина Америки решила переехать в Айову.

Они гуляют по парку, погруженные в беседу друг с другом. Время летит совершенно незаметно. Опускается вечер. В свете уличных фонарей локоны Вэл напоминают языки пламени. На Ай-стрит они натыкаются на перуанский ресторанчик и продолжают разговор за севиче[27], ломо сальтадо[28] и пивом.

Родители Вэл расстались, когда ей было девять, а ее брату – десять. Ее отец работал автомехаником и после развода перебрался к любовнице в Шиппенсберг. У матери были мужчины, но она ни с кем подолгу не встречалась и так и не вышла снова замуж. На протяжении восьми лет два раза в месяц на выходные она, осознавая свой родительский долг, возила Вэл с братом в Шиппенсберг. Вэл запомнились жаркие солнечные деньки, задний двор отцовского дома и кислющие напитки из лаймового сока, которые делала сожительница отца по имени Джини.

– А почему ты выбрала такую специальность? – спрашивает Шахрияр, чтобы сменить тему разговора.

– Хотелось смыться куда-нибудь, – отвечает девушка, уставившись на пустую пивную бутылку, которую крутит в руках. – Именно поэтому я поступила именно сюда, а не в Пенсильванский или Питтсбургский университет. А почему ты решил заняться природными катаклизмами? – в свою очередь спрашивает Вэл, вспомнив о теме его диссертации.

– Если ты спросишь, как у нас в стране относятся к воде, то я тебе так скажу – это любовь и ненависть одновременно. Бангладеш плоская, как блин, – в лучшем случае несколько метров над уровнем моря, и при этом у нас широченные длинные реки, которые берут свое начало в Гималаях. Их воды несут аллювиальные грунты, и благодаря этому у нас такая плодородная почва, что кормит сто миллионов человек. Однако эти же реки, являющиеся для нас благословением, разливаются каждое лето, когда начинают идти муссонные дожди, и в результате страдают миллионы человек. Однако куда больше жизней уносят шторма и ураганы, урон от которых просто немыслим. В результате урагана в ноябре 1970 года погибло полмиллиона человек – всё потому, что о его приближении никто не предупредил.

Она ахает, прикрывая ладонью рот:

– О господи… Какой кошмар…

Шахрияр кивает:

– Индийские корабли получили предупреждение о том, что тропический ураган «Нора» превращается в тайфун и движется к побережью Восточного Пакистана – так в те времена называлась Бангладеш. Но отношения между Индией и Пакистаном были такими плохими, что о тайфуне то ли не предупредили, то ли на предупреждение никто не обратил внимания. В Восточном Пакистане тогда хозяевами были выходцы из Западного Пакистана, и потому, даже после того как тайфун прошел и сотни тысяч трупов людей и животных гнили на солнце, никто шибко не торопился нам помогать. Более того, власти отклонили предложение о помощи со стороны Индии. Многие ученые считают эти события одной из главных предпосылок войны за независимость, которая вспыхнула через пять месяцев.

Он не уточняет, что его интерес вызван и детскими воспоминаниями: берег моря, небо, затянутое черными тучами, валящий с ног ветер и кто-то тащит его за руку по направлению к огромному дому, чтобы укрыться там от шторма. Всякий раз, когда он рассказывал об этом родителям, они мягко принимались его уверять, что это не более чем плод его воображения. Со временем Шахрияр и сам себя в этом убедил.

Когда приносят счет, Вэл без всякого промедления тянется за кошельком. Шахрияр останавливает ее:

– Позволь я сам заплачу.

– Ни за что! Да ладно тебе. У меня есть деньги, и я рада заплатить сама.

– Может, тогда заплатишь в следующий раз?

– То есть будет и следующий раз?

Он улыбается в ответ.

Подходит официантка – девушка в черно-белом костюме. Ее волосы пепельного цвета стянуты в хвост. Шахрияр с Вэл благодарят ее за обслуживание и еду. Она наклоняется, чтобы забрать деньги.

– Мне бы хотелось сказать, что вы потрясающе смотритесь вместе. У вас будут удивительно красивые дети.

Они оба неловко смеются и направляются к двери.

– Надо было оставить ей больше чаевых, – вздыхает Шахрияр.

* * *

На следующей неделе они отправляются в кино – там показывают «Четыре свадьбы и одни похороны». После сеанса они идут гулять по парку и целуются на мосту над каналом.

Каждые выходные они теперь проводят вместе. Во время неспешной прогулки по Восточному рынку он покупает ей синий платок, расшитый золотой нитью, и показывает, как изящно мужчины в Бангладеш носят на плечах подобные платки, чем изрядно ее забавляет. Потом она уговаривает его достать бенгальские книги, которые он держит в чулане в чемодане. Всю вторую половину дня они пьют чай с молоком, и он учит ее писать ее имя на бенгальском. Буквы у Вэл сперва получаются неровными и корявыми, но с каждой попыткой она водит карандашом всё уверенней. К тому моменту, когда результат стараний полностью удовлетворяет девушку, уже успевают сгуститься сумерки, и Шахрияр включает свет.

Всё то время, покуда Шахрияр за ней ухаживает, он страшится того, что не в его власти. А что, если прохожие или продавцы в магазинах посмотрят на них с Вэл с неодобрением? Вдруг кто-то нахмурится или на миг скривит губы, увидев, как они держатся за руки или сливаются в поцелуях, которые столь быстрые и краткие, что Шахрияр порой начинает считать их плодом его воображения. Она рассказывает ему о своем парне-индийце, с которым она познакомилась, когда участвовала в спасательной операции после наводнения, ставшего результатом затяжных дождей.

Их роман оказался кратким, тайным и закончился после ее отъезда из Индии. Несмотря на это, Вэл признается, что в чулане в коробке из-под обуви хранит фотографии, на которых она запечатлена с этим парнем. Шахрияра охватывает ревность – от того, что когда-то Вэл была близка с кем-то, кто, пусть и отдаленно, внешне похож на него.

День идет за днем. Их отношения идеальны, совершенны, как безоблачное небо, но с течением времени Шахрияра охватывает беспокойство. Он принимается рисовать в воображении реакцию своих родителей на новость о том, что он встречается с иностранкой. Он решает, что должен честно самому себе ответить на вопрос: он встречается с Вэл, потому что испытывает к ней искренние чувства, или же ему просто нравится ходить с ней на свидания, потому что она американка? А Вэл? Чем руководствуется она? Может, она встречается с Шахрияром, потому что видит в нем подобие (вполне вероятно, весьма бледное) того парня, с которым у нее был роман в Индии и которого она на самом деле любит? Более того, Шахрияр, выросший в мусульманской стране, отчасти стыдится своего поведения, своего нового образа жизни.

Он делится своими страхами с Вэл, не забыв сказать о том, что его беспокоит будущее их отношений после того, как его учеба в университете подойдет к концу. В ответ она говорит, что они со всем разберутся, когда до этого дойдет дело. Подобный ответ девушки, мягко говоря, его не обнадеживает.

Она кажется ему совершенно безынициативной, и потому он сам тянется к ней. Однажды Шахрияр рассказывает Вэл о странных грезах, которые регулярно снятся ему с детства. В них он пробуждается в хижине, где солнечный свет просачивается сквозь многочисленные щели соломенной крыши. Он то гоняется за курами по двору, то его ноги утопают в горячем песке на каком-то пляже, то его держит за руку какая-то женщина со смуглой кожей, контрастирующей с ее серыми глазами.

– Странные сны, – вздыхает Вэл. – И часто они тебе снятся?

– Бессчетное количество раз, – отвечает он. Они лежат в постели. В окно дует легкий июльский ветерок. Простыня липнет к их спинам.

– Может, ты где-то читал об этом. Или в фильме видел.

– Нет, – он качает головой, не в силах подобрать слова, чтобы рассказать о кошмаре. О том, как он бежит с какой-то женщиной, чтобы спастись от бури. Нет, подобное не может быть просто игрой ума или плодом воображения. Это явно осколки воспоминаний.

Об этом кошмаре он рассказывал лишь Вэл, отцу с матерью и Рине – его няне, которая помогала родителям его растить. Рина сказала не обращать на эти сны внимания.

* * *

Субботним днем в сентябре они берут напрокат автомобиль с откидным верхом и отправляются на живописную прогулку по Блю-Ридж-Парквей. Дорога вьется змеей меж горных пиков, вздымающихся над долиной, покрытой пеленой тумана, из которой местами торчат кроны деревьев, объятых пламенем осени. В воздухе уже ощущается прохлада. Они устраивают пикник на горном лугу, устроившись на расстеленном покрывале. Трава в лучах солнца изумрудно-зеленого цвета. То здесь, то там виднеются цветы. Вэл с Шахрияром лакомятся бутербродами с курицей. Рецепт Шахрияр почерпнул у матери – курица и огурцы режутся кубиками, а потом быстро обжариваются на сливочном масле с черным перцем.

В конце дня они заселяются в отель, примостившийся у дороги, идущей по гребню холма. После ужина Шахрияр и Вэл выходят на террасу, с которой открывается потрясающий вид на раскинувшуюся внизу долину. Они присаживаются на деревянные стулья и любуются закатом. Огонь, полыхающий в жаровне, медленно гаснет, а дрова обращаются в переливающиеся угли. Парень с девушкой потягивают вино цвета багряного неба. Тишина окутывает их словно мягким одеялом, это тишина того особого рода, которой можно наслаждаться только с подлинно близким человеком.

Он хочет сказать, что любит ее и что не мыслит без нее жизни. Признание в своих чувствах для него неизбежность. Он открывает рот, но волнение берет верх над решимостью. Но потом Шахрияр чувствует, как в него упирается твердый уголок коробочки, которую он с минуты на минуту собирается поднести Вэл. Эта коробочка в кармане придает ему сил, чтобы отринуть колебания.

Он берет ее за руку. Она поворачивается и одаривает его улыбкой. В последних отсветах уходящего дня он видит, что улыбка натянутая и неискренняя.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, – мягко говорит он.

Вэлери

Вашингтон, сентябрь 1994 года

Они принимают решение вернуться обратно тем же вечером, отменив бронь в гостинице. Атмосфера в автомобиле тягостная и напряженная. Шахрияр молча ведет машину, а Вэл, отвернувшись от него, тихо плачет. Его предложение стало для нее полнейшей неожиданностью. В последние дни она собиралась с духом, чтобы как можно мягче предложить ему расстаться. Да, он ей дорог, да, он очень милый и славный, но тем не менее она не видит себя с ним вместе. Они слишком разные. Ее тянет на приключения, а ему хочется спокойствия. Ей хотелось как можно быстрее уехать из дома. Он же ждет не дождется, когда сможет вернуться в отчий дом.

Даже если им и удастся преодолеть все эти различия, ей всего двадцать пять лет, и она не готова к браку. Перед ней сейчас столько открытых дверей! Она надеялась, что сейчас, по прошествии всех этих месяцев, что они были вместе, расставание произойдет само собой, естественным и оттого менее болезненным образом. Он оканчивает университет, и она тоже оканчивает университет. Каждый идет дальше своей дорогой. Она ведь с такой радостью рассказывала ему о том, что ее взяли на практику во Всемирный банк, с восторгом говорила, как ей нравится учить арабский, а он оставался блаженно глух к ее намекам. Она решила, что эта поездка – прекрасная возможность расстаться друзьями и поставить в их отношениях точку. Однако Шахрияр смотрел на вещи иначе.

Все эти мысли она попыталась изложить ему, когда он обратился к ней на веранде. Поняв, к чему он клонит, ее сердце сжалось от ужаса. Она высказала всё, что было у нее на душе,– запинаясь, очень нескладно, резко. Она говорила и при этом видела, как он никнет от ее слов, как рассыпаются в прах его надежды. Нежность, что она к нему испытывала, отступала перед закипающим в душе раздражением, вызванным его нежеланием видеть очевидное. Господи, Шар, я же говорю очевидные вещи!

Она ненавидела себя за это раздражение.

Он плавно останавливает машину перед домом, где располагается ее квартира. В столь поздний час на улице, залитой белым светом фонарей, царит полнейшее безлюдье. Шахрияр выбирается из машины, открывает багажник и достает ее вещи. Она выходит на тротуар. Он подкатывает к ней ее маленький чемоданчик.

– Тебе помочь его дотащить? – спрашивает он, впервые заговорив с ней за два часа.

Она качает головой. Ее глаза все еще красные от слез.

– Шар, прости, что…

Он выставляет перед собой ладонь:

– Не надо. Не извиняйся. Сам виноват. Это ты прости, что поставил тебя в неловкое положение.

– Я не стану говорить всю эту банальщину вроде «давай останемся друзьями»… Но ведь это действительно вариант. Я была бы этому очень рада.

Он кивает, избегая при этом смотреть ей в глаза.

– Спасибо. Да, конечно. Посмотрим.

Он идет к водительской двери.

– Обожду, пока ты не войдешь в квартиру.

Он верен своему слову. Стоит ей войти в прихожую и зажечь свет, он тут же, не медля ни секунды, срывает машину с места.

* * *

Дни идут за днями, а от Шахрияра ни весточки. Вэл тоже не торопится выходить с ним на связь, понимая, что ему нужно время, чтобы смириться с их расставанием. Однажды вечером, через неделю после того судьбоносного вечера на веранде гостиницы в горах, Вэл раздумывает, а не позвонить ли ей первой, чтобы узнать, как у него дела, как вдруг раздается телефонный звонок. Она снимает трубку и слышит в ней голос Шахрияра. Радость и облегчение тут же сменяются тревогой, когда он начинает говорить.

– Вэл, мне только что звонили из Дакки, – голос Шахрияра срывается от напряжения. – С отцом беда.

Он связался с ней сразу же, как только ему сообщили об инфаркте. Рахим сейчас в больнице, он в сознании, его состояние улучшается, но Шахрияр всё равно не находит себе места от волнения. Он обо всем узнал от Рины. С ее слов, Рахим и Захира сидели утром во дворе на кованой скамейке и пили чай. Потом в ворота позвонил газетчик, и Захира, оставив мужа, в одиночестве пошла открывать. Вернувшись с экземпляром «Дейли стар» под мышкой, она обнаружила, что муж стоит на коленях на земле, его лицо искажено от боли, а его безупречно белые брюки – в потеках чая.

– Я уже поговорил с доктором по телефону, – говорит Шахрияр. – Он сказал, что это заурядный инфаркт. Ты только подумай! Словно речь идет о разновидности каких-то улиток!

В тот же вечер она приезжает навестить Шахрияра. Маршрут привычный – по Мэсс-авеню. Уже поздно, и потому на дороге почти нет машин. Вэл старается не обращать внимания на боль, пульсирующую в левом виске. Всю неделю ее мучила дурнота и слегка повышенная температура. Наверное, она подцепила грипп.

Карл встречает ее у подъезда.

– Он наверху, – говорит мужчина. – Собирает вещи.

Вэл собирается направиться к лестнице, и в этот момент пожилой джентльмен по-отечески кладет ей руку на плечо.

– Он славный паренек. Вам повезло, что вы нашли друг друга.

Она кивает и начинает подниматься по ступенькам, чувствуя на себе взгляд Карла. Вэл очень неловко, словно старик возложил на нее ожидания, а она не смогла их оправдать. «Значит, Шар ничего ему не рассказал», – думает она.

Шахрияр у себя в комнате – набивает вещами чемодан. Когда Вэл заходит, он заключает ее в объятия.

– Спасибо, что приехала.

– Не говори ерунды, – внезапно у Вэл на мгновение темнеет перед глазами, девушку ведет в сторону.

– С тобой всё в порядке?

– Извини, просто устала.

Шахрияр продолжает на нее смотреть.

– Обо мне не переживай, – говорит девушка. – Лучше делом займись. Ты уже заказал билет?

– Да. Дорогущий – ужас, но выбора не было. Рейс утром.

– Я отвезу тебя в аэропорт, – Вэл подходит к нему, снова заключает в объятия. Ей хочется что-то добавить, но что? – Всё будет хорошо, – наконец говорит она. – Я в этом совершенно уверена. Как сейчас твой отец?

– Уже лучше, но пока еще не может говорить. Хотя бы мать с Риной рядом.

– Это няня, которая тебя вырастила, да?

– Она самая. Сколько себя помню, она была нам как родная. Мать любит шутить, что отец в нашей семье президент, а Рина – премьер-министр, – Шахрияр смеется.

Занавеска раздувается от порывов холодного ветра. На улице тихо шелестит дождь.

– Хочешь есть? У меня остались бутерброды.

– Я – нет. Лучше я их тебе принесу, – девушка собирается отправиться на кухню.

– Вэл. Хочешь остаться до утра?

Она колеблется.

– Шар… Ну конечно, могу. И даже хочу. Но как друг. Надеюсь, мы расставили все точки над «и».

Он кивает.

– Тут есть комната для гостей, можешь переночевать там. Я обо всем договорюсь с Карлом. Он наверняка не станет возражать. Я ему еще ничего не рассказывал о нас. Думаю, уже пора.

– Тогда я остаюсь, – улыбается она.

* * *

Наутро они отправляются в аэропорт имени Даллеса. Самолет вылетает в одиннадцать. Шахрияру приходится добираться до дома окружным путем. Сперва до Лос-Анджелеса, потом до Токио, затем в Бангкок и уже после этого в Дакку. Всего он проведет в пути сорок часов.

У него не остается времени, чтобы сообщить научному руководителю о том, что случилось с отцом, и Вэл вызывается передать профессору письмо Шахрияра, в котором он объясняет причину своего поспешного отъезда. Карл тоже отправился в аэропорт – он расположился в одиночестве на заднем сиденье. Нитэн, самый близкий друг Шахрияра в Америке, сейчас в гостях у родителей.

– Не думаю, что я очень надолго, – говорит Шахрияр. Сегодня с утра настроение у него получше. Ночью он позвонил домой и узнал, что отцу уже гораздо лучше – он уже садится в постели и разговаривает. Доктора уверяют, что риск повторного приступа минимален и через неделю Рахима уже отпустят домой.

Они приезжают в аэропорт сильно загодя. Пройдя регистрацию, они решают позавтракать прямо тут, в закусочной «Джонни рокетс». Они делают заказ. Шахрияр, как обычно, отказывается от бекона, что всегда забавляло Вэл, поскольку Шар никогда не имел ничего против алкоголя. Он всегда отрицал, что подобное поведение двулично: «Ну не могу я есть свинину, и всё, – и мне неважно, насколько она вкусная. И вообще еда – это одно дело, а питье – совсем другое».

Он с аппетитом поглощает яичницу и картофельные драники. При этом Шахрияр возбужденно рассказывает о том, как соскучился по родителям, Рине, Дакке. Она вяло жует рогалик с кремовым сыром. Когда по громкой связи объявляют о посадке на рейс, они встают одновременно. Карл говорит, что он посидит тут, мол, ступайте без меня. На прощание он жмет Шахрияру руку и желает его отцу скорейшего выздоровления. Вэл, с одной стороны, хочется их оставить одних, чтобы они смогли честь по чести попрощаться, а с другой – ей не терпится, чтобы Шахрияр быстрее пошел на посадку.

Перед тем как Шахрияр садится в самолет, она быстро чмокает парня в щеку, желает ему счастливого пути и скорейшего выздоровления его отцу. Он идет к выходу. Оборачивается, чтобы помахать рукой. Вскоре «Боинг-737» уже выруливает на взлетную полосу. Вэл стоит и провожает взглядом самолет, покуда тот не превращается в крошечную блестящую точку на фоне утреннего неба. После этого, чувствуя прилив дурноты, она отправляется в туалет, где извергает из себя съеденное за завтраком.

* * *

Шахрияр звонит ей вскоре после приезда в Дакку. Его отец уже дома, но он «никогда не видел папу таким серьезным», сообщает Шахрияр тихим голосом.

– Он говорит, что хочет рассказать мне о чем-то важном. Я ответил, что это может обождать. Наверное, речь о завещании. Скорее всего, он перепугался после сердечного приступа.

– Его можно понять.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – врет Вэл. Краешком сознания она уже начинает догадываться, в чем причина ее недомогания, но пока девушка, ругая себя за малодушие, гонит тревожные мысли прочь. – Расскажи мне о Дакке, – просит она, чтобы сменить тему.

Шахрияр с готовностью начинает рассказывать. С момента его отъезда не прошло и двух лет, а город уже успел измениться – словно двоюродный брат, который за время его отсутствия превратился из мальчика в подростка. На шоссе теперь огромные рекламные стенды с рекламой мобильных операторов. На улицах, в клубах выхлопного дыма, – машины последних моделей. Он уже отвык от того, что его возит шофер и что дома пьют чай, а не кофе – куда более резкий и грубый на вкус.

Они говорят еще некоторое время. В Вашингтоне – поздний вечер, а в Дакке – раннее утро. Вэл зевает. Шахрияр обещает вскоре перезвонить.

* * *

На следующий день у Вэл полно хлопот. С утра у нее практика во Всемирном банке, на которую уходит четыре часа. Днем занятия по арабскому языку. Она чувствует себя гораздо лучше. Съев на обед внушительную порцию жареного риса с базиликом, она договаривается на вечер о встрече с подругой. Дженни – выпускница Дрексельского университета, сейчас работает младшим бухгалтером. Они принимают решение устроиться в «Красном льве Линди», окна которого выходят на Пенсильвания-авеню.

Волосы Дженни по-деловому стянуты в узел на затылке. На ней темный брючный костюм, в котором она выглядит куда старше, чем на свои двадцать четыре. Вэл немного не по себе – она только что из спортзала «Бэлли тотал фитнес» и понимает, сколь сильно контрастирует ее серый спортивный костюм с нарядом подруги. Тренировка продлилась недолго – Вэл попыталась походить на тренажере степпере, но выдохлась через двадцать минут.

Дженни распускает волосы и потягивается так, что хрустят суставы.

– Господи, как же хочется пива!

– Будет тебе пиво! Тяжеленький денек?

– Ты даже не представляешь насколько, – Дженни подается вперед. – Весь день проверяла отчеты о прибылях и убытках. А еще я училась. Мне скоро сдавать на лицензию бухгалтера-ревизора. Считай, что тебе повезло – можешь жить в свое удовольствие и никуда не торопиться.

– Я, между прочим, не бездельничаю.

Интересно, почему в девичьих устах самые невинные слова подчас напоминают колкость? Или она, Вэл, слишком сильно всё принимает близко к сердцу?

– У меня практика, занятия… арабский вот учу…

– Угу, – Дженни смотрит куда-то ей за плечо. – По ходу дела тот парень тебя разглядывает.

– Это он тебя разглядывает. Ты глянь, во что я одета. Да кто на меня смотреть-то будет?

Все внимание подруги по-прежнему сосредоточено на воздыхателе Вэл. Наконец Дженни переводит на нее взгляд.

– А он вполне себе ничего.

– Ну так угости его, – пожимает рыжеволосая плечами, гадая, куда подевался официант. Они с Дженни сдружились во время учебы, потому что вращались в одних и тех же кругах. Несмотря на это, Вэл всегда считала подругу несколько эгоцентричной. Сейчас она видела, что Дженни с тех пор совершенно не изменилась.

– Какой молоденький. Наверное, в первый раз будет выпивку себе покупать. Я, наверное, выгляжу для него как мамочка. Да и смотрит он на тебя. Не веришь, можешь сама убедиться. Давай, обернись.

– Не, я пас.

– А, ну да, у тебя же есть парень. Индиец. Как там его зовут?

– Он не из Индии, а из Бангладеш.

– А, ну пардон. Кстати, где это?

– Рядом. Во время британского колониального владычества Бангладеш была частью Индии.

Дженни качает головой:

– Сколько ты всякой всячины разной знаешь. Поверить не могу, что ты там жила целых полгода, – ее передергивает. – Я б так ни за что не смогла.

Подбегает слегка запыхавшаяся официантка в футболке и джинсах.

– Здравствуйте. Будете что-нибудь заказывать из еды?

Дженни заказывает бургер. Вэл – картошку фри.

– Что-нибудь будете пить?

– Пинту «Хайнекена», – отвечает Дженни.

Официантка переводит взгляд на Вэл.

– Мне просто содовую с лаймом, – она поворачивается к изумленной Дженни. – Прости, перебрала вчера. До сих пор похмелье.

– Да, выглядишь ты бледноватой. Наверное, оттянулась на все сто, угадала?

– Типа того.

– Ну так что там с твоим парнем? Как считаешь, у вас с ним есть будущее?

– Мы вообще-то расстались. На прошлой неделе.

– Извини, зайчонок. И как так вышло?

– Длинная история.

Она излагает основные свои аргументы и доводы, утаив о том, что случилось на веранде гостиницы – это уж слишком личное. Когда она рассказывает о наболевшем, ей кажется, что она предает Шахрияра, за бесценок продавая дорогие сердцу воспоминания. Может, во всем виновата она? Может, из-за развода матери Вэл утратила веру в крепкие отношения и брак? Мать вырастила ее с братом в одиночку, полностью отдав себя детям. Может, Вэл хочет как-то рассчитаться с матерью за время, которое она потратила на них?

Приносят напитки. Потом еду. Вэл сворачивает разговор на куда более безопасную тему: они говорят о карьере Дженни и ее занятиях. После второго пива Дженни становится более разговорчивой и даже немного развязной. Наконец, напряжение начинает отпускать Вэл, и девушка полностью отдается беседе.

В десять они выходят на улицу, на которой полно гуляющих студентов. Подруги уворачиваются от парочки, с хохотом гоняющейся друг за другом.

– Ты на метро? – спрашивает Дженни.

– Ага, только ты езжай без меня. Мне нужно еще купить жидкость для линз.

– Так поздно?

– Боюсь, без нее мне не обойтись, – Вэл выдавливает из себя смешок.

* * *

Через три часа она протягивает трясущуюся руку к телефону и звонит Шахрияру. Вэл уже нажала на плюс и набрала телефонный код Бангладеш 880, и тут в ее затуманенную голову приходит мысль, что из экономии следовало бы купить телефонную карточку. В ее тарифный план не входят международные звонки – один Бог знает, какой счет ей выставит оператор.

Когда Шахрияр отвечает, она не в том состоянии, чтобы заметить подавленный тон его голоса и обратить внимание на то, что он совершенно не удивлен ее звонком.

– Мне срочно надо кое о чем с тобой поговорить.

– Мне тоже, – бесстрастным голосом отвечает он.

– Ладно, тогда ты первый.

Он начинает рассказывать и говорит больше часа. Всё это время Вэл слушает его, не в состоянии перебить. Когда он заканчивает, ее новость не более чем лунный свет днем – он присутствует, но при этом остается незримым в ярком сиянии солнца откровений Шара.

Он говорит, что прошлым вечером родители пригласили его с Риной в гостиную. Взявшись за руки, родители сказали, что на самом деле он сын мужчины и женщины, которых, скорее всего, даже не помнит. Шахрияр сперва рассмеялся, решив, что это шутка, что родители решили его разыграть, устроив сценку из индийской мыльной оперы – одной из тех, что сейчас постоянно крутят по телевизионным каналам Бангладеш. Потом ему приходит в голову, что родители просто-напросто рехнулись из-за стресса, вызванного инфарктом отца и затянувшимся отсутствием Шахрияра. Однако увидев решимость в глазах матери и отца, Шахрияр понял, что они говорят правду. Потом они принесли тряпичный мешочек с двумя предметами, которые принадлежали его биологическим родителям.

Рахим, Захира и Рина несли на своих плечах тяжкое бремя тайны свыше двадцати лет. Они постоянно спорили о том, стоит ли открывать Шахрияру правду. По мере того как он рос, воспоминания о хижине и пляже, о матери и отце постепенно истирались, и потому врать ему становилось всё проще, а рассказать правду – всё сложнее.

– Я… я не знаю, что сказать, Шар, – только и может выдавить из себя Вэл, когда Шахрияр наконец умолкает. – И что ты теперь будешь делать?

– Я не знаю. Всё утро ломал над этим голову. Они оставили меня одного, словно опасного дикого зверя, который может укусить, если к нему подойдешь слишком близко. Их страшно мучает чувство вины. Тяжелее всего от… Рахиму. Он говорит, что так долго тянул, потому что не мог простить себя за то, как поступил с моей биологической матерью. Он боялся, что я решу, что он ее предал.

– А ты действительно так считаешь?

– Я даже не знаю, что мне думать. Что же до моих чувств… Да, конечно, отчасти я зол, но, с другой стороны, задаюсь вопросом, как бы поступил сам на их месте.

– А что было в мешке?

Он отвечает.

– Вот это да. Удивительно. Как думаешь, откуда это?

– Рахим кое-что знает об одном предмете. А насчет другого сам теряется в догадках. Я только знаю, что, когда меня в день шторма привели к нему в дом, со мной были эти вещи.

– Тебе нужно какое-то время переварить всё это…

– Я поговорил с Риной, – перебивает он ее. – Сказал, что хочу поехать с ней в Читтагонг. В деревню. Хочу увидеть, где я появился на свет.

– Понимаю.

– Прости, я тебя перебил. Так зачем ты мне звонила?

– Это неважно.

– Да говори, чего уж тут.

Она глубоко вздыхает:

– Мне надо отогнать твою машину в сервис. Подошло время менять масло.

– А, ты об этом… Да, конечно. Спасибо тебе.

Тянутся секунды. В трубке молчание.

– Вэл?

– Да?

– Я думаю, мне пока лучше побыть дома. Решить, как дальше жить. Короче, разобраться со всем этим. Не знаю, сколько мне понадобится времени. Так что в каком-то смысле… наш разговор по душам – тогда на веранде в гостинице… Одним словом, всё было к лучшему.

Она крепко зажмуривается. Слезы струятся по щекам, падают на ее серое худи. Однако когда Вэл начинает говорить, ее голос остается спокойным. Теплым и при этом сильным.

– Да, всё к лучшему.

– Ты мне очень дорога.

– И ты мне дорог.

– Спасибо тебе, Вэл. Что-нибудь еще?

– Пока – нет. Отдохни. Ну и держи меня в курсе, что там у тебя происходит.

Она вешает трубку. Два часа ночи. В окно ее кухни дует легкий ветерок. Над плитой в вытяжке тускло горит лампочка – в данный момент единственный источник света во всей квартире.

На столе перед Вэл пять тестов на беременность, которые она в помрачении рассудка разложила аккуратным рядочком. В маленьком окошечке каждого теста – синенький плюсик.

Вэлери Найдер, одна-одинешенька, в Вашингтоне, за десять тысяч километров от отца ее ребенка, закрывает лицо руками и начинает рыдать.

* * *

Она просыпается в начале девятого. Ночь была тяжелой – Вэл то погружалась в забытье, то выныривала из него. Девушка забыла задернуть шторы, и теперь в окно бьют солнечные лучи, суля скорое наступление лета. Через несколько секунд на Вэл тяжким грузом обрушиваются мысли о ситуации, в которой она оказалась.

Она стягивает с себя спортивные штаны, в которых спала, и долго стоит под горячим душем. Вэл сосредотачивается на привычных, ставших рутиной действиях, которые совершает каждое утро. В процессе омовения она касается живота и тут же отводит руку, словно эта часть тела стала ей чужой. Будто прикосновением она вторгается в чужое пространство.

Выключив воду, она прислоняется лбом к стеклу. Стоит абсолютная тишина, ее нарушает лишь ее дыхание и звук капель, падающих из крана. Бьется лишь ее сердце, но при этом ей чудится, что за ней кто-то наблюдает.

Парадоксально, но этим утром ее не тошнит – словно симптомы, которые навели ее на мысль о беременности, одни махом куда-то делись. Несмотря на то что она не испытывает голода, Вэл готовит себе овсяную кашу. Выбросив тесты на беременность в мусорное ведро, она завтракает за столом – сидя на том же месте, где вчера рыдала.

Подобное с ней случается не впервые. Первый раз у нее была задержка месячных в выпускном классе, а потом – на втором курсе. На втором месячные припозднились настолько, что она сделала тест на беременность. Тогда она встречалась с Полом. Он был одним из лучших студентов, членом команды по сквошу. На него оборачивались на улице. У него были далеко идущие планы на жизнь, и он вряд ли собирался провести ее с Вэл. Сейчас он работал юрисконсультом на Уолл-стрит. Они пару раз общались с Вэл по телефону и даже собирались пообедать вместе, когда она приехала в Нью-Йорк, но почему-то так и не встретились.

Она так и не открыла Полу правду.

Она ставит тарелку из-под каши в раковину и набирает номер Шахрияра. Прошлым вечером ее выбили из колеи его откровения, но сейчас она должна всё ему рассказать. По ее прикидкам, сейчас должно быть около девяти вечера в Дакке. Ей вспомнились слова Шахрияра о том, что бенгальцы предпочитают ужинать попозже – местные еще шутят, что они ждут, когда на телевизионных экранах появится государственный флаг, и только потом садятся за стол. Сейчас, наверное, Шахрияр готовится приступить к ужину.

После пятнадцати гудков, когда Вэл уже готова дать отбой, кто-то снимает трубку. В ней раздается незнакомый мужской голос.

– Алло?

Она замирает. С чего это она взяла, что трубку возьмет именно Шахрияр?

– Здра… здравствуйте… Можно позвать к телефону Шахрияра? – ей кажется, что ее голос звучит робко и застенчиво.

– К сожалению, его сейчас нет, – хрипловато отвечает мужчина на безупречном английском языке. – Ему что-то передать?

– Вы, наверное, мистер Чоудхори. Я очень рада, что вам легче, сэр.

– Спасибо, моя дорогая. Вы дружите с моим сыном?

Да. И он меня обрюхатил. Ей с трудом удается подавить истеричный смешок.

– Да, меня зовут Вэлери.

– Вот как? Здравствуйте, Вэлери, мой сын очень тепло о вас отзывался. Видите ли, в чем дело, он уехал под Читтагонг. Это город, который находится…

– Я знаю, где он находится, мистер Чоудхори. Я могу как-нибудь выйти с ним там на связь?

– Какого-то определенного телефонного номера я вам дать не могу. Места там достаточно глухие, сельская местность… В общем, вы понимаете… У вас что-то срочное?

Можно и так сказать.

– Да нет. Просто хотела передать ему привет. Вы не знаете, когда он вернется?

– Боюсь, что не имею об этом ни малейшего представления.

* * *

Она продолжала звонить.

В первые недели, когда Вэл отчаянно пытается связаться с Шахрияром, порой ей хочется наорать на его родителей, которых всё больше начинает смущать частота ее звонков, сказать им, что она беременна от их сына, что ей страшно и что ей не под силу справиться с этим в одиночку. Однако всякий раз она себя сдерживает. В какой-то момент ей начинает казаться, что родители уже начали потихоньку догадываться, в чем дело. В моменты, когда повисает неловкое молчание, она чувствует, что у них на языке вертится вопрос. Она бы с радостью на него ответила. Задай они его, она бы с радостью всё сказала. Но ее ожидания напрасны.

Она начинает писать письма. Письма, которые отправляет по всем адресам, где только может быть Шахрияр, – ему домой в Дакку, в Читтагонг, даже на его старый адрес в Калькутте в надежде на то, что он в поисках разгадок тайн прошлого может оказаться и там. Ей просто позарез нужно выйти с ним на связь. Она даже начинает писать его фамилию и адрес на бенгальском, старательно выводя буквы. Алфавит она выучила по учебнику, найденному на покрытой пылью полке в библиотеке. Письма, которые она отправляет на домашний адрес, родители со всем уважением оставляют у сына на столе. Другие исчезают бесследно – словно камни, брошенные в омут.

Вначале она никому не рассказывает о своей беременности. Ни друзьям, ни уж тем более матери – в нынешнем положении она боится ее больше всего. На самом деле Вэл всегда мечтала о детях, но тогда, когда она захочет этого сама. Вестей от Шахрияра по-прежнему нет, и с каждым днем у Вэл остается всё меньше вариантов дальнейших действий. Они тают, словно берег, прочь от которого на всех парах несется быстроходное судно.

Доучившись до конца первого семестра, она за неделю до рождественских праздников подает заявление об академическом отпуске. Затем она звонит домой. В тот же день мать садится за руль и через три часа приезжает к ней из Рединга.

Зиму Вэл проводит в Пенсильвании. Затем и весну. Время от времени, общаясь со старыми друзьями, с которыми рассталась, когда поехала учиться в Вашингтон, делясь с ними тем, что происходило в ее жизни, Вэл задается вопросом, а не допустила ли она ошибку, вернувшись сюда.

Теперь она куда более трезво смотрит на перспективы своей дальнейшей карьеры. Она поступает на вечернее отделение местного колледжа – на ускоренный курс в области финансов. Ребенок внутри нее растет. Чувствует Вэл при этом себя неплохо, разве что ее эпизодически тошнит по утрам. По ночам дитя дает о себе знать, вжимаясь в стенку ее живота то ручкой, то ножкой, то головой. Когда это происходит, Вэл с озорной улыбкой мягко нажимает на живот пальчиком, и ребенок, словно испуганная рыбка, исчезает в глубинах ее утробы.

Однажды утром мать уходит на работу – она трудится библиотекарем на общественных началах. На пороге она напоминает Вэл, что должен подъехать человек из службы доставки с посылкой. Именно поэтому, когда около половины десятого раздается звонок, девушка поспешно, но при этом аккуратно спускается по лестнице, придерживая одной рукой живот. Если она не поспеет вовремя, посылку отправят на склад, расположенный на другом конце города, а до него ехать тридцать километров.

Она открывает дверь, собираясь поздороваться с доставщиком, но слова застревают у нее в горле.

Перед ней стоит Шахрияр в зеленой футболке и джинсах, а на плече – тряпичный рюкзак. На дорожке за его спиной серый «бьюик», который он, по всей видимости, взял напрокат, чтобы добраться до Вэл.

Он не пытается сделать шаг навстречу ей. У него теперь длинные волосы, скулы проступают четче, да и руки похудели. Он не улыбается. Глаза полуприкрыты и смотрят настороженно. Под личиной человека, которого она когда-то знала, теперь скрывается другой, который вот-вот себя покажет.

– Ты когда прилетел? – наконец выдавливает из себя она.

– Пару дней назад. В Вашингтон. Я думал, ты всё еще там. Пришлось тебя искать. Ты никому не сообщила, куда уезжаешь. Не оставила нового адреса.

– Ты мне не отвечал, вот я и перестала писать. Я и не думала, что ты отправишься на мои поиски.

Он смотрит на ее живот:

– Ты уже знаешь – мальчик или девочка?

Она качает головой:

– Я специально попросила, чтобы мне не говорили, – она выдерживает паузу. – Ты надолго?

– У меня виза на три месяца.

С того момента как она открыла дверь, Вэл так и не посторонилась, чтобы дать Шахрияру войти, и не сделала ни одного шага к нему навстречу. Девушка вздыхает и прислоняется к дверному косяку:

– Ну, дружок, что мы теперь, черт побери, будем делать?

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

Шахрияр умолкает, чтобы перевести дыхание. Он говорил почти час. Всё это время Катерина ни разу его не перебила. На улице стало прохладней – теперь из их ртов вырываются едва заметные клубы пара. С Дюпон-сёкл доносятся чуть слышные голоса веселящихся гуляк. Выгнув спину, на дорогу выходит енот и, увидев людей, скрывается обратно во тьме.

Шахрияр замечает, как Катерина пытается плотнее закутаться в платок. В смущении за собственную нерасторопность он предлагает ей свою куртку. Девушка с благодарностью ее принимает.

– Какая невероятная история, Шар, – качает головой Катерина, застегивая куртку до половины. – В хорошем смысле этого слова. Я не к тому, что я вам не верю. Почему вы так долго не возвращались в Америку? Что вас задержало?

– После того как мне рассказали о моих биологических родителях, мне показалось, что для меня всё утратило смысл. Всё, кроме одного. Мне хотелось как можно больше о них разузнать. Я просто обязан был это сделать. Я несколько месяцев прожил в деревне. Я расспрашивал о родителях буквально всех, кто их знал или мог знать. Всё это время весь остальной мир для меня словно перестал существовать. Но рано или поздно мне всё же пришлось вернуться домой – хотя бы для того, чтобы показать родителям, что я не сошел с ума. Когда я приехал, они сказали, что мне постоянно звонила Вэл, передали ее письма. После того как я прочел первое, я тут же подал на американскую визу. Обычно ее ждать несколько месяцев, но отец задействовал все свои связи, и мне ее выдали через две недели.

– И вы были в Штатах, когда ваша дочь появилась на свет?

– Был. Беда в том, что мы с Вэл никак не могли разобраться в наших отношениях. Кем мы будем друг другу? Как нам жить дальше? Первые несколько месяцев нам пришлось очень тяжело. Вроде бы никто не виноват, и одновременно винишь в случившемся весь свет.

Катерина придвигается поближе.

– Я понимаю, мы уже говорили об этом в офисе мистера Ахмеда, однако мне хочется спросить вас еще раз: неужели вы не могли сойтись снова?

– Мы это обсуждали, – кивает Шахрияр. – Мне не хотелось уезжать сразу же после рождения Анны. Я предложил заключить брак, чтобы у меня имелось законное основание остаться. Вэл отказалась. Она сказала, что нужда – так себе фундамент строить отношения. При этом она заверила, что я могу видеть и общаться с Анной столько, сколько пожелаю.

– А когда она познакомилась со своим нынешним парнем?

– Через пару лет.

Он говорит Катерине, что днем Вэл работала в магазине, торговавшем домашней утварью, а с Анной в это время сидела бабушка. По вечерам Вэлери отправлялась на занятия в университет. В результате она получила диплом магистра делового администрирования и сертификат бухгалтера. Потом она отыскала работу в финансовой компании в Мэриленде, где быстро стала старшим финансовым аналитиком, а потом и руководителем финансовой службы.

Однажды в Балтиморе после работы, когда машина Вэл на парковке наотрез отказалась заводиться, мужчина из стоявшей рядом «БМВ» предложил помочь запустить двигатель от его аккумулятора. Когда и это не сработало, он отвез Вэл к няне, чтобы забрать Анну. После этого он подкинул их до дома и на прощание дал визитку со своим телефоном. Через три дня Вэл ему позвонила и предложила прогуляться по парку Рок-Грик. При этом она сказала, что попросит кого-нибудь посидеть с Анной, но Джереми настоял, чтобы она взяла дочку с собой. Анне тогда было чуть больше двух лет.

К тому времени Шахрияр работал в маленькой некоммерческой организации под Читтагонгом, а в свободное время искал любые крупицы информации о своих биологических родителях. Одновременно он оставался на постоянной связи с Вэл и Анной. При этом Шахрияр понимал, что так долго продолжаться не может, и потому лихорадочно соображал, как сделать так, чтобы жить поближе к дочери. Такую возможность ему предоставляла учеба в аспирантуре. Он подал прошение о зачислении на отделение социальной антропологии Вашингтонского университета, заявив, что темой исследования будет жизнь рыбаков на побережье Бангладеш. Через четыре месяца он получил письмо, извещавшее его о том, что он зачислен в аспирантуру.

Вэл как можно мягче сообщила ему о Джереми. Через несколько недель после того, как он снова перебрался в Америку и приступил к занятиям в университете, она пригласила его в субботу к себе на обед. Вэл сказала, что уже некоторое время встречается с Джереми и что она с Анной собирается переехать к нему.

«Я хочу, чтобы ты знал – мое решение нисколько не умаляет той роли, что ты будешь играть в жизни Анны, – сказала она. – Мне просто кажется, что ей будет лучше, если она станет жить в полной любящей семье. Мы с Джереми можем это ей дать. А ты, разумеется, останешься неотъемлемой частью ее жизни».

Некоторое время Шахрияр сидел молча, огорошенный этими новостями. Когда же он заговорил, в его словах сквозила тихая ярость: «Любящая семья? Мы ведь могли это ей дать. Я же делал тебе предложение. Два раза. И оба раза ты отказалась».

По всей видимости, к этому обвинению Вэл уже была готова: «Да, отказалась. Всё так. В первый раз я была не готова. А вот второй раз проблема была уже в тебе. Когда я отказала, я увидела на твоем лице облегчение. Ты не смог его скрыть. Ты не закончил разбираться со своим прошлым, и даже Анна не могла тебя здесь удержать. Я знаю, ты бы мог остаться, если б я надавила, но ты был бы несчастен. Я тебя за это не виню. Я и представить не могу, каково это – попасть словно в паутину, зависнув между прошлым и будущим…»

Она подалась вперед и оплела пальцами его руку: «Так будет лучше, Шар. Честное слово. Твой переезд сюда, в Америку, – это очень серьезный шаг, я это понимаю. И Джереми это понимает. И Анна поймет, когда станет постарше».

* * *

Сейчас, когда Шахрияр рассказывает о минувшем, на его руке лежат пальцы Катерины.

– Знаете, она была права. Вы не один такой. Я прекрасно знаю, какая это мука – быть в разлуке с собственным ребенком. И нам обоим повезло – на нашей стороне мистер Ахмед.

– Да, я знаю, – кивает Шахрияр. – Спасибо, – он мягко высвобождает свою руку. Он говорил дольше и рассказывал свою историю куда подробнее, чем намеревался. Теперь он чувствует, как его лицо заливает краска стыда за то, что он так разоткровенничался перед девушкой, с которой едва знаком.

Катерина как-то странно и пристально на него смотрит. Он первым отводит взгляд, напоминая себе, сколь легко красоту и обаяние можно превратить в оружие.

– Вот что я вам скажу, Шар: мистер Ахмед сделает всё от себя зависящее, но ему потребуется ваша помощь.

– Денег у меня негусто, но я приложу максимум…

– Нет-нет-нет, – качает Катерина головой. – Я не об этом.

Девушка садится прямо, будто собирается с духом.

Едва слышным голосом она спрашивает:

– Вы знаете Пабло Агилара?

* * *

Обратно домой он едет на такси. Он слишком устал, так что к черту бережливость. Прежде чем распрощаться с ним, Катерина настоятельно посоветовала хорошенько подумать над ее предложением – платой за услуги Фейсала Ахмеда.

Шахрияр садится за стол, включает ноутбук и вбивает в поисковую строку: «Пабло Агилар».

Первая же ссылка ведет на официальную страницу Сената США. В правом верхнем углу – фотография красавца-сенатора.

Шахрияр возвращается к результатам поиска и кликает мышкой по второй ссылке – на статью в «Нью-йорк таймс». Статье нет еще и года. В ней обсуждаются набирающие силу слухи о том, что молодой сенатор-республиканец от штата Мэриленд может стать кандидатом в предстоящей президентской гонке 2008 года. Изначально Агилар был сенатором от Мэриленда – его выдвинул в Сенат губернатор-республиканец штата на замену засидевшегося на своем посту демократа, подавшего в отставку из-за скандала.

Одной из главных целей Агилара было представить в следующем году развернутый проект закона об иммиграции, в связи с чем молодой сенатор налаживал контакты с союзниками как внутри партии, так и вне ее. В заключение статьи со ссылкой на анонимный источник говорилось, что с Агиларом уже работает большое количество экспертов, занимающихся шлифовкой законопроекта и приведением его в тот вид, который будет приемлем и для демократов, и для республиканцев.

Один из этих экспертов – Альберт Фолькер, директор Института политического диалога, в котором работает Шахрияр.

Книга третья

Качка

Итиро

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), апрель 1942 года

Когда он приходит в себя – кругом кромешная тьма. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Он думает, что ослеп. Синее небо, морские волны в конопушках солнечных отблесков, шум птичьих крыльев в листве деревьев – всё это теперь лишь воспоминания.

Он ворочается, стонет – кровь застоялась в руках и ногах. Запястья и лодыжки привязаны веревками к кровати.

– Он приходит в себя, – говорит женский голос на английском. Итиро понимает, что в плену. Будто в подтверждение его догадки раздается еще один голос – гнусавый и резкий:

– Теперь вы военнопленный армии его величества. Вы будете содержаться под стражей согласно нормам, установленным военным трибуналом для пленных вражеских солдат, – бессрочно, или же пока с представителями вашего государства не будет достигнуто соглашение об обмене пленными. Вы меня поняли?

Мужчина умолкает, и еще один принимается переводить с сильным акцентом на японский.

– Вы поняли? – спрашивает мужчина вместе с переводчиком, когда Итиро не отвечает.

Он молчит.

Рука хватает его за волосы и дергает назад голову:

– Ты меня понял, япошка?

– Селвин, – раздается женский голос. – Он еще недостаточно восстановился для того, чтобы с ним так грубо обращались.

– Думаешь, окажись мы на его месте, эти узкоглазые стали бы с нами миндальничать?

– Полагаю, что не стали бы. Но неужели мы должны брать с них пример? И еще, я полагаю, в твоих же интересах, чтобы он быстрей набрался сил. Тем скорее ты сможешь его допросить.

Селвин отпускает волосы Итиро, и голова пилота падает обратно на подушку. Летчика так и колотит от возмущения и ярости. Он сжимает кулаки под одеялом, прикусывает зубами щеку.

– Советую особо с ним не церемониться. Мне аж тошно при мысли о том, что наших ребят в джунглях врачуют в полевых условиях, а этому досталась отдельная палата, – чеканя шаг, Селвин и его переводчик выходят.

Итиро испускает прерывистый вздох, разжимает кулаки и челюсти, чувствуя железистый привкус крови во рту. Мир по-прежнему погружен во тьму. До него доносятся стоны и крики раненых солдат. По всей видимости, дверь в его палату осталась раскрытой нараспашку.

Женщина продолжает стоять рядом.

– У меня есть кое-что ваше, – говорит она. – Я так поняла, это ваш дневник. Он на японском, но при этом я видела там записи на немецком и английском. Я знаю, что поступила недостойно, заглянув туда без спросу, но… надеюсь, вы меня поймете, – ее голос звучит настороженно.

Он продолжает молчать. А что, если эта женщина в сговоре с мужчиной, который только что вышел за дверь? Что, если это ловушка? Что, если этот Селвин никуда на самом деле не ушел и продолжает стоять на пороге? Стоит и усмехается, глумясь над наивностью пленного.

Итиро в армии предупреждали: от англичан пощады не жди и, если уж оказался у них в лапах, готовься сносить издевательства и пытки, а потом при первой возможности покончи с собой и с достоинством уйди из жизни.

– Пока вы находитесь под моей опекой, вам совершенно нечего опасаться. Меня зовут Клэр. Можно узнать, как вас зовут?

Он не отвечает, и в женском голосе теперь слышатся суровые нотки:

– Ну ладно. Не хотите говорить – не надо. Раз желаете молчать, дневник вы обратно не получите. Захотите его вернуть – попросите об этом сами. На английском.

Клэр решительным шагом выходит из палаты. Итиро вслушивается в эхо от цоканья ее каблучков. Звук удаляется по коридору.

Если б она обратилась к нему хотя бы еще раз, он бы заговорил.

* * *

Идут дни. Итиро погружен в кромешную тьму. При этом у него обостряется обоняние, и он куда острее начинает ощущать запахи, стоящие в госпитале, – и терпкий аромат антисептика в его палате, и дым от горящей соломы, который тянется с рисовых полей по вечерам, и запах навоза, который везут по утрам крестьяне на скрипучих телегах.

Острее становится и слух. До него то и дело доносятся шаги медсестер, звучащие резко, как пистолетные выстрелы, шелест одежды персонала из местных, глухое бряцанье колокольчиков, отмечающее начало и конец смен.

Его язык куда менее чувствителен. Итиро едва может отличить на вкус кашу, что подают на завтрак, от картофельного пюре, которым его кормят на ужин. Вкуса таблеток, которыми его кормят, он тоже не ощущает – они для него словно из мела.

В течение недели к нему еще два раза наведывается офицер, который пытался поговорить с ним в тот день, когда летчик пришел в себя. Он снова и снова пытается допросить Итиро, причем каждый раз это происходит под присмотром Клэр.

В ходе допросов Итиро продолжает хранить молчание. Он и так слеп, так что ничего не теряет, заодно симулируя и глухоту. После третьего допроса с неизменным нулевым результатом Селвин спрашивает Клэр, когда Итиро можно будет перевести в лагерь для военнопленных.

– Ну ты же сам видишь, что он еще не выздоровел. Мы даже пока не можем снять повязку с его глаз.

Итиро получает резкий тычок под ребра, судя по ощущениям – дубинкой. От боли он издает сдавленный стон.

– По мне, так он в полном порядке.

– Даже если б это было и так, с чего ты думаешь, что он вдруг начнет понимать английский? Ума не приложу, к чему эта спешка.

– Клэр, ты ведь должна понимать, что брак с Дрейком не дает тебе никаких особых привилегий. Если ты себя так ведешь из-за того, что случилось в Рангуне…

– Дело вовсе не в этом, – обрывает его Клэр. – Я просто как врач высказываю свое профессиональное мнение. Я на твоей стороне, Селвин. Согласись, если я выпишу его раньше, чем нужно, он через пару дней снова окажется здесь. Я просто экономлю тебе время.

Раздается шелест бумаги. Селвин достает какой-то документ.

– Здоров он или не здоров, мне совершенно нет дела. Через неделю мы заберем его к себе, а потом переведем в Дели – там его тоже будут допрашивать.

– Это слишком рано.

Голос Селвина становится мягче:

– Слушай, Клэр, я тебя понимаю. Ты на него смотришь и думаешь, что это чей-то сын или брат. Но ты ведь даже представить не можешь, что эти японцы творят. А я это видел своими глазами. Думаешь, раз он летчик, так он невиновен? Как бы не так. У него, как и у всех остальных, руки по локоть в крови.

На это Клэр отвечает ледяным тоном:

– Я знаю, что они творят, Селвин. Я это вижу каждый день. И вообще, разве ты забыл, почему нам пришлось бежать из Бирмы? Повторяю, он еще не поправился.

– Я тебе всё сказал – у тебя неделя, и точка, – Селвин уходит.

Тянутся секунды. Совершенно неожиданно Клэр в отчаянии шепчет в ухо Итиро, вызывая у него дрожь:

– Если вы не заговорите, я ничем не смогу вам помочь. И мне придется отдать им ваш дневник.

Он давно не говорил на английском. Все его навыки общения на этом языке, словно застарелый механизм, покрылись слоем ржавчины.

– Почему вы хотите мне помочь?

Клэр снова придвигается поближе, окутывая Итиро ароматом лаванды и солнца:

– Я знала! Я так и знала!

Она развязывает веревки на его запястьях, и он чувствует покалывание в руках, когда туда устремляется кровь. Клэр сует ему что-то. Пальцы Итиро пробегают по знакомой твердой теплой обложке, ощупывают рифленое изображение цапли, расправившей в полете крылья. Она изображена так, что вид на нее будто бы сверху. Кончики крыльев почти смыкаются над головой, образуя изящный круг, а белые перья напоминают лепестки хризантемы.

Отец купил ему эту тетрадь для записей, когда Итиро навещал родителей в Токусиме – за месяц до того, как уйти в армию.

Летчик вздыхает и протягивает дневник туда, где сейчас должна находиться Клэр.

– Спасибо. Вы не могли бы пока хранить его у себя? В нынешнем моем состоянии он мне без надобности.

Она забирает дневник.

* * *

На следующий день он слышит звуки шагов, приближающиеся к палате. Поступь незнакомая. Тяжелая. Явно идет мужчина. Им оказывается доктор, который говорит, что настала пора снять повязку с глаз.

– В результате взрыва пострадала сетчатка, – говорит врач своему коллеге, присутствующему в палате. – Мы сделали всё, что смогли, чтобы спасти ему зрение, но будет ли он видеть или нет после того, как мы снимем повязку, знает лишь Всевышний.

Пальцы, касающиеся лица Итиро, толще и грубее, чем у Клэр, но всё равно нежные. После того как повязку снимают, летчик по-прежнему держит глаза закрытыми.

– Можете попытаться открыть глаза, – говорит врач. – Мы опустили жалюзи.

Итиро не реагирует, и доктор чуть постукивает пальцем по векам, показывая японцу, что он от него хочет.

Летчик чуть-чуть разжимает веки и сразу зажмуривает их, ослепленный ярким светом. Как же так? Они ведь сказали, что опустили жалюзи, и при этом такое впечатление, что само солнце оставило небеса и переместилось к нему в палату. Неужели врачи соврали? Неужели они хотят жестоко наказать его за несговорчивость на допросах? Он отворачивает голову, силясь укрыться от этого мучительно яркого мира.

– Ну что ж, реакция весьма вдохновляющая, – в голосе доктора слышится неохотное одобрение. Итиро страшится снова приоткрывать глаза, памятуя о болезненных ощущениях, вызванных первой попыткой, но всё же заставляет себя приподнять веки. Постепенно сияющий туман, окутывающий весь мир, начинает рассеиваться. Летчик с течением времени привыкает к нестерпимому обжигающему свету, а мир обретает четкость.

Как Итиро и предполагал, он находится в больничной палате. Врачи не соврали, они опустили жалюзи, сквозь щели в которых едва просачиваются солнечные лучи. Над ним тускло горит лампа. Она еле освещает капельницу, стоящую рядом с койкой. Рядом с ней – расплывающиеся фигуры. Одна из них – вроде бы высокий усатый мужчина. Вторая фигура – у окна. Это женщина. Итиро не может разобрать ее лица, но сразу же понимает, кто это.

* * *

Он видит ее снова на следующий день, когда она заходит к нему в палату и затворяет за собой дверь. Он желает ей доброго утра на английском и добавляет:

– Христос Воскресе!

Она уже готова приступить к осмотру, но вдруг замирает.

– Воистину, – не без удивления отвечает Клэр.

Она принимается менять ему повязки. Старые бинты в темных пятнах крови Клэр кидает в корзину, стоящую у нее в ногах. Плечо Итиро болит значительно меньше.

– Откуда вы узнали, что сегодня Пасха?

– После того как меня сбили, я стал считать дни. Да и вообще, я христианин.

Она снова замирает. Прищуривает изумрудные глаза:

– Вы серьезно?

– Да.

Клэр качает головой:

– Всё, что нам рассказывают о вас, касается различий, а не сходств с нами.

С прикроватной тумбочки она берет миску с кашей, которая представляет собой один большой безобразный ком. Клэр уже готова поднести ложку ко рту Итиро, как вдруг замирает снова:

– Вы можете перечислить двенадцать апостолов?

Он начинает их называть, тщательно выговаривая каждое имя, всякий раз видя, как тает недоверие на ее лице. Наконец он умолкает. Клэр по-прежнему держит ложку с кашей у его губ. Девушка выглядит смущенной.

– Я никого не забыл?

– Сама не знаю, – признаётся она. – Вы назвали на восемь больше, чем смогла бы я.

* * *

Наутро он просыпается от перестука дождевых капель. В окно дует прохладный ветер. Предыдущие несколько дней стояла сухая жаркая погода. Деревья покрылись пылью. Дождь омыл весь мир, и теперь тот предстал во всем буйстве красок. Итиро видит сочную листву деревьев и кирпичи цвета ржавчины, которые обрамляют дорожку к больнице. А как же красивы кораллового цвета розы, растущие на клумбах в саду.

Небо кажется на изумление близким. Несмотря на ветер, Итиро всё же душно. Здесь всё чужое. Япония со студеными зимними ночами и горными склонами, поросшими астрагалом, словно осталась в какой-то другой жизни. Итиро пришел в новый мир, но при этом остался прежним. Пламя, объявшее его самолет, не обратило в пепел его сомнений. Кровь, что текла из ран, оставленных пулями, не унесла с собой его слабость. Как же тяжело, тяжело и страшно быть мужественным. Итиро хочется без следа раствориться в изумительной, чарующей красоте окружающего мира.

В течение дня Клэр отчего-то не приходит. Завтрак, обед и лекарства приносит темноволосая медсестра с пухлыми губами, накрашенными красной помадой. Эта медсестра (впоследствии он узнает ее имя – Рейчел) по-своему красива. Однако если Клэр относилась к нему с состраданием, ничего подобного Рейчел не выказывает и в помине. Она не скрывает свою антипатию, которая сквозит и во взглядах и в прерывистых движениях, когда медсестра осматривает его перевязки. Итиро утешает себя тем, что именно такого отношения изначально и ожидал.

Клэр приходит к нему на закате. Он слышит глухое мычание коров, которых гонят в хлев, и протяжный певучий крик. Этот крик доносится до него уже не первый раз. Итиро спрашивает, что это.

– Это азан. Призыв мусульман на молитву. Его оглашают по пять раз в день начиная с восхода солнца.

– В нем какая-то странная красота. Он…

– Западает в душу?

– Да, именно так. Но я слышал и другие звуки. Трубили рога. Это тоже мусульмане?

– Это трубят не в рога, а в раковины. Индуисты. У них столько богов и богинь, которых надо славить в молитвах…

Она, как и полагается, проводит осмотр его ран и проверяет зрение: выставляя на разном расстоянии разное количество пальцев и предлагая их пересчитать. Результат вполне ее удовлетворяет.

– Хотите в туалет?

Итиро мнется. Посещение уборной связано с определенной процедурой. Всякий раз, когда ему нужно в туалет, доктор или медсестра обязаны вызвать двух солдат. Пока Итиро отвязывают от койки, его держат под прицелом. Всё то время, пока он идет в сортир, возвращается оттуда или находится там, на него смотрят дула двух винтовок.

Сегодня же Клэр подходит к двери, выглядывает наружу, после чего запирает ее.

– Что вы делаете?

Она принимается его развязывать:

– Я хочу показать, что вам можно доверять. Так что, когда я вас освобожу, не пытайтесь взять меня в заложницы или сбежать. Считайте это жестом доброй воли – и в ваш адрес, и в адрес солдат, которые должны вас охранять.

С удивлением и облегчением Итиро принимается растирать запястья. Клэр начинает отвязывать его ноги. На короткий миг верх берет солдатская выучка. Итиро быстро прикидывает свои шансы. Что будет, если он оттолкнет ее и попытается сбежать? К тому моменту, когда с него окончательно снимают путы, Итиро успевает отказаться от задуманного. Он слишком слаб даже для того, чтобы одолеть невооруженную женщину, не говоря уже о том, чтобы выбраться из госпиталя, в котором кишмя кишат солдаты.

Более того, и это куда важнее всего остального, летчик не хочет подставлять Клэр и причинять ей какой бы то ни было вред.

Судя по всему, Итиро выдает выражение его лица, поскольку, когда Клэр поднимает на него глаза, она резко встает и опаляет его взглядом:

– Что, хотите сказать, что мне придется пожалеть о своем решении?

Он в ответ лишь молча качает головой.

В туалете на крючке висит худенькое полотенчико, в мыльнице – кусок мыла, а на держателе – туалетная бумага. Все остальное намертво прикручено, в том числе и «зеркало» – кусок листового железа, отполированный до зеркального блеска.

Встав у зеркала, Итиро размыкает губы и принимается разглядывать темный провал рта. На левой стороне нижней челюсти второй зуб, если считать сзади, больше других, да и цветом он отличается. Итиро берет полотенце, оборачивает вокруг большого и указательного пальцев, после чего начинает ими раскачивать зуб.

Чтобы добиться желаемого результата, у него уходит больше сил, чем он ожидал, но ему всё же удается вырвать зуб. Тот лежит на полотенце, перемазанный в крови. Пустив в ход длинные ногти, Итиро достает из зуба крошечную стеклянную ампулу.

Она, как и зуб, покрыта кровью. Летчик моет ее, так что ампула начинает сиять в свете лампочки. Жидкость внутри нее прозрачна и на первый взгляд совершенно безвредна. Стоит ему раскусить ампулу, и цианид через крошечные ранки, образованные мельчайшими осколками, попадет в кровь, просочится в клетки, лишит доступа к воздуху. Он почувствует миндальную горечь. Через пять минут он уже будет биться в конвульсиях на полу. Через десять – уйдет в вечность.

Его не станет, и ему больше не надо будет переживать о том, что ждет его в лагере для военнопленных, о позоре, который он навлек на отца и мать, позволив взять себя в плен. Не надо думать ни о любви, ни о браке, ни о детях.

Смерть. Она словно ледник на самой верхушке горы, который медленно ползет к нему, день ото дня становясь все ближе и ближе. Смерть. Сейчас он чувствует на себе ее холодное дыхание. Что от него ждут? Чтобы он не задумываясь отдал свою жизнь, принес ее на алтарь гордыни и стыда – злых божеств, правящих Японией, маячащих за престолом императора. Их тела раздулись до невероятных размеров, нависнув над страной и заслонив кожистыми крыльями солнце.

Раздается резкий стук в дверь – настойчивый, требовательный.

– Что вы там делаете? – в голосе Клэр нотки паники.

Он вздрагивает и оборачивается. Ампула выскальзывает у него из пальцев, стукается об пол с громким звуком «клинк!» и катится к сточному отверстию в углу.

– Я почти закончил! – кричит он. Итиро падает на колени, силясь поймать ампулу, но вместо этого лишь задевает ее, отчего ампула катится еще быстрее к зияющей дыре. Летчик кидается за ампулой и ловит ее в считаных сантиметрах от края.

Сердце заходится в груди. Разошлись швы. Он чувствует, как из плеча начинает сочиться кровь.

Снова раздается голос Клэр. Судя по всему, она поднесла губы к самой двери, резонирующей от звука. В ее голосе угроза и завуалированная мольба:

– Даю вам еще одну минуту. Если вы не выйдете, я… я позову на помощь.

– Не нужно. Я выхожу. – Он с трудом встает, сует ампулу в зуб, а зуб возвращает на место, вставив обратно в челюсть.

Когда он открывает, Клэр делает шаг назад. Окидывает его оценивающим взглядом с ног до головы. Он садится на койку и кладет ноги так, чтобы Клэр могла их снова привязать.

– Это может обождать, – говорит она и направляется в туалет.

Клэр возвращается через минуту. Руки в боки. Поза матери, которая забавляет его, несмотря на боль.

– Что случилось?

– Я упал.

– Как?

– Пол был мокрый, я поскользнулся.

– Пол сухой.

– Я вытер его полотенцем.

– Ясно.

Она оттягивает в сторону воротник его пижамы, осматривает плечо и хмурится. Клэр предельно аккуратно дотрагивается до Итиро, но он всё равно дергается от боли. Они смотрят друг на друга, и это становится тем мигом, когда долг отходит на второй план, уступая место чему-то другому. Она краснеет, бледная кожа наливается краской, в тон цвету ее волос. Клэр делает шаг назад, не сводя взгляда с Итиро, словно опасаясь, что он нападет. Она направляется к столику у стены и возвращается оттуда с ножницами, антисептиком, марлей и бинтами.

Она снова промывает его раны и со всей осторожностью перевязывает их. Закончив, Клэр говорит:

– Мне придется снова привязать вам руки к койке. Пожалуйста, не двигайтесь, а не то у вас опять разойдутся швы.

Затянув узлы, она достает из кармана халата две маленькие таблетки и подносит к его губам стакан воды:

– Глотайте. Вам нужен отдых.

Он послушно принимает лекарство. Ему хочется погрузиться в забытье.

* * *

На следующий день темноволосая медсестра не приходит, и потому он просыпается от солнечного света, такого яркого и чистого, что Итиро кажется, будто он вообще не спал. Клэр является рано. Она запирает за собой дверь, развязывает ему руки и ставит перед летчиком миску горячей жидкой каши.

– Почему вы так ко мне добры? – спрашивает Итиро.

– Я просто выполняю свой долг.

– Не только. Если бы не вы, Селвин давно бы уже перевел меня в лагерь для военнопленных.

– Покуда вы находитесь в стенах госпиталя, вы пациент. В какой стране вы появились на свет – дело десятое.

– Даже несмотря на то, что наши страны воюют?

Клэр, которая в данный момент возится с капельницей, замирает:

– Об этом мне можно не напоминать. Я была в Рангуне, когда к городу подступили япош… японские части.

– Британцы в этих краях тоже чужие. Захватчики. Просто вы опередили нас на несколько сотен лет.

Она кидает на него быстрый взгляд – слишком быстрый, чтобы Итиро успел прочитать, что кроется в ее глазах. Гнев? Печаль? А может, какие-то иные чувства?

– Да, вы правы, – голос Клэр звучит спокойно. – Я не собираюсь оправдываться за то, что случилось в прошлом, и утверждать, что былое определило настоящее.

– Может, в этом и заключается разница между нами?

– Между англичанами и японцами или между мной и вами?

– Сами ответьте на этот вопрос.

– Принципиальное отличие между мной и вами заключается в том, что вы мужчина, а я женщина. И это обстоятельство куда важнее, чем то, что мы родились в разных странах. Всякий раз, когда я встаю по утрам, мне приходится решать тысячи проблем, которые для вас либо несущественны, либо и вовсе не существуют. Мне надо подумать о тысяче самых разных вещей, прежде чем я открою рот. Мне надо регулярно себе напоминать, что мне можно, а что нельзя.

– При этом я не сомневаюсь, что у вас, как у подданной британской короны, есть и определенные преимущества. Весь мир принадлежит вам. Вы забавляетесь в нем, как вам заблагорассудится.

– «Я женщина – и потому у меня нет страны. Я женщина – и мне не нужна страна. Я женщина – и моя страна весь мир».

– Кто это сказал?

– Вирджиния Вулф, – со смехом отвечает Клэр. – Вам следует читать больше произведений, вышедших из-под женского пера.

Затем она спрашивает Итиро про его дневник. Ей интересно, почему часть записей на английском.

– Если бы старшие по званию прочли мой дневник, меня ждало бы суровое наказание. Я писал на английском, чтобы уберечь от беды себя и своего друга.

– А где вы так хорошо научились на нем говорить?

– В старших классах кроме латыни мы должны были учить еще два иностранных языка. У меня был выбор: немецкий, английский и французский. Я выбрал первые два. Французский я изучал самостоятельно, но владею им похуже.

Клэр кивает, явно впечатленная его словами.

– А мы в школах учим только английский. Ну и латынь иногда. Еще французский, если есть желание, но уроков мало, – некоторое время она молчит, а потом спрашивает: – У вас в японской армии все такие воспитанные?

– Не знаю. Многие из нас пошли на службу прямо из университета, и потому мы, как правило, образованны. – Он думает о друзьях, пламя жизни которых угаснет в войне, так и не успев толком разгореться в полную силу.

– Я вас представляла совсем другим.

– Это потому, что я говорю на вашем языке?

– Нет, просто вы так глубокомысленно рассуждаете…

– Смерть превращает солдат в философов.

– Скажите, все люди Востока фаталисты?

Слово «фаталист» для него в новинку, но он догадывается о его значении, поскольку знает его на немецком. Оно звучит очень похоже – fatalistisch. Однако на всякий случай он просит объяснить его смысл, и Клэр отвечает, что это означает «быть рабом судьбы».

– Мы все рабы своей судьбы, вне зависимости от того, принимаем это или нет.

– Я не такая, – парирует Клэр, и застывает, поскольку слышит за дверью голоса. Когда они стихают в отдалении, девушка облегченно вздыхает. – Какое у вас последнее воспоминание о доме?

Он закрывает глаза, обращая мысленный взгляд в прошлое.

– Весеннее утро. Я проснулся от пения птиц. Мы позавтракали всей семьей, отец, мать, младший брат и я. Потом я отправился на прогулку по лесу. Я шел по тропинке, забирающей вверх, в гору. Один.

– А помните ваш отъезд? Как прощались?

– Я вам рассказываю о том, что мне нравится вспоминать. Это был последний день старой, прежней жизни. Новая началась в университете. А потом еще одна – в армии. А что вы помните о доме?

– Холодное дождливое утро. Мокрые птицы, которые, нахохлившись, сидели на деревьях. Молочный чай с матерью и сестрами. Грязь по краям свадебного наряда – в тот день я вышла замуж. Почему-то мне запомнилось именно это.

Итиро внезапно вспоминает, что Бенгалия чужая как для него, так и для нее. Может быть, именно поэтому британцы с такой лихорадочной поспешностью возводят города в далеких краях, прокладывают железнодорожные пути, тянущиеся на тысячи километров, строят автострады, будто бы тем самым пытаются сковать цепями и окутать путами дикого зверя, сломив его волю. И у японцев, и у англичан родной дом находится на островах. И те и другие стремятся покинуть свои окутанные сизой дымкой тюрьмы, чтобы заявить свои права на края, которые им не принадлежат и не желают их.

– Значит, вы замужем?

– Да. Моего мужа зовут Теодор. Он несет службу в Импхале. – Она сует руку в карман и достает оттуда ручку и дневник. – Это вам. Насколько я понимаю, зрение у вас уже пришло в норму.

Он осматривает ручку. «Паркер» из серебра и золота. От него приятная тяжесть в пальцах.

Клэр замечает восхищение в его глазах.

– Это мне двоюродный брат подарил. Привез из Нью-Йорка. Чернила быстро сохнут, а в остальном писать – сущее удовольствие.

– Спасибо.

– Я вам ее даю не навсегда, а только на время, пока вы пишете. – Она направляется к двери. – Вернусь вас проведать через три часа. Ключ от палаты у меня, так что можете не беспокоиться. Никто сюда не войдет.

* * *

Он пишет. Он ни разу не отрывается от работы. В палате стоит тишина, нарушаемая лишь скрипом пера о бумагу.

Клэр заходит через несколько секунд после звонка колокольчика, оповещающего о наступлении полудня. Он поднимает голову, улыбается и трясет рукой, которая уже успела слегка онеметь.

– Прошу меня простить. Хотелось внести записи о событиях сразу нескольких дней, – говорит Итиро и протягивает ей дневник с ручкой. – Буду признателен, если вы согласитесь хранить дневник у себя. Да, у меня есть еще одна просьба. На последней странице я написал адрес подруги моей матери. Окажите любезность, отправьте ей дневник, после того как меня переведут в лагерь.

– Хорошо. Но мне сейчас надо идти. Меня ждут пациенты.

Он склоняет в поклоне голову:

– Благодарю вас. У меня к вам еще одна просьба. Вы можете меня развязать? Мне нужно в туалет.

– Вы обещаете, что не станете делать глупостей, как в прошлый раз?

– Обещаю.

– Ладно. – Клэр его развязывает.

Он заходит в туалет, нарочито громко шлепая ногами. Надо создать иллюзию того, что он тут действительно справляет нужду. Итиро нажимает на кнопку слива, открывает воду в раковине.

Он встает перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Перед ним изможденная тень, призрак былого Итиро. Неужели прошло всего два года с тех пор, как он пошел в армию?

Его никогда нельзя было назвать особенно религиозным. Да, он ходил в церковь, но скорее из уважения к родителям, нежели чем из страха перед Всевышним. Он любит Иисуса, но как человека, а не Сына Божьего. Он верит в бессмертие души, однако традиционное японское воспитание требует от него идти на смерть, не задумываясь нырнуть в черный бездонный омут. Что будет, если он покончит с собой? Его неприкаянный призрак будет вечно блуждать по этому миру? А может, он станет голодным духом, как утверждают буддисты? Горсткой пепла, которую никогда не сможет развеять ветер?

Есть только один способ это узнать.

Он открывает рот, чтобы снова достать ампулу.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

Он встречается с Катериной на следующий день – на этот раз на площади Лафайета. Он отправляет ей эсэмэс, и через пятнадцать минут она подходит к конной статуе Эндрю Джексона. Сегодня ее волосы стянуты на затылке в узел, а одета она в кремово-белое платье с золотистым поясом.

– Я про него погуглил, – говорит Шахрияр, когда девушка присаживается рядом с ним на скамейку. – Дело очень серьезное и может закончиться тюрьмой.

– А какая альтернатива, Шар? Что лучше – рискнуть и, возможно, оказаться за решеткой или гарантированно отправиться в Бангладеш? Во втором случае нет никаких гарантий, что вы когда-нибудь увидите дочь снова.

– Я всегда могу получить визу и приехать к ней.

– Можете. С этим я спорить не стану. Однако не забывайте, в каком мире мы живем. В Америке никогда не забудут об терактах одиннадцатого сентября. Вы мужчина и к тому же мусульманин, и потому к вам будут относиться с подозрением. Да, Бангладеш не входит в список стран – спонсоров терроризма. Сейчас. Кто знает, как будут разворачиваться события в будущем? Никто не дает никаких гарантий.

Он принимается размышлять над ее доводами. Несмотря на то что после событий одиннадцатого сентября прошло уже три года, в Америке всё еще ощущалась атмосфера страха, смятения и недоверия, словно весь народ подхватил какую-то неведомую заразу, при которой даже после выздоровления человек навсегда остается калекой.

В этом году ему доводилось слышать оскорбления в свой адрес. Они порой раздавались, когда он выходил из небольшой мечети на Ай-стрит после пятничной молитвы. Один раз они исходили от беззубого бомжа. Второй – от с иголочки одетого бизнесмена, который сидел за рулем автомобиля с откидным верхом. Шахрияр едва не попал под колеса его машины, которая резко свернула из-за угла, когда он переходил улицу – между прочим, в положенном месте. Раскрасневшийся от ярости, ругающийся на чем свет стоит бизнесмен под визг шин унесся прочь.

– Это всё так, – соглашается Шахрияр. – Но, с другой стороны, в случае неудачи я гарантированно окажусь в федеральной тюрьме.

– Вероятность этого ничтожно мала. Мистер Ахмед приложит максимум усилий, чтобы этого не произошло.

– Кстати, по этому поводу у меня вопрос.

– Какой же?

– Вы сказали, что мистер Ахмед дал вам работу ассистентки, когда с вами порвал ваш жених. Так?

– Всё верно…

– Но ведь рабочая виза – другой категории. Чтобы ее поменять, вам надо было выехать из страны, разве нет?

Настороженное выражение лица Катерины сменяется на возмущенное:

– Хотите сказать, что я вру?

– Нет… что вы… я просто…

– Что для вас важнее, Шар? То, что случилось со мной, или то, что через пару недель произойдет с вами? Что касается моего случая, да, теоретически мне надо было выехать из страны, но у мистера Ахмеда есть связи, и он всё уладил. Он опасался, что если я уеду, то меня больше сюда не пустят.

– Не самый плохой вариант, – тихо произносит Шахрияр. – Так бы вы снова увидели дочь.

– Довольно, – она встает. – Я не собираюсь тут сидеть и слушать, как вы меня оскорбляете.

Он хватает ее за руку:

– Слушайте… простите… Беру свои слова назад. Прошу вас, сядьте.

Она хмурится, но садится.

– Пока я не готов дать свое согласие, но при этом не отказываюсь. Можете еще раз объяснить, что от меня требуется?

Катерина достает из сумочки предмет размером с большой палец.

– Это флешка. На тридцать два мегабайта. Если компьютеру Фолькера меньше десяти лет, а мы полагаем, что это так, значит, в нем есть USB-разъем. Вам нужно вставить флешку и скопировать кое-какие файлы. Только и всего. Проще простого.

– Эти файлы имеют отношение к законопроекту об иммиграции, который продвигает Агилар?

– Да. И не только к нему. Нам важна любая корреспонденция, которой обмениваются Агилар и Фолкер. Письма по электронной почте, официальные документы, проекты решений. Одним словом, всё.

Они сидят, глядя перед собой. Перед ними туристы, офисные служащие, приверженцы здорового образа жизни, вышедшие на пробежку, а за всеми ними – Белый дом. У забора кучка протестующих размахивает транспарантами «Свободу Тибету!».

– Можно вопрос? – поворачивается к девушке Шахрияр.

– Конечно.

– Зачем это Фейсалу Ахмеду?

Катерина встает, оглаживает обеими руками платье.

– Знаете, Шар, я предпочитаю не задавать таких вопросов. Мне известно лишь одно: мистер Ахмед – хороший человек. И к тому же верный своему слову.

Она наклоняется, быстро целует Шахрияра в щеку и уходит, не оглядываясь назад. Скоро она исчезает в толпе.

* * *

Тем же вечером ему звонит Фейсал Ахмед:

– Привет, Шар. Как у тебя дела?

– Всё в порядке. Пытаюсь переварить то, что ты от меня просишь, и, главное, понять – зачем.

Ахмед вздыхает. Это вздох усталого родителя, пытающегося втолковать элементарную вещь нерадивому ребенку.

– Я всё понимаю, Шар. У тебя есть вопросы и повод для переживаний. Поверь мне, ты не один такой. Но, как уже тебе обещала Катерина, всё пройдет гладко. Тебе нечего опасаться. Тебя ничего не коснется. Это я могу тебе обещать.

– Я даже не знаю, зачем тебе вся эта информация. То есть я хочу сказать…

– Давай не будем вдаваться в детали, – резко перебивает его Ахмед, после чего продолжает уже мягче: – Мне кажется, достаточно просто понять, в чем заключается мой интерес в этом деле. Я уже больше двадцати лет работаю адвокатом по вопросам иммиграции. Я президент общества адвокатов данной специализации. Я помог тысячам таких, как ты, – тем, кто просил меня лишь об одном: дать им шанс реализовать «американскую мечту». Если в законопроекте есть нечто такое, что может поставить мою работу под удар, то мне, естественно, будет полезно об этом узнать. Ты теперь один из моих клиентов, так что в первую очередь ты помогаешь сам себе.

– А просто прочитать о законе в газете ты не можешь?

– Знаешь, что главный ключ к успеху? Оперативный доступ к информации.

– Но риск просто огромный.

– Согласен, я прошу о многом, но ведь и многое предлагаю взамен. Я поговорил с одним из моих друзей. Знаешь сеть закусочных «У Венди»? Есть должность менеджера-стажера. Они могут тебя взять со следующей недели.

– Что?

– Погоди, послушай сначала. Я найду тебе работу аналитика в вашингтонской фирме, но на это нужно время, мне нужно нажать на кое-какие рычаги. Ну а пока суть да дело, у тебя будет какой-никакой, а доход. Уверяю тебя, это только на время.

Шар закрывает глаза. Магистратура, шесть лет работы по специальности, ученая степень, полученная в Вашингтонском университете, блестящая защита диссертации – и всё ради чего? Чтобы жарить котлеты для гамбургеров?

– Это хотя бы близко к Вашингтону?

– «Близко» – понятие относительное. Ресторанчик в Хантингтоне.

– Каком Хантингтоне? Который в Вирджинии? – Шахрияр пытается найти в этом утешение. Как-никак оттуда до дома Анны всего пятнадцать минут на машине.

– Нет, который в Западной Вирджинии.

– Что?

У Шахрияра на столе включенный ноут. Он быстро набирает в поисковой строке «Гугла» название города и штата.

– О господи! Да это ведь почти в Огайо.

– Бедняки не выбирают, Шар.

– А что мне мешает отказать тебе и устроиться на работу нелегально?

– Ничего не мешает, но жизнь нелегала солона. Ты постоянно скрываешься, боишься собственной тени. Налоги заплатить не можешь, обновить права – тоже. Ни тебе жилье снять с официальным договором, ни к родителям домой в Бангладеш съездить. Если останешься тут нелегалом, ты их больше никогда не увидишь. Считай это платой. Тебе придется встать перед выбором – либо дочка, либо родители. А я тебе предлагаю не щемиться по щелям. Тебя ждет достойная жизнь. Тебе не придется выбирать, ты получишь и то и другое. Это и есть то, что дает Америка. Разве я неправ?

– Можно мне подумать?

– Можно, – разрешает Ахмед. – У тебя неделя.

* * *

На следующее утро он получает эсэмэс от Нитэна, в котором тот просит о встрече в полдень неподалеку от офиса Шахрияра. Краткость сообщения наводит на мысль о том, что дело срочное. Нитэн обещает всё объяснить, когда они свидятся. Шахрияр ждет друга в «Старбаксе» на Эм-стрит. Нитэн приходит ровно в полдень. Судя по виду, он в смятении и при этом чем-то очень возмущен. В его руках небольшой портфель.

– Тебе что-нибудь взять? – спрашивает Шахрияр. С того момента, как они окончили университет, Нитэн, в отличие от большинства мужчин, вместо того чтобы располнеть, наоборот, похудел, а на его некогда бритой голове теперь короткая шевелюра, уложенная в аккуратную прическу. В волосах уже пробивается седина.

– Спасибо, дружище. Мне будет довольно зеленого чая.

Шахрияр покупает чай и возвращается со стаканчиком обратно к столику, на который Нитэн уже выложил пачку каких-то бумаг.

– Я вплотную занялся этим твоим Фейсалом Ахмедом, – сообщает он и протягивает Шахрияру распечатку статьи из газеты «Балтимор Сан», озаглавленную: «Растет число жалоб на иммиграционного адвоката из Гейтерсберга». Статья занимает страницу, обрамляя черно-белую фотографию молодого Ахмеда. Шахрияр прочитывает статью от начала до конца, после чего поднимает на Нитэна взгляд.

– Ну как, Шар? Теперь ты понимаешь, чем занимается этот чувак? Ловкач пристраивает людей на разную работу, обещая легализовать их статус в Штатах. А еще он занимается организацией фиктивных браков для получения грин-карт. Я так понимаю, на него уже поступали жалобы, так что, думаю, власти начали к нему присматриваться. На твоем месте я был бы с ним крайне осторожен.

– Раз такое дело, думаю, мне надо тебе кое-что рассказать, – Шахрияр откладывает вырезку из газеты в сторону.

Он выкладывает Нитэну всё. О встречах с Катериной. О чём его попросили в обмен на предоставление рабочего места в Америке.

Нитэн слушает его очень внимательно, а под конец даже потрясенно открывает рот.

– Во имя всего святого, только не говори мне, что всерьез рассматриваешь предложение этого Ахмеда.

– Я бы с радостью отказался, но, с другой стороны, разве у меня есть выбор? Если в ближайший месяц-другой я ничего не найду, то мне либо придется уехать, либо я стану нелегалом.

– Неужели ты не можешь получить туристическую визу и вернуться?

– А какие гарантии, что мне ее дадут? Никаких. После терактов одиннадцатого сентября всякий раз, когда я летел из Бангладеш с самой настоящей студенческой визой, меня всё равно обыскивали с ног до головы. Даже если мне дадут туристическую визу и я вернусь, я всё равно не смогу по ней работать.

– То есть ты собираешься нарушить федеральный закон? Ты знаешь, сколько тебе за это светит в тюрьме?

– А я и не утверждал, что мой план идеален, – мрачно буркает Шахрияр.

– Еще бы, – фыркает друг. – Кстати, что он собирается делать со всей этой информацией?

– По его словам, ему, мол, надо понять, что там такого в новом законе. Заранее подготовиться к переменам. Быть, так сказать, во всеоружии. Но я думаю, это всё херня.

– Согласен, – Нитэн с задумчивым видом принимается копаться в стопке бумаг. – Сейчас, погоди секунду…

Наконец он находит искомое и кладет его перед Шахрияром. Это распечатка фотографии – группа людей в фойе гостиницы.

– Он сказал, что ему нужна переписка между Агиларом и Фолькером, так?

– В принципе, да. Особенно всё то, что касается нового иммиграционного закона.

– Тогда смотри сюда.

На фотографии снова Ахмед, но тут он постарше, и потому его легче узнать. Ахмед жмет руку какому-то высокому седовласому мужчине. Вокруг них стоит группа людей.

– И что я должен увидеть?

– Погляди на этого высокого мужика. Это Кларенс Каммингс. Генеральный прокурор штата Мэриленд. Фотография сделана в январе, когда он объявил, что этой осенью пойдет на выборы и будет соперничать с Агиларом.

– Ну и?

– Подумай! Чем занимается генеральный прокурор?

– Дает руководству штата советы юридического характера?

– И?..

– Слушай, дружище, – не выдерживает Шахрияр, – это ведь ты учился на юридическом, а не я.

– Помимо кучи самых разных обязанностей, за генеральным прокурором остается последнее слово: возбуждать или нет уголовное дело от имени штата в отношении того или иного человека или организации, – Нитэн подается вперед. – Смекаешь, к чему я клоню?

– Ахмед хочет оказать Каммингсу услугу?

– Скорее всего, он надеется, что прокурор не станет выдвигать против него обвинения. Не исключено, что управление юстиции штата Мэриленд расследует делишки Ахмеда.

– Но как…

Недослушав друга, Нитэн выкладывает перед Шахрияром еще две газетные вырезки:

– Вот тебе номер раз и номер два. Читай.

– Каммингс собирается баллотироваться в Сенат на довыборах. И его конкурент Агилар…

– Который был назначен на свою должность губернатором-республиканцем. Каммингс – демократ, на поддержку ему рассчитывать не приходится.

– То есть ему нужен компромат на Агилара?

– И?..

– И Ахмед добывает ему все подробности о законопроекте Агилара в обмен на то, что Каммингс не станет выдвигать обвинения? – быстро проговорил Шахрияр.

– Ну, он явно хочет произвести именно такое впечатление, но я думаю, это ложный след. Ахмеду по большому счету плевать на законопроект, в противном случае он бы не стал просить тебя добыть имейлы. Скорее всего, он надеется раскопать в них что-нибудь порочащее, компрометирующее – нечто такое, что Каммингс мог бы пустить в ход. Из того, что я прочитал сегодня в газетах, борьба идет отчаянная – Каммингс отстает от Агилара всего на несколько процентов, речь идет о статистической погрешности. Именно поэтому Камиингс сейчас готов ухватиться за любую соломинку. Когда ты сказал, где работаешь, Ахмед понял, что это шанс, и отправил к тебе Катерину со слезливой историей, чтоб ты размяк. Может, он решил, что ты западешь на ее красивую мордашку.

– Наверное, так оно и было. Хотя, конечно, всё это звучит словно какой-то триллер.

– У тебя есть версии получше?

– Нет.

Нитэн запихивает стопку бумаг в папку и толкает ее к Шахрияру.

– Никогда нельзя недооценивать человека, которому светит тюрьма. Прежде чем наломаешь дров, советую тебе самому навести справки по поводу этого Ахмеда. Может, тебе удастся узнать что-то еще.

– Я, кажется, даже знаю, где искать, – говорит Шахрияр.

Клэр

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), апрель 1942 года

Она заставляет себя сесть. Сердце заходится в груди, шея взмокла от пота. Она вздыхает с облегчением, слыша, как он смывает воду и открывает кран. Однако волнение всё никак не может оставить ее, и она, затаив дыхание, ждет. Наконец из-за двери до нее доносятся проклятия Итиро.

– Что вы наделали? – бросает он, выходя из туалета.

– Пожалуйста, успокойтесь, – говорит она и встает.

Итиро даже не пытается приблизиться к ней. Он стоит с непроницаемым выражением лица. Она кидает взгляд на дверь и делает шаг назад. Теоретически, если что, она может выбежать в коридор и позвать на помощь. Однако стоит ему чуть сдвинуться влево, и она окажется отрезанной от двери.

– Что вы наделали? – повторяет летчик.

– Вы уснули, после того как я дала вам успокоительное. Я боялась, что вы снова решите покончить с собой. Я хотела помешать вам свести счеты с жизнью, а для этого вас требовалось погрузить в глубокий сон.

– Как вы узнали, что ампула у меня в зубе?

– Я смотрела за вами в щелочку. Видела, как вы ковыряетесь у себя во рту.

– Зачем вы это сделали? Не вам решать, жить мне или умереть.

– И не вам тоже. Неужели вы настолько не цените жизнь, что так просто готовы себя ее лишить?

– Именно потому, что я ее ценю, я имею право самостоятельно решать, как из нее уйти. Даже если в один прекрасный день меня выпустят на свободу из лагеря военнопленных, моя жизнь навсегда кончена. У нас в Японии нет большего позора, чем попасть в плен, если ты солдат. Не меньший позор, когда такой солдат – твой родственник, член твоей семьи. Благодаря властям моей страны у меня выбор простой – либо позор, либо смерть.

Он, шатаясь, подходит к койке и понуро садится на нее.

– Этот выбор – то единственное, что еще у меня оставалось. А вы меня теперь и этого лишили.

* * *

Она приходит в госпиталь утром в две минуты девятого. Ночь она провела без сна и наутро приняла важное решение. Она замирает у двери в палату Итиро и колеблется. Зайти или нет. Внезапно она слышит, как кто-то за ее спиной прочистил горло.

Это Рейчел. У нее в руках поднос.

– Я думала, ты взяла отгул, – говорит Клэр.

– Взяла. Да вот Айви заболела. Подцепила что-то. Заинька, с тобой всё в порядке? Ты как-то странно выглядишь.

Клэр смеется и сама замечает, как натужно звучит ее смех.

– Ничего страшного. Наверное, просто устала.

– Вот и еще одна причина наведаться в клуб. Мы с тобой толком так и не общались по душам, после того как на тебя свалился этот азиат.

Клэр открывает дверь и пропускает вперед Рейчел. Зайдя в палату, они обнаруживают Итиро именно там, где Клэр вчера его оставила. Летчик лежит привязанный к койке. Он переводит взгляд с одной девушки на другую. Лицо бесстрастное, в глазах – покорность.

Когда Рейчел поворачивается спиной, чтобы поставить поднос на столик, Клэр роняет капельницу. С громким звуком разлетается стекло.

– Прости, моя хорошая. Что ж я такая безрукая, – с робостью в голосе произносит Клэр.

Рейчел раздраженно цокает языком.

– Черт, по всему полу разлилось. Ладно, не переживай. Сейчас всё уберем.

Клэр идет за Рейчел к дверям и провожает ее взглядом, глядя, как подруга удаляется по коридору.

Затем Клэр кидается обратно в палату и как можно быстрее развязывает путы.

– Вы всего лишь на втором этаже. Прямо под окном клумба. Сможете спрыгнуть?

Он садиться в койке и принимается растирать запястья:

– Да, но…

– Нет времени объяснять. Я сейчас нажму на кнопку пожарной тревоги. Когда заорет сирена – бегите. В суматохе никто не обратит на вас внимания. По сигналу все должны собраться на лужайке перед главным входом, – она сует ему карту. – Ждите меня на вершине холма, обозначенного крестом. Он самый высокий, так что не ошибетесь. На вершине есть храм. Буду ждать вас там сегодня вечером.

* * *

В считаные минуты, после того как начинает орать сирена, персонал и пациенты собираются на лужайке перед главным входом. Народ обеспокоенно толкается. Несмотря на то что люди уже успели немного привыкнуть к сигналам воздушной тревоги, пожарная сигнализация срабатывает впервые за несколько месяцев. Те, кто не в состоянии передвигаться, остаются в палатах под присмотром нескольких врачей.

Первыми, опередив пожарные машины, к госпиталю подлетают армейские джипы. Из одного из них выпрыгивает Селвин. Он окидывает взглядом толпу, замечает Клэр и направляется к ней быстрым широким шагом.

– Что случилось?

– Сработала пожарная сигнализация. Мы всё сделали согласно инструкции.

Селвин кидается внутрь здания. Он возвращается через несколько минут. Бледное лицо под фуражкой искажено гримасой ярости. Тыча пальцем в лицо Клэр, он орет:

– Если бы ты следовала инструкции, ты бы оставила с ним хотя бы кого-нибудь. Он сбежал!

– Кто? О ком речь?

– Сама знаешь, черт бы тебя побрал!

– Ты о пленном? Мне очень жаль.

– Да неужели? – Он нависает над ней. На его лбу выступают капельки пота.

– У меня под наблюдением больше пятидесяти пациентов. Я первым делом беспокоилась о том, чтобы всех вывести в безопасное место. Возможно, в спешке я забыла запереть дверь палаты. Еще раз повторяю – мне очень жаль. Впрочем, я уверена, что он не мог далеко уйти.

Народ начинает все внимательней прислушиваться к их разговору. Селвин глядит на нее сверлящим взглядом, сжимая и разжимая кулаки:

– Какая разница, заперла ты палату или нет?! Он должен был быть привязан к койке. Все двадцать четыре часа в сутки.

– Я знаю. – Клэр перехватывает взгляд Рейчел, стоящей среди других людей. На лице подруги мрачное выражение, словно ее выставили дурой. – Я знаю, – повторяет Клэр.

* * *

В конце дня Клэр возвращается в пустой дом. В нем стоит тишина – сегодня у прислуги выходной. Клэр совершенно одна. Девушка понимает, что ей еще многое предстоит сделать, и при этом она вымотана до предела.

Селвин отвел ее в кабинет сестры-хозяйки, где допрашивал целых два часа. Наконец пожилая женщина, не в состоянии больше сносить бесящегося от злобы Селвина, вежливо попросила дозволить доктору Дрейк вернуться к исполнению своих обязанностей. Офицер ушел, кривя губы. Клэр понимала, что теперь ей надо быть крайне осторожной, поскольку она под подозрением. Решив сосредоточиться на работе, она время от времени поглядывала на часы, с нетерпением дожидаясь, когда звякнет колокольчик, оповещающий об окончании смены.

Дома она берет несколько контейнеров с едой, флягу с водой, перочинный нож и армейское одеяло. Все это она укладывает в ранец-рюкзак. Конверт со своей первой зарплатой, полученной на новом месте, она сует в один из старых бумажников Тедди и вместе с письмом заворачивает в кусок старой влагостойкой ткани. Наконец, открыв нижний ящик стоящего в спальне комода, она сдвигает в сторону аккуратно сложенную одежду супруга и смотрит на «люгер». Муж специально оставил ей пистолет на всякий случай – для самообороны, и вплоть до этого момента Клэр не смела прикасаться к оружию. Пистолет напоминает ей свернувшуюся в клубок змею. Клэр снова заваливает «люгер» одеждой и задвигает ящик обратно.

Затем она начинает копаться в одежде Тедди. Она ищет черный свитер, но не найдя его, останавливает свой выбор на темно-синем. Берет кухонные ножницы, укорачивает ими черные брюки мужа и надевает их. Волосы Клэр стягивает в тугой узел и прячет под кепкой. Встав перед зеркалом, она окидывает придирчивым взглядом свое отражение. Одежда всё еще пахнет мужем. Внезапно девушке хочется взвыть от одиночества. Как же сейчас ей нужна помощь и поддержка Тедди!

На улицу она пока соваться не смеет – слишком ярко светит луна. Клэр устраивается в гостиной, где пытается взять себя в руки и унять волнение. Из открытого окна звучит азан – призыв на вечернюю молитву. Пахнет жасмином. Ей кажется, что нынешний вечер – последний в этом краю. Она предает свою страну, мужа, семью. И всё равно Клэр преисполнена уверенности, что поступает правильно.

Она молится о том, чтобы побыстрее на мир опустилась кромешная тьма. Каждая минута промедления играет против нее. К счастью, луну затягивают облака, и Клэр тайком выбирается из дома через черный ход. В ее руках маленький, но при этом очень мощный фонарик, а на плече – рюкзак. За лужайкой на заднем дворе начинается лес, но сперва ей надо пробраться мимо жилища для прислуги. Окна лучатся мягким желтым светом. Из них доносятся приглушенные голоса и звяканье посуды. Если сейчас кто-нибудь подойдет к окну, ее наверняка заметят.

Однако Клэр удается преодолеть опасный участок без сучка и задоринки. Оказавшись под покровом леса, она решается включить фонарик, чтобы сориентироваться. Храм располагается на вершине довольно крутого холма на самом краю леса. В принципе, недалеко, но придется пробираться через страшную глушь. Они с Тедди наткнулись на этот храм случайно, когда в первую неделю пребывания в этом краю обследовали прилегающую к их дому территорию – эдакая награда за тяжелое восхождение на вершину холма.

Именно туда и направляется сейчас Клэр, молясь, чтобы Итиро удалось добраться до места назначения. Наконец, тяжело дыша, она стоит у подножия храма – на восхождение у нее ушел целый час. Здание на фоне ночного неба напоминает зияющую черную дыру, вырезанную исполинскими ножницами.

Она присаживается на корточки, укрывшись среди деревьев. Между лесом и храмом прогалина. Клэр три раза мигает фонариком. Через несколько мгновений от храма отделяется силуэт и направляется к ней.

– Я не думал, что вы придете, – говорит Итиро, когда видит девушку.

– Это еще почему? Я же дала вам слово.

Они заходят в храм вместе. Клэр водит фонариком из стороны в сторону. Луч выхватывает из темноты искаженное злобой лицо в дальнем конце зала. Она замирает от ужаса, а потом вспоминает, кто это. У стены стоит двухметровая статуя женщины с кожей цвета ночи. Она нага, за исключением набедренной повязки, изготовленной из отрубленных рук и ног. Богиня Кали. Подведенные золотом глаза и красный высунутый язык, заслоняющий подбородок. Она долго спала во тьме, и луч фонаря вернул ее из небытия к жизни.

– Удивительное дело, – произносит Итиро. – Но с ней мне как-то спокойнее.

Она кивает и переводит луч фонарика на опутанные лианами стены. Присмотревшись, под ветвями можно разглядеть искусную резьбу – изображения слонов, лошадей, людей – мужчин и женщин, совокупляющиеся парочки. Над головой Клэр дыры в крыше, сквозь которые виднеется усыпанное звездами небо. Ей кажется, что на всем белом свете остались лишь она одна да Итиро. Ну и еще не ведающая старости богиня Кали, наблюдающая за ними пристальным взглядом.

– Давайте присядем, – Клэр направляется к стене. Она физически чувствует тяжесть того бремени, что взвалила себе на плечи. Теперь от нее зависит судьба Итиро. Да и не только. Игры кончились.

Они садятся, прислонившись спинами к бугристым стенам, и слышат, как их дыхание постепенно входит в единый ритм.

Профиль Итиро заливает свет луны и звезд.

– Когда я был маленьким, мы жили в горах, – говорит летчик. – Я на весь день уходил в лес и оставался там до темноты. Звуки ночи меня не особенно тревожили. Сейчас когда я слушаю симфонии, то возвращаюсь в воспоминаниях к своим прогулкам по лесу.

– В Англии меня тоже не особенно беспокоили звуки ночи. Потому что у нас чертовски тихо. А вот здесь – совсем другое дело, – она кидает взгляд на статую. – Ночь в здешних краях полна жизни. Вы видели змей?

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Просто так.

В первый и последний раз Клэр видела змею, когда ей было шесть. Летом они поехали всей семьей в Дорсет. Там, в Корф-касл, она и увидала гадюку, которая, извиваясь, ползла сквозь траву, поблескивая золотисто-коричневой кожей на солнце. Клэр закричала и, рыдая от страха, кинулась к отцу.

– Я бы хотел поблагодарить вас за то, что помогли мне бежать, – говорит Итиро. – Останься я в плену, я бы все равно покончил с собой.

– Почему?

– В Японии для нас главное вопрос чести. Многое из того, что для нас норма, вам представляется безумием. Мы все носим маски. Но сейчас я всё яснее вижу, что за ними скрывается. Мы зовем это «гёкусай». Термин мы заимствовали у китайцев из древнего текста «Хроники Северного Ци». Он значит «разбитая яшма», ну или «разбитая драгоценность».

– Не понимаю.

– Более широкий смысл тут вот какой. Воин, погибающий в битве или кончающий с собой, подобен разбитой драгоценности. Военнопленный, оставшийся в живых, – словно целый кусок черепицы. Японцы полагают, что первое лучше, чем второе. Китайцы, по крайней мере к настоящему моменту, пришли к иной, более взвешенной точке зрения. Они считают бессмысленным бросать людские жизни на алтарь традиции и чести.

Клэр обдумывает услышанное.

– Так вы хотите стать разбитой драгоценностью? – спрашивает она.

– Хотел. Последние несколько дней.

– В каком-то смысле мы все разбитые драгоценности, – вздыхает Клэр.

– Что вы имеете в виду?

– В каком-то смысле все мы проходили через испытания, после которых чувствовали себя опустошенными и разбитыми. Но там, где вы, японцы, видите конец, с которым надо не просто смириться, а с радостью его принять, мы, англичане, видим обратный путь, способ собрать осколки воедино и что-нибудь с ними сделать.

Она достает из рюкзака еду.

– Что это?

– Контейнеры. Местные зовут их дабба. – Она снимает крышки и ставит три емкости на пол.

– Умно,– присвистывает Итиро,– у нас в Японии есть нечто похожее. Зовется бэнто. Но ваши удобнее переносить. – Некоторое время он молчит, а потом спрашивает: – Та медсестра, Рейчел. Она ваша подруга?

– Если кого-то и можно назвать моим другом, так это ее. По крайней мере, она была моей подругой, поначалу, после того как мы познакомились. Но в последнее время мы стали отдаляться друг от друга. Вот сейчас, когда я на нее смотрю, меня посещает мысль, что я вообще ее толком не знаю.

– А у вас много друзей? Ну, кроме тех, что остались в Англии.

– У меня была подруга в Рангуне… – выдержав паузу, говорит Клэр. – Но мы… расстались, когда город пал.

– Мне очень жаль.

– А у вас?

– У меня тоже был близкий друг.

Он принимается рассказывать ей о Тадаси, о том, что случилось до храма, и о том, что после. На это уходит почти час.

– А что случилось с поясом после того, как вы его забрали себе? – спрашивает Клэр, когда Итиро умолкает, и тут же поспешно добавляет: – Простите… я знаю, что первым делом вы…

– Я вот тоже об этом думал, – кивает летчик. – Когда вы отдали мне дневник, я собирался спросить вас о поясе.

– Так почему же не спросили?

– Потому что в этот момент я вспомнил о девочке, – Итиро поворачивается к Клэр лицом.

Она смотрит на него. Стало прохладнее, а лунный свет потускнел.

– Какой еще девочке?

– Собираясь сбросить листовки, я увидел девочку. Она как раз стояла в зоне выброски. Просто стояла, и всё. Застыв на месте. Когда я посмотрел на нее в бинокль, мне показалось, что она глядит прямо на меня. И потом, когда я разбился… Я опять ее увидел.

– И что она делала?

– Я не помню, что происходило сразу после того, как самолет упал. По всей видимости, мне удалось выбраться из кабины и отползти на некоторое расстояние. Когда я открыл глаза, я лежал на земле неподалеку от горящих обломков. В глазах всё плыло. Они болели от взрыва, но я всё равно разглядел девочку. Она стояла надо мной. Может, она мне помогла отползти – не знаю. Перед вылетом я обвязал пояс друга вокруг руки. Не знаю почему, но я попытался отдать его ей. Наверное, не хотел, чтобы он сгинул вместе со мной. А потом она сделала нечто такое, чего я совершенно не ожидал. Она смочила его водой, которую несла в кувшине и поднесла его к моему рту. Прохладная вода показалась мне такой вкусной… Просто нектар богов. Она еще немного постояла надо мной… Мне запомнились ее глаза – темно-серого цвета. На фоне ее темной кожи они были словно драгоценные камни.

– Считаете, что пояс у нее?

– Очень может быть. Наверное, ее что-то спугнуло – видать, приехали британские солдаты. Если пояс у нее – так и ладно. Я безгранично ей признателен.

Некоторое время Клэр смотрит, как Итиро ест.

– Я понимаю, что вы не можете вечно здесь прятаться, – говорит она.

– У вас есть какой-нибудь план?

– Если честно, изначально у меня толком не было никакого плана. Этим утром я пришла в госпиталь, толком не зная, что буду делать, что вы в итоге окажетесь на свободе. Всё, что я сделала… капельница, которую я уронила… одним словом, это всё было импровизацией.

– Так что нам теперь делать?

Клэр принимается укладывать вещи обратно в рюкзак.

– Вернемся на то место, где впервые встретились.

– В госпиталь?

– Не совсем. На пляж.

– Почему именно туда?

– Потому что сегодня воскресенье.

* * *

У них уходит больше двух часов, чтобы добраться до окутанного тьмой берега, о который с грохотом разбиваются волны. Они садятся на песок, борясь с разочарованием. Когда небо начинает светлеть, они встают и идут на восток.

К тому моменту, когда они доходят до лодки, солнце уже успевает окрасить восход розовато-лиловыми красками. Хашим вместе с другими крепко сбитыми широкоплечими мужчинами обмазывает лодку смолой, время от времени макая кисть в ведро. Завидев Итиро и Клэр, он разгибается и откладывает кисть в сторону. Клэр снимает кепку и расправляет волосы.

Хашим направляется к ней навстречу, на ходу вытирая руки о тряпку.

– Здравствуй, Хашим. Ты меня помнишь?

Он тут же кивает:

– Я возить мадам гулять на лодка.

Когда она объясняет, что ей от него нужно, Хашим смотрит на нее так, будто ему кажется, что он ослышался. Она повторяет просьбу. Хашим, издав лающий смешок, поворачивается к команде и переводит – пусть люди тоже позабавятся. Те с усмешками тоже принимаются качать головами.

– Бирма очень далеко, мадам. Отсюда дотуда, – он делает вид, что гребет, – один полный день, – Хашим тычет пальцем на юг. – Если плыть, всё равно плохо. Армия… большая проблема.

Она берет Итиро за руку:

– Прошу тебя, Хашим. Это вопрос жизни или смерти.

Хашим остается непреклонен. Клэр снова принимается его уговаривать, при этом понимая, что все ее старания напрасны. Хашим стоит, скрестив крепкие руки на груди, смотрит куда-то мимо, а на лице появляется непреклонное выражение. Команда вовсю таращится на происходящее, переводя взгляды с Клэр на Хашима и обратно, словно перед ними два игрока в теннис.

Когда девушка умолкает, он показывает на свинцовые тучи:

– Видите небо? Шторм идет. Большой-большой.

Она достает пачку денег, которую запрятала поглубже в рюкзак.

– Пожалуйста, Хашим. Я заплачу. Увези его отсюда. Это очень важно.

– Мэм-сахиб не понимать. Лодка купить можно. Жизнь купить нельзя. Шторм идет.

Вид денег играет роль бензина, выплеснутого в огонь. Команда оживляется. Один из мужчин подходит к Хашиму. Судя по всему, он собирается уговорить его взять пилота. Вскоре к первому матросу присоединяются и другие. Голоса сливаются в нестройный хор. Тон понятен – они все уговаривают капитана, который всё равно упрямо продолжает качать головой.

После долгих споров он поднимает руку, призывая к тишине, и поворачивается к Клэр.

– Они говорят брать деньги, мы брать человека. Но я говорить – нет.

Он наклоняет голову. Хашим стоит спиной к морю. Ветер треплет его густые, доходящие до плеч волосы, так что они словно черной вуалью закрывают его лицо. Океан ворочается, словно беспокойная собака.

Хашим снова вскидывает взгляд на Клэр. В его глазах печаль, и девушка понимает, что всё же добилась своего. Но что принесет ей победа? Не окажется ли она слишком горькой?

– Я и он, – Хашим показывает на Итиро. – Только мы плыть.

Он берет пачку купюр, оставляет себе половину, а другую половину раздает членам команды. Несмотря на это, люди продолжают возражать. По всей видимости, им всем не нравится решение капитана плыть в одиночку.

Итиро, всё это время находившийся тут на правах зрителя, отвешивает Хашиму глубокий поклон.

– Спасибо. Я вам очень признателен, – он показывает на ведро и кисть. – Можно я ими воспользуюсь?

Капитан озадаченно кивает.

Встав на колени, Итиро что-то начинает рисовать у носа лодки. Сперва слева, потом справа. Через несколько минут он заканчивает работу.

– Что это? – спрашивает Клэр.

Теперь у лодки появились красивые, глядящие с хитрецой глаза. Под каждым глазом по иероглифу. В несколько взмахов кисти Итиро удается вдохнуть в лодку жизнь. Теперь она словно дрожит от нетерпения, желая поскорее отправиться в путь.

– Глаза дракона, – поясняет он. – А иероглифы означают слово «судьба». Это на удачу.

Старания летчика не производят на Хашима особенного впечатления. Он показывает пальцем на тучи.

– Нет времени. Если плыть, тогда плыть сейчас.

И вот наступил этот момент, к которому они неслись, словно веточки, подхваченные бурным потоком и влекомые к водопаду. Матросы украдкой перешептываются друг с другом, пока Итиро и Клэр прощаются друг с другом. Прежде чем расстаться, они обнимаются.

– Я у вас навечно в долгу. Если бы вы могли сказать, как мне отплатить вам…

– С удовольствием. – Она достает из рюкзака кошелек, завернутый в непромокаемую ткань, и письмо. Клэр объясняет, что она хочет.

Итиро кивает.

– Пока я не сделаю то, что вы от меня просите, мне не будет покоя, – обещает он.

– Да, пусть будет так. А то смотрите – я приду за вами.

Итиро с Хашимом отталкивают лодку от берега и запрыгивают в нее. Волны бьются о ее нос. Итиро вслед за капитаном хватает весло и принимается за работу. Гребки сильные, уверенные. Мужчины действуют слаженно. Когда лодка превращается в крошечное пятнышко на фоне серого, цвета стали горизонта, Итиро откладывает весло, встает и принимается махать Клэр, покуда та окончательно не пропадет из виду.

Матросы расходятся, что-то бормоча под нос и качая головами. Через несколько секунд о них напоминают лишь следы и глубокий отпечаток, оставленный лодкой в песке. Клэр снимает туфли, в которых хлюпает вода, и опускается на песок. Ей кажется, что холод проник в каждую клеточку ее тела. Ветер крепчает, он воет, будто причитая по покойнику. Накатывающиеся волны, прежде чем схлынуть, теперь доходят до ног Клэр.

Сперва она чувствует запах выхлопов. Потом слышит рычание двигателей джипов. Она встает и смотрит, как они приближаются к ней. Из одного автомобиля выпрыгивают солдаты. Из другого – Селвин и Рейчел.

Селвин идет впереди. Его лицо очень бледно, отчего на фоне грозового неба кажется, что оно излучает свет. Рейчел отстает от него на шаг, но всё равно держится недвусмысленно близко.

– И давно у вас роман? – хмыкает Клэр.

Рейчел опускает взгляд.

– Давно за мной шпионишь?

– Это ради твоего же собственного блага, – отвечает Рейчел. – Подумай сама, что ты натворила?

К ним подходит Селвин. Пока ему удается держать себя в руках.

– Так это твоя месть? – стараясь говорить небрежно, интересуется он.

Она смотрит на море и думает о свертке из водонепроницаемой ткани, который Итиро предстоит доставить в Бирму. В свертке письмо, которое Клэр написала поздним вечером в поезде. В письме она просит у Мьинт прощения за то, что бросила ее. В кошельке – деньги, которыми Клэр хотя бы немного пытается загладить перед подругой вину.

Господи, только бы он тебя нашел, Мьинт.

Клэр смотрит Селвину прямо в глаза:

– Нет, это попытка покаяния.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

Днем, пока у Анны урок бенгальского, Шахрияр отправляется к стойке рецепции курсов, за которой ему улыбается миловидная женщина в курта[29] и джинсах. Ее волосы стянуты в узел на затылке.

Он здоровается и обращается к ней на бенгальском:

– Мне бы хотелось попросить вас о помощи. Дело достаточно деликатное. Несколько дней назад я познакомился тут с одним джентльменом. Он мне дал свою визитку, да вот беда – я ее потерял. А мне ужасно нужен его номер телефона – мне надо ему срочно позвонить: у меня к нему есть деловое предложение.

Женщина смотрит на Шахрияра настороженно. Оглядевшись по сторонам, она говорит:

– Вообще-то нам запрещено сообщать номера клиентов. Некоторые родители уже жаловались на телефонный спам.

Шахрияр одаривает ее самой очаровательной улыбкой:

– Знаете что? Пожалуй, вы правы. Мне бы тоже ужасно не понравилось, если бы я вдруг узнал, что кто-то раздает направо и налево мой номер телефона. И всё же мне бы хотелось попросить вас об одолжении. Обойдусь и без его телефона. Просто подскажите, правильно ли я записал его фамилию.

– Ладно, – вздыхает женщина. – Только никому об этом не рассказывайте, договорились?

– Само собой.

Ее пальцы тянутся к клавиатуре:

– Как его зовут?

– Фейсал Ахмед.

Она стучит по клавишам. Хмурится. Переспрашивает. Уточняет, как пишется.

– Попробуйте «Фейзал» вместо «Фейсал». И «Ахмет» вместо «Ахмед».

Еще с полминуты они перебирают разные варианты. Всё напрасно. Ничего похожего им не удается найти.

– Вы уверены, что у вашего знакомого здесь занимается ребенок? – вежливо интересуется женщина.

– Он сказал, что его… – начинает Шахрияр и умолкает, кое-кого увидев. – Большое спасибо, – быстро говорит он женщине. – Вы мне очень помогли.

Кивнув, он направляется к одному из столов для пинг-понга, где сын Ахмеда увлеченно играет с каким-то подростком.

Заметив, что Шахрияр стоит рядом и явно чего-то ждет от него, юноша ловит мячик и поворачивается к мужчине:

– Здрасьте.

– Привет. Я хотел уточнить одну вещь. Тебя сегодня будет забирать папа? Мы с ним познакомились тут на днях, и я был бы рад продолжить общение с ним.

Паренек озадаченно смотрит на Шахрияра:

– Я вообще-то всегда сюда сам прихожу. Вы уверены, что общались именно с моим папой?

– Твоего папу зовут Фейсал Ахмед?

– Нет.

– Тогда я, наверное, ошибся. Извини.

У Шахрияра есть час, чтобы переварить случившееся. Наконец из аудитории появляется Анна. У нее в руках большой лист бумаги.

– И чем же вы сегодня занимались? Задание было сложным?

– Не очень, – она показывает ему, над чем билась весь день.

– Что это?

– Нам поручили написать наши имена на бенгальском. Ты можешь проверить? Ну и помочь…

– Само собой, – он с уважением разглядывает ее работу. На листе выведена огромная буква:

অ

Он объясняет ей, что у нее получилась буква «о», но стоит добавить маленькую палочку рядом – আ – и выйдет «а», первая буква ее имени – Анна.

– Я никогда не научусь, да? – сникает девочка.

– Ну что ты. На самом деле у тебя огромные успехи. А я тебе помогу. Вот только до дома доберемся…

– Мы уже домой?

– Да, но сперва мне нужно кое-кому по-быстрому позвонить.

Насыпав Анне в ладошку четвертаков для автомата со сластями, он отходит в сторону.

Фейсал Ахмед снимает трубку после первого гудка.

– Шар? Рад тебя слышать.

– Попробуй догадаться, откуда я звоню, – говорит Шахрияр.

– Слушай, ладно…

– С курсов бенгальского.

– С курсов бенгальского?

– Странно, что ты не помнишь. Мы там познакомились с месяц назад. Ты первый заговорил со мной. Помнишь?

– Ах да, конечно, – в голосе Ахмеда слышатся раздраженные нотки. – Помню, само собой. Слушай, Шахрияр, я что-то не понимаю, какое это отношение имеет к тому делу, которое мы с тобой обсуждали в прошлый раз.

– Я тут поспрашивал о тебе. Твоей фамилии в списках родителей нет.

– Наверное, потому, что я не являюсь членом бенгальской общины.

– Да?

– Да. И я, между прочим, не говорил, что я в ней состою. Членство не является обязательным условием, чтобы пользоваться услугами курсов.

– Тогда как ты объяснишь, что паренек, которого ты назвал своим сыном, даже не знает о твоем существовании?

– Как он выглядит?

Шахрияр его описывает.

– За столом играли двое мальчиков. Скажи-ка, Шар, тебе не приходило в голову, что ты подошел не к тому пареньку?

Такое ему действительно не приходило в голову, и Шахрияр пускает в ход последний козырь и выкладывает Ахмеду всё, что он узнал от Нитэна. Когда он заканчивает, Ахмед тяжело вздыхает:

– Слушай, Шар, ну ты и напридумывал – целая теория заговора, а доказательств при этом у тебя ноль. За многие годы я помог тысячам людей. Людей, которые просили меня лишь об одном – о помощи, потому что оказались в отчаянной ситуации, из которой не могли выбраться сами. Катерина может дать тебе целый список этих людей, да что там отдельных людей, целых семей, которым я помог. Ты не веришь мне? Давай, поговори с ними! Что же до Каммингса, да, вполне возможно, я пересекался с ним где-то. Например, на каком-нибудь благотворительном мероприятии. Я в таких участвую по несколько раз в год.

– Ты прав, я тебе действительно не верю.

– Мне тебе напомнить, что это ты обратился ко мне за помощью, когда узнал, что я адвокат по вопросам иммиграции?

– У меня есть официальная страничка на сайте института. Ты догадался, что я из Бангладеш, и проследил за мной до курсов бенгальского.

– Тебе явно надо менять профессию, Шар, – смеется Ахмед. – С таким богатым воображением тебе следует стать писателем. Давай закончим разговор. Если возьмешься за ум, то знаешь, как со мной связаться.

* * *

По прошествии часа после разговора с Ахмедом Шахрияр привозит Анну матери. В дверях их встречает Джереми.

– Привет, – Шахрияр протягивает руку. Следует скованное рукопожатие. Джереми в темно-синем костюме, верхняя пуговица расстегнута, узел галстука ослаблен.

– Мы с Вэл хотели спросить, ты можешь ненадолго зайти поговорить? Анна, солнышко, ступай в свою комнату. Шар скоро придет пожелать тебе спокойной ночи.

Шар идет за Джереми в гостиную. Вэл сидит на диване – тоже в деловом костюме, полосатой блузке и юбке-карандаш. Когда мужчины заходят, она встает, отчего обстановка приобретает еще более официально-формальный оттенок.

– Привет, Шар.

– Привет. – Он опускается в единственное в гостиной кресло. Джереми и Вэл присаживаются на диван, отчего Шахрияру начинает казаться, что он психотерапевт по семейным отношениям.

Вэл сразу переходит к делу, не тратя времени на лишние любезности:

– Что у тебя с визой?

Он вспоминает разговор, состоявшийся с Ахмедом. Это был его последний шанс.

– Всё плохо.

Последние несколько лет Вэл носит очки в изящной черной оправе. Из-за стекол именно этих очков она сейчас внимательно смотрит на Шахрияра.

– А что, если ты еще куда-нибудь поступишь учиться? Тогда тебе дадут студенческую визу.

– Чтобы получить такую визу, мне придется выехать из страны. Кроме того, нет никаких гарантий, что мне ее дадут. И вообще, я не могу себе позволить бесконечно тут жить без работы.

– А ты не можешь тогда просто остаться?

– В смысле нелегально?

– Называй это как хочешь. Не ты первый, не ты последний.

Он перечисляет все риски, которые влечет за собой этот вариант, а за ними и минусы. По сути дела, Шахрияр повторяет то, что ему сказал Фейсал Ахмед.

Вэл откидывается на спинку дивана. Джереми, наоборот, подается вперед, упирая локти в колени. Эта картина на миг кажется Шахрияру странной. Ему приходит на ум, что Вэл и Джереми идеально подходят друг другу – как ключ к замочной скважине.

– Мне кажется, что мы все намеренно не обращаем внимания на очевидное, – произносит Джереми.

– Нет, – Шахрияр качает головой, сразу поняв, о чём пойдет речь. – Так не годится. Это как-то неправильно.

– Да ты подумай, – говорит Джереми. – У вас есть ребенок. Какая-никакая история отношений. Вам не составит труда убедить власти, что ваш брак настоящий.

Вэл поворачивается к нему с непроницаемым выражением лица:

– И ты не станешь возражать?

Джереми сухо смеется.

– Если вы заключите брак только на время, то тогда не буду. Прости, солнышко, наверное, надо было сперва посоветоваться с тобой. Просто мне эта мысль пришла в голову буквально секунду назад. Мы с тобой не афишировали наши отношения. Думаю, тебе с Шаром нужно поднакопить доказательств – совместный банковский счет, факт совместного проживания. Я еще ничего толком не продумал. Ну а после того как Шару дадут грин-карту, вы разведетесь.

Вэл и Джереми переглядываются. Они словно обмениваются мыслями, так, как умеют только супруги. Наконец Рубикон перейден, решение принято, и они, синхронно кивнув, поворачиваются к Шахрияру.

– Я… я даже не знаю, что сказать, – запинается он.

– Ты хочешь остаться в Штатах? – пристально смотрит на него Вэл.

Он уходит в себя в поисках ответа. В глубине души он знает правду, и она вполне его устраивает.

– Я смирился с тем, что осталось в прошлом. Я хочу остаться. Но как это скажется на вас обоих?

– В этом-то всё и дело, – кивает Джереми. – Дело ведь не только в нас. Дело в Анне.

Захира

Калькутта, Индия, август 1946 года

Захира идет по дому к черному ходу, где ее должен ждать Моталеб. Чтобы не ввести в заблуждение похитителей, она нарисовала на лбу меж бровей большой красный кружок. При этом она не стала менять свой наряд – разве что поправила на себе сари так, чтобы наряд сидел на ней посвободнее – именно так предпочитали носить одежду индуистки из высших слоев общества.

Уже прошло больше часа с того момента, как ушел инспектор Нанди, а они с шофером приняли важное решение самостоятельно заняться спасением Рахима. На улице уже давно сгустилась тьма – вечер полностью вступил в свои права.

У подножия ступенек, что ведут на задний двор, стоит Моталеб, который, моргая, смотрит на нее в тусклом свете фонаря. Поначалу он категорически возражал против того, чтобы она отправилась с ним на встречу с похитителями, в красках описывая грозящие ей опасности, но в итоге сдался, поняв, что хозяйка крепче кремня.

– Бегум сахиба, если бы я не был с вами знаком, то принял бы вас за даму из знатного браминского рода.

Он это говорит, несмотря на то что преобразился и сам. Вместо привычных брюк на нем сейчас дхоти. Брови подведены красной краской, а на голове – чалма. В этом обличии он выглядит совсем как индус.

– Не называй меня «бегум сахиба», болван. И довольно лести. Давай поторапливаться. Уже стемнело, и я начинаю подумывать о том, не допускаю ли я ошибку, затеяв эту авантюру.

– Вечером считается время, когда садху[30] собираются в ашраме и курят. Именно тогда и нужно отправляться путь. Вы взяли с собой выкуп?

– Да, – она показывает ему сумку.

– Хорошо.

* * *

Одинокий констебль, оставленный инспектором Нанди, дежурит у главного входа. Захира и Моталеб тихонько выходят из ворот на заднем дворе и оказываются в узком переулке. Там они останавливают велорикшу.

Когда Захира залезает в экипаж, она спотыкается. В сумке звякают драгоценности. Моталеб, несмотря на почтенный возраст, проворно взлетает вслед за хозяйкой, после чего говорит рикше, куда ему ехать.

Рикша не старше тридцати лет, но у него уже впалые щеки и редеющие волосы. Узнав, куда хочет попасть Моталеб, он решительно мотает головой:

– Ты рехнулся? Отправляться в такой район в это время суток?

– А что не так? – спрашивает Захира.

– Он кишмя кишит ворами и бандитами – вот что с ним не так. Я могу высадить вас за несколько улиц от места, а о большем меня не просите.

– Нас это устроит. Главное, вези быстрее.

Тщедушный рикша принимается крутить педали, налегая на них всем своим весом. Захира кидает на Моталеба косой взгляд. Глаза старого шофера лихорадочно поблескивают в темноте, словно его так и подмывает самому сесть за руль вместо рикши. Вместо этого Моталеб наваливается на спину рикши, словно наездник на шею лошади.

– Ты говорил о том, что догадываешься, кто похитил сахиба, – шепчет на ухо старику Захира. – Каким образом?

На несколько мгновений на лице водителя появляется растерянное выражение.

– Просто… просто я видел у них на лбу трипундры. Знак агхори. Это очень опасная секта, бегум сахиба. Про них рассказывают жуткие, омерзительные вещи. Я слышал, их банда действует в районе ашрама неподалеку от улицы Хангерфорд. На завтра назначен День прямого действия, и я не удивлюсь, если садху в их районе захотят устроить беспорядки.

– И для этого они решили похитить богатого мусульманина? Подавляющее большинство садху, с которыми я знакома, люди мирные.

– Прошу вас, бегум сахиба, не торопитесь с выводами, когда речь идет о потаенных помыслах человека. Неважно, кто ты – мусульманин, индуист, буддист, джайнист, иудей или христианин. Говорят, что излишне крепкая вера разъедает душу человека, но на самом деле это человек разъедает веру. Всегда. Человек уходит в веру целиком, со всеми своими пороками. Со всем мраком, что он несет в своей душе. Это отравляет веру. Взять, к примеру, волнения, свидетелями которых мы становились, все эти бессмысленные убийства… В них виновата религия? Нет – человек, который ее исповедует.

– И где же нам искать преисполненных злобой фанатиков?

Моталеб не замечает сарказма в голосе хозяйки.

– Больше всего шансов найти человека, который сможет ответить на этот вопрос, именно в ашраме. Отправимся туда и поспрашиваем. Два истово верующих человека, ищущих мудрого совета у мудреца.

– Что-то сомневаюсь я в успешности твоего плана, Моталеб. Инспектор Нанди сказал…

– Бегум сахиба, если вас тревожит риск, тогда скажите, что, на ваш взгляд, больше угрожает сахибу? Мы с выкупом для тех, кто удерживает его в плену, или отряд полиции?

В тот момент, когда велорикша сворачивает на незнакомую улочку, город успевает окончательно погрузиться в ночную тьму. Переулки обрамлены бугрящимися стволами манго и личи, за которыми маячат старые здания с осыпавшейся местами штукатуркой, обнажившей кирпичную кладку. Эти дома напоминают восставших из могил мертвецов. Захира раздумывает над тем, что за люди тут живут, поднимаются по лестницам, открывают окна, об их горестях и радостях, неведомых ей.

Выбравшись из лабиринта переулков, они выезжают на широкий проспект. Здесь движение куда оживленнее. Тут и рикши, экипажи которых подсвечиваются подвесными фонарями, и даже машины, время от времени проносящиеся мимо. Двое явно пьяных молодых людей, которые стоят, обнявшись за плечи, свистят Захире и показывают ей неприличные жесты.

Захира и Моталеб выходят из экипажа на углу в районе Бара-базар. В южной его оконечности, окутанный мириадами огней, располагается Шри Кришна Парамахаса Ашрам. Формально он предназначен в первую очередь для тех, кто поклоняется Кали, однако время от времени сюда заглядывают садху, которые в обилии бродят по улицам Калькутты и окрестностям. Они присаживаются под массивными баньянами, разговаривают, курят анашу и делятся сокровищами своей мудрости с теми, кто ее жаждет.

Когда Моталеб и Захира заходят во двор, там царит полумрак, а в воздухе висит запах благовоний и анаши. Гнусаво гудит струна эктары[31]. Они сливаются с толпой мужчин и женщин. Тут и богатые, и бедные. Люди ходят от дерева к дереву, под которыми сидят в окружении последователей гуру (преимущественно обнаженные мужчины), чьи длинные волосы заплетены в косы-дреды, тела измазаны золой, а глаза остекленели от анаши.

Моталеб и Захира проходят мимо садху, представляющих различные секты и направления индуизма. Вскоре Захира совершенно теряется и перестает видеть разницу между всеми этими мудрецами. Тут ей на помощь приходит Моталеб, который принимается объяснять: это вайшнавы, поклоняющиеся Вишну. У них на лбу нарисовано нечто вроде подковы, посередине которой большая красная точка. У последователей Шакти на лбу просто красная точка – символ третьего глаза. А вот те, со знаком «ом» на лбу и лицами, перемазанными золой, и вовсе не следуют ни за каким конкретным богом.

– И откуда тебе столько известно об индуизме? – спрашивает она и отмечает, что знания, почерпнутые об этой религии из тех книг, которые она читала в детстве, почти полностью истерлись из ее памяти.

Водитель смущенно улыбается ей в ответ.

– Сам не знаю. Мне всегда очень нравились их легенды и предания. Их религия такая яркая, такая пестрая…

Захира оглядывается по сторонам.

– Мы обошли все деревья, но так и не нашли ни одного человека, не говоря уже о садху с тем символом на лбу, который ты описал. Как ты его назвал? Трипундра?

На лице Моталеба обеспокоенное выражение.

– Это странно. Я слышал, они тут всегда есть. Особенно в такое время.

– А что ты скажешь о нем?

– О ком?

Она показывает на кучку людей.

– Вон, гляди. Видишь бритоголового монаха в сиреневой тоге? Такое впечатление, что он ищет свободное место. Видишь?

– У него на лбу трипундра?

– Не на лбу, а на суме.

– Госпожа, вы?..

Недослушав вопрос Моталеба, она кидается к монаху.

– Прошу прощения, мудрейший, – обращается Захира, подбежав к нему. Монах оборачивается.

– Да? – отвечает он на английском.

Захира от растерянности запинается, слова застревают в горле.

Монах – европеец с лучистыми голубыми глазами. Теперь она видит, что ошиблась. На суме монаха не трипундра, а совсем другой символ. В центре белого поля – красный круг, он куда крупнее того, что рисовал ей Моталеб. Кроме того, на этой эмблеме отсутствуют какие бы то ни было полосы.

– Что это за символ? – спрашивает Захира. – Это какой-то флаг?

Монах смотрит, куда она указывает, и довольно хмыкает.

– Это работа моего ученика. Когда ему скучно, он иногда начинает вышивать на моей суме. Это он вышил мне в подарок, когда я собрался отправиться в паломничество в Непал – мне хотелось посетить Лумбини, где появился на свет Будда. Красными и белыми нитками мой ученик вышил на суме флаг Японии.

– Понятно, – Захира не в силах сдержать разочарование.

– Простите, вы ожидали увидеть другой символ?

– Да, мудрейший, – приглушенным голосом отвечает она.

– Много лет назад, когда я сам искал ответы на мучавшие меня вопросы, мудрый человек посоветовал мне отправиться на восток. Кто знает, может, и вам следует держать путь туда?

У Захиры пересыхает в горле:

– На восток? Считаете, мне нужно отправиться на восток?

Она думает о доме. О Восточной Бенгалии. Не в силах сдержаться, она поворачивает голову в восточном направлении.

Не обнаружив там ничего интересного, она оборачивается и видит, что монах куда-то пропал.

– Моталеб, ты видел, как он ушел?

– Простите, бегум сахиба, я не понимаю языка, на котором вы говорили с монахом, и потому просто повернулся вместе с вами.

Почувствовав на себе взгляд, Захира поднимает глаза и застывает на месте.

На самой нижней ветке баньяна сидит здоровенный ворон – в точности такой же, как тот, которого сегодня она видела утром на балконе. Черное тело – словно чернильное пятно на фоне дерева. Крупная голова с острым клювом склонена набок, а в глазах играют отблески огней ашрама.

Выдержав взгляд женщины, ворон, хлопая крыльями, срывается с ветки. Он летит низко, по прямой – во мрак, что клубится за железными воротами на востоке.

Моталеб, озадаченный внезапным ступором, в который впала хозяйка, спрашивает ее:

– На что вы смотрите, бегум сахиба?

– Ступай за мной, – приказывает она в ответ.

Ашрам большой. Вскоре Захира срывается на бег. Моталеб следует за ней, отставая на несколько шагов. Его дыхание прерывистое и хриплое.

Домчавшись до ворот, Захира сует сумку с выкупом под мышку, хватается за ручку и тянет на себя. Чтобы открыть дверь, вделанную в ворота, ей приходится приложить все свои силы. Раздается пронзительный металлический скрип.

Они попадают в сад, утопающий во тьме. Он небольшой – такой участок земли покупают семьи со средним достатком. Воздух тут теплый и густой. В саду тесно от деревьев.

Захира уже собирается сказать Моталебу, что привела его сюда по ошибке, но тут металлический скрип раздается снова. В сад заходят трое мужчин, после чего затворяют за собой ворота. Тот, что стоит впереди, – самый высокий. Он строен, а его лица не разглядеть, потому что свет исходит из-за его спины. Некоторое время он рассматривает Захиру и Моталеба, после чего широким шагом направляется к ним. Двое других остаются у ворот – видимо, на страже.

Когда мужчина подходит к ним, Захира видит на его подбородке шрам, на лбу – трипундру.

– И что это значит? Решили изобразить из себя верующих? – усмехается он. – Ну и кого вы этим собирались одурачить?

Впоследствии Захира будет восхищаться собственным мужеством, которое она проявила, несмотря на длинный изогнутый нож в кожаных ножнах, что висел на поясе мужчины. Непальский нож кукри.

– Тебе тоже никого не удастся обмануть. Где мой муж?

Ее храбрость явно забавляет разбойника.

– Его судьба в буквальном смысле слова находится в твоих руках. Ты принесла то, о чем мы просили?

Она протягивает сумку. Он принимается копаться в пачках купюр, потом надкусывает каждую из золотых безделушек. Наконец мужчина говорит:

– Здесь только половина того, что мы просили.

– Остальное вы получите после того, как отдадите мне моего мужа и я увижу, что он цел и невредим.

Мужчина зевает:

– Да ну, больно хлопотное это дело. Придется довольствоваться тем, что есть.

Он кидает ножны с ножом одному из своих подельников.

– Займешься ими. А я пойду разберусь с ее мужем.

Моталеб, который стоял будто бы завороженный происходящим, вдруг издает сдавленный крик.

– Мы так не договаривались. Ты обещал, что нас не тронут.

Мужчина, что идет прочь, кидает через плечо, чуть сбавляя ход:

– Извини, но я решил, что ты своей доли не получишь. Это ж надо настолько не иметь мозгов, чтобы заключать сделку с такими, как мы.

Захира хватает Моталеба за грудки и отвешивает ему такую сильную пощечину, что у нее немеет ладонь.

Моталеб весь съеживается и начинает плакать:

– Простите… простите меня… я думал… думал, вы всё равно с мужем уезжаете… Я не знал, что будет со мной, с моей семьей… А я так много задолжал… Я так сильно проигрался…

– Мог бы просто попросить денег у нас! У нас! – Она разжимает пальцы, и Моталеб падает на землю, хватаясь за грудь и жалуясь, что ему нечем дышать. К ним направляются двое разбойников. В руках у одного из них – нож кукри. Лезвие поблескивает в лунном свете. На лицах бандитов зверские улыбки. «Что со мной будет?» – мелькает мысль в голове Захиры. Ей приходит в голову, что, по идее, следовало бы закричать, но при этом кажется, что ей потребуется целая вечность, чтобы открыть рот.

Тишину позднего вечера разрывает пронзительная трель полицейских свистков, за которой раздается топот ног и крики команд. Разбойники замирают и оглядываются назад. В сад врываются люди в форме и с оружием. Они направляют пистолеты на похитителей. Худого главаря скручивают два крепко сбитых констебля. Подельники бросают оружие. Им приказывают лечь на землю, что они и делают.

Отряхивая идеально чистую форму, из-за спин констеблей показывается инспектор Нанди.

– Вот и вы, мадам. Ну и напугали вы нас.

– Вы… но как?..

Инспектор снимает фуражку и проводит пятерней по коротко стриженным, мокрым от пота волосам на макушке.

– Констебль, которого мы оставили у вас дома, заметил, что вы с шофером куда-то пропали, и немедленно уведомил об этом меня. Методом исключения мы решили, что, вероятнее всего, отыщем вас здесь. Однако если бы не монах, который случайно заметил, куда вы направились, мы бы вас ни за что не успели спасти.

– Монах? Как он выглядел?

– Он был европейцем. Это меня удивило больше всего, – Нанди оглядывается. – Странное дело. Только что он стоял позади нас.

Захира садится на землю. Она держалась весь день, и теперь силы оставляют ее.

– С Рахимом всё в порядке?

– Да. И мы уверены, что он где-то рядом. Осталось только… надавить на эту троицу, чтобы выяснить, где именно его держат.

– Зачем они его похитили?

– Я не знаю. Следствие покажет. Скорее всего, им это кто-то предложил. В заговоре был замешан ваш водитель. Зачем он это сделал – мы установим. Надо его только допросить.

– Боюсь, сэр, что это невозможно, – раздается голос откуда-то сзади.

Они оборачиваются и видят, как один из констеблей склонился над Моталебом и держит его за руку, ища пульс. На лицо водителя наводят луч фонаря. Глаза старика открыты, но взор неподвижен, а взгляд остекленел. Изо рта тянется ниточка слюны. Констебль закрывает глаза Моталебу, и лицо водителя приобретает умиротворенное выражение.

– Он уже не сможет ответить ни на один вопрос.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, сентябрь 2004 года

После беседы с Джереми и Вэл он поднимается в комнату дочери. Анна уже спит, но стоит ему только поцеловать ее в лоб, как она тут же открывает глаза.

– Привет, пап, – говорит она сонным голосом.

– Привет.

– Ты чего так долго?

– Я говорил с твоей мамой и… папой. Обсуждали кое-какие важные вещи.

– О том, как тебе остаться?

– Вроде того.

– И что они сказали?

– Говорил в основном я.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю. Как дела в школе?

– Нормально. Слушай, хочешь я тебе кое-что покажу?

– Само собой.

Она берет с книжной полки большой лист бумаги, свернутый в трубочку и перехваченный резинкой. Расправляет его на кровати.

– А-а-а-а-а… припоминаю… – улыбается Шахрияр. – Вы делаете успехи, сударыня.

Этот лист Анна ему уже показывала сегодня. За прошедшее время ей удалось полностью написать свое имя на бенгальском:

– Превосходно, – кивает Шахрияр.

Успехи дочери так его радуют, что он на время забывает о разговоре, который состоялся у него с Вэл и Джереми.

– Как ты поняла, какими буквами дописывать свое имя?

– Я вспомнила о том, как ты рассказывал про маленькую палочку, которую нужно поставить после «н», чтобы получилось «на».

Его переполняет восторг от осознания того, что дочери интересно писать по-бенгальски, что она гордится собственными успехами.

– Это у тебя в крови, – Шахрияр треплет ее по волосам.

– Правда? – девочка смотрит на него, с искренней радостью на лице. – Наверное, это у меня от бабушки с дедушкой.

– Наверное, – улыбается он ей в ответ.

* * *

Через час он укутывает дочь в одеяло и спускается вниз. Не увидев там ни Вэл, ни Джереми, Шахрияр выходит наружу. Он в полном смятении. Сейчас он сам себе напоминает клочок бумаги, подхваченный и влекомый куда-то порывами ветра. Сколько возможностей, сколько опасностей… Голова идет кругом. Он сует руку в карман джинсов, чтобы найти успокоение, что несет в себе яд сигареты. Шахрияр вынимает пачку «Кэмэла» и обнаруживает, что та пуста. Он мнет ее, ругаясь под нос на бенгальском.

Уже спустился вечер, и сейчас заметно прохладнее, чем днем. Мир окрашивается темно-синим. То тут, то там виднеются лучащиеся теплом огни домов.

Шахрияр слышит позади шаги. Джереми. Сейчас он одет в футболку и джинсы, но отчего-то выглядит еще более щеголевато, чем раньше, когда был в костюме.

– Подкинуть до метро? – улыбается он.

Устроившись за рулем «БМВ», Джереми принимается вращать настройку радио, пока не находил канал с британской поп-музыкой. Шахрияр ломает голову над тем, как вернуться к беседе, состоявшейся сегодня вечером.

– Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты предложил. Поверить не могу. Это такой широкий жест.

– Надо потом сесть и еще раз всё хорошенько в деталях обдумать. Не сомневаюсь, нам придется учесть кучу самых разных мелочей.

– Ты серьезно рискуешь, – вздыхает Шахрияр.

– Не я один. Мы все рискуем. Ты что, передумал?

– Я… я не знаю. Нет, ты не думай, я хочу остаться, просто… Просто я всё чаще думаю – зачем? Для чего? Какова здесь будет моя роль? Ты с Вэл и Анной… Вы – семья. А я словно чужак, который лезет без спросу в вашу жизнь. Это ты держал Анне велосипед, когда она впервые на него села и училась ездить. Это ты со всей строгостью будешь допрашивать в будущем ее парней. Это ты будешь возить ее на экскурсии по университетам, когда ей придет пора поступать. Ты будешь помогать ей обставлять комнату в общаге.

– Это тебя беспокоит?

– Да, хотя, по идее, не должно. И еще мне от этого стыдно. Я чувствую себя ничтожеством. Ты находился рядом в тот момент, когда на твоем месте мог быть я. Ты полностью заслуживаешь всё, что получаешь от Анны… Всю ее любовь…

Они останавливаются на красный свет. Джереми делает радио потише.

– Ты делал то же самое, Шар. Ты был здесь последние шесть лет. Она навсегда останется твоей дочерью. Она будет носить твою фамилию. Она навсегда останется похожей на тебя. Я… мне отведена роль отца… хм… как сказать-то? В традиционном смысле этого слова. Но ты будешь для нее тем, кем я, возможно, никогда не стану. Ее другом. Тем, кого ей всегда будет не хватать.

Машина снова приходит в движение. Шахрияр смотрит в окно. Мимо проносятся окутанные тьмой аллеи. Он раздумывает о последних десяти годах. Годах искупления. Вроде бы человек семейный, а вроде и холостяк, вроде бы сирота, а вроде и с родителями, вроде отец, а вроде и нет.

– А какие у вас с Вэл планы? – спрашивает он Джереми. – Жениться не собираетесь?

– Мы уже шесть лет вместе, так что можем пожениться в любой день, – смеется Джереми. – Мои родители нам уже всю плешь проели. Думаешь, я с ней не говорил на эту тему? Я заводил об этом речь столько раз, что уже и счет потерял, но Вэл не торопится. Она говорит, что люди женятся из страха, когда они боятся того, что их ждет в будущем. А со мной он чувствует себя как за каменной стеной и потому не видит необходимости в браке. Это ее слова.

– А сам-то ты что думаешь?

– Я бы с радостью на ней женился. На всем белом свете у меня нет никого дороже ее и Анны, – он кидает на Шахрияра взгляд. – Я месяц назад кольцо купил. Собирался сделать ей предложение в октябре, на ее день рождения. Ты только ей не говори.

– Господи, Джереми…

– Не переживай. Кольцо никуда не денется. Как и Вэл. Рано или поздно мы с ней поженимся. Я это знаю.

Они подъезжают к станции метро. Машина плавно замедляет ход и останавливается у тротуара. Шахрияр вылезает из автомобиля преисполненный благодарности, чувства вины и зависти, которую он все эти годы питал к Джереми. Как бы он, Шахрияр, себя повел, если б они с Джереми поменялись местами? Какого бы это было – растить ребенка от другого мужчины? Ребенка, который носит другую фамилию и совсем на тебя не похож. Ребенка, чей отец с завидной регулярностью наведывается в твой дом.

– Джереми… я… спасибо. Просто огромное тебе спасибо. За всё, – говорит Шахрияр.

Джереми показывает ему большой палец и уезжает.

Всю дорогу до дома Шахрияр погружен в мысли. Поезд проносится над Потомаком, скрывается в подземном тоннеле и снова выныривает на поверхность в районе Истерн-маркет. Все это время Шахрияр думает. К тому моменту, когда он заходит к себе домой, решение уже принято. Он садится за столик на кухне и набирает первый из двух номеров, по которым сегодня вечером собирается позвонить.

– Здравствуйте, мистер Чоудхори, – голос Фейсала Ахмеда звучит отрывисто и подчеркнуто сухо. – Чем могу вам помочь?

– Я звоню, чтобы извиниться за свое поведение, – говорит Шахрияр. – На меня столько всего в последнее время навалилось… Вот я и сорвался.

Когда Ахмед ничего на это не отвечает, он добавляет:

– Очень надеюсь, что ваше предложение всё еще в силе.

– В силе, – после долго молчания говорит Ахмед, и Шахрияр облегченно вздыхает. – Одно условие, Шар: чтобы больше никаких фокусов подобного рода. Если ты готов сделать то, о чем я тебя прошу, ты должен мне верить. Иначе ничего у нас с тобой не получится.

– Спасибо, мистер Ахмед. Я завтра буду на работе. Если вы мне можете дать пару дней, я добуду для вас то, о чем вы просили.

– Прекрасно.

Закончив разговор, Шахрияр звонит Джереми.

– Алло? – По голосу Джереми становится ясно, что номер Шахрияра в его телефонной книжке отсутствует.

– Это Шар. Прости, что так поздно. Я только добрался до дома. Знаешь, я проверил электронную почту. Со мной связались из одной конторы, в которой я проходил собеседование. Одним словом, я им подхожу. Пока они мне продлят визу, а потом, глядишь, и помогут оформить грин-карту.

В голосе Джереми звучит искренняя радость за Шахрияра:

– Да ладно! Слушай, это очень круто. Отличные новости. Я непременно передам Вэл. И какую работу тебе предлагают?

– Политолога-аналитика. Я понимаю, это не совсем моя специальность, но я готов поработать и аналитиком – особенно учитывая, что мне предлагают. Ну а главное, нам не придется делать то, о чем мы говорили.

– Я, кстати, думал об этом по дороге домой, – смеется Джереми. – Согласись, совершенно безумная затея. По правде говоря, я уже начал подумывать, а как бы сдать назад. Так что, как говорится, всё к лучшему.

– Да, всё к лучшему, – улыбается Шахрияр.

Рахим

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), сентябрь 1946 года

Рахим лежит связанный на грязном полу небольшой пристройки неподалеку от ашрама. Внезапно он слышит приближающиеся голоса. Решив, что это его похитители, которые идут, чтобы покончить с ним, мужчина готовится к худшему, надеясь на то, что если его убьют, то сделают это быстро. Однако первым делом он видит свою жену. От облегчения он не может сдержать слез, как, собственно, и она, стоит ей бросить взгляд на избитого мужа в разорванной одежде.

Узнав об аресте похитителей, предательстве и смерти водителя, Рахим понимает, что у него пропало всякое желание общаться с полицией. Стражи порядка поступают мудро и решают оставить его в покое.

Судьба не дает Рахиму времени толком прийти в себя после пережитого. На следующий день в городе воцаряется хаос. Начинаются стычки между сторонниками Мусульманской лиги и индуистами. В городе вспыхивают беспорядки.

Весь день Рахим и Захира сидят, затворившись в спальне. Рахиму кажется, что он попал из огня да в полымя. Из-за окон доносится шум – вопли, крики, рев сирен. В какой-то момент супруги решают глянуть сквозь щели ставен на источник этих жутких звуков. В тот день они становятся свидетелями ужасных сцен. Особенно сильно им в память врезается мужчина с окровавленным лицом. Спасаясь от вооруженной толпы, он бежит к воротам их дома, которые по приказу Захиры еще с вечера заперли и опутали цепями. Окровавленный мужчина трясет ворота с такой силой, что супруги даже в спальне слышат звяканье навесных замков и цепей. Несмотря на свое состояние, Рахим хватает ключи и уже готов броситься на помощь, но жена его останавливает.

– Поздно, – она показывает на окно, за которым толпа уже настигла несчастного, который скрывается из виду. Взлетают и опускаются кулаки и дубинки, с каждым разом становясь всё краснее от крови.

Именно в этот, второй день своего заточения Рахим принимает решение об отъезде в Восточную Бенгалию, вызванное целым калейдоскопом разочарований – в городе, стране, в посулах о мирном сосуществовании индуистов и мусульман. Разочарован Рахим и в себе, его мучает стыд, что он с такой готовностью отрекается от страны, в которой родился и вырос.

В общей сложности беспорядки длятся неделю. Семь дней непрерывного кошмара, в ходе которого гибнет четыре тысячи человек. На исходе Недели длинных ножей на улицах Калькутты раздается грохот колес телег, груженных трупами. Они едут за город, где уже готовы братские могилы. Впоследствии в газетах рассказывается о случаях зверства столь жутких, что Рахим с Захирой просто не могут это читать.

Он отправляет в Читтагонг телеграмму заминдару, который с облегчением узнает, что Рахим передумал, и немедленно соглашается обменяться особняками. Рахим и Захира оформляют бумаги на права собственности. Новость о том, что Рахим увольняется, очень печалит Теодора Дрейка, но он относится к решению с пониманием и поддержкой. Супруги начинают собираться в дорогу. Их жизни в Калькутте приходит конец. Приближается день отъезда. Они пишут отцу Захиры письмо, в котором ставят его в известность о принятом ими решении. В ответ приходит короткая телеграмма: «В день приезда будем ждать на вокзале».

На сборы уходит целый месяц. В день отъезда они нанимают подводу для скарба. Рахим хмурится, когда видит лошадь, сквозь бурую шкуру которой явственно проступают ребра. Его охватывают сомнения, а сможет ли она сдвинуть груженую подводу с места. Впрочем, возница спешит его заверить в том, что сахибу совершенно не о чем переживать.

– Уважаемый, я ее кормил сегодня утром. Вы и глазом моргнуть не успеете, как она домчит груз до вокзала.

Лошадь печально машет хвостом и прядет ушами – по всей видимости, она не особенно разделяет оптимизм своего хозяина.

Захира с удивлением ловит себя на том, что очень привязалась к дому. Ей это становится очевидно только сейчас, когда приходит время с ним расстаться. Пока грузят багаж, она в последний раз обходит особняк. Ставни крепко затворены, мебель вынесена. Сейчас он ей кажется мрачнее и неуютнее обычного.

Она выходит на балкон, и перед ней раскидывается знакомая картина. Калькутта окутана желтой пылью. Кое-где виднеется зелень кокосовых пальм. Горизонт изрезан шпилями зданий, построенных англичанами. При всем при этом народ, толпящийся на улицах, теперь, после того как она узнала, на что он способен, кажется ей чужим.

Она спускается по лестнице. Эхо ее шагов гулко отражается от стен. В какой-то момент ее рука задевает стену, сложенную из известняка, и на костяшках пальцев остаются белые следы. Она останавливается, недоуменно смотрит на руку, после чего продолжает спускаться, прижимая руку к стене всё сильнее и сильнее, покуда пальцы не начинает жечь и на них не проступает кровь. Она смотрит на них снова. Теперь белый цвет мешается с красным, багряным.

«Вот мы и пометили друг друга, милый дом, но вместо того чтобы теперь начать вместе жить, нам суждено расстаться».

Она выходит наружу, туда, где ослепительно светит солнце. Одной рукой Захира прикрывает глаза от яркого света, а другую – в крови – прячет под край дупатты[32], скрывая от нетерпеливого Рахима в белом, ничем не украшенном наряде-паджами, который, кажется, сияет в солнечных лучах.

– Ты такой красивый, – шепчет она ему на ухо, не смея коснуться рукой его груди.

На них смотрят буквально все – и погонщик, и слуги. С собой в Восточную Бенгалию они берут только носильщика Минту. О судьбе остальных Рахим позаботился, подобрав каждому работу у своих друзей и знакомых. Каждый из слуг получил компенсацию в несколько годовых зарплат.

– Если б он только нам всё рассказал, – вздыхает Захира. Эту фразу она произносила после освобождения Рахима столько раз, что уже потеряла счет.

Рахим прекрасно понимает, что имеет в виду супруга. Увы, Моталеба уже ни о чем не спросишь, и они с женой решили, что им остается лишь одно – простить шофера. Они оплатили его похороны и даже выбили стипендию его младшему сыну, который готовился к поступлению в университет.

– Ты со всеми попрощалась? – спросил Рахим, когда они с женой полезли в экипаж.

– Да, – отвечает она, в последний раз кинув взгляд на особняк. – Со всеми.

* * *

У них уходит час на то, чтобы добраться до железнодорожного вокзала. По дороге они глубоко вдыхают ароматы города. С улиц уже убрали тела, пламя горящих домов затушил дождь, следы крови на стенах замазали побелкой, а на крышах больше не видно жирных стервятников, слетевшихся на пир. К Калькутте вернулся прежний облик. Однако сейчас, когда супруги смотрят на город, он напоминает им верного друга, с лица которого в какой-то момент слетела маска, обнажив жуткую демоническую гримасу.

– Кто бы мог подумать, что всего месяц назад здесь убили столько народу, – задумчиво произносит Рахим.

Она берет его за руку. После вступления в брак она быстро сообразила, что ее супруг обладает ранимой душой, и потому решила, что ее собственных сил и мужества теперь должно хватать на двоих. Рахима всегда до глубины души потрясала царившая в мире несправедливость. С этим Захира уже научилась смиряться.

На вокзале царит хаос. На платформе толпятся пассажиры, охранники и торговцы-лоточники. Надсадно орут проводники, щеголяющие в белой форме. Они пытаются восстановить некое подобие порядка, но потом понимают всю бесплодность этой затеи – пусть народ набивается в вагоны битком. Неделя длинных ножей подстегнула процесс переселения. Поток мусульман устремился прочь из Западной Бенгалии, а с востока, наоборот, сюда хлынул поток индуистов.

– Словно муравьи, обступившие дохлого таракана, – в ужасе шепчет Захира Рахиму. Однако среди океана творящегося безумия встречаются и островки здравомыслия. Рахим видит, как группа мужчин передает через окно здоровенные чемоданы женщине, которая явно путешествует одна – она в чадре, и потому ее лица не разглядеть. Пара констеблей возвращает семье потерявшегося ребенка. Носильщики, махнув рукой на деньги, первым делом спешат на помощь старым и бедным. Рахим тут же преисполняется надеждой – у Восточной Бенгалии есть будущее.

Захира тащит свой багаж сама, Рахим на пару с Минту несут тяжелый чемодан. Они втроем пробиваются сквозь толпу к головным вагонам, в которых располагаются купе первого класса. Они терпеливо стоят в очереди на посадку, но когда оказываются в вагоне, то обнаруживают, что их купе уже занято. Крепко сбитый мужчина расставляет перед двумя девочками контейнеры с едой. Рядом, подобрав ноги, сидит женщина.

Рахим и Захира встревоженно переглядываются. Они слишком хорошо воспитаны, чтобы прогнать «зайцев». В дело вступает Минту.

– В этом купе должен ехать мой господин с супругой.

Крепыш коротко кивает им в знак приветствия, после чего снова принимается раскладывать ужин.

– Мир вам. Проходите, места тут хватит всем. Сейчас мы потеснимся.

Рахим молчит, и Минту воспринимает это как разрешение продолжить свару.

– А ну-ка, дайте взглянуть на ваши билеты.

– А тебе зачем? Ты что, проводник?

Минту извлекает из кармана билеты и показывает их мужчине:

– Не знаю, грамотный ты или нет, но тут вообще-то написано «первый класс, купе Ф».

Это блеф, Минту и сам не умеет читать.

Жена и дочки мужчины съеживаются, но сам он разражается смехом:

– Вы ведь мусульмане, как и мы? Переезжаете в Восточную Бенгалию? Когда мы, поджав хвост, бежим из родной страны, мы все едем третьим классом. Вот так-то, брат.

Минту, услышав подобные оскорбительные речи, делает шаг вперед, но Рахим его останавливает.

– Всё в порядке. Этот джентльмен прав. Нам тут всем хватит места.

– Но, господин…

– Ступай на свое место, Минту, – говорит Захира. – В тесноте, да не в обиде. Справимся как-нибудь.

* * *

Пока супруги ждут в душном купе отправления поезда, их попутчики принимаются готовиться ко сну. Отец семейства расстилает покрывала на лежанках и полу. Рахим и Захира сидят, словно окоченев. Им хочется в туалет, но они опасаются наступить кому-нибудь по дороге на руку или на ногу. Только через два часа, когда поезд вдруг, словно пробудившись ото сна, содрогается и устремляется на восток, оставляя позади заходящее над городом солнце, семья попутчиков, будто по команде, встает и начинает потягиваться.

– Мы мудро поступили, уехав пораньше, прежде чем на восток хлынут остальные, – говорит отец семейства. – Настоящий кошмар начнется позже – может, в этом году, а может, в следующем, когда страну наконец разделят.

– Почему вы так в этом уверены? – Захиру бесит самодовольство мужчины, и потому она решает оспорить его мрачное пророчество. Его дочери с восторгом смотрят в окно, за которым быстро сгущаются сумерки. Захира отводит от них взгляд. Вдали под иссиня-черным небом протянулась узенькой полоской линия горизонта – желтушная, словно кожа больного.

В купе гаснет свет.

– Наверное, это кондуктор выключил, – с мудрым видом говорит здоровяк. – Видать, на всякий случай, чтоб на нас никто не напал.

В окна льется бледный лунный свет, отчего его глаза блестят, как… как… «Как у ворона», – внезапно приходит мысль в голову Захире. По спине женщины пробегает холодок.

Мужчина закуривает, предварительно любезно предложив сигарету и Рахиму, который в ответ качает головой. Супруга здоровяка лежит на койке, повернувшись к ним спиной. За всё это время она еще ни разу не проронила ни слова.

– Брат, сестра, – обращается крепыш к Захире с Рахимом, – кому-нибудь из вас прежде доводилось жить за рекой? На той стороне.

– Я родом оттуда, – отвечает Захира, – из Маймансингха.

– Значит, рядом со столицей. Дакка уступает размерами и величием Калькутте, но если вы предпочитаете жить в городе, вам там понравится. Там чисто и тихо.

– Мы там жить не будем, – пробалтывается Рахим, и Захира щиплет мужа, чтобы тот держал язык на замке. – Мы обменялись домами с одним человеком. Его особняк в Читтагонге, на побережье.

– У меня там когда-то жил двоюродный брат. В те времена страна всё еще была едина. Аккурат у самого океана. Во время войны британцы держали там гарнизон. Но потом там приключились серьезные беспорядки. Британский офицер застрелил одного лодочника.

– Да что вы говорите? – заинтересованно спрашивает Захира. Она смутно помнит, что читала об этом происшествии в газете.

– Да-да. В 1942 году местный лодочник отвез на своей посудине в Бирму японского военнопленного, летчика. Про это дело ходило много самых разных слухов, мол, летчик соблазнил англичанку, своего лечащего врача, и она помогла ему бежать. По дороге он зарубил мечом трех британских солдат, пытавшихся ему помешать. Ну а местный командующий, по всей видимости, узнал о случившемся и отправился на берег, где и принялся ждать возвращения лодочника. Когда тот приплыл обратно – бабах! – он его застрелил. Местные говорят, что призрак лодочника до сих пор появляется неподалеку от берега. Когда по ночам бушует буря, то во вспышках молний порой можно разглядеть лодку, держащую путь на юг, и одинокую фигуру человека, что стоит под черными парусами.

– И что так вдохновляет тебя рассказывать байки о призраках, а, брат? – улыбается Рахим. – Ночь?

Крепыш выкидывает окурок за окно. Тот ударяется о стекло, рассыпав водопад рыжих искр.

– За что купил, за то и продаю. Лично я в привидения не верю. Если б мертвым было под силу возвращаться в наш мир, мы бы не боялись смерти.

– Или бы, наоборот, страшились ее пуще прежнего.

Некоторое время они молчат.

– У вас есть дети? – наконец нарушает тишину попутчик.

– Нет, – Рахим не вдается в подробности. Захира молчит. Когда-то подобные вопросы ее тревожили, а сейчас осталась только звенящая пустота.

– Знаешь, а я рад за тебя, брат! Ты не думай, я обожаю своих дочерей. Люблю их так, словно они сыновья. Но вот что я тебе скажу: стоит у тебя родиться ребенку, как к тебе начинает подкрадываться смерть. Так что, если хочешь жить вечно, оставайся бездетным.

* * *

Они проводят неделю в Маймансингхе, обосновавшись в доме, где прошло детство Захиры. Ее отец Абу Бакар куда более скептически, чем его дочь, относится к их решению перебраться в Восточную Бенгалию, но, несмотря на это, всё равно не находит себе места от радости, когда они приезжают.

Однажды утром за чаем с печеньем он задает вопрос Рахиму:

– А что именно вы там собираетесь делать? Я про Читтагонг.

– Сам не знаю, абба, – честно отвечает тот. – Думаю заняться рыболовецким промыслом. Мне достался не только особняк, но и земля и лодки, которые заминдар сдавал в аренду местным рыбакам. Там нужен толковый управленец. Никакого шика и лоска, тут я согласен, но я буду зарабатывать на жизнь честным трудом.

Лицо Абу Бакара, седовласого, в очках, остается непроницаемым.

– Честным трудом занимается крестьянин, в поте лица гнущий спину под палящим солнцем, и рыбак, который ходит по колено в грязи. Тебе же предстоит снимать сливки с даров земли и моря. Но ты мальчик городской. У тебя в таких делах совсем нет опыта.

Рахим, собираясь с мыслями, делает глоток чая.

– Перед переездом я навел кое-какие справки, – говорит он. – Заминдар, которого мне предстоит заменить, не пользовался горячей любовью у местных. Его нельзя назвать чрезмерно жестоким, однако он не особо щадил крестьян, которые были не в состоянии выплатить ему оброк, или рыбаков, возвращавшихся с плохим уловом. Я попытаюсь исправить хотя бы часть вреда, который он причинил местным. Времени у меня в избытке. Я договорился о встрече с человеком по имени Аббас. Она состоится, как только я туда приеду. Он заведовал рыбацкими лодками, которые теперь принадлежат мне. Должность Аббас унаследовал от отца, который умер несколько лет назад.

Тесть Рахима садится прямо:

– Пойми меня правильно, сынок. Я высказываю свои сомнения только потому, что хочу для вас лучшего. Я благодарен тебе за то, что моя дочь снова рядом. Аллах свидетель, ты хороший человек, а когда я думаю, что могло случится, если бы… – От избытка чувств ему приходится умолкнуть.

Впрочем, Рахим и так понимает, о чем идет речь. Слова признательности свекра его смущают. Рахим понимает, что его никто не упрекнул бы, реши он развестись – они с Захирой уже три года в браке, а детей всё нет.

– Не надо меня благодарить, – выдавливает из себя Рахим.

Абу Бакар качает головой:

– Надо. Ты уж прости меня, старика, за то, что я расчувствовался, но есть такие долги, по которым нельзя рассчитаться словами. Впрочем, давай лучше поговорим о делах более насущных. В первую очередь мне бы хотелось спросить тебя вот о чем: что ты знаешь о доме, в котором тебе предстоит жить с Захирой?

* * *

Супруги добираются до особняка на следующей неделе. Некоторое время они стоят у ворот своего нового дома, разинув от изумления рты. Рахим человек небедный, и ему многое довелось повидать за жизнь, но даже у него перехватывает дыхание.

Обращенный к морю двор занимает площадь не менее гектара. Его обрамляют бетонные стены высотой три с половиной метра, которые сходятся у массивных двустворчатых ворот из кованого железа с навершиями из лакированной бронзы, поблескивающих в лучах утреннего солнца. На расстоянии нескольких сотен метров от ворот к небу вздымаются массивные стены особняка из песчаника. Строгими очертаниями и широкими лестницами дом напоминает голландский форт.

Захира показывает на бледно-желтые круги, которыми испещрена густая трава, покрывающая двор:

– Тут наверняка стояло что-то очень важное.

– Кадки с базиликом священным, – кивает Рахим. Он привык к роскоши в Калькутте, но здесь она кажется особенно вызывающей, поскольку на многие километры окрест этому особняку нет равных – все остальные жилища представляют собой глинобитные хижины. Рахиму не хватает гама и тумана Калькутты, запахов и шума крупного города. Вплоть до настоящего момента он не осознавал, насколько они были для него важны. Он оборачивается. Из ворот ведет покрытая гравием тропинка, которая по мере приближения к берегу теряется в траве и песке. На белесой полосе пляжа, отделяющей зеленое от синего, – ни одной живой души.

– И кто же нас пустит внутрь?

Рахим налегает на створки ворот, и они распахиваются.

– Никто не смеет заходить в дом заминдара без его разрешения. Кроме того, красть тут нечего. Он забрал всё ценное.

* * *

Подводы с мебелью должны прибыть из Маймансингха еще только через неделю. Тогда же к ним приедет и Минту, который сейчас навещает родственников по деревням. Ну а пока к ним заглядывает сварливый смотритель. Он приносит корзины со свежими овощами, рисом, рыбой и несколькими живыми курами, чьи крылья связаны за спиной. Кур он режет на заднем дворе и всё это время ворчит из-за того, что ему пришлось являться сюда в выходной. Вечером в пустой, голой кухне Захира готовит мужу ужин. Рахим ей помогает. Особняк наполняется запахом курицы в соусе карри.

На широком балконе с навесом, примыкающем к их спальне, они зажигают фонари и подносят горящую спичку к противомоскитной спирали, чтобы не налетели комары. За ужином они наблюдают, как солнце садится в море.

– Здесь всё так по-другому, – говорит Захира. – Когда я поняла, что мы возвращаемся, я думала только о Маймансингхе с равнинами и лесами. А тут мне хочется превратиться в птицу, полететь над океаном и никогда не возвращаться.

– И тебе не страшно?

– Я думаю, что самое страшное уже позади, – Захира берет его за руку. – Давай всю ночь не будем спать. Дождемся рассвета, как в детстве.

– В те времена мы еще не были знакомы.

– Так познаем друг друга сейчас.

– Пойду поставлю чайник, – улыбается он.

* * *

От решения дождаться рассвета приходится отказаться. На следующий день они просыпаются в постели в объятиях друг друга, после того как всю ночь занимались любовью с небывалой прежде страстью и неистовством.

– Поверить не могу. Такая тишина… Во всем доме ни звука, – говорит Захира, положив голову Рахиму на грудь.

– Через несколько дней всё изменится. Нам нужны слуги.

После незамысловатого завтрака из оладий и лепешек Рахим отправляется на встречу с Аббасом, от которого недавно получил подробное описание новых владений в Читтагонге вместе с небольшой картой местности.

Рахим выходит за ворота и направляется приблизительно в ту сторону, где на карте обозначен дом Аббаса. Прежде чем отправиться в путь, он раздумывает, не взять ли с собой трость, но от этой затеи его отговаривает Захира, сказав, что с тростью Рахим будет выглядеть излишне надменным. «Ты всё-таки помещик, а не правитель-раджа», – говорит она.

На пляже, который уходит вдаль, царит полнейшее безлюдье. С севера к нему подступают покрытые зеленью холмы. Ярко светит солнце, а в воздухе чувствуются ароматы пальм, соли и водорослей. Сбоку от пляжа, там, где к песку подступает зелень, растут низкорослые пихты. Ручейки со струящейся водой отделяют Рахима от южной части берега, на котором черными полумесяцами разместились лодки.

Рахим добирается до дома Аббаса через полчаса. Дом представляет собой двухэтажное кирпичное строение с крышей из кровельного железа, расположившееся у подножья холмов. Здание являет собой яркий контраст с убогими хижинами, раскиданными вдоль берега. Рахим, погрузившись в мысли, мнется у входа. Судя по всему, дела у Аббаса идут в гору.

Ворота во двор стоят нараспашку, да и дверь в дом тоже открыта. В дверном проеме мелькает крепко сбитая фигура в белой одежде. До Рахима доносятся звяканье посуды и запах готовящейся пищи.

Рахим заходит во двор и направляется к дому.

– Ты кто такой?

Голос раздается откуда-то сзади. Тон холодный и надменный. Чоудхори оборачивается и видит под ореховым деревом мальчика лет десяти.

– Сосед. Я пришел повидаться с твоим отцом. Он дома?

Мальчик окидывает Рахима оценивающим взглядом. Несмотря на неприкрытую неприязнь, которую ему выказывает паренек, в сердце Чоудхори вспыхивает к нему сочувствие. Худенькое личико изрыто глубокими впадинками – наверняка это следы недавно перенесенной оспы.

– Маник, разве так можно общаться с уважаемым гостем? – Из дома выходит широкоплечий толстопузый мужчина, спешно накидывая на голый торс рубаху. Тряся длинными, до плеч, волосами, он поспешно кланяется Рахиму и обхватывает его руку широкой мозолистой ладонью.

– Какая честь, сахиб, видеть перед собой моего нового господина, и какой стыд, что вы первым явились ко мне в мою лачугу. Одно лишь слово, и я бы примчался к вам в дом, чтобы выразить вам мое почтение. – Повернувшись к дому, он кричит: – Джамила, живо приготовь чай и сласти. Новый заминдар благословил наш дом своим присутствием.

– Благодарю, но мне будет довольно и чая, – раболепство Аббаса вызывает у Рахима отторжение.

Пока Аббас говорил, сын перебрался поближе к отцу. В награду за свое поведение мальчик получает подзатыльник.

– Что встал, как осёл? Живо принеси гостю стул. Тот, большой, деревянный, а не из тростника.

– Когда ваш сын переболел оспой? – спрашивает Рахим, глядя, как мальчик, мрачнее тучи, отправляется выполнять приказ отца.

– Как мило с вашей стороны, сахиб, что вы решили об этом спросить, – восклицает Аббас. – Пару лет назад. Ему тогда шел восьмой год. Слава Аллаху, что зараза не задела глаза. Скорее всего, он подхватил ее от кого-то из деревенских детей. Сами понимаете, они грязней грязнющего. Вот болезни к ним и липнут.

Вскоре мальчик возвращается с большим деревянным стулом с подлокотниками. Тонюсенькие ножки-палочки паренька дрожат от тяжести груза. Рахим спешит ему на помощь, но Аббас его опережает и первым выхватывает стул из рук сына.

– Эй-эй-эй, сахиб, что же вы такое удумали. Если вы хотя бы палец о палец ударите в моем доме, то навлечете на него проклятие.

Он относит стул на середину двора и приглашает Рахима присесть. Сам Аббас опускается на корточки. Выходит женщина, чье лицо скрывает сари. Она выносит блюдо со сластями, закусками, а также чайником чая и двумя чашками. Поставив поднос на колченогий стул перед мужем, женщина, не говоря ни слова, возвращается в дом. Сын Аббаса стоит на крыльце в сени навеса и во все глаза наблюдает за происходящим.

Рахим делает глоток приторно-сладкого чая.

– Я пришел, чтобы получше разобраться с тем, что тут творится, – говорит он. – Начнем с лодок. Я хочу знать, сколько их всего. Сколько сданы в аренду, сколько проданы в кредит, сколько находятся в собственности. Я хочу знать, сколько ежемесячно вылавливается рыбы, желательно с разбивкой по сортам, и сколько я имею дохода с ее продажи. Вы можете предоставить мне эту информацию?

Аббас откидывает голову и хохочет:

– Ну и ну! Мне уже говорили, что новый сахиб предпочитает во всем точность. Кое-что из того, что вы просите, я вам могу сообщить, но прошу меня понять: я далеко не столь хорошо образован, как вы. Я умею складывать умножать, вычитать да делить. Еще и писать могу, как вы уже поняли из моего письма. С предыдущим хозяином было так: я ему в конце месяца отдавал деньги с аренды лодок, показывал свои расчеты, мол, как получилась такая сумма, и большего он от меня не требовал. Сейчас я вижу, что вы этим довольствоваться не станете. Я приложу все свои усилия, чтобы выполнить вашу просьбу.

– Спасибо, – улыбается Рахим, думая о том, что, возможно, он слишком придирчиво отнесся к Аббасу. Чоудхори напоминает себе о том, что он больше не в Калькутте и потому ему следует изменить априори циничное отношение к окружающим, успевшее въесться в кровь.

Они еще некоторое время болтают. Аббас с удовольствием вкратце рассказывает ему историю деревни, о том, когда здесь приливы и отливы и какие виды рыбы водятся в заливе. Также Рахим кое-что узнает об истории дома, в котором теперь проживает. Оказывается, особняк построил прадед бывшего заминдара, который сколотил себе состояние на индиго, но едва не разорился после восстания 1859 года.

Рахим понимает, что Аббас обладает буквально энциклопедическими познаниями о здешних окрестностях.

Наконец Аббас выдерживает паузу и оглядывается по сторонам, желая убедиться, что они с собеседником одни. Это действительно так – сын Аббаса давно уже ушел в дом. Аббас подается вперед и начинает говорить приглушенным голосом.

– Сахиб, до нас дошли вести о чудовищных испытаниях, через которые пришлось пройти вам и вашей семье незадолго до того, как вспыхнули беспорядки. Я рад видеть, что вы не пострадали. Осмелюсь выразить надежду, что с головы бегум сахибы также не упал ни один волос.

Рахим не может сдержать гримасы, когда вспоминает тот жуткий день и кровавую неделю, последовавшую за ним.

– Откуда это тебе стало известно?

– Мой господин, бывший заминдар упомянул о том, что читал об этом в газете, – поспешно отвечает Аббас. – Впрочем, в статье не было никаких подробностей – только говорилось о том, что это дело рук банды индуистов.

– Мне бы не хотелось вдаваться в подробности.

– Конечно-конечно. Прошу меня простить, что лезу не в свое дело. Я понимаю, вы к этим ребятам особой любви не испытываете.

– Каким ребятам? – озадаченно смотрит на Аббаса Рахим.

– К индуистам, к кому же еще.

Рахим собирается обрушиться на собеседника с гневной отповедью, но интуиция подсказывает ему не торопиться. Стараясь говорить спокойным небрежным голосом, он произносит:

– В каком-то смысле можно сказать и так.

Реакция сахиба явно ободряет Аббаса:

– В таком случае мне бы очень хотелось обсудить с вами одно дело.

– Я тебя слушаю.

– Как вы знаете, сахиб, девять из десяти жителей деревни – индуисты. Это самые бедные из рыбаков. Они намасудры – низшие из низших. Они все приходятся друг другу дальними родственниками и носят одну фамилию – Джаладас. Они крепко держатся друг за друга и при этом отличаются редким упрямством и страшно суеверны. Прежде они до некоторой степени пользовались защитой и покровительством вашего предшественника, но теперь, когда он бежал в Индию, бросив своих собратьев по вере, они очень беспокоятся о своем будущем.

Аббас выдерживает паузу и смотрит в глаза Рахиму, желая тем самым подчеркнуть важность того, что он собирается сказать.

– Продолжай, – кивает ему Чоудхори.

– Несмотря на то что всё больше и больше мусульман приезжают из Индии в нашу страну, поток индуистов, что бегут в обратном направлении, ничуть не меньше. Само собой, тем, у кого есть капитал, перебраться на новое место проще. Рыбаки из здешней деревни не могут себе позволить переезда, даже если бы они этого и захотели.

– И что же ты предлагаешь?

Аббас смотрит на Рахима с алчным выражением лица:

– Всё очень просто, сахиб. В последнее время мне поступает очень много предложений от рыбаков-индусов купить у них лодки. Они готовы продать их, даже несмотря на то что ничего больше за душой у них нет. Всё ради того, чтобы бежать в Индию. Денег у меня немного, сахиб, и потому пока я купил только пару лодок, но с вашим состоянием, сахиб, мы сможем создать настоящий флот.

– Но если девять из десяти рыбаков уедут, кто вместо них станет выходить в море?

Аббас небрежно отмахивается:

– Здесь немало наших братьев по вере. Долгие годы они грезили о том, чтобы эта часть залива оказалась в их руках. Они не могли воплотить эти мечты в жизнь, из-за того что тут жило слишком много рыбаков-индуистов. А сейчас мы можем платить индуистам крохи того, что они получали от нас раньше.

– Похоже, ты всё хорошо обдумал, Аббас, – улыбается Рахим.

– Так значит, сахиб подумает над моим предложением? – от радости Аббас встает. Поднимается и Рахим.

– Уже подумал, – отвечает Чоудхори ледяным тоном, весь дрожа от ярости. – Мы с тобой видимся в первый раз, и только поэтому я не стану тебя выгонять. Если я еще раз услышу от тебя нечто подобное, я позабочусь о том, что ты еще долго будешь искать новую работу. Запомни раз и навсегда: я сюда приехал не для того, чтобы, пользуясь положением, выжимать все соки из забитых индуистов. Они по-прежнему, как и при моем предшественнике, могут рассчитывать на покровительство и даже более того, если учесть атмосферу страха, которая воцарилась после беспорядков. То же самое касается мусульман, христиан, буддистов и всех остальных.

Аббас съеживается от тирады Рахима. Сейчас он напоминает рыбу, оставленную вялиться на солнце.

– Простите, сахиб, за эту безумную мысль. Сам не знаю, как она пришла мне в голову – видать, солнце напекло. Простите, умоляю, и давайте забудем об этом разговоре.

Рахим кивает на дом Аббаса:

– Относись к рыбакам так же, как к своим родным. Я тут надолго, и теперь здесь многое изменится.

* * *

Поначалу Рахим, всё еще кипя от возмущения, направляется домой, но потом решает пойти в противоположном направлении. Он понимает: настроение испорчено, надо проветриться, а для этого лучше всего прогуляться на свежем воздухе вдоль линии прибоя. Вдалеке он замечает какое-то движение под пальмами и направляется туда. Приблизившись, он видит девочку примерно такого же возраста, как сын Аббаса. Она голая по пояс, а волосы так выгорели на солнце, что отливают медью. Она смотрит, как Рахим приближается к ней, но здороваться не спешит.

– Привет! – с деланой бодростью говорит Рахим. – Что ты тут делаешь, дитя?

Может, он сказал бы что-то еще, но его внимание привлекают глаза девочки, которые очень выделяются на ничем не примечательном худеньком личике. Они серые, словно вобрали в себя цвет океанов всего мира.

Рахим всегда чувствовал себя с детьми не в своей тарелке, и поведение девочки, не выказывающей ни малейшего страха, еще больше выбивает его из колеи. Когда она так и не отвечает на его вопрос, Чоудхори это делает за нее:

– Я вижу, ты тут рисуешь?

На земле какие-то каракули. По большей части они напоминают детские попытки написать буквы бенгальского алфавита, однако некоторые значки оказываются Рахиму незнакомы.

– Ты знаешь, что они означают?

Тишина.

– Ты кто? – вдруг спрашивает девочка.

– Твой новый сосед.

– Врешь. Я видела, как ты вчера заходил в большой дом. Ты и госпожа. Ты живешь в доме прежнего заминдара. Значит, ты новый заминдар.

Рахим выставляет перед собой ладони в знак того, что он сдается.

– Ты такая умная… Тебя не проведешь.

Он сам не замечает, как садится на землю, скрестив ноги. Рахим показывает на одну из каракулей:

– Ты знаешь, что это?

– Это «о», – Рахим называет первую гласную бенгальского алфавита, после чего пишет заново, четко и аккуратно, те кривые косые буквы, которые девочка пыталась нацарапать на земле: угловатую «ко» ক, курчавую «шо» শ, иззубренные «зо» য и «гхо» ঘ. Девочка внимательно за ним следит, но услышав предложение попробовать снова написать буквы самой, не торопится приниматься за дело. Чтобы ее расшевелить, Рахим сам не замечает, как успевает написать все тридцать шесть букв – гласные отдельно, согласные отдельно, и отдельно многочисленные варианты их сочетаний.

Глянув на карманные часы, Рахим обнаруживает, что прошел целый час. Теперь его с девочкой окружает целый сонм букв, начерченных на земле. Солнце успело высоко подняться, высушив песок, некогда влажный от росы. Однако, несмотря на жару, Рахим чувствует себя гораздо лучше. Час, проведенный в обществе девочки, помог сгладить неприятное впечатление, оставшееся после встречи с Аббасом.

– Девочка, а ты ходишь в школу?

Она мотает головой.

– Вот как? А твои родители грамотные?

– Что такое «грамотный»?

– Они умеют читать и писать?

– Нет.

– Тогда где ты научилась писать?

Снова молчание. Девочка устремляет взгляд на землю и водит пальцем по буквам, которые Рахим нацарапал на песке.

– Хочешь учиться?

Она снова смотрит на него пронзительным взглядом. Кивает.

– Тогда жду тебя завтра в гости. Ты ведь, я так понял, знаешь, где я живу. Мы с женой будем тебя учить. Придешь?

Сказав это, Рахим внезапно понимает, что не уточнил у Захиры, хочет ли она этим заниматься.

– Приду, – удостаивает его девочка коротким ответом.

* * *

Вернувшись домой, он обнаруживает, что Захира трудится в дальнем углу их огромного двора. Жена развешивает сушиться широкие белые покрывала, которые отыскала на чердаке, после чего постирала, прибегнув к помощи женщины из местных. В лучах солнца кажется, что покрывала излучают свет. Они раздуваются на ветру, словно паруса, отчего Захира представляется Рахиму капитаном на корабельной палубе.

– Как всё прошло? – улыбается Захира при виде мужа. Несколько непокорных локонов выбились из прически и теперь липнут к ее мокрому от пота лбу. Захира утирает сияющее от удовольствия лицо.

Рахим рассказывает ей о встрече с Аббасом.

– Если власть имущие в этих краях думают и ведут себя так же, значит, всё куда хуже, чем я предполагал, – подводит он итог.

Захира, внимательно слушавшая мужа, согласно кивает.

– Тут ты прав, но разве для нас это неожиданность? Мы ведь предполагали, что может быть так. Ты поступил совершенно правильно, поставив его на место, и у меня только один совет на будущее – впредь не надо это делать так открыто. На селе люди очень пекутся о своем престиже, тут надо действовать тоньше. Ну да ладно, со временем привыкнешь.

Рахим понимает, что критика справедлива, внезапно при этом осознавая масштаб перемен в их жизни и количество сложностей, которое еще предстоит преодолеть в будущем.

– Может, мы откусили больше, чем в состоянии прожевать? – мрачно спрашивает он.

– Ну что ты сразу опускаешь руки, – она оплетает пальцами его ладонь. – Да, в Калькутте нам было здорово, но, с другой стороны, мы там в основном жили для себя. А здесь у нас есть реальная возможность сделать нечто по-настоящему хорошее.

– Да, – кивает Рахим, вспомнив о сероглазой девочке. – Может, ты и права.

* * *

Девочка, верная данному слову, на следующее утро является к особняку. Она молча и неподвижно стоит у ворот, покуда Захира не замечает ее, выглянув из окна. Вместе с мужем они поспешно приглашают ее зайти.

Захира угощает гостью сладким печеньем и чаем. Обратив внимание на то, какая она худенькая, женщина решает приготовить к обеду побольше риса.

Занятия начинаются сразу после чая. Рахим предлагает девочке сесть за стол на веранде.

– В чем дело? – спрашивает он, видя, как она мнется.

– Ладно.

Она садится на пол и начинает ерзать.

– А сейчас что случилось?

– Пол слишком холодный. Можно мы сядем во дворе?

– Можно.

Они перебираются на газон. Снизу мягкая трава, сверху солнце. Они посередине.

– Ты помнишь буквы, которые мы разучили вчера? – спрашивает он.

Он дает ей грифельную доску, и девочка мелом выписывает на ней все до единой буквы, которые Рахим накануне чертил на песке. При этом мужчина замечает, что за прошедшие сутки девочка стала писать значительно лучше. Чоудхори пытается не показать, сколь сильно он впечатлен ее успехами.

– Очень хорошо, – только и может сказать он.

Девочка, кажется, довольна его реакцией.

– Я могу нарисовать еще один значок. Ты его точно не знаешь.

С невероятной старательностью девочка выводит на доске еще один символ. Она оказывается совершенно права. Рахим долго с озадаченным видом глядит на доску. Гостья нарисовала престранное сочетание черт, напоминающих рубящие удары меча:

運

– Что это означает?

– Не знаю, – отвечает девочка и с вызовом смотрит на мужчину, осознавая, что он понимает – это ложь.

Рахим меняет тактику:

– Я просто хочу научиться у тебя новому – точно так же, как ты у меня. Неужели ты не хочешь стать моей учительницей?

Девочка оказывается не так проста:

– Нет.

– Ну и ладно, – он трет виски, думая о том, что есть вещи похуже бездетности. Захира смотрит на него с веранды. Смятение мужа ее явно забавляет.

* * *

На следующий день девочка приходит не с пустыми руками. Она приносит с собой полотняный мешок, из которого достает пачку пестрых бумажек. Рахим с Захирой, разинув рты, разглядывают странную коллекцию листовок. На одной – могучий солдат в форме оливкового цвета и каске. Он бежит вперед, его лицо искажено в гримасе ярости. Над его головой написано по-бенгальски: «Освободим Азию от власти колониалистов!» На другой листовке изображены двое мужчин в чалмах, пресмыкающихся перед белокожим офицером и с иголочки одетой дамой. Подпись гласит: «Униженные в собственной стране». Самое большое впечатление на супругов производит листовка с черным клыкастым демоном, который тянет вперед лапы. Слева и справа от него две мужские фигурки, готовые броситься в бой. Слоган звучит следующим образом: «Не дадим западным колониалистам разрушить единство Азии!»

Супруги спрашивают девочку, откуда у нее взялись листовки.

– Выпали из самолета, – она указывает на небо. – Я была в полях. В небе пролетел самолет и скинул на меня эти бумажки. Я сначала подумала, что это бабочки. Вот так я и выучила буквы.

Рахим потрясенно качает головой. Война уже отгремела, а эхо ее еще слышно – причем в самых неожиданных местах.

– А что насчет того символа, который ты написала? Ну, ты еще сказала, что я его точно не знаю. Где ты его видела?

Поколебавшись, девочка снова сует руку в сумку и на этот раз достает сложенный пояс.

Рахим разворачивает его на столе. В изумлении проводит по нему рукой. Он выцветший, желтоватого цвета, истрепанный, с темными пятнами. В центре символ, который написала девочка, а рядом – еще один. Рахим поворачивается к супруге и кивает на пояс:

– Ты хоть раз что-нибудь подобное видела?

Захира, доселе хранившая молчание, подходит поближе и показывает на флаг, вышитый в углу пояса, – красное солнце на белом поле.

– Только это. В тот день, когда тебя похитили. Незадолго до того, как тебя нашли.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, октябрь 2004 года

В субботу утром в квартире раздается телефонный звонок. Шахрияр спешно берет трубку. Несколько дней назад он побывал у Ахмеда, где передал адвокату флешку с файлами, которые тот просил его добыть. Больше всего Шахрияра потрясло то, с какой легкостью ему удалось осуществить задуманное. Он вошел в кабинет Фолькера, сказав, что ему нужно обновить антивирусную программу. Вместо этого, пока Фолькер сидел напротив на диване и листал журнал, Шахрияр за десять минут скопировал на флешку всё, что мог. Когда он передавал ее Ахмеду, флешка показалась Шахрияру на удивление тяжелой, слово байты данных впитали в себя чувство вины и стыда за содеянное.

Ахмед, будучи адвокатом и потому тонко чувствующий настроение собеседника, посмотрел ему в глаза и произнес:

– Шахрияр, нет ничего постыдного в том, что мы делаем ради своих детей.

Чоудхори ушел, и в его голове эхом гуляло обещание Ахмеда позвонить через пару дней, когда у него будут новости по поводу работы.

Однако из трубки звучит голос не Ахмеда, а Нитэна.

– Ты «Вашингтон пост» выписываешь?

– Да, но сегодняшний номер еще не читал.

– Ну так прочти. Раздел «Разное».

Шахрияр откладывает трубку и берет утренний выпуск газеты. Он открывает ее на нужном разделе, где находит нужную статью. Стоит ему прочесть заглавие, как его душа уходит в пятки. Он берет трубку.

– Нашёл? – спрашивает Нитэн.

– Да, – еле слышно отвечает Шахрияр.

– Читай.

Шахрияр принимается читать. Статья о Фейсале Ахмеде короткая, вся ее суть содержится в последних двух абзацах.

ФБР вело следствие по делу Ахмеда на протяжении нескольких лет. Дело было открыто, после того как в полицию поступили жалобы от его бывших клиентов на то, что те заплатили ему тысячи долларов в обмен на обещание оформить им грин-карты. Они утверждают, что Ахмед занимался этим в содействии со своими деловыми партнерами, подававшими документы на оформление грин-карт для лиц, которых они трудоустраивали исключительно на бумаге. В обмен на это Ахмед делился со своими подельникам частью гонораров, которые ему выплачивали лица, желавшие получить грин-карту.

Как сообщают источники, Ахмед согласился пойти на сотрудничество со следствием, ну а пока его фирма закрыта. Друг Ахмеда Кларенс Каммингс, бывший генеральный прокурор штата Мэриленд и соперник Пабло Агилара на предстоящих осенних выборах в Сенат, выразил свое возмущение, заявив, что он в ужасе от случившегося. От дальнейших комментариев он отказался, сославшись на то, что следственные мероприятия еще не закончены. Остается неясным, как арест Фейсала Ахмеда повлияет на исход предвыборной гонки, старт которой будет дан всего через несколько недель.

– Во имя всего святого, только не говори, что пошел на сделку с Ахмедом и выполнил его просьбу.

– Увы, – вздыхает Шахрияр.

Нитэн громко втягивает воздух сквозь зубы.

– Господи, Шар, что ты сделал?

Он рассказывает. Повисает тягостное молчание. Наконец Шахрияр спрашивает:

– И что же мне теперь делать?

– Теперь очень многое зависит от самого Фейсала Ахмеда. Никто тебе не сможет рассказать, что именно означает словосочетание «сотрудничество со следствием», о котором идет речь в статье. Один плюс: его обвиняют в мошенничестве, а не краже данных. Однако было бы логично предположить, что ФБР изъяло его компьютеры. А если Ахмед был настолько туп, чтобы перекинуть на один из них файлы, которые ты ему добыл, тогда дело плохо. Самое худшее, с нашей точки зрения, может произойти, если Ахмед теперь заключит сделку со следствием. Каммингс для ФБР дичь крупная, и агенты сосредоточат свое внимание на нем. Но даже в этом случае они непременно спросят Ахмеда, откуда у него взялись файлы.

Рука Шахрияра, в которой он держит трубку, становится мокрой от пота.

– И какие шансы, что это произойдет? – спрашивает он.

– Мы не знаем. Важно другое. Надо задать самому себе вопрос, стоит ли игра свеч.

– В смысле?

– Неужели не ясно, Шар? Тебе надо валить из страны. Причем сделать это следовало еще вчера.

* * *

Согласно изначальной договоренности, он должен был отправиться днем в гости к Анне. Он приезжает раньше назначенного времени. К счастью, и Вэл, и Джереми дома. Он спрашивает, могут ли они сесть в гостиной и поговорить.

Когда они спрашивают, что случилось, Шахрияр отвечает, что у него срочные новости.

Они обсуждают сложившееся положение больше часа. Под конец и Джереми, и Вэл выглядят потрясенными и подавленными, но несмотря на это, они понимают, почему Шахрияр принял такое решение. Они соглашаются, что именно Шахрияр должен рассказать Анне о том, что произошло.

Накануне девочка отправилась с ночевкой к подруге. Когда взрослые слышат снаружи шелест колес и звук мотора, Джереми и Вэл уходят, чтобы Шахрияр встретил дочь у дверей.

– Привет, пап, – Анна заключает его в объятия. – А чего ты сегодня так рано?

– А мне было невтерпеж – так сильно хотел тебя увидеть. Пойдем наверх.

Добравшись до своей комнаты, Анна раскрывает тетрадку и протягивает ее отцу. Он видит аккуратные строчки бенгальских букв. Анна писала свое имя. Видно, как сильно она старалась, со всей тщательностью выводя каждую из черт. Шахрияр ахает от восхищения.

– Какая ты молодец!

– Да, – девочка выглядит довольной. – Я тренировалась и тренировалась, пока у меня не стало получаться.

– Пожалуй, теперь ты готова научиться писать свое имя и фамилию. Но сперва тебе придется выучить кое-что новое.

Он пишет на чистой странице три согласные буквы, образующие его фамилию – фамилию Захиры и Рахима, предусмотрительно оставив меж символов достаточно свободного места:

«চ» – буква «ч», как в слове «человек».

«ধ» – буква «д», но она обозначает не обычный звук «д», а с придыханием «дх».

«র» – эта буква обозначает один из звуков «р» (в бенгальском языке их три разных вида).

– В отличие от английского языка, в бенгальском мы не можем составить слово, просто написав буквы рядом. В этом случае получится просто «чдхр». В бенгальском, когда гласные ставятся между согласными или сочетаются с ними, они пишутся иначе.

На той же странице мужчина выводит три гласные, которые нужно расставить между согласными, что он написал выше.

ঔ – передает звук «оу».

উ – означает долгий звук «о».

ঈ – «и»; чтобы ее произнести, нужно отодвинуть язык назад.

Анна пристально смотрит на страницу, внимательно следя за тем, как отец прописывает буквы.

– А что, в бенгальском нет заглавных букв?

– Не-а. В этом смысле бенгальский проще английского,– он продолжает.– Итак, «চ» связываем с «ঔ», и получается «েচৈ», то есть «чоу», «ধ» с «উ» – и выходит «ধ ু», то есть «дхо», и наконец «র» с «ঈ» – и у нас выходит «র ী», «ри». Три слога, которые образуют твою фамилию.

Он кладет свою руку на руку дочери и водит ей по странице, помогая выписать имя и фамилию. Наконец труд закончен. Буквы на фоне белой бумаге кажутся чернее ночи.

Анна и Шахрияр встают и вместе любуются плодом их усилий.

– Какая красота, пап.

– Это точно. Если будешь тренироваться почаще, то через некоторое время тебе и вовсе не понадобится моя помощь.

Анна поднимает на него взгляд.

– Это да, но ведь ты никуда не денешься, да? То есть если вдруг мне понадобится твоя помощь, я всегда могу позвать тебя.

Шахрияр присаживается на край кровати:

– Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить…

Джамир

Бенгальский залив, ноябрь 1970 года

С того момента, как он приступил к работе, успевает сгуститься вечер. Корабль стоит на якоре, двигатели заглушены.

Джамир встает. Желоба для стока воды блестят как новенькие. Колени болят. Руки горят от порезов. Сердце ноет. Он не так уж и молод.

На время работы его оставили в покое. В какой-то момент ему показалось, что он увидел, как Аббас и Маник уединились для разговора в рулевой рубке. С тех пор как Джамир попросил капитана прочитать ему письмо, которое он нашел дома, к нему больше никто не подходил.

Тяжелый труд позволяет Джамиру до какой-то степени выпустить пар. Сейчас, отправляясь на камбуз, он чувствует себя несколько легче. Внезапно он останавливается, вспомнив о приглашении Гауранги. «Посижу, расскажу о своих бедах, может, мне и посочувствуют. Чего в этом такого плохого», – думает Джамир, поглаживая висящее на шее жало.

Он направляется в моторное отделение, откуда доносятся приглушенные голоса. Турбины молчат, и в тишине он слышит, как потрескивает остывающий металл.

Гауранга и Хумаюн расположились в дальнем конце отсека. Они сидят на потрепанном одеяле, которое постелили прямо на пол. Рядом стоит тарелка с кусками вяленой рыбы и бутылка, наполненная на две трети мутной жидкостью.

– Ну наконец-то! К нам соизволил пожаловать раджа, – говорит Гауранга чуть заплетающимся голосом, эхом отдающимся в коридоре. Хумаюн едва заметно улыбается.

Гауранга замечает, как внимательно Джамир рассматривает угощение.

– Отменней этого пальмового вина ты не сыщешь. Старый Хумаюн лично добыл сок из лучших пальм, поставил горшок с ним в углу своей хижины и забыл о нем на неделю. Вот и всё, дело в шляпе, вино готово. Присаживайся, выпей с нами.

– Спасибо, может, чуть попозже, – Джамир присаживается на корточки между двумя мужчинами и смотрит на вино. Ему доводилось пробовать спиртное и прежде, но, в отличие многих своих односельчан, он не стал алкоголиком.

– Да ладно, чего ты ломаешься. Держи, – Гауранга сует ему бутылку под нос. Джамир берет ее и с неохотой делает глоток. Кислая жидкость обжигает горло, вызывая приступ кашля. Это забавляет Гаурангу:

– Это оно так себе дорогу прожигает. Дальше мягче пойдет.

Хумаюн прислоняется спиной к металлической стене и принимается напевать песенку о разбитом сердце из кинофильма. Мужчины кидают в рот по кусочку рыбы. Джамир не голоден. Он делает еще один глоток.

– Пей-пей, – одобрительно кивает Гауранга. – Вот вернешься на берег, станет тебя твоя баба донимать, так еще скучать будешь по тому времени, когда был в море и пил эту амброзию.

– А ты этого не боишься?

– Жена-то у меня есть, да только я с годами стал глохнуть. Слышу плохо. В одно ухо влетает, в другое вылетает.

Они едят и пьют в молчании. Из-за этого Джамир ощущает, как его снова охватывает раздражение. Молчун Хумаюн, от которого, как считал Джамир, сочувствия можно ожидать в самую последнюю очередь, спрашивает, что с ним, и этим несказанно удивляет рыбака.

– Да так… семейные неурядицы. Могу рассказать, только это строго между нами.

– Мы рыбаки, а не бабы какие-нибудь, – подает голос Гауранга. – Всё, что сказано на лодке, остается в море.

Джамир не уверен, что собеседникам можно доверять, но отчаяние, которое его одолевает, заставляет забыть о голосе разума. Он рассказывает мужчинам о находках, обнаруженных несколько недель назад в хижине, но при этом утаивает то, что Аббас сказал ему о содержимом письма.

– Ну, что скажете? – спрашивает Джамир, когда мужчины переглядываются друг с другом, но при этом не произносят ни слова. Его охватывает ужас от того, что он растрепал свои тайны зазря.

Гауранга ставит на пол бутылку вина, и ее тут же берет Джамир.

– Знаешь, что я хочу у тебя спросить, сынок? – спрашивает Гауранга. – Чего бы тебе больше всего хотелось обо мне узнать? Нет, я догадываюсь, но мне бы хотелось услышать это от тебя.

Джамиру всегда страсть как хотелось узнать, как матрос окривел. Выпивка развязывает ему язык, и он спрашивает Гаурангу, при каких обстоятельствах тот потерял глаз.

– Я эту историю тысячу раз слышал, – усмехается Хумаюн. – А ну, дай бутылку хлебнуть. Без выпивки еще одного раза я просто не выдержу.

Он отбирает вино у Джамира.

– Так я и думал, – усмехается Джамиру Гауранга. Сдвинув в сторону повязку, он обнажает впавшую красноту глазной впадины и белесые остатки того, что некогда служило ему левым глазом. Усилием воли Джамиру удается сохранить непроницаемое выражение лица.

– Устраивайся поудобнее, история будет длинной.

Когда Гауранга начинает рассказ, Хумаюн передает бутылку Джамиру, и он делает еще один глоток. Гауранга говорит громко, но медленно, подражая манерой странствующему сказителю.

– Мне было семь лет. Однажды отец взял меня с собой на базар. Его звали Рамой – да, совсем как знаменитого бога-воителя. И как всякий бог-воитель, он мог быть и милостивым, и страшным.

В тот день ему хотелось похвастаться передо мной рыбой, которую он добыл в море. Самые из драгоценных даров моря он продавал подороже – на рынке. Рыбачил он на корабле вроде нашего, только устроен он был иначе – двигатель там стоял паровой.

Стоял месяц ашар. День выдался жарким. Всю ночь шел ливень, и потому земля раскисла. Солнце палило, несмотря на раннее утро, в воздухе висела влага, и дышать было тяжело. Несмотря на это, мне хотелось прыгать от радости, когда мы шли мимо полей и садов. Отец был полностью в моем распоряжении. В такие дни он вел себя иначе, чем обычно, когда вечерами, едва держась на ногах, вваливался домой, источая запах выпивки.

Пришли мы на рынок. Там было полно народу. Оно и понятно – ведь было воскресенье. Отец старался распределять улов поровну между тремя самыми крупными торговцами рыбой, однако один из этих трех лавочников по имени Картик мог выбрать то, что получше, – потому что был самым богатым. У него была бритая голова, а руки покрывали татуировки в память о пуджах, которые он совершал. Пузо у него тоже было немаленькое, ничуть не меньше рыбин, которыми он торговал.

Пока отец болтал с Картиком, я разглядывал улов. Помнится, я еще дал себе обещание, что непременно стану морским, а не речным рыбаком. Понятное дело, глубины рек не могут скрывать и десятой доли тех чудес, что лежали в тот момент передо мной. Огромные змееподобные мурены со злобными глазами, зубастые рифовые акулы… Я подобрался к настоящей жемчужине улова – огромному шипохвостому скату, свисавшему с притолоки. Его кожа серебристо поблескивала – даже смерть не смогла заставить ее потускнеть. Само собой, скат был не для продажи, потому как мясо у скатов жесткое. Скорее, он привлекал внимание к лавке Картика.

Разговор так увлек Картика и отца, что они совершенно перестали обращать на меня внимание.

Я подошел к скату. Теперь мое лицо было близко-близко к его кожистой шкуре. Оказалось, что она вовсе не серебристая, а темно-серая и покрыта повторяющимся узором.

Затем я едва коснулся спины ската – в том месте, где находилось мускулистое основание хвоста, просто чтобы ощутить под пальцами грубую кожу этой твари. Длинный, жутковатого вида шип на хвосте покачивался на ветру всего в нескольких пальцах от земли.

Я снова дотронулся до ската.

Тварь, которую я считал мертвой, содрогнулась, словно волею Всевышнего своим прикосновением я вдохнул в нее жизнь. Скат взмахнул хвостом, словно кнутом. Это произошло слишком быстро, так что я просто не мог отпрыгнуть. Левую часть моего лица ожгло дикой, невероятной болью, и я визжа рухнул на землю.

Врача на базаре не было. Ни врача, ни хотя бы знахаря, который смог бы сделать примочки и оттянуть яд. Мой отец со мной на руках кинулся домой. Он бежал пять километров мимо всё тех же полей и садов… Палило солнце. Потом мне рассказали, что я был без сознания. Еле дышал. На месте глаза была дыра, из которой рекой лилась кровь.

Трое суток я пролежал в лихорадке. Мать рассказывала, что у меня была такая высокая температура, что она едва могла прикоснуться к моему лбу. Мой отец притащил лекарей со всех окрестных деревень. Чтобы сбить жар, мать поливала меня колодезной водой. Я пришел в себя на четвертый день, чувствуя ужасную слабость. Температура спала. Я попросил маму приготовить мне рисовую кашу. Родители расплакались от облегчения.

Самую большую рыбу со следующего улова отец отдал знахарю, который меня врачевал. Соседи то и дело заглядывали к нам, чтобы посмотреть на ребенка, который чудесным образом исцелился, после того как его поразил демон морских глубин. В память о событии, едва не обернувшемся трагедией, Картик подарил мне шип с хвоста ската. Слава обо мне гремела недолго. Мать решила, что небрежность отца лишила меня будущего, поскольку теперь я с тем же успехом мог просить подаяние у храма вместе с прочими детьми голытьбы, цепляющимися за одежды богачей.

Отец не обращал внимания на упреки матери. Вместо этого он сосредоточился на изготовлении для меня повязки на глаз. Он смастерил ее из бечевки и кусочка пальмовой коры. Из шипа мать сделала мне подвеску – напоминание о том, сколь опасно быть неосторожным.

Рана постепенно затянулась, глаз снова вернулся в глазницу – словно раненый зверь, прячущийся обратно в свое логово. Вскоре мне предстояло узнать, что я не лишился его окончательно. С искалеченным глазом стали твориться чудеса, словно яд ската сквозь раны просочился мне в мозг, наделив меня особыми способностями.

Впервые я узнал о них, когда сдвинул повязку на здоровый глаз и попытался взглянуть на мир искалеченным. Поначалу меня окружала лишь непроглядная тьма, но со временем в нее стал просачиваться свет. Шли недели и месяцы. По мере того как свет становился всё ощутимей и ярче, я стал различать какие-то силуэты вроде дрожащих, раздувающихся лодок, веток деревьев, напоминающих вены, и моря – чернильной массы, бесконечно бьющейся о серебристые берега.

Больше всего изменилось восприятие людей. Порой, когда человек оказывался ко мне спиной, я сдвигал повязку и смотрел на него искалеченным глазом.

Как правило, я видел только контуры тела. Однако порой я замечал, что некоторых людей окружает сияние… такой теплый приятный свет. У некоторых за спиной клубилась тьма, напоминающая крылья гигантского ворона.

Я стал следить за людьми с аурой и со временем обнаружил еще кое-что интересное. У сынка полицейского, медлительного, толстого как свинья, он меня еще постоянно задирал, – так вот, у него были черные крылья. Они же имелись и у прежнего заминдара. Он был редкой сволочью, слава Всевышнему, что его сменил Рахим-сахиб. А вот у девочки, с которой я дружил и которая все три дня просидела у моего дома, когда я лежал в горячке, была светлая аура. И у моей матери – тоже.

Удар ската лишил мой глаз остроты зрения, но в обмен я получил нечто иное, ничуть не менее полезное. Так что я не чувствую себя обделенным.

Отец больше не мог смотреть мне в лицо. По всей видимости, своим обликом я вызывал у него чувство вины. С другой стороны, он стал меня реже бить. По крайней мере, первое время.

Однажды вечером, через несколько месяцев после того, как меня искалечило, он вернулся домой пьяный и буйный и увидел, что я изрисовал стены куском мела, который нашел возле школы. Он пришел в ярость и принялся отвешивать мне затрещины, пока у меня ртом не пошла кровь. Я был на грани потери сознания. Мать кричала, умоляя его остановиться.

Наконец он отправился спать. Я положил голову на колени матери. Она как могла пыталась меня утешить, нашептывая на ухо, что мой отец так поступил не специально, что он завтра возьмет меня с собой на базар и купит мне самого лучшего воздушного змея.

Слушая ее вполуха, я сдвинул повязку с глаза и посмотрел на отца. Я хотел взглянуть на него по-настоящему. Он спал, повернувшись к нам спиной. Я таращился на него, покуда у меня не заболел здоровый глаз, покуда у меня не потекли слезы, смешиваясь со слезами матери, покуда не погасла лампа, а золотистый свет луны не сменился серебряным.

Никаких черных крыльев за спиной отца я так и не разглядел. Светлой ауры вокруг него я тоже не увидел. Он оказался самым обычным человеком.

Эту свою тайну я поведал лишь вам да своей жене – той самой девочке, которая много лет назад плакала у меня под дверью, когда я пацаном лежал на смертном одре. Я открылся ей в ночь после свадьбы, после того как мы позанимались с ней любовью. Когда я излился в нее через несколько минут после того, как вошел, у меня развязался язык… Я выложил ей всё, что до этого носил в себе. В том числе я рассказал ей и о моем даре.

С моей стороны это было ошибкой. По ходу дела, пока я ей всё рассказывал, я заметил, как меняется ее лицо. Сначала она смотрела на меня недоверчиво, потом с удивлением, а затем и страхом.

После того как она задремала, я еще долго лежал без сна. Я был уверен – теперь моя жена решит, что вышла замуж за сумасшедшего. Прошла пара дней. Ко мне заглянул один человек – попросить разрешения взять мою лодку. Когда он ушел, жена спросила, глядел ли я на этого человека «ГЛАЗОМ». Я сурово на нее посмотрел. Мне было непонятно – она спрашивает меня всерьез или издевается надо мной. Я ответил, что рыбак, обратившийся ко мне с просьбой, человек достойный и «смотреть» на него нет надобности. В целом, доложу я вам, за долгие годы я пришел к выводу, что чертей в нашем мире куда больше, чем ангелов.

* * *

Джамир слушал рассказ Гауранги, затаив дыхание. Старый рыбак словно околдовал его. Корабль слегка покачивался на волнах. Двигатели молчали. Тишину нарушал лишь плеск волн, бьющихся о борта, и свистящее дыхание присутствующих.

Гауранга рассказывает свою историю, прикрыв здоровый глаз. Закончив, он поворачивается искалеченным глазом к Джамиру.

– Что же касается тебя, сынок… Когда я на тебя гляжу, то вижу не ауру, а крылья. Ослепительно белые крылья. Ты, сынок, фаришта. Один из ангелов, ниспосланных Всевышним, чтобы нас всех спасти.

Прежде чем Джамир успевает сообразить, что на это ответить, в моторном отсеке раздается гулкий смех Хумаюна.

Хумаюн не просто хохочет. Его согнуло пополам. Он лупит кулаком по полу, а по его щекам катятся слезы.

– Если… если ты в это поверил… я тогда заодно могу женить тебя на русалке, – выдавливает он из себя. – Ну, если ты не имеешь ничего против запаха рыбы.

Гауранга хмурится и показывает на шип, висящий на шее Джамира.

– Ублюдок, – обращается он к Хумаюну, – я носил это пятьдесят лет, прежде чем отдал Джамиру.

– Он отрезал шип у ската, которого мы поймали несколько недель назад, – поясняет Хумаюн. – А глаз потерял по пьяни. Упал ночью на заостренный бамбуковый колышек. Причем больше всего его тревожила не утрата глаза, а то, что скажет жена, когда он вернется.

– Это правда? – Джамира переполняет ярость оттого, что его выставили дураком.

– Не обращай на него внимания, дружище, – отвечает Гауранга. – Смысл того, что ты сейчас услышал, не в том, есть ли у меня особая сила или нет. Нельзя судить о человеке только по его виду. Правда – штука многогранная.

Гауранга закуривает. Джамир сидит погруженный в мысли. Сделав несколько затяжек, Гауранга задает вопрос – такой простой, что Джамир поражается, отчего он сам об этом не подумал раньше.

– Откуда тебе известно, что это ее письмо? – старый рыбак пристально смотрит на Джамира.

– Я нашел его у нас в хижине. В нашей семье из грамотных только она.

– Это ровным счетом ничего не значит. Она могла написать письмо по чьей-либо просьбе. А что, если она просто его нашла? Выбросило в бутылке на берег. Еще раз тебя спрашиваю, откуда ты знаешь, что это ее письмо?

Не в состоянии дать ответ, Джамир сидит молча. Его окружает полумрак, царящий в моторном отсеке. Прежде Джамир был погружен в глубины черного отчаяния, а сейчас сквозь тьму пробился лучик надежды, до которого, правда, ему еще плыть и плыть.

Это ее письмо, потому что мне так сказал Аббас,– хочет он ответить старику.– И я поверил ему, потому что…

Он не додумывает мысль до конца. Это выше его сил.

– Да, возможно, я поспешил усомниться в ней.

– Когда теряешь власть над чувствами и даешь им волю, то становишься похож на корабль без руля, отданный на потеху ветру, – произносит Гауранга. – Так сказано в «Бхагават-гите».

Он переводит взгляд на Хумаюна, который снова прислонился к стене и прикрыл глаза.

– А что на этот счет говорит Коран?

– С чего ты взял, что мне это известно?

Гауранга хлопает Джамира по плечу.

– С женой надо держать ухо востро. Да, она может наорать на тебя, заставить чувствовать тебя букашкой, наговорить кучу гадостей, от которых потом еще член не будет стоять. Но придет беда, и нет друга вернее, чем жена. Она быстрее всех придет на помощь и встанет с тобой плечо к плечу, невзирая на силу бури. Если сомневаешься в своей жене, не торопись действовать. Сперва поговори с ней.

Хумаюн встает, потягивается и направляется к выходу.

– Говоришь слишком много. Совсем как баба.

После того как он уходит, Джамир говорит:

– Спасибо тебе за историю. То, что ты рассказал об отце… Хотя бы это правда?

– Ага. К сожалению.

– Воспоминания об отце тоже причиняют мне боль. Хотя они и отличны от твоих.

– Только не думай, что раз я тебе рассказал свою историю, то ты теперь обязан отплатить мне тем же, – говорит Гауранга. Он сидит на корточках, положив длинные руки на колени, отчего напоминает Джамиру добродушную птицу. – Хотя, с другой стороны, если что болит на душе и хочется высказаться – говори. Иначе ты будто травишь себя изнутри. Единственный способ избавиться от боли – высказаться.

Прежде чем начать, Джамир делает большой глоток вина.

– Всё началось с женщины.

Когда я ее впервые увидел, я помогал отцу на лодке. Лодка была настоящее загляденье – большая, с загнутым носом, который тянулся к небесам. Отец сказал, что когда-нибудь она станет моей. Мой отец, как и твой, рыбачил в море. Однако в те годы этого было мало, чтобы заработать на жизнь. Поэтому по воскресеньям он катал на лодке английских солдат с женами. Их тогда много жило в окрестностях, потому что шла война.

Впервые я увидал ее во время одной из таких морских прогулок. Она приехала на пляж с подругой. Они были то ли докторами, то ли медсестрами и работали в британском военном госпитале. До этого момента я нечасто видел англичан. Обе женщины мне показались настоящими красавицами. Цвет их глаз и волос был таким необычным. У подруги той женщины волосы были потемнее. Она практически ничего не сказала ни отцу, ни мне. Легла на корме и задремала. Та женщина, о которой я говорю, была рыжеволосой. Понимаешь, волосы рыжие, а кожа светлая-светлая. В солнечных лучах она была словно объята пламенем, эдакий дух огня, джинн из детских сказок, заглянувший в наш мир. А еще она была куда ласковей своей подруги. Она говорила со мной и отцом как с равными. Дала мне плоский кусок какой-то сласти. Потом я узнал, что это зовется шоколадом. Я, само собой, взял угощение.

Через неделю после той прогулки команда отца пришла к нам в дом и рассказала матери о том, что случилось нечто невероятное. Они вытаскивали лодки на берег, потому что надвигалась буря, и тут явилась англичанка, да не одна, а с японцем, военным, которого попросила отвезти в Бирму. Отец колебался, но она предложила такую сумму, что он просто не мог отказать. Он разделил деньги между членами команды, а сам в одиночку повез японца в Бирму.

В тот день предсказывали бурю, команда переживала за отца, но матросы знали, что он превосходный моряк. Никто из нас не сомневался, что через день, самое большее два мы снова увидим нашего Хашима. Так и случилось. В ожидании мы провели две ночи без сна. Пока его не было, на побережье обрушилась буря. На рассвете второго дня один из членов команды моего отца увидел с вершины холма черные паруса и тут же кинулся к нам в хижину, чтобы об этом рассказать.

Я бросился на пляж. Лодка с отцом приблизилась уже настолько, что я мог разглядеть его, стоящего на носу. Мы помахали друг другу. А потом я впервые увидел глаза, нарисованные на лодке. Глаза, которые словно вдохнули в нее жизнь. А еще там были письмена, таких я прежде никогда не видал. Мне стало страшно.

А потом я остановился, увидев мужчину. Высокого и худого. Англичанина. Он стоял на берегу и смотрел на море. Он был в плаще, который развевался на ветру.

К этому моменту отец подобрался совсем близко к берегу. Он выпрыгнул из лодки и теперь тащил ее на сушу. Он не мог не заметить англичанина, но всё равно не остановился. По всей видимости, он уже был готов к тому, что тут его ждет беда.

Отец остановился у самого берега. Веревка, за которую он тащил лодку, впилась ему в плечо. Мы стояли треугольником: я – на берегу, англичанин – у самой кромки прибоя, а отец – в воде.

Англичанин что-то сказал отцу. Судя по интонации, о чем-то спросил.

Отец кивнул. Тогда англичанин в него выстрелил.

Отец упал медленно – сперва на колени, а потом лицом в воду. Странно, но он так и не выпустил веревку из рук.

Англичанин что-то сказал на своем языке. Я, естественно, не понял. Он пошел прочь, не выказывая ни страха, ни сожаления. Он не торопился, потому что, с его точки зрения, он не сделал ничего дурного.

Я держал голову отца в своих руках. Я был мелким, и она показалась мне очень большой. Я положил ее к себе на колени, и она заняла практически всё место. Он открыл глаза. В них еще теплилась жизнь. Он что-то мне зашептал. Я изо всех пытался разобрать, что он мне говорит, но не смог – слишком громко шумел прибой. И это несмотря на то, что я наклонился к нему так близко, что мое ухо касалось его губ.

– Я держал его голову на руках, пока его взор не угас, – Джамир умолкает, чтобы перевести дыхание.

В моторном отсеке надолго повисает молчание, которое в итоге нарушает первым Гауранга:

– Тяжело же тебе пришлось, сынок. Слыханное ли дело, увидать такое ребенком. Каждый рыбак на побережье знает историю Хашима, но мне никогда не приходило в голову, что он твой отец. Ты нашел человека, который его убил?

– Нет. Тогда я был еще слишком мелким, чтобы понимать, почему меня лишили отца. Я просто знал, что теперь у меня его нет. Что мы могли поделать? Это ведь англичане. В те времена для нас они были даже не королями, а богами. А богов победить нельзя.

Мне довелось увидеть ту рыжеволосую женщину еще один раз. Через несколько дней после убийства моего отца поздним вечером к нам в дом постучали. Моя мать лежала прикованной к постели, вне себя от горя, так что именно я пошел открывать.

Чтобы укрыться от лишних глаз, рыжеволосая обернула голову и лицо платком. Но я узнал ее по зеленым глазам. Она ненадолго прижала меня к себе и, всхлипывая, что-то быстро зашептала мне на ухо. Из всего потока слов я разобрал лишь имя моего отца. Судя по интонации, она просила у меня прощения.

Отпустив меня, она достала из сумки серебряную фляжку, которая поблескивала даже несмотря на темноту, словно притягивая к себе свет звезд. Фляжка показалась мне тяжелой и прохладной, как ночь.

Англичанка хотела, чтобы я забрал фляжку себе. Только потом я понял, что ей хочется избавиться от чувства вины, которое она испытывала из-за того, что отправила моего отца на верную смерть.

На следующий день мать взвесила фляжку. Двести грамм чистого серебра. Больше, чем мой отец заработал бы за год.

Всю ночь я пролежал без сна, прижимая фляжку к себе. Я очень боялся, что мать ее продаст. Наутро я проснулся очень рано, и пока мать спала, я поднялся на один из холмов, на вершине которого стоял заброшенный храм Кали, и спрятал в нем фляжку за расшатанным кирпичом.

Когда мать проснулась и обнаружила, что фляжка пропала, то сперва решила, что ее украли, но стоило ей кинуть взгляд на мое лицо, как она тут же поняла, что на самом деле случилось. Она крепко меня поколотила, но я ей так и не сказал, где спрятал фляжку.

Сердце матери в который раз за несколько дней оказалось разбито.

Несмотря на то что я лишился отца, меня не покидало ощущение, что он по-прежнему рядом со мной. Всякий раз, когда я отправлялся в храм и принимался разглядывать фляжку, мне чудилось, что именно она неким образом связывает нас. Я часами сидел во мраке храма и говорил с отцом. Когда я открывал фляжку и прислонял ухо к горлышку, я слышал, как отец что-то шепчет мне в ответ.

Лишь Аллах знает, сколько времени я провел, вертя ту фляжку в руках и водя пальцами по гравировке, которая ее украшала.

Джамир ищет глазами, чем бы нарисовать узор. Обнаружив уголек, он принимается уверенно чертить. Наконец рисунок готов.

– Что это?

– Много лет я раз за разом бездумно перерисовывал его. Отец мечтал, что я окончу школу, получу образование, таким образом, мне удастся избежать удела рыбака. Но с его гибелью умерла и мечта. Я остался единственным мужчиной в доме. Кроме меня, детей у матери не было, помощи ждать неоткуда. Пришлось забросить школу. Мы не могли себе ее позволить. А я в тот момент только начал учить алфавит.

Но тут по деревне пошли слухи, что новый заминдар взял под свое покровительство одаренную девочку Ракхи Джаладас и стал учить ее чтению и письму. Это было в те времена, когда грамотных в нашей деревне можно было по пальцам пересчитать.

Как-то раз через несколько лет после смерти отца я подошел к ней в надежде, что она откроет мне значение этих букв. Мы были знакомы, но особо не общались, потому что она была индуисткой, а я мусульманином. Я показал ей фляжку и рассказал свою историю. А она – свою. Как ее свела судьба с японским военным, которого она нашла в полубессознательном состоянии возле горящих обломков его самолета.

Оказывается, в тот день мы оба видели этот самолет. Я – вскоре после того, как мы с отцом попрощались с рыжеволосой англичанкой. Но меня самолет напугал, а Ракхи бросилась вслед за ним. Самолет раскидывал листовки на бенгальском, призывавшие нас встать на сторону японцев и сражаться с англичанами. Когда Ракхи нашла пилота, она оттащила его как можно дальше от огня. Она сказала, что он пытался всучить ей пояс, видимо, в знак признательности за свое спасение. А может, он хотел, чтоб она сберегла для него пояс – в этом у Ракхи уверенности не было. Она смочила пояс в ведре с водой, которую несла, и выжала его в рот японцу. Когда под вой сирен приехали англичане, она убежала, случайно прихватив пояс с собой. Все эти годы она гадала о том, как сложилась судьба военного. Так получилось, что у меня имелись ответы на ее вопросы. Фляжка и пояс были частью той истории, которую волею судьбы нам оказалось суждено разделить.

Ракхи считала, что буквы на фляжке имеют какое-то отношение к имени женщины, но, естественно, это была лишь ничем не подтвержденная догадка. Понимаешь, Ракхи едва знала английский алфавит. Да и вообще мы не имели ни малейшего представления о том, как иностранцы украшают принадлежащие им вещи.

Мы стали друзьями, причем очень близкими, но потом отдалились друг от друга. Спустя годы мы снова встретились и поженились. Она взяла себе новое имя. В качестве свадебного подарка я поднес ей серебряную фляжку, которая связала наши судьбы.

– А что насчет лодки твоего отца?

– Поскольку мать лишилась фляжки, которую собиралась продать, ей ничего не осталось, кроме как расстаться с лодкой. Ее купил другой рыбак, дела которого шли в гору. Ему приглянулись глаза, которые нарисовал японский военный, и странные письмена. Именно из-за этих глаз, которые меня пугали, я был только рад, что мать продала лодку. Письмена, которые японец написал на ней, мне тоже не нравились. Мне казалось, что они скрывают в себе целый мир. Лодка изменила облик и, словно живая, оставила нас, будто ей приделали крылья, а не пририсовали глаза. Теперь она принадлежала иному миру – царству духов.

Потом я осознал, что мои страхи не ограничились лодкой. Они распространились на весь залив. После того самого дня, когда на мою долю выпало сидеть у носа нашей лодки со всезнающими глазами, держа на коленях голову отца и глядя, как его кровь сочится на песок и морскую пену, я стал бояться моря.

– И при этом ты ловишь рыбу по всему заливу. Как так?

Джамир обхватывает голову руками и долго молчит, в который уже раз переживая события далеких дней. Наконец он произносит:

– Я мужчина, а значит, должен кормить семью.

* * *

После того как Гауранга уходит, Джамир некоторое время сидит в моторном отсеке, мечтая попасть на корабль, который плавал бы не по волнам, а по времени. Как было бы здорово переместиться в прошлое и всё исправить.

Сколько раз он разглядывал письмо с того момента, как его впервые обнаружил! Взор вновь скользит по ставшим уже знакомыми буквам. От этого становится легче, он словно видит знакомые лица в людской толпе.

Какая же все-таки жестокая насмешка судьбы. Три буквы, которые он знает и может уверенно написать, – не из бенгальского, а английского алфавита. Буквы, с которых начинаются имя и фамилия женщины, погубившей его отца.

Джамира всегда пленяло могущество письменного слова. Ему казалось непостижимым, как можно отобразить на письме имена, мысли, идеи, звуки. Это был воистину настоящий волшебный мир, доступ в который ему закрыла смерть отца. Мир, в котором ему пришлось существовать, оказался скучен и прозаичен. Вот тебе две руки для работы, две ноги, чтобы до нее дойти, пара глаз, чтобы смотреть на синеву моря, пара ушей, чтобы слышать свист ветра, нос и рот, просоленные от морской воды.

Когда он женился на Хонуфе и увидел, как далеко она ушла вперед благодаря стараниям Рахима, ему еще долго, словно садовнику, пропалывающему клумбу, пришлось вытравливать из собственной головы завистливые мысли.

Но потом она порвала с заминдаром и лишилась книг, подпитывающих остроту ее ума. Ей стало не на чем писать, разве что на камнях и песке. Хонуфа ушла в себя, и Джамир понял, в чем заключается уязвимость грамотного человека – его ум не в состоянии питать сам себя, поддерживая тем самым на плаву, в отличие от разума Джамира, способного разглядеть что-то особенное в узоре облаков и вечно движущихся волн, услышать в криках птиц и зверей намеки на тайный язык.

Теперь ему было стыдно за то удовольствие, с которым он наблюдал за состоянием Хонуфы.

Он встает, чтобы уйти, но тут корабль резко дергается, отчего Джамир едва не падает на пол. Он опирается рукой на стену и ждет, когда корабль выпрямится. Однако судно стоит неподвижно, и Джамир потрясенно осознаёт, что никакой качки нет, его просто подвели ноги из-за выпитого вина.

Продолжая придерживаться рукой за стену, он направляется на камбуз, чтобы завалиться спать. Голова как чугунная. Под мерный шелест волн Джамир проваливается в сон.

Джамира мучает кошмар. Он бежит по бесконечным металлическим коридорам, а его преследует какое-то чудовище. Из стен вырастают руки, силящиеся его схватить, удержать хотя бы на секунду. В ужасе он оступается, и его хватает эфемерная пара рук, которые тут же обретают плоть. Пальцы ползут с плеч на шею и ко рту, зажимают его, чтобы Джамир не смог издать ни единого звука.

– М-м-м-м-м-м… – Сковывающие его цепи кошмара распадаются, Джамир пытается сесть, но у него ничего не получается. Кто-то его держит. Рука. На этот раз настоящая. Толстые грубые пальцы разжимают ему рот и засовывают в него грязную тряпку, воняющую соляркой. Джамир давится.

К его шее прикасается холодное острое лезвие.

– Ни звука, а то я располосую тебе шею от уха до уха, – говорит Аббас.

Капитан нависает над ним. Свободной рукой он обшаривает вещи Джамира.

– Где письмо? Где письмо, мудак ты неграмотный?!

Тело делается ватным от ужаса. Джамир переводит взгляд с Аббаса на Маника, который, ухмыляясь, сидит на ногах рыбака, не давая ему дергаться.

– Свяжи ему ноги, – велит Аббас сыну, не сводя глаз с Джамира. В считаные мгновения ноги рыбака оказываются опутанными толстой нейлоновой веревкой, увенчанной тугим узлом. Затем ему связывают руки в области запястий, причем так крепко, что Джамир едва может пошевелить пальцами. Бедолага обездвижен и лишь дико вращает глазами, силясь встретиться полным мольбы взглядом с Аббасом. «Неужели это конец? Я ведь ничего никому худого не делал. Отпустите меня, и я никому ничего не скажу», – хочется закричать Джамиру. Его сочтут трусом? Пускай! Только бы еще раз увидеть свою семью.

Аббас подхватывает Джамира под мышки, а Маник берет его за ноги. Вместе они поднимают рыбака и направляются к лестнице. Джамир понимает, что они собираются сделать. Он словно приходит в себя от вызванного страхом паралича, принимается дергаться и кричать сквозь кляп.

Вместо воплей раздается нечто похожее на приглушенные стоны.

Оказывается, снаружи уже забрезжил рассвет. Мир окрасился в цвета топаза. Море спокойно, но при этом зеленоватого оттенка, от которого Джамиру становится дурно. Ночью в какой-то момент траулер пришел в движение и теперь спокойно плывет по зеркальной глади моря.

Ниже всего ограждение на корме, и Джамира тащат именно туда.

– Готовься, – бросает Аббас, когда они встают параллельно ограждению. Джамир кидает взгляд вниз. Море, которое столько лет кормило его семью, теперь обратилось против него. Волны будто бы с жадностью лижут борт траулера.

Отец с сыном опускают Джамира на палубу.

Аббас вытаскивает кляп изо рта Джамира, но тут же закрывает его ладонью. Джамир тяжело дышит, силясь вобрать в грудь чистого воздуха.

– Сейчас я уберу руку. Дам тебе еще один шанс сказать, где письмо. Заорешь – убью. Не скажешь – убью. Понял?

Джамир кивает, но, когда Аббас отнимает ладонь от его губ, продолжает молчать, глядя на нависающего над ним капитана.

– Ладно. Это была твоя последняя возможность спасти себе жизнь.

Аббас принимается шарить по карманам в поисках опасной бритвы. Джамир чувствует, что хватка Маника, держащего его за лодыжки, слегка ослабла. Рыбак решает воспользоваться этой возможностью. Он подтягивает ноги к себе и со всей силы наносит удар.

Маник отлетает в сторону сантиметров на тридцать. Толчок получается не особо болезненным. Сын капитана скорее удивлен. Однако от неожиданности одна его нога цепляется за другую, и он падает. Джамир, извиваясь как рыба, ползет к низкому ограждению. Переваливается через него. Короткий полет в воздухе – ему навстречу устремляется сине-зеленое море.

Холодная вода оглушает мужчину, как пощечина. Так получается, что в момент падения Джамир оказывается повернут лицом вниз, и потому соленая вода устремляется ему в нос. Рефлекторно он открывает рот, чтобы откашляться, и море тут же вбивает студеный соленый кулак прямо ему в глотку. Побарахтавшись на поверхности, он быстро начинает тонуть.

Его разум мечется, грозя низринуться в кромешную мглу животного ужаса. Внезапно он слышит голос – властный и мудрый.

– Прекрати. Ты знаешь, что делать. Задержи дыхание. Извивайся как угорь.

Джамир уже погрузился на много метров под воду. Мужчина силится понять, откуда идет голос, и поднимает голову к поверхности моря, туда, откуда исходит размытый свет солнца. Он принимается извиваться телом и работать ногами. Отчасти он даже выигрывает от того, что его руки и ноги сейчас связаны – это придает дополнительную обтекаемость его телу. Корчась, он наконец выныривает на поверхность. В глазах – искры. Джамир жадно вбирает в грудь воздух.

Траулер всё еще неподалеку. Аббас и Маник всё еще стоят на корме. Они ничего не говорят Джамиру – просто молча взирают на него с палубы удаляющегося корабля.

– Дыши глубже,– говорит голос.– Наполни воздухом легкие и держи голову над водой. О капитане и его сыночке не переживай. Они думают, что с тобой всё кончено.

Он оглядывается по сторонам. Ничего: куда ни кинь взор, везде безбрежная гладь океана.

– Мне конец! – Душа не желает этого принимать, она бунтует. Как ему выжить тут в одиночку, связанному? И всё же Джамир подчиняется голосу, вбирает в легкие побольше воздуха и ложится на спину – совсем как в детстве на постель, когда у него был жар и мать делала ему примочки, чтобы сбить температуру.

– Хонуфа… Мой сын… Я больше никогда их не увижу.

– Увидишь, если не станешь предаваться отчаянию. О чем ты забыл?

– Не знаю.

– Посмотри на себя.

Он смотрит и обнаруживает, что амулет, подаренный ему Гаурангой, выбился из-под рубашки, и шип ската, как и прежде закрепленный на его шее бечевкой, сейчас плавает на поверхности воды.

Джамир пытается ухватить шип зубами. Получается это у него далеко не с первой попытки. Наконец костяной шип размером с длинную расческу крепко зажат челюстями. Он твердый, цвета слоновой кости. Его иззубренные края остры как нож. Джамир подтягивает руки к лицу. Маник связал их крепко, но только в один оборот веревки. Джамир подносит запястья ко рту и начинает тереть веревку о край шипа. Работа тяжелая. Всякий раз, когда ему кажется, что голова вот-вот уйдет под воду, он останавливается и вбирает в грудь свежую порцию воздуха.

Оттого что шип приходится сжимать как можно крепче, челюсти немеют, а губы, израненные острыми краями, кровоточат, но Джамир не сдается. Ему кажется, что он пилит веревку уже целую вечность. Смотрит на нее и кричит от отчаяния – следы шипа на ней едва заметны.

– Не сдавайся. Продолжай.

– Я больше не могу, – всхлипывает Джамир.

– Ты должен. Подумай о жене с сыном. Они там, на берегу. Скоро им понадобится твоя помощь.

– Ты – это он? Ты Лодочник?

На этот раз, прежде чем ответить, голос долго молчит. Когда он раздается снова, Джамир успевает обо всем догадаться.

Он плачет, теперь уже зная о том, кто все эти годы приглядывал за ним, и снова принимается за работу.

Когда поддаются последние упрямые волокна веревки, Джамир уже настолько измотан, что даже не чувствует радости. Он тянется к щиколоткам, чтобы развязать ноги, и понимает, что на это у него уже нет сил. Мир блекнет и съеживается, удаляясь куда-то прочь. Джамир ничего не может с собой поделать, даже несмотря на голос Лодочника, уверяющий, что помощь уже совсем близко.

Последнее, что он видит, прежде чем низринуться в пучину небытия, – глаза, скользящие к нему по воде, – огромные, нечеловеческие, а под ними странные символы, которые он видел много-много лет назад.

Последнее, что он помнит, – плеск весел.

Шахрияр и Анна

Вашингтон, октябрь 2004 года

Откуда-то снизу раздается бибикание автомобиля. Он высовывается из окна и видит Анну, глядящую из окна «Рейндж-Ровера» Нитэна.

– Пап! Давай скорее!

На календаре – четверг, на часах – девять утра. После судьбоносного звонка Нитэна прошло пять дней. Рейс в час, но они решили, что лучше приехать в аэропорт пораньше. Что скажет на допросах Фейсал Ахмед? Даст ли он показания против Шахрияра? Эти вопросы грозовыми тучами маячат над головой Чоудхори.

На стенах – квадратные следы в тех местах, где у Шахрияра висели фотографии и дипломы в рамках. В шкафах остались только пустые вешалки. Полы – идеально чистые, в комодах – шаром покати. Всё нажитое в Америке за последние шесть лет удалось запихнуть в средних размеров чемодан и кожаную сумку. Он вытаскивает их из кладовки в коридоре, запирает дверь и направляется к лифту.

Шахрияр сидит с Вэлери и Анной на заднем сиденье. Джереми – на переднем пассажирском сиденье, а Нитэн за рулем. Поскольку сегодня выходной, на дороге совсем немного машин. Автомобиль идет ровно, расстояние до аэропорта быстро и неуклонно сокращается.

Утро выдалось пасмурным и ветреным. Однако по мере того как аэропорт становится всё ближе, сквозь тучи начинает пробиваться солнце, окрашивая их края позолотой. Шахрияр закрывает глаза и прислоняется лбом к холодному стеклу окна. Крошечная теплая ручка зарывается в его ладонь. После того как он сказал Анне, что ему надо уехать, дочь вела себя с ним холодно и отстраненно. Шахрияр понимает, что дети больше всего на свете ценят определенность. Рахим и Захира лишили его этой определенности десять лет назад. Теперь он лишает ее родную дочь. Круг замкнулся.

Вэл сидит по другую сторону от девочки и тоже смотрит в окно. Шахрияр вот уже десять лет является неотъемлемой частью ее жизни. Он вращался вокруг нее по эллиптической орбите, словно ракета, то приближаясь, то отдаляясь от нее. И вот теперь, вместо того чтобы приземлиться, он готов сорваться и исчезнуть в глубинах космоса.

– Я по нему скучаю, – вдруг говорит Вэл, и у Шахрияра уходит несколько секунд, чтобы понять, кого она имеет в виду. Он возвращается в воспоминаниях на десять лет назад. Там тоже была машина. И его путь тоже лежал в аэропорт и далее в Бангладеш. Он не приехал на похороны Карла. Сколько же он всего пропустил за все те годы, пока гонялся за прошлым.

– Я тоже по нему скучаю, – отвечает Шахрияр и берет ее ладонь в ту руку, в которой уже держит пальчики Анны. Так они и едут до аэропорта.

* * *

– И что ты будешь делать в Бангладеш? – спрашивает Джереми за завтраком. После того как Шахрияр зарегистрировался на рейс, они решают перекусить.

– Сперва поживу у родителей в Дакке. Потом, наверное, поеду в Читтагонг. Там надо кое с кем помириться.

– А когда ты вернешься? – спрашивает Анна с вызовом. Девочка мрачнее тучи.

– Не знаю, – отвечает Шахрияр, глядя ей в глаза. – Очень надеюсь, через несколько месяцев. Максимум через полгода.

В поисках поддержки он смотрит на Нитэна, и тот едва заметно ему кивает. Нитэн через друга в управлении юстиции навел справки и узнал, что официальное предъявление обвинения Ахмеду в суде назначено на следующий понедельник. Таким образом, в течение недели станет ясно, пойдет ли Фейсал на сделку о признании вины.

– Ты не переживай, – Нитэн старался приободрить друга. – У Штатов с Бангладеш нет договора об экстрадиции. Даже если Ахмед тебя сдаст, тебе ничего не угрожает. Главное, в Америку не суйся.

При этом он не стал упоминать об очевидном: о том, что в этом случае Чоудхори еще очень нескоро снова увидит дочь.

– Мне бы хотелось попросить вас о маленьком одолжении, – говорит Шахрияр Вэл и Джереми.

– Валяй, – кивает Джерри.

– Вы знаете, где в Вашингтоне находятся курсы бенгальского?

– Анна нам вчера сказала, что хочет и дальше их посещать, – улыбается Вэл. – У меня еще где-то до сих пор валяются учебники бенгальского. Так что сдую с них пыль и буду ей помогать.

– Спасибо.

Анна ковыряет вилкой оладьи. Шахрияр вспоминает о листе бумаге в пластиковой папке. Папка лежит в ручной клади. На бумаге – имя и фамилия Анны, которые девочка написала на бенгальском. Шахрияр решает, что, как только доберется до дома, он вставит лист в рамку.

– Спасибо, – снова повторяет он.

Хонуфа

Читтагонг, Восточная Бенгалия (Бангладеш), ноябрь 1970 года

Добравшись до хижины, она обнаруживает, что в ней никого нет. Рина отвела ее сына в безопасное место. Хонуфа отчасти чувствует облегчение, но при этом понимает, что времени у нее нет. Ветер набрал такую силу, что валит с ног. Женщина оглядывается по сторонам. Выбор у нее небогатый. Что бы Хонуфа сейчас ни сделала, нет никаких гарантий того, что она останется в живых. Она подвернула ногу, и потому у нее нет ни малейших шансов убежать от бури. Значит, ей надо искать укрытие где-нибудь поблизости. Но где? Если она останется на берегу, то утонет, когда на него обрушатся приливные волны. Надо принимать решение, причем быстро. Буря уже здесь, и она нагрянула сюда не одна, а со своим другом океаном, эдаким партнером по смертельному танцу.

Хонуфе удается отыскать в хижине веревку, которой когда-то привязывали лодку. Хромая, она выходит наружу и оглядывается по сторонам в поисках пальмы покрепче. Вскоре она останавливает свой выбор на одном из деревьев, растущих неподалеку.

Пальма толстая и растет под углом – признак того, что за долгие годы она выдержала немало штормов. Хонуфа направляется к ней. Всякий раз, когда она переносит вес на поврежденную ногу, ей хочется кричать от адской боли. Наступает пора прилива, и море жадно набрасывается на берег позади нее. Вода сейчас доходит до подножия пальмы.

Ветер становится всё сильнее. По пляжу несутся сорванные цинковые крыши, способные перерубить человека пополам, если какой бедолага окажется у них на пути. Деревья гнутся и стонут. Птицы исчезли, попрятавшись в неведомых убежищах, в которых обычно укрываются, когда ярится стихия. Теперь в небесах властвует лишь взбесившийся, несущий смерть ветер.

Со всей решимостью она отгоняет от себя мысли о муже и сыне. Сейчас ей целиком и полностью надо сосредоточиться на том, как остаться в живых, как уцелеть во время шторма. Джамир – взрослый мужчина, он в море, о нем позаботится Аллах. Супруг справится. Сын с Риной, сейчас они за крепкими стенами особняка заминдара, и потому мальчику ничего не угрожает. Он в безопасности. Так что сейчас ей следует сосредоточиться на самой себе.

Хонуфа принимается карабкаться на пальму. Несмотря на то что дерево наклонено, женщина теперь находится на высоте около трех метров над землей. Она начинает привязывать себя к стволу, сплетая самые хитроумные из узлов.

Как же получилось, что всё вдруг с такой неумолимой скоростью пошло наперекосяк? Все беды Хонуфы, копившиеся и набиравшиеся с течением времени, подобно горному оползню, набрали скорость и ход, воплотившись в этом буйстве стихии, грозившем оборвать ее жизнь. Сейчас, если оглянуться назад, под силу ли ей сказать, что бы она могла изменить в прошлом? Как бы она поступила в свете того, что знает теперь?

Первым делом она привязывает к пальме ноги. Крепкие сильные ноги, которые все эти годы служили верой и правдой. Ноги, которые привели ее на дальнюю, западную оконечность пляжа, где она познакомилась с Сираджем, который сказал, что работает телеграфистом.

С чего ей было садиться рядом с ним? Она и не стала к нему приближаться, держа подобающую дистанцию, впрочем, достаточную для того, чтобы слышать его голос на фоне шума прибоя. Выглядел он совершенно обычным. В его лице не было ничего интригующего, ничего такого, что побудило бы ее спросить, кто он, почему сидит тут с таким видом, что сразу же выдает в себе горожанина.

Ей было в два раза меньше лет. Тело цветущей девушки и разум ребенка. Он был на четыре года старше, с тоненькими, аккуратно подстриженными усиками и напомаженными волосами – черными как смоль, словно на них никогда не падал даже лучик солнечного света. Он приехал из Дакки, окончил университет и мечтал стать писателем, ну а пока, чтобы помогать родителям и младшему брату, работал телеграфистом на севере в местном почтамте.

Был час заката. Они проговорили больше часа, покуда солнце медленно заваливалось за горизонт, покидая этот мир. Он сказал, что в ней есть нечто удивительное. Да, она грамотна, образованна и прочла много книг, но помимо этого он чувствует в ней связь с запредельным. Подлинную связь, а не ту, которой хвастают дураки, расшибающие лбы в храмах и мечетях, связь с неведомыми мирами, с лучистой красотой и подлинной природой вещей, скрывающейся за маской фальши.

Так слово за слово он ее околдовал. После того как они попрощались друг с другом в тот первый день, она на протяжении всей следующей недели ежедневно прочесывала пляж, покуда наконец не нашла его в том же уединенном месте. При виде девушки Сирадж просиял от радости.

Она рассказала ему о сне, который ей привиделся накануне: что моря, океаны, да и вообще все воды мира превратились в бумагу, и каждая волна состояла из страниц некой великой бесконечной книги. Может, Сирадж сумеет ответить, что значит ее сон?

Он сказал, что на этот вопрос у него нет ответа. Но за дни, что слились в недели, Сирадж поведал ей о многом другом. Он ее учил.

Нередко он приносил книги, причем в девяти из десяти случаев книги были на английском языке. Чудные, странные, экзотические фамилии авторов она помнила до сих пор: Чосер, Шекспир, Блейк, Джойс, Диккенс, Бронте, Во, Моэм.

Она стояла рядом и смотрела, как он читает вслух, прислонившись широкой крепкой спиной к просоленному ветрами кедру. В конце каждого абзаца он останавливался и переводил. Она завороженно слушала, впитывая его слова, словно пустыня капли дождя. Казалось, Сирадж обладает безграничными запасами терпения. Он с удовольствием отвечал на ее бесконечные вопросы, повторял снова и снова те отрывки, которые особенно сильно полюбились ей. Ей казалось невероятным, невозможным, что человек способен столько всего знать и при этом оставаться в своем уме. Мудреное ли дело, рехнуться от величия и красоты этого мира!

Порой, когда он читал, девушка протягивала руку и проводила ей по вьющимся волосам Сираджа, поражаясь могуществу разума, позволяющему читать, переводить и толковать все эти удивительные, чарующие премудрости. Нет ничего удивительного в том, что она целиком, без оглядки, полностью отдалась ему.

Месячные в положенный срок не пришли. Сгорая от стыда и немея от страха, она рассказала об этом Сираджу. Тот прижал ее к себе и принялся ободрять, уверяя, что всё будет в порядке и его семья примет ее с распростертыми объятьями. Они отправились в лес и в который раз в свете звезд под шум прибоя занялись любовью.

В ту ночь они расстались, договорившись встретиться на следующий день. За это время Сирадж обещал написать отцу, чтобы рассказать о своем решении жениться.

Больше она его ни разу не встретила.

Джамир был ее детским другом. Несмотря на то что с течением времени она отдалилась от него, он продолжал ее любить – тихо, но при этом с неистовой силою. Когда односельчане и родные отвернулись от нее, именно Джамир пришел к ней на помощь и еще до родов предложил ей руку и сердце. Он был готов растить ребенка как своего.

* * *

Хонуфа морщится от песка, что швыряет в ее лицо ветер. Песчинки покалывают кожу, которую ее отец однажды сравнил с верой. Мол, и без того и без другого не проживешь.

Как ее звали при рождении? Ракхи Джаладас, что дословно означает «Ракхи, рабыня воды». Как и в случае с подавляющим большинством индуистов, ее фамилия играла куда более важную роль, чем у европейцев. Она указывала на ее касту. Удел Джаладас – рыбная ловля. Ни на что большее рассчитывать не приходится.

Джамир был мусульманином, и потому он рыбачил не потому, что был обречен на этот удел своим рождением. Это занятие выбрала его семья в силу обстоятельств, традиций и навыков. «Как же это просто и понятно! – думала девушка. – Каждый занимается тем, чем нравится, и нет никакой предопределенности, назначенной судьбой». Именно это обстоятельство и сыграло решающую роль, когда она решила принять ислам, хотя она и без того чувствовала себя обязанной Джамиру за его предложение руки – и это несмотря на то что Джамир выразил готовность сам перейти в индуизм, если этот шаг сможет изменить к нему отношение родителей девушки, возражавших против их союза. Ради любви он бы с радостью взял фамилию Джаладас и стал бы рабом воды. Рабом, а не просто слугой.

Ракхи удержала его от столь необдуманного поступка, сказав, что он должен оставаться свободным. Свободной хотела стать и она. Она сказала, что жены богатых мужей берут фамилии супруга. Но раз он так беден, что у него нет фамилии, она примет его религию. И точно так же, как от пламени одной свечи загорается другая свеча, ее бессмертная душа будет сиять в свете его души.

Так Ракхи, беременная в семнадцать лет, вышла замуж и стала мусульманкой. Девять из десяти ее односельчан были индуистами, носившими одну и ту же фамилию Джаладас. Приняв другую веру, она покидала их, одновременно оставаясь с ними.

* * *

Продолжая как можно крепче прижиматься к дереву, она допускает ошибку: открывает рот, чтобы вобрать в себя побольше воздуха, и он тут же наполняется пылью и грязью. Тот самый рот, из которого столько лет назад доносились священные слова шахады. В присутствии Джамира и его двоюродного брата она трижды повторила, что нет бога, кроме Аллаха, и Мохаммед – Пророк его.

Она отреклась от веры, доставшейся ей при рождении, и взяла себе новое имя Хонуфа. Пути назад не оставалось – он был отрезан для нее ее же собственной семьей. Для родных она в буквальном смысле слова умерла. Теперь отец с матерью проходили мимо нее, будто не замечая, а когда она обращалась к ним, делали вид, что ее не слышат. Когда знакомые из других краев спрашивали, как поживает их дочь Ракхи, те отвечали, что она погибла во время бури.

В иных обстоятельствах ирония ее положения вызвала бы у Хонуфы смех.

Впрочем, самое главное испытание ее ждало впереди. Односельчане обратились к Рахиму, который по-тихому всячески поддерживал ее в те жуткие тягостные дни, и выдвинули ему ультиматум: он рискует утратить их доверие, если и дальше станет покровительствовать Хонуфе, некогда именовавшей себя Ракхи Джаладас, забеременевшей вне брака и вышедшей замуж за мужчину иной веры, который даже не является отцом ее ребенка.

В тот момент в поведении Рахима начал сказываться возраст. Он стал осторожным и боязливым. Страшась поддерживать дальнейшие отношения с Хонуфой в открытую, он более не смел приглашать ее к себе домой, где когда-то научил читать и писать. Как-то поздним вечером он пришел к ней в гости и принялся умолять ее отнестись к нему с пониманием – сейчас он должен дистанцироваться от нее и Джамира. Прошу тебя, пойми. Я, как и прежде, буду крепко любить тебя с Джамиром, но моя должность обязывает меня думать обо всей деревне, а не одной-единственной семье, сколь эта семья ни была бы дорога моему сердцу.

Через месяц она родила ребенка от Сираджа. Маленького, серого и мертвого.

Джамир плакал вместе с ней, когда они хоронили его на холме. Никого, кроме них, там не было. Никакой заупокойной службы они заказывать не стали.

Ее скорбь очень быстро уступила место гневу. Он обрушился на всех односельчан, но в первую очередь на Рахима. Сочтя его поступок подлостью, будучи им совершенно раздавлена, Хонуфа решила полностью с ним порвать. Несмотря на мольбы и Захиры, и Джамира, она отказалась встречаться со своим бывшим учителем. Ее ненависть к нему была столь остра, что она вернула ему все подарки, которые получила за все годы, продала корову, которую он помог купить, а деньги передала в конверте через охранника. Тарелки, одежду и прочие подарки она сложила в мешок и оставила у ворот. В горячечной ярости она жалела, что не может вернуть ему неосязаемые дары и позабыть буквы и цифры, которым он ее научил.

Джамир наблюдал за всем этим с усталым сочувствием, но лишь единожды высказал свою точку зрения: Мы слишком бедные, чтобы позволить себе быть гордыми,– сказал он.– Однажды гордость может нас погубить.

* * *

Она обвязывает веревку вокруг живота. Много, очень много лет после первой неудачной беременности ее утроба оставалась бесплодной, но три года назад случилось чудо, и на свет появился сын. До того как это произошло, Хонуфа с Джамиром постепенно уже начали смиряться с тем, что семья девушки, отрекшаяся от нее, по всей видимости, наслала на нее порчу, ставшую причиной бесплодия.

Когда Рахим узнал о том, что Хонуфа снова родила, на этот раз мальчика, он отправил через слугу подарки: для матери – фрукты, для ребенка – козье молоко и рисовую манку. В числе подношений были и курицы-несушки, и овощи. Хонуфа собиралась всё это вернуть, но глянула на сморщенное личико сына и передумала.

* * *

Еще один взмах веревки, еще одна петля, на этот раз чуть выше живота, под грудью. Сын набирал вес и рост, а вот с заливом творилось что-то неладное. В былые годы можно было не переживать об улове – море щедро кормило людей. Теперь рыбы становилось всё меньше и меньше. Джамир проводил в море всё больше времени, а добычи привозил всё меньше. Если раньше дно лодки неизменно оказывалось полностью сокрыто серебристой массой бьющихся рыб, то теперь всякий раз рыбин можно было пересчитать по пальцам. Хонуфа с Джамиром ели всё меньше и меньше. Меньше стало и молока у Хонуфы.

Джамир выиграл некоторое время, решив сдать лодку в наём, а сам отправился работать в поля, получая за адски тяжелый труд сущие гроши. Теперь всё чаще в заливе стали появляться траулеры, но устроиться работать на такой корабль считалось делом очень сложным – капитаны брали к себе только самых опытных рыбаков-мореходов.

Хонуфа с Джамиром голодали.

* * *

Она заканчивает обвязывать себя вокруг груди. Руки действуют быстро, уверенно. Они не только умеют плести узлы, но и мыть посуду и начищать полы. Именно этим Хонуфа занималась, когда ей пришлось пойти служанкой в дом Аббаса. К тому моменту ему принадлежало уже несколько траулеров, и дела у него шли в гору.

* * *

Порывы ветра столь яростны, что Хонуфе приходится зажмурить глаза. Те самые глаза, которые два месяца назад увидели письмо в доме Аббаса. Хонуфа нашла его, когда протирала пыль на книжной полке.

Аббас проучился в школе пару лет и потому считал себя образованным человеком. Именно поэтому в гостиной у него стояли два шкафа с книгами на бенгальском и английском. Подборка книг была очень странной, что наводило на мысль о том, что хозяин их ни разу не открывал.

Когда Хонуфа первый раз прошлась метелкой по полке, в воздух поднялось такое облако пыли, что женщина закашлялась. Продышавшись, она решила протереть каждую книгу по отдельности. Она наткнулась на роман «Капалкундала», который много раз перечитывала в юности. Его подарил ей Рахим, и ему же она потом вернула книгу. Из чувства сентиментальности она присела на корточки и раскрыла книгу. Как же она за эти годы истосковалась по чтению!

Письмо лежало меж страниц, на которых описывалась встреча героини романа Капалкундалы с ее избранником Набакумаром. Листок выскользнул из книги и упал на пол. Хонуфа подняла его и принялась читать. Письмо было адресовано Аббасу. Его написал некий Моталеб. Речь в нем шла о Рахиме Чоудхори.

Она спрятала письмо у себя, сказала жене Аббаса, что ей нездоровится, и отправилась домой. На следующий день она отыскала Аббаса у причала, дождалась, когда он будет один, после чего выложила ему всё то, что ей стало известно. В ярости Аббас сперва всё отрицал, но потом сдался под ее напором.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

– А зачем люди совершают подобные поступки? Ради денег.

– В письме говорится иное.

– Так чего спрашиваешь, если и так уже всё знаешь?

– Хочу услышать ответ от тебя.

Аббас подумал, а потом, пожав плечами, ответил:

– Предыдущий заминдар узнал, что Рахим колеблется и не уверен, что ему стоит меняться домами, да и вообще сюда переезжать. А старику отчаянно хотелось отсюда убраться. Он мечтал об особняке Чоудхори – как-никак здание располагалось в самом центре Калькутты. Что до меня, то у меня имелись свои причины, по которым мне здесь был нужен Рахим. Значит, нам надо было как-то подстегнуть его, чтоб он быстрее приехал сюда из Индии. Лучшим способом это сделать было внушить ему, что в Индии он в постоянной опасности и вообще там не нужен. Моталеб работал у Рахима шофером. Он сильно задолжал, проигравшись в карты. Я тайно отправился в Калькутту и встретился с ним. Мы придумали план: отыскать самых обычных бандитов и договориться с ними, чтоб они под видом боевиков-индуистов похитили Рахима. По всей видимости, план прекрасно сработал, потому что вскоре мы получили от Рахима телеграмму, в которой он извещал нас, что готов пойти на обмен.

– Он едва не погиб.

– А что поделать? План был рискованный. А теперь говори, сколько ты от меня хочешь.

– Я не попрошайка и не воришка, – ответила она, чувствуя, как ее воротит от собственного лицемерия. – Не нужны мне твои деньги.

– Чего тогда тебе надо?

– Возьмешь моего Джамира к себе на траулер, – сказала она. – Пусть трудится у тебя. Я лишь прошу дать ему возможность честно зарабатывать себе на жизнь.

– То есть тебе все-таки нужны мои деньги, а место для твоего мужа – это так, фиговый листок, которым ты пытаешься всё это прикрыть. Тебе мало того, что ты работаешь в моем доме?

– Ты платишь сущие гроши.

– Я готов платить больше.

– Нет, дай возможность моему мужу кормить семью. Дай ему долю улова по справедливости – столько, сколько он заслуживает. Он хороший человек. Он этого заслуживает. Если мужчина остается без работы, он начинает чахнуть и погибает.

Аббас придвигается к ней поближе. Хонуфа по женским меркам достаточно высокая, но на фоне капитана кажется карлицей.

– Если я настолько опасен, что смог организовать похищение Рахима, кто остановит меня, если я захочу избавиться от жены нищего рыбака, явившейся ко мне с угрозами?

– Я кое-кому отдала письмо, – врет Хонуфа. – Если со мной что-то случится, его передадут заминдару, и он узнает о твоем предательстве.

Судя по взгляду Аббаса, он ей не верит, но рисковать всё равно не хочет.

– Да, я похитил Рахима, но я выполнял приказ своего господина, которому служил верой и правдой. Ты же ела с руки Рахима много лет. Он растил тебя как родную дочь. Это ты его предала. Ты, а не я.

Некоторое время она молча стояла, огорошенная справедливостью обвинения, брошенного ей в лицо.

– Так ты согласен на мои условия или нет? – наконец спрашивает она.

– Передай мужу, чтоб зашел ко мне завтра, – бросает Аббас и лезет на корабль.

Вечером, когда она предложила Джамиру еще один, последний раз попросить Аббаса о работе, муж с подозрением на нее посмотрел.

– Зачем? Что изменилось с момента нашего последнего разговора?

– Чем больше улов, тем больше рабочих рук ему нужно. Просто попроси, и всё.

Джамир отправился поговорить с Аббасом. Вернулся супруг вне себя от радости. Ему не терпелось поделиться с женой радостными известиями. Ему дали работу на самом большом траулере в заливе.

– Ты понимаешь, что это значит? Да, придется работать не покладая рук, но через год мне удастся скопить достаточно денег, чтобы выкупить назад свою лодку, – внезапно Джамир прищурился. – Откуда тебе стало известно, что мне следует попросить Аббаса о работе? Ты имеешь к этому какое-то отношение?

– Считай это женской интуицией, – ответила Хонуфа, решив обратить всё в шутку. Джамир кивнул, сочтя за лучшее не лезть к ней с дальнейшими расспросами.

Обвинение, брошенное в ее адрес Аббасом, в том, что она предала Рахима, всё никак не шло у Хонуфы из головы. К ней пришло осознание, что, утаив от заминдара правду о письме, она стала соучастницей преступления, совершенного много лет назад и полностью изменившего жизнь ее благодетеля. Беспокойство, посеянное в ней словами Аббаса, крепло с каждым днем, отравляя ее кровь и лишая сна.

После того как Джамир проработал на траулере пару месяцев, Хонуфа приняла решение, что больше не может хранить письмо себя. Увы, пойти к Рахиму самой снова помешала гордость. Ей не хотелось ворошить золу, оставшуюся от мостов, которые она сама же и сожгла много лет назад.

Она решила взять письмо, благодаря которому Джамир получил работу, положить его в конверт и отправить по почте – анонимно. Плевать, как Рахим решит поступить, после того как его прочитает, но ее, Хонуфу, хотя бы перестанет мучить чувство вины. С другой стороны, Джамиру придется поплатиться за это своей работой и остатками уверенности в себе. Кроме того, она наживет себе могущественного врага в лице Аббаса.

К Хонуфе начало приходить мрачное осознание того, что им, скорее всего, придется уехать из деревни.

Все это случилось до бури. До того, как она обнаружила, что письмо пропало.

И она знала, кто его взял.

* * *

Ревет буря.

Она неистовствует уже несколько часов кряду. Она не знает усталости. Не ведает пощады. Ей не нужен отдых. Деревья, которые вздымались в небо еще до ее рождения, валятся с такой силой, что Хонуфа чувствует, как содрогается земля.

За прожитые годы женщина успела насмотреться на шторма и знает: нынешний ураган только разминается, только пробует свои силы. Впереди затишье – когда сюда явится око бури, хитрая ловушка для несведущих. У Хонуфы когда-то была тетя, которая отправилась осмотреть скотину, когда пришло око бури. Ураган обрушился с новой силой прежде, чем женщина успела вернуться. Когда она бежала к дому, ее дочь, двоюродная сестра Хонуфы, своими глазами увидела, как порыв ветра подхватил ее мать и в одно мгновение унес в небеса. Это случилось, когда несчастная была в считаных метрах от укрытия.

Песчинки больно впиваются в кожу. Глаза налиты кровью, оттого что в них попадают брызги соленой воды, а губы иссохли и потрескались. Ладони и грудь все в крови, исцарапанные корой пальмы.

Это всего лишь плоть. Сбереги мою душу, Господи.

Хонуфа возвращается в мыслях к сыну. Каким он будет, когда вырастет? Как жаль, что он еще такой маленький. Был бы он хоть чуть-чуть постарше, он бы ее помнил – если ей суждено погибнуть в буйстве стихии.

* * *

Бесконечно тянутся часы. Наконец на смену ветру, воде и тьме приходит тишина и свет. Хонуфа заставляет себя открыть глаза. Она в оке бури. Женщина смотрит по сторонам и едва узнаёт знакомые места.

Да, она по-прежнему привязана к дереву, но всё остальное кардинально изменилось. Под ее ногами пенится вода, таящая в себе остатки ярости шторма. От ее дома не осталось ничего, кроме нескольких обломанных бамбуковых шестов, напоминающих пеньки зубов во рту старухи. Шея затекла. Хонуфа с трудом поворачивает голову в сторону горизонта. Небо – трупного желтого оттенка. Бешеный ветер ослаб, его порывы вяло треплют мокрые края ее сари.

Из-за того что на протяжении долгого времени ей приходилось держаться за дерево, ее мышцы словно превратились в куски льда. Стеная, она развязывает тугие узлы непослушными пальцами. Работа эта тяжелая и выматывающая. В какой-то момент Хонуфа взвизгивает, соскальзывает по стволу и обнаруживает, что свисает с дерева головой вниз. Ей не хватает сил, чтобы подтянуться и развязать веревки, опутывающие ее ноги. Она покачивается из стороны в сторону. Длинные волосы выбиваются и тянутся вниз, задевая пенящуюся воду.

Ветер окончательно стихает. Солнце на западе пробивается сквозь апельсиново-желтую пелену, заливая нежным светом жуткие последствия шторма. Хонуфа, висящая вниз головой, словно гигантская летучая мышь, несмотря на свое бедственное положение, не может сдержать смеха. Шторм словно обнажил то, что всегда оставалось сокрытым, то, что определяло ход всей ее жизни.

В глубине ее души всегда горел огонь любви к буквам. Ее всегда мучила жажда знаний, которую она осознала, только когда в ее жизнь влетел на своем горящем самолете этот иноземный пилот с поясом, покрытым странными письменами, и листовками на бенгальском. Рахим пестовал в ней это пламя. Волею счастливого случая они встретились в тот день под пальмой, благодаря чему перед Хонуфой открылся целый новый мир знаний. Этот мир сделался шире и ярче благодаря Сираджу. У Хонуфы аж голова пошла кругом от осознания того, сколько ей еще предстоит узнать и усвоить.

Каждый мужчина являлся в ее жизнь незваным гостем, и каждый в итоге ее бросил.

Может, именно поэтому ее охватила такая дикая, неукротимая злость на Рахима? Потому что он был последним из череды таких мужчин? Последним, кто оставил ее.

Остался только Джамир. Неграмотный, необразованный, но при этом неглупый. Он любил ее не за ум, а за душу.

Догадывался ли он, чего она стыдилась? Понимал ли он, что, несмотря на предательство и количество прожитых лет, Хонуфа продолжала любить Сираджа? Она никак не могла избавиться от этого чувства, казавшегося ей неизлечимой болезнью. Может, Джамир решил, что письмо от Сираджа? Не оттого ли муж в последнее время мрачнее тучи и ведет себя так отстраненно?

Джамир, сердце мое. Моя любовь к тебе шире и глубже десяти океанов.

О чем муж твердил все эти годы? О том, что ее гордыня когда-нибудь их всех погубит. В таких случаях Хонуфа лишь насмехалась над ним. Получается, зря, ведь в конечном итоге он оказался прав. Зачем она сегодня отправилась в храм Кали? Да, она это сделала потому, что за долгие годы ее вера в Аллаха ослабла, но лишь отчасти. Может, отчасти она поступила так, потому что в глубине души надеялась припоздниться, чтобы Рина, а не она повела ее сына в дом заминдара? В этом случае ей бы не пришлось смотреть в глаза человеку, с которым, повинуясь собственной блажи, она порвала много лет назад. Неужели именно эта причина стояла за ее поступком? Впрочем, хочет ли она отвечать на этот вопрос, который ее пугает куда сильнее бури? Сумеет ли она выдержать голую, неприкрытую правду?

* * *

С приходом шторма время словно неведомым образом ускоряется, придавая объектам тот вид, который они неизбежно с течением лет приобрели бы: от домов остаются лишь обломанные у основания бамбуковые жерди остовов, лодки превращаются в щепу, рисовые поля покрыты соленой водой, высокие деревья лежат на земле.

Под Хонуфой начинают проплывать трупы – жуткая череда изломанных до неузнаваемости тел. Кончики ее волос скользят по чьему-то распухшему лицу, закрывая его, словно черным саваном.

Хонуфа настолько вымотана, что не обращает внимания на плеск воды, знаменующий приближение человека. К ней кто-то идет – сперва медленно, а потом, узнав ее, припускает бегом. Она не чувствует сильных пальцев, уверенно и привычно распутывающих узлы веревки, опутывающей ее ноги. Она открывает глаза, только когда ее нежно подхватывают руки – те руки, что обнимали каждую ночь на протяжении последних восемнадцати лет.

Она открывает глаза. Лицо Джамира в ссадинах и кровоподтеках. Она не спрашивает, что он тут делает и каким образом ее нашел. Она лишь интересуется, сколько времени провела без сознания.

– Откуда же мне знать? – отвечает он.

– Как… почему… ты… – Неожиданно ее ослепляют лучи солнца.

Джамир закрывает от них ее глаза своей рукой. Он открывает рот, чтобы ответить, но растерянно молчит. С чего начать? Он провел в море весь день, и случившееся кажется ему сном: и то, как он спрыгнул с корабля, и то, как голос Лодочника помог ему собраться с духом, взять себя в руки и спастись.

Поверит ли ему Хонуфа, если он скажет, что его спасли рыбаки на лодке, принадлежавшей когда-то Хашиму, той самой, с глазами и странными символами, той самой, которую много лет назад пришлось продать его матери. Команда, что гребла изо всех сил, чтобы уйти от шторма, вытащила Джамира из воды – к тому моменту он уже терял сознание и был готов пойти ко дну.

Ему неведомо, что стало с Аббасом, Маником и двумя матросами на траулере. Когда он видел корабль в последний раз, тот держал путь на восток, прочь от шторма. К тому моменту как Джамир добрался до берега, ветер отогнал лодку на многие километры от курса, и ему пришлось полдня идти по берегу, а потом, всего за несколько километров от дома, укрыться в пещере от бури, когда та обрушилась всей своей силой на землю.

Джамир понимает: Хонуфа сейчас не готова выслушать весь этот рассказ, и потому он задает очевидный вопрос:

– Где наш сын?

– Я отправила его к Рахиму вместе с Риной. Пояс и серебряную фляжку я дала ей на сохранение.

– Это правильно, – одобрительно кивает Джамир.

Она садится. Сверкая глазами, она вцепляется ему в руку и с непоколебимой уверенностью говорит:

– Джамир, нам надо к нему. К сыну. У меня такое чувство, что если мы не пойдем, то больше никогда его не увидим.

Стоит ей это сказать, как свет меркнет и мир погружается в полумрак. Джамир оглядывается по сторонам.

– Каким-то чудом мы отыскали друг друга, покуда проходило око бури. Шторм вот-вот начнется снова. Что ж, давай попробуем. Сделаем, что можем. Идти можешь?

– Еле-еле. Но я попытаюсь.

До начала шторма остаются считаные минуты. Он помогает ей встать. Они ковыляют по пляжу мимо развалин деревни. Им удается добраться только до утеса неподалеку от того места, где совсем недавно стояла их хижина. На них снова обрушивается дождь. Поднимается ветер.

Они укрываются за утесом. У Хонуфы больше нет сил. По ее щекам бегут слезы. Джамир спрашивает, почему она плачет.

– Боюсь, мы больше никогда не увидим нашего сына.

– Может, оно и так. Главное – он в безопасности. Ему ничего не угрожает, и он сыт.

– Откуда ты знаешь?

Он берет ее руку и прижимает к своей груди.

– Сердцем чую. И ты тоже. Я это знаю. Рахим-сахиб его не бросит. Он о нем позаботится. В детстве он всегда был с тобой добр, прямо с того самого первого дня, когда встретил тебя под пальмой. Я знаю, что он будет любить нашего сына как родного. У него впереди счастливая жизнь. Он станет великим человеком.

– Я должна тебе кое-что объяснить, – она собирается с духом, чтобы признаться во всем: поведать о письме, о том, что сотворила, о своем обмане… Если он возненавидит ее, после того как всё узнает, она отнесется к этому с пониманием. Сейчас, на пороге неминуемого конца, она готова исповедаться во всех своих грехах, которые смоет надвигающаяся буря.

Джамир с нежностью прижимает палец к ее губам:

– Тебе нечего объяснять.

Джамир и Хонуфа обращают взгляды на юг, со страхом глядя на то, что на них надвигается оттуда. Ветер крепчает. Солнце скрывается за громадами туч, плюющихся молниями. В заливе поднимается волна и устремляется к берегу. У Хонуфы остается лишь несколько секунд, чтобы произнести свои последние слова:

– Ты моя опора.

Шахрияр и Анна

Бангладеш, октябрь 2004 года

Его самолет совершает посадку в международном аэропорту Шахджалал в восемь часов утра. Отец с матерью ждут его в зале прилетов. Когда они, завидев его, встают, он отмечает, что двигаются они чуть медленнее, чем прежде, да и на ногах стоят не так уверенно. Он понимает, что ему недолго осталось с ними. Не говоря ни слова, он подходит и обнимает их.

– В этот раз без Анны? – шепчет Рахим риторический вопрос на ухо Шахрияру.

Тот улыбается, надеясь не выдать того, насколько ему сейчас плохо.

– В этот раз без нее. Но надеюсь, скоро она нас навестит. Кстати, она передает привет.

– Когда же мы ее увидим? – желает знать Захира. Два года назад они впервые увидели внучку, когда приехали погостить в Америку, и с тех пор нетерпением ожидали новой встречи.

– Не поверите – прямо сегодня вечером. Я привез с собой ноут, так что запросто сможете выйти с ней на связь по скайпу – ну, если скорость интернета позволяет.

Приемные родители переглядываются, а потом смотрят на него.

– Я даже и не знаю, что означают эти слова, – говорит Рахим.

* * *

Они проводят две недели в Дакке, а потом все вчетвером едут на поезде в Читтагонг: после возвращения Шахрияра Рахим, Захира и Рина не желают ни на секунду с ним расставаться.

В бывшем особняке теперь размещается государственный музей, и потому они останавливаются в городе, сняв квартиру неподалеку от торгового центра. Квартира небольшая, но чистая и уютная – три комнаты и узенький балкон, выходящий на залив.

После обустройства Рахим советует сыну навестить офис тана нирбани – главы администрации поселка. Эту должность, как и многие другие, ввели в восьмидесятые годы, во времена режима Эршада. Рахим поясняет, что тана нирбани – люди влиятельные и потому, когда приезжаешь в какое-нибудь новое место, первым делом следует идти именно к ним.

Офис располагается в маленьком бунгало с верандой, к которому прилегает аккуратно подстриженный газон. Шахрияру предлагают сесть на деревянную колченогую скамью. Минут через десять его приглашают зайти в кабинет тана нирбани.

Сунилу Дасу под пятьдесят. Благодаря усам он похож на бенгальскую версию Кларка Гейбла. Он показывает рукой на пустой стул перед столом. Совсем как Вэл много-много лет назад.

– Чай? Кофе? Может, чего-нибудь прохладительного?

– Спасибо, мне просто воды, – Шахрияр настороже. Чиновники в Бангладеш не пользуются особой популярностью. Им либо наплевать на людей, либо они принимаются на ровном месте вымогать взятки.

Шахрияр принимается объяснять, кто он такой, но Дас с улыбкой останавливает его жестом руки.

– Мне известно, кто вы. Мы все прекрасно помним Рахима и Захиру Чоудхори… Ну, по крайней мере, мои родители очень тепло о них отзывались, и это даже несмотря на то, что они уже давно здесь не живут.

– Спасибо.

Война за независимость началась через пять месяцев после урагана, оборвавшего жизнь родителей Шахрияра. В то время Рахим и Захира жили в Читтагонге, всеми силами пытаясь помочь людям встать на ноги после урагана и уберечь их от последствий начавшихся боевых действий. После того как Бангладеш обрела независимость в декабре того же года, Рахим и Захира почувствовали, что больше не в состоянии влачить на себе бремя ответственности за односельчан, ставшее для них слишком тяжелой ношей. Кроме того, здешние края слишком часто и сильно напоминали им о тех, кого они потеряли в результате шторма и войны.

Именно поэтому через четверть века после исхода из Индии они приняли решение снова отправиться в путь. Семья избавилась от всех своих активов, за исключением фонда на экстренные нужды деревни, который пополнялся за счет доходов с их доли от продажи рыбы, и переехала в Дакку. Супруги взяли с собой лишь Шахрияра и Рину.

– Итак, чем могу быть полезен, Чоудхори-сахиб?

– Я решил тут некоторое время пожить.

– С какой целью?

– Ну… мне бы хотелось понять, чем я могу помочь людям.

– И чем же вы можете помочь?

Шахрияр открывает было рот, но молчит. Размышляя об этой встрече, он представлял, как станет заливаться соловьем, объясняя, что он просто позарез нужен деревне. Ведь он столько всему научился на Западе, столько всего знает! Сейчас же, оказавшись в кабинете чиновника, он понимает, что его слова прозвучат излишне высокомерно.

Сунил Дас ласково улыбается ему.

– Прошу меня простить, господин Чоудхори. Я не хотел… кхм… ставить вас в неловкое положение. Если хотите, давайте поговорим на эту тему позже. Отчего бы вам немного не рассказать о себе?

– И с чего мне начать?

– Может быть, с начала?

– В таком случае я всё же выпью чая, – немного подумав, кивает Шахрияр.

* * *

Проходит полгода. Как-то раз в дверь домика на побережье, в котором проживает Шахрияр, раздается стук. Он открывает и видит на пороге Сунила Даса, держащего в руках видавший виды термос.

– Я чай принёс. Давай прогуляемся.

Они идут по пляжу на восток – ступая рука об руку в приятном им обоим молчании. Время от времени мужчины передают друг другу термос с чаем. За прошедшие с момента знакомства в кабинете Сунила полгода они успевают сдружиться.

– Я вот тут подумал, что ты сделал уже очень много хорошего, – наконец говорит Сунил.

– Спасибо.

Шахрияру приятна похвала, но он и не думает задирать нос, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ему еще очень многое предстоит сделать. Деревня располагается на юге страны, и сюда еще не добрались крупные общественные организации, появившиеся в недавнем времени в Бангладеш и даже получившие международное признание. Оно и понятно: рыбакам без надобности скот и семена для посевов, которые эти организации раздают, будучи ориентированными в первую очередь на поддержание людей, занятых в сельском хозяйстве. Тем не менее Шахрияр постоянно курсирует между деревней и Даккой и выбивает гранты на школы, туалеты и оснащение для рыболовецкого промысла. Один проект по строительству фермы по выращиванию креветок вот-вот должны одобрить – на следующей неделе они ожидают в Читтагонге группу экспертов из Австралии. Кроме того, Шахрияру удалось убедить одну крупную благотворительную организацию открыть сеть начальных школ, а другую – подключить ряд домов к центральной канализации. Родители собираются вдохнуть новую жизнь в фонд, который основали много лет назад. Шахрияр вздыхает. Возможно, ему всё же придется подать еще одну заявку на грант по финансированию покупки семян.

– Что-то случилось?

– Просто еще осталось столько дел…

– Слушай, тут у нас выборы председателя совета поселка намечаются, – говорит Сунил. – Нынешний председатель уже сказал, что участвовать не будет, – он метит в парламент.

– И зачем ты мне это рассказываешь?

– Тебе надо баллотироваться.

– Я и так уже делаю всё, что могу.

Сунил качает головой:

– Пойми, Шар, нам нужны хорошие, толковые люди. Впереди серьезные проблемы. Бирманцы устраивают погромы рохинджа[33], те бегут к нам через границу, а наше правительство гонит их назад, мол, к чему нам эти беженцы, у нас у самих забот хватает. Вот они и мотаются туда-сюда неприкаянные, или прозябают в лагерях. У нас тоже неспокойно. Индуисты боятся боевиков-исламистов и бегут от них в Индию, совсем как во время войны. И на фоне всего этого в заливе становится всё меньше рыбы. Холмы срывают, чтобы строить на их месте дома. Эти проблемы не решишь школами и туалетами, хотя за то и другое тебе большое спасибо.

Он останавливается и кладет руку на плечо Шахрияру.

– Если тебя изберут главой совета поселка, станешь моим непосредственным подчиненным. Напрямую будешь докладывать мне. У тебя появятся и средства, и полномочия, чтобы действительно всё здесь изменить. Полгода назад, когда ты вошёл ко мне в кабинет, я понятия не имел, что ты за человек. Сейчас мне это известно. Народ ориентируется на тебя. Ты можешь сделать жизнь людей счастливее – как когда-то Рахим и Захира Чоудхори.

– Но сейчас я куда более свободен в выборе дальнейших действий. Если я стану председателем, у меня будут связаны руки.

– Ты погоди переживать, ты им пока не стал. Хотя, если начистоту, мне кажется, ты беспокоишься, что свяжешь себя не только по рукам, а и по ногам. Что, став председателем, ты не сможешь отсюда уехать.

– Ты сомневаешься в моей преданности односельчанам?

– Скорее я уважаю твою преданность дочери. Я же понимаю, ты хочешь увидеться с ней.

– Хочу, – кивает Шахрияр.

– Она навсегда будет твоей деточкой, а ты – ее отцом. Твоя любовь к ней никуда не денется, она с тобой, покуда ты жив. Я не слепой, я это вижу. Ты прямо изнутри светом лучишься, словно лампочка. И неважно, сколько лет пройдет – десять, двадцать, – всё останется по-прежнему. А чувства людей, что живут здесь, совсем иного рода. Если уедешь, то может оказаться, что путь назад закрыт навсегда.

Шахрияр смотрит себе под ноги. У сирот есть одна привилегия – с течением лет боль утраты притупляется и становится относительно терпимой. Он этой привилегии был лишен.

Впрочем, возможно, есть и другие варианты?

– Мне надо подумать.

– У меня есть идея получше, – говорит Сунил, кидая взгляд на часы. – Ступай-ка к дому поселкового совета. Посмотришь на своего потенциального конкурента. Если это тебя не убедит участвовать в выборах, тогда я сдаюсь.

– И кто же это? – Шахрияр чувствует, как сердце начинается биться чаще.

Ветер набирает силу. Он треплет волосы Сунила, задувает их ему в мрачное лицо:

– Иди и узнаешь сам. Один. Если решишь участвовать в выборах, будет лучше не показываться на людях вместе.

* * *

Шахрияр идет вдоль берега на восток, к деревне, к местному совету, в который был заказан вход матери, после того как она отреклась от своей веры, к зданию, куда отец приносил улов. Там сегодня собралась целая толпа, сгрудившись вокруг наспех сколоченной сцены. Шахрияр коченеет, когда видит, кто на ней стоит.

Когда Шахрияр в последний раз слышал о Манике, тот проживал в Дакке и занимался цементным бизнесом, покончив с рыболовецким промыслом после смерти отца. Сейчас же он вернулся в родную деревню, явно преисполненный весьма честолюбивых помыслов. Да, он состарился, но при этом не утратил львиной грации. Сейчас он ходил взад-вперед по сцене и орал в микрофон, обещая вернуть деревне былое процветание за счет привлечения туристов и строительства мечетей для правоверных мусульман, о которых часто забывают из-за того, что слишком много внимания уделяется разным меньшинствам. Ну и, естественно, беженцев нужно прогнать обратно в Бирму – они лишь отнимают кусок у простых людей, зарабатывающих себе на жизнь в поте лица. Дело осталось за малым – отдать за него, Маника, голоса.

Стоит ему заметить Шахрияра, как Маник расплывается в улыбке.

– Братья и сестры, вы посмотрите, кто к нам пожаловал, – говорит Маник. – Мир тебе, Шахрияр Чоудхори, о самый образованный и достопочтенный из благодетелей.

Всё внимание толпы теперь сосредоточено на Шахрияре. Выражения лиц самые разные: и дружелюбные, и серьезные, и настороженные.

– До меня дошли слухи, что ты собираешься побороться со мной за пост председателя?

У Шахрияра нет микрофона, поэтому ему приходится повысить голос, чтобы перекричать поднимающийся ветер:

– Это не так. Я не собираюсь участвовать в выборах.

Он поворачивается, чтобы уйти. Его уже успело затошнить от Маника. Толпа расступается перед Чоудхори, чтобы его пропустить.

На прощание Маник кидает ему в спину колкость:

– Вот и славно. Тебе и вправду лучше не лезть в выборы. Похоже, ты пошел в своего отца, заминдара Рахима. Ученые степени в заграничных вузах и толстая мошна не помогут тебе привлечь на свою сторону простой народ. Чтобы стать председателем, ты должен быть одним из нас.

Шахрияр останавливается и идет обратно. Забирается на стену. Телохранители Маника с угрожающим видом обступают своего хозяина. Однако сам Маник разражается смехом.

– Ничего страшного. Давайте послушаем, что скажет этот молодой человек.

Шахрияр стоит на расстоянии вытянутой руки от Маника. Когда Чоудхори начинает говорить, его слова слышат лишь те, кто оказывается в непосредственной близости от него.

– Ты прав, Маник, меня воспитал заминдар, – произносит Шахрияр. – От него я узнал о честности, о том, как трудиться в поте лица, и о том, как поступать по правде и совести. Я многому у него научился. Я многое знаю. Помнишь неграмотного рыбака, чья жена некогда была индуисткой? Ты со своим отцом пытался его убить на корабле тридцать четыре года назад.

Рябое лицо Маника бледнеет. Он смотрит на Шахрияра, разинув рот:

– Ты… как… Откуда тебе известно…

– Его спасли рыбаки. Он им всё рассказал. А они, в свою очередь, мне.

Маник быстро берет себя в руки и, обращаясь к охране, произносит:

– Это вранье. Одна сплошная ложь. Ни одного слова правды.

– До встречи на выборах, – бросает ему Шахрияр.

* * *

Он отправляется к особняку заминдара. Несколько лет назад, с подачи Сунила Даса, правительство передало часть здания под жилье Рахиму, Захире и Рине. Они перебрались туда со смешанными чувствами, но быстро привыкли к своему старому дому. Шахрияр отказался поселиться с ними. Помимо всего прочего, его беспокоило, что подумают о нем люди, если он решит поселиться в таких хоромах.

Родители встречают сына с радостью и ведут его в столовую, где Захира с Риной уже накрыли на стол. За хрустящей жареной рыбой с тушеными овощами и пряным супом-пюре из бобов Шахрияр рассказывает о своем решении принять участие в выборах.

Родители всячески его поддерживают, но при этом всё же беспокоятся: у конкурента Шахрияра весьма определенная репутация.

– Ты уверен, что поступаешь правильно, сынок? – спрашивает его Захира.

– Если сидеть сложа руки и ничего не делать, зло одержит верх. Пока они не найдут человека действительно достойного, у меня не остается другого выбора.

– Тогда мы сделаем всё, что можем, чтобы тебе помочь.

* * *

Вечером после ужина он включает ноутбук и заходит в скайп. Через несколько минут он позвонит Анне. Он сидит и смотрит на серый кружок рядом с ее именем в списке контактов, дожидаясь, когда он мигнет и станет зеленым.

Стол располагается у открытого окна с видом на море, над которым клубятся дождевые тучи. Порыв холодного ветра с залива скидывает бумаги со стола на пол. Шахрияр встает, чтобы закрыть ставни, и замирает. На улице набирает силу шторм. Над водами вспыхивают всполохи молний. Тихо в отдалении рокочет гром.

Он не вздрагивает, когда первые холодные капли падают ему на лицо и руки. У него снова есть крыша над головой. Он дома. Он в безопасности.

Он закрывает окно. Достает из платяного мешка в кладовке предметы, которые уничтожили и вновь воссоздали его прошлое. Соединили вместе судьбы матери и отца.

– Привет, пап, – говорит Анна, ответив на его вызов. Из-за немыслимо большого расстояния ее голос дрожит.

– Привет, доченька.

Она видит пояс и фляжку.

– Что это?

– Сейчас узнаешь, – говорит Шахрияр. – Хочешь, я расскажу тебе одну историю? Время есть?

– Есть, пап.

Он улыбается.

Эпилог

Рахим и Захира

Читтагонг, Восточный Пакистан (Бангладеш), ноябрь 1970 года

Ночью в какой-то момент Рахим понимает, что ураган и не думает стихать, и от усталости засыпает прямо в кабинете, сидя в большом кожаном кресле. Захира, чтобы муж не простыл, накрывает его пледом и будит на рассвете.

Он моргает красными глазами. Рахиму сейчас пятьдесят один год, но выглядит он старше.

– Стихло?

– Почти, – шепотом отвечает она.

– Ну и как там всё?

– Иди и посмотри сам.

Они выходят на балкон – тот самый, на котором сидели в первый день много лет назад и, любуясь закатом, ели курицу с рисом и соусом карри.

– Аллах Всемогущий! – ахает Рахим при виде масштаба разрушений. Пляжа почти не видно, он завален мусором: бамбуком, пальмами, обломками лодок и домов. На многие километры окрест всё залито мутной водой. Небеса затянуты тучами.

А еще он видит трупы.

Они повсюду – среди мусора, плавают в воде, торчат из-под обломков: раздувшиеся, раздавленные, изломанные, всех форм, возрастов и полов. Нередко рядом с телами людей можно заметить и мертвых животных, свидетельствующих о том, что перед неистовой яростью бури все равны.

Захира, держащая Рахима за руку, закрывает глаза. Супруги молча плачут от отчаяния. У них нет слов. Сперва Калькутта, теперь Читтагонг. Прошло столько лет, но смерть снова настигла их здесь и собрала обильную жатву.

– Где мальчик? – спрашивает он.

– В гостевой комнате, с Риной. Они отдыхают. Он всю ночь спрашивал, где мама.

– Ладно. Лучше его сейчас не трогать. Мы отыщем его родителей.

Они выходят наружу. Перед ними раскидывается картина, достойная преисподней. Те, кто укрывался в их особняке, следуют за ними, огорошенно глядя по сторонам. Некоторые плачут, когда видят мертвый скот, кое-кто начинает выть, обнаруживая погибших родных и близких. Многие стоически держатся. Масштаб бедствия словно лишил людей способности испытывать эмоции.

Рахим и Захира всё идут и идут, опираясь друг на друга. На фоне бескрайнего океана они – словно две крупицы, дышащие жизнью, на этом обезображенном стихией берегу. Они идут медленно и добираются до остатков хижины Хонуфы и Джамира только к полудню.

Они возвращаются обратно на закате, вымотанные до предела бесплодными поисками. Их терзают воспоминания об увиденном. Они стоят на пороге комнаты, где отдыхает Рина с мальчиком. В глазах Рахима слезы, сердце преисполнено сомнений.

– Что мне ему сказать?

– Сейчас нам надо его утешить. Может, его родителей еще найдут. Нельзя опускать руки.

– Это я во всем виноват. Если б я ее не бросил тогда, они все были бы тут.

Захира берет его за руку.

– Сделанного не воротишь. Но волею Аллаха нам дана жизнь, чтобы исправить ошибки.

– Всё верно, – Рахим вытирает глаза. – Ты права.

Они открывают дверь. Мальчик сидит на кровати. Его обнимает Рина, воркуя на ухо что-то ободряющее. Мальчик поворачивается к ним. В его глазах нет ни страха, ни настороженности, ни узнавания.

Рахим сжимает руку Захиры, чтобы приободрить ее и дать знак невысказанного зарока: что бы ни случилось, мы будем о нем заботиться. Что бы ни случилось, мы будем его любить.

– Здравствуй, Шахрияр, – хором произносят они.

Благодарности

В первую очередь мне бы хотелось поблагодарить моих близких, всячески поддерживавших меня во время работы над этим романом, и в особенности мою мать Султану Нахар, которая долгие годы обучала меня искусству сочинительства.

Доченька Аша Анвар, спасибо тебе, что стала моим вдохновением и неослабевающим источником энтузиазма! Еще огромное спасибо моему замечательному литературному агенту Аише Панде за ее непоколебимую веру в эту книгу.

Спасибо Анджали Сингх за то, что привела рукопись в божеский вид, и моему канадскому редактору Айрис Туфолме, давшей мне столько полезных советов и без устали продвигавшей мой роман – он во многом увидел свет благодаря тебе, так что ты сыграла роль повивальной бабки.

Огромное спасибо американскому редактору Ракешу Сатьялу за то, что ты увидел в моем романе нечто особенное, то, что не удалось разглядеть другим. Мне было очень приятно работать с тобой.

Также я очень признателен Деннису Боку, преподававшему мне литературное творчество на курсах при Университете Торонто. Его неизменная поддержка на протяжении нескольких лет вначале помогла сесть за этот роман, а потом довести его до ума и закончить.

Большое спасибо литературному кружку города Торонто – они никогда не признаются, сколько версий романа им пришлось прочесть. Низкий вам поклон, дорогие Мишель Альфано, Мишель Бун, Джастин Мейзин, Джози Сигуин, Элизабет Торле и Тина Цацанистина.

Очень многие прочли первые версии романа и очень помогли ценными советами. Мне бы хотелось упомянуть Дэвида Бута, Кресинию Фонг, Мишель Жозетт, Шелли Никсон, Грету Перрис, Кармен Руф и Майка Тиссенбаума.

Также мне была очень полезна работа Эмико Онуки-Тирни «Дневники камикадзе» и сочинение Луиса Аллена «Бирма: самая долгая война 1941–1945 гг.».

Ну и наконец: если бы не моя жена Сандра (Сы) Лян, эта книга никогда не увидела бы свет. Спасибо, что так долго была крыльями моего вдохновения. Во ай ни.

Примечания

1

Перевод Ю. Мениса

2

Боти – бенгальский кухонный нож, используемый для резки рыбы, овощей и фруктов. Представляет собой серповидное лезвие, вертикально установленное на деревянном основании.

3

Нора – в Бенгалии доска с толкушкой для измельчения продуктов.

4

Заминдар – помещик, землевладелец, получатель земельной ренты в Индии и Пакистане.

5

Лунги – отрез ткани, оборачиваемый вокруг бедер на манер длинной юбки. Концы завязываются узлом спереди или справа-налево.

6

Сампан, балам, бхела – разновидности лодок, использующихся в Южной и Юго-Восточной Азии.

7

Шпигат – отверстие в фальшборте судна для удаления за борт попавшей на палубу воды.

8

Муджибур Рахман (1920–1975) – политический и государственный деятель Пакистана и Бангладеш, первый президент и премьер-министр Республики Бангладеш.

9

Народная лига – левоцентристская политическая партия Бангладеш, основанная в Восточном Пакистане в 1949 году.

10

Стипендия Родса предоставляется иностранным студентам, проходящим обучение в Оксфорде.

11

Хорейшо Элджер (1832–1899) – американский писатель, поэт, журналист и священник. Тематикой большей части его произведений является жизненный путь бездомных, нищих детей, которые самостоятельно, преодолев многочисленные трудности и неудачи, добиваются в итоге богатства, успеха, счастливой жизни и даже славы благодаря тому, что остаются честными, неунывающими и трудолюбивыми.

12

Бирьяни – южноазитское блюдо из риса (обычно сорта басмати) и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

13

The Statesman – индийская ежедневная широкоформатная газета на английском языке, одна из крупнейших и наиболее влиятельных англоязычных газет Западной Бенгалии. Выпускается с 1875 года.

14

Эдуард VII правил Британией в 1901–1910 годах.

15

Тилака – священный знак, который последователи индуизма наносят глиной, пеплом, сандаловой пастой или другим веществом на лоб и другие части тела.

16

Вуду – ритуальное омовение в исламе.

17

Магриб – четвертая по счету из пяти обязательных ежедневных молитв, совершаемых мусульманами.

18

Виза, выдающаяся бывшим иностранным студентам и аспирантам, проходившим обучение в вузах США, и разрешающая работать в Америке в течение одного года после окончания учебы.

19

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский романист и эссеист, которого занимала неспособность людей различных социальных (классовых, этнических) групп понять и принять друг друга.

20

Натто – традиционная японская еда, приготовленная из сброженных соевых бобов.

21

Не хотите ли вы перейти на немецкий? (нем.)

22

Мацуи Иванэ (1878–1948) – генерал Императорской армии Японии. Командовал армейскими соединениями во Второй японо-китайской и Второй мировой войнах, принимал активное участие в оккупации Китая.

23

Идзакая – тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня.

24

Сётю – японский крепкий спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля. Более крепкий, чем саке; обычно его крепость составляет 20–25 градусов.

25

Ясукуни – синтоистское святилище в Токио. Особое положение Ясукуни определяется тем, что там поклоняются душам воинов, погибших за Японию и императора.

26

Сиддика Кабир (1931–2012) – бангладешский диетолог, автор кулинарных книг и ведущая кулинарного шоу.

27

Севиче – перуанское блюдо из рыбы или мяса.

28

Ломо сальтадо – перуанское блюдо, жаркое, которое обычно сочетает маринованные полоски филе с луком, помидорами, картофелем фри и другими ингредиентами.

29

Курта – традиционная одежда в Пакистане, Афганистане, Таджикистане, Бангладеш, Индии, Непале и Шри-Ланке, представляющая собой свободную рубашку, доходящую до колен, которую носят как мужчины, так и женщины.

30

Садху – термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов.

31

Эктара – однострунная щипковая гитара, традиционный бенгальский инструмент. Распространен по всей территории Индии из-за простоты в использовании.

32

Дупатта – длинный универсальный шарф, который носят многие женщины в Южной Азии.

33

Рохинджа – этническая группа мусульманского вероисповедания, компактно проживающая в штате Аракан в Мьянме.

Content

Ариф Анвар
Ураган

Книга первая Приближение бури

Хонуфа

Шахрияр и Анна

Джамир

Шахрияр и Анна

Рахим

Шахрияр и Анна

Захира

Шахрияр и Анна

Клэр

Шахрияр и Анна

Итиро

Книга вторая Око бури

Шахрияр и Анна

Шахрияр

Вэлери

Шахрияр и Анна

Книга третья Качка

Итиро

Шахрияр и Анна

Клэр

Шахрияр и Анна

Захира

Шахрияр и Анна

Рахим

Шахрияр и Анна

Джамир

Шахрияр и Анна

Хонуфа

Шахрияр и Анна

Эпилог

Рахим и Захира

Благодарности

Примечания