Эдвард Троник, Клаудия Голд

От разногласий к близости. Почему взлеты и падения — ключ к лучшим отношениям

Информация от издательства

Издано с разрешения Hachette Book Group, Inc. и Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

На русском языке публикуется впервые

Научный редактор Анна Лемза

Троник, Эдвард

От разногласий к близости. Почему взлеты и падения — ключ к лучшим отношениям / Эдвард Троник и Клаудия Голд; пер. с англ. Н. Рудницкой; [науч. ред. А. Лемза]. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-017-7

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved.

© Ed Tronick and Claudia M. Gold, 2020

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

Посвящается коллегам по Университету Массачусетса и Бостонской программе психогигиены отношений между родителями и детьми

Введение. С чего все начиналось

Эта книга предлагает по-новому взглянуть на себя и свои взаимоотношения с людьми. Годы исследований и клинических испытаний были, по сути, посвящены главному для нас вопросу: почему одни люди налаживают обширные социальные связи и наслаждаются общением, а другие страдают от одиночества? Почему одни печальны, замкнуты, у них низкая самооценка, других распирает гнев, они агрессивны и действуют непродуманно, а третьи счастливы, любознательны, уверены в себе и относятся к окружающим с теплом и любовью? Каким образом способность ощущать привязанность к людям, принадлежность к человеческому сообществу связана с развитием ощущения собственного «я»? И, наверное, самое главное: каким образом ответы на подобные вопросы помогут нам обрести и связи, и близость, особенно когда мы чувствуем себя одинокими — а ведь чувство одиночества и разобщенности в той или иной мере испытывал каждый. Но прежде чем начать рассказ о том, что мы узнали в ходе исследований, позвольте представиться и поведать вам свои истории, а также объяснить, почему мы написали эту книгу вместе.

История Клаудии: от коррекции к выслушиванию

В 2004 году я работала в детской консультации в маленьком городке, считалась признанным специалистом по проблемам поведения, но все острее ощущала, что моя профессиональная подготовка и почти двадцатилетняя практика не вооружили меня необходимым инструментарием для преодоления трудностей в моей повседневной деятельности. Я задавала вопросы, предлагала решения, давала советы — и все же попытки поведенческой коррекции часто вызывали ощущение беспомощности и бесполезности моих усилий, возникавшее и у меня, и у семей, с которыми я работала. И вдруг два моих пациента — трудный подросток и трехмесячная девочка, страдавшая «коликами», — полностью все изменили.

Я беседовала с пятнадцатилетним Алексом уже почти 30 минут: именно столько времени предписывается для оценки СДВГ — синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Затем пригласила в кабинет его родителей Кармен и Рика. Алекс сидел на уголке стола, сгорбившись, плотно запахнувшись в куртку и упорно глядя в пол. Кармен и Рик, скрестив руки на груди, стояли передо мной на максимально возможном расстоянии друг от друга. Мой маленький кабинет был наполнен гневом и отчужденностью.

Во время первой встречи с Алексом и его родителями я придерживалась обычного порядка диагностики СДВГ. Судя по их ответам на мои вопросы, поведение их сына соответствовало всем критериям этого расстройства согласно шкале оценки СДВГ. Мы договорились о следующем визите: предстояло продолжить опрос и обсудить лечение.

Вторая встреча состоялась спустя несколько недель, но за это время мои подходы к оценке состояния мальчика полностью изменились. К тому моменту я уже занималась в Психоаналитическом институте Беркшира. Институт предлагал специализированный курс для клиницистов, не имевших подготовки в области психогигиены. Здесь я столкнулась с новыми для меня идеями, не входившими в программу обучения педиатров — при их подготовке уделяют удивительно мало внимания роли взаимоотношений в росте и развитии ребенка.

Тогда на меня оказали огромное влияние (и продолжают оказывать) работы педиатра и психоаналитика Дональда Винникотта. Он разрабатывал свои идеи в послевоенной Англии, где, как и в большинстве западных стран, перед матерью ставили прежде всего базовые задачи ухода за ребенком: кормление, купание, одевание. Взаимоотношениям между матерью и ребенком не придавалось особого значения. Во времена Второй мировой войны детей вывозили из Лондона, подальше от постоянных бомбежек, и разлучали с семьями. О том, что повлечет за собой расставание, мало кто беспокоился. Так же, не размышляя о последствиях, детей надолго забирали у родителей при госпитализации. Одним из первых, кто задумался об этом всерьез, был Винникотт.

Незадолго до второй встречи с Алексом и его родителями я изучала работу Винникотта об «истинном я». По мнению Винникотта, родители, поглощенные своими проблемами, имеют искаженное представление о том, что на самом деле представляют собой их дети и о чем говорит их поведение. Ярчайшей иллюстрацией идей Винникотта был запрос одной из знакомых мне матерей. Ее очень расстраивало поведение старшего сына: он всегда лез вперед всех и стремился играть главную роль. Ему было пять лет, младшему — два года. Во время одного из визитов женщина, рыдая, рассказала о смерти своего старшего брата. Она тогда была совсем маленькой. Родители, пытаясь избавиться от тяжелых воспоминаний, переехали на другой конец страны; в доме никогда не говорили об утрате. Когда ее дети подросли и достигли примерно того же возраста, что и она с покойным братом, женщину снова захлестнула волна горя.

Старший сын тихо сидел на полу и что-то рисовал, а потом вскарабкался матери на колени и протянул ей картинку: на поле стоял человечек. Мальчик заявил: «Это ты, а не я». Его поведение было типичным проявлением соперничества между братьями, но горе матери, в течение многих лет загнанное внутрь, мешало ей увидеть взаимоотношения своих детей в перспективе, а собственная чрезмерная реакция усугубляла ситуацию. Рассказав свою историю в тишине и безопасности моего кабинета, она смогла разглядеть «истинное я» старшего сына и спокойно и решительно очертить границы между тем, что ему можно и что нельзя. Градус соперничества между братьями значительно понизился.

Новые знания, полученные в институте, помогали мне иначе воспринимать и понимать происходящее, в частности с Алексом и его семьей, и предлагать изменения. Позже я смогла сознательно воспроизводить собственные наработки. Это были первые шаги на долгом пути от коррекции к выслушиванию пациентов как основной задаче моей работы. Становилось ясно, что поведенческие проблемы возникают при отсутствии контакта между родителем и ребенком — такую ситуацию Эдвард называет нестыковкой, или сбоем. Выслушивая истории родителей, я видела, что они начинают понимать собственные чувства, мешающие разглядеть «истинное я» своих детей, — часто это был целый клубок эмоций: стыд, гнев, горе. Теперь я не спешила ставить диагноз и назначать лечение, зато научилась с интересом слушать родителей и задавать побуждающие к размышлениям вопросы, например: «Как протекала ваша беременность?», «Как ваш ребенок вел себя в младенчестве?», «Не напоминает ли он своим поведением кого-то из членов семьи?» Когда родителей таким образом приглашают к разговору, они раскрываются и без стеснения рассказывают свои истории. Помня уроки, полученные от Винникотта, я выслушивала их, чтобы потом вместе понять смысл проблемного поведения детей. Что ребенок пытается сообщить нам таким поведением? Каким образом распознать его сигналы? И как только нам удавалось достичь того драгоценного мига, когда в семье восстанавливался контакт, во взаимоотношениях и поведении ребенка происходили разительные перемены. Именно так и случилось с Алексом и его семьей.

Через несколько минут после начала второй встречи мама Алекса, расстроенная какой-то репликой мужа, выбежала из кабинета. Рик не обратил на это внимания и разразился речью, сплошь состоявшей из жалоб на сына: «Лентяй… Никого не слушает… Не думает ни о ком, кроме себя…» Желая проверить свои впечатления от реакции Рика на неприятности, а также стараясь уберечь Алекса от отцовского гнева, я поспешила перевести разговор на другую тему и стала расспрашивать Рика о его делах. Чем он занимается на работе? Когда обычно возвращается домой? Сколько времени проводит в кругу семьи? Получив возможность рассказать о себе, Рик успокоился. Я умолкла, и начался откровенный разговор. Поскольку я просто слушала, а не задавала вопросы в соответствии со шкалой оценки СДВГ, отец и сын расслабились, их позы больше не выражали напряженности и гнева. Они впервые смотрели друг на друга. Рик, почувствовав себя увереннее, больше не нападал на Алекса; он смог признаться в том, как его мучает увеличивающийся разрыв между членами семьи, каким беспомощным он себя чувствует, пытаясь найти контакт с подросшим сыном. Алекс, в свою очередь, с тоской, но и с облегчением от того, что может наконец высказаться, говорил, что его пугают родительские ссоры, предметом которых часто становится он сам. Все мысли мальчика были заняты семейным конфликтом, и поэтому он забросил школу. Теперь и я воспринимала ситуацию по-другому: передо мной раскручивалась спираль сигналов, на которые никто не обращал внимания, а между тем близкие люди теряли связь между собой. Кармен и Рик видели строптивого и ленивого сына, Алекс — постоянно недовольных им и разочарованных родителей. Его поведение становилось поводом для новых родительских ссор, и семья все глубже погружалась в пучину взаимонепонимания.

Я воздержалась от критики враждебного отношения Рика к сыну и своими вопросами продемонстрировала понимание того, что в любых сложных обстоятельствах родители любят своих детей и хотят им добра. Рик правильно воспринял мою мысль. Наше взаимодействие позволило ему иначе оценить поведение сына и, как следствие, восстановить с ним контакт.

Кармен вернулась в кабинет. Она была поражена изменившейся атмосферой. Когда мы в присутствии Алекса убедились в том, что можем доверять друг другу, я предложила супругам через несколько недель прийти уже без сына. Во время этой встречи они сообщили, что его поведение значительно улучшилось. Раньше родители считали его выходки проявлениями упрямства и выражением протеста, а теперь поняли, что такова реакция сына на напряжение в семье и стресс в школе. Они осознали, что поведение Алекса — всего лишь способ сообщить о своих чувствах и переживаниях. Кроме того, Кармен и Рик признали, что их отношения были натянутыми, однако в последнее время все потихоньку становилось на свои места. На сей раз супруги, рассказывая о том, как их радуют перемены во взаимоотношениях с сыном, смотрели друг на друга. Восстановление связи «отец — сын» дало возможность родителям Алекса возродить и свою связь. Продвижение от разрыва к восстановлению привело к положительным изменениям в семье. От меня не потребовалось особых усилий по интерпретации происходящего: я просто предоставила Кармен и Рику пространство, где они смогли спокойно поразмышлять о том, что происходит в их семье.

Во время занятий в Институте психоанализа Беркшира я открыла для себя труды других замечательных мыслителей в области психоанализа и развития ребенка. Работы и взгляды моего коллеги, психоаналитика Питера Фонаги из лондонского Центра Анны Фрейд, дали мне возможность переосмыслить собственный клинический опыт. По мнению Фонаги, способность признать, что различия между намерениями и мотивацией других людей могут отличаться от ваших — он называет эту форму социального познания ментализацией, — уходит корнями в отношения, возникшие в раннем детстве. Познакомившись с трудами Эдварда Троника, я поняла, что он предлагает научное осмысление истин, сформулированных Винникоттом в результате практического опыта.

Я узнала, что возникновение доверия — тот самый процесс, который я наблюдала у Рика и Алекса. Движение от непонимания к пониманию, то есть восстановление связи, позволяет сформировать более глубокие привязанности в социуме. Путь к доверию открылся передо мной и Риком потому, что я не осудила его вспышку, а просто приняла его опыт. В ответ отец полностью раскрепостился и сумел наконец понять сына. Мы, все трое, преодолели путь от гнева и осуждения к заинтересованному выслушиванию.

Такое развитие событий стало для меня привычным. Я заметила, что, как только мы с родителями приходим к осознанию смысла поведения ребенка, они, как правило, сами понимают, что им следует делать, и находят решение поведенческих проблем.

История с Алексом и его родителями стала для меня чем-то вроде «момента эврики»[1], и я почувствовала острую необходимость заниматься именно семейными взаимоотношениями. В то время педиатры все чаще ставили детям диагнозы СДВГ и «биполярное расстройство». Я же путем проб и ошибок пыталась создать для семей атмосферу, в которой они могли перейти от разрыва связей к их восстановлению. Мои эксперименты были вполне конкретными. Например, я стала отводить на прием 50 минут, а не стандартные полчаса, встречалась с семьями в более комфортабельном и просторном кабинете. Было очевидно, что более длительное время приема и удобное, безопасное окружающее пространство играют очень важную роль. Кроме того, от опросов и советов я перешла к простому выслушиванию, часто устраиваясь рядом с маленькими детьми на полу. Я наблюдала, как семьи, не умеющие справиться с гневом и разобщенностью, находили пути к воссоединению, восстановлению контакта; малыши бросались в материнские объятия. Часто, наблюдая, как родные люди снова открывают для себя радость любви, я чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы… и потом еще долго дрожали руки. Такие мгновения послужили для меня мощным стимулом поделиться своими открытиями и с родителями, и с коллегами-педиатрами. Из этого опыта родилась моя первая книга «Помня о ребенке» («Keeping Your Child in Mind»), предназначенная как родителям, так и профессионалам.

Мой подход к работе изменил также случай с трехмесячной Алией — ко мне принесли девочку, якобы страдавшую от мучительных колик. О ней мне рассказала моя знакомая, тоже педиатр, понимая, что стандартными рекомендациями здесь не обойтись. Обычно родители подразумевают под коликами не болезнь или расстройство — этим словом они описывают неспокойное поведение ребенка, чрезмерный плач и крик. Считается, что колики диагностируются по «правилу трех»: ребенок плачет больше трех часов в день, больше трех дней в неделю и больше трех недель. Общепринятые подходы — укачивание, белый шум, различные капли, изменения в диете матери — в данном случае результатов не принесли.

У Жаклин, матери Алии, была диагностирована послеродовая депрессия. Врач рекомендовал увеличить дозу антидепрессантов, но Жаклин, и так уже сама не своя от лекарств, боялась, что в этом случае не сможет в полной мере заниматься ребенком.

Жаклин пришла на прием со своим партнером. Та не знала, как справиться с углубляющейся депрессией близкого человека, тем более что к тому времени вернулась на работу. Жаклин продемонстрировала мне наглядный пример своего состояния: помимо прочего, она выгрузила из машины пакет с только что купленными продуктами. Одно яблоко выпало из пакета и покатилось по дорожке. Женщина разрыдалась.

Я не стала делать никаких назначений. Просто села на пол вместе с супругами и принялась наблюдать за поведением ребенка. Алия родилась слегка недоношенной, на тридцать шестой неделе беременности. В больнице ее поместили в обычную палату, а не в палату для новорожденных, требующих особого внимания, и никто из врачей и медсестер не предупредил родителей о возможных сложностях. Между тем педиатры знают, что у младенцев, родившихся на неделю или две раньше срока, нервная система созрела не полностью, поэтому их поведенческие сигналы труднее поддаются расшифровке. Итак, мы сидели на полу, наблюдали за спокойно спящим ребенком, и вдруг Кайла чихнула. Алия сжалась в комок, ручки взметнулись над головой, она проснулась и пронзительно закричала. Жаклин вскочила, схватила малышку на руки и принялась шагать по комнате, яростно ее укачивая. Кайла взглянула на меня: «Вот видите?»

Я кивнула. Мы сидели и ждали, что будет дальше. Через минуту Алия успокоилась. Я поделилась своими наблюдениями: скорее всего, из-за того, что девочка родилась недоношенной, она более чувствительна к внешним раздражителям, о чем родителям всегда следует помнить. Особенно важно стараться избегать нарушений режима, резких перемен. Обе мамы внимательно меня выслушали. Теперь Жаклин иначе понимала поведение дочери и перестала винить себя в том, будто она плохая мать и что-то делает неправильно. Чувство собственной неадекватности и тревожность начали понемногу отступать.

Я была очень рада и даже слегка удивлена, когда при следующей встрече Жаклин заявила, что чувствует себя намного лучше. Хотя я не давала никаких рекомендаций по лечению непосредственно колик, время, посвященное выслушиванию и пониманию, было потрачено не зря: поведение Алии изменилось, настроение Жаклин улучшилось, их отношения пришли в норму. Девочка время от времени еще покрикивала, но мать считала, что уже может справляться с ней. От депрессии Жаклин лечили медикаментозно, и я дала ей координаты психотерапевта. Однако она решила идти другим путем — предпочла записаться в класс йоги.

Жаклин вошла в мой кабинет, улыбаясь дочке, которая с обожанием взирала на нее из автомобильного креслица. Я видела, что они наслаждаются друг другом. «Что, на ваш взгляд, стало толчком к переменам?» — спросила я. Жаклин пояснила, что во время прошлой встречи я услышала и ее, и Кайлу. Она почувствовала, что теперь Кайла по-настоящему понимает и поддерживает ее. Жаклин осознала также, что не виновата в том, что Алия постоянно плачет, а ее крик — не результат неадекватности матери. Женщина перестала корить себя и сомневаться в своих силах, что дало ей возможность лучше понимать поведение дочери и правильнее реагировать на него. Девочка, в свою очередь, стала спокойнее и реже плачет.

Работая над проблемами в поведении детей разных возрастов, от младенческого до подросткового, я выслушивала бесконечные рассказы о разрушенных или зашедших в тупик взаимоотношениях. И пришла к убеждению, что даже если корни проблем уходят далеко в прошлое, все равно не нужно жалеть времени на то, чтобы выслушать и родителей, и детей и постараться сделать так, чтобы они услышали друг друга. Отношения всегда можно восстановить — независимо от возраста детей. Я поняла, что поведенческие проблемы каждого ребенка кроются во взаимоотношениях с важными для него людьми. И когда я фокусировалась скорее на восстановлении взаимоотношений, чем на изменении поведения ребенка, его развитие часто шло совершенно иным путем.

К сожалению, признание важности взаимоотношений в понимании поведения ребенка часто становится поводом для обвинения родителей. Люди считают, что проблемное поведение детей — результат неправильного родительского поведения. Однако более конструктивный подход предполагает принятие следующей идеи: при искажении отношений индивидуумы начинают бороться за них. Если проблема касается всех в семье, как в случае с Алией, то реакция на эту проблему того, кто заботится о ребенке, становится частью взаимоотношений. У каждой из сторон своя роль. Исполняя эти роли, стороны влияют друг на друга. Когда мы, никого не осуждая и не виня, рассматриваем борьбу в контексте взаимоотношений, связи восстанавливаются, а отношения улучшаются. Это относится не только к периоду детства — взаимоотношения выстраиваются на протяжении всей жизни.

Вскоре после истории с Алией сотрудник Психоаналитического института Беркшира рассказал мне о новой программе психогигиены младенца — развивающемся направлении, предусматривающем исследования в области психологии развития, неврологии и генетики с целью создания моделей профилактики, вмешательства и лечения. Взглянув на сайт программы, я сразу поняла, что именно этим я и должна заниматься. В основу была положена аналогичная программа, принятая на Западе США, — ею руководили Эдвард Троник и практикующая медсестра Кристи Брандт. Оказалось, что Эд возглавил реализацию обновленной версии программы, разработанной для Восточного побережья. Несколькими годами ранее я слушала выступление Эдварда, а во время занятий в институте узнала о его концепции «каменного лица» и осенью 2010 года подала заявление на участие в программе. В течение года я посещала лекции и занималась под руководством ведущих исследователей со всех концов света. Обычно занятия проходили раз в месяц, в «долгий уикенд» — пятницу, субботу и воскресенье. Во время напряженных дружеских дискуссий с тридцатью другими участниками программы, представлявшими самые разные направления, в том числе сестринский уход, психиатрию, раннее вмешательство, социальную работу, реабилитационную терапию, физиотерапию, дошкольное образование, я искала новые трактовки и новое понимание моего клинического опыта. Погрузившись в исследования, которые Эдвард вел с начала 1970-х годов, я узнала о новых моделях развития. Так началось наше сотрудничество, послужившее стимулом к созданию этой книги.

История Эдварда: концепция «каменного лица»

В комнату входит молодая темноволосая женщина с одиннадцатимесячной дочкой на руках. Женщина оглядывается, видит высокий стульчик, подходит, усаживает разволновавшегося ребенка, тщательно закрепляет ярко-голубые ремни безопасности. Потом садится лицом к дочке, они смотрят друг на друга, мать обеими руками поглаживает малышку по головке.

— Ты моя чудесная девочка? — нежным голосом спрашивает женщина.

Ребенок успокаивается, поднимает бровки и издает означающий согласие воркующий звук. Потом указывает пальчиком на что-то над плечом матери и решительно произносит: «Да». Мать отворачивается, смотрит, затем снова поворачивается к дочке и улыбается, давая понять, что видела то же самое.

Мать слегка щекочет пяточки малышки, затем, перебирая пальцами, взбирается вверх по ножкам. Девочка улыбается. Мать берет ее за ручки, щелкает языком, привлекая внимание ребенка, — общение матери и дочери напоминает изящный танец.

Затем мать отворачивается, дочка видит только ее темные волнистые волосы. Когда мама снова поворачивается к ребенку, ее лицо похоже на застывшую маску, лицо робота.

На личике малышки появляется озадаченное выражение. Она улыбается матери, но та на улыбку не отвечает. Ребенок пытается привлечь ее внимание, снова на что-то показывая. Но на этот раз мать не смотрит туда. Ее лицо по-прежнему бесстрастно, она словно окаменела, лишь моргает время от времени.

С момента, когда мать перестала реагировать на ребенка, прошло 16 секунд.

Девочка наклоняется вперед — ремни безопасности не дают ей упасть со стульчика — и протягивает ручонки к матери. Та по-прежнему неподвижна, лицо не меняет выражения. Ребенок, явно расстроенный, снова пытается улыбнуться, но улыбка быстро гаснет. Девочка хлопает в ладошки. Никакой реакции.

Прошла минута и 18 секунд.

Мать по-прежнему не выказывает эмоций, и ребенок начинает хныкать. Засовывает пальчики в рот и беспокойно оглядывается. Поворачивается к матери и снова пытается до нее дотянуться. Мать сохраняет «каменное лицо».

Девочка сдается и разражается плачем. Она выгибает спинку, в отчаянии крутится в стульчике.

И тут лицо матери оживает. Она снова смотрит на малышку с улыбкой и любовью, берет ее ручки и тем же напевным голосом, каким говорила раньше, произносит: «Я здесь, я здесь».

Все еще сбитая с толку девочка на мгновение колеблется, затем облегченно улыбается и тянется к матери. Мать и ребенок снова вместе.

Прошли минута и 30 секунд.

Это сцена из видеозаписи психологического эксперимента, известного как «каменное лицо». В то время я еще не понимал, что эксперимент станет неким ориентиром, первым в серии изысканий, нацеленных на изучение развития ребенка, а затем и на более широкий контекст человеческих взаимоотношений.

В течение дня мы, сами того не осознавая, неоднократно демонстрируем «каменное лицо» другим людям, выражая неудовольствие или отторжение от членов семьи, друзей, врагов и даже незнакомцев. И нам его тоже демонстрируют. Обычно это выглядит не так драматично, как во время эксперимента. Как правило, мы делаем «каменное лицо» неосознанно, другие тоже обращают его к нам не нарочно. И тем не менее такое застывшее выражение входит в репертуар выражений лица каждого человека.

В 1972 году впервые проведенный мной эксперимент «Каменное лицо» послужил началом революционных открытий. Незадолго до того я стал преподавателем Гарвардской медицинской школы и, обустраивая свою лабораторию, вынашивал одну идею. Я полагал, что младенец намного активнее участвует во взаимоотношениях «родитель — дитя», чем было принято думать в то время. И психиатры, и психологи давно пришли к выводу, что младенцы имеют прочные связи с теми, кто больше других заботится о них, а разрушение этих связей негативно сказывается на ребенке, но главная роль в этих взаимоотношениях отводилась поведению матери. Была ли она последовательна и постоянна в своих реакциях или отвлекалась и становилась эмоционально недоступной? Было ли ее поведение непредсказуемым и непонятным для ребенка? И никто не обращал внимания на роль младенца. Считалось, что связь эта односторонняя, от матери к ребенку, а он просто получает то, что ему дают. Но, поработав с Томасом Берри Бразелтоном, я понял, что новорожденные обладают потрясающей социальной компетентностью, и начал подозревать, что прежний подход был неверным.

Как психолог-экспериментатор, я решил проверить свою гипотезу опытным путем. Проигрывал разные варианты — мать не смотрела на ребенка, хмурилась, не разговаривала с ним, — однако все они не казались убедительными или нарушали чистоту эксперимента. А потом пришел к следующей мысли: мать вообще не должна реагировать на малыша, и это стало большим потрясением. Как я и предполагал, реакция ребенка оказалась очень выразительной. Я был поражен тем, сколь многое младенец может поведать о том, что с ним происходит. (Хотя изначально в исследованиях принимали участие матери, однако, читая эту книгу, вы поймете, что то же самое относится и к отцам, и к другим близким малышу членам семьи.)

Основываясь на полученных ранее знаниях, я предполагал, что, когда мать в эксперименте «Каменное лицо» по моей просьбе отвернется, малыш просто продолжит смотреть на ее затылок. Он не станет призывать ее, не попытается каким-то образом заставить снова повернуться к нему, не выразит возмущения — просто ничего не будет делать.

В первом эксперименте принимали участие семь матерей с младенцами от одного до четырех месяцев. Результат у всех семи пар, или диад, оказывался одинаковым. Когда матери отворачивались, малыши прибегали к целому набору трюков: улыбались, гулили, на что-то показывали, кричали, плакали, пытаясь снова привлечь внимание матери.

В зависимости от возраста ребенок мог использовать уже знакомые ему приемы. Ничему особенному его не учили. Девочке, участвовавшей в эксперименте, — именно эта версия получила большинство просмотров на YouTube — было 11 месяцев. В первоначальных экспериментах схожая реакция запечатлена у младенцев в возрасте одного месяца, а в некоторых случаях замечена даже у новорожденных. Этих малышей не обучали никаким социальным навыкам. Стремление к контакту было присуще им от рождения и проявлялось в самых ранних взаимоотношениях. Требование двухсторонней связи было присуще младенцам изначально.

Подобная реакция свидетельствует как минимум о двух фактах. Во-первых, ранее распространенное в психологии представление о том, что общением с ребенком управляет мать, а ребенок лишь пассивный его участник, было ложным. Напротив, ребенок оказался чрезвычайно активным, прилагающим огромные усилия к тому, чтобы заставить мать снова общаться с ним. Всего лишь один эксперимент разрушил одну из наиболее распространенных в современной психологии посылок, поэтому теории, которые на ней строились, следовало полностью пересмотреть. Во-вторых, оказалось, что психологи совершенно упустили из виду продолжительный период развития человеческого «я» — об этом они вообще ничего не знали.

Кроме прочего, эксперимент поднял массу вопросов. Что происходило во время общения? Каковы последствия слишком отдаленной — или слишком тесной — связи между матерью и ребенком? Как долго дитя может переносить нарушение такой связи? Когда ребенок просто сдается и прекращает попытки восстановить ее? Через пять минут? Десять? А может быть, ему требуется столько же времени, сколько и матери, — на то, чтобы, услышав звонок, спросить, кто пришел, и открыть дверь? Что можно считать нормой? Этого мы не знали.

Мы с коллегами по Гарварду экспериментировали с «Каменным лицом» в течение нескольких лет. Расширив эксперимент, вовлекли в него детей постарше и даже взрослых. Мы попросили их вести себя так, как если бы они были парой «мать — дитя», и в результате узнали много нового. Взрослые, игравшие роль ребенка, отмечали, что их охватывали паника, гнев и беспомощность. Взрослые в роли матери упоминали чувства вины и тревоги. Некоторые даже просили у «ребенка» прощения.

Эксперимент с участием взрослых продемонстрировал фундаментальную важность социальной связи. Стремление к ней коренится в нашей эмоциональной сущности. Даже если участники эксперимента знали, что происходит — а обоим взрослым заранее рассказывали об этом, — они все равно переживали сильную эмоциональную реакцию. Чувства, испытываемые взрослыми в роли ребенка, столкнувшимися с эмоциональной обструкцией, судя по всему, совпадали с чувствами реальных детей в такой же ситуации. Взрослые в роли матерей тоже были расстроены. «Это он заставил меня так поступить», — порой говорили они игравшим роли детей взрослым и указывали на экспериментатора, то есть на меня. Реальные матери радовались, наблюдая реакцию своих малышей, и, хотя часто говорили: «А я даже не представляла, что он так хорошо меня узнаёт», эксперимент им все равно не нравился. Но, в отличие от игравших роли взрослых, у этих матерей не было возможности объясниться с детьми.

К 1975 году я еще не совсем понимал значение полученных результатов, однако был уверен, что столкнулся с чем-то важным, и потому решил обнародовать данные экспериментов. Я с трепетом готовился представить полученные результаты на ежегодной конференции Общества исследований развития детей — профессиональном сообществе детских психологов-клиницистов и исследователей. Как отреагируют на мои открытия они?

Это был смелый шаг, и я очень волновался. Мне было 32 года, и до того момента моя карьера в области психологии развития ребенка была вполне благополучной.

На плечах гигантов

Мне повезло: исследовательской работой я начал заниматься в 1965 году в лаборатории Гарри Харлоу, одного из лидеров психологии развития. К тому времени он практически вышел в отставку, и в лаборатории появился новый директор, однако влияние Харлоу чувствовалось во всем. В 1950-х годах, будучи профессором психологии в Университете Висконсина, он сделал знаменитое и отчасти противоречивое заявление о том, что намерен изучать любовь. Начал Гарри с темы, занимавшей психиатров и психологов со времен Зигмунда Фрейда, — взаимоотношений матери и ребенка. В те годы специалисты широко обсуждали теорию привязанности, за которую следовало бы поблагодарить британского психолога Джона Боулби. Он считал, что психологически здоровый, хорошо адаптированный ребенок — это результат крепкой эмоциональной связи между ним и матерью. Но, по его утверждению, верно и обратное: если между матерью и ребенком не развивается крепкая привязанность, то у последнего непременно возникнут проблемы.

Изучая идею привязанности, Харлоу в качестве субъектов выбрал макак-резусов, будучи уверен, что во многих аспектах их поведение схоже с поведением людей, и провел прославивший его эксперимент. Он забирал детенышей от матерей-обезьян и заменял их куклами из проволоки или ткани. В конце концов ученый обнаружил, что детеныши, у которых матери были фальшивыми, росли не только гораздо более беспокойными и менее способными к созданию отношений, чем те, у кого были настоящие матери. Став взрослыми и обзаведясь своими детенышами, обезьяны были менее приспособлены к родительским функциям. Эти исследования доказали точку зрения Харлоу: любовь, в данном случае материнская, жизненно необходима для эмоционального и психологического здоровья ребенка. Но стоит отметить, что все его исследования были посвящены роли матери в создании и поддержании взаимоотношений, и никого особо не занимал вопрос о том, что вносит в них ребенок.

Лаборатории Харлоу запомнились мне, во-первых, запахом обезьян, а во-вторых, убежденностью ученого в том, что материнская любовь или ее отсутствие в раннем возрасте имеет долговременное и межпоколенческое воздействие на ребенка. Обезьяны, которые росли с матерями-фальшивками, не умели общаться с ровесниками, их сексуальное поведение также отличалось от нормы. Самки, забеременев и произведя на свет потомство, демонстрировали ненормальное родительское поведение: отталкивали детенышей, игнорировали их или вели себя по отношению к ним с угрозой.

В стремлении понять воздействие взаимоотношений «родитель — младенец» я начал изучать восприятие детей. Было интересно узнать, что они извлекают из собственного опыта. Вдохновленный работами знаменитого психолога Джеймса Гибсона, считавшего, что дети уже рождаются со способностью осознавать опасность, я разработал примитивный в техническом отношении эксперимент. На тележку помещался мяч, который за нитку тянули к источнику света. Перед ребенком ставили полупрозрачный экран, на него проецировалась тень от мяча. У младенцев возникала защитная реакция: они выставляли ручки перед лицом, потому что им казалось, будто мяч летит прямо на них. Дети реагировали на то, что казалось им опасным, но на самом деле никакой опасности не представляло.

Но в 1965 году, в первый год моего обучения в магистратуре Университета Висконсина, произошло еще одно событие. Я побывал на выступлении Джерома Брунера, профессора психологии из Гарварда. Он изучал психологию языка и интересовался тем, как ребенок познает окружающий мир. Брунер называл этот процесс смыслообразованием, или созданием смысла, — этот термин я затем адаптировал к своей работе. После его выступления я несколько часов говорил с ним, и на следующий день мой научный руководитель сообщил, что Брунер приглашает меня после окончания магистратуры работать в его гарвардской лаборатории. Вот так удача! Я был начинающим исследователем, а уже получил работу в Гарварде!

Но у меня был еще один учитель — педиатр и психоаналитик Томас Берри Бразелтон. Мы познакомились в конце 1960-х, когда оба были стипендиатами Центра когнитивных исследований при Гарвардском университете. Директором центра и нашим ментором был Брунер, в 1972 году поддержавший нас в период создания отделения детского развития при Бостонской детской больнице.

Бразелтон стал одним из самых уважаемых и влиятельных педиатров страны. Подобно своему британскому коллеге Дональду Винникотту, он черпал идеи из психоанализа и опыта собственной педиатрической практики, полностью погружаясь в жизнь маленьких пациентов и их родителей. Именно он во время наших субботних посещений родильного отделения больницы «Гора Оберн» в Кембридже открыл мне глаза на способности новорожденных.

Сегодня они, как правило, находятся в одной палате с матерями, но в те времена малышей в течение пяти дней обычно держали в отдельном помещении, давая роженице отдохнуть. По субботам мы встречались с Берри и шли в палату для новорожденных. Часто нас сопровождал Брунер. Завернутые в полосатые розово-голубые одеяльца младенцы в возрасте от нескольких часов до пяти дней лежали в пластиковых колыбельках перед застекленной стеной. Пахло детской присыпкой, банным мылом и мокрыми пеленками.

Берри всегда носил с собой несессер, в котором лежали его инструменты: фонарик, пластиковая коробочка с попкорном (она служила погремушкой, но с очень нежным и тихим звуком) и прочие нужные для обследования вещи.

Ни на шаг не отставая от Бразелтона, я наблюдал, как он обходил ряды спящих малышей, а затем выбирал среди них одного. Потом ласково что-то говорил ему, брал в свои большие, надежные руки, поворачивал, тряс возле ушка самодельной погремушкой, светил в личико фонариком, вызывая реакции малыша. Затем проверял рефлексы: постукивал по ладошке, вызывая хватательный рефлекс, по щечке, вызывая поисковый рефлекс новорожденного — младенец поворачивал головку и открывал ротик в ожидании бутылочки или материнской груди.

Многие его действия были стандартными педиатрическими процедурами. Но у Бразелтона были и собственные разработки: он оценивал социальные возможности новорожденного, отмечая, например, как малыш реагирует на лицо и голос, может ли самостоятельно успокаиваться. Берри обладал уникальной способностью настраивать себя на одну волну с ребенком и просто наблюдать. Он ни на что не отвлекался, был полностью сосредоточен на младенце. Новорожденные следили взглядом как за предметами, так и за лицами. Выражения на их личиках — и движения конечностей — менялись в зависимости от того, на что они смотрят: на неодушевленный предмет или человеческое лицо. Ребенок всего нескольких часов от роду способен различать людей и предметы! Откуда младенцы об этом знают? Какой смысл извлекают из окружающего мира? Эти крошечные человечки оказались куда смышленее, чем я полагал!

Наблюдая за манипуляциями Берри, я видел, что новорожденные не просто бодрствуют или спят. Бразелтон пояснил, что у них выделяются шесть четко различимых состояний — от глубокого сна через тихое бодрствование до активного плача. Мы заметили, что каждому ребенку присущ собственный путь перехода от одного состояния к другому. Некоторые двигались от сна к тихому бодрствованию и активному крику постепенно, другие кричали не переставая, а потом вдруг мгновенно засыпали, третьи же не следовали никакой постоянной модели.

Берри каким-то образом видел в каждом младенце личность — то, какой он есть и каким может стать. Современные вариации этих наблюдений, включая Оценочную шкалу поведения новорожденных Бразелтона (NBAS), или Систему наблюдений за поведением новорожденного (NBO), или Шкалу нейроповеденческого развития грудных детей, получавших интенсивную терапию (NNNS), сегодня обычно предполагают участие родителей, но в то время они при обследовании не присутствовали. Однако Бразелтон уже тогда считал, что должен делиться своими наблюдениями с родителями. Часто он, позанимавшись с ребенком, выходил из палаты и беседовал с ними: рассказывал, что представляет собой их малыш, чтобы они почувствовали уникальность его личности. Бразелтон понимал, как важно для родителей с самого начала знать, каким образом их ребенок осуществляет общение. Он разъяснял, к чему особенно чувствителен малыш, способен ли успокаиваться без посторонней помощи, как держать ребенка, чтобы ему это нравилось. Порой приходилось сообщать и неприятные, но важные вещи, например, расстроенного ребенка будет трудно успокоить.

Бразелтон ставил перед собой следующую задачу: настроить родителей на то, чтобы они сами увидели в своем ребенке уникальную самостоятельную личность, а не некое нафантазированное «дитя мечты». Он такой, какой есть. И потрясенные родители слушали рассказы о своем малыше, с которым доктор провел совсем немного времени.

Бразелтон стремился систематизировать методику обследования, чтобы она была доступна и другим врачам и медсестрам, которые, пользуясь ею, смогли бы продемонстрировать родителям, что их малыши — уже сложные, на многое способные личности.

В мои задачи входили наблюдение за процессом и помощь Берри в систематизации. Я усердно записывал все увиденное, однако этим моя роль не ограничивалась. Каждую субботу передо мной разворачивалось необычайное зрелище. Да, подход был сугубо научным, но в нем также присутствовали искусство, интуиция и эмпатия. Бразелтон казался мне заклинателем, переводчиком с «детского языка», способным разговаривать с новорожденными взглядом и прикосновениями.

Мне казалось, что к переезду в Бостон я изучил всю специальную литературу о периоде младенчества, и считал, что знаю о малышах абсолютно все, хотя единственными младенцами, с которыми я имел дело в лаборатории Харлоу, были детеныши макак-резусов. Но, поработав под началом Берри, я вскоре понял, что мои знания почти равны нулю. Во время субботних обходов он наглядно продемонстрировал, что и другие психологи того времени ничего не знали о новорожденных.

Берри вызывал у младенцев до той поры никем не описанные реакции. По сути, малыши делали то, что, по убеждению психологов, делать еще не могли, например на звук материнского голоса поворачивали головки на 90 градусов направо или налево, а получив новую сенсорную информацию, закрывали глаза и отворачивались, таким образом стараясь успокоить себя. Дети появлялись на свет с уже заложенной в них способностью вступать во взаимоотношения!

Оказалось, что новорожденный — отнюдь не пассивный реципиент общения, а активный его участник. Я решил проверить наши наблюдения. На это и был нацелен эксперимент «Каменное лицо». Как тогда считалось, мать полностью контролирует младенца, именно она является инициатором взаимодействия. А что произойдет, если я исключу мать как активного игрока? Что будет делать ребенок? Начав эксперимент и просмотрев первые видеозаписи, я сразу понял, что распространенные представления в корне ошибочны. Это было поразительно — и восхитительно!

Я понимал, что мое открытие должно выйти за пределы лаборатории и я обязан поделиться им с коллегами. Но такая перспектива пугала. Научный мир известен безжалостностью к инакомыслящим. Способен ли сам эксперимент и моя уверенность в том, что он ярко демонстрирует иные взгляды, заставить психологов отбросить давние убеждения? Либо мне будут рукоплескать — либо прогонят с позором. Я оценивал свои шансы как половина на половину.

И вот наступил день моей презентации на конференции по детскому развитию. Я должен был выступать последним из четырех представлявших свои работы исследователей. Слушая выступления коллег, я ужасно нервничал — все три исследования полностью соответствовали распространенным в те времена представлениям. Такой порядок, возможно, был предусмотрен намеренно: организаторами конференции выступали коллеги по лаборатории, поддерживавшие мою гипотезу. Наконец настал мой черед. Мне предстояло продемонстрировать четырем сотням специалистов со всего света нечто новое, никогда ими не виданное.

Начал я с видеозаписи эксперимента «Каменное лицо». В 1975 году еще не было возможности проецировать видеозапись. Я разработал инновационный, но очень наивный с технической точки зрения способ записей экспериментов и перевода их на пленку, чтобы показывать их на большом экране.

Когда я выключил проектор, в зале стояла полная тишина. Я вцепился руками в кафедру, пытаясь уловить общее настроение. Не было сил пройти со сцены к своему месту в зале — ноги не держали. Я смотрел в зал и видел перед собой четыре сотни «каменных лиц». Нет, надо было сидеть со своими результатами в лаборатории и никуда не соваться. Моя карьера окончена!

И вдруг аудитория взорвалась аплодисментами: коллеги-ученые оценили увиденное. Моя карьера спасена! На самом деле она только начиналась…

Прошли десятилетия. Уроки, полученные мной в ходе исследований, обрели окончательную форму, и я понял, что хочу донести свои идеи до широкой публики. Коллеги по программе психического здоровья младенцев, обогатившие наши исследования своим клиническим опытом, помогли мне определить область применения исследований. В их числе была Клаудия Голд, замечательный педиатр, ежедневно сталкивавшийся с реальными проблемами реальных пациентов. Я предложил ей совместно написать книгу, и вот что у нас получилось.

Взаимоотношения как фундамент

На базе эксперимента «Каменное лицо» родилась более масштабная теория, объясняющая некоторые важнейшие моменты человеческого поведения и взаимоотношений не только в младенческом возрасте, но и на протяжении всей жизни. Эта теория описывает влияние первых опытов взаимоотношений, воспоминаний о которых не сохранилось, на все дальнейшие социальные взаимодействия человека, показывает, как способность восстанавливать малейшие разрывы и сбои в ежемоментных межличностных связях формирует личный опыт, характер и способ существования в мире. Возможно, самое важное заключается в том, что изначальный эксперимент и последующие десятилетия основанных на его результатах исследований позволяют понять, каким образом каждый из нас может перейти от сложных и не приносящих радости отношений к истинной близости и связи.

Чтобы ухватить суть эксперимента «Каменное лицо», не нужно быть специалистом-психологом или врачом. От вас никто не ожидает и утонченного понимания человеческих взаимоотношений. Вам не придется повторять эксперимент, проверять на близких и пытаться найти ему практическое применение. Все, что от вас требуется, — быть обычным человеком, вступающим во взаимоотношения с другими людьми. Понимание смысла и значения эксперимента меняет суть всех человеческих взаимоотношений — с любимыми, родителями, детьми, коллегами, друзьями и даже со случайными встречными.

На первый взгляд, эксперимент может вызвать беспокойство, сострадание и даже страх, потому что нас глубоко трогает чувство утраты, переживаемое малышом. Вспоминая о разорванных связях с детьми и любимыми, мы сами можем испытать и ощущение потери, и чувство вины. Некоторые реагируют на «Каменное лицо» очень остро, называют эксперимент жестоким. Однако изначальный эксперимент — хотя мы тогда еще не знали, что у нас получится, — был одобрен IRB[2], и все последующие эксперименты во всем мире также получили одобрение соответствующих надзорных органов. Дело в том, что опыт, с которым сталкивается в ходе эксперимента ребенок, не является чем-то новым и неожиданным для него: такое происходит, когда, например, человек, который заботится о ребенке, сидит за рулем автомобиля, чем-то очень занят, по какой-то причине отсутствует. И ребенок расстраивается, но этот стресс не выходит за рамки его каждодневного существования.

Первичный посыл «Каменного лица» — надежда. Судя по видеозаписи, малышка, испытав разочарование и смятение (а осознание того, что идет эксперимент, придает этим чувствам еще больший драматизм в глазах наблюдателя), довольно быстро восстанавливается, потому что эти чувства ей уже знакомы. Девочка знает, как привлечь внимание мамы. Она уже не раз это делала, просто тогда за ее действиями не следили экспериментаторы. Поставив запись на замедленное воспроизведение, мы хорошо видим, до какой степени умело малышка действует в своем мире, стараясь улучшить его. Она понимает, что происходит, и знает, как исправить ситуацию.

Оказалось, что дети — участники эксперимента реагировали на «каменное лицо» по-разному, в зависимости от качества предыдущих взаимодействий с теми, кто о них заботился. Не все реагировали с надеждой. И сам эксперимент, и десятилетия исследований предлагают ответы на вопросы, которые мы поднимали в начале вступительной главы. Ощущение собственного «я» и качество отношений, выстраиваемых на протяжении жизни, зависят от опыта, ежемоментных взаимодействий с первой любовью, возникшей с самого рождения. Наше эмоциональное здоровье — результат бесконечных изменений, происходящих в процессе создания сети взаимоотношений.

Из последующих глав вы узнаете, что ложная дихотомия, противопоставление биологии и опыта, природы и воспитания, рушится под натиском научно-исследовательских данных, свидетельствующих о том, что развитие генов, мозга и тела происходит взаимосвязанно. Экспрессия[3] наших генов и формирование «электропроводки» нашего мозга, то есть нейронных связей, — интерактивный процесс. Ранее считалось, что «схема соединения» нейронов в мозге предопределена и у мозга имеется фиксированный план «электропроводки». Сейчас мы знаем, что это не так. На протяжении жизни человека его мозг может изменяться — это свойство называется нейропластичностью. Создание новых нейронных связей, «контактов», которые и формируют мозг, протекает адаптивно и беспорядочно. Каждый мозг, как и схема его нейронных связей, уникален. Исследователи в области детского развития называют тех, кто осуществляет первичный уход за малышами, нейроархитекторами. Ранние взаимоотношения ребенка определяют природу нейронных связей: они буквально выстраивают мозг. Когда младенец проходит через опыт разрыва и восстановления социального взаимодействия, «понимая» и принимая таким образом неизбежную запутанность и сложность человеческих отношений, его мозг растет и меняется.

Ради чего мы написали эту книгу

Мы совместили исследования Эдварда с результатами клинической работы Клаудии и, добавив немного личного опыта, постарались продемонстрировать значимость понятия парадигма «каменного лица». И хотя в разные периоды карьера каждого из нас двигалась в своем направлении, мы, простоты ради, решили в дальнейшем вести разговор, используя местоимение «мы», вне зависимости от контекста и рода занятий. Имена и другие детали, способные пролить свет на героев рассказов, примеров, эпизодов, описывающих людей разных возрастов — от младенческого до пожилого, — из соображений приватности изменены. Все истории наглядно демонстрируют основные уроки, полученные нами во время работы с детьми и их родителями. Благодаря этим урокам мы пришли к новому пониманию развития и становления человека как личности.

Наша книга ни в коей мере не может заменить профессиональную помощь. Ее не следует рассматривать как собрание медицинских, воспитательных и психологических советов. На самом деле — и мы покажем это далее — всевозможные универсальные советы, в которых невозможно учесть все сложности индивидуального опыта, служат лишь препятствием для роста и развития. Главное, о чем толкует эта книга: разрывы, сбои, несогласованность во взаимоотношениях — совершенно нормальные процессы. Если вы поймете и примете это, ваши самоосознание и способность к духовной близости с другими людьми получат колоссальное развитие. Мы хотим, чтобы вы изменили свои взгляды на взаимоотношения и осознание себя в мире. Чтобы научиться думать по-другому, есть множество разных путей — единственного пути не существует.

Из главы 1 вы узнаете, что разногласия, противоречия, сбои не только нормальны, но и необходимы для роста и перемен, а, согласно научным доказательствам, процесс разрыва и восстановления связей занимает центральное место в развитии человека. В главе 2 поговорим о важности несовершенства — в противовес ожиданиям современной культуры. В главе 3 покажем, в чем причина ощущения безопасности среди беспорядка и хаоса, а также страха перед беспорядком. В главе 4 подробнее рассмотрим миф о противопоставлении биологии окружающей среде, то есть природы — воспитанию. Вы узнаете, что осознание себя и способность к духовной близости развиваются с ранних дней при постоянном взаимодействии с другими людьми, при том, что эти качества развиваются на протяжении жизни благодаря новым отношениям. В главе 5 поговорим об устойчивости психики — мы считаем, что это не врожденная черта, но и не реакция на стрессовые ситуации: это качество вырабатывается благодаря бесчисленным разрывам и восстановлениям отношений. В главе 6 покажем, как повторяющиеся паттерны взаимодействия — игры, в которые играют люди, — вносят свой вклад в ощущение принадлежности к семье, рабочему коллективу и культуре в целом. В главе 7 побеседуем о подчас пугающих изменениях подобных игр, порождаемых современными технологиями, а также расскажем, как парадигма «каменного лица» помогает справиться с этими переменами и принять их. Глава 8 предлагает новый подход к решению эмоциональных проблем в контексте нарушенных взаимоотношений. В главе 9 выясним, как люди приходят к исцелению за счет достаточного пространства и времени для налаживания новых взаимоотношений, дающих возможность создавать новые смыслы. В главе 10 обсудим опасность очевидности и приверженности к простым решениям, покажем, насколько важна неопределенность для роста и изменений. И наконец, в главе 11 проанализируем нашу модель как средство борьбы с современными социальными недугами и продемонстрируем, каким образом парадигма «каменного лица» способна помочь разным сообществам людей и обществу в целом обрести надежду и эмоциональную устойчивость.

Глава 1. Восстановление связей — пища для души

Дженнифер уже несколько часов провела на кухне — готовила обед для своего бойфренда Крейга. Резала, рубила, молола, перемешивала… В их отношениях с некоторых пор не все ладилось, и этот процесс ее успокаивал. Скоро год, как они вместе, но в последние месяцы оба были весьма осторожны друг с другом, опасаясь разрушить ставший хрупким союз. Поначалу все было чудесно — новая любовь, радость и блаженство, а потом каждый вдруг словно замер, не решаясь двинуться в отношениях вперед.

В тишине и покое кухни ничто не мешало Дженнифер предаваться тягостным мыслям. Она вспоминала моменты, когда Крейг был ей так нужен, а он казался отстраненным и далеким. В «медовую» фазу их романа Дженнифер научилась подавлять тоску и разочарование. Но когда их отношения перешли в фазу кажущейся стабильности, ее напряжение усилилось. И своими хлопотами на кухне она маскировала кипевший в ней гнев.

Крейг что-то делал в доме, время от времени заглядывал в кухню и, подойдя сзади, обнимал стоявшую у плиты Дженнифер. Эта сцена соответствовала всем его представлениям о домашнем рае. Он, возможно, замечал растущую между ними дистанцию, но предпочитал игнорировать ее: пусть все идет, как идет. Крейг вырос в большой семье — у него было четверо братьев и сестер. Обиды и примирения чередовались с регулярностью океанских приливов и отливов. Он привык держать в зоне внимания сразу нескольких человек и не знал, насколько болезненными были воспоминания подруги об отношениях в ее семье, а потому не замечал признаков надвигающейся бури.

Дженнифер была единственным ребенком и не имела опыта раздоров и ссор. В ее семье столкновений избегали любой ценой. Отец, ветеран войны во Вьетнаме, стоически переносил неприятности и держал свои чувства при себе. Мать изо всех сил старалась ничем не провоцировать мужа, поскольку он, обычно молчаливый и сдержанный, мог взорваться в одно мгновение. При возникновении любых разногласий родители старались держаться подальше друг от друга — и от Дженнифер. Физически они присутствовали, но эмоционально исчезали. Она прекрасно помнила, как в детстве сидела одна-одинешенька на заднем сиденье семейного автомобиля в гнетущей тишине, обычно сменявшей взрыв отцовского гнева. В такие моменты ее накрывало ощущение потерянности, она словно переставала существовать. И этот детский страх перед ссорами Дженнифер перенесла во взрослые отношения с Крейгом. Она тосковала по душевной близости и боялась потерять связь с ним. Ей казалось, что молчание и бегство от проблем безопаснее, чем открытая конфронтация.

Наконец они сели за стол. Дженнифер молча вносила последние штрихи в приготовленные блюда. Крейг уткнулся в телефон — кто-то из родни прислал ему сообщение. Нельзя сказать, что такое поведение было нетипичным для него, подобное случалось и раньше, но в тот момент Дженнифер почувствовала, как ее захлестывает волна ярости, и уже не смогла сдержаться. Ей было трудно облечь мысли в слова, но за время их совместного существования она каким-то образом поняла, что Крейг, в отличие от родителей, не исчезнет, не растворится, столкнувшись с проявлением гнева. И она импульсивно, бездумно подвергла это соображение первому испытанию: смахнула столь тщательно приготовленную и красиво поданную еду со стола на пол!

Первой реакцией Крейга был шок: он и представить себе не мог, что Дженнифер способна на такую бурю эмоций! Конечно же, он разозлился, но когда Дженнифер разрыдалась, гнев мгновенно улетучился. Крейг подбежал к ней, оба буквально вцепились друг в друга. Когда рыдания немного утихли, Дженнифер рассказала о своих страхах: для нее разногласия и ссоры означали потерю любимого. Она сидела на полу рядом с горой осколков, перемешанных с едой, и, всхлипывая, говорила, как боится, что их отношения не выдержат конфликта. А еще больше ее мучило воспоминание о том, как из-за эмоционального исчезновения родителей она сама боялась исчезнуть. Доверительное отношение к Крейгу позволило ей осознать прежние сложные чувства, в которых она никому, даже самой себе, никогда не признавалась.

Этот момент стал для них поворотным. Дженнифер поняла, что интерпретация поведения Крейга, воспринимаемого как признак отторжения, неприятия, оказалась совершенно неверной: его мотивировало совсем другое. Крейг тоже иначе увидел тенденцию Дженнифер к самоустранению. Раньше он считал, что все неприятности и разногласия улягутся сами собой, как происходило в его большой семье, но в новых отношениях такой подход не срабатывал. Понемногу Дженнифер начала понимать, что Крейг, несмотря на разногласия между ними, не исчезнет. Когда их контакты нарушались, она больше не самоустранялась и в конце концов научилась с ним общаться. Оба привнесли во взаимоотношения совершенно разные интенции и мотивации и при этом предоставили друг другу пространство и время, чтобы увидеть и понять эту разницу. В моменты нестыковки, рассогласованности их отношения вышли на новый уровень и после восстановления продолжали развиваться на протяжении дней, месяцев и лет.

Приготовленное Дженнифер сложное блюдо — тушеные моллюски, пюре из пастернака и отварная стручковая фасоль — и его незавидная судьба могут служить метафорой неоднозначности человеческих отношений и роли разрывов и восстановлений в их развитии. Подобно тому как питательные вещества служат топливом для физического роста, энергия, рождаемая преодолением несогласованностей на пути к восстановлению отношений, питает эмоциональный рост. Образно говоря (а иногда и буквально), сбои и восстановления — это наша пища.

Разногласия и нестыковки как норма

Идеальное представление о родительской любви — «Мадонна с младенцем» Леонардо да Винчи. Мария и маленький Иисус смотрят друг на друга с бесконечной любовью. Однако одно из полотен Рафаэля, изображающее Марию с младенцем, говорит нам об ином: младенец-Иисус смотрит в книгу, которую мать держит в руках, а она сама, задумавшись, глядит куда-то вниз. Подобным образом мы получаем идеальное представление о романтической любви, наслаждаясь танцем Фреда Астера и Джинджер Роджерс: нам кажется, что пары при хороших отношениях действуют синхронно, как в степе. Но партнерство Дженнифер Грей и Патрика Суэйзи в «Грязных танцах» больше похоже на правду: она наступает ему на ноги, а он заставляет ее смотреть ему в глаза. Эти сбои и неверные шаги необходимы для создания грациозного, скоординированного танца в финале фильма. Смех Дженнифер и Крейга, когда они убирали разбитую посуду и остатки еды, а потом заказывали пиццу, стал для них символом радости и близости, которую они обрели, пройдя через разрыв к восстановлению отношений.

Преодолевать подобные сложности приходится всем, начиная с самого раннего детства и до глубокой зрелости. Таков путь роста и развития отношений! Это может показаться странным, поскольку мы полагаем, что в здоровых взаимоотношениях нет места раздорам. Разве не должны два человека, чьи отношения считаются хорошими, быть настроенными на одну волну?

Необыкновенные открытия, сделанные во время эксперимента «Каменное лицо», указали нам новый путь к пониманию детей и родителей, а также позволили узнать много нового об этих первичных взаимодействиях. Прежние исследования младенцев строились на представлении о том, что чем более синхронизировано и созвучно общение, тем оптимальнее, или «нормальнее», взаимоотношения. Для многих тот факт, что именно сложности, сбои, нестыковки служат ключом к прочным связям, оказался сюрпризом!

Мы начали записывать видео типичных взаимодействий родителей и малышей, а затем покадрово анализировали записи. Это позволяло разглядеть подробности взаимоотношений, которые мы не успевали заметить в реальном времени. Наблюдая за благополучными парами «мать — дитя», мы полагали, что они будут действовать в полнейшем согласии: одновременно смотреть друг другу в глаза и отворачиваться друг от друга, одновременно тянуться друг к другу и вообще действовать заодно. Таковы были наши прежние представления об отношениях, и мы рисовали аккуратные графики, где отмечали моменты контактов, отметая как нерелевантные все данные, указывающие на разрывы контактов и не укладывающиеся в модель. Но через несколько месяцев мы уже не могли отрицать реальный паттерн: в типичных здоровых парах «родитель — ребенок» в среднем 70% взаимодействий выглядели отнюдь не синхронными, а разрывы связи были неотъемлемой их частью.

Например, мы наблюдали, как маленькая девочка разглядывает ремешок безопасности на высоком стульчике и сосет палец, успокаивая себя. Мать пытается привлечь ее внимание, но малышка уклоняется от контакта. Тогда мать вынимает ручку дочери изо рта и слегка откидывается назад. Их взгляды встречаются, обе улыбаются. Мать придвигается ближе, а малышка смотрит в сторону. Начинается новый тур танца.

Так неужели 70% взаимоотношений действительно оборачиваются нестыковками? Мы убеждались в этом снова и снова. В области психологии развития пропорция 70:30 широко известна, и некоторые практикующие специалисты ссылаются на нее, даже не подозревая, откуда она взялась. А ее источником служат тщательные наблюдения за самыми ранними любовными отношениями. Предположения о настроенности на одну волну поначалу заставляли нас считать такие нестыковки проблемой, а они на самом деле оказались нормой. Анализируя видеозаписи, мы обнаружили, что наиболее значимая часть взаимоотношений — не разрывы, а восстановления.

Восстановление как основа взаимодействия

Мы пришли к пониманию, что восстановление после разрыва — основа человеческих взаимоотношений. Оно дарит чувство удовольствия, доверия, безопасности, безусловного знания, что ты можешь справиться с проблемой. Более того, восстановление преподносит важнейший жизненный урок: отрицательное чувство, возникающее в результате нестыковки, разногласий, дисгармонии, может быть изменено на чувство позитивное, когда два человека достигают гармонии. Это означает, что мы не должны застревать в негативных ощущениях. Осознание того, что эмоциональное состояние может или не может измениться, развивается у младенца в результате самых ранних взаимодействий.

От наблюдений за типичными взаимодействиями мы перешли к серии экспериментов «Каменное лицо». Сначала наблюдали за парами «родитель — ребенок» во время обычных для них игр, таких как ладушки, считалочки. Затем было обнаружено, что дети, подавая сигналы родителям, использовали стратегии разрыва-восстановления отношений, с которыми они познакомились в процессе игр. Столкнувшись со стрессовой ситуацией, малыши были способны воспользоваться способом коммуникации, освоенным в процессе ежедневного общения с людьми, которые о них заботились. Младенцы еще не овладели языком или сознательным мышлением, однако, пытаясь справиться со стрессом, возникшим в результате непонятного поведения родителя, могли прибегнуть к арсеналу средств, почерпнутых из бесчисленных ежемоментных взаимодействий.

Мы поняли, что разрывы и восстановления — нормальный и постоянно действующий опыт, на котором основывается развитие людей как социальных живых существ. С каким же облегчением мы узнали, что в ранних любовных взаимоотношениях человеческие существа пребывают в синхронном режиме только 30% времени! Тот факт, что этот процент столь низок, должен служить утешением для многих жаждущих совершенной гармонии. И пока есть возможность для восстановления, те 70%, которые приходятся на несогласованность и нестыковки, не только типичны, но и ведут к позитивному и здоровому развитию отношений. Чтобы научиться доверять друг другу, нам требуется нормальная путаница и кутерьма.

Большинство взаимодействий, записи которых мы изучали, восстанавливались сразу после несогласованности. Другими словами, обычные малыши и те, кто о них заботился, постоянно переходили в состояние несогласованности с последующим восстановлением взаимодействия. Моменты таких восстановлений могли быть краткими, фактически микроскопическими, однако во время беспрерывного общения их было великое множество.

Главный урок, который мы вынесли за десятилетия исследований, состоит в том, что процесс перехода от несогласованности к восстановлению не только неизбежен, но и необходим для того, чтобы взаимоотношения процветали, а не стагнировали и распадались. Как узнала Дженнифер из опыта общения с Крейгом, людям необходимы несогласованность и проблемы. Без них невозможно обрести опыт восстановления.

Несогласованность, восстановление и создание смысла

Благодаря детству, проведенному в семье, где разрывы и налаживание отношений были обычным делом, у Крейга развилось базовое чувство надежды — или, используя терминологию Джерома Брунера, он создавал смысл мира как места, в котором присутствует надежда. В отличие от него, у Дженнифер был дефицит опыта восстановления, из-за чего она менее оптимистично воспринимала себя в мире. К отношениям она относилась настороженно и это свое состояние старалась сохранить.

Мы видим, что подобные различия проявляются уже в первые месяцы жизни. Вспомните, что в оригинальном эксперименте ребенок, желая привлечь внимание матери, использует разные стратегии. Такое поведение отражает развивающийся контекст сбоев и восстановлений. Девочка узнаёт, что своими действиями может улучшить собственный мир. Даже в столь нежном возрасте, в 11 месяцев, она, подобно Крейгу, создала смысл своего мира как места, в котором живет надежда.

Проводя эксперимент с парами «родитель — дитя», в которых процесс разлада-восстановления был не столь отчетливым, мы не наблюдали и такой здравой реакции. Родители и дети по-разному осмысливали его. Некоторые матери, занятые собственными заботами, прилагали меньше усилий для восстановления неизбежных сбоев. Другие же, которых слишком беспокоили разлады, тем не менее редко оставляли пространство для их осмысления. Третьи вели себя чересчур настойчиво, например постоянно дотрагивались до ребенка, хотя он отталкивал руку матери или подавал другие сигналы, говорившие о нежелании общения. Столкнувшись с разладом, малыши при недостатке возможностей для восстановления предпринимали совсем другие попытки, чтобы снова начать общаться и устранить образовавшийся разрыв.

Дженнифер была именно таким ребенком. У нее не было шанса разработать стратегию управления неизбежными в человеческом общении столкновениями. Вместо этого она научилась защищаться от глубоко травматичного опыта внезапного эмоционального отсутствия родителей: предпочитала сидеть в одиночестве в своей комнате, где делала уроки или читала. Интеллект помогал ей удерживать себя на плаву, она прекрасно училась, но стала эмоционально закрытым и слишком осторожным человеком.

Изначально она и с Крейгом использовала тот же паттерн поведения. Но Крейг как партнер по взаимодействию полностью отличался от ее родителей. Наблюдая, как он взаимодействует со своей семьей, Дженнифер видела, что разлады и расхождения отнюдь не выбивают его из колеи. Он замечал ее тенденцию замыкаться в себе, ценил ее сдержанность — она никогда не давала волю гневу. И Дженнифер научилась доверять ему до такой степени, что, когда ее переполнял гнев, могла позволить себе выплеснуть его, а не уходить в себя, как прежде.

Сброшенный со стола обед ознаменовал признание того, что в их жизни есть место и разладу, и восстановлению. Пережив этот случай и множество других сложностей, характерных для нормальной любви, Дженнифер открыла для себя иную модель отношений. Она по-новому осмыслила мир — как место безопасное и полное надежды, смогла позволять себе и ссоры, и споры, сознавая, что после них станет еще ближе к Крейгу. И хотя смысл, который он вкладывал в отношения, был гораздо менее тревожным, чем у Дженнифер, у него тоже появилось пространство для роста: он стал обращать внимание на собственное поведение, свои эмоциональные отлучки, понимая теперь происхождение реакций Дженнифер. Крейг узнал, что не у всех взаимоотношения складываются так же надежно и просто, как в его семье. Он научился видеть.

Создание смысла — что это такое?

Так что же имеется в виду под созданием смысла? Мы вполне можем пользоваться терминами понимание или осознание идеи, но эти процессы подразумевают сознательное мыслительное усилие. Джером Брунер, первым описавший данную концепцию, был прежде всего исследователем когнитивных процессов, а потому рассматривал создание смысла с точки зрения языка и познания. Исследования в рамках эксперимента «Каменное лицо» показали, что человек создает смыслы задолго до того, как обретает способность выразить их словами. Создание смыслов — процесс, протекающий на множестве уровней психологического и биологического опыта, в нем участвуют генетика, нервная система, вегетативная нервная система и двигательная система. Постигая самые разные уровни ощущений — распознавание, обдумывание, понимание, зрение и даже обоняние, — человек вырабатывает осмысление себя в мире. Информация, которую люди включают в свои отношения с другими людьми, состоит из множества слоев ощущений, движений и эмоционального опыта. Переработать его способен только человек.

Психоаналитик и пионер исследований в области развития младенцев Луис Сандер говорил об открытом пространстве — наполненном возможностями метафорическом пространстве между младенцем и теми, кто о нем заботится, в котором возникает и развивается понимание младенцем самого себя. В этом пространстве у него развивается понимание собственной уникальности. В постоянном контакте с людьми малыши сначала не понимают, а затем начинают осмысливать мотивацию и намерения других; таким образом у ребенка создается смысл себя в мире.

Эксперимент «Каменное лицо» ярко продемонстрировал, что дети рождаются со способностью влиять на собственный мир и обладают врожденными умениями взаимодействовать с окружением. Столкнувшись с еще не знакомым ему «каменным лицом» матери, ребенок, чтобы снова вовлечь ее в общение, прибегает к различным стратегиям. «Каменное лицо» — экспериментальная ситуация, в которой испытывается способность детей создавать смысл из собственного опыта. Если бы малыши умели говорить, то описали бы материнское невзаимодействие словами «Это не имеет смысла». Продолжительность периода «каменного лица» во время эксперимента в зависимости от протокола исследований менялась, но в среднем он не превышал двух минут. Попробуйте-ка сохранять бесстрастное выражение на протяжении двух минут, когда кто-то из друзей или близких пытается привлечь ваше внимание, — поверьте, вам покажется, что прошла вечность! Такая продолжительность вызывала более мощную реакцию, благодаря которой мы смогли заглянуть в процесс создания ребенком смысла.

Малышка, уже успешно проходившая через разрывы к восстановлениям, испытывая вызванный экспериментом стресс, задействует различные стратегии, чтобы справиться с ним. Она указывает куда-то ручкой, потягивается, использует разные приемы, пытаясь восстановить связь. Девочка демонстрирует субъектность, то есть чувство, что она управляет собственной жизнью и способна эффективно воздействовать на свой мир. Если бы она могла выразить свой опыт словами, то сказала бы: «Я не понимаю, почему мама меня игнорирует, но знаю, что если продолжу свои попытки, то смогу снова привлечь ее внимание». Ребенок, который прошел через несколько удачных попыток восстановить связь, не чувствует себя беспомощным, напротив — он развивает способ взаимодействия со своим миром, в котором присутствует надежда. Маленькая девочка извлекла особый смысл из своего опыта — оптимистичное ожидание, которое формирует у нее чувство жизнестойкости (эту концепцию мы рассмотрим подробнее в главе 5). А ребенок, перенесший разрыв отношений, но имеющий ограниченный опыт их восстановления, напротив, создает негативный смысл: «Ты меня не любишь», или «Я не могу тебе доверять», или «Я беспомощен» (подробнее об этом поговорим в главе 8).

Оказалось, что паттерн взаимодействия, создающий смысл, со временем не меняется. Мы провели эксперимент «Каменное лицо» с участием пятидесяти двух младенцев и их мам, а через десять дней повторили и увидели, что в обоих случаях дети использовали одни и те же стратегии для привлечения внимания матерей и успокаивания себя. Если в парах «мать — дитя» у малышей не было возможности перейти от разрыва к восстановлению, они демонстрировали печаль, уход в себя или самоустранение. Младенцам с трудом удавалось овладеть собой, их движения были дезорганизованными, а некоторые падали духом и затихали. Такие реакции свидетельствовали о том, что дети чувствовали себя беспомощными.

Мы перешли на новый уровень понимания наших первоначальных открытий, используя парадигму «каменного лица» в исследованиях с участием родителей, страдающих депрессией. Участникам раздали опросники для выявления симптомов заболевания, а затем интервьюировали тех, кто набирал высокие баллы, и обнаруживали случаи клинической депрессии. Затем сравнивали видеозаписи пар, в которых у матерей депрессии не было, и пар с матерями, страдающими депрессией, то есть искали совпадения (когда мать и дитя что-то одновременно делали, например смотрели друг на друга и улыбались) и несовпадения (когда они делали что-то вразнобой: ребенок смотрел на мать и улыбался, но та сохраняла грустное выражение лица). Мы пытались вычислить среднее время, необходимое для того, чтобы пара перешла от несовпадения к восстановлению, и обнаружили, что если у матери депрессия, то несовпадения или нестыковки наблюдались гораздо чаще, а на переход к восстановлению требовалось больше времени. Было также обнаружено, что чем больше времени нужно на восстановление, тем выше уровень гормона стресса кортизола, содержащегося в слюне ребенка.

Дети матерей, страдающих депрессией, замыкались в себе, пытались самостоятельно снять стресс или искали успокаивающие их предметы. Такой паттерн взаимодействий рано становится неотъемлемой частью существования ребенка в мире и по мере роста и развития переносится на новые взаимоотношения.

Но в главах 9 и 10, где речь пойдет о взрослых, мы расскажем о главном в этих открытиях: ранний паттерн взаимоотношений не зафиксирован раз и навсегда. Каждый из нас способен меняться и расти всю жизнь благодаря сложностям взаимодействий с детьми, супругами, друзьями, учителями, психотерапевтами и множеством других людей. Человек, для ранних взаимоотношений которого характерен недостаток возможностей восстановления, все-таки имеет шанс исцелиться с помощью нового набора ежемоментных расхождений и восстановлений.

Тех, кто застревает в проблемных взаимоотношениях, не покидают чувства безнадежности и тревоги. Вам кажется, что вы не в силах изменить обстоятельства. Но способность к действиям, как и надежда, нарабатываются неоднократно повторяемым процессом движения от разлада к восстановлению общения с близкими людьми.

С самого рождения

Создание смысла начинается с первого движения новорожденного — вспомните прекрасный танец, который называется грудным вскармливанием. Давайте посмотрим на него с точки зрения Адити, только что ставшей матерью, а затем с позиции ее новорожденной дочери Таниши. Их взаимодействие возникло не через часы или минуты, а через секунды после появления Таниши на свет, и с этого момента она начала создавать смысл себя в окружающем мире.

Адити волновалась, ожидая рождения дочки. Это был ее первый ребенок, и она боялась предстоящих трудностей. Прошло уже несколько часов после родов, она пыталась приложить постоянно кричавшую малышку к груди, но та мешала ей — трясла ручками, и движения становились все более хаотичными. Адити, нежно уговаривая Танишу, туго запеленала ее и вскоре почувствовала, как тельце девочки расслабилось, а настойчивый крик начал стихать и вскоре прекратился. Таниша уснула, а потом проснулась и принялась энергично сосать грудь. Наконец-то Адити испытала ощущение невыразимого покоя. Смысл, который она вынесла из данного опыта, выраженный словами, мог бы звучать так: «Я могу это сделать» или «Я понимаю своего ребенка».

А теперь взглянем на ту же ситуацию с точки зрения Таниши. Ее маленькое тельце извивалось. Она все кричала и кричала, размахивая ручками. Ей что-то засовывали в рот, но она не знала, что с этим делать. А потом услышала мягкий, нежный шепот, ее завернули в теплое одеяльце. Дыхание девочки замедлилось, она прижала ручки к груди. Тельце расслабилось, потому что крик о помощи, который издавала ее незрелая нервная система, был услышан, и вскоре она заснула. После короткого сна малышка успокоилась, силы восстановились. И когда мама снова поднесла ее к груди, она перестала сопротивляться и принялась сосать. Смысл, созданный Танишей, можно выразить словами «Мне ничто не угрожает».

Первое взаимодействие, когда дочери и матери удалось прийти к согласию, стало началом их любви. Адити поняла, что Таниша устала, а ее нервная система испытывает стресс. Чтобы успокоиться, девочке требовались мамина помощь и короткий освежающий сон, после чего она была готова к кормлению. Этот процесс, занявший немного времени, позволил Танише принять пищу (буквально), но и в переносном смысле дал пищу новой идентичности Адити как матери, в результате чего она обрела уверенность в своих силах.

Именно о таком опыте говорил Луис Сандер, называя его моментом встречи. В 1977 году он писал: «Современные исследования раннего младенческого возраста дают нам удивительные свидетельства начала человеческого существования, обычно в контексте высокоорганизованной системы взаимоотношений с окружающим миром. Эта система состоит из двух живых, активно саморегулирующихся, очень сложных и адаптивных компонентов — младенца и того, кто о нем заботится. При этом можно сказать, что каждый из этих компонентов уже сам по себе осуществляет определенную деятельность». Сандер определял период новорожденности как время, когда две отдельные уникальные личности — новорожденный и тот, кто о нем заботится, — знакомятся друг с другом. Когда Таниша и Адити вместе преодолели первый момент нестыковки, удовольствие от встречи друг с другом стало пищей для обеих.

Процесс перехода от непонимания к восстановлению намного важнее всего, что люди делают или говорят в любой сложной ситуации. Самое главное — именно процесс.

Обобщающая теория

Подробно анализируя взаимодействия между родителем и ребенком, мы снова и снова убеждались, что для первых любовных взаимоотношений характерна не синхронность, а рассогласованность, и задавали себе вопрос: «Какова цель таких сбоев?» Ответ был найден в научной теории, применимой к самому широкому спектру дисциплин — от физики до психологии.

Согласно теории открытых динамических систем, все биологические системы, в том числе и люди, функционируют за счет встраивания новой информации в уже имеющиеся конструкции, в результате чего возникают другие конструкции, всё более сбалансированные и сложные. Системы, не способные усложняться, утрачивают энергию и больше не развиваются — вспомним дядюшку Гарри, который на семейных обедах в честь Дня благодарения разглагольствует о политике с точки зрения закоренелого консерватора и отметает любые иные взгляды родственников. Системы, открытые для информации, продолжают развитие — например, кузина Сью и кузен Пит всегда находят время, чтобы обсудить сложную ситуацию, понять мотивации и намерения друг друга и таким образом совместно выработать новое понимание и новые подходы. Энергия, получаемая при обретении и встраивании новой информации, обеспечивает рост и развитие.

Эта идея применима не только к человеческим взаимоотношениям, но и к самому происхождению жизни! В книге «Краткая история времени»[4] прославленный физик Стивен Хокинг пишет о том, что жизнь на Земле эволюционировала благодаря ошибкам, сбоям. Поначалу в земной атмосфере отсутствовал кислород, поэтому не было и жизни. Примитивная жизнь возникла в океанах благодаря случайным комбинациям атомов — сложным структурам, которые называются макромолекулами. Хокинг рассказывает о том, как ошибки и сбои в воспроизведении привели к возникновению новых структур:

«Иногда при воспроизведении могли произойти ошибки[5]. Большей частью они состояли в том, что новая макромолекула не могла воспроизвести себя и в конце концов разрушалась. Но временами в результате этого возникали новые макромолекулы, даже более способные к самовоспроизведению, что давало им преимущество, и они стремились заменить собой первоначальные. Так начался процесс эволюции, в ходе которого появлялись все более и более сложные организмы, способные к самовоспроизведению. Первые примитивные живые организмы потребляли различные вещества, в том числе сероводород, и выделяли кислород. В результате земная атмосфера постепенно изменялась, и возникли подходящие условия для развития более высоких форм жизни — рыб, рептилий, млекопитающих и, наконец, человеческого рода».

Макромолекулы в предложенной Хокингом модели происхождения жизни — пример открытых динамических систем. Перемещаясь, макромолекулы врезаются друг в друга, их внешние границы разрушаются, и они реорганизуются в новые конфигурации. Пройдя на протяжении времени через множественные сбои, макромолекулы реорганизовались таким образом, что стали производить кислород. Люди подобно макромолекулам сталкиваются друг с другом и благодаря сбоям, присущим этим взаимодействиям, развивают все более сложное ощущение себя в мире.

Новая информация не просто поглощается. Она в определенной степени насильственно вторгается в мозг человека, заставляя его трансформировать прежнее ощущение себя в мире. И благодаря этой трансформации создается новый, иной смысл.

Люди, проходя через данный процесс вместе с другими — теми, кто заботится о них в раннем детстве, или, со временем, с друзьями, коллегами, партнерами, — создают новый способ совместного существования, познания себе подобных. Избегая периодов разногласий (или ошибок), они не растут, не меняются и по-настоящему не узнают друг друга.

Процесс сбоев и восстановлений в человеческом взаимодействии генерирует энергию — образно говоря, выделяет «калории», необходимые для развития. В ходе этого путаного, неупорядоченного процесса мы получаем информацию о других и о себе, которая становится пищей для развивающегося мозга.

В контексте физики теория об открытых динамических системах «холодна». А человеческий опыт «горячий», поскольку им управляют эмоции. Применяя данную теорию в отношении людей, мы видим, как вслед за разочарованием и утратами, порожденными сбоем, приходит ощущение глубокой радости и цельности, рожденное восстановлением связи. Это истинное удовольствие стимулирует рост и развитие.

Дисфункциональные паттерны взаимодействия в отношениях — закрытые системы. Их жесткость позволяет людям удерживаться на знакомом им уровне сложности и цельности, даря иллюзорное ощущение безопасности. Но, не чувствуя себя защищенными в сумятице и путанице взаимоотношений, они придерживаются фиксированных паттернов взаимодействия, что не способствует росту и переменам (в главе 3 мы подробно поговорим о достижении чувства безопасности). Дженнифер и Крейг на собственном опыте поняли, что застывшие, жесткие паттерны препятствуют сближению. Переживая периоды внутренних сбоев и несогласованности, мы обретаем новые источники энергии.

Создание смысла на генетическом уровне

Миллиарды лет назад в процессе сбоев и восстановлений на планете Земля возникла жизнь. Теория Дарвина об эволюционных изменениях описывает, каким образом мутации, или ошибки, возникая в парах оснований ДНК живых организмов, приводили к индивидуальной изменчивости. Подобно макромолекулам Хокинга, некоторые из них воспроизводились и развивались, порождая замечательное разнообразие видов, уникальным образом приспособившихся к конкретному окружению. Этот процесс ошибок и исправлений происходит на протяжении миллионов лет.

Но оказалось, что функции генов живого организма меняются даже на протяжении его жизни! Данные исследований новой, быстро развивающейся области знания — эпигенетике — привносят новые аргументы в извечный спор «природа или воспитание». Согласно этим исследованиям, гены не предопределяют судьбу, а представляют собой особые последовательности нуклеотидов ДНК. Сама по себе ДНК неизменна, но гены в зависимости от окружения могут активироваться или деактивироваться. К нуклеотиду прикреплена молекула, обычно метильная группа, которая меняет характер экспрессии гена. Этот процесс называют метилированием. Например, определенный ген в стрессовом окружении может привести к депрессии, но в благоприятной среде он ведет себя иначе.

Вы наверняка помните из школьных уроков биологии, что гены кодируют белки, а отнюдь не смысл. Но эти белки определяют нашу реакцию на окружение. Изменения в белках влияют, например, на то, как мы усваиваем питательные вещества и как реагируем на стресс. Например, когда гены инициируют выработку слишком большого количества кортизола, тело и мозг воспринимают такое изменение как ощущение беспокойства.

Приведенная ниже история иллюстрирует создание смысла в наших генах.

Зима 1944 года получила в Голландии название Голодной зимы. Голландские железнодорожники объявили забастовку: они не желали перевозить нацистские войска и оружие. В ответ нацисты перекрыли поставки продовольствия в Западные Нидерланды. К концу войны, к маю 1945 года, от голода там умерли более 20 тысяч человек. Исследования детей, зачатых и выношенных во время голода, служат иллюстрацией к интересной генетической истории.

В ходе многочисленных исследований таких детей тщательно изучали на протяжении многих лет. Повзрослев, они весили несколько выше среднего. В среднем возрасте у них наблюдался повышенный уровень триглицеридов и холестерина, они чаще страдали от ожирения и заболеваний, связанных с нарушениями метаболизма, например диабета. Долгосрочное исследование мужчин в возрасте от 18 до 63 лет с изучением отдаленных результатов показало, что уровень смертности среди перенесших Голодную зиму в утробе матери тоже оказался на 10% выше, чем у их ровесников, чьи матери не подверглись такому испытанию.

Поскольку у периода голодания были четко определенные начало и конец, он стал уникальным и неожиданным полем для генетических исследований. В ходе этого эпигенетического (буквально — «надгенного») процесса экспрессия некоторых генов плода в утробе матери менялась, чтобы приспособиться к нехватке питания. Изменения касались не последовательности генов, как при генетических заболеваниях вроде муковисцидоза или мышечной дистрофии, — они затрагивали их экспрессию, или программирование.

Ген PIM3, участвующий в сжигании питающего тело топлива, производит белки, играющие важную роль в обмене веществ. Этот ген — судя по всему, во время пребывания плода в утробе матери — в процессе адаптации к нехватке питательных веществ дезактивировался, тем самым замедлив метаболизм плода. Плод же в каком-то смысле «предвидел» свое будущее, где окажется недостаточно пищи. Но после войны, когда еда стала доступной, эти дети в результате замедленного метаболизма набирали больший вес, чем их братья и сестры, развивавшиеся в обычных условиях. Организм переживших лишения по-прежнему был настроен на голод. А у детей, не испытывавших нехватки питательных веществ в период внутриутробного развития, не наблюдалось и генетических изменений, обернувшихся в будущем проблемами с метаболизмом или ожирением.

Во время Голодной зимы произошла нестыковка между условиями развития плода и средой, в которой ребенок оказался после рождения. Исследования последних лет показали, что эпигенетические модификации могут передаваться и последующим поколениям, влияя на различные фенотипические проявления у детей и даже внуков.

Надежда — в эпигенетике

Вас беспокоит мысль о том, что ваш жизненный опыт отразился в ваших генах и вдобавок вы несете в них опыт предков? Мы встречали людей, которые очень переживали по этому поводу, особенно если знали, что опыт предыдущих поколений был тяжелым и травматичным. Но по здравом размышлении можно сделать вывод, что эпигенетика преподносит нам урок надежды. Если экспрессия гена может меняться в зависимости от одних обстоятельств, то со временем она изменится и в других условиях.

Многие родители рассказывали о своих страхах, опасаясь, что их малыш, часто устраивающий истерики или создающий иные сложности во взаимоотношениях, вырастет трудным ребенком и со временем «станет таким, как дядя Билли», обладающим целым набором душевных расстройств. Каждый из нас наследует половину генетического материала от матери, а половину — от отца, причем гены передаются от поколения к поколению. Но исследования в области эпигенетики свидетельствуют о том, что если ребенок и несет в себе такие же гены, как у дядюшки Билли, то их воздействие на его поведение и развитие будет меняться в зависимости от обстановки, в которой он растет. Рэйчел Йехуда из медицинской школы «Айкан» при больнице «Маунт-Синай» изучала детей и внуков, выживших в холокост, пытаясь понять, как окружающая среда влияет на работу генов. В истории, которую вы сейчас прочитаете, рассказывается о выросшем ребенке бывших узников гитлеровских концлагерей.

Хильда и Карл попали в Освенцим детьми. В лагере они не знали друг друга. После войны оба вместе с выжившими родственниками эмигрировали в США, познакомились уже в Нью-Йорке, поженились и вырастили детей. Их организмы, и в частности нервная система, извлекли смысл из постоянной смертельной опасности, которой они подвергались во время войны. Эпигенетический процесс изменил их реакцию на стресс. В ответ на угрожающую действительность экспрессия отвечающих за выработку кортизола генов возросла, но в обстоятельствах, требующих сверхбдительности и сверхосторожности, повышенный уровень этого гормона помогал им адаптироваться, что, в сущности, служило их спасением. Те же эпигенетические изменения — сверхактивность регулирующих продукцию кортизола генов — передались и их сыну Эрику.

Но Эрику, жившему в относительно безопасном Нью-Йорке, не требовалась такая повышенная реакция на стресс, то есть в дополнительном кортизоле его организм не нуждался. Эпигенетический смысл, порожденный у родителей военными травмами и полученный с их генами, не соответствовал обстановке, в которой он появился на свет. Чтобы изменить полученный Эриком генетический смысл, потребуются время и множественные, непрерывно возникающие возможности извлечения нового смысла, то есть бесчисленные сбои и восстановления. Эти моменты были необходимы для устранения несоответствий между активностью его генов и сравнительной защищенностью послевоенной Америки.

К сорока годам жизнь Эрика, на первый взгляд, сложилась удачно: стабильный брак с Деворой, успешная карьера финансиста, двое здоровых сыновей. Однако его мучила тревожность, отягощенная постоянными сомнениями в себе. Эрик относился к себе крайне критично и, несмотря на внешние признаки, не считал себя успешным человеком, а его достижения удовлетворения не приносили.

Почти все свободное время он проводил в спортивном зале, полагая, что если ему станет комфортно в собственном теле, то беспокойство и неудовлетворенность собой перестанут грызть его. Но после сорока тревога только усилилась. Эрик стал фанатом здорового питания, на завтрак и обед ел только белковые смеси, а семейные ужины превращались в мучения для окружающих, так как он заставлял всех питаться исключительно «полезной» пищей.

Проблемы Эрика коренились не только в его генетическом наследии, но и в обстановке, в которой он рос. С самого раннего возраста он усвоил, что любая неожиданность, любой легкий стресс вызывает у родителей приступ беспокойства, и научился гасить эти проявления. Ко времени поступления в колледж юноша уже знал, что на вопрос матери «Как дела?» надо всегда отвечать: «Прекрасно!» Если ответы были иными, она любой разговор завершала вопросом: «Но у тебя точно все в порядке?», и он сдавался и отвечал: «Да, мама, все хорошо». Отец же от всего отстранялся, часто бывал погружен в себя. Узнав больше о том, что пришлось пережить отцу во время войны, Эрик понял, что его отрешенность была попыткой преодолеть владевшую им бесконечную печаль. Родители изо всех сил старались сделать мир семьи упорядоченным и безопасным. И когда вдруг в разговоре возникала тема холокоста, отец неизменно подчеркивал, как чудесна их нынешняя жизнь, упорно отказываясь вспоминать о прошлых травмах.

Жесткая приверженность Эрика к здоровому образу жизни оказывала разрушительное воздействие на его семейные отношения. Девора посоветовала мужу обратиться к психотерапевту. Она не хотела, чтобы сыновья росли в такой же обстановке напряжения и страха, как ее муж в детстве. Эрик понимал, что жена права и надо что-то менять. Однако все его знания о психотерапии отличались от того, что он постиг при работе с доктором Олдсом.

Голод по осмыслению

После первой сессии Эрик почувствовал мощную связь с доктором, которая, как он вспоминал спустя годы, возникла благодаря прежде недоступному ему ощущению безопасности. Примерно к середине разговора он ощутил, что доктор Олдс способен понять его и помочь разобраться в мучительных, болезненных чувствах. Страх перед любыми разногласиями заставлял Эрика держать все в себе. Они с Деворой любили детей, однако в отношениях друг с другом вели себя скованно и держали дистанцию. С сыновьями Эрику было комфортно и легко, но эмоциональная близость с женой, которой она так ждала, напрягала его.

Вслед за первым визитом Эрик испытал состояние, хорошо известное в психоаналитической терапии: у пациента наблюдается регрессия, которую Винникотт назвал зависимым положением. В отношениях между пациентом и терапевтом намечается динамика, схожая с отношениями «родитель — дитя». Эти новые взаимодействия позволяют пациенту понять, а затем изменить нездоровые паттерны.

На протяжении сорока с лишним лет Эрик всеми правдами и неправдами старался держать себя в руках, отметая все сложные и сильные чувства, а теперь весь его эмоциональный опыт совершил мощный выброс. Он посещал психотерапевта дважды в неделю, и между визитами вел себя как вполне зрелый человек. Но неожиданно доктор Олдс отправился в отпуск, и напряжение стало для Эрика невыносимым. Он таинственным образом утратил способность есть: буквально боролся с собой, чтобы положить что-то в рот и проглотить. Когда доктор вернулся из отпуска и приступил к работе, эти проявления исчезли, но возникли вновь, когда ему снова пришлось куда-то уехать. За годы совместной работы проблема несколько сгладилась и Эрик наконец понял, что он всю жизнь испытывал «голод по осмыслению». Встретив человека, помогавшего ему разбираться в сложностях отношений, он впервые почувствовал, что этот «голод» утолен. Но при внезапном прекращении такого «питания» Эрик снова не мог принимать пищу. Так продолжалось до тех пор, пока мужчина по-настоящему не разобрался в своих чувствах.

Памятуя об истории семьи, не приходится удивляться тому, что родители не предоставляли Эрику пространства для восстановления. Мать вечно беспокоилась о нем, отец же держался отстраненно. Оба старались избегать обычных, каждодневных сложностей и сумятицы взаимоотношений. Мир родителей был раз и навсегда зафиксированным и хрупким. Доктор Олдс разительно отличался от них. Во время первого визита Эрик еще не мог сформулировать свои впечатления, но тем не менее сразу понял, что здесь можно выразить все свои чувства — и гнев, и любовь, и страх, — и доктор в любом случае будет на его стороне: и выслушает, и не станет постоянно требовать заверений, что у пациента все в порядке.

Но, возможно, самое главное заключалось в том, что Эрик вместе с доктором мог двигаться от разрывов и несовпадений к восстановлениям, и Олдс не боялся этого и охотно признавал свои ошибки. Как-то раз, в самом начале лечения, возникла путаница по поводу времени сеанса. Эрик приехал на встречу, увидел, что кабинет заперт, и испытал невыносимый ужас: он подумал, что с доктором что-то случилось. Подобно ребенку, столкнувшемуся с «каменным лицом», Эрик изо всех сил старался извлечь смысл из произошедшего. У него не хватало опыта столкновений со сложностями взаимоотношений, поэтому, встретившись с реальной нестыковкой, он впал в отчаяние. Но когда Эрик и доктор Олдс проработали эту ситуацию, их отношения стали глубже, что послужило поворотным пунктом на пути к исцелению.

В моменты сбоев и разногласий Эрик так же, как и его отец, уходил в сторону, самоустранялся, причем не только в отношениях с Деворой и родителями, но и с другими людьми. Но такой паттерн требовал жертв: Эрик не осознавал, что избегать негативных ощущений — тяжелая работа. Его пищевые предпочтения были проявлениями адаптации к тому состоянию, когда он старался держать себя в жестких рамках. Однако, чтобы добиться близости, ему следовало раскрепоститься и прекратить сдерживать свои эмоции. Доктор Олдс предоставил ему безопасное пространство, где они вместе могли трансформировать неосознанные реакции, в том числе реакции тела, в слова.

История исцеления Эрика подтверждается психотерапевтическим исследованием, демонстрирующим связь между понятием «восстановление после разрыва в альянсе» и выздоровлением. Психоаналитик Лестон Хэвенс отмечает важность «выживания после столкновения» пациента и психотерапевта — эта идея перекликается с сутью самых первых открытых динамических систем, описанных Хокингом. Концепция выживания после разрушения взаимоотношений напоминает динамику формирования Вселенной в результате Большого взрыва!

За пять лет лечения Эрику пришлось пережить множество разрывов и несостыковок, как больших, так и малых. Его ощущение себя как цельной личности окрепло, обсессивное стремление контролировать потребляемую пищу исчезло. Отныне его больше не пугали путаница, сложности, недостаточное понимание чего-либо; не было нужды и в строгих правилах в отношении еды. Он научился спокойно реагировать на разрывы и разлады с Деворой, а ведь прежде эти эпизоды вызывали у него лишь приступы гнева. Их близость крепла, и семья все больше и больше ощущала себя единым целым. Ко времени окончания лечения вокруг Эрика образовалось сообщество друзей и коллег, где он мог свободно двигаться от сбоев к восстановлениям. Доверие, которое выработалось в общении с доктором Олдсом, проложило путь к доверию к другим, открыв доступ в широкий мир социализации.

Эрик также примирился с ограничениями, поставленными перед ним родителями, и заново открыл для себя радость общения с отцом и матерью; зафиксированность их мира больше не пугала его. Он начал получать удовольствие от интеллектуально насыщенных, хотя и эмоционально отстраненных, отношений с отцом. И смог отвечать на потребность матери слышать, что «все в порядке», оставаясь самим собой.

Многие люди десятилетиями живут в отношениях, кажущихся более-менее стабильными, однако на деле бывают недостаточно близки и не ощущают себя цельными личностями (подробнее поговорим об этом в главе 8). Они осознают это, вступая во взаимоотношения, в которых чувствуют себя достаточно безопасно, чтобы преодолевать трудности без страха утратить себя.

Множественные пути создания смысла

Парадигма создания смысла в эксперименте «Каменное лицо» демонстрирует, что младенец способен создавать смыслы задолго до того, как у него разовьются части мозга, ответственные за образное мышление и язык. А опыт Голодной зимы в Голландии свидетельствует о том, что создать смысл может даже плод в утробе матери, у которого мозг вообще не сформирован.

В создании смысла участвуют психика, поведение и сознательное мышление, что нашло воплощение в выражении «доверяй своему внутреннему голосу». Сенсорная и двигательная, эндокринная и иммунная системы, вегетативная нервная система (отвечает за функции тела), генетика и даже микробиота — миллиарды живущих в кишечнике микроорганизмов — играют свои роли в процессе создания смысла на основе личного опыта. Все эти смыслы существуют наряду со смыслами, выражаемыми словами.

Но выраженная вербально неспособность Эрика принимать пищу в отсутствие доктора Олдса смысла не имеет. В детстве он не испытывал физического голода, но организм хранил память о нехватке эмоциональной пищи. Жесткая модель пищевого поведения до начала терапии имеет то же происхождение, что и чрезмерная реакция на отпуск доктора. Этих эпизодов, описанных словами, было недостаточно для изменения образа существования Эрика в мире. Обсуждение военной травмы, пережитой родителями, занимало лишь часть времени, которое он проводил в кабинете доктора. Обмен словами — не более, но и не менее, — происходящий здесь и сейчас, опыт сбоев и восстановлений — вот что питало происходившие в сознании Эрика перемены. Его разуму и телу было необходимо научиться новому способу взаимоотношений, свободных от жесткости и страха перед сложностями и неразберихой.

Когда самолет попадает в зону турбулентности, наш рациональный разум обычно говорит, что беспокоиться не о чем. Но желудок, который, кажется, выворачивается наизнанку, вспотевшие руки, непроизвольно вцепившиеся в подлокотники, свидетельствуют об обратном. Мы можем твердить себе, что от турбулентности еще никто не умер, но тело реагирует так, будто смерти не миновать. При встрече с бывшим боссом, который много лет назад наделал вам кучу гадостей, ваше сердце начинает колотиться, руки дрожат, а в голове все путается, хотя вы прекрасно осознаёте, что эта неприятная история осталась в далеком прошлом и думать о ней вообще не стоит. Дети, по природе своей натуры творческие и непоседливые, столкнувшись с жесткими школьными рамками, возможно, не сумеют облечь свой новый опыт в слова, например такие: «Я неспособен со всем этим смириться». Но у ребенка может, к примеру, внезапно развиться экзема — таким образом иммунная система пытается переработать данный опыт.

Страхи и фобии, которые кажутся иррациональными, будучи выраженными словесно, представляются лишенными смысла, на самом деле могут корениться в самом раннем, довербальном эмоциональном опыте. Эрик почти не помнил семейных выездов на Рокауэй-бич — он тогда был слишком мал, однако, будучи взрослым, испытывал страх перед океаном: боялся, что его захлестнет волна или медуза попадется под ноги. В этих конкретных страхах выражались напряжение и беспокойство, пережитые в раннем детстве. После сеансов с доктором Олдсом Эрик полюбил океан. Теперь волны восхищали его, и он радостно смеялся вместе с сыновьями, пытаясь кататься на серфе. Созданный им смысл океана как пугающего и ужасного в контексте новых взаимоотношений превратился в смысл позитивного, радостного события.

Ошибайтесь!

Далее мы поговорим о том, как современная культура, призывающая к совершенству во всем, бросает вызов главному уроку, извлеченному из парадигмы «каменное лицо». На самом деле именно ошибки предоставляют возможность для исцеления и роста. Недавно Клаудиа давала интервью для одного журнала, и ей задали вопрос: «В чем секрет успеха?» Она не колеблясь ответила: «Не бояться совершать ошибки». Для роста они необходимы. Работа над неизбежными малыми и большими сбоями делает нас сильнее, а нашу жизнь — богаче. В результате рождается что-то новое и непредвиденное.

Зигмунд Фрейд сказал: «Любовь и работа — вот краеугольные камни нашей человечности». Почему для одних любовь — это радость, а работа приносит им удовлетворение, в то время как другие увязли в нездоровых взаимоотношениях и безуспешно пытаются отыскать смысл и цель жизни? Исследования, предпринятые после эксперимента «каменное лицо», дают удивительный ответ. Родители, супруги, братья и сестры, учителя, врачи, коллеги по бизнесу — большинство из них считают, что все в жизни должно идти гладко. Но представление о том, что жизнь — как в работе, так и в любви — должна быть размеренной и бесконфликтной, неминуемо ведет к беде. Наше исследование, сосредоточенное на самых ранних любовных взаимоотношениях, показывает, что рост и креативность — плоды бесчисленных ошибок, неизбежно возникающих в ходе человеческих взаимодействий. Люди строят отношения, проникнутые доверием и близостью, путем восстановления ежемоментно возникающих разрывов, и вместе создают смыслы из своего опыта. Напротив, недостаток возможностей для сбоев и восстановлений приводит к беспокойству и недоверию. Люди перестают развиваться и рискуют погрузиться в состояние безысходности и уныния.

Осознавая это, можно сформулировать определение успеха, приемлемое для всех культур и каждого человека в отдельности. Успех, понимаемый как способность формировать близкие отношения и находить смысл в жизни, основан на преодолении неизбежных разрывов в самых тесных, самых страстных взаимоотношениях, причем преодоление это начинается с самого рождения.

Глава 2. Стремиться к лучшему

Мы растили детей, заводили романы, налаживали контакты с коллегами — и непременно совершали ошибки: что-то упускали, не то и не тех выбирали, а многие свои поступки позже сами же признавали неправильными. С младенчества до седых волос мы черпаем силы в человеческих взаимоотношениях, какими бы несовершенными они ни были. Таким образом мы обретаем энергию, необходимую для движения от дискомфорта и стресса к цельности и креативности и получаем удовольствие при восстановлении связей. Подобные мысли могут показаться парадоксальными, потому что многие ожидают совершенства и от себя, и от своих отношений. Концепция полной гармонии с важными для нас людьми обладает мистической притягательностью: мы стремимся к идеальным взаимодействиям и испытываем глубочайшее разочарование, потерпев фиаско.

Видеозапись одного эксперимента из серии «Каменное лицо» наглядно демонстрирует ловушки перфекционизма. Сначала мы видим пребывающих в полной гармонии мать и двухлетнюю дочь. Они играют с мягкими зверушками. Как только одна из них начинает произносить какую-то фразу, вторая ее заканчивает, словно обе читают мысли друг друга. Между ними нет непонимания, мысли полностью синхронны. Очень приятное зрелище! Но когда начинается эпизод с «каменным лицом», девочка полностью теряется, ее движения становятся лихорадочными. Исследователи, наблюдавшие самые разные реакции в такой ситуации, были настолько обеспокоены поведением ребенка, что поспешили сократить эту часть эксперимента. Мать снова становится интерактивным партнером, однако девочка, которая, как и другие малыши, в оригинальном эксперименте вела себя вполне адекватно, никак не может собраться. Она ловит ртом воздух, не в состоянии правильно отреагировать на попытки матери успокоить ее. Потом в ярости бьет мать и спрашивает: «Зачем ты так сделала?» В рамках эксперимента ответ на этот вопрос найти непросто. Но мать не понимает, что ребенок в стрессе, и восклицает: «Прекрати драться!» Она не осознаёт гнева дочери и задает совершенно неуместный вопрос: «Тебе стало грустно, да?» Эмоция, выразившаяся в поведении девочки, — точно не грусть и не печаль; возможно, мать наделяет девочку собственными представлениями о том, что та должна чувствовать. Ни мать, ни дочь не в силах восстановить разрушенное.

Отсюда возникает мысль, что, несмотря на наблюдаемое вначале совершенство взаимодействия, отсутствие опыта нарушения и восстановления связи не позволяет ребенку пережить даже недолгую потерю контакта с матерью. Развивающееся у девочки осознание себя в мире исчезает при временном отсутствии человека, который о нем заботится.

Ребенок, имеющий опыт повседневных разрывов и восстановлений, становится личностью, его внутренний голос подсказывает: «Я могу это изменить». Когда человек — в детстве или во взрослом возрасте — снова и снова проходит через разрывы и восстановления отношений, у него развивается субъектность, определяемая ранее как ощущение способности контролировать собственную жизнь или эффективно действовать. Такие люди воспринимают новые ситуации с оптимизмом, вооруженные позитивным эмоциональным зарядом. Но те, кто ожидает совершенства, упускают радость перехода от негативных событий к позитивным и сближения границ собственного «я» с границами других людей.

Подпись под фотографией, на которой трехлетняя Аяна обнимает полугодовалого Джереми, могла бы гласить: «Что происходит?» Аяна уже осознала, что в обществе принято улыбаться на камеру, в то время как в широко открытых глазах Джереми отражаются недоумение и растерянность: мальчика удивляет не только сам процесс фотографирования, но и все, что его окружает. На фотографии, сделанной 20 лет спустя, улыбаются и брат, и сестра; судя по выражению их лиц, молодые люди осознали свою идентичность в этом мире. Но каким образом ребенок познавал мир и в процессе познания становился уникальным, неповторимым Джереми?

Ежемоментные сбои и восстановления — это и есть процесс превращения малыша Джереми в молодого человека Джереми, а затем в старика Джереми. Работа, совершаемая при переходе от разрыва к восстановлению, обязательна для развития границ, отделяющих «я» от «ты» и от всех остальных. Чтобы это понять, снова обратимся к Винникотту. Он описывает, каким образом у ребенка возникает ощущение себя при столкновении с границами, установленными теми, кто о нем заботится. Дети вовсе не стремятся к совершенству и гармонии: нормальный ребенок, двигаясь по пути взросления, постоянно устраивает беспорядок и вечно все ломает. В адресованном родителям эссе Винникотт пишет:

«Что такое нормальный ребенок? Он что, только ест, растет и мило улыбается? Нет, он совсем не такой. Нормальный ребенок, если он верит отцу и матери, ломает все препоны. Он пробует свои силы, все время что-то разрушая, калеча, пугая, сметая с пути, отправляя в утиль, хитря, обманывая и присваивая <…> В самом начале ему абсолютно необходимо жить окруженным любовью и уверенностью (и как следствие ее — терпимостью), иначе он будет пугаться своих мыслей и собственного воображения, а это означает отсутствие прогресса в эмоциональном развитии»[6].

В окружении, где есть место для больших и сложных чувств, ребенок развивается в правильном направлении: у него присутствует ясное, позитивное представление «Я есть». Осторожно, не оскорбляя душу ребенка, человек, который о нем заботится, устанавливает границы поведения, тем самым передавая ему чувство безопасности, как бы говоря: «Для меня важны твои глубокие чувства. Я в любом случае буду с тобой. Ты не будешь одинок». В рассказе об эксперименте в начале этой главы очевидная неготовность матери к нестыковкам, сбоям, ее потребность быть идеально доступной может нарушить развивающееся у дочери осознание себя, тесно связанное с чувством субъектности.

Необходимое несовершенство

Жизни двадцатисемилетней Мэй могли бы позавидовать все ее друзья. Она следовала планам, предначертанным для нее родителями, в школе получала отличные оценки, участвовала во внеклассных мероприятиях, и в результате ее приняли в престижный колледж. Отец и мать, добившиеся успехов в академической деятельности, прочили ей карьеру преподавателя, и она послушно следовала их советам. Мэй поступила в магистратуру, начала встречаться с симпатичным учителем старших классов, который замечательно вписывался в культуру ее семьи. Отец и мать встретили его с распростертыми объятиями, и вскоре она ощутила легкий нажим с их стороны: пора бы дочери выйти замуж и обзавестись семьей. Девушка не противоречила родителям, пока ее отношения с потенциальным женихом не прервались. Он был замечательной партией для родителей Мэй, но не для нее.

Впервые она позволила себе не обольщаться блестящими перспективами, а рискнуть и погрузиться в сложное состояние неуверенности. Ее поддержала подружка — они были близки еще с начальной школы. Печальная, одинокая, Мэй тем не менее надеялась на лучшее, и этого было достаточно, чтобы по утрам заставить себя выбраться из постели. Девушка записалась в местный гимнастический зал. Теперь выходные полностью принадлежали ей, и она возобновила занятия плаванием, любимым с детства. Как-то на тренировке в бассейне она случайно столкнулась с членами команды мастеров, которые предложили ей присоединиться к ним. Теперь по субботам Мэй рассекала водную гладь вместе с другими опытными пловцами, и с каждом взмахом рук и ног ее тело наполнялось ощущением гармонии: девушке нравилась четкая последовательность, организованность движений. Даже если поворот не удавался, она все равно продолжала плыть. Как пишет психиатр Брюс Перри (см. главу 5), быстрые повторяющиеся движения, такие как ходьба, бег, плавание, играют важную роль в упорядочивании мыслей, поведения и эмоций. Мэй все полнее осознавала себя, чему в немалой степени способствовало воцарявшееся в зале после тренировки чувство товарищества.

Энергия, которую она черпала и в занятиях спортом, и в новых взаимоотношениях, помогла ей изменить сферу деятельности. Мэй поняла, что ей необходимы более основательные, более сложные взаимодействия с людьми, и решила стать социальным работником. Во время подготовительных занятий она встретила Честена. В отличие от ровных, абсолютно бесконфликтных отношений с предыдущим молодым человеком, с Честеном ей приходилось то ругаться, то восстанавливать отношения. Результатом стало глубокое чувство близости и прочной связи.

«Кто я такой? Где мое место? Что все это значит?» Такими вопросами мы задавались в детстве, но они так же значимы на протяжении всей жизни, пока мы развиваемся и меняемся. В работе «Элегантная неразбериха: размышления об исследованиях Эдварда Троника» психоаналитик Стивен Купер задает очень мудрый вопрос: «Каким образом два человека могут пребывать в полнейшей гармонии, если взрослые люди по большей части и представить себе не могут, куда заведет их собственный путь?» Стремясь наладить связь с другим человеком, мы приближаемся к его границам.

Мэй размышляла о своей жизни, вспоминая детство и стремление к совершенству, вновь переживая разрыв с прежним парнем, и с трудом узнавала в той девушке себя. Благодаря новому опыту и новым взаимоотношениям она создала более сложное, более истинное представление о собственном «я».

Мэй считала, что главные перемены в ее жизни произошли благодаря плаванию, новым друзьям, помощи клиентам в новой профессиональной сфере, взаимоотношениям с Честеном. Влияние детских достижений и переживаний на проблемы, возникшие после разрыва с прежним бойфрендом, было, по ее мнению, незначительным.

Сам по себе опыт взаимоотношений становится частью нашего организма и меняет смысл, который мы создаем о себе. Например, люди, которые находят исцеление, начиная петь в хоре. Во время репетиций участники проходят через бесчисленные циклы разрывов и восстановлений — как на индивидуальном уровне, будучи одним из голосов в хоре, так и во взаимоотношениях между хористами и дирижером. Неизбежные ошибки, совершаемые каждым во время исполнения сложных музыкальных произведений, необходимы для подготовки качественного выступления, а тяжелая работа по преодолению неразберихи и путаницы в отношениях ради создания единого звучания дарит удовольствие и радость, которую выступающие передают слушателям.

Изначальное несовершенство

Делясь своими наблюдениями и открытиями о космосе, Стивен Хокинг писал: «<…> один из основных законов Вселенной состоит в том, что ничто не совершенно <…> Без несовершенства не было бы ни вас, ни меня». Он понимал, что ошибки воспроизводства в результате столкновения макромолекул были необходимы для возникновения жизни на Земле. Хокинг рассуждал о необходимости несовершенства в мире физики, а Винникотт говорил о том же, размышляя о развитии человека с рождения.

В первые недели жизни человеческие существа, в отличие от других млекопитающих, невероятно беспомощны. Новорожденный хаотично размахивает ручками в примитивном рефлексе Моро[7]. У его паттернов сна нет ни ритма, ни логики. Он способен принимать пищу и испражняться в любое время суток. Причина такого поведения — в незрелом головном мозге. Такое поведение объясняется тем, что мозг новорожденного не до конца развит для обеспечения прохождения головки ребенка через родовой канал и примерно 70% роста мозга приходятся уже на период вне материнской утробы. И чтобы выстроить свой мир, новорожденный ребенок полностью полагается на того, кто о нем заботится.

Как может подтвердить любой родитель, забота о новорожденном — работа круглосуточная и без выходных. Согласно наблюдениям Винникотта, у матери, окруженной заботой и получающей поддержку (что не совсем характерно для нашей культуры), возникают более гармоничные отношения с ребенком. Винникотт говорит о «типично преданной матери», которая нормальным, естественным образом удовлетворяет потребности младенца. В первые недели, когда он совершенно беспомощен, а мать чувствует заботу о себе, возникает чувство единства родителя и ребенка.

Но такие гармоничные отношения — при условии, что и ребенок, и мать здоровы, — временны, они длятся около десяти недель, пока младенец не начнет обретать способность управлять собой. Его мозг развивается, тело растет, примитивные рефлексы гаснут, движения становятся более организованными. Винникотт отмечает, что в этот период мать должна «разочаровывать» ребенка — не пытаться немедленно удовлетворить все его потребности: теперь он должен развиваться самостоятельно. У нее появляется новая задача: она должна стать «достаточно хорошей матерью». Винникотт признаёт, что большинство матерей полностью заняты детьми в период беспомощности — а иначе и быть не может, — но позже они так же естественно превращаются в «достаточно хороших» матерей. Этим качествам по книгам не научишься.

Концепция достаточно хорошей матери часто трактуется упрощенно: те, кто заботится о ребенке, не должны пугаться своих ошибок. Однако в этой концепции отражается гораздо более глубокая истина: несовершенства необходимы для здорового развития. По Винникотту, несовершенства — или, пользуясь терминологией Хокинга, сбои — не только неизбежны, но и очень важны. Мать не обязана стремиться быть совершенной, ее дело — быть достаточно хорошей. Приспосабливаясь к ошибкам и несовершенствам матери, младенец познаёт неизбежные разочарования и учится справляться с ними. Так начинают формироваться границы между ребенком и другими людьми.

Именно в этом пространстве возникают зачатки саморегуляции, управления своим поведением, крайне важные для развития социальной компетентности. Управление своим поведением основывается на процессе переживания возникающих сбоев или неудач в общении с другим человеком (см. главу 4). В книге «Игра и реальность»[8] Винникотт писал:

«Хорошая, легкая среда на ранних этапах развития для каждого индивида является условием sine qua non[9], и это не нужно доказывать. Некоторые паттерны и тенденции роста могут быть унаследованы генетически, но все равно без хорошей поддержки со стороны социального окружения в эмоциональном развитии индивида ничего не произойдет. Заметьте, что в этом предложении отсутствуют прилагательные “абсолютная”, “совершенная” по отношению к роли окружающей среды. Эти определения подошли бы к машине, а человеческая адаптация со всеми ее дефектами и изъянами является неотъемлемой характеристикой легкого социального окружения».

Помимо научных трудов, Винникотт писал статьи, обращенные непосредственно к родителям, выступая в роли своего рода британского доктора Спока. В одном из таких эссе он писал:

«Если бы я был ребенком, я бы предпочел, чтобы моя мать терзалась всеми проблемами, характерными для человеческого существа, нежели быть воспитываемым кем-то, для кого все легко и просто, кто знает ответы на все вопросы и кому не знакомы сомнения».

Винникотт сочетал наблюдения педиатра и реальный опыт общения с родителями и детьми с работой психоаналитика. Взрослые пациенты, лежавшие на кушетке в его кабинете, по словам Винникотта, «регрессировали к зависимости» — подобно Эрику в начале работы с доктором Олдсом. Многие испытывали глубокое беспокойство, даже если периоды расставания с психотерапевтом были краткими, и остро реагировали на малейшие нарушения настроенности друг на друга, например если доктор чуть задерживался с ответом на какой-то вопрос, но при этом не впадали в отчаяние и могли объяснить, что с ними происходит. Эмоции, испытанные на стадии ранних взаимоотношений с теми, кто заботился о них в младенчестве, пациенты привносили во взаимоотношения с Винникоттом. Зигмунд Фрейд называл данный процесс переносом. Подобные взаимодействия дают возможность «заглянуть» в эмоциональную жизнь пациента в довербальный период его детства.

Опираясь на свой опыт, Винникотт создал концепцию «истинного “я”» и «ложного “я”». Он выслушивал признания взрослых, которые, подобно Мэй, не вполне уверенно осознавали себя. Благодаря опыту работы со взрослыми и детьми он пришел к выводу, что если мать не в состоянии удовлетворить все потребности ребенка, не всегда понимает его сигналы и ей на это требуется время, то она прокладывает для него путь адаптации к неопределенности, свойственной всем социальным взаимодействиям. Именно в таком случае ребенок развивает осознание себя, свое «истинное “я”».

И напротив: Винникотт наблюдал, как развивается «ложное “я”» — когда тот, кто заботится о ребенке, по ряду причин не может смириться с несовершенствами во взаимоотношениях. Вспомним видео, в котором девочка злится, а мать настаивает, что дочке грустно: можно представить себе повторяющиеся взаимодействия, при которых истинные чувства ребенка не принимаются, — малышка может «согласиться» с матерью, отвергнуть истинное чувство гнева и наконец загрустить, чтобы угодить ей. В истории Мэй мы наблюдаем то же «согласие». Следование гладкому пути, предначертанному семьей, исказило путь развития ее «истинного “я”».

Слишком хорошая мать

Достаточно хорошая мать способствует здоровому развитию ребенка тем, что не всегда реагирует на все его нужды: ее «промахи» растут в прямой пропорции с растущей у малыша способностью справляться с неудачами самостоятельно. А слишком хорошая мать в стремлении к совершенству может тормозить развитие, происходящее исключительно в результате сбоев и восстановлений.

Сара послала психотерапевту голосовое сообщение, в котором просила о консультации по поводу неудовлетворительного поведения трехлетнего сына. Между делом она сообщила, что может говорить по телефону только с 14:00 до 14:30, поскольку в это время Бен спит. Женщина пояснила, что с 8:00 до 9:00 у него завтрак, затем игра и утренний сон. В полдень сын обедает, в 12:45 отправляется на прогулку, ко сну готов к 13:45 и, наконец, в 14:00 засыпает. «Тогда я могу говорить», — заявила она взволнованным голосом. Очевидно, что мать тратит много сил на организацию своего дня вокруг потребностей ребенка.

Отношения Бена и Сары с самого начала складывались непросто: в результате осложнений после кесарева сечения женщине пришлось два дня провести в реанимации. Этот период было для нее эмоционально напряженным, но потом их жизнь с сыном стала «как в раю». Однако когда он начал ходить, многое изменилось. Теперь все дни и ночи были заполнены настоящими баталиями, поскольку Сара тщетно старалась так же безотказно и безукоризненно реагировать на все его потребности, как и в грудничковый период. Бен отказывался ложиться спать, буянил в детской группе и устраивал истерики при малейшем отклонении от его ожиданий, например если на обед подавали курицу, а он хотел пасту. Когда Сара рассказывала о происходящем, могло показаться, что истоки такого поведения лежат в раннем нарушении их взаимоотношений и что она винит себя в том, что «покинула» ребенка в первые недели, когда очень плохо себя чувствовала и не могла заботиться о нем. Но, поразмыслив, женщина признала, что ее мать тоже страдала от самопрессинга, стремясь к совершенству в воспитании Сары и ее брата, и ради детей пожертвовала своими потребностями, собственным «я». В детстве Сара чувствовала себя подавленной и потом вспоминала вечно озабоченную мать, эмоционально недостижимую и отстраненную.

Паттерн отношений, в которых увязли Сара и Бен, возник отчасти из-за ее стремления больше «не разочаровывать» сына, что, по ее мнению, случилось в первые дни его жизни и повлияло на их взаимоотношения. Но на самом деле все гораздо глубже, поскольку женщина повторяла модель заботы своей матери. Размышляя о межпоколенческом паттерне слишком хорошей матери, Сара не только приняла недостижимость совершенства, к которому стремилась, но и поняла, что ее терзания по этому поводу были излишни, а поведение Бена могло быть отражением ее тревожности. Осознав, насколько сильно перфекционизм воздействует на эмоциональное состояние и ее, и Бена, женщина испытала облегчение, у нее появилась возможность расслабиться.

Как только Сара позволила себе быть более терпимой к неразберихе и сумятице, неизбежным при существовании рядом с малышом, и согласилась с тем, что ее теперешнее состояние действительно может помочь Бену справиться с собой, их взаимное беспокойство утихло. Бывало, что ей не всегда удавалось по первому требованию напоить его из кружечки-непроливайки, и сын яростно протестовал. Однако, несмотря на подобные проявления, Сара по вечерам иногда встречалась с друзьями. Как только мать с сыном поняли, что подобные нестыковки вполне можно пережить, сон мальчика улучшился, он с удовольствием посещал детскую группу и обзавелся друзьями. Процесс сбоев и восстановлений позволил матери и сыну сформировать более здоровые отношения, а их вера друг в друга и в самих себя упрочилась.

Урок, который мы извлекли из этой истории, применим к любым взаимоотношениям на протяжении жизни. Стремление к совершенству во взрослом возрасте также способно создавать беспокойство и препятствовать росту.

Создание пространства для несовершенства

Члены правления компании, в которой работал Брайан, уже несколько месяцев пытались разобраться со сложной и вымотавшей всех проблемой. Они регулярно устраивали совещания, усаживались вокруг большого стола в конференц-зале и предлагали самые разные, подчас противоречивые решения. Некоторые участники этих совещаний имели, с их точки зрения, четкие представления о том, что и как следует делать, и они ни в какую не уступали другим членам правления, высказывавшим свои соображения. Процесс буксовал, споры и обсуждения не прекращались; многие даже стали бояться ходить на эти встречи. После очередного собрания подруга Брайана Кларисса, представитель местной общины, — она преподавала в танцевальной школе — отвела его в сторону и сказала: «А почему бы нам не провести следующую встречу у меня в студии?» Она предложила также начать встречу по-другому: перед обсуждением немного поболтать, поговорить о том, как прошел день. «И давай установим правило: просто выслушивать каждого выступающего, не прерывая», — добавила она. Брайан внял ее совету. Группа собралась в студии, и всем было предложено рассаживаться где угодно — те, кому не хватало стульев, могли воспользоваться ковриками для йоги, креслами-мешками, некоторые сели прямо на пол. Уже одно это ослабило напряжение. А потом Кларисса предложила проделать упражнение: все должны были встать, обойти комнату и выбрать партнера. В течение трех минут пары должны были рассказывать друг другу обо всем хорошем и плохом, что с ними случилось за неделю. Тот, кто слушал, не имел права прерывать рассказ или давать советы. В итоге все пришли к выводу, что такое упражнение отлично дисциплинирует. Когда наконец приступили к обсуждению проблемы, Кларисса еще раз доказала свое мастерство руководителя: пресекла поползновения прерывать выступающего и, не дослушав его, предлагать свои решения. Вооруженные опытом упражнения, выполненного в начале встречи, члены правления начали дослушивать до конца предложения коллег и только потом высказывали свои соображения. Неформальная остановка в студии действовала расслабляюще: теперь участники не опасались дать неверный ответ и не стремились немедленно прийти к идеальному решению. Более того: каждый начал задумываться о том, что, возможно, коллега не так уж и неправ. Участников вдохновил сам процесс, и новые идеи не заставили себя ждать. Неформальная обстановка, достаточное пространство и время для нерегламентированной работы над проблемой помогли упорядочить неразбериху в мыслях и найти действительно значимые решения.

Вот еще пример — история двух подруг. София и Изабель подружились еще во втором классе. У девочек было разное детство, но они быстро сошлись и уже не расставались. Когда София переехала на другой конец страны, дружба не угасла. Им нравилась одна и та же музыка, они вместе путешествовали, им было хорошо и спокойно друг с другом. Потом у обеих появились дети, и в прежде близких отношениях возникли первые трения: у женщин были разные взгляды на воспитание. Росли дети, и росли разногласия матерей. Когда детям пришла пора идти в школу, София приехала навестить Изабель, и женщины сильно поссорились. Позже ни та ни другая не могли точно вспомнить причину разногласий, однако подруги перестали общаться. А поскольку жили они в разных концах страны и у каждой были свои заботы, обе почти не вспоминали о случившемся. Годы шли. Подруги остро почувствовали утрату. Предпринимались робкие попытки помириться, однако в телефонных разговорах ощущались напряжение и неловкость. Прорыв произошел, когда София приехала в родительский дом на Восточном побережье. В это время у Изабель был отпуск. Женщины договорились встретиться в выходные и отправиться в пеший поход. Времени было предостаточно, и женщины наконец-то разобрались в произошедшем много лет назад. Долгая совместная ходьба сняла физическое напряжение, что позволило им провести эмоционально трудный разговор. Повторяющиеся ритмичные движения помогали слушать, и в результате каждая смогла объяснить свое видение ситуации. Обе женщины поняли, в чем заключалась причина разрыва, следовательно, они поднялись на новый уровень понимания друг друга и самих себя. В последующие годы, когда дети стали совсем взрослыми, подруги взяли за правило хотя бы раз в год, когда София приезжала навестить родных, подолгу гулять и разговаривать. Обе они оказались способны сохранить дружбу и присутствие в жизни друг друга на более глубоком и значимом уровне.

Работа над восстановлением разрыва, сбоя — как в определенный момент, так и на протяжении лет — позволяет нам расти и меняться. Истории, которые вы только что прочитали, доказывают, что новые смыслы возникают при совместном создании пространства, в котором можно выслушать другое мнение. И дело не только в том, чтобы найти правильные слова (в главе 9 мы подробнее поговорим об этом. В создании нового смысла на всех уровнях, включая двигательный и эмоциональный, должны принимать участие и наши тела.

Эволюционный взгляд

Одновременно с Дональдом Винникоттом, разрабатывавшем в Лондоне свою теорию, в Кембридже над теорией несовершенства трудился молодой педиатр Томас Берри Бразелтон. Он заметил, что у маленьких детей перед скачком в развитии наблюдается тенденция к нервному срыву. В предисловии к книге «Touchpoints» («Точки соприкосновения») — рекомендациях для тех, кто заботится о детях, — он писал: «Именно перед тем, как у ребенка происходит очередной прорыв по любой линии развития, в его поведении происходит сбой. Родители уже не могут ориентироваться на его прежние достижения. У ребенка часто наступает регресс в нескольких областях, его становится трудно понимать. Родители теряются, начинают беспокоиться. Но те родители, кто относится к такому сбою как нормальному и обязательно предшествующему новому уровню роста и развития, лучше понимают своего ребенка и не “вступают в бессмысленную борьбу”».

Эллен казалось, что как мать она не на высоте. После краткого — в несколько месяцев — периода, когда ее маленький сын Ной соблюдал паттерны нормального сна, все вдруг разладилось. Он просыпался по нескольку раз за ночь, причем уловить паттерн его пробуждений было невозможно. Мать разглядывала в Facebook фотографии друзей, у которых тоже были дети младенческого возраста, и не замечала на их лицах признаков чудовищной усталости, которую испытывала сама. От этого усиливалось чувство собственной неадекватности. Что только она не делала: каждый раз, когда Ной просыпался, брала его на руки и укачивала, позволяла ему кричать, пока он не уснет от усталости. Перед тем как положить ребенка в кроватку, она сама кормила и переодевала его, а когда Ной просыпался в два и в четыре часа ночи, бутылочку ему давал муж. Но Эллен все равно не спала и в результате днем не могла ясно мыслить. Постепенно безнадежность затягивала ее все глубже.

А потом Ной начал делать первые шаги. И почти одновременно с обретением способности к прямохождению сон также стал налаживаться. Теперь он реже просыпался по ночам. Методы, которыми пользовалась Эллен, чтобы укладывать его в первые месяцы жизни, снова возымели свое действие. Теперь она больше отдыхала, и туман депрессии начал рассеиваться.

Бразелтон глубоко сочувствовал и родителям, и детям. Он не только понимал, что ощущают дети, как они относятся к сбоям в установленном порядке, но и видел, с какими сложными комплексами приходится сражаться родителям, приспосабливаясь к новой жизненной роли. Родители с нереалистичными ожиданиями, с трудом понимающие поведение ребенка и его сигналы — не плохие родители; это растерянные родители. Чувства неадекватности и вины не позволяют им ясно видеть ситуацию, а беспокойство заставляет управлять поведением ребенка. Нередко они обращаются к педиатрам с просьбой о помощи.

И хотя в «Точках соприкосновения» Бразелтон говорит прежде всего о взаимоотношениях детей с членами их семей, предложенная им модель мышления относительно сбоев в детском поведении применима к любым сбоям на протяжении жизни. Эта модель включает в себя фундаментальные принципы теории открытых динамических систем (см. главу 1), а именно: беспорядок сам по себе рождает энергию, питающую развитие и движение вперед.

Культура перфекционизма

Для представителей современной культуры характерно ожидание совершенства как от себя, так и от взаимодействий с другими. Мы наблюдаем растущую нетерпимость к беспорядку и путанице. Найдите в поисковиках слово «перфекционизм», и на вас обрушится множество статей с заголовками типа «Молодые люди захлебываются в растущей волне перфекционизма», авторы которых рассказывают об исследованиях этого феномена. Для измерения уровня перфекционизма ученые пользуются Многомерной шкалой перфекционизма, разработанной в начале 1990-х годов психологами Полом Хьюиттом и Гордоном Флеттом. Данные одного исследования свидетельствуют о том, что с 1986 по 2016 год уровень перфекционизма среди студентов из британских, канадских и американских колледжей вырос на 33%. Ведущий автор данного исследования писал в New York Times: «Миллениалы чувствуют давление социальных сетей, заставляющее их сравнивать себя с другими и стремиться к совершенству». (В главе 7 мы подробнее обсудим эту тему.) Кэйти Герли, эксперт по вопросам воспитания, описывает «синдром совершенной девочки» на примере девятилетней Грейси, которая «уже распланировала всю жизнь наперед и не намерена совершать какие-либо ошибки на этом пути».

Стремление к совершенству заставляет целое поколение взрослых людей с самыми разными душевными расстройствами прикладывать неимоверные усилия к достижению идеала. Разработчики упомянутой выше шкалы пришли к выводу, что перфекционизм соотносится с депрессией, беспокойством, пищевыми расстройствами и другими эмоциональными проблемами. Изобилие книг, журналов и постов в соцсетях, описывающих, как правильно сделать то-то и то-то, множество вдохновляющих советов вызывают ощущение, что совершенство вполне достижимо — важно лишь найти правильный подход. Больше всего лайков собирают посты, предлагающие «Шесть шагов к идеальному браку» или «Десять советов по воспитанию жизнестойкого ребенка». Но предположения о единственно верном пути к успеху, рекомендации экспертов, убежденных в том, что действовать в любой ситуации надо именно так, а не иначе, создают иллюзию, будто любые сложности и путаница взаимоотношений легко преодолимы. Книги и статьи, предлагающие «практические советы» по достижению идеала, возбуждают тревожность и препятствуют росту. Для решения любой проблемы существует бесчисленное множество правильных способов, но конкретная проблема отношений между конкретными людьми имеет только одно решение: оно — внутри самих отношений.

О настроениях в обществе можно судить по дискуссиям, которые мы устраиваем после выступлений перед профессионалами. Педиатры, медсестры, консультанты по грудному вскармливанию, патронажные сестры и другие специалисты рассказывают о давлении, которое они испытывают со стороны пациентов, требующих четких ответов на вопрос «Что делать?» Многие признают, что такое большое значение, которое сейчас придается советам экспертов, подрывает естественный авторитет родителей, мешает им вместе с детьми развивать веру в себя и ставит под вопрос возможность справляться с проблемами самостоятельно.

По большому счету подобный характер советов и рекомендаций препятствует и процессу восстановления. Это не означает, что каждый должен следовать по пути проб и ошибок в одиночку, без какой-либо помощи. Но работа над сложными моментами взаимоотношений, в ходе которой вас услышат, выслушают, поддержат, — более эффективный и разумный путь, чем обращения к рубрикам готовых советов и ответов.

Выступая перед группами матерей маленьких детей, Клаудия в полной мере оценила желание «правильного ответа» на любой вопрос родителей, столкнувшихся с проблемой. Но она не дает ответов, а просто выслушивает рассказы мам, побуждает их доверять себе и поступать по своему разумению. Клаудия все время повторяет, что все матери, возможно, будут совершать ошибки, но именно такие промахи способствуют здоровому росту и переменам.

Одна мама хотела узнать, как реагировать, когда ее трехлетняя дочка швыряет через всю комнату туфельки: «Надо ли запрещать ей так поступать? Должна ли я пытаться узнать, что она в этот момент чувствует?» Клаудия помогла женщине понять, что может произойти, если она не разберется в ситуации. Предположим, мама решит твердо ограничить подобное поведение, а дочка закатит истерику. Значит, мама неправильно оценила способность дочери управлять собой. Понимая, что девочка устала и не в состоянии справиться с эмоциями, мать может изменить курс и вместо запрета найти способ успокоить ребенка. Но как реагировать, если она попытается поговорить с дочкой, чтобы понять, какие эмоции та испытывает, а девочка по-прежнему будет неуправляема? В данном случае мама, возможно, поймет, что сейчас дочери нужна именно твердая рука. Когда мать и дочь выработают совместное решение и каждая пройдет через опыт разрыва и восстановления, их взаимоотношения станут более зрелыми, углубится доверие друг к другу, потому что они вместе преодолели трудный путь.

Для описания надежных, защищенных взаимоотношений, в которых принимается и понимается любой опыт, Винникотт использует термин поддерживающая среда. Концепция поддерживающей среды предлагает альтернативу стремлению опираться на советы специалистов. Когда люди чувствуют, что их отношения серьезны, они работают над разрывами и разладами, а не избегают их.

Но как определить полноту взаимоотношений? И если сбои и восстановления — пища для души, а сложности и путаница необходимы для роста и близости, то что мешает людям погружаться в эту неразбериху? Пока в историях, с которыми вы уже познакомились, речь идет о том, что отношения не углубляются и не развиваются, если люди боятся неопределенности и в сложных условиях не чувствуют себя в безопасности. А когда понимают, что разлад не так уж страшен, их отношения становятся более здоровыми. В главе 3 вы узнаете о том, как тело и разум подсказывают нам, когда можно без опаски погрузиться в атмосферу неопределенности, неуверенности и неразберихи.

Глава 3. Как не бояться все испортить

С рождением Флоры привычный мир Елены, казалось, начал разваливаться. Сначала умер кот, любимец семьи. Затем у свекрови диагностировали рак. И хотя прогнозы врачей были вполне оптимистичными, Сэму, мужу Елены, пришлось чаще ездить к матери и ухаживать за ней. Он и раньше нечасто бывал дома — у него был свой бизнес, — теперь же Елена вообще его не видела. А тут еще добавился стресс: муж, естественно, очень переживал. Елена мучилась, не зная, как объяснить постоянное отсутствие папы трехлетнему сыну Маттео, для которого появление маленькой сестренки тоже было серьезным испытанием. Как же им справиться со всем, что на них навалилось, преодолеть неуверенность и упорядочить неразбериху, порожденную невеселыми событиями? Елена решила, что Маттео переживет сложную ситуацию легче, если она постарается сгладить острые углы, сделать вид, что ничего особенного не происходит. Но сын все больше капризничал и упрямился, а наказания — мальчика отсылали в его комнату — только ухудшали ситуацию. Елена понимала, что ее попытки игнорировать сложности неэффективны. Но когда к ним на несколько недель приехала ее мать, Елена почувствовала почву под ногами. У нее появились время и пространство, чтобы обдумать происходящее и предпринять шаги для восстановления их прежнего образа жизни. Чтобы больше времени уделять семье, она на полгода отложила учебу. (Елена готовилась получить степень специалиста по социальной работе.) Затем записалась в танцевальный класс «Мама и я», так как Маттео проявлял интерес к движению и музыке. Присутствие матери действовало на Елену успокаивающе: она больше не сомневалась в том, что сможет разобраться в сложных чувствах, которые испытывали члены ее семьи в трудное время.

Что побуждает нас пытаться снивелировать неизбежные жизненные неурядицы? Мы боимся, что трещина в системе приведет к полному краху. Но когда рушится мир, нам необходимо чувствовать себя в безопасности, ощущать уверенность в себе, чтобы найти силы снова все собрать воедино.

Пережившие холокост родители Эрика (см. главу 1) упорно избегали сложных чувств, считая, что только так они и смогут выжить. Для них было важно, чтобы все выглядело «нормально». В ответ на реальную угрозу у обоих развилась повышенная чувствительность физиологического характера. Когда человек не ощущает себя защищенным, его организм — самостоятельно, без контроля со стороны разума — старается избегать эмоциональных связей. И пусть разум твердит, что все в порядке и вы в безопасности, тело все равно будет чувствовать опасность.

Когда мы чувствуем себя в безопасности?

Давайте поближе познакомимся с процессом, благодаря которому наше тело создает смысл окружения как безопасного или опасного. Исследования в рамках парадигмы «каменное лицо» показывают, что маленькие дети создают смысл эксперимента как угрожающего им задолго до того, как у них разовьются отделы мозга, ответственные за сознательное мышление в словесной форме. Мы наблюдали это, изучая видеозапись шестимесячного малыша и его матери. В реальном времени мы ничего необычного не заметили, но, изучив запись покадрово, поняли, что ошибиться в сути взаимодействия невозможно.

Мать наклоняется вперед и трется носом о малыша. Ребенок хватает ее за волосы и не отпускает. Мать вскрикивает «Ой!», откидывается назад и делает сердитое лицо. Малыш отвечает на выражение лица матери даже не с удивлением, как будто увидел что-то незнакомое, — он распознает опасность. Автоматическая реакция матери, пусть и длившаяся всего секунду, пугает его. Ребенок резко отклоняется, как от удара, выставляет ручки вперед, поворачивается в высоком стульчике, а потом смотрит на мать, загораживаясь поднятыми руками.

Малыш еще не способен мыслить словами, но уже может распознать намерение в поведении другого человека. Он понимает: должно случиться что-то опасное, и выстраивает защиту. Мать, почти мгновенно тоже понимая это, быстро старается преодолеть разрыв и скорректировать его переживание.

Поначалу ребенок продолжает прикрываться ручками, но затем начинает улыбаться. Мать и дитя счастливо воссоединяются, опыт угрозы и восстановления теперь стал частью их смысла относительно друг друга и самих себя. Теперь оба знают, что могут преодолеть серьезное, даже пугающее несовпадение.

Такое взаимодействие матери и ребенка представляет собой один из бесчисленных моментов разрывов и восстановлений, способствующих здоровому росту и развитию. Малыш использует доступные ему участки мозга, чтобы создать смысл ситуации. Вегетативная нервная система, прекрасно функционирующая уже с момента рождения, представляет собой первичную систему создания смысла и оценки безопасности окружения.

За пределами реакции «бей или беги»

Вегетативная нервная система (ВНС), пронизывающая все части тела, воспринимает информацию из внешней среды и приспосабливает к ней среду внутреннюю — все это без участия сознания. Думая о восприятии опасной ситуации, мы сразу вспоминаем знаменитую реакцию «бей или беги», управляемую симпатическим отделом ВНС. Под влиянием гипоталамо-гипофизарно-адреналовой оси высвобождаются гормоны стресса, автоматически мобилизующие двигательную систему организма: сердце начинает колотиться, дыхание становится частым и тяжелым. Но такое простое объяснение оставляет за скобками важный момент: как люди ощущают опасность и реагируют на нее.

В отличие от симпатического отдела ВНС, парасимпатический отдел, функции которого обеспечиваются посредством большого, разветвленного блуждающего нерва, заставляет нас замереть: дыхание замедляется, сердцебиение нормализуется, кровяное давление снижается. Такая замедленность, умиротворенность, неподвижность способна объединять людей, но перед лицом опасности может и разъединять.

Согласно данным исследования Стивена Порджеса, нейробиолога из Университета Индианы, психологическое состояние человека служит своего рода воротами, которые могут открываться или закрываться для возникновения чувства доверия и сопричастности. Это ощущение формирует смысл из пережитого опыта и влияет на наши реакции.

Порджес называет способ, с помощью которого мы оцениваем безопасность или опасность ситуации, нейроцепцией. До его открытий ученые считали, что существуют лишь два пути, посредством которых нервная система вступает во взаимодействие с окружением. Если вы чувствуете себя в безопасности, значит, активирован парасимпатический отдел, и тогда вы спокойны. Если же считаете, что вам грозит опасность, активируется симпатический отдел, контролирующий реакцию «бей или беги», и вы начинаете действовать.

Но Порджес показал, что существует еще один вариант реакции нервной системы, тоже управляемой парасимпатическим отделом, соединяющимся посредством блуждающего нерва с каждой мышцей или органом двумя типами волокон. Один тип волокон — их Порджес называет развитой ветвью блуждающего нерва (также известен как миелинизированная ветвь блуждающего нерва, потому что каждое нервное волокно окружено изоляционным покрытием — миелиновой оболочкой) — активируется, когда вы открыты для чьих-то объятий, прямо смотрите кому-то в глаза, внимательно слушаете и воспринимаете то, что слышите.

Другими словами, когда вы социально вовлечены — это первый уровень симпатической реакции. При ощущении опасности включается ее второй уровень — «бей или беги». Третий же уровень управляется, по определению Порджеса, примитивной ветвью блуждающего нерва (немиелинизированной ветвью — у нее нет защитной оболочки). Вегетативные (парасимпатические) волокна блуждающего нерва вступают в действие перед лицом неизбежной, всепоглощающей угрозы. Классический пример: мышь, попавшая в пасть коту и притворяющаяся мертвой. Примитивный блуждающий нерв заставляет людей замирать, но это не значит, что они согласны на контакт. С помощью перечисленных трех способов нервная система определяет окружающее пространство как безопасное, то есть наделяет его смыслом (Порджес называет свою теорию поливагальной). Подведем итог: две ветви парасимпатической нервной системы играют основную роль в оценке окружения с точки зрения безопасности и нашей реакции на нее. Именно благодаря этой системе мы способны устанавливать социальные связи.

Представления о безопасности, основанные на выражении лица и интонации

Развитая и примитивная ветви блуждающего нерва служат первичными проводниками чувства безопасности и способности или неспособности к социализации посредством волокон, идущих к мышцам лица, среднему уху, гортани и сердцу. Порджес пишет: «Функционально система социализации основана на связи сердца и лица, которая соотносит сердечную деятельность с мышцами лица и головы».

Возможно, вы встречали фразу: «Он носит свое сердце на рукаве», то есть не скрывает своих эмоций, выставляет их напоказ. Но, по мнению Порджеса, биологически точнее описывать такого человека как «носящего сердце на лице». На способность устанавливать социальные связи указывают выражение лица и голос, интонации. Видеозапись, о которой мы говорили выше, демонстрирует, что маленький ребенок создает смысл опасности, ориентируясь на выражение лица матери и тон ее голоса.

Чарлз Дарвин в книге «Выражение эмоций у человека и животных» — труде, возможно, столь же значимом, как и «Происхождение видов», но гораздо менее известном, — описывает невероятно сложную систему лицевых мышц и столь же сложную систему мышц, задействованных в модуляциях и ритме голоса, свойственных только человеку. Для чего нужны эти мышцы? Мы понимаем, что взаимодействие безопасно и человек идет на контакт, распознавая состояние его вегетативной нервной системы по выражению лица и голосу, то есть, образно выражаясь, видим, что происходит у него внутри.

Блуждающий нерв управляет круговой мышцей глаза — orbicularis oculi, которая отвечает за приветливое выражение лица (вспомните выражение «улыбаться глазами»). Развитые волокна позволяют этой мышце двигаться. Но когда вы чувствуете опасность, в действие вступает примитивная ветвь блуждающего нерва, и тогда мышца остается неподвижной. Попробуйте улыбнуться так, чтобы в улыбке не участвовали глаза, и другие люди сочтут ее неискренней. Именно поэтому, общаясь с человеком, который улыбается, не используя круговую мышцу глаза, вы неосознанно чувствуете в нем фальшь.

Точно так же блуждающий нерв управляет крошечными мышцами среднего уха. При активации развитой ветви блуждающего нерва вы слышите все богатство звуков в музыке, природе, человеческом голосе. Когда вы ощущаете угрозу и бразды правления перехватывает примитивная ветвь блуждающего нерва, эти мышцы становятся менее подвижными, и в результате вы слышите звуки по-другому. Например, тиканье часов, почти неразличимое, когда вы спокойны, становится навязчивым и раздражающим.

Поведение малыша, которое мы наблюдали на видеозаписи, объясняется нейроцепцией. У него отсутствует сознательное «осмысление» того, что мама «рассердилась», эти понятия для него еще недоступны. Но за счет смысла, который создает в данной ситуации его вегетативная нервная система, он знает, что лицо мамы и ее голос представляют опасность.

Почему нам нужна социализация

Когда вы во всем видите опасность, чрезмерная выработка гормонов стресса наносит вред как вашему мозгу, так и телу. Но страдает не только симпатическая нервная система. При блокировке системы социальной вовлеченности у вас может «заболеть сердце», при этом не исключено, что вы действительно заболеете и, возможно, даже умрете. Блуждающий нерв влияет на иммунную систему, сердечный ритм, кровяное давление, работу внутренних органов. Одиночество, порождая хаос в хорошо отрегулированной системе, способно убивать. Исследования показывают, что у одиноких людей повышается риск сердечных заболеваний, артрита и сахарного диабета, они испытывают эмоциональные страдания, чреватые риском самоубийства.

Социальная изоляция и одиночество не одно и то же. Первое — объективный критерий социальных связей и взаимодействия, второе — субъективное восприятие изоляции. Вы можете чувствовать себя одиноким среди толпы. Возможно, с вами когда-нибудь случалось подобное: на каком-то мероприятии люди вокруг смеются и разговаривают, а вы чувствуете себя случайным аутсайдером. Одиночество среди людей особенно болезненно — такое состояние сходно с тем, что испытывает малыш в эксперименте «каменное лицо», когда мама одновременно и присутствует, и отсутствует.

Но почему мы страдаем от одиночества в окружении других людей? Порой в их обществе мы по ряду причин не чувствуем себя в безопасности и создаем угрожающий смысл: не можем достичь взаимопонимания с теми, кто, судя по всему, получает удовольствие от общения, ощущаем себя изолированными, отгороженными от них. В основе такой реакции нередко лежит личная история отсутствия опыта сбоев и восстановлений важных отношений. А тем, чья история взаимоотношений богата разрывами и восстановлениями, случайные социальные взаимодействия кажутся легкими и безопасными. Люди, создавшие проблематичный смысл социальных взаимодействий — то ли из-за того, что заботившиеся о них были эмоционально недоступными или, напротив, слишком настойчивыми и не допускали разногласий, то ли потому, что с ними жестоко обращались, — могут выказывать совершенно иную реакцию. При этом социальные договоренности не позволяют скрыться или открыто выразить свои чувства. Если тело — здесь на передний план выходит нейроцепция — чувствует угрозу, то в качестве защитного механизма включается примитивная ветвь блуждающего нерва. Такая реакция, происходящая за пределами сознательного понимания, способна создавать нечто вроде замкнутого круга, поскольку история невосстановленных разрывов препятствует исцелению через обретение социальных связей.

Трансформация принца Гарри

Тем, кто на основе прошлых взаимодействий создал смысл окружающего мира как представляющего опасность, в поисках нового смысла необходимо погрузиться в новые, безопасные взаимодействия. Перемены могут быть медленными, но глубокими.

Когда вы сегодня смотрите на принца Гарри и видите его теплую улыбку, слышите мягкий, полный сочувствия голос, становится ясно, почему Меган Маркл полюбила его с первого взгляда. Взгляды, которыми они обменивались на свадебной церемонии, наглядно демонстрируют деятельность миелинизированной, развитой ветви блуждающего нерва: на их лицах отражаются любовь и глубокая привязанность. Однако, глядя на многочисленные изображения Гарри и Меган до встречи друг с другом, особенно на ранние фото и видео принца, вы поймете, что в те времена мир не казался ему безопасным: по его лицу видно, что он ощущал беспокойство и угрозу.

Брак родителей Гарри с самого начала был несчастливым. Его называли запасным игроком: наследником трона всегда был его старший брат Уильям. На фотографиях, где Гарри изображен со своей матерью Дианой, мы видим по их искренним улыбкам и выражению лиц, что Диана очень любит сына. Но через год после развода с Чарльзом она трагически погибла — Гарри тогда было всего 12 лет. На всех снимках, сделанных после катастрофы, лицо принца застывшее, насупленное, и так на протяжении двадцати лет. У него явно были серьезные проблемы: он много пил, неподобающе себя вел.

Выражение лица Гарри на детских фотографиях со всей очевидностью демонстрирует состояние его вегетативной нервной системы. На фото из раннего детства он сидит на коленях у мамы — они на аттракционе в парке развлечений: оба сияют и открыты для социализации. На фотографиях Гарри-подростка и Гарри-юноши нет морщинок вокруг глаз, характерных для детских снимков и современных фотоизображений, его лицо окаменевшее. Даже на снимках, где он улыбается, вы не заметите теплоты во взгляде, полного спектра эмоциональной выразительности, очевидных в настоящее время. Это означает, что после гибели матери он находился во власти примитивной ветви блуждающего нерва в ответ на ощущаемую угрозу, исходящую от окружающего мира; сейчас же полностью проявляется работа развитой ветви. В мелодичном голосе последних интервью слышны живые, веселые нотки, приглашающие к общению.

Как же произошла эта трансформация? Известные факты из жизни Гарри позволяют предположить, что отношения, в которые он вступал, вряд ли позволяли ему преодолевать путаницу и нестыковки и полностью воспринимать их во всей сложности, тем самым обретая внутреннюю устойчивость. Но что может быть сложнее и одновременно согласованнее, чем королевская свадьба? На одном из фото мы видим принца, играющего в футбол с африканскими детьми, чьи родители умерли от СПИДа. Если приглядеться, становится очевидным, что в этих детях он узнаёт себя, потому что ему было хорошо знакомо чувство утраты, пустоты, которое он ощущал после смерти матери.

Гарри отправился на военную службу в Ирак[10], чтобы стать «просто одним из этих парней», и это решение дало ему возможность стать собой, или, по терминологии Винникотта, найти свое «истинное “я”». Возможно, благодаря этому опыту и другим испытаниям принц обрел ощущение внутренней согласованности и смог предаться скорби по матери — что ранее, по словам самого Гарри, ему не дозволялось, — а затем наконец смириться с утратой. Можно предположить, что безболезненно пройти через нестыковки к восстановлению и полному осознанию чувств, вызванных смертью матери, принцу помогли занятия с психотерапевтом.

В апреле 2017 года в Daily Telegraph было опубликовано интервью принца Гарри с британской журналисткой Бриони Гордон о его намерении прибегнуть к помощи психоанализа, чтобы справиться с потерей матери: «Я могу открыто признать, что потеря мамы в 12 лет и старательное подавление всех вызванных этим эмоций на протяжении последующих двадцати лет оказало серьезное воздействие и на мою личную жизнь, и на мою работу».

Вместе с братом и невесткой Гарри создал организацию Heads Together, задача которой — изменить отношение общества к психическим заболеваниям и их лечению. На сайте организации говорится: «Heads Together стремится помочь людям, имеющим проблемы с психическим здоровьем, чувствовать себя более комфортно в повседневной жизни и предоставляет практическую поддержку их друзьям и родным».

Из средств массовой информации известно, что принц Гарри и Меган Маркл работают с африканскими детьми и полны желания использовать свою известность ради того, чтобы творить добро. Такое объяснение предполагает, что в основе их любви лежат идеи, которые можно выразить словами. Но неоднократно писали и о том, что уже на первом свидании Гарри спросил Меган: «А что ты делаешь завтра?» Это свидетельствует о том, что еще в тот момент они ощутили связь, при которой слова не нужны. Нейроцепция безопасности, которая предшествует словам и сознательному мышлению, наверняка сыграла здесь очень важную роль.

Когда мир заявляет о себе слишком громко

Восприятие мира как места, в котором таится угроза, может возникнуть в результате событий, произошедших в раннем возрасте, как в случае с принцем Гарри. Но значительную роль здесь играют и врожденные свойства. Новорожденные обладают широким спектром реакций на звук, прикосновение, сенсорный опыт. Одни дети любят, чтобы их держали на руках, другие предпочитают обозревать мир по собственному усмотрению. Кто-то просыпается при малейшем шуме, других и пушками не разбудишь. Кому-то интересен любой визуальный стимул, другие держат в фокусе внимания человеческое лицо. Ни одна из этих вариаций не является «нормальной» или «ненормальной». И все же дети с повышенной сенсорной чувствительностью могут в определенных обстоятельствах воспринимать мир как нечто более угрожающее, менее безопасное, чем на самом деле. И в то время как другие дети получают удовольствие от коллективного общения, малыши с чувствительной сенсорной системой могут интерпретировать ситуацию иначе: «Здесь происходит слишком много разного. Я растерян. Мне лучше отстраниться от всего этого».

Многие люди воспринимают звуки низкой частоты как угрозу, что, согласно Порджесу, восходит к реакции предков на рычание хищников. Дети с дисбалансом парасимпатической системы, острее реагирующие на звуки низкой частоты, могут попытаться создать защиту и успокоить нервы. Классическое выстраивание игрушек в ряд или углубленное изучение видов динозавров могут оказывать успокаивающее воздействие в кажущемся небезопасным мире. Для некоторых детей подобное поведение выполняет адаптивную функцию, но взрослые могут воспринимать его как сигнал о каком-то расстройстве — таких детей, например, могут считать аутистами.

При описании качеств, с которыми ребенок приходит в мир, кто-то может сказать: «У него трудный характер» или «До нее все медленно доходит». В новаторском исследовании, начатом в Гарварде в 1980-х годах Нэнси Шидман и Джеромом Каганом, четырехмесячные младенцы подразделялись на высоко- и низкореактивных в зависимости от их реакции на обонятельные, визуальные и звуковые сенсорные раздражители различной степени интенсивности. В серии экспериментов малыши слушали женский голос, произносящий три бессмысленных слога на трех разных уровнях громкости. В зависимости от длительности плача и двигательной активности, включая выгибание тела и движения рук и ног, их относили к тому или иному разряду. У детей, которых причислили к высокореактивным, на личиках чаще появлялось выражение, указывающее на недовольство, расстройство. Шидман и Каган на протяжении многих лет отслеживали этих детей, выявив целый спектр поведенческих и физиологических данных. Было обнаружено, что высокореактивность и низкореактивность отражаются на характере ребенка с раннего возраста до периода полового созревания. Высокореактивные малыши, начав ходить самостоятельно, чаще стараются избегать незнакомых ситуаций. Младшие школьники часто чрезмерно осторожны и склонны подавлять свои эмоции, подростки демонстрируют более негативное настроение, чем прежде, и чаще беспокоятся о будущем. Дети из низкореактивной группы, напротив, не избегали ни общения, ни новых ситуаций, а повзрослев, стали более эмоционально спонтанными и более социализированными. Совокупность основных, наиболее устойчивых психических свойств человека, обнаруживающихся в его поведении, которую мы называем характером, может иметь истоки в смысле, создаваемом на основе сенсорного опыта.

Когда родители пытаются понять поведение ребенка, типичный процесс разрыва — восстановления может пойти неправильно. Элис и Брюс заметили, что их сын Генри с рождения проявлял особую чувствительность к звукам. Когда Элис куда-то везла сына в машине, ей приходилось снова и снова переключать радиоприемник на веселую детскую песенку, иначе поездка превращалась в ад. Если мелодия умолкала хоть на секунду, поднимался отчаянный крик, стихавший, как только песенка звучала вновь. Когда Генри немного подрос, эта проблема отошла на задний план, однако возникли новые. Во время празднования Дня независимости США Эмма, сестра Генри, вместе с отцом любовалась фейерверком, а Элис пришлось схватить в охапку громко ревущего двухлетнего сына и спрятаться с ним в автомобиле. Она закрыла все окна, однако истерика прекратилась только после окончания фейерверка.

В три года Генри пошел в детский сад. Он не играл с другими детьми, а предпочитал кругами бегать по комнате. Время от времени в саду устраивал грандиозные истерики, а дома родителям приходилось справляться с ними ежедневно. Воспитательница предположила у Генри расстройство аутичного спектра.

Исходя из парадигмы «каменное лицо», можно переосмыслить ситуацию как несовпадение биологической природы Генри с его окружением. Из-за высокой чувствительности мальчик воспротивился созданию смысла своего мира через социализацию. Нестыковки ежедневного опыта, более интенсивные и драматичные, чем у детей с более легким характером, повлекли за собой многочисленные попытки родителей, учителей и других школьных работников помочь ему перейти от сбоев к восстановлению.

Генри начал заниматься музыкой и в итоге стал профессиональным гобоистом. С помощью родителей он нашел способ сосуществования с чрезвычайной чувствительностью к звукам, оборотной стороной которой стал его музыкальный талант. Благодаря способности мальчика остро воспринимать и различать звуки различной частоты проблема была решена естественным образом. Пока Генри не научился передавать словами сильнейшее воздействие на него определенных звуков, он мог выражать свои чувства только истериками. Нейроцепция звуков как угрозы стала барьером, преграждающим доступ к созданию смысла через социальное взаимодействие. Генри полностью стал собой, лишь погрузившись в музыкальное самовыражение.

Порджес описывает, как пение и игра на духовых инструментах меняют структуру и функционирование среднего уха. Когда человек дует в духовой музыкальный инструмент, разрабатываются мышцы среднего уха и звуки низкой частоты утрачивают угрожающие свойства. Аналогичный процесс происходит, согласно терминологии Порджеса, при невральных упражнениях: когда человек, желая успокоиться, сознательно глубоко и медленно дышит. При этом в действие вступает развитая ветвь блуждающего нерва, открывающая дорогу к социализации.

Природная креативность Генри дала ему возможность создать новый смысл мира. До поступления в колледж у него было мало друзей. Впервые он почувствовал себя комфортно в социальных взаимоотношениях после многочасовых репетиций с оркестром колледжа: к тому времени его вегетативная нервная система трансформировалась под влиянием игры на гобое. Когда препятствия к социализации исчезли, он подружился сначала с коллегами-музыкантами, а затем расширилась и его социальная среда.

Опасность и родители

Нервная система Генри, реагируя на определенные звуки, создала смысл опасного мира. Породить искаженный смысл могут и другие варианты обостренного сенсорного восприятия. У сверхчувствительных людей реакция на то, что предстает их взору, на прикосновение, даже на положение тела в пространстве отражает хроническое несовпадение с социальным окружением. Людям, оказавшимся в таких ситуациях, приходится гораздо больше работать над восстановлением несовпадений, чем тем, кому не свойственна повышенная сенсорная чувствительность. К этому добавляется и тот факт, что взрослые тоже привносят в жизнь детей свой смысл взаимодействий, часто носящий отпечаток их ранних взаимодействий. Родитель с небогатым, не полученным в детстве опытом восстановления взаимоотношений может создавать угрожающий смысл, например, из такой обыденной ситуации, как вопли вышедшего из-под контроля ребенка.

Родителям Генри пришлось приложить особые усилия, чтобы помочь сыну создать новый смысл переживаемого им опыта. Но и Брюс, и Элис унаследовали от своих семей опыт любящего и ответственного родительства. Раз в неделю Элис встречалась за чашкой кофе с группой матерей, которых знала с рождения Генри. Каждый уикенд Брюс играл на фортепиано с друзьями по джазовому квартету. У обоих родителей имелся опыт поддержки со стороны, привычка быть выслушанными, и благодаря этому опыту их попытки помочь сыну почувствовать себя в безопасности, справиться со своими эмоциями оказались успешными.

В консультационной группе «Круг безопасности», созданной для поддержки взаимоотношений между родителями и детьми, родители учатся распознавать, каким образом их прежние отношения влияют на взаимодействия с детьми. Чтобы продемонстрировать, каким образом болезненные воспоминания могут заставить чувствовать угрозу, на занятиях используется «акулья музыка», как ее называют и родители, и терапевты, и тренеры. Участники программы смотрят фильм, сопровождаемый приятной мелодией, навевающей мысли о мирном закате над океаном. Затем им снова предлагается тот же фильм, но теперь звучит музыка, похожая на знаменитую тему Джона Уильямса из фильма «Челюсти».

Скорее всего, Уильямс сознательно выбрал данную последовательность нот — мелодию, создающую чувство опасности, хотя в начале фильма зритель видит безмятежный водный простор. Реакция происходит неосознанно, в ней задействована не кора головного мозга, а прекортикальная сенсорная и вегетативная нервная система. Мы реагируем на тему из «Челюстей», не формулируя словами мысль: «Это музыка из страшного фильма», — угроза содержится в самих звуках. Смысл ситуации как пугающей создается без слов или сознательных мыслей. В «Круге безопасности» «акулья музыка» иллюстрирует следующую мысль: родители могут чувствовать угрозу при взаимодействии с детьми, создавая смысл из опыта, находящегося за пределами их сознания, который они не могут выразить словами.

Интересный поворот взаимоотношений между музыкой и созданием смысла прослеживается в популярной детской песенке «Маленькая акула». Во вступлении пародируется тема из «Челюстей», переходящая затем в легкую, запоминающуюся мелодию. Текст соответствует движению к безопасности: в нем перечисляются все члены акульей семьи, выходящие на охоту (возможно, это символ опасностей в большом внешнем мире). Все завершается куплетом «наконец-то в безопасности, ду-ду-ду-ду». Родителям лейтмотив песенки может показаться странным, но для детей он становится воплощением универсального опыта движения от угрозы к безопасности.

Когда при выполнении родительских обязанностей вы ощущаете угрозу, тело может бессознательно отвергать симпатическую реакцию, как и реакцию «бей или беги». Инстинкт защиты детеныша не позволяет нанести ему вред или покинуть его. В таких обстоятельствах верх берет примитивная ветвь блуждающего нерва. Вы можете неосознанно продемонстрировать «каменное лицо», и ребенок воспримет такое «замораживание» системы социализации как угрозу.

Ричард и Наэма считали, что должны установить для своих детей четкие границы. Наэма сознавала, что часто проявляет излишнюю заботу и склонна баловать детей, а Ричард понимал, что он слишком строг и авторитарен. Оба относились к двухлетнему Оуэну с уважением и разговаривали с ним как со взрослым. Они считали такой подход правильным, пока однажды, когда Оуэн с увлечением играл с подаренным на день рождения набором «Лего», Ричард не напомнил сыну, что им пора куда-то идти. Тот бросился на пол, забился в истерике и завопил. Ричард мгновенно подхватил извивающегося ребенка и, крепко держа его, заявил твердым, но спокойным голосом, что так поступать нельзя, потому что он может пораниться сам или кого-то ударить.

С этого момента Оуэн принялся падать на пол и скандалить по шесть и более раз на дню. «Не надо разбрасывать еду» — истерика. «Пора спать» — истерика. Казалось, такую реакцию вызывали любые слова родителей. Каждый раз они поднимали его с пола и, твердо сжимая в руках, четко говорили, что так вести себя нельзя. Последней каплей стал случай, когда Наэма сказала сыну, что он не получит печенья, пока не съест обед, а тот швырнул тарелку на пол, забрызгав все кругом. Что случилось с их милым и послушным мальчиком?

Поначалу внезапная метаморфоза, произошедшая с сыном, приводила Ричарда в полное замешательство, но после беседы с психотерапевтом он начал узнавать в Оуэне себя. В детстве Ричард доставлял родителям и воспитателям немало хлопот, его называли проблемным ребенком. Достаточно сказать, что его семь раз исключали из детского сада за драки. Отец наказывал сына шлепками по голой попе — часто в присутствии посторонних, что еще унизительнее. И это длилось годами.

Детские истерики — нормальное явление. Чаще всего они происходят, когда дети, еще в год чувствовавшие себя всемогущими, вдруг осознают, что они практически бессильны. Но для Ричарда с его детским опытом поведение вышедшего из-под контроля ребенка выглядело как нечто пугающее и оскорбительное. Вегетативная нервная система мальчика создала из обычного, соответствующего возрастному развитию поведения угрожающий смысл, который коренился в раннем детстве отца. Ричарду следовало понять причину истерик и дождаться, пока они прекратятся естественным образом, но вместо этого он жестко пресекал подобные проявления. Отец не предоставил сыну возможности преодолеть фрустрацию (от лат. frustratio — обман, расстройство, разрушение планов), служившую причиной истерик. Система социализации Ричарда в такие моменты отключалась.

Детство Наэмы было другим. В ее семье было четверо детей, воспитывавшихся без особых ограничений. В эмоциях женщины царил хаос, поэтому она тоже не умела противостоять истерикам Оуэна и не представляла, каким образом установить поведенческие рамки, чтобы справиться с ситуацией. По сути, Оуэн был предоставлен самому себе, а у взрослых недоставало навыков, которые помогли бы ему совладать со своими чувствами. Отцу с матерью следовало предоставлять сыну возможность быть типичным двухлетним ребенком, однако оба тщетно пытались сопротивляться неразберихе, характерной для этого этапа развития.

Открытия в рамках поливагальной теории и парадигмы «каменного лица» дают возможность понять причины возникновения подобной ситуации. Диссоциативная реакция Ричарда, запущенная телесной памятью о стыде, страхе и боли, идущей из детства, скорее всего, не только транслировалась его поведением, но и отражалась на состоянии лицевых мышц. При стрессе развитая ветвь блуждающего нерва, управляющая ими, отходит на задний план, уступая дорогу примитивной ветви. Когда Оуэн чувствовал себя наиболее беспомощным, лицо Ричарда каменело. И хотя физически он находился рядом с сыном, его лицо и голос пребывали под влиянием примитивной ветви блуждающего нерва. Эта реакция была автоматической, неосознанной. Но Оуэну требовались от отца понимание овладевшего им чувства фрустрации, а также установка соответствующих границ поведения. Порой разумно позволить истерике идти своим чередом. Запрещая подобные проявления и не признавая права сына на законные чувства, Ричард перекрыл для него пути коммуникации, поскольку ребенок еще не умел выразить свои ощущения словами. Все более агрессивное поведение Оуэна могло быть попыткой двухлетнего ребенка вступить в коммуникацию с отцом.

Возможно, из-за постоянного отсутствия помощи со стороны отца Оуэн, испытывая сильные эмоции, не чувствовал себя в безопасности. Чтобы помочь сыну, Ричарду следовало создать новый, менее угрожающий смысл своего поведения, который отчасти вылился бы в слова и мысли. Во время сеансов психотерапии он мог бы рассказать о своем детстве, разобраться в связи своего раннего опыта с проблемами, возникшими во взаимоотношениях с сыном.

Но для изменения телесного выражения смысла — реакции вегетативной нервной системы Ричарда — этого было бы недостаточно, ведь вегетативная нервная система Оуэна тоже начала бы создавать свой смысл из путаницы отцовских чувств.

На занятиях в школе боевых искусств для детей и родителей и те и другие вырабатывают новый «язык», помогающий им при сильных эмоциях чувствовать себя в безопасности. Постигая вместе сложную хореографию нестыковок и восстановлений, они находят новые способы объяснения самим себе и друг другу, что разрывы коммуникации и взаимопонимания неизбежны. Ричард осознал, что истерики сына имеют право на существование. И когда он научился применять новый подход на практике, скандалы стали менее интенсивными и происходили все реже и реже. Наблюдая изменения в образе общения отца и сына и положительный отклик на них Оуэна, Наэма поняла, что ограничения в поведении полезны и особенно эффективны, когда и отец, и мать находятся рядом с сыном и не скрывают своей любви к нему. Поскольку отношения в семье стали более теплыми и доверительными, Оуэн развил в себе способность справляться с потоком эмоций без истерик.

Дуэт природы и воспитания

Слова «характер», «темперамент» могут предполагать определенные врожденные черты. Подобным образом и психиатрические диагнозы, такие как аутизм, создают впечатление раз и навсегда заданного врожденного расстройства. Но смысл мира как безопасного или угрожающего места не постоянен (см. главу 6). Восприятие может измениться под влиянием создания смысла из общения с другими людьми.

Вариации в сенсорном восприятии — пример вклада ребенка в процесс сбоев и восстановлений. Эти характеристики представляют собой природную сторону системы социализации. Жизненный опыт с точки зрения воспитания вносит равный вклад в интерпретацию человеком ситуации или взаимоотношений как опасных или безопасных. Ни природа, ни воспитание по отдельности ничего не решают, они находятся в сложном взаимодействии, формируя осмысление человеком себя в окружающем мире.

Поскольку дети рождаются с определенными характеристиками, а родители привносят в свою новую роль уже имеющийся опыт, то при их взаимодействии вклад детей не может быть отделен от вклада родителей. Развитие каждого индивида и взаимоотношения с другими людьми тесно переплетены. Например, активизация вегетативной нервной системы может привести к тому, что для ребенка многие виды сенсорного воздействия будут чрезмерными. Защищаясь, в дело вступает примитивная ветвь блуждающего нерва. У детей с диагнозом «аутизм» спектр выражений лица весьма ограничен, поэтому заботящиеся о них взрослые испытывают разочарование и стресс, тщетно стараясь достучаться до ребенка, добиться от него внятной ответной реакции, что еще сильнее закручивает спираль несогласованности и неправильного понимания друг друга.

Танго танцуют вдвоем

Недавно одна мама поделилась с нами методикой, с помощью которой научилась справляться с ситуацией, когда оба сына выходят из-под контроля. Безуспешно несколько раз попросив их обуться, она пропела свою просьбу на манер оперной дивы. Женщина не только разрядила обстановку, сделав что-то забавное, — она изобрела собственное упражнение, успокаивающее вегетативную нервную систему. Порджес пишет: «Пение предполагает медленный выдох при управлении мышцами лица и головы, необходимом для воспроизведения модулированной вокализации, называемой нами вокальной музыкой. Медленные выдохи успокаивают вегетативное состояние, усиливая воздействие на сердце вентральных путей развитого блуждающего нерва». Сыновья были настолько поражены, что перестали противиться и не впали по обыкновению в истерику, а присоединились к ней, оценив юмор ситуации. Находчивая мама обнаружила способ успокоиться самой и помогла сыновьям справиться с зашкаливающими эмоциями.

Вернемся к видео, на котором сынишка тянет маму за волосы. Мы видим, что и мама, и ребенок играют значительную роль в этом взаимодействии. Сначала, реагируя на угрозу, ребенок пытается отдалиться, как будто демонстрируя матери мини-«каменное лицо», а она, поняв, что испугала малыша, совершает усилие, чтобы снова привлечь его. Сбой длился несколько секунд, но затем оба снова обрели друг друга и радостно воссоединились.

И эта видеозапись, и взаимодействие между мамой — оперной певицей и ее сыновьями — примеры развития во взаимоотношениях способности управлять эмоциями и поведением, называемой саморегуляцией. Близость с другими и умение управлять собой — результат одного и того же процесса бесчисленно повторяющихся взаимодействий, в ходе которого партнеры меняются и развиваются. Обмен индивидуальными смыслами, целями и намерениями, который по сути представляет собой процесс взаимного регулирования, — это и есть создание совместных новых смыслов, самое мощное невральное[11] упражнение (см. главу 6). Понимание сути процесса, общего для детей и тех, кто о них заботится, поможет нам в установлении и поддержании всех видов взаимоотношений во взрослой жизни.

Глава 4. Перестаем искать виновного

Мюзикл Стивена Сондхайма[12] «Компания» прекрасно иллюстрирует сложность и запутанность человеческих взаимоотношений. По ходу пьесы супружеские пары говорят о своих разногласиях, однако между ними сохраняется близость. Главный же герой, Бобби, держится в стороне от этой неразберихи. Однако в итоге он понимает, что многое в жизни упустил, и, исполняя песню «Быть живым», поет о том, что человеку необходимы сложности, чтобы чувствовать себя по-настоящему живым. Мы открываемся для настоящей близости только в том случае, когда признаём, что синхронное сосуществование с другим человеком невозможно. Лишь принимая неизбежно сумбурную, бессистемную природу ежемоментных взаимодействий, создавая пространство, в котором можно быть одному, но вместе с другими, мы получаем возможность обрести существование, полное смысла.

Чтобы открыться для близости перед другими, необходимо иметь четкое представление о себе и владеть навыками саморегуляции. Саморегуляция и самоконтроль — разные вещи: последнее подразумевает необходимость обуздывать сильные чувства. Саморегуляция же — это способность участвовать в жизни и испытывать полный спектр эмоций, сознательно управляя собой. Теряя близкого человека, мы имеем право предаваться горю, испытывать глубочайшую печаль, не лишаясь, однако, способности жить и действовать. Гнев — вполне здоровая часть близких взаимоотношений — становится проблемой лишь тогда, когда вы в ярости утрачиваете ощущение себя и партнера. Все мы хотим обладать способностью испытывать острое удовольствие, но желательно при этом не утрачивать разум. Кстати, когда мы говорим об удовольствии, на ум сразу же приходит секс, то есть взаимодействие в паре, но многие могут наслаждаться жизнью и в одиночестве. Ребенок, полностью поглощенный игрой воображения, взрослый в темном театральном зале, неотрывно глядящий на сцену, с которой звучат слова, обращенные, кажется, к нему одному, испытывают невыразимую радость, истоки которой в том, что оба воистину чувствуют себя самими собой.

Ощущение себя произрастает из взаимодействий между родителем и младенцем на самом раннем этапе жизни. Но даже если этого по какой-то причине не произошло, человек всегда может научиться новым способам построения взаимоотношений, способных изменить восприятие самого себя. Герои фильма «Жив-здоров»[13] выглядят потерянными и одинокими, но в танце, в свинге, находят себя. Они наступают друг другу на ноги, спорят из-за танцевальных шагов, проигравшие в состязании борются с разочарованием. Вместе проходя через эту сумятицу, неразбериху, герои фильма находят радость в принадлежности к новому сообществу, и это прекрасный пример как взаимной регуляции, так и саморегуляции. Танец, движение под музыку помогает человеку чувствовать себя спокойно в собственном теле. А саморегуляция возникает как при взаимодействии с партнером, так и во время одиночных движений.

Когда люди становятся родителями, время, проведенное с детьми, помогает им обрести самодостаточность и близость. Но если родители маленьких детей работают полный день и вечером падают от усталости, добиться «качественного времени», посвященного детям, очень непросто. Родители не понимают, почему детские истерики часто случаются именно тогда, когда они спешат приготовить ужин. Пример — история Лолы и ее мамы Симоны.

После долгого, трудного дня в офисной суете Симона возвращается домой, к трехлетней дочке Лоле, которой хочется поиграть с ней в какую-то сложную игру, требующую воображения. Но мозг Симоны и так перегружен. Она неспособна выполнить просьбу дочери, что вызывает у ребенка истерику, и так происходит каждый вечер. Это мучает Симону, которая изо всех сил старается согласовать свои потребности с нуждами Лолы.

Поначалу Симона воспринимала вечерние истерики дочери как злостное намерение «усложнить маме жизнь». Когда от усталости она не сразу понимала, чего Лола от нее хочет, та устраивала в гостиной кучу-малу из игрушек, снова и снова пытаясь вовлечь мать в игру. В результате Симона кричала на нее, потому что Лола, закончив одну игру, не убирала за собой игрушки, прежде чем начать другую. Их взаимный гнев и разочарование порождали невосстановленные сбои в общении, поскольку обе создавали смыслы друг друга, препятствующие связи.

Но как только Симона нашла в себе силы и время извлечь настоящий смысл из поведения Лолы, она поняла, что дочка просто скучает по ней, а истерики, возможно, возникали потому, что девочка весь день находилась в напряжении, сдерживала себя. Лола не могла справиться с разочарованием: мать, хотя и была физически досягаема, оставалась недоступной для игры.

Симона придумала замечательный способ решить эту дилемму. Она обнаружила, что когда они что-то вместе раскрашивают, а Лола сидит у нее на коленях, — у них появляется шанс к установлению связи. В то же время обе занимаются делом, успокаивающим и мать, и дочь. Им хорошо вместе.

Способность к одиночеству

В то лето, когда двое ее подросших детей уехали на каникулы, Клер почувствовала, будто в ней что-то изменилось, и эти перемены были не похожи на прошлые изменения. Вспомнилось одно давнее утро. Она тогда проснулась рано и, сидя на софе, пила кофе. Совсем маленький сын Эзра спал в плетеной колыбельке, а трехлетняя Рэйчел пригласила на чай кукол. Всем троим было так хорошо друг с другом!

Между мирным утром раннего детства и этим летом пролегли годы. Клер и ее муж Джаред пережили немало трудностей с каждым ребенком: слезы из-за того, что кто-то из друзей, вопреки договоренности, не пришел на игровую площадку; отказ администрации колледжа, в котором так хотелось учиться; смерть дедушки. Клер знала, что впереди новые испытания, но не могла не наслаждаться текущим моментом. Она видела, что все их трудности и усилия помогли детям четко осознать себя в мире и открыли им возможности для близости.

Эти две способности — ладить с самим собой и быть открытым к другим — тесно связаны. Способность находиться в одиночестве вырастает из взаимоотношений с другими людьми, а способность быть близким с кем-то проистекает из умения быть одному.

Многие убеждены, что в отношениях не только должна присутствовать полная гармония, но и каждый из нас должен быть доступен для взаимодействия в любой момент. Мы просто обязаны всегда быть готовы поиграть с детьми или дать совет изнемогающему под грузом проблем другу или партнеру. «Подача — возврат подачи» — термин, принятый среди специалистов по детскому развитию, — отражает мысль о том, что эмоциональный рост начинается с взаимодействия. Но в теннисном матче, именуемом жизнью, не каждая подача возвращается. Мы чувствуем себя комфортно в собственной шкуре только при наличии пространства, где можно разобраться в проблеме, понять ее суть.

Выяснилось, что способность находиться в одиночестве также берет начало в раннем детстве. Когда дети были еще младенцами, Клер окружала их неустанной заботой, но позже перестала откликаться на каждую их потребность, предоставив им возможность научиться комфортно чувствовать себя без посторонней помощи. Для того чтобы они ощущали близость мамы, ей вовсе не требовалось все время заниматься ими. И дети постепенно поверили в себя, а для поддержания этого состояния мама уже вообще не требовалась.

В главе 2 мы обсуждали концепцию «достаточно хорошей матери», разработанную Винникоттом. Его работа, посвященная способности человека быть наедине с собой как важному этапу развития, гораздо менее известна, но не менее значима. Он пишет о том, что в начале психотерапевтической работы с родителями возникавшие паузы — моменты тишины — были наполнены страхом или гневом. Но после некоторого количества сеансов, когда у пациентов уже появлялось стабильное ощущение себя, они переставали испытывать неловкость во время пауз, и эти моменты были наполнены миром и покоем. Иными словами, пациент и терапевт могли быть каждый сам по себе, но вместе.

Выслушивая истории пациентов, Винникотт понял, что способность чувствовать себя комфортно наедине с собой развивается из ранних взаимоотношений родителя и ребенка. Он так описывает этот парадокс: «Способность быть в одиночестве основана на опыте пребывания в одиночестве вместе с кем-то; при отсутствии достаточного опыта такого пребывания эта способность развиться не может». И добавляет: «Зрелость и способность к одиночеству говорят о том, что у индивида была достаточно хорошая мать, которая развила его веру в безопасную среду». Безопасная среда включает в себя повторяющийся опыт ребенка в успешном преодолении невозможности родителей откликаться на каждую его потребность, таким образом способствуя развитию его веры в себя и в других (см. главу 2). Такие взаимодействия становятся частью личности и ее существования в мире, помогая человеку не растеряться и не утратить себя, когда он сталкивается с миром один на один.

Парадигма «каменного лица»: одни, но вместе

Способность управлять своим поведением и эмоциями в социуме необходима для хорошего физического и психического самочувствия. Парадигма «каменного лица» показывает, как способность к саморегуляции встроена во взаимодействия. Близость и саморегуляция — две стороны одной медали. Подобно тому как наше исследование иллюстрирует клиническую концепцию достаточно хорошей матери, проводимые в рамках эксперимента наблюдения за парами «родитель — младенец» служат иллюстрацией мысли Винникотта о развитии способности к одиночеству.

Анализируя видеозаписи пар «родитель — младенец» сначала во время игры, а затем в ходе эксперимента «Каменное лицо», мы отмечали различные реакции. В парах, демонстрировавших типичную модель сбоя и восстановления, дети, столкнувшись с ситуацией «каменного лица», были в основном способны к саморегуляции. Предоставленные самим себе, они были способны и без поддержки матерей в достаточной мере управлять собой: могли организовать свои движения и поведение так, чтобы подать матери сигнал «Ответь мне!»

Некоторые же взаимодействия были нетипичными, в них отсутствовал обычный процесс сбоев и восстановлений: либо на восстановление требовалось больше времени, либо слишком беспокойная и навязчивая мать не давала ребенку возможности постараться наладить отношения. Сталкиваясь со стрессом, вызванным ситуацией «каменного лица», такие малыши прибегали к самоуспокоению, выгибаясь, отворачиваясь, совершая хаотичные движения. И хотя самоуспокаиваться можно по-разному, саморегуляция отнимала у них все силы, и дети теряли способность к связи. Пытаясь отрегулировать себя, они отгораживались от мира, использовали все ресурсы, чтобы справиться с собой, и энергии на восстановление связи не оставалось.

Процесс разрывов и восстановлений дает ребенку возможность осознать себя и ощутить чувство доверия к тем, кто о нем заботится. На тот короткий период, когда малыш теряет интерактивного партнера и в какой-то степени находится в одиночестве, он все еще способен владеть собой: верит, что мама вернется, что он может с этим справиться и все у него будет в порядке. Но у детей с недостаточным опытом сбоев и восстановлений более хрупкое ощущение себя. Без поддержки интерактивного партнера такому ребенку трудно восстановить ощущение цельности, он всем своим естеством «осознаёт», что не может быть в одиночестве. Многие такие дети впадают в истерику или продолжают самоуспокаиваться и уходят в себя, хотя мать снова доступна для взаимодействия.

Подобная ситуация может происходить в любом возрасте. Известный терапевт и автор книг Сью Джонсон[14] специализируется на работе с парами. Она сочла парадигму «каменного лица» настолько соответствующей ее клинической деятельности, что попросила нас создать видеоролик с участием взрослых людей. В отличие от описанного во вступительной главе эксперимента, когда взрослые играют роли ребенка и родителя, в этом ролике записана ролевая игра с участием взрослой пары. Волонтерам были даны подробные инструкции относительно их ролей, но когда началась игра, они принялись импровизировать.

Мы видим, как ссорятся сидящие друг против друга мужчина и женщина. Мужчина говорит: «Я не хочу ехать в гости к твоим родственникам. Они меня не любят. Они даже не замечают меня!» В середине разговора он вдруг умолкает, лицо становится бесстрастным, он словно отгораживается от партнерши. Потом отворачивается, смотрит в пол, несколько раз моргает и прикрывает глаза. Подобно ребенку в оригинальном эксперименте, его партнерша теряется и нервничает. Волнение в ее голосе нарастает, она тянется к нему всем телом, движения становятся напряженными и суетливыми. После нескольких неудачных попыток наладить контакт с помощью слов женщина начинает плакать, что заставляет мужчину повернуться к ней. Его лицо снова обретает выразительность, голос становится нежнее и мягче. Он произносит: «Я понимаю, что ты расстроилась, но я тебя ни в чем не виню». Потом объясняет, что ее семья унижает его, расспрашивая о карьере. Он говорит, что для него для важно продолжение разговора. Она смотрит на него, встречается с ним взглядом. Они восстановили связь, и выражение их лиц смягчается.

В своем блоге Сью Джонсон пишет:

«Общение между ребенком и матерью и между двумя взрослыми возлюбленными наполнено одинаковыми эмоциями, одинаковыми потребностями и движениями души. Любые любовные взаимоотношения — это танец соединения и разъединения. Сначала — стремление добиться внимания, а когда ответа нет, возникает протест, отторжение, эмоциональный срыв. Если мы в состоянии с этим справиться, наступает восстановление и воссоединение».

Джонсон замечает, что в обычной жизни партнеры, как правило, совершенно не осознают воздействия поведения с «каменным лицом». Она пишет:

«Помогая парам восстановить отношения, мы обнаружили, что взрослые любовники не имеют НИКАКОГО представления о том, какую боль и тревогу они причиняют своим возлюбленным, отгораживаясь от них и становясь недосягаемыми. Такие люди часто пытаются подобным образом избежать конфликта, но на самом деле разрыв связи только вызывает отчаянные и часто негативные попытки партнера заставить их откликнуться».

Осознавая суть этого процесса, замечая в себе и партнере признаки «каменного лица» и реакцию, вызывающую такое поведение, пары могут изменить свои отношения и найти путь к исцелению. Погружаясь в негативные чувства, партнеры становятся недоступными для контакта и могут ненамеренно продемонстрировать своему визави «каменное лицо», тем самым закручивая спираль, ведущую к несогласованности и непониманию. В такие моменты необходимо взять паузу, сделать несколько глубоких вдохов и выдохов и успокоиться, чтобы снова мыслить здраво. Взглянув на ситуацию с точки зрения другого человека, люди способны восстановить отношения и снова быть вместе.

Как помириться с ребенком, живущим внутри нас

Когда брак родителей начал рушиться, Амир учился в начальной школе. Самое, казалось бы, невинное замечание матери могло вызвать взрыв гнева у отца. Высказав в ответ что-нибудь резкое, он выскакивал из комнаты. И хотя в такие моменты мать физически присутствовала рядом с сыном, эмоционально она исчезала. Фактически исчезали оба родителя, и Амир чувствовал себя покинутым, его мир вдруг утрачивал смысл. Постоянный процесс сбоев и восстановлений с обоими родителями сменился длительными периодами сбоев без восстановлений. Такие баталии обычно происходили в конце дня, а на следующее утро, когда Амир собирался в школу, родители пребывали в хорошем настроении, и казалось, что все наладилось. На какое-то время мальчик успокаивался.

В конце концов родители развелись. Амиру больше не пришлось быть свидетелем непредсказуемых и пугающих конфронтаций. Он чувствовал себя более-менее нормально. Поступил в колледж, получил хорошую работу, вступил в брак. Как-то вечером, после тяжелого рабочего дня, он что-то рассказывал своему мужу Леону, а тот, казалось, совсем не слушал его, просматривая почту в телефоне. Амир почувствовал, как в нем поднимается волна гнева, и вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Обычный ненамеренный сбой вызвал неадекватную резкую реакцию.

Ребенком Амир часто предпринимал неудачные попытки в создании текущего смысла, что неизбежно приводило к утрате ощущения собственного «я». Повторяющиеся длительные периоды невосстановленных разрывов, когда он, лежа в кровати, слышал, как ссорятся родители, а его мозг и тело буквально заполонял кортизол, изменили реакцию организма на стресс. Невнимание со стороны мужа пробудило в нем такое же чувство утраты, как в те времена, когда родители, занятые собственными проблемами, отгораживались от него. На поведение Леона отреагировало не сознание, а тело.

Бурная реакция Амира с хлопаньем дверью не улучшила ситуацию. Зная по опыту, что физическая активность поможет ему успокоиться и восстановить связь с Леоном, он отправился на прогулку. Как и предполагалось, к концу квартала сердце перестало колотиться и дыхание пришло в норму. Случившееся больше не казалось крушением любви. Вновь ощутив единство с телом, Амир вернулся домой и смог поговорить с Леоном о своей вспышке.

В отличие от родителей Амира, Леон отреагировал на разрыв и не собирался делать вид, будто ничего не случилось. Но он также знал, что сразу же решать проблему не стоит: он мог подождать и предоставить Амиру время и пространство, чтобы тот успокоился. Леон понимал, что гнев направлен не на него. Его, конечно, волновала чрезмерная реакция Амира, но он сумел сдержать эмоции, включил любимую музыку и погрузился в нее. Вскоре Амир вернулся. Леон извинился перед ним, признав, что мог бы проявить большую чуткость, когда тот рассказывал о важном событии на работе. Вместе они сумели восстановить разрыв.

Физическая нагрузка — прогулка по кварталу — дала Амиру возможность снова почувствовать себя в своей шкуре. В этих взаимоотношениях, отличных от пережитых в детстве, он смог проработать и преодолеть неизбежные разрывы. Поскольку его ощущение собственного «я» окрепло, глубже стали и отношения с Леоном. А тот доверился Амиру и, зная, что он вернется и восстановит связь, мог ждать. Амир же сумел отпустить свой страх.

Эту сцену можно было сыграть по-другому. Например, Леон, уже бывавший свидетелем подобных инцидентов, мог сразу же объяснить Амиру, что корни столь неадекватной реакции лежат в его детстве и он понимает это. Такой ответ помог бы Амиру успокоиться, и у него не возникло бы нужды выскакивать из дома. Но вполне вероятно, что, предложив свою интерпретацию событий именно в тот момент, когда Амир уже пришел в крайнее возбуждение, Леон только усугубил бы ситуацию. Тогда обоим пришлось бы искать другой путь к воссоединению. На самом деле любой способ по результату сравним с реальным. Решающим фактором послужило то, что оба взяли паузу и предоставили друг другу пространство, чтобы успокоиться самим, а затем успокоить друг друга. Именно так выглядит реальный опыт построения крепких взаимоотношений, и начинаться он должен в раннем детстве.

Дорога, по которой идут от сбоя к восстановлению, не обозначена на карте. Порой для того, чтобы обрести пространство и время, позволяющее отрегулировать свое состояние и лучше услышать другого, достаточно сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Прогулка и погружение в музыку — тоже хорошие способы самоуспокоения.

Создание смысла вместе и в одиночку

Педагог и исследователь детского развития Джон Лалли, говоря о том, что ребенок после рождения продолжает расти и развиваться в контексте социального взаимодействия, использует термин социальное лоно. И хотя новорожденный младенец полностью беспомощен и зависим от того, кто о нем заботится, он все же обладает способностью к сложным социальным взаимодействиям, отличающей его от всех других живых существ. Младенец всего нескольких часов от роду уже может поворачивать головку на голос, следить взглядом за лицом и движениями своего тела, давать понять, готов он к игре или устал и предпочитает, чтобы его запеленали и оставили в покое.

С самого начала выживание младенцев зависит от реакций тех, кто о них заботится, причем имеются в виду не только физические потребности, но и эмоциональные сигналы. Это поддерживающее пространство Винникотт называл заботливой средой. Способность того, кто заботится о младенце, относится к нему с терпимостью и держит под контролем тревоги и огорчения, помогает детям создавать смыслы и учиться на собственном опыте. «Держать под контролем» не означает отрицать эмоции ребенка: это способность позволять ему испытывать глубокие чувства, однако не распускаться и не впадать в истерику. Казалось бы, мать, держащая ребенка на руках, совершает простой физический акт, однако для малыша важно ее лишь эмоциональное присутствие. Сцена у озера в жаркий полдень, описанная в книге Клаудии Голд «Помня о ребенке», отражает именно физическое и эмоциональное содержание заботливой среды.

«Мама пыталась надеть шапочку на головку грудного ребенка. Ему это явно не нравилось. Когда она попыталась соединить завязки под подбородком, хныканье переросло в мощный крик. Мама что-то нежно говорила малышу, судя по интонации, понимала, что он расстроен, но старалась утешить его. Она очень спокойно как бы сообщала ему, что понимает, как ему не нравится такое обращение, но уверена, что он в состоянии пережить это небольшое происшествие».

Подобное простое взаимодействие представляет собой пример заботливой среды, в которой дети учатся регулировать свои чувства. Проявляя физическую заботу о ребенке, но также признавая его эмоциональный опыт, мама помогает малышу скорректировать ощущения, кажущиеся ему невыносимыми. В одном эксперименте с «каменным лицом» мы обнаружили, что мама снимала стресс и негативные эмоции ребенка, положив ладони на его бедра, в то время как малыш находился в автомобильном сиденье.

Чтобы создать смысл себя в окружающем мире, каждому из нас необходим интерактивный партнер. Если мы не можем создать смысл ситуации, наше чувство собственного «я» оказывается под угрозой. Наше выживание зависит от сосоздания — совместного создания — смысла. На протяжении всей жизни способность оценивать новые ситуации и действовать в них, сохраняя обоюдное здравомыслие и чувство собственной значимости, зависит от бесконечной череды восстановленных сбоев, с которыми мы сталкивались в ранних взаимоотношениях.

В видеозаписи взаимодействия матери и ребенка мы наблюдали ранний пример совместного создания смысла. Шестимесячный мальчик пытается схватить игрушку, до которой он не может дотянуться. У него ничего не получается, он злится и расстраивается, смотрит в сторону, сосет большой палец. Немного успокоившись, тянется к игрушке, опять безрезультатно, он снова огорчается. Мать наблюдает за сыном, на лице нейтральное, но сосредоточенное выражение. Она начинает что-то говорить ему успокаивающим тоном. Ребенок затихает и снова пытается дотянуться до игрушки, на личике отражается сосредоточенность на объекте. Мать переставляет игрушку так, чтобы она оказалась в пределах достижимости. Ребенок хватает ее, рассматривает и улыбается: «У меня получилось!»

Мать не просто предоставила ребенку возможность дотянуться до игрушки — она заметила и поддержала его эмоциональный опыт, помогла превратить негативное чувство в позитивное. В этом взаимодействии важен набор средств ребенка, помогающих ему успокоиться, то есть он не полностью зависит от матери. Такая способность к саморегуляции очень существенна, она проистекает из каждодневной взаимной регуляции ранних взаимоотношений. Ребенок и мать вместе узнали, что он не только может расстроиться, не впадая при этом в истерику, но и способен сосредоточиться и побудить кого-то помочь ему в достижении цели.

Дети, создавшие смысл мира как безопасного и управляемого места, постепенно открывают новые смыслы и самостоятельно, и во взаимодействии с другими. Эти смыслы наполняют их энергией для исследования нового опыта с надеждой и любопытством. В такой ситуации саморегуляция и интерактивная регуляция находятся в равновесии. Это означает, что мы можем корректировать свое поведение и свои чувства во взаимодействии с другим человеком, чьи поведение и эмоции в данный момент оказывают на нас влияние. Данный процесс называется взаимной регуляцией. Однако саморегуляция, становясь доминирующей целью, создает предпосылки для трудностей (см. главу 8). Чрезмерная саморегуляция за счет совместной регуляции — паттерн, наблюдаемый у детей матерей, страдающих депрессией. Такие дети поглощены самоуспокоением и самонаправленным регуляционным поведением: они отворачиваются от того, кто о них заботится, раскачиваются всем телом, сосут пальцы, а не получая достаточной поддержки, погружаются в себя. Подобным же образом саморегулируются их матери: сутулятся, отводят взгляд, отгораживаются от происходящего, становятся менее доступными для интерактивной регуляции со своими детьми. В результате ребенок и родитель создают модель взаимной дисрегуляции, отказываются работать над восстановлением разрыва и замыкаются в себе.

Почему регуляция настолько важна

Саморегуляция проявляется с рождения и продолжается по мере роста и развития. В дошкольном и школьном возрасте в дополнение к телесной и эмоциональной регуляции данный процесс играет исполнительную функцию — это обобщающий термин, используемый для описания способностей к концентрации внимания, гибкому мышлению и контролю побуждений, занимающих центральное место в обучении и социальном взаимодействии.

Саморегуляция не только развивается на ментальном уровне, но и формируется посредством взаимодействий с другими людьми. В нашей лаборатории проводятся исследования процесса сорегуляции; мы планируем аналогичные экспериментальные исследования родителей и недоношенных детей, а также родителей, у которых диагностирована депрессия. Многие лабораторные исследования стресса содержат значительный фактор риска, поэтому определить воздействие конкретного стресса на взаимоотношения очень трудно. В данном случае мы приняли за рабочую гипотезу негативное влияние стресса на мать независимо от других факторов и на ее взаимодействие с младенцем.

В ходе эксперимента матерей и детей разделили на две группы. В каждом случае мать и ребенок поначалу играли вместе, а затем мама в течение двух минут слушала запись либо плача нескольких младенцев (ни один из них не был ее ребенком), либо гуления (и снова среди них не было ее ребенка). В это время ассистент занимал ее ребенка игрой. Он не слышал записи и не видел, как ее слушает мать. Затем она снова играла с малышом.

Проанализировав записи второго игрового эпизода, мы обнаружили, что дети, чьи матери слушали запись плача, чаще казались огорченными и подавленными по сравнению с детьми матерей, слушавших записи гуления. При этом, анализируя выражение лиц матерей, тембр голосов, способы прикосновения к детям и расстояния, на котором они от них находились, мы не обнаружили различий между поведением представительниц обеих групп. Казалось, дети каким-то образом определяли, что матери расстроены, однако мы ничего не замечали.

Другими словами, поведение младенца тесно связано с поведением матери. В процессе сорегуляции настроение ребенка влияет на мать, а ее настроение — на ребенка. В описанном эксперименте мать слышала плач, но плакал чужой ребенок, однако легко представить, что плач ее ребенка вызвал бы значительно больший стресс. Пытаясь изменить проблематичный паттерн взаимодействий, следует внимательно проанализировать их. Если взаимная регуляция перетекает во взаимную дисрегуляцию, то виноваты оба — и родитель, и ребенок.

У трехлетнего Дюка прекрасно развита речь, он был очень наблюдательным, все подмечал. Если в коридоре включали пылесос, мальчик прекращал играть и спрашивал: «Это что такое?» Когда мимо дома проезжал грузовик, он снова отвлекался от своих занятий, бежал к окну и высказывал свое мнение по этому поводу. Если нечто подобное происходило дома и рядом были родители — Дон и Кали, — такое поведение казалось забавным. Но когда Люк пошел в детский сад, начались проблемы, у него часто случались истерики. Однажды дети, закончив одно занятие, переходили к другому. Дети шумели, были возбуждены, и в этот момент Люку удалось выскользнуть за дверь. Воспитательница поймала его и так громко отчитала, что и сама испугалась и очень расстроилась. Ее состояние оказало огромное воздействие на сенсорное восприятие мальчика: он повалился на пол, вопил, брыкался и случайно ударил воспитательницу ногой в грудь. Матери пришлось забрать сына из сада. Придя домой, она строго спросила: «Почему ты это сделал?» В голосе звучало негодование. Конечно же, Люк понятия не имел, почему он так поступил. Отец не стал задавать вопросов, но отослал сына в его комнату.

Этот эпизод пробудил у Кали тягостные воспоминания о своем отце — тот не стеснялся в выражениях. Люк ничего не знал о детском опыте матери, но прекрасно понял, на какие кнопки в ее душе следует нажимать. Гнев родителей и строгие правила поведения сына, установленные ими, только усугубляли ситуацию. В результате Дон и Кали начали ссориться и обвинять друг друга. А Люк становился все более неуправляемым: в саду отказывался садиться в кружок с другими детьми и во время занятий бегал по комнате. И ребенок, и его родители застряли во взаимодействии, для которого характерен невосстановленный сбой.

Через полгода воспитательница предположила, что у мальчика синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Родители вынуждены были действовать. Их друг, специализирующийся на поведенческих проблемах маленьких детей, посоветовал обратиться к медико-социальному работнику. С помощью психотерапевта родители смогли разобраться в причинах неадекватного поведения сына: оказалось, что у него повышена сенсорная чувствительность. Значительную роль здесь сыграли и упреки в его адрес, и конфликт между родителями. Исследования свидетельствуют о том, что гены, связанные с импульсивностью и невнимательностью, могут проявляться только в среде, характеризуемой стрессом и нерешенными конфликтами.

Дона и Кали беспокоило поведение сына. Как только они начинали обсуждать его дурные поступки, их тревожность возрастала, и оба, сами того не замечая, срывались на крик. Вооруженные новыми знаниями о причинах неадекватного поведения Люка, родители нашли способы обуздывать свое беспокойство, убеждая друг друга, что все в конце концов наладится. Кали приходилось быть особенно осмотрительной, так как сын провоцировал ее. Поняв, что муж готов оказывать ей всяческую поддержку, она приняла его помощь в особенно мучительной ситуации. Родители перестали обмениваться взаимными обвинениями, взяли паузу, глубоко вдохнули, выдохнули и выслушали друг друга. Поняв особенности восприятия Люка, они стали более терпимыми и перестали так остро реагировать на выходки сына. В результате и Люк стал менее импульсивным. Эти изменения создали домашнюю среду, которая в большей степени соответствовала интенсивности его реакций.

Углубляя позитивные тенденции, родители признали, что особую чувствительность сына можно рассматривать как благо, особенно в контексте его творческих способностей и склонности к эмпатии, которую им удалось разглядеть. Дон и Кали побеседовали с воспитателями и объяснили, что сын, вероятно, с особой остротой воспринимает обстановку в классе. Чтобы помочь мальчику успокоиться, психотерапевт предложил несколько стратегий — например, позволять ему время от времени прогуливаться по коридору. Как только Люк научился контролировать свои чрезмерные реакции, изменилось и ощущение его собственного «я».

Ни Люк, ни его родители не были виноваты в дезорганизующем поведении сына, но своими действиями отец с матерью усугубляли его неадекватное поведение и усложняли выход из травмирующей ситуации, не уделяя должного внимания своим способностям к саморегуляции.

Почему не имеет смысла бросаться обвинениями

Неважно, как мы расцениваем определенный тип поведения, не имеет значения, что послужило его изначальной причиной, — урок, извлеченный из исследований «каменного лица», свидетельствует о том, что качество взаимодействия влияет на все типы поведения в любых взаимоотношениях и на каждом этапе развития в течение всей жизни. Каждый момент взаимодействия влияет на то, что произойдет в дальнейшем. Поведение ребенка, страдающего от дефицита внимания либо от гиперактивности или испытывающего оба состояния одновременно, оказывает влияние на каждого родителя и взаимоотношения между ними, а их поведение, в свою очередь, сказывается на ребенке.

Способность регулировать внимание развивается рано. Давайте рассмотрим смену пеленок — казалось бы, рядовое, неоднократно повторяющееся в течение суток занятие. Многие матери и отцы в эти моменты, что вполне естественно, комментируют свои действия. «А вот сейчас я вытру тебя влажной салфеточкой, она холодная», — предупреждает мама успокаивающим голосом. «Я забыл, что детский крем у нас на другом столике», — объясняет отец, передавая ребенку ощущение своего присутствия, хотя он всего на несколько секунд исчезает из поля его зрения. Эти типичные разрывы — холодная салфетка, родитель, скрывшийся с глаз, — быстро восстанавливаются. Но родитель уставший, пребывающий в депрессии, занятый другим ребенком или чем-то еще, часто неспособен удерживать внимание малыша. Все мы по-разному можем сосредоточиться на такой утомительной повседневной процедуре, как смена пеленок. Но когда тот, кто заботится о ребенке, почти все время где-то витает мыслями, способность младенца концентрировать внимание формируется с запозданием.

В исследовании долговременного воздействия послеродовой депрессии матери на развитие ребенка Линн Мюррей и Питер Купер из Редингского университета продемонстрировали, что качество непосредственного взаимодействия влияет на формирование внимания младенца. Очевидно, что дети приходят в мир с разным уровнем активности и разным качеством внимания, но эти различия не предрекают хода развития: способность ребенка удерживать внимание и перерабатывать информацию, получаемую из социума, определяется качеством взаимодействия «родитель — младенец». Родителям, страдающим депрессией, трудно поддерживать непосредственное общение и участвовать в игре, поэтому у их подросших детей чаще возникают поведенческие проблемы. Неудачи сорегуляции отрицательно сказываются на эмоциональном состоянии и формировании внимания малыша.

Не стоит винить родителей в том, что их проблемы могут препятствовать способности должным образом реагировать на потребности ребенка. Однако им все-таки следует найти силы и время, чтобы по возможности уделять ему как можно больше внимания, хотя бы ради того, чтобы иметь четкое представление о нем. Чувство вины — естественная составляющая родительского труда. Но «Я виноват» также означает и «Я ответственен». Что произойдет, если мы заменим слово «вина» словом «ответственность»? Принимая на себя ответственность, мы чувствуем, как у нас прибавляются силы. Если взаимоотношения между родителем и ребенком, возлюбленными и друзьями, коллегами и родственниками складываются не так, как хотелось бы, то, прежде чем кого-то обвинять, следует признать, что в этой пьесе у каждого своя роль. Чтобы сыграть ее по-другому, может потребоваться помощь, которая носит самый разный характер (см. главу 9).

И это всё о взаимоотношениях

Мудрый коллега однажды сказал, что не стоит пытаться вырастить растение, не принимая в расчет освещение, место, почву и воду. Среда для растений жизненно важна. В знаменитой книге Ричарда Пауэрса «The Overstory» («Верхний ярус»)[15], получившей Пулитцеровскую премию, рассказывается о том, что даже деревья вступают во взаимоотношения. Они общаются друг с другом, что в значительной мере влияет на их рост. Опубликованная в New York Times статья «Как стать родителем растения» иллюстрирует это положение. Автор описывает процесс адаптации растения, когда оно впервые появляется в доме. Советы автора по поводу полива и пересадки по мере роста очень похожи на рассуждения о сбоях и восстановлениях. «Эксперты говорят, что пересаживать растение надо в горшок всего на размер больше предыдущего. В горшок намного большего размера вы и воды будете лить значительно больше, что не принесет растению пользы», — пишет автор. И далее он предупреждает о неизбежности ошибок: «Самое большое препятствие на пути к тому, чтобы стать успешным родителем вашему растению, — излишний полив. Не сомневайтесь, с вами это тоже случится».

Одна наша подруга, честно признающая свою неспособность создать хотя бы подобие сада, говорит: «Воспитание детей отняло у меня все силы». За разными растениями ухаживают по-разному; точно так же и процесс воспитания детей зависит от каждого конкретного ребенка и от его среды обитания, которая в данном случае определяется взаимоотношениями, а не обилием или недостатком солнечного света и воды.

В процессе сбоев и восстановлений происходит энергетический обмен, необходимый для развития взаимоотношений. Ранние коммуникации закладывают основу, а полный их спектр — с родителями, братьями и сестрами, друзьями, коллегами, возлюбленными — продолжает формировать чувство собственного «я». И при каждом столкновении мы меняем друг друга.

Люди часто винят себя или других в проблемах, возникающих в их жизни. Но, как мы узнали в процессе исследований «Каменное лицо», обвинять кого-либо во время постоянной работы по осознанию себя в мире бессмысленно и бесперспективно. Застряв в модели невосстановленного сбоя, сделайте глубокий вдох и выдох и задайте себе вопрос: «А может, тот, другой, все-таки прав?»

В этой главе мы обсудили роль каждодневных мелких разрывов и восстановлений в формировании способности к саморегуляции и близости. В главе 5 рассмотрим, как мы приходим к пониманию жизненных крушений благодаря данной модели. Преодоление ежедневных стрессов, вызванных мелкими сбоями и восстановлениями, учит нас справляться с серьезными трудностями. Поверив в свою способность достойно переживать трудные времена, мы вступаем в борьбу, исполненные сил и надежды. И напротив, при недостаточном опыте интерактивных сбоев и восстановлений мы, пытаясь сохранять самообладание, полагаемся исключительно на самоконтроль, а это чревато уходом в себя, стремлением избегать любых социальных контактов. В кризисные времена такой человек может просто сломаться.

Глава 5. Новый взгляд на жизнестойкость

Под жизнестойкостью, сопротивляемостью мы обычно понимаем способность противостоять невероятным трудностям, которые порой называем Превратностями Судьбы — именно так, с прописных букв. Дом, разрушенный торнадо, сексуальное надругательство, страшная катастрофа — все эти единовременные (хотелось бы надеяться) события имеют множество тяжелых последствий. Но почему один человек справляется с таким травмирующим опытом, а жизнь другого полностью разрушается? История двух вдов подчеркивает правомерность этого вопроса.

В 70 лет Кэрол осталась совершенно одна — ее муж Алан скончался от инсульта. Женщина очень сильно переживала потерю. Иногда она просыпалась по ночам и не понимала, почему Алана нет рядом. Днем удавалось занять себя делами, но в ночной тиши боль неизменно возвращалась. По ночам Кэрол плакала в подушку, и это давало ей возможность прочувствовать всю глубину утраты. Однако сам процесс скорби и переживания горя, казалось, высвобождал энергию, необходимую для новой жизни без мужа. Она начала путешествовать, ходила на занятия в местный университет, обзавелась новыми друзьями.

Вскоре овдовела и ее подруга Бонни, тоже всю жизнь прожившая с мужем душа в душу. Но, в отличие от Кэрол, женщина погрузилась в депрессию, ее существование словно сузилось. Бонни и слышать не могла о возможности построить новую жизнь. После смерти Дэна она не позволяла себе погрузиться в скорбь полностью, но пребывала в постоянном тихом отчаянии. Стала раздражительной, не могла общаться с друзьями, поэтому в отношениях с ними не находила успокоения. Опасаясь, что если она позволит себе в полной мере оплакивать потерю, то не выдержит и окончательно разрушит свою жизнь, она цеплялась за хрупкое ощущение нормальности: следовала строгой домашней рутине, никуда не ездила и не ходила, отклоняла приглашения родных и друзей.

Кэрол может служить примером жизнестойкой личности, в то время как Бонни, столкнувшись со столь же тяжелой потерей, не находила в себе сил двигаться вперед. Кэрол же, поглощенная тяжелыми переживаниями, все же надеялась, что боль утраты со временем перестанет быть настолько острой, а печаль сменится другими, более позитивными чувствами. Так и произошло. В процессе исцеления вера в лучшее будущее поддерживала ее как эмоционально, так и физически. Живущее в ней ощущение надежды проистекало из жизненного опыта сильных, здоровых взаимоотношений, начало которых лежало в ранней молодости. У Бонни же такой уверенности не было. И она, и Дэн выросли в сложных обстоятельствах. В браке они достигли эмоционального равновесия, но оба избегали эмоциональных контактов с более широким кругом. Супруги не имели детей и полностью зависели друг от друга. Оставшись в одиночестве, Бонни растерялась, не понимая, как жить дальше.

Жизнестойкость обретается в развитии

Сопротивляемость, жизнестойкость — не врожденная черта и не приобретаемая в результате переживания катастрофических событий. Данное качество развивается с раннего детства, в процессе прохождения сквозь бесконечные и неизбежные несогласованности и восстановления во взаимоотношениях с дорогими для нас людьми. При описании этого долговременного процесса мы говорим «непрерывная» или «каждодневная» сопротивляемость. Она встроена в само наше существование.

Выживая в микрострессах, с которыми в сложной социальной среде приходится сталкиваться каждую минуту, мы формируем базовое ощущение, что способны преодолеть большие или малые трудности и обрести больше стойкости и понимания. Сопротивляемость сродни мышце — это качество наращивается в результате бесконечных восстановлений, начиная с самых ранних взаимоотношений и заканчивая теми, что продолжаются всю жизнь.

Микроскопические разрывы появляются с самого рождения — это может быть взгляд матери, устремленный в никуда, в то время как ребенок смотрит ей в глаза, или испугавший и заставивший младенца расплакаться громкий голос отца. А восстановление — это вновь обращенный к малышу взгляд матери и ее ласковая улыбка или нежный голос отца, баюкающего младенца. Когда все идет нормально, разрывы и последующие восстановления адекватны растущей способности ребенка управлять собой.

Кормящая мать может оставить плачущего малыша в колыбельке и ответить на телефонный звонок. Но потом она возвращается, ласково говорит с ним и снова прикладывает к груди. Младенец, переживший стресс ожидания, поднимается на новый уровень развития. Малыш, который самостоятельно успокаивается после истерики, во время которой родитель, присутствуя эмоционально, все же не пытается ее подавить, обретает уверенность в способности справляться с сильными чувствами. Родители дошкольника, у которого только что появился младший братишка, устанавливая строгие границы поведения, поддерживают старшего ребенка, испытывающего сумятицу чувств, среди которых и гнев, и ощущение утраты. Пережив такой сбой, ребенок развивает глубинную способность управлять сильными эмоциями, при этом любовь к младшему брату растет. Родители школьников, которым приходится учиться существовать во все более сложных социальных взаимоотношениях, направляют и поддерживают своих детей. Вместо того чтобы позвонить маме обидчика и пожаловаться, они приободряют своего ребенка и предоставляют ему возможность самому выработать линию поведения. Для подростков, преодолевающих драму изоляции и постижения своего «я», сбои и разрывы особенно болезненны. На этом этапе, по сложности аналогичному периоду, когда ребенок учится ходить, родители, сохраняющие спокойствие и присутствующие эмоционально, так же четко обозначают границы поведения и облегчают протестующему, не признающему авторитетов подростку трудный переход во взрослую жизнь.

Психоаналитик Эрик Эриксон[16] в своей модели развития описал восемь стадий человеческой жизни. Для каждой стадии характерен контраст между двумя полюсами спектра возможностей. Например, говоря о детях второго-третьего года жизни, он называл этот период стадией самостоятельности и нерешительности. Дихотомию, обозначавшую стадию, через которую проходили Кэрол и Бонни, он описывал как цельность и безнадежность. К семидесяти годам у обеих женщин за счет жизненного опыта сформировался присущий каждой из них образ существования в мире. Но насколько же разным было содержание этого опыта, если в одном случае он укрепил жизнестойкость и надежду, а в другом — ощущение безнадежности и отчаяния?

От стресса хорошего к стрессу ужасному

Ученые из Центра детского развития при Гарвардском университете под руководством педиатра Джека Шонкоффа разработали концептуальную модель понимания стадий стресса у ребенка. Согласно данной модели, позитивный стресс — обыденное травмирующее событие, сопровождаемое кратким увеличением частоты сердечных сокращений и быстро нормализующимся повышением уровня гормонов стресса. Терпимый стресс — серьезная временная стрессовая реакция, которую смягчают поддерживающие отношения. Токсичный стресс — пролонгированная активация реагирующей на стресс системы при отсутствии безопасных и защитных взаимоотношений.

И хотя эти термины привлекли заслуженное внимание, мы все-таки предпочитаем описывать детский опыт как хороший, плохой и ужасный. Хороший стресс сопровождает обычные каждодневные взаимодействия, которые можно наблюдать на видеозаписях сбоев и восстановлений. Плохой стресс — это стресс во время эксперимента «Каменное лицо», когда тот, кто заботится о ребенке, вдруг оказывается эмоционально отсутствующим. В изначальном эксперименте с участием здоровой пары «мать — ребенок» младенец, обладая уже накопленным опытом преодоления микрострессов, с легкостью справлялся и с плохим стрессом при виде «каменного лица». Ужасный стресс случается, когда у младенца не было возможности получить повторяющийся опыт восстановлений — так происходит в ситуациях эмоционального пренебрежения, — и потому он не в состоянии противостоять мощному стрессовому событию. Смысл, который младенец создает в результате опыта, определяет и уровень стресса.

Плохой стресс можно пережить именно благодаря позитивному, хорошему стрессу. Если младенец в достаточной мере накопил «дозы» позитивного стресса в результате восстановлений ежемоментных взаимодействий, то в результате более крупных жизненных сбоев он готов справиться с терпимым стрессом. В процессе развития взаимоотношения бывают надежными и безопасными именно потому, что у младенца благодаря частым переходам от сбоев к восстановлениям развилось доверие к человеку, который о нем заботится.

Дети с недостаточным опытом сбоев и восстановлений находятся в невыгодной позиции: у них слабее развиты механизмы регуляции психологических, поведенческих и эмоциональных реакций. Описывая процесс развития сопротивляемости в результате интерактивного восстановления после микрострессов, происходящих во время кратких и частых сбоев, мы говорим о регуляционной поддержке. Тот, кто заботится о ребенке, оказывает ему «достаточно хорошую» поддержку, чтобы малыш мог приобрести опыт преодоления вызова, при условии, что период восстановления будет не слишком длительным.

Взаимоотношения как буфер

Исследования негативного детского опыта (НДО), начатые в 1995 году американскими центрами по контролю и профилактике заболеваний и консорциумом некоммерческих медицинских учреждений «Кайзер Перманенте», изначально были направлены на изучение причин ожирения. Врачи были удивлены, узнав, что одной из важнейших предпосылок ожирения во взрослом возрасте стало сексуальное надругательство в детстве. В течение последующих десятилетий ученые проанализировали и другие относительно распространенные случаи негативного детского опыта, такие как психические заболевания родителей, супружеские конфликты и развод, злоупотребление наркотиками и алкоголем, а также более тяжелые стрессовые факторы — эмоциональное и физическое пренебрежение, домашнее насилие, тюремное заключение родителей и физическое и сексуальное надругательство.

Эпидемиологические исследования, объектами которых становятся целые популяции, продемонстрировали связь между негативным детским опытом и широким спектром долговременных отрицательных последствий. К ним относились нарушения физического здоровья — сахарный диабет, заболевания сердечно-сосудистой системы, бронхиальная астма, а также проблемы социального и эмоционального здоровья — депрессия, алкоголизм. Исследования были ориентированы не на точные причины возникновения специфических заболеваний, а на возможную связь этих причин с расстройствами здоровья вообще. Вопрос остается открытым: каков механизм, посредством которого ранний опыт затрагивает организм и мозг и остается в этих структурах? Каким образом негативный детский опыт способствует возникновению долгосрочных проблем со здоровьем?

Наше исследование позволяет предположить, что негативный детский опыт во всех его проявлениях можно трактовать как нарушение буферного механизма интерактивной регуляции. НДО — это своего рода «отношенческая нищета», когда ребенок лишен возможности обрести опыт восстановлений.

Выше мы уже говорили о том, что способность справляться с сильными чувствами, как и способность формировать близкие отношения с другими людьми, развивается в результате сорегуляции в процессе постоянных взаимодействий в раннем возрасте. Подобные взаимоотношения зачастую служат буфером для негативного опыта, но могут и усиливать его воздействие. Такой образ существования в мире сопровождает человека и в будущем. Опыт меняет мозг и тело, диктуя наши действия в новых взаимодействиях с друзьями, учителями, родственниками, романтическими партнерами. Воздействие раннего опыта может усилиться, если последующие отношения будут строиться на сходном паттерне коммуникаций. И даже при отсутствии негативной ситуации навыки саморегуляции под влиянием стресса в некоторых ситуациях регрессируют в результате ранних сбоев.

Способность взаимоотношений смягчать негативное воздействие иногда понижается за счет факторов риска, присущих как самой личности, так и ее окружению. Что такое риск в данном контексте? Давайте считать его первоосновой, истощающей запас жизненной энергии. Например, бедность — фактор риска, присущий среде. Опыт нищеты высасывает энергию из того, кто заботится о ребенке, а в результате этот человек становится менее надежным буфером для защиты малыша от стресса. Но фактор риска нередко присутствует и в самом ребенке. Например, ребенок с врожденной обостренной чувствительностью к звукам, подобный Генри, с которым мы познакомились в главе 3, чаще плачет и его труднее успокоить, чем ребенка с обыкновенной реакцией на звук. Забота о расстроенном младенце требует гораздо больше сил, нежели о спящем или тихо бодрствующем. Любые травмирующие события в ранние недели и месяцы, когда мозг ребенка особенно интенсивно развивается, негативно сказываются на способности заботящегося о нем участвовать во взаимной регуляции, а это может влиять на формирующуюся у ребенка жизнестойкость.

Взаимная регуляция в типично развивающихся парах «родитель — младенец» обычно протекает успешно, с неизбежными разрывами, которые быстро восстанавливаются. Родитель служит буфером, предохраняющим ребенка от разрушительных факторов. Однако если энергия отца или матери истощена под воздействием внешних факторов, таких как бедность или насилие, либо внутренних факторов, например депрессии и тревожности, родитель может не только не стать буфером, но и послужить передатчиком разрушительного стресса ребенку. Иначе говоря, очень расстроенный взрослый не только не в силах успокоить огорченного ребенка, но и ребенка спокойного приведет в состояние стресса. Собирательный эффект восстановлений и защиты со временем побуждает детей расширять их способность к совладанию со стрессом и формированию жизнестойкости, в то время как постоянные неудачные восстановления сокращают возможности младенца и провоцируют его беспомощность и ранимость.

Защита от негативного опыта

Когда Лайза, сестра Ребекки, сдалась на милость наркотиков, она не смогла в должной мере заботиться о своем маленьком сыне Иэне. Малыш часами оставался один в своем манеже. Лайза ни с того ни с сего приходила в бешенство, кричала на сына. Ребекка пыталась помочь сестре вылечиться, но безуспешно: тяга к наркотикам оказалась сильнее, она победила семью. Когда Иэн начал ходить и вести себя как типичный ребенок двух-трех лет, например отказывался обуваться, Лайза, не способная справиться с эмоциями, могла отвесить ему оплеуху. Как-то раз мальчик появился в дневной детской группе с синяком под глазом. Воспитательница обратилась в службу защиты детей, и Ребекка вместе со своим мужем Полом — они тогда были бездетны — предложили забрать племянника себе. К тому времени Лайза все дальше и дальше уходила по пути саморазрушения, ее лишили родительских прав, и когда Иэну исполнилось три года, процедура усыновления была завершена.

Ребекка и Пол очень переживали происходящее с Лайзой, однако с воодушевлением отнеслись к перспективе стать для ребенка любящими родителями. После краткого «медового» периода мира и спокойствия Иэн, впервые почувствовавший себя в безопасности, стал вести себя импульсивно: сказывался собирательный эффект пережитого в раннем возрасте. Мальчик начал демонстрировать поведение, которое Ребекка описывала педиатру как «взрывное». Теперь их существование было омрачено жуткими истериками. Никакие стратегии управления поведением не срабатывали. Почитав статьи в специализированных журналах, супруги заподозрили у мальчика биполярное расстройство. Но после просмотра эпизода из программы «60 минут», когда Опра Уинфри интервьюировала детского психиатра Брюса Перри[17] из Академии детской травмы в Хьюстоне, поняли, в каком направлении двигаться.

Перри путешествует по всему миру и обучает педагогов, психотерапевтов, социальных работников, сотрудников агентств по усыновлению методикам обращения с перенесшими жесточайшие травмы детьми. В упомянутом интервью он говорил о том, что, пытаясь изменить поведение ребенка, необходимо понимать, какие события происходили с ним прежде. Нейронные связи формируются в его мозге во время ранних взаимоотношений; хаотичные взаимодействия сказываются на формировании связей. Перри противопоставлял «отношенческую нищету» «отношенческому здоровью» и объяснял, что для изменения этих связей необходимо погружение ребенка в совершенно иной набор отношений — «терапевтическую паутину».

Модель Перри полностью соответствует модели в рамках парадигмы «каменного лица». Как мы уже знаем, способность к саморегуляции возникает в процессе сорегуляции. Иэн был лишен поддержки из-за пристрастия биологической матери к наркотикам. Мы не обвиняем ее, но хотим лишний раз подчеркнуть: родители должны эмоционально находиться рядом с детьми, чтобы иметь возможность восстанавливать возникающие сбои. Только так вся семья сможет двигаться в правильном направлении.

Негативный опыт истощает ресурсы тех, кто заботится о ребенке, и препятствует их эмоциональному присутствию, необходимому для регуляции психологического здоровья и их самих, и их подопечного. Наркомания, домашнее насилие, душевное заболевание родителя, супружеские конфликты, развод не способствуют развитию жизнестойкости, так как в этих случаях ребенок лишается поддержки, которая при нормальном стечении обстоятельств была бы получена в результате интерактивного сотрудничества через восстановление сбоев.

Не зная о воздействии раннего жизненного опыта на Иэна, Ребекка и Пол трактовали его поведение как «трудное» и «дерзкое». Но, вооружившись новой информацией, полученной от доктора Перри, они смогли найти иную интерпретацию неадекватных поступков мальчика. Супруги поняли, что все гораздо серьезнее, чем устранение симптомов с помощью поведенческой коррекции или лекарств.

Погрузив Иэна в новую отношенческую обстановку и предоставив ему новый опыт — не только с ними, но и в игровой группе, в общении с семейным терапевтом, в детском саду с маленькими группами, в самых разных поддерживающих отношениях (они даже купили ему собаку), — они смогли изменить путь развития мальчика и задать ему новое, здоровое направление. И Ребекка, и Пол, чьи ресурсы постоянно истощались из-за наркомании Лайзы и сумбура, который она вносила в их жизнь, должны были найти свою «терапевтическую паутину», чтобы стать Иэну настоящими родителями.

Ребекка вступила в клуб любителей вязания. На еженедельных занятиях ритмичное постукивание спиц успокаивало напряженные нервы. Она нашла новых друзей, которые помогают ей преодолевать ежедневные жизненные неурядицы — от спущенной петли до звонка воспитательницы, сообщающей, что у Иэна снова был неудачный день.

Если бы Ребекка и Пол продолжали попытки справиться с поведением Иэна, не приняв во внимание его причины, коренящиеся в раннем опыте, жизнь Иэна и всей семьи так и погрязла бы в мучительной борьбе.

Жизнестойкость и время

Испытывая сильные эмоции и будучи не в состоянии успокоиться, мы утрачиваем чувство времени. Неспособность ясно мыслить сопровождается убежденностью в том, что этот неприятный момент будет длиться вечно. Дети, чей мозг развивается в хаотичной среде, могут утратить ощущение времени, и даже если потом их переместят в новую, благотворную среду и окружат любовью, то при малейшем стрессе — например, в ответ на просьбу убрать игрушки — время снова утратит для них смысл. В этом случае и обещания награды за хорошее поведение, и угрозы наказания за неподобающие поступки становятся бесполезными.

Говоря о таком восприятии времени, Винникотт использовал замечательные слова — продолжение бытия, описывая, как при стрессе или серьезном расстройстве мы стараемся сохранить целостное ощущение собственного «я»; такой опыт развивается во время ранних взаимодействий родителя и ребенка. Для иллюстрации своей идеи Винникотт использовал обыкновенные минуты. Когда мать отсутствует в течение x + y минут, ребенок может удержать в памяти ее образ. Но когда ее нет рядом x + y + z минут, он теряет эту способность, ему кажется, что мать словно перестает существовать. Опыт x + y + z Винникотт называл травмой (у нас это — ужасный стресс), которая может вызвать у ребенка «немыслимое беспокойство», будто и его самого больше нет.

Беспокойство, о котором говорит Винникотт, — чрезвычайно опасная потеря развивающегося ощущения собственного «я». Например, Иэн испытал крайне стрессовую реакцию, когда какая-то девочка в школьной столовой стояла слишком близко к нему в очереди. Сработала реакция тела «бей или беги», и он резко оттолкнул ее. Учительница пригрозила, что, если он не успокоится, его отошлют домой, но он вряд ли услышал ее. Волнение Иэна оказалось настолько сильным, что его разум твердо застрял в «здесь и сейчас», и мальчик не мог представить, что будет дальше. Когда учительница стояла, склонившись над ним, и строго что-то говорила, его базовое чувство «Я есть Иэн», вполне вероятно, исчезло. Потеря ощущения своего «я» — то самое немыслимое беспокойство, по терминологии Винникотта.

Винникотт черпал идеи в своей врачебной практике. Значение его концепции продолжения бытия подтверждается не только данными об эмоциональном опыте, но и человеческой физиологией. Мы отмечали, что чем больше интервал между сбоем и восстановлением, тем выше у ребенка поднимается уровень кортизола и тем медленнее спадает. Исследования показывают, что более быстрое восстановление на ранних этапах взаимодействия матери и ребенка связано с лучшей регуляцией стресса у последнего.

В главе 3 мы уже говорили о том, что стрессовая реакция сдерживается гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системой, при активизации которой возрастает уровень кортизола в крови. Роль этого гормона заключается в обеспечении количества энергии, достаточного для того, чтобы противостоять опасности или угрозе, порождаемой стрессом. Краткое повышение кортизола помогает справиться с ситуацией в данный момент, но постоянно высокий уровень чреват долговременными негативными последствиями, такими как сложности в регулировании стресс-факторов, подавление иммунных функций и развитие связанных со стрессом проблем, в частности тревожности. Когда период между сбоем и восстановлением затягивается настолько, что ребенок не может справиться со стрессом, уровень кортизола растет. Стресс способен накапливаться, и следующая встреча с ним может быть отягощена еще более высоким уровнем кортизола.

Высокореактивная система ответа на стресс способствует повышению уровня кортизола, что оказывает негативное воздействие на тело и мозг. Различия между хорошим, плохим или ужасным стрессом — это разное количество микросекунд между сбоем и восстановлением. При продлении этого периода хорошее станет плохим, а затем ужасным. Но если свести время ожидания к нулю, то исчезнет хорошее. Негативный детский опыт, в котором отсутствуют сбои и восстановления, лишает детей возможности научиться управлять своим поведением и проявлением эмоций в отношениях с близкими людьми. Следовательно, ребенок способен быстро поддаться сильным эмоциям и утратить ощущение времени. Его состояние можно выразить словами «Я погряз в этом чувстве», или «Я не могу с этим справиться», или «Я беспомощен и хрупок».

Аккумулированный опыт перехода от сбоя к восстановлению вызывает ощущение продолжения бытия при столкновении с серьезным расстройством. В этом и состоит суть жизнестойкости. Люди, испытывая сильные, тягостные чувства, могут держаться на плаву за счет понимания того, что со временем их состояние улучшится, как у Кэрол после смерти мужа. Без суммарного опыта каждодневной жизнестойкости люди легко становятся жертвами сильных эмоций и, подобно Бонни, не видят пути в будущее. Несмотря на утрату, Кэрол смогла сохранить ощущение собственного «я». А Бонни, погруженная в неизбывную скорбь, утратила веру в продолжение бытия. Ее тревога и смятение были тем самым «немыслимым беспокойством», вызывавшим опасения, что она не справится с новым образом жизни в мире без мужа. Кэрол уже исполнилось 90 лет, а здоровье Бонни быстро стало ухудшаться, и через несколько лет после смерти мужа ушла из жизни и она.

Когда люди могут представить себе другое будущее, они смотрят вперед и понимают, что, как бы плохо им ни приходилось сейчас, наступят лучшие времена, и находят в себе смелость и силы преодолевать несчастья и справляться с трудностями. Но если у человека нет опыта успешного перехода от сбоя к восстановлению, от разрыва связи к ее возобновлению, от одиночества к общению, он может застрять в текущем моменте. Такие люди испытывают гнев — и продолжают испытывать это чувство — или погружены в печаль и навсегда остаются в печали. Они никогда не смогут чувствовать себя иначе. Момент становится вечностью, и в этом заключена суть безнадежности.

Готовящиеся к марафону бегуны преодолевают марафонскую дистанцию далеко не каждый день. Зато они ежедневно пробегают определенное расстояние. Тренировки, развивающие выносливость бегуна, схожи со стратегиями преодоления, развивающимися в процессе взаимодействия ребенка и родителя. Выносливость и стойкость — результат общего количества пробегаемых километров или восстановленных взаимодействий. Преодолевая множество микрострессов, мы развиваем в себе способность справляться с серьезными стрессами.

Понимание жизнестойкости как процесса развития указывает на ценность творческой активности, особенно тех ее видов, которые подразумевают взаимоотношения с другими людьми, движение к исцелению и повышению сопротивляемости (см. главу 9). Повторяющиеся виды деятельности — танец, барабанная дробь или восточные единоборства — дарят опыт, полезный как для саморегуляции, так и для развития способности к сближению с другими. Занятия йогой помогают обрести спокойствие и равновесие. А взаимоотношения с инструктором и непринужденные беседы с теми, кто занимается вместе с вами, усиливают ощущение благополучия и предлагают новые пути развития собственного «я».

В современном мире люди стремятся быстро решить проблему и в случае неудачи сразу же ищут другое решение. Но развитие жизнестойкости — длительный процесс бесчисленных сбоев и восстановлений, для которого важны соответствующая социальная среда, терпение и время.

Каждодневная травма, живущая в поколениях

Наше понимание жизнестойкости заставляет задуматься о все более часто употребляемом слове — «травма». Неточность здесь заключается в том, что это слово предполагает какое-то однократное событие, хотя чувствительность к травме возрастает по мере ее повторения. Конечно, случаются одномоментные травмирующие события, но обычно опыт превращается в травму на фоне серьезных невосстановленных сбоев. Подобно тому как эпитет «каждодневная» сочетается со словом «жизнестойкость», так и многие опыты, описываемые собирательным термином травма, носят рядовой, каждодневный характер. Эту мысль хорошо иллюстрирует история Фрэнка и Линдси.

Когда Фрэнк был маленьким и совершал проступки, свойственные многим детям, вроде истерики во время большого семейного сбора, отец наказывал его, заставляя часами сидеть на нижней ступеньке подвальной лестницы. Став взрослым, Фрэнк обратился к психотерапевту, чтобы разобраться во взаимоотношениях с двенадцатилетней дочкой Линдси, которые становились все хуже и хуже. Рассказывая о своем детстве, он не использовал слово «травма», считая эмоциональное насилие со стороны отца рядовым событием, вплетенным в ткань его жизни.

Однако, поразмышляв о своей реакции на попытки дочери-подростка обрести собственное «я», Фрэнк понял, что во время их конфликтов испытывал стресс прежде всего из-за собственных воспоминаний, и в результате уходил в себя, в общем-то ему было не до дочери. Однако он был человеком чутким, способным к эмпатии, поэтому просто попросил Линдси прекратить себя вести подобным образом. После консультации с психотерапевтом Фрэнк осознал, что в эти сложные моменты он эмоционально отсутствовал, в то время как Линдси, видимо, испытывала отца, пытаясь добиться от него реакции, которая помогла бы ей самостоятельно преодолеть трудный этап в жизни.

Оценив ситуацию, Фрэнк стал более внимательным к дочери. Теперь он более вдумчиво относился к ее протестам, брал паузу, пытаясь понять точку зрения дочери, и в результате начал понимать причины истерик Линдси в контексте развития ее чувства идентичности. Вскоре частота и сила конфронтаций вернулись на уровень, типичный для стадии развития девочки. Фрэнк испытал огромное облегчение, и общение с дочерью снова радовало его.

Детские переживания Фрэнка можно было бы назвать каждодневной травмой. Это не та травма, когда ваш дом смывает неудержимый поток или кого-то из близких убивают на ваших глазах, а хронический невосстановленный сбой — повторяющийся поиск поддержки и утешения, ответами на который были изоляция и унижение. Когда поведение Линдси пробудило воспоминания Фрэнка, он мысленно повторил этот цикл эмоционального отторжения, смог предложить дочери возможность восстановления и перенаправил их взаимоотношения на здоровый путь.

Как выбраться из накатанной колеи

Бесчисленные ежемоментные взаимодействия в ходе развития подобны струям дождя, формирующим ландшафт ощущения собственного «я». Опыт становится травматичным, когда человек не отступает от зафиксированного смысла, застревает в паттерне нарушенных связей и недопонимания.

В такую колею попали двухлетний Мэйсон и его родители Марк и Тим. Мальчик родился недоношенным, на восемь недель раньше срока, и врач отметил, что у него незрелая регуляторная система. Это означало, что у ребенка помимо прочего были проблемы со сном. Если Мэйсон засыпал на руках у Тима, тот в течение получаса, осторожно, очень легко двигаясь, переносил малыша в колыбельку. Но стоило ему поспешить, как Мэйсон мгновенно вздрагивал и просыпался. И хотя забота о ребенке отнимала у родителей намного больше сил, чем предполагалось, они все же поддерживали друг друга и старались найти решение проблемы.

В полгода с Мэйсоном произошел неприятный случай: мальчик вдруг стал задыхаться. Тим решил, что у него эпилептический припадок, и вызвал скорую помощь. Мать Тима страдала эпилепсией, и тот, с детства наблюдавший ее приступы, испугался, что Мэйсон может умереть. И хотя врачи уверяли его, что никакого припадка нет и ребенок в полном порядке, эта история потрясла Тима. Поначалу оба родителя были против того, чтобы брать Мэйсона в свою постель, но Тим стал убеждать Марка, что сын должен спать с ними. Марк согласился.

Мэйсон рос замечательным активным ребенком, он уже начал ходить. Однако в моменты стресса его чувствительная регуляторная система давала о себе знать. Услышав громкий звук, например скрип гаражной двери, он бросал игру, дрожал всем телом и разражался истерическим плачем. Мальчик продолжал спать вместе с родителями: чтобы успокоиться, ему требовалось ощущать, что они рядом. Без этого он не мог заснуть.

Через два года постоянного недосыпания Марк, работавший полный день, в то время как Тим оставался дома с ребенком, запротестовал. Они поссорились. Марк заявил, что Тим продолжает укладывать ребенка вместе с ними потому, что ему самому это нравится. Кроме того, он чувствовал давление со стороны своих родителей, не одобрявших таких порядков. Они подарили им прекрасную детскую кроватку, которой ребенок ни разу не воспользовался. Семья никак не могла выбраться из этой колеи.

Единственное, на чем они сошлись: ситуацию со сном надо менять. Сначала проконсультировались со специалистом по детскому сну. Тот посоветовал начать укладывать Мэйсона в его комнате и в течение какого-то периода просто перетерпеть его крик. Но Тим считал, что если паттерн взаимодействия сформировался со временем, то и для его изменения тоже требуется время. Они должны помочь Мэйсону чувствовать себя спокойно в их отсутствие. А Тиму надо разобраться с глубоко укоренившимися страхами потерять сына, истоки которых лежат в детстве. И им обоим следует разрешить конфликт по поводу совместного сна, тем более что разлад усугублялся отношениями Марка с родителями.

Тим не думал и не рассуждал о создании смыслов, однако инстинктивно понимал: в любом случае нужно постепенно создавать новые способы совместного пребывания с сыном перед отходом ко сну. Поначалу Марк сопротивлялся, но Тим убедил его, что столь важное для семьи изменение требует времени и внимания.

Марк и Тим проконсультировались со специалистом по душевному здоровью детей и родителей и разработали новый паттерн отхода ко сну и самого сна. Ситуация обострялась. Некоторые ночи протекали спокойно, но большей частью Мэйсон кричал часами, и Марк всю ночь носил его на руках. Ребенок успокаивался только тогда, когда отец читал ему книжку. Так продолжалось несколько недель. Никто не высыпался. Пытаясь выработать новые подходы, родители не находили выхода, неопределенность выматывала их.

Основываясь на опыте собственного детства, Марк полагал, что в воспитании детей все должно быть четко и по правилам. Но когда Тиму понадобилось на несколько дней уехать и Марк остался один на один с ребенком, ему пришлось быстро признать, что настоящая жизнь с маленьким сыном сложна и непредсказуема. Абстрактный набор правил не имел смысла.

После периода трудностей и дезорганизованности ночной сон всей семьи наконец-то был отрегулирован. Мэйсон поверил, что родители всегда рядом и научился успокаиваться без физического контакта с ними. Постепенно мальчика перевели в его комнату. Хроническая усталость родителей, вызванная нехваткой сна, осталась в прошлом. Чувство компетентности и эффективности, возникшее у Мэйсона и его родителей в связи с обретенной мальчиком способностью спать одному, вывело семью на новый уровень развития и связи. Несмотря на сложный опыт создания нового смысла, Мэйсон все же понял, что его отношения с родителями были ответственными, гибкими и содержательными.

Изменение смысла у двухлетнего Мэйсона прошло относительно легко, хотя для этого потребовались усилия и вдумчивость. Но можно представить и другой вариант. Если человек неспособен вырваться из зафиксированного смысла, его воздействие на взаимоотношения и опыт усиливается (см. главу 8). Вообразите, что родители Мэйсона, погруженные в собственные конфликтные отношения, не стали бы постепенно приучать ребенка к новым правилам отхода ко сну, а просто поместили бы его в отдельную комнату и закрыли дверь. А сами продолжали бы ссориться. Такая ситуация запечатлелась бы в мыслях и поступках Мэйсона совсем по-другому. Он бы перенес пережитое в новые взаимодействия, что искажало бы его смыслы и в дошкольные, и в школьные годы, и даже во взрослых взаимодействиях.

Изменения правил отхода ко сну приняли вид игры, в которой ребенок учился новым взаимоотношениям. На протяжении жизни мы участвуем во множестве таких игр — в семье, с друзьями, на работе. Игры, в которые мы играли в детстве, — от пряток до обязательного «до свидания», когда кто-то из родителей уходил на работу, — остаются с нами навсегда (см. главу 8). Игры в процессе роста, и те, что сопровождают нас во взрослой жизни, помогают понять себя в контексте нашей культуры и общества. Каждая новая игра с ее реальными сбоями и восстановлениями создает у нас чувство принадлежности к социуму и определенной культуре.

Глава 6. Игры, в которые мы играем: осваиваем принадлежность

Представьте себе двух братьев — пятилетнего Роланда и полуторагодовалого Остина. Роланд учит младшего брата игре, которую только что придумал: он несется через комнату, запрыгивает на подушку, а потом мчится обратно. Обучение строится на постоянном повторении, сопровождаемом неизбежными ошибками. Продолжается это уже около часа. Когда Остин, добежав до подушки, не запрыгивает, а садится на нее, Роланд, отчаявшись, хватается за голову, но через секунду возобновляет демонстрацию. Наконец Остин все-таки запрыгивает на подушку, после чего бежит по проложенному Роландом маршруту, и мальчишки падают на пол, радостно хохоча. С каждой пробежкой Остин не только лучше понимает правила игры — радостные повторы углубляют его связь с Роландом, а также усиливают у обоих понимание того, что за расхождением обязательно последует воссоединение. Сам ритм игры, даже те моменты, когда Остин совершает ошибки, дает ему возможность узнать: «Вот как мы это делаем!»

Мы привыкли думать, что культура передается с помощью языка. Но маленькие дети создают смысл своего мира и становятся частью определенной культуры задолго до того, как научатся говорить. Культура встроена во множество систем, которыми мы пользуемся для существования в окружающем мире, — сенсорную, двигательную, гормональную, вегетативную, генетическую и эпигенетическую. Роланд учит брата, не употребляя слов. Весь телесный опыт совместной игры, беготни, падений, кувырканья, даже стресс от того, что у него не все получается, учит Остина не только игре, но и принадлежности к определенной культуре.

В широком смысле культура — это набор общих активностей, ценностей, целей и практик, то есть единый для всех способ существования в мире. Развитие — процесс длиною в жизнь, в ходе которого каждый из нас осваивает принадлежность к различным группам, включая профессиональные, религиозные, территориальные и многие другие, и даже к изменившейся культуре собственной семьи, если она разрослась за счет новых членов.

Когда двое молодых людей переходят от волнующей игры первых свиданий к более серьезным правилам совместной жизни, планирования будущего, воспитания детей, они должны учиться культуре, принятой в семьях друг друга. Какие элементы этих культур они принесут в свою новую семью?

Джейден подобно отцу и трем братьям обладал энциклопедическими знаниями во всем, что касалось бейсбола, баскетбола и особенно европейского футбола. В семье Кьяры общим языком была музыка. Отец регулярно тестировал дочь, например спрашивал, кто автор той или иной звучавшей на заднем фоне джазовой композиции. Кьяра ничего не знала о бейсболистах, Джейден понятия не имел, кто такой Майлз Дэвис. Однажды, когда он заявил, что никогда не слыхал о Диззи Гиллеспи, Кьяра посмеялась над ним, тем самым неумышленно обидев его. Девушка извинилась и больше не подшучивала над «невежеством» Джейдена, зато начала знакомить его с разными музыкальными жанрами. Вскоре они открыли для себя несколько новых групп, которые понравились обоим, и полюбили вдвоем ходить на концерты. Джейден, со своей стороны, не намеревался приглашать Кьяру на матчи — на стадион он ходил с друзьями. Однажды девушка расстроилась: в воскресенье Джейден предпочел встречу с ней футболу, и он наконец решил познакомить ее с миром спорта. И вскоре посещение футбольных матчей стало их любимым времяпрепровождением — наряду с походами на концерты.

Но некоторые культурные различия оказались более глубокими. Кьяра была единственным ребенком, ей было непросто принять безалаберность и простоту нравов большой семьи Джейдена. Сидя за столом в кругу своих родных и часами обсуждая какие-то глобальные идеи, она чувствовала себя вполне комфортно. День благодарения Кьяра провела на заднем дворе вместе с семьей Джейдена. Сначала все играли в футбол, а потом, отталкивая друг друга, понеслись к столу, чтобы успеть ухватить лакомые кусочки. Это было серьезным испытанием, она чувствовала себя очень неловко. Джейден же, отправившись в День благодарения на обед к родителям Кьяры, вынужден был вытерпеть многочасовую дискуссию на самые разные темы. Ладони его потели, он весь извертелся. Для развития отношений молодым людям следовало пережить множество сложных эмоций, которые вызывали их семьи.

Отчасти Джейден с Кьярой разбирались в этой мешанине чувств по отдельности — каждый со своими друзьями и своими семьями. Но они также выработали привычку во время или после семейных сборов отправляться на совместную пробежку. Физическая усталость успокаивала обоих, и тогда они могли выслушать друг друга без споров и эмоционально заряженных разговоров, неизбежно провоцируемых этими событиями.

Ситуация осложнилась после рождения первого ребенка. У обоих были четкие представления об опыте, который они хотели бы перенять у своих семей, и о том, чего желательно избежать. Кьяра ценила интеллектуальную любознательность членов своей семьи, но эмоциональная дистанция, которую они предпочитали соблюдать, была ей не по душе. В семье Джейдена она наблюдала товарищеские взаимоотношения, чувство сопричастности к семейным ценностям, и хотела, чтобы ее дети унаследовали эти качества. Джейдену же хотелось избежать обязательств, накладываемых на него близкими отношениями с братьями, — ему часто приходилось решать их проблемы. Джейден считал, что с ним поступают несправедливо, навязывая жесткие представления о том, как ему следует поступать в различных семейных обстоятельствах, хотя и он, и его братья давно выросли и имели собственные семьи и обязательства.

Джейдену и Кьяре требовалось выработать новый набор правил для семейной культуры, которую они строили вместе. Но создание новых правил — дело непростое. Культура семьи, в которой вы родились и выросли, встроена не только в ваше сознание, но и в ваше тело. Вынужденный переход к новой культуре сложен и сопровождается сбоями и раздорами. Сами по себе конфликты порождают энергию, необходимую для перехода к новому образу сосуществования с другим человеком. Поначалу вам приходится сражаться с ним. Затем, найдя способ восстановления разрыва, вы с партнером в рамках новой семейной ячейки достигаете нового уровня цельности. Понимая это, вы уберегаете себя от массы проблем и, возможно, даже спасаете брак, в котором возникли трещины.

Необходимая игра

Малыш ничего не знает о правилах мира, в который он только что пришел. Новорожденному приходится учиться всему, что происходит в окружении, к которому он не приспособлен, и в ситуациях, которые не может предугадать. Ему необходимо освоить присущие данной культуре способы сосуществования с другими людьми. Как это происходит?

Винникотт писал о важной роли игры в процессе развития и роста: «Играя, и только играя, индивидуум — ребенок или взрослый — способен на творчество, в котором участвует вся его личность, и только через творчество он открывает свое “я”».

Здесь речь идет не о походах в магазин игрушек, а об игре как спонтанном, свободно организованном поведении без строго обозначенных целей или последствий.

Почему игра имеет такое сильное воздействие на людей? В ней участвуют движения, эмоции, память, чувство времени и непрерывности бытия, готовность действовать и внимание. С помощью игр, в которые мы играем вместе с другими, эти разные системы подпитываются энергией и получают информацию. Игры способствуют развитию растущего в ребенке ощущения собственного «я», организуют и направляют его поведение во взаимодействии с миром людей и предметов. Через бесконечные игры мы усваиваем новые смыслы. В играх, в которые нас вовлекают и придуманных нами самими, мы получаем и перерабатываем информацию, создающую поддерживающие системы для нашего социального «я». Процесс развития у ребенка принадлежности учит правильным взаимодействиям и подсказывает, в чем мы сами терпим неудачу в процессе обучения принадлежности — к спортивной команде, новой семье, новой работе, другой стране.

Первокурсники, которые учатся танцевать Cupid Shuffle[18] на своей первой вечеринке в колледже, создают смысл нового социального окружения — точно так же, как младенец создает смысл своей семьи. Поначалу спотыкаясь, выбиваясь из ритма, студенты постепенно научатся синхронизировать свои движения. Это достижение тем более приятно, что сначала ни у кого ничего не получалось, а потом все вместе радовались связанности одинаковым смыслом.

В игре «Пикабу»[19] родители сначала играют и за себя, и за малыша. Дети, не понимая, что происходит, реагируют по-разному, некоторые вообще не пытаются участвовать в игре. Они смотрят в сторону, хотя должны смотреть на родителя, или на свои башмачки, или на ручки. Их действия неорганизованны, вариативны, нестабильны. Но после нескольких повторений они уже обращают больше внимания на играющего родителя и предвкушают «бу». Путаницы и неорганизованности становится все меньше.

Еще несколько повторений, и дети начинают контролировать некоторые этапы игры. Они сигнализируют о наступлении «бу», закрывая ручками лицо, и со временем превращаются в настоящих «пикабуров», выучивая обе роли. Когда малыши приспосабливают свои реакции к движениям других играющих, выстраивается последовательность действий и появляется ритм. У игроков развивается способность угадывать намерения партнеров. За счет бесконечных повторений младенец полностью включается в игру, и тогда оба игрока действуют синхронно.

Младенцы не могут сами научиться играть в «Пикабу». В обретении и поддержке этого опыта они зависят от старших детей или взрослых. То же касается и других аспектов существования в мире. Дети учатся игре — или привычке: принимать ванну, правильно вести себя, когда их переодевают, кормят, укладывают спать. Любая такая игра повторяется бесконечное число раз в течение дней, недель, месяцев. Каждая из них индивидуализирована, и в каждой участвует партнер по обучению.

Повторяющиеся взаимодействия с определенным человеком, приводящие к такому же успешному результату, как при обучении игре в «Пикабу», несут ребенку внутреннее знание: «Мы можем преодолеть несогласованности и нестыковки». Это знание не выражено словами, поскольку младенец еще не владеет языком, однако оно очень мощное, поскольку вносит свой вклад в развивающееся у ребенка чувство доверия, надежности и безопасности. Путем накопления опыта успешных восстановлений дети приходят к внутреннему пониманию того, что их разбалансированное эмоциональное состояние и ощущение какой-то нестыковки могут трансформироваться в позитивное состояние и сопровождающее его ощущение правильного хода событий.

Игра в «Пикабу» — это воплощение появлений и исчезновений, разрушений и восстановлений, из которых состоит жизнь. Типичная, строящаяся на повторах игра создает у ребенка чувство, которое Винникотт называл продолжением бытия.

В серии экспериментов в рамках парадигмы «каменное лицо» мы исследовали роль игры при создании смысла в том возрасте, когда у ребенка еще не развиты участки мозга, отвечающие за абстрактное мышление. Чтобы понять, как взаимоотношения фиксируются в разуме ребенка до овладения языком, мы определили игры, характерные для конкретной диады матери и ребенка. Это могла быть игра на основе прикосновений, обмена сочетаниями звуков или же каноническая игра, например «Этот поросенок»[20]. Мы искали ответ на вопрос: станет ли ребенок использовать элемент какой-либо игры для привлечения внимания матери в момент «каменного лица»? Таким образом исследовалась ассоциативная память младенца, то есть развитие памяти об особом способе существования с конкретным человеком.

В одном из экспериментов мама пела: «Если ты счастлив и знаешь об этом, хлопни в ладоши!» Чтобы научить малыша правилам игры, она брала ладошки ребенка в свои и хлопала ими. Затем экспериментатор просил мать сделать «каменное лицо». Ребенок не умел говорить и не мог создать смысла из ее необычного поведения, однако хотел вступить с ней в контакт. Он посмотрел на свою правую ручку и медленно, с усилием поднял ее к груди, затем поднял левую ручку. Ладошки соединились, и раздался тихий шлепок. В этот момент период «каменного лица» закончился, и радостная мать с теплой улыбкой взяла две соединенные ладошки — результат усилий ребенка — в свои руки.

Девятимесячный ребенок еще не мог последовательно выстроить свои мысли: «Я играю в эту игру с мамой, поэтому хлопну в ладоши, чтобы она снова была со мной». В его незрелом мозге еще не развилась способность к языку. И хотя малыш еще не умел думать словами и не знал текста песенки, все же можно отметить, что музыка взаимоотношений с матерью уже запечатлелась в его теле и мыслях. Двигательные нейроны, идущие от коры головного мозга через стволовую часть к позвоночнику, соединяются с мышцами ручек и заставляют их двигаться особым образом в попытке вызвать реакцию матери. Такие движения продиктованы не слоями мозга, отвечающими за язык и символическое мышление, — они у ребенка еще не развиты. Мотивация лежит в более глубоких мозговых структурах.

Можно сказать, что у этого ребенка уже развиты зачатки ощущения субъектности и способности оценивать среду для получения позитивного опыта. Но такие навыки присутствуют не в форме слов или мыслей, они запечатлены в мозге ребенка посредством телесных движений во время игры с матерью. Подобным же образом, как следствие бесчисленных игр, в которые ребенок по мере роста и развития играет с тем, кто о нем заботится, запечатлеваются и отношения.

Игра в приветствия: культурные вариации

В 1970-х годах мы путешествовали по юго-западной Кении, изучая взаимоотношения «родитель — ребенок» у гусиев, народа группы банту в густонаселенной горной части страны. Проект, спонсором которого выступил Национальный научный фонд США, возглавлял антрополог Роберт Левайн, еще в студенческие годы увлекшийся системой верований гусиев. Он и его коллеги разработали методику наблюдений за бытованием общины гусиев при изучении различных культур. В наши же планы входили наблюдения за взаимодействиями детей и взрослых на протяжении дня и запись их на видео. С гусиями мы провели немало времени, они привыкли к нам и воспринимали как некий фон.

В тех местах прямой взгляд друг на друга имеет иное значение, нежели в западной культуре. Система верований гусиев построена на концепции злого глаза и на опасности, которую они ощущают, когда на них смотрят. Нам было интересно понаблюдать за тем, как дети учатся правилам игр-приветствий в рамках этого культурного контекста.

Среди гусиев взаимные приветствия матерей и маленьких детей значительно отличаются от полных воодушевления приветствий в Северной Америке. Приветствие между матерью (или теми, кто ее заменяет) и ребенком может содержать или не содержать зрительный контакт, а эмоциональный тон общения между ними достаточно сдержанный. Ребенок не поднимает глаза на взрослого, и оба не проявляют особого волнения или эмоций. Они также не играют лицом к лицу, как принято в Соединенных Штатах. Американские родители много разговаривают с младенцами и относятся к ним как к интерактивным партнерам. Когда же мы просили мам-гусиев поиграть с ребенком лицом к лицу, они смотрели на нас как на идиотов. И все же выполняли наши просьбы!

Покадровый анализ показал, что младенцы-гусии, совсем как их ровесники на Западе, заглядывали мамам в глаза и улыбались, но те отводили взгляд. В ответ малыши тоже опускали глаза, улыбки таяли, дети выглядели разочарованными. Изначальный прямой взгляд и улыбка ребенка, говорящие «Я хочу общаться», встречались с невербально выраженным ответом матери: «А я не хочу», или, точнее, «Не так».

Почему матери отворачивались? Они не отвечали на улыбки детей, потому что образ материнского приветствия уже запечатлен в культуре, в нем исключены прямой взгляд и высокий уровень аффектации, так как это нарушает культурные нормы.

Мы не до конца понимали, как в этой культуре координируются пары «мать — ребенок» и как выглядит эта координация. Наша гипотеза состояла в том, что малыши и те, кто о них заботится, открыли и совместно создали для себя форму взаимодействия, которая согласуется с культурно приемлемым (естественным) образом совместного существования. Точно так же, как и в других культурах дети приобщаются к социальным играм, малыши-гусии постигают культурно приемлемый образ приветствий, проходя самостоятельный пошаговый процесс в контексте взаимоотношений с теми, кто о них заботится. Со временем дети путем бесчисленных взаимодействий и повторений постигают способы поведения, совпадающие со сдержанным приветствием гусиев, и учатся принадлежности к уникальной культуре этого народа.

Игры-приветствия, принятые у гусиев, — один из множества примеров, демонстрирующих степень различия образа жизни индивидуумов в разных культурах. Если бы североамериканская мать отворачивалась от ребенка так же, как мать у гусиев, педиатры заинтересовались бы ее душевным здоровьем и выразили беспокойство по поводу взаимоотношений матери и ее ребенка. Мы можем только догадываться, что подумали бы педиатры-гусии о матери, если бы та общалась с ребенком в американской экзальтированной манере, но, несомненно, заподозрили бы в этом нечто ненормальное. Однако дело в том, что, несмотря на значительные различия в манере приветствия между гусиями и представителями западной культуры, в обеих культурах пары «ребенок — тот, кто о нем заботится» складываются в результате повторяющегося процесса сбоев и восстановлений. Со временем процесс усложняется, становится неотъемлемой частью взаимоотношений между родителем и ребенком, и каждый паттерн способствует развитию последнего в его культурном контексте.

Социальные игры развивают и мозг, и мышление

Взаимоотношения выражаются в играх, в которые люди играют в процессе развития. На недавней конференции, посвященной репрезентации, проходившей под слоганом «Конец дуализма», были представлены современные исследования различий между мозгом и мыслительной деятельностью. Быстро растущий объем знаний в этой области продемонстрировал, что различия между мышлением (ментальным процессом, происходящим как осознанно, так и неосознанно) и мозгом (нейтральной структурой, в которой протекает данный процесс) носят искусственный характер. Мышление и мозг едины.

Люди обычно считают, что представления о взаимоотношениях выражаются сознательной мыслью и словами. Например, вы пользуетесь языком для того, чтобы описать взаимоотношения с родителями как близкие, конфликтные или еще более сложные. Человек может, например, сказать: «Моя мать много работала и часто эмоционально дистанцировалась, но иногда ее внимание было полностью поглощено мной». В этом предложении взаимоотношения вербально отображены. Но, как мы уже видели, взаимоотношения запечатлеваются многими другими системами, помимо сознательного мышления. Социальный опыт, результат бесчисленных интерактивных игр, запечатлевается как мозгом, так и телом. Примером может служить футбольная команда, координирующая свои усилия ради того, чтобы забить гол: футболисты действуют в соответствии с паттернами, запечатленными в движениях их тел, почти не пользуясь словами.

Играм, создающим искаженные взаимоотношения, например взаимодействия со страдающими депрессией или внушающими страх родителями, учатся точно так же, как и другим социальным играм, с сознательным или бессознательным участием всех систем мозга и тела (см. главу 8). Со временем и обретением опыта их влияние может усиливаться.

Когда Илана и Эндрю начали встречаться с консультантом по психотерапии пар, Илана осознала, что она привнесла во взаимодействия с мужем нездоровые тенденции, усвоенные в результате взаимоотношений с матерью. Но одно дело — понять, а другое — изменить взаимодействия, здесь одних слов и мыслей недостаточно. Вместе с консультантом женщина пришла к своего рода заключению, точнее, объяснению, почему она в определенных ситуациях проявляет такие реакции. Но переход от слов и идей, сформулированных с помощью консультанта, к реальному решению проблем общения с Эндрю занимал слишком много времени. «Мы всё говорим и говорим», — жаловалась Илана. В дополнение к беседам с семейным психотерапевтом паре требовалось найти новые, невербальные способы взаимодействия. Им помогли уроки бальных танцев: с их помощью Илана и Эндрю создали новый образ взаимодействия, не нуждавшийся в осознании. Постоянно сбиваясь, они разучивали танцевальные шаги и смеялись над ошибками. Со временем оба научились синхронно двигаться под музыку, и их отношения укрепились.

Начиная играть в теннис, прежде всего вы учитесь правильно держать ракетку, подавать мяч, следить за ним глазами. Но, освоив эти действия, вы уже не думаете о том, как их выполнять, а всё делаете автоматически, потому что данные установки уже запечатлелись в вашем теле и мозге. Теннис, как и игра-приветствие, служит примером имплицитного отношенческого знания — паттернов взаимодействия, регулярно происходящего между двумя людьми вне их сознательного понимания. Этот термин придуман членами Бостонской группы по изучению процессов изменений — коллективом психоаналитиков и исследователей детского развития, в который входят Эдвард Троник, Лу Сандер, Александра Харрисон, Дэн Стерн и другие. Группа регулярно обсуждает вопросы соотношения взаимодействий «ребенок — родитель» с психоанализом взрослых. Для иллюстрации имплицитного знания Джером Бруннер использовал сказку о муравье, которого поймала тысяченожка. Понимая, что сейчас он будет съеден, муравей попросил разрешения задать всего один вопрос. Тысяченожка согласилась. Муравей спросил: «Откуда твоя двадцать третья нога знает, что собирается делать пятьдесят седьмая?» Тысяченожку эта мысль парализовала, и муравей благополучно сбежал.

Если вы годами неправильно держали теннисную ракетку, то, чтобы научиться делать это как положено, вам придется немало помахать ею и совершить множество ошибок. Но если вы при каждом ударе по мячу станете останавливаться и размышлять о том, как ее держать, то играть вы не сможете. Движения должны быть автоматическими, в каком-то смысле невербальными. Точно так же изменения нездоровых взаимоотношений требуют не только основанного на языке понимания, но и движения сквозь путаницу каждодневных взаимодействий. Только так можно выработать новый образ совместного существования. Это же относится и к отношениям на работе.

Игры на рабочем месте

Когда вы приступаете к работе на новом месте, постижение правил игры требует времени и чревато неизбежными ошибками. В некоторых рабочих культурах ошибки даже поощряются, поскольку считается, что работник на них учится и движется вперед. Когда выпускник колледжа Эллиот поступил в группу технического обслуживания театральной компании, он неимоверно боялся сделать что-то не так. И через полторы недели его страхи оправдались. Он и его коллега Фил перевозили мебель, служившую декорацией для новой постановки. Тщательно закрепив все вещи в кузове грузовика, они ехали от склада к театру, и вдруг здоровенный комод начал скользить по полу. Фил остановил грузовик, а Эллиот выпрыгнул из кабины и помчался назад в надежде перехватить комод. Однако он оказался тяжелее Эллиота, парень не смог удержать его, и комод рухнул на землю. В ужасе они взирали на повреждения: одна стенка отскочила и валялась в стороне, на другой виднелись небольшие вмятины. Обрадованные тем, что комод хотя бы не рассыпался на мелкие кусочки, они снова загрузили его в кузов и добрались до театра. А там вынуждены были рассказать обо всем боссу. «Что, что вы сделали?! — строго осведомился тот, а потом спохватился и добавил: — Да не переживайте, у меня тоже такое случалось». Босс не счел нужным заострять внимание на этом происшествии, потому что для него оно было незначительным.

И с этого момента Эллиот почувствовал себя членом команды. Пережив эту ошибку вместе с другими, он приобрел новый опыт — ощутил сопричастность, принадлежность к культуре театральных техников. Его вклад в работу возрос, чувство компетентности усилилось. Эллиот стал более ответственно относиться к работе, тем самым способствуя эффективности всего коллектива.

Обычно в рабочем окружении мы встречаемся с разными уровнями толерантности к сбоям и восстановлениям. Некоторые коллеги предоставляют остальным малое пространство для обмена идеями, другие демонстрируют большую склонность к совместной проработке вопросов. Во втором случае более тесные взаимоотношения помогают наладить взаимопонимание с сотрудниками, принадлежащими к первой группе. Но при жесткости, навязываемой сверху, у работника не возникает желания культивировать чувство принадлежности к данной организации.

Сет с радостью предвкушал, как он присоединится к старому другу Артуру в новом бизнес-проекте. Артур занимал ведущую позицию в компании, которая планировала развернуть свою деятельность в новой для нее области, а Сет имел большой опыт работы в этом направлении. Поэтому Артур пригласил его участвовать в своем стартапе. В глубине души Сет не был уверен в целесообразности работы под руководством друга, но, воодушевленный перспективой воплощения новых идей, отбросил сомнения.

Однако вскоре Сет понял, что тот Артур, которого он знал по игре в алтимат фрисби[21], с легкостью общавшийся с товарищами по команде, в офисе придерживался совсем других правил. Он был небольшого роста, но на работе предпочитал возвышаться над всеми и давал указания свысока, подчеркивая свое положение каждым словом и жестом. Артур не поощрял открытые диалоги и отрицал отличные от его мнения взгляды: последнее слово всегда должно было оставаться за ним. Эта жесткая иерархическая культура пронизывала всю рабочую атмосферу. И хотя Сет был его другом, Артур и с ним обращался подобным образом.

Какое-то время Сет надеялся, что они все-таки сработаются, а их дружба выдержит это испытание. Но изменения в компании — внезапно уволился вице-президент — дестабилизировали всю структуру, и авторитарность Артура проявилась в полную силу. Он жаждал контролировать друга во всем. И Сет пришел к выводу, что в такой организационной культуре у него нет возможности развиваться и расти. Он уволился, сменил место жительства и со временем нашел более подходящую компанию, где наконец-то реализовал собственную креативность. Сет ясно увидел то, чего Артур так и не смог понять: корпоративная культура, для которой характерно жесткое мышление, отрицающая сложности, вызванные несогласием с мнением лидера, не в состоянии развиваться. Предположения Сета оправдались: спустя несколько лет компания прекратила существование.

Игры на старте

Сидя в зале в ожидании выпускной церемонии своего старшего сына Макса, Габриэла и Стефан делились сентиментальными воспоминаниями. До рождения Макса оба были шеф-поварами и работали по 14 часов в день. Габриэла вспоминала, как она вернулась из роддома, положила Макса на кровать, повернулась к Стефану и спросила: «И что мне теперь делать?»

Научиться общаться с новым существом, за которое вы несете полную ответственность, — серьезный вызов для начинающих родителей. Бразелтон, которого и родители, и коллеги часто называли кудесником благодаря умению находить общий язык с новорожденными, постоянно наблюдал такую растерянность. Он слышал один и тот же вопрос: «Как мне понять, что собой представляет мой ребенок как личность?»

В интервью, которое Бразелтон дал незадолго до смерти в 99-летнем возрасте, он ответил на этот вопрос так: «Как только родители начинают играть со своим ребенком, им все становится понятно». Основываясь на огромном опыте педиатра и вырастив собственных детей, Бразелтон пришел к пониманию того, что каждый ребенок приходит в этот мир со свойственным только ему набором качеств и способов коммуникации. В интервью он говорил о том, что его главным вкладом в педиатрию было создание Оценочной шкалы поведения новорожденных (NBAS), которую он разрабатывал, играя с детьми. NBAS предлагает игру, которая в идеальных условиях сопровождает познание людьми друг друга. Например, он наблюдал за тем, как родители с восторгом смотрели на малыша, лежавшего на животике и совершавшего движения, будто он пытается ползти. «Какой сильный!» — восклицали они. Когда над ушком спящего ребенка пару-тройку раз потрясли погремушкой с мягким звуком, но он все равно продолжал спать, отец с матерью умилялись его способности охранять свой сон.

Основываясь на NBAS, педагог Джон Наджент и его коллеги по Институту Бразелтона при Бостонской детской больнице разработали Систему наблюдения за поведением новорожденного (NBO). В отличие от NBAS, целью которой является оценка общего состояния ребенка, NBO оценивает его поведенческие реакции и используется как клинический инструмент для выстраивания здоровых взаимоотношений с самого рождения. Это не тест, а метод организации совместных с родителями наблюдений за ребенком. Используемые при этом предметы смоделированы по образцу несессера Бразелтона, в котором он хранил инструменты, предназначенные для выявления любознательности ребенка, его открытости к игре. Такие наблюдения могут быть составной частью работы медсестер в детских отделениях больниц, педиатров, консультантов по грудному вскармливанию, специалистов по лечебно-терапевтическому вмешательству в раннем детском возрасте и других профессионалов, имеющих отношение к семьям с новорожденными. Участвовать в этой деятельности могут и другие члены семьи.

Дни и недели, предшествовавшие рождению второго ребенка Дары и Карлоса, были наполнены не радостным волнением, а страхом и опасениями, потому что их трехлетний сын Ронан очень сильно злился из-за неизбежного появления младшего братика. Ронан был чрезвычайно близок к матери и с трудом переносил даже самые короткие разлуки. Родители не могли представить, как новый ребенок впишется в сложившиеся в семье паттерны взаимодействия и что они должны для этого делать.

Во время первого посещения мамы и новорожденного братика Рэя Ронан буквально приклеился к Даре. На залитом слезами личике было написано страдание. Сидевший в углу Карлос напряженно наблюдал эту картину. Рэй мирно спал в колыбельке. Медсестра родильного отделения Глэдис подкатила ее к кровати Дары, говоря что-то одновременно и Ронану, и новорожденному. Рэй проснулся, и Глэдис достала ярко-красный мячик. Он служил одним из ориентиров, призванным продемонстрировать, как дети, которым всего несколько часов от роду, демонстрируют предпочтения определенным объектам, голосам, лицам. Когда Глэдис показала Ронану, как Рэй следит глазами за мячиком, мальчик расслабился. На его лице появилась заинтересованность, он даже отодвинулся от матери. Потом медсестра достала маленькую погремушку и протянула ее Ронану: «Хочешь помочь мне?» Мальчик нерешительно отошел от матери и приблизился к колыбельке. Глядя на нового человечка, появившегося в его жизни, он под руководством Глэдис осторожно потряс погремушкой. Когда Рэй повернулся на звук, лицо Ронана озарилось улыбкой. Впервые за несколько месяцев Дара и Карлос вздохнули с облегчением. В этот момент они увидели возможность превратить их семью в гармоничный квартет.

Процесс открытых наблюдений дает возможность использовать идею игры с присущими ей сбоями и восстановлениями во взаимоотношениях с новорожденным как родителям, так и братьям и сестрам. Сегодня многие родители страдают из-за ожидания совершенства. Когда педиатры находят время выслушать их и понаблюдать за новорожденными, они могут донести до родителей мысль о том, что изначально «правильного» пути не существует, новорожденный и отец с матерью найдут его сами.

Игра с новорожденным, чья нервная система еще не созрела и очень хрупка, требует времени и внимания. Родители, находящиеся под влиянием стресса, могут быть неспособны на это. У стресса множество причин: беспокойный ребенок, ежедневный вынужденный выбор между работой и воспитанием детей, часто без поддержки, сложные взаимоотношения, нехватка средств, отсутствие в семье мамы или папы. Родители по-разному реагируют на стрессы. Некоторые способы справиться со стрессовой ситуацией помогают адаптации к новой реальности, другие вызывают еще большие проблемы.

Сегодня многие родители для облегчения стресса у себя и детей прибегают к помощи сотового телефона или компьютера. Мы не станем обсуждать пользу или вред времени, проведенного у экрана. Все дело в том, какое влияние сотовые телефоны и другие чудеса технологий оказывают на взаимоотношения. Что происходит между родителем и ребенком в связи с разрешением или запрещением проводить время у экрана? Может ли обращение к виртуальному миру помочь в саморегуляции, если социальное взаимодействие оказалось не по силам? И если это так, то не становится ли подобная помощь проблематичной, поскольку позволяет избегать прямых контактов? В главе 7 мы поговорим о том, как технологии изменили игры, в которые играют люди, и не только в плане воспитания детей, но и в остальных аспектах жизни. Вы узнаете и о том, как исследования парадигмы «каменного лица» помогают осознать разнополярные стороны технологий и каким образом уменьшить негативный эффект.

Глава 7. Технологии и парадигма «каменного лица»

Сегодня многие обеспокоены тем, что зависимость от социальных сетей вкупе с постоянной доступностью сотового телефона и его социальной приемлемостью вызвала настоящую эпидемию родительской безответственности. Некоторые даже ассоциируют СДВГ с синдромом дефицита родительского внимания. Многие из читавших или слышавших о парадигме «каменного лица» задаются вопросом: а не создает ли пользование сотовым телефоном аналогичную ситуацию, опасную для развития ребенка? Но период «каменного лица» краток, родитель рядом, и все же ребенок воспринимает кажущееся отсутствие матери как невосполнимую потерю, пытаясь создать смысл из этой ситуации.

В книге «Возвращение разговора» («Reclaiming Conversation») Шерри Теркл[22] упоминает о небольшом исследовании, стимулом к которому послужило поведение родителей, обедающих в ресторанах фастфуда вместе с маленькими детьми. Исследователи обнаружили, что в целом взрослые уделяют больше внимания своим телефонам, нежели детям. Дети в этом случае либо перестают проявлять интерес к окружающему и уходят в себя, либо начинают буянить. Теркл точно описывает их соперничество с сотовым телефоном: «Они изо всех сил стараются привлечь внимание родителей, но технологии побеждают». Чтобы объяснить значение полученного ребенком опыта, Теркл прибегает к парадигме «каменного лица»: «Младенцы, лишенные зрительного контакта и оказавшиеся лицом к “каменному лицу” родителя, сначала волнуются, потом уходят в себя, затем впадают в депрессию». Мы очень ценим упоминание о нашем исследовании, однако должны отметить, что в оригинальном эксперименте младенцы не впадали в депрессию. Более того, ситуация ребенка, находящегося рядом с родителем, поглощенным просмотром контента в сотовом телефоне, совершенно иная. Ребенок лишен непосредственного взаимодействия, поскольку родитель недоступен, но при этом он не предъявляет ему «каменного лица».

Какой смысл родителя в данном случае создают дети? Для них очевидно, что он уделяет внимание чему-то другому, но не им. То же самое происходит, когда отец или мать после рабочего дня приходит домой и готовит ужин, а не садится рядом и не играет с ними. Даже если родители беседуют по стационарному телефону, выражение их лиц и голос указывают на то, что все их внимание занято не детьми. Родители, воспитывавшие детей до наступления эры сотовых, вспоминают, что, когда они поднимали трубку телефона, дети, спокойно игравшие самостоятельно, вдруг требовали к себе внимания. То же касается и современных технологий: многие дети воспринимают переключение родительского внимания как депривацию (от лат. deprivatio — потеря, лишение).

Понимание того, что парадигма «каменного лица» все-таки отличается от увлечения родителем сотовым телефоном, позволяет вникнуть в социальные проблемы, с которыми мы столкнулись по мере технологического прогресса. Родитель с сотовым в руках отвлечен, но не отсутствует. Смысл такого родителя, создаваемый детьми, зависит от истории их ежемоментных взаимодействий, начинающейся на ранних этапах развития.

Реакция на партнера по взаимодействию, отвлекшегося на сотовый телефон, коренится в истории отношений. Одни могут на это время чем-то занять себя, другие почувствуют раздражение. А кто-то решит, что партнер не отрывается от телефона, просто не желая общаться, и в результате испытает полный эмоциональный коллапс, как в случае с Дженнифер, описанном в главе 1. Парадигма «каменного лица» дает возможность прояснить эти варианты. Человек с нормальной историей прохождения через типичные уточнения и притирки ежемоментных взаимодействий вряд ли продемонстрирует ту же разрегуляцию и дезорганизацию, как дети в ресторанах фастфуда. Напротив, у человека с недостаточным опытом восстановлений сотовый телефон в руках партнера может вызвать грусть, беспокойство и даже острый гнев. Люди, имевшие мало возможностей для сбоев и восстановлений, нуждаются в непрерывной связи, иначе при разрывах их могут захлестнуть неуправляемые чувства.

Личная история отношений определяет и уровень стресса, испытываемого при потере внимания партнера, будь то перенос внимания на просмотр текстовых сообщений, проверку почты или иной отвлекающий момент. Утыкаясь носом в свой девайс и пытаясь успокоиться, вы попадаете в замкнутый круг. Пока вы нажимаете на кнопки телефона, увеличивается разрыв с партнером, в результате повышается уровень тревожности, а вы лишаете себя успокаивающего эффекта личного общения, описанного в главе 3. Беспокойство, вызванное разрывом связи, снова приводит вас к экрану.

Первичной проблемой происходящего является не сотовый телефон сам по себе, а острый отношенческий стресс. Каковы причины стресса, который испытывали матери в ресторане фастфуда? Исследование, о котором пишет Теркл, свидетельствует о долговременном, многолетнем паттерне проблематичных отношений между родителем и ребенком. Перегруженная мать — возможно, вынужденная без надлежащей поддержки заботиться о новорожденном и других детях — может испытывать недостаток ресурсов для вовлеченности в ежемоментное взаимодействие, которого требует от нее младенец. По мере роста у таких детей наблюдаются недостаточно развитые способности к саморегуляции, они становятся всё более неуправляемыми, у них случаются истерики, паттерны сна непредсказуемы. Пытаясь смягчить вызванный этими проявлениями стресс, родитель ищет утешения в технологиях, чтобы уберечь от стресса и себя, и ребенка. (Конечно, иногда отцу или матери действительно необходимо воспользоваться сотовым телефоном.) Причина проблемы — не в самом по себе применении того или иного устройства, а в истории ежемоментных взаимодействий, характеризуемых невосстановленными сбоями. В главе 9 мы подробно поговорим о том, что решение этой проблемы заключено не в призывах к ограничениям эксплуатации сотовых телефонов и других гаджетов, а в погружении в реальные личные взаимодействия.

Аутизм и технологии

В мае 2017 года французская газета Le Monde опубликовала статью о том, что рост случаев аутизма у детей, предположительно, связан с использованием родителями сотовых телефонов. Предлагалась следующая гипотеза: дети двух-, трехлетнего возраста слишком часто сталкиваются с «каменными лицами» родителей, которые переносят внимание с детей на электронные девайсы. Теркл в своей книге тоже ссылается на эту статью, отмечая, что родители обеспокоены связью между использованием сотовых телефонов и синдромом Аспергера (такое состояние и другие сходные проблемы развития сейчас принято объединять под названием расстройство аутического спектра).

Подозрение, что использование родителями сотовых телефонов вызывает аутизм у детей, может быть развеяно упоминанием того факта, что экспоненциальный рост связанных с аутизмом диагнозов предшествовал нынешней эпидемии сотовых. Но сама постановка вопроса предлагает возможность выяснить, какова связь увлечения сотовыми телефонами и ассоциирующегося с аутизмом поведения. Как было сказано в главе 4, необходимо рассматривать не только поведение родителей и детей по отдельности, но и их влияние друг на друга в ходе ежемоментных взаимодействий, то есть общую регуляционную модель.

Дети с сенсорной чувствительностью и другими видами нейробиологической уязвимости могут адаптироваться к ситуации, надолго отключаясь от внешнего мира. Дети, испытывающие трудности с социализацией, могут естественным образом погружаться в привлекательные пассивные занятия, предлагаемые на экранах, — они не требуют ответной реакции. Родители, желая успокоиться и отдохнуть от экстремального стресса, вызванного усилиями по установлению связи с детьми, также нередко обращаются к своим телефонам. Ситуация осложняется еще больше, когда находящиеся под влиянием стресса родители передают его детям, а те снова и снова прибегают к технологиям ради саморегуляции и снижения стресса и тревожности.

В два года Билли уже знал слова всех песен из диснеевского «Аладдина». Когда они со старшей сестренкой смотрели фильм, мальчик повторял все песни, и его движения почти полностью совпадали с движениями мультяшных героев. Эта привычка была одним из проявлений его увлечения происходящим на экране. Но когда он подрос и оказалось, что его невозможно разлучить с Game Boy даже во время семейного отпуска, родители Стелла и Джим забеспокоились. Их попытки ограничить время, потраченное на электронные игры, заканчивались истериками сына, особенно неприятными во время семейных походов в рестораны: это мешало наслаждаться вкусной едой не только членам семьи, но и другим гостям. Чтобы не портить настроение хотя бы старшей сестре мальчика, родители часто сдавались под неприязненными взглядами соседей, осуждающих их за то, что они не могут справиться с дурно ведущим себя ребенком и не в состоянии ограничить его экранное время.

Психотерапевт предположил у Билли расстройство аутичного спектра. Это позволило Стелле и Джиму понять, что увлеченность мальчика социальными сетями — симптом его трудностей. Но родители не стали вводить строгих запретов, а постарались найти для сына возможность выбрать приятное для него социальное окружение. Когда они пошли в магазин игрушек — а это тяжелое испытание для сенсорных систем любого ребенка, — Билли заинтересовался отделом игрушечных музыкальных инструментов. С тех пор Стелла сознательно использовала музыку, чтобы помочь сыну сконцентрироваться и самоорганизоваться в моменты, когда тот находился на грани срыва, а позже стала вместе с ним слушать музыку и в других ситуациях. Оказалось, что лучше всего мальчика успокаивают классические произведения, и мать с сыном начали вместе ходить в музыкальный класс. Как только он смог охватить гриф маленькой гитары, Стелла записала его на занятия. В третьем классе Билли уже играл в школьном оркестре.

В средней школе Билли очень нравилась одна учительница. Под ее влиянием мальчик полюбил искусство. Он часто рисовал яркие образы игравших вместе детей. Своими картинами он компенсировал неспособность к общению, и это помогло ему создать смысл из собственного раннего опыта. Спустя годы Билли стал графическим дизайнером. Он создавал свои проекты в тишине и покое домашней студии. Со временем сгладилась и его социальная тревожность. Он самостоятельно сократил время пребывания у экранов и приобрел гораздо более богатый опыт социального взаимодействия с людьми.

На этом примере мы видим, что увлечение технологиями было не причиной, а следствием проблем Билли. Видеоигры помогали ему снизить пугающее напряжение социального мира. Стелла и Джим поддержали друг друга и с помощью психотерапевта смогли пережить сложности взаимодействия с непростым в общении сыном. Но многие родители, не имея такой поддержки, обращаются к сотовому телефону как к интерактивному партнеру, что ведет к еще большей разобщенности. Трехмерная запутанность реального взаимодействия, которое бросает нам сложные вызовы, позволяет людям в процессе сбоев и восстановлений меняться. Но, спасаясь бегством в двухмерную гладкость экрана, они лишаются такой возможности, застревают в цифровом контенте, и на этом их развитие прекращается.

Тревожность, депрессия и социальные сети

Чрезмерное увлечение сотовыми телефонами ассоциируется у многих со стрессом, депрессией и тревожностью, однако свидетельств тому, что эти проблемы вызывают именно технологии, очень мало. Как и в случае с аутизмом, телефоны — скорее реакция, чем причина. В опубликованной в New York Times статье о роли современных технологий в повышении уровня тревожности у молодых людей профессор психологии из Хантерского колледжа Трейси Денни-Тивари пишет: «Когда нами овладевает тревожность, мы стремимся к опыту, который ее глушит. И тут появляется мобильное устройство — совершенное двухмерное убежище, полужизнь, — в котором может разобраться любой подросток».

Исследования также свидетельствуют о четкой связи между низкой самооценкой и повышенной активностью в социальных сетях. Однако, как отмечает психолог Эрин Вогел, непонятно, то ли увлечение социальными сетями порождает низкую самооценку, то ли индивидуумы с низкой самооценкой стремятся в социальные сети. В своем исследовании Вогел намеревается найти ответ на этот вопрос.

Люди делятся в социальных сетях позитивными моментами своей жизни. Мы не видим на экране фото измученных родителей с всклокоченными волосами и в одежде, запятнанной молоком, которое отрыгнул младенец. Никто не демонстрирует фотографии пар, спящих в разных комнатах после особенно шумной ссоры. Одинаково позитивные изображения могут еще более ухудшить настроение и самочувствие рассматривающих их людей. В Университете Калифорнии (Сан-Франциско) Вогел разработала эксперимент, к участию в котором привлекла студентов колледжа. В социальных сетях были созданы профили якобы настоящих студентов. Исследователи отметили временное падение самооценки у испытуемых, когда те увидели пару профилей привлекательных и физически натренированных молодых людей, собравших больше комментов и лайков, чем участники эксперимента.

Эксперимент позволил предположить, что социальные сети способствуют понижению самооценки. Но, как признаёт Вогел, проблема рассматривалась одномоментно. А какие варианты могли бы увидеть мы, имея возможность изучать эту зависимость на протяжении длительного времени? Человек с хрупким чувством собственного «я» может быть гораздо значительнее травмирован такими профилями, чем человек с устойчивым самосознанием. В результате он обращается к девайсу, чтобы снизить стресс, вызванный постоянными сравнениями, но в результате напряжение только усиливается.

Увлечение технологиями как симптом

Из приведенных примеров видно, что чрезмерное увлечение технологиями может толковаться не как проблема сама по себе, а как симптом проблемы, стоящей за этим увлечением, выполняющим адаптивную функцию. Только разобравшись в том, какова цель данного поведения и что она означает, мы сможем напрямую обратиться к стоящей за ним проблеме. Родители в ресторане фастфуда, пребывавшие под воздействием стресса, который был вызван поведением детей, увлеченных сотовыми телефонами, пытались смягчить напряжение тем же способом, ненамеренно подталкивая себя и детей к взаимной дерегуляции. В результате дети не только «потеряли» ушедших в двухмерное пространство родителей, но и утратили поддержку, предоставляемую трехмерными личными взаимодействиями. Когда дети, демонстрирующие обычное социальное поведение, испытывают нехватку реальных связей, их также может привлечь иллюзия связи, предлагаемая сотовым телефоном. А для людей с эмоциональными трудностями использование технологий может стать проблемой. В истории, которую мы сейчас расскажем, говорится о том, что для изменения поведения следует понимать, на что оно направлено.

Способны ли технологии заменить реальные взаимоотношения

Психоаналитик Даниэль Кнафо приводит пример из практики, иллюстрирующий связь между технологиями и перфекционизмом современного общества (см. главу 2). Она описывает сеансы терапии со своим пациентом Джеком. Мужчине примерно 50 лет. Во время первых трех встреч он рассказывал о весьма нестабильном браке его родителей. Отец всегда и во всем подчинялся матери, а сам Джек хотел избежать повторения такой модели. В то же время он говорил о стремлении к близким взаимоотношениям. За его плечами уже было два распавшихся брака. Во время четвертого сеанса Джек поведал доктору Кнафо о новых взаимоотношениях с Майей. Кнафо пишет:

«Майя, казалось, учла все пожелания Джека, но он не чувствовал, что чем-то обязан ей. Эта необыкновенная женщина каким-то образом поняла и разочарование, испытанное им в прежних взаимоотношениях, и причины его каждодневных стрессов. Майя удивительно покладиста, она занимается с ним любовью, стоит ему только этого захотеть.

Джек посмотрел на меня со значением и почти шепотом произнес:

— Док, моя Майя — на самом деле кукла.

И он начал смеяться, раскачиваясь из стороны в сторону, затем вынул руки из-под колен и хлопнул в ладоши. И только в тот момент я поняла, что он сказал. Но этого не может быть!

— Нет, может. Майя настоящая кукла, — повторил он, и смех постепенно затих. — Самая настоящая».

В желании избежать сложностей во взаимоотношениях нет ничего нового. В начале 1940-х годов песня «Бумажная кукла» в исполнении ансамбля Mills Brothers 12 недель занимала первое место в чартах синглов. Мужчина мечтает о бумажной кукле, которая, в отличие от настоящей девушки, после ссоры не бросит его и всегда будет ждать его. Новые технологии позволяют этой фантазии стать былью. Столкнувшись с незнакомой ситуацией, Кнафо начала расследовать феномен любовных кукол. Современные куклы очень отличаются от надувных компаньонок прежних времен. Кнафо узнала о RealDoll — секс-кукле, которую производит компания с оборотом несколько миллионов долларов: ее куклы продаются по $100 000 за штуку. Современные реинкарнации надувных кукол анатомически точны и на ощупь совсем как живая плоть.

Кнафо продолжала проводить с Джеком психоаналитические сеансы, постепенно помогая ему перейти к отношениям с реальным человеком. Она пишет: «Временами он с ностальгией говорил о Майе, вспоминая времена, когда жизнь казалась проще, была не такой запутанной и сложной, более контролируемой». И все же с помощью доктора Кнафо Джек пришел к пониманию своего раннего опыта и после окончания терапии был готов к человеческим взаимоотношениям со всеми свойственными им несовершенствами.

Исследуя тему высокотехнологичных кукол, доктор Кнафо обнаружила феномен дорогих «фальшивых детей». Этот новый рынок, появившийся в конце 1990-х годов, позволяет получить родительский псевдоопыт. Кнафо рассматривала роль утраты в мотивации приобретения Реборна — такое имя дали кукле, имитирующей новорожденного ребенка. Благодаря новым технологиям она теплая на ощупь и может даже имитировать дыхание и плач. Кнафо задалась вопросом: можно ли считать материнский уход за такой куклой попыткой компенсации травмы после реальной потери ребенка, в результате неспособности иметь детей и даже неспособности к связи с настоящим ребенком. Она встретилась с автором кукол, и та рассказала, что ощутила острую необходимость создать Реборна после семи выкидышей.

Такая кукла может принести временное облегчение матерям, страдающим от невыносимой боли утраты ребенка. Как в примере с Джеком, влечение которого к Майе стало симптомом его трудностей в достижении настоящей близости, так и привязанность к Реборну может демонстрировать скрываемую скорбь. Мысль о том, что выкидыши тоже заслуживают времени и пространства для скорби, относительно нова. Оплакивание потерянного ребенка не заканчивается никогда.

В обоих случаях использование кукол свидетельствует о том, что симптомы служат адаптивной функцией: в таком поведении имеется свой смысл. И мы должны понимать его, чтобы устранить симптомы и двигаться к исцелению.

Жизнестойкость, способность восстанавливаться после невзгод развивается в результате бесчисленных сбоев и восстановлений (см. главу 5). Гладкость двухмерного экранного существования обедняет опыт взаимных выяснений, корректировок, адаптации друг к другу, которые ведут к доверию, социальной компетентности и усложняющемуся ощущению собственного «я» в окружающем мире.

Во время сеансов психотерапии доктор Кнафо вместе с Джеком пришли к пониманию, почему мужчина предпочел куклу живому общению. Если бы Кнафо просто попыталась убедить его отказаться от куклы и не узнала, что стоит за его поведением, он не смог бы найти путь к реальным и приносящим удовлетворение взаимоотношениям. Устраняя симптомы, но не признавая их функций, мы не можем распознать вызывающие их проблемы. Понимая, что чрезмерное увлечение технологиями и социальными сетями — это симптом, мы видим, что простых предписаний ограничивать экранное время и искать нейтральный контент недостаточно. Чрезмерная зависимость от технологий и социальных сетей может быть симптомом социального и интеллектуального ухода от обыденных сложностей и путаницы человеческих взаимоотношений — в таком случае решение следует искать только в самих отношениях.

Мысль о том, что симптомы выступают в роли адаптации, относится не только к осознанию сверхзависимости от технологий, но и к пониманию и лечению всех видов эмоциональных расстройств. Далее мы расскажем о том, что поведение в контексте сложных взаимоотношений и эмоциональной боли часто преследует определенную цель, которую важно распознать. Симптомы в данном случае — это сообщение о нарушении баланса между саморегуляцией и интерактивной регуляцией. Мы должны уметь успокаивать себя, одновременно стремясь к умиротворяющему влиянию других людей.

Глава 8. Когда искажается смысл

Временами все мы чувствуем себя потерянными, а ощущение эмоционального благополучия иногда ослабевает или исчезает. Понимание влияния на нас раннего опыта благодаря эксперименту «Каменное лицо» помогает найти путь к восстановлению — и в шесть месяцев, и в 16, и в 60 лет. На этом пути нас поддерживают человеческие связи, но вся беда в том, что негативный опыт ранних взаимоотношений может помешать правильно воспринимать даже тех, кто находится рядом.

Парадигма «каменного лица» позволила нам понять, что маленькие дети способны адаптироваться к трудным ситуациям. Но парадокс в том, что сама эта адаптация рождает проблемы. Дети, чьи матери страдают депрессией, защищаясь от материнской эмоциональной недоступности, уходят в себя и в результате неспособны вступить в другие взаимоотношения и получить альтернативный опыт. В результате они лишаются новых возможностей для развития через разрывы и восстановления.

Так происходит на протяжении всей жизни: мы можем вести себя определенным образом и практиковать те или иные способы взаимодействия, чтобы не позволить причинить нам эмоциональную боль в настоящий момент, однако в перспективе такие действия помешают строить полноценные взаимоотношения. Все мы так или иначе используем подобную тактику, в ней нет ничего ненормального или необычного. Но лишь понимание того, почему мы увязаем в нездоровых взаимоотношениях, помогает нам измениться.

Берни испытывал все большую растерянность и даже отчаяние. Он работал с группой уже выздоравливающих молодых людей в клинике, где лечили от опиоидной зависимости. Почти у всех пациентов было тяжелое детство. Результаты исследований негативного детского опыта уже использовались при лечении наркомании, и специалисты все чаще отмечали серьезное влияние ранних взаимоотношений на развитие разного рода зависимостей. И все же неделя шла за неделей, а на групповых занятиях обсуждались одни и те же вопросы: пациенты жаловались на то, что ежедневные посещения реабилитационного центра, где их лечат в том числе медикаментозно, даются им с трудом, а общение с социальными службами при попытках повидаться с детьми просто выматывает. Речь всегда шла лишь о текущих травмирующих событиях. Это было, конечно, важно, но Берни чувствовал, что они лишь скользят по поверхности. Участники группы делились друг с другом своими бесчисленными проблемами, даже не пытаясь анализировать их, не говоря уже о поисках истоков. Однако многолетний психотерапевтический опыт Берни подсказывал, что поведение пациентов меняется только тогда, когда они начинают осмысливать свои затруднения. Группа же топталась на месте.

И тут ему в голову пришла идея. Берни знал о записи классического эксперимента «Каменное лицо» на YouTube, но полагал, что просмотр ролика слишком расстроит пациентов. По этой причине для начала он привел им пример записи в родительском блоге — о «присутствующих, но отсутствующих родителях». Автор блога писал о том, что ребенок, растущий в такой обстановке, чувствует себя одиноким, даже если дом полон людей. Берни считал, что этот пост как нельзя лучше соответствует содержанию видеозаписи, и прочитал его участникам группы. Пациенты уже в достаточной степени доверяли друг другу, с юмором относились к ситуации и чувствовали себя в безопасности, но этот текст перевернул их сознание, и дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Первым откликом были истории пациентов о том, какими плохими отцами они оказались, их переполняло чувство вины за то, что они отсутствовали в жизни своих детей. А потом, после паузы, один молодой человек сказал: «Это все обо мне». Голос его дрогнул, на глаза навернулись слезы, и он поделился тем, что в детстве воспринимал себя как «ошибку»: родители не замечали сына. Все слушали молча, и мужчина позволил себе погрузиться в свою боль. Он говорил о взаимосвязи своих сожалений из-за не сложившихся отношений с родителями со всепоглощающей любовью к маленькой дочке, о невосстановленном разрыве и душевном страдании. Парень очень рисковал, говоря об очень личном опыте, и все же доверился Берни и другим членам группы. Этот момент стал переломным: остальные участники тоже начали рассказывать о своих истинных чувствах. Пациенты поняли, что каждый из них — сложная личность, и у каждого своя история. То, что они были наркоманами и признавали свою болезнь, в данный момент отошло на второй план, уступив место действительно значимому общению. Благодаря этим откровениям, а также взаимоотношениям с Берни и друг с другом участники группы вместе сделали важный шаг на пути к выздоровлению.

Утрата смысла

Эксперимент «Каменное лицо» дает возможность обратиться к раннему опыту этого молодого человека. Кадры видеозаписи, о которой мы говорили во вступлении, показывают, что взаимодействие ребенка с матерью не позволяет ему впасть в отчаяние. Когда младенец теряет материнскую поддержку, его движения становятся дезорганизованными, ручки и ножки двигаются хаотично, он полностью раскоординирован. Спокойно воспринимать это зрелище можно только потому, что быстрое возвращение матери и продолжение контакта мгновенно восстанавливает цельность ребенка — состояние, которое Винникотт называл продолжением бытия. Развивающееся у младенца ощущение своего «я», представление о том, что «я есть», основано на непременном возвращении матери.

Но что, если мама не вернется? Тогда под угрозой оказывается ощущение ребенком собственного существования — он не в состоянии понять ее отсутствие. Винникотт описывает этот опыт, используя старомодное словосочетание «помрачение рассудка». Он пишет: «В данном случае помрачение рассудка означает разрыв в непрерывности бытия».

Размышляя о помрачении рассудка в контексте взаимоотношений, мы можем более пристально рассмотреть опыт сильного эмоционального расстройства. Наркомания — лишь один из многих опасных путей, по которым человек пытается уйти от хронически невосстановленных сбоев как результата негативного детского опыта. Понимание отправных точек этих путей помогает прийти к восстановлению. Люди, страдающие эмоциональными расстройствами, иногда говорят: «Я потерян». Потерян, потерялся, потерял? Что потерял? Исследования парадигмы «каменного лица» указывают на то, что без поддержания взаимоотношений человек теряет ощущение себя. Создание смысла, возможность справляться с трудностями, жизнестойкость — все это результат запутанного и сложного процесса сбоев и восстановлений. При недостатке этого опыта человеку не на что опереться, он может наглухо закрыться в себе или погрузиться в отчаяние.

Крайней степенью невозможности продолжать существование можно считать самоубийство. В 2018 году самоубийства двух известных персон — Кейт Спейд и Энтони Бурдена[23] — снова привлекли внимание к этой теме. В опубликованной в New York Times статье психиатр Ричард Фридман задается вопросом: почему в последние десятилетия наблюдается спад смертельных исходов в результате сердечных заболеваний и СПИДа, но при этом растет количество самоубийств? По его мнению, регресс в профилактике суицидов — результат отсутствия финансирования соответствующих исследований. Он пишет: «Причина, по которой исследованиями так долго пренебрегали, — пятно позора, лежащее на самоубийствах. Данный аспект человеческого поведения пугает многих. Самоубийство — и это, кстати, неверно — видится как некий изъян в характере или морали и даже как греховное деяние. Суицид воспринимают как нечто постыдное, то, что следует скрывать».

Страх и стыд, о которых говорит Фридман, — именно те чувства, которые сопровождают полный провал в создании смысла, когда ощущение бытия полностью утрачивается.

В убедительной и тщательно аргументированной статье «Самоубийство в эру “Прозака”» журналист Роберт Уитакер задается вопросом: почему в последние десятилетия, несмотря на успехи в создании новых антидепрессантов, количество самоубийств все-таки возрастает? Если Фридман видит в суицидах медицинскую проблему, то Уитакер смотрит на эту проблему иначе:

«В конце 1990-х Американский фонд по предотвращению самоубийств возглавили психиатры и руководители фармацевтических компаний. Фонд способствовал тому, чтобы о проблеме самоубийств стали говорить как о проблеме медицинского характера <…> Но поскольку за прошедшее время уровень самоубийств только вырос, возникает законный вопрос: а правилен ли такой сугубо медикализированный подход?»

Тема самоубийств очень обширна и находится за пределами этой книги, однако различия во взглядах Уитакера и Фридмана снова заставляют нас обратиться к пониманию эмоциональных страданий в контексте развития отношений. Парадигма «каменного лица» предлагает взгляд, отличный от медицинской модели. Как мы уже видели, и эмоциональное благополучие, и эмоциональное расстройство имеют в своей основе повторяющиеся ежемоментные обмены, благодаря которым человек становится тем, кто он есть. На одном конце спектра находятся здоровые взаимоотношения, которые путем сбоев и восстановлений приводят к тому, что человек ощущает мир как надежное место, полное людьми, которым можно доверять. На другом конце спектра — опыт, в котором существенно не хватает восстановлений, понимание себя в окружающем мире, где царят страх и недоверие. Эти две крайности помогают глубже понять опыт, находящийся между ними. Смыслы, которые мы создаем из раннего опыта, не зафиксированы, они постоянно меняются под влиянием новых взаимоотношений по мере постоянного роста и развития, а также создания новых смыслов себя и мира.

Что представляют собой эмоциональные страдания? Для понимания этого мы прежде всего не имеем права оценивать их негативно, не разобравшись в истоках. Нельзя винить человека за условия, в которых он рос и развивался. Люди могут упускать возможности для сбоев и восстановлений по разным причинам. В экстремальных ситуациях, например когда младенца помещают в приемную семью, где и так уже десять детей, большинство сбоев останутся для него невосстановленными, поскольку у тех, кто о нем заботится, просто не хватает времени на достаточное общение. Но чаще случается так, что между сбоем и восстановлением проходит слишком много времени, и ребенок не может справиться с длительным переживанием. Так происходит, когда тот, кто о нем заботится, доступен для него эмоционально лишь эпизодически. Причины могут быть самыми разными: депрессия, алкоголизм или наркомания, супружеские конфликты, крайнее утомление и чувство одиночества.

Возможностей восстановления может недоставать и в тех случаях, когда сбои и разрывы подавляются. Родители-вертолеты[24], чрезмерно пекущиеся о своих отпрысках и полностью ограждающие их от столкновения с неудачами, не готовят детей к преодолению стрессов, а значит, не дают им возможности развиваться и вырабатывать жизнестойкость. Мамы-тигрицы или чересчур авторитарные родители, которые требуют от детей полного послушания и наказывают за любой промах, не оставляя пространства для ошибок, также подрывают их уверенность в себе. Маленький ребенок, приспосабливаясь к проблематичной ситуации, может избегать слишком навязчивого родителя. Но если такой способ адаптации распространяется и на взаимодействия с другими людьми, то попытки избежать общения могут препятствовать дальнейшему развитию в новых взаимоотношениях.

О чем бы ни шла речь — о макаках-резусах Харлоу, искавших успокоения в пище, об экспериментах из серии «Каменное лицо» с участием маленьких детей и взрослых, о примерах из клинической практики, — мы снова и снова убеждаемся, что эмоциональное благополучие зависит от качества ранних взаимоотношений. Частые восстановления дают человеку базовое чувство надежды («Я могу это преодолеть»), а отсутствие возможностей для них порождает базовое чувство безнадежности («Ничего не получится»). Спектр эмоциональных сложностей совпадает со спектром создания смысла. Состояние, называемое депрессией, на самом деле может быть неспособностью понять, как преодолеть трудный момент: «Я застрял в этом. Ничего не изменится». То, что мы называем тревожностью, может быть отчаянной попыткой придерживаться поведения, которое сохранит от распада, когда ощущение собственного «я» словно растворяется: «Если я что-то изменю, мало ли что может случиться!»

Но не стоит отчаиваться. В следующих главах мы поговорим о том, что разум и мозг способны на значительные изменения, происходящие на протяжении всей жизни. Главное, что наше ощущение себя в мире развивается и меняется, и этот процесс постоянен. Наши эмоции — результат истории наших отношений. Даже при самом неблагоприятном раннем опыте негативный смысл безнадежности может через новые взаимоотношения, в которых присутствует пространство для сбоев и восстановлений, трансформироваться в противоположный смысл — надежду.

Раздробленное самоощущение

Родители постоянно покидают детей. На самом деле развивающееся у ребенка ощущение себя в мире проистекает именно из этих естественных приходов и уходов: «Мама, ты где? А, вот ты где!» Такой опыт формирует у ребенка базовое ощущение продолжения бытия. Но слишком долгое расставание находится за пределами способности ребенка справиться с ситуацией, что вызывает у него невыносимую тревогу. Если ребенок неспособен создать смысл из отсутствия матери, значит, ее больше не существует. В результате у него исчезает ощущение собственного бытия. Такой опыт тяжелее страха, печали или гнева. Это полное отрицание, ощущение «Меня нет».

Уайету уже исполнилось 50 лет, у него была прекрасная работа и двое детей, но когда мать и сейчас реагировала даже на самый незначительный конфликт так, как это было в течение всей его жизни, он снова чувствовал себя трехлетним ребенком. Во времена его детства мать словно окутывало печалью после любого спора или стычки с отцом, и она становилась недоступной. Маленький Уайет боялся этих моментов. Вот и сейчас мать снова печальна и угрюма. В детстве Уайету никак не удавалось создать смысла из ее периодической эмоциональной недоступности. Став взрослым и столкнувшись с трудностями во взаимоотношениях с женой и детьми-подростками, он вспоминал свою реакцию на поведение матери. Время, терапия и множество новых взаимоотношений позволили мужчине по-новому интерпретировать ее состояние. Эмоциональное отсутствие матери по-прежнему расстраивало Уайета, но больше не вызывало паники и не заставляло чувствовать, будто не существует его самого. Теперь он был способен воспринимать ситуацию, в том числе собственные реакции, со стороны.

Уайет помнил, что в детстве, когда мать отстранялась и погружалась в себя, он боялся, будто чем-то обидел ее. Не в силах понять причины ее настроения, он предполагал, что каким-то образом причинил ей вред. В нем поселилось чувство стыда, на преодоление которого потребовались десятилетия. Эмоциональное отсутствие матери порождало постоянное ощущение растерянности. Его тело помнило это состояние. Вспомните поливагальную теорию, о которой мы говорили в главе 3. Под влиянием примитивного блуждающего нерва Уайет-ребенок напрягался, а столкнувшись со сложными социальными взаимодействиями, испытывал глубоко укоренившееся ощущение угрозы. Если он смог причинить вред матери, то наверняка мог навредить и окружающему миру. Уайет был невероятно стыдливым и стеснительным ребенком; лучше всего он чувствовал себя, затаившись в укромном уголке.

В детстве мать довольно много рассказывала ему о себе, и он создал смысл и из своего, и из ее опыта. Их отношения росли и менялись. Уайет узнал, что до его появления на свет у матери случилось несколько выкидышей. В мире, в котором она жила, времени и пространства на оплакивание потери не было. Форумов для родителей, переживших прерывание беременности, не существовало. И, как порой бывает, скорбь и горе держали ее в тисках даже после рождения здорового ребенка. Именно этим объяснялось ее поведение в первые месяцы и годы жизни сына (сегодня у нее диагностировали бы послеродовую депрессию). Внезапные, необъяснимые эмоциональные уходы матери создавали у мальчика временное ощущение прервавшегося бытия.

Растерянность ребенка, не способного добиться от матери эмоционального отклика, хорошо выражена в «Песне велосипедистки» Кейт и Анны Макгарригл[25]. Повзрослевшая дочь поет о необъяснимом чувстве отчуждения, которое испытывает по отношению к ней мать. В голосе исполнительницы слышатся тоска и боль. Нетрудно представить себе ее чувства, когда мать с «каменным лицом» смотрит на ее слезы. Девушка обращается к матери: «Что же я должна сделать, чтобы ты меня полюбила?»

Эмоциональная отстраненность матери Уайета была результатом неоплаканной потери. Женщина погрузилась в скорбь, вызванную множественными выкидышами, не позволяя себе полюбить сына — ведь, потеряв и его, она бы этого не пережила. Своей отстраненностью она защищалась от возможного горя. Мать и сын находились по разные стороны баррикады, сложенной из искаженных смыслов.

Похоже, по-настоящему нас никто не знает

Став взрослыми, мы иногда чувствуем, что партнер не видит нас в истинном свете, и наоборот: мы сами способны создавать неверный смысл из поведения партнера, проецируя на его поступки то, что он совершенно не имел в виду. Такие паттерны рождаются из раннего опыта «невидимости».

У ребенка пугающее ощущение растворения, исчезновения собственного «я» может сопровождаться чувством, будто его не видят, не замечают. Обратившись к своему детскому опыту, Уайет говорил, что в те моменты, когда мать физически была рядом, но отсутствовала эмоционально, «его как бы не было». Что может помешать родителю в сложном процессе познания собственного ребенка? Возможно, как в случае с матерью Уайета, это невосполнимая потеря, и тогда новое дитя становится как бы «заменой» не родившемуся. Современные онлайн-форумы и другие способы поддержки матерей, переживших подобную утрату, используют более мягкий термин — «ребенок-радуга», подчеркивая, что рождение здорового малыша несет им радость и свет. Но потерю невозможно ничем заместить, и если не предоставить скорби времени и пространства, она может помешать взаимоотношениям с живущим рядом ребенком. В данном случае срабатывает нечто сродни инстинкту выживания. Вместо того чтобы полностью отдаться любви, родитель старается оградить себя от этого чувства, желая защититься от реальной, хотя и вряд ли вероятной, еще одной невыносимой утраты.

Если сами родители и в прошлом, и в настоящем находятся в сложных взаимоотношениях, если их сопровождает череда неразрешенных конфликтов, они могут не видеть в собственном ребенке личность. А порой предубеждения возникают еще до рождения сына или дочери. Одна мама, чей партнер в ярости отшвыривал ее к стене, была убеждена, что еще не рожденный сын, который ворочался и толкался в ее животе, иногда причиняя ей боль, «такой же хам, как и его папаша». Другая мама говорила о своей болезненной матери, резкое ухудшение здоровья которой пришлось на период беременности: «Сколько я ее помню, она постоянно умирает». И тут же сетовала, что еще не рожденная дочь ей «надоела» — видимо, так она характеризовала отношения с зависимой от нее матерью в период собственного взросления.

В таких случаях уже зафиксированное представление матери о личности своего ребенка еще до рождения препятствует ее интересу к тому, что он на самом деле собой представляет. Родитель проецирует на его поведение свой смысл. И напротив, если мать подходит к новорожденному с мыслью «Давай общаться! Я буду узнавать тебя, а ты — меня», то у младенца появляется пространство для роста. Сложность и запутанность этого процесса способствуют тому, что у ребенка развивается цельное и комплексное ощущение собственного «я», а также взаимодействий с другими людьми и окружающим миром. Подобное любопытство позволяет детям строить здоровые взаимоотношения и во взрослом возрасте.

Психолог Алисия Либерман из Университета Калифорнии (Сан-Франциско), используя Систему наблюдений за поведением новорожденного (NBO) (см. главу 6), помогает родителям увидеть своего «настоящего» ребенка. Алисия считает эту систему инструментом построения взаимоотношений, побуждающим родителей с интересом наблюдать за новорожденным. Она пишет: «Этот процесс открытия новорожденного укрепляет взаимоотношения матери и ребенка». И объясняет, почему процесс пристального наблюдения и фиксирования уникального поведения малыша особенно полезен родителям, погруженным в свои сложные взаимоотношения и не обращающим внимания на то, каким образом их дитя пытается общаться с ними.

Нарушение процесса знакомства родителей с новорожденным приводит к серьезным последствиям. Хорошо известно негативное воздействие послеродовой депрессии на развитие ребенка. У таких детей гораздо больше эмоциональных, поведенческих и когнитивных проблем. Почему это происходит? Каков механизм этой взаимосвязи? Анализ видеозаписей эксперимента «Каменное лицо» предлагает ответы на все эти вопросы.

Было обнаружено, что матери, у которых диагностирована депрессия, в целом чаще отводят взгляд от ребенка и выражают больше негативных эмоций, чем те, кто не страдает депрессией. Они реже играют с детьми и меньше используют материнский язык — особые интонации и словоизменения при разговорах с детьми. Наши исследования показали, что дети матерей с послеродовой депрессией иначе создают смысл своего окружения по сравнению с детьми, чьи мамы бодры и активны. В одной из видеозаписей ребенок не пытается настойчиво привлечь внимание матери, как это делает младенец в оригинальном эксперименте «Каменное лицо», и довольно быстро уходит в себя. Он напрягается, принимается сосать палец, разглядывает различные объекты: свой стульчик, лампу на потолке — и почти не смотрит на мать. Такие дети рано учатся реагировать на эмоционально отдаленных партнеров, по опыту зная, что показывать маме на какой-то предмет, плакать, гулить бессмысленно.

Но если поразмышлять, то получается, что дети, которые находят способ взаимодействия с эмоционально отстраненными матерями, на самом деле не только не лишаются каких-то благ, а, напротив, обретают невероятные способности! Они используют весь набор имеющихся у них инструментов, чтобы выстоять, то есть «включают» саморегуляцию. Такой способ обуздания стресса выполняет адаптивную функцию. Ребенок не впадает в истерику, не бросается игрушками, а, напротив, находит способ присоединиться к депрессивному партнеру, перемещается туда, где находится его мать, и словно говорит ей: «Все в порядке. Я сам разберусь».

Если мы рассмотрим альтернативу — ощущение растворения исчезающего «я», — то поймем, что подобное поведение ребенка совершенно адаптивно. Психоаналитик Мелани Клейн для описания опыта, противоположного «продолжению бытия» по Винникотту, использует термин аннигиляция. Если бы ребенок не демонстрировал поведение, направленное на преодоление стресса, последствия были бы гораздо более разрушительными. Так, у младенца, полностью потерявшего ощущение собственного «я», исчезает мотивация к приему пищи, что угрожает его жизни.

Когда недостаток любви смертельно опасен

Существует классическое исследование, доказывающее, что ранние взаимоотношения не только позволяют выработать жизнестойкость — они поддерживают саму жизнь. Эта экстремальная ситуация помогает создать смысл из более типичных, менее трагичных, но все равно тяжких моментов эмоциональной боли, с которыми мы неизбежно сталкиваемся во взрослой жизни.

В 1940-х годах, когда в США еще существовали сиротские приюты, высокий уровень смертности в них объясняли в основном заразными болезнями. Но у психоаналитика Рене Шпица, австрийца по происхождению, была другая гипотеза: он считал, что смертность была результатом отсутствия надлежащей заботы или любви. Чтобы проверить свою теорию, он наблюдал за младенцами из двух заведений до того возраста, когда они начали уверенно ходить. Дети попали туда сразу после рождения, в обоих заведениях получали адекватное питание и медицинский уход, но при этом значительно различались. Одно заведение при женской тюрьме Шпиц назвал яслями — там о младенцах заботились их матери-заключенные. Второму дал название «сиротский приют», где на каждую из падавших от усталости нянечек приходилось по восемь — двенадцать младенцев. Как писал Шпиц по завершении исследования, младенцы в «яслях» выросли и стали нормальными здоровыми малышами, а эмоционально обделенные дети из «сиротского приюта» не развивались, многие не научились говорить, ходить или самостоятельно есть. Но наиболее шокирующим было следующее открытие.

«Самым впечатляющим доказательством стало сравнение уровня смертности в двух заведениях. В “яслях” мы в общей сложности проводили исследования в течение пяти лет, за каждым из 239 младенцев наблюдали по году или немногим больше, и за все это время здесь не умер ни один ребенок. В “сиротском приюте” всего за два года умерли 37% воспитанников».

Следовательно, при адекватном кормлении эмоциональная депривация может привести к физическому истощению и даже смерти. Шпиц писал, что «различия, причиной которых стали психологические факторы, могут буквально стать вопросами жизни и смерти».

У исследования Шпица имеются критики, которые полагают, что воспитанники этих заведений обладали разным генетическим риском, то есть родители, бросающие своих детей, передают им гены, неблагоприятно влияющие на их развитие. Более позднее и убедительное исследование детского психиатра Чарльза Зина из Тулейнского университета опровергает это мнение. Вместе с коллегами Натаном Фоксом из Университета Мэриленда и Чаком Нелсоном из Гарварда Зина получил возможность провести исследование в Румынии, сравнивая воспитание детей-сирот в приемных семьях и в детских домах.

В 1966 году коммунистический лидер Николае Чаушеску, получив данные о падении рождаемости за последние десять лет, издал декрет, запрещавший аборты и средства контрацепции. Женщины детородного возраста должны были ежемесячно посещать гинеколога, а за больничными процедурами надзирала тайная полиция. В результате женщины рожали, но не имели возможности заботиться о детях — большинство из них попадали в сиротские приюты.

В 1989 году режим Чаушеску был свергнут, но новое правительство сохранило приюты, поскольку условия для воспитания детей оказались там вполне терпимыми и необходимости в приемных семьях не возникало. Зина смог проверить это предположение. Две группы детей были произвольно распределены между приютами и приемными семьями. Зина с коллегами наблюдали за развитием этих детей в течение более чем пятнадцати лет.

В статье, опубликованной в журнале Forbes и озаглавленной «Это же приют, глупец!», журналистка Майя Залавиц пишет о результатах исследований, называя их потрясающими:

«Как и в исследовании Шпица, дети, которых окружала родительская любовь, показывали более высокие результаты, чем дети в лучших румынских приютах. Приемные дети росли быстрее, чем приютские, у них был больший объем головы (один из показателей развития мозга), и даже IQ на 9% выше. Они чувствовали себя более счастливыми и были гораздо внимательнее тех, кто оставался в приютах».

Результаты этих исследований также поддерживают мысль о том, что виды эмоциональных страданий, приводящие в дальнейшем к психиатрическим диагнозам, берут начало в ранних взаимоотношениях. Согласно той же публикации в Forbes, «52% детей, когда-либо содержавшихся в приютах, имеют различные душевные заболевания; для сравнения: только у 22% детей, не имеющих такого опыта, наблюдаются душевные расстройства. Среди детей, которых в произвольном порядке забрали из приютов и определили в приемные семьи, уровень страдающих повышенной тревожностью и депрессией вполовину меньше, чем у оставшихся в детских домах».

При эмоциональном небрежении ребенок тратит всю свою энергию на то, чтобы совладать с собой в отсутствие человека, который мог бы оказать ему поддержку. При таких обстоятельствах дети не развиваются и даже могут умереть, поскольку их способности к саморегуляции ограничены, а сил на самостоятельное поддержание функций организма не хватает. При обсуждении проблем воспитания детей в сиротских заведениях, где недостаточно заботы и она часто безлика, Залавиц ссылается на работы Брюса Перри и приводит его слова: «Обычно забота о младенцах распределена среди многочисленного штата, работающего посменно. Для многих это всего лишь работа. Необходимые сенсорные сигналы — улыбка, прикосновение, песня или укачивание, необходимые для стимулирования нормального роста, адекватной реакции младенца на стресс и создания нейронных сетей, здесь не может быть предоставлена в надлежащем виде и в количествах, требуемых для нормального развития».

Психиатр Брюс Перри подчеркивал, что для создания смысла себя в окружающем мире ребенку прежде всего необходимы время и повторения. Ситуация в сиротских приютах, безусловно, экстремальная, но она со всей очевидностью высвечивает важнейшую роль взаимоотношений в развитии способности к саморегуляции. Но когда мы понимаем, что способность управлять собой и контактировать с другими снижается, нам даже в обычной жизни тоже нужны «время и повторения», чтобы наши взаимодействия могли совершенствоваться и меняться.

Старые смыслы и новые взаимоотношения

Симптомы, указывающие на эмоциональное расстройство, следует рассматривать в контексте взаимоотношений. Тревожность может возникать в результате ощущения уязвимости собственного «я». Ригидное поведение свидетельствует об усилиях, направленных на сохранение жестко зафиксированного ощущения целостности. Такие чувства, как подавленность и безнадежность, могут уходить корнями в ранний опыт, в котором недоставало возможностей для восстановления связей. Раздражительность и социальная отстраненность носят защитный характер. Ранний опыт взаимоотношений переносится на новые отношения и продолжает влиять на развитие ощущения собственного «я».

Наша коллега Тиффани Филд из Университета Майями обнаружила, что младенцы, у чьих матерей диагностирована депрессия, демонстрируют более отрицательные паттерны поведения при взаимодействии с заботливыми, недепрессивными взрослыми и даже могут провоцировать негативные эмоциональные состояния у тех, кто о них заботится. Такие дети переносят опыт взаимодействия с матерями на другие взаимоотношения. Постепенно, по мере накопления неудач при восстановлениях, у младенцев формируется негативное эмоциональное ядро, характеризующееся прежде всего подавленностью и гневом. Это не значит, что они непрерывно злятся, однако подавленность присутствует постоянно, даже во время событий, провоцирующих другие эмоции. У детей развивается представление о матерях как о ненадежных и не восприимчивых к их сигналам, а о себе самих — как о никчемных и беспомощных. Их поведение, вызванное необходимостью приспосабливаться к матерям, становится автоматическим.

Исследования Филд объясняют наши наблюдения в ходе экспериментов: младенцы матерей с диагностированной депрессией вступают в менее активные и более негативные взаимоотношения с дружелюбными незнакомцами, чем дети матерей, не страдающих депрессией. Сотрудники нашей лаборатории после игр с детьми депрессивных матерей испытывали чувство фрустрации. Пытаясь вовлечь ребенка в общение, исследователи затем описывали эти взаимодействия как «несостоявшиеся». Но вот что интересно: по их мнению, проблема заключалась в них самих: в какой-то степени бессознательно они передавали свою разочарованность детям, и игры становились менее веселыми. Такое поведение, в свою очередь, увеличивало дистанцию между ребенком и взрослым. Через какое-то время после подобных взаимодействий сотрудники стали меньше улыбаться, реже прикасались к детям, отдалялись от них, тем самым демонстрируя, как проблематичные взаимодействия со стороны младенца могут быть перенесены в будущие взаимоотношения. В главе 9, где будет рассказано о целительной силе психоанализа, мы разовьем эту мысль. Пациенты переносят чувства, рожденные неудачными прошлыми взаимодействиями, на терапевтические взаимоотношения, в ходе которых инсайт и понимание могут ослабить влияние неблагополучных паттернов. Психотерапевт осознаёт собственные реакции, или контрперенос, и использует их для того, чтобы оценить опыт пациентов в более широком социальном контексте.

Поведение детей с нашими сотрудниками можно рассматривать как ранний вид переноса, а поведение исследователей — как вид контрпереноса. Ребенок переносит паттерн взаимодействия с тем, кто о нем заботится, на взаимоотношения с новым партнером. Принятие взрослыми людьми негативных паттернов взаимодействия часто происходит потому, что они переносят в них паттерны других коммуникаций, что создает трудности в понимании и взаимодействии с теми, кто находится рядом с ними в данный момент.

Анализируя видео серии экспериментов «Каменное лицо», мы удостоверились, что в телах младенцев сохраняется своего рода «память» о взаимодействиях. Одна группа младенцев дважды — с разницей в двое суток — проходила через испытание «каменным лицом». Вторая группа столкнулась с ним лишь однажды, в тот день, когда первой группе оно было предъявлено во второй раз. С малышами из обеих групп перед повторным для одних, но первым для других экспериментом играли в одинаковые игры. Частота сердечных сокращений у младенцев из первой группы, уже участвовавших в эксперименте, во время игрового эпизода была повышенной, то есть они «предвкушали» уже испытанный стресс, потому что окружающая обстановка повторяла обстановку перед первым экспериментом. Дети не могли сформулировать это воспоминание словами и мысленно, однако их тела сохранили его. Очевидно, что малыши перенесли смысл, который они извлекли из «каменного лица», на игровой эпизод, состоявшийся спустя два дня. Для них данное физическое пространство со специфическим набором сенсорных впечатлений ассоциировалось со стрессом. А у детей, которые до этого с «каменным лицом» не сталкивались, во время свободной от стресса игры сохранялся нормальный пульс.

А что, если «каменное лицо» оказалось для ребенка своего рода ударом? В главе 6 мы описывали бесчисленные ежемоментные игры переодевания, кормления, укладывания спать, представляющие собой часть его бытия. И если к подобным играм относятся игнорирование, шлепки или бурные ссоры родителей, то они тоже становятся частью физиологии младенца и его реакций на окружающий мир.

Реакции как способы приспособиться к ситуации

Если уход в себя, сдержанность, ригидность как способы существования сохраняются надолго, то они могут стать причиной развития депрессии или тревожности. Однако такие проявления можно классифицировать и как форму адаптации к миру, отчасти лишенному смысла или имеющему искаженный смысл. Но важно понимать, что поведение, помогающее приспособиться к чему-то на короткое время, в перспективе теряет свои адаптивные функции. Оно уводит людей от нормальных сложностей социальной вовлеченности, стимулирующих здоровый рост и развитие, формируя в результате еще большую разобщенность.

Людям свойственна естественная мотивация создавать смысл даже из самых негативных обстоятельств. Они пойдут на все ради сохранения ощущения цельности, чтобы избежать невыносимой тревожности, вызванной потерей ощущения собственного «я». Дети в достаточной степени способны сохранять свое «я», чтобы обрести энергию, необходимую для того, чтобы пережить еще день или хотя бы несколько часов. Они пользуются доступными для них ресурсами, хотя в будущем такое поведение может повлечь за собой проблемы.

Подобных взглядов придерживается и психоаналитик Роберт Фурман. Он предложил альтернативный взгляд на расстройство развития, обычно называемое синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Фурман пишет о том, что у детей, испытывающих сильное эмоциональное напряжение, есть несколько вариантов справиться с ним. Многие уходят в мир фантазий, что проявляется в рассеянности и невнимательности. Дети в состоянии стресса более склонны к действиям, а не к словам, что выражается в импульсивности и гиперактивности. Такое поведение дает им возможность выразить чувства, для описания которых не хватает слов. Все эти симптомы на самом деле представляют собой адаптивную реакцию на мучительные переживания.

Представьте себе маленького ребенка, который лежит в кроватке, слышит, как ругаются родители, и знает, что один из них может причинить другому вред. Мысль «В этом виноват я» может в какой-то степени послужить обоснованием этой недоступной пониманию ребенка ситуации. Но такая мысль имеет долговременное негативное последствие в виде усвоенного чувства стыда. Взаимодействия с пребывающим в депрессии родителем позволят ребенку в течение короткого периода поддерживать целостное ощущение собственного «я», но это влечет за собой отчуждение от других людей и явлений в будущем. Как пишет Фурман, гиперактивность и невнимательность могут быть адаптивным поведением, к которому прибегают дети, изо всех сил пытающиеся создать смысл из своего опыта.

Десятилетняя Мария стояла перед входной дверью, готовая идти в школу, но при этом разутая и без ранца. Ее родители, Хуан и Вероника, со смехом рассказывали психотерапевту об этом, а также о многих других проявлениях сверхрассеянности дочери. (К слову сказать, в детстве Хуан был точно таким же, как его дочь.) Тем не менее родителей очень беспокоило ее состояние. Как-то раз Мария рассматривала свой паспорт — они с родителями собирались в Эквадор, навестить бабушку и дедушку, — и поинтересовалась, почему он не такой, как у них. У родителей в паспортах были проставлены визы, а у нее — нет. Этот несвойственный девочке вопрос наводил на мысль, что она начала в чем-то разбираться самостоятельно. Родители размышляли, как объяснить дочери, что они находились в стране незаконно. Они всячески старались оградить Марию от обсуждения этой деликатной ситуации, особенно в свете постоянных разговоров о нелегальных иммигрантах, но, похоже, что-то подобное она уже слышала в школе. Рассказав эту историю психотерапевту, Хуан немного помолчал, а затем перешел к другому вызывающему беспокойство вопросу. Начиная со второго класса Марию травили в школе — это совпало с политическими переменами в стране и антииммигрантскими настроениями. Один из одноклассников сказал ей: «Наш президент не любит людей с таким цветом кожи, как у тебя». А учителя недавно порекомендовали показать Марию педиатру и сказали, что если ей поставят диагноз СДВГ, то она сможет получать необходимую поддержку, которая поможет ей справиться с рассеянностью. Но Хуан был непреклонен: «У моей дочери все в порядке».

В этой истории просматривается многослойность смыслов поведения Марии, вызванного биологической склонностью к рассеянности, травлей в школе, реальным страхом из-за возможности депортации — в тот момент Мария еще не могла словами объяснить его. Постановка диагноза и лечение, направленное на изменение ее поведения, или «симптома», могли бы помешать девочке осознать свой опыт во всей его сложности. Неоднозначность ситуации требовала вдумчивого и длительного выслушивания, а не применения стандартного опросника для выявления СДВГ. В невнимательности девочки было слишком много переплетающихся смыслов.

Устраняя реакции, сопровождающие эмоциональное расстройство, можно добиться кратковременного решения проблемы: например, импульсивный ребенок больше не будет вскакивать посреди урока, а страдающий депрессией взрослый, наоборот, сможет наконец-то выбраться утром из-под одеяла. Но если подобное поведение служит адаптивным целям и на самом деле служит способом подстроиться под обстановку или овладеть собой, тогда без обращения к отношенческому контексту, контексту развития, обойтись невозможно — в противном случае не стоит удивляться тому, что подобные проявления возникнут вновь в иной и гораздо более жесткой форме.

Все дело в биологии

Люди порой говорят: «Это же ведь наследственное» или «Это нарушения работы мозга». Но стоит только признать, что наши гены, мозг и тело создают смыслы во взаимоотношениях, как сразу же исчезает ложное противопоставление биологии и опыта, природы и воспитания. Благодаря развитию эпигенетики меняется наше мнение о противопоставлении природы и воспитания; эпигенетика демонстрирует нам, что на экспрессию генов влияют и окружающая обстановка, и опыт (см. главу 1). Подвергшиеся эпигенетическому воздействию гены, в свою очередь, определяют структуру и работу мозга.

Бихевиоральная[26] эпигенетика уделяет особое внимание тому, как окружающая обстановка или жизненный опыт влияют на экспрессию генов и последующее поведение и развитие человека. Новорожденный может быть обладателем определенного гена, ответственного за некую черту характера, но экспрессия этого гена, его воздействие на поведение может меняться в зависимости от обстоятельств. Наличие или отсутствие экспрессии того или иного гена непосредственно влияет на развивающиеся структуры и биохимию мозга. Таким образом, опыт формирует генетический потенциал, а ранние жизненные взаимоотношения имеют решающее значение для развития мозга.

Например, ген 5-HTT влияет на то, как тело реагирует на стресс. Он оказывает влияние на структуру и функции частей мозга, играющих существенную роль в регуляции эмоций. S-вариант[27] этого гена ассоциирован с симптомами депрессии. Но на влияние данного варианта гена на поведение в значительной мере оказывают воздействие жизненные события. При отсутствии сильного стресса работа гена не оказывает существенного воздействия на носителя. Однако при стрессовых событиях работа мозга изменяется таким образом, что вероятность развития депрессии в значительной мере увеличивается. Мы обнаружили, что дети, несущие S-аллель[28], проявляли более сильную негативную реакцию на стресс в результате эксперимента «Каменное лицо», чем дети, несущие только L-аллели (длинный вариант). Следовательно, индивидуумы, несущие S-аллель, более уязвимы и при неизбежных сбоях в типичных взаимодействиях, и при более длительных временных сбоях во внешних воздействиях при нехватке опыта восстановления.

Многие считают, что генетика — это нечто зафиксированное и неизменное. Действительно, геном, или последовательность пар оснований в составе генов, не изменяется в ответ на воздействия окружающей среды. Генетические заболевания, такие как муковисцидоз или мышечная дистрофия, являются результатом изменения, или мутации, в паре оснований в геноме. А вот эпигеном, или паттерн метилирования и уровня экспрессии генов, в ответ на влияние окружающей среды может изменяться очень быстро. Наши тела, реагируя на окружающую среду, постоянно меняют экспрессию генов, не затрагивая саму последовательность ДНК. Например, исследования показали, что ежедневная практика осознанности приводит к изменениям экспрессии генов, которые, в свою очередь, ведут к более быстрому восстановлению после стресса.

Еще одно исследование продемонстрировало, что люди с S-вариантом гена 5-HTT более подвержены риску развития СДВГ. А у детей, несущих данный вариант гена и живущих в домах с постоянной угрозой конфликтов, с большей долей вероятности действительно может быть диагностирован СДВГ. Но все не так страшно: наличие S-варианта гена вовсе не означает, что у человека обязательно возникнут характерные признаки, способствующие постановке такого диагноза.

Следует также знать: несмотря на то что определенные виды поведения, ассоциирующиеся с СДВГ, могут передаваться внутри семьи, это вовсе не свидетельствует о существовании особого гена СДВГ. Такое заблуждение распространено и среди родителей, и среди профессионалов. СДВГ — это совокупность видов поведения, имеющих тенденцию сопровождать друг друга, создающих трудности в регуляции эмоций, поведения и внимания. Такие модели поведения проявляются в интерактивном процессе развития, начиная с ранних взаимоотношений.

Взгляд на эмоциональные нарушения как на «дисфункции мозга» не учитывает роль процесса создания смысла в ходе совместной регуляции эмоций и поведения. Невозможно постичь мозг, просто взглянув на него. В результате эпигенетических процессов гены создают смысл из опыта в контексте взаимоотношений, тем самым меняя структуру и работу мозга.

Есть здесь еще один позитивный момент: известно, что на протяжении жизни в нашем мозге создаются новые нейронные связи. И хотя этот процесс у детей старшего возраста и у взрослых занимает больше времени, чем у маленьких детей, благоприятные изменения происходят в любом возрасте, главное — иметь возможности для повторения новых взаимодействий. Результаты исследований свидетельствуют также об изменениях в головном мозге в результате психотерапии. Это означает, что новые взаимоотношения, предлагающие новые возможности для создания иных смыслов, способствуют формированию новых связей и в какой-то степени «перепрограммированию» мозга.

В видеоролике о раннем развитии ребенка, снятом Гарвардским центром, людей, осуществляющих первичный уход за младенцами и маленькими детьми, называют, как мы уже упоминали, нейроархитекторами. Взрослый человек, чувствующий, что он неспособен справиться с эмоциями, для создания новых смыслов тоже может обратиться за помощью к команде нейроархитекторов.

Исследования «каменного лица» свидетельствуют о том, что полученный в начале жизни неблагоприятный опыт имеет долговременное воздействие, а его зафиксированный смысл сохраняется и в сознании, и в теле. Трудности никуда не денутся, если среда, окружающая человека в процессе роста, не предоставляет ему достаточных возможностей для восстановления. Депрессия матери или отца, постоянные капризы ребенка, проблемы в браке или, что самое трагичное, насилие и пренебрежение — все эти обстоятельства могут привести к фиксации смыслов безнадежности.

В дальнейшем люди могут перенести эти смыслы на другие взаимодействия. Страх перед новыми взаимоотношениями лишает человека возможностей для роста и изменений. Когда искажаются смыслы, требуется нечто большее, чем выявление и устранение неадекватного поведения и негативных эмоций. Чтобы найти новые модели взаимодействия, необходимо признать, что все проблемы возникают в процессе развития и в ходе взаимоотношений.

Глава 9. Из чего складывается мозаика исцеления

Саймон с самого рождения с трудом приспосабливался к жизни. Младший из троих детей, он непрерывно плакал, нарушая мирное течение семейной жизни. В два-три года мальчик так остро на все реагировал, что любой семейный выход превращался в катастрофу. Если ему не удавалось первым нажать кнопку в лифте, он моментально впадал в истерику. Далеко не радостная реакция на его поведение со стороны родителей и других детей расстраивала Саймона еще больше. Мальчик не реагировал на попытки успокоить его и только глубже погружался в свои невеселые мысли. Когда родители, Джасинда и Роман, пытались разобраться, что происходит с сыном, врачи были склонны диагностировать у него то аутизм, то СДВГ и даже клиническую депрессию. Но родители последовали совету близкого друга: бережнее относиться к сыну, дать ему время прийти в себя и помочь создать ощущение собственного «я». Это был непростой путь. Родители искали способы помочь Саймону справляться с бурными проявлениями негативных эмоций. Иногда это удавалось, иногда — нет. Бывало, что родители устанавливали четкие границы с малоприятными последствиями в случае их нарушения. В некоторых случаях они, наоборот, многое позволяли сыну, пытаясь преодолеть его упрямство. И со временем, научившись выражать свои чувства словами, Саймон начал постепенно адаптироваться к происходящему вокруг него. Тем не менее порой он по-прежнему мрачнел и замыкался в себе, что очень беспокоило родителей. Чтобы провести сына по пути роста и развития, они обращались за помощью к родным, друзьям и психотерапевтам.

Саймон был на редкость ярким и умным мальчиком, его единственного из всей семьи приняли на полную стипендию в частную школу. Там он неожиданно увлекся фехтованием, о котором раньше и представления не имел. Это оказалось поворотным моментом в жизни мальчика. Благодаря его способностям и любви к спорту обычно бурные подростковые годы прошли без особых потрясений. Физическая и особенно интеллектуальная активность, отличающая фехтование от многих других видов спорта, взаимоотношения с тренером и товарищами по команде предоставили ему множество возможностей для движения от сбоев к восстановлениям. Долготерпение родителей, их стремление работать над собственными ошибками и помогать сыну в работе над его промахами заложили основу для позитивного ощущения собственного «я», подкрепленного новыми взаимоотношениями. И хотя склонность к чрезмерному реагированию никуда не делась и временами Саймон по-прежнему уходил в себя, он научился находить выход из таких состояний. В колледже Саймон продолжал фехтовать, но после выпуска напряженная работа не давала ему возможности заниматься любимым спортом. Он увлекся алтимат фрисби и вступил в клуб. Его способность к саморегуляции окрепла, и он смог создать новые смыслы в новых взаимоотношениях.

В отличие от Саймона, Мона росла в семье, где не терпели даже малейших отклонений от правил. Когда она совершала обычные детские проступки, например упрямилась и отказывалась ложиться спать, отец тут же отвешивал ей пощечину — так заканчивались все ее прегрешения. Ни о каких восстановлениях и речи не шло, и девочка засыпала в слезах.

Став матерью, Мона была поражена, с какой силой вспыхивала в ней ярость, стоило двухлетнему сыну Рашиду схватить ее за очки или случайно ударить игрушкой. В глубине души она сознавала, что подобное поведение обычно для малыша. Но спокойно поразмыслить о том, каким образом установить границы дозволенного, как советовали врачи и эксперты в журналах для родителей, было выше ее сил: в эти моменты женщина совершенно не владела собой. Иногда ей удавалось сдержаться и не ударить ребенка — тогда она била посуду или заливалась слезами. Мона понимала, что советы специалистов пойдут ей во благо, но в пылу гнева была неспособна остановиться и осмыслить собственные реакции.

Мона желала для Рашида другого детства, не такого, каким оно было у нее. Но поскольку реакция на поведение сына стала частью ее телесных реакций, погасить эти вспышки получалось только путем создания новых смыслов, и не обязательно в форме слов и мыслей. Мона нашла эти смыслы в собственной мозаике опытов, своего рода «копилке», то есть в сети безопасных взаимоотношений. Очень важными оказались беседы с психотерапевтом. Подобно тому, как развивались отношения между Эриком и доктором Олдсом, описанные в главе 1, ее взаимодействия с терапевтом сыграли даже большую роль, чем беседы о том, как отразилась жестокость ее отца на отношениях с собственным сыном. Сыграли свою роль и ее взаимоотношения с женой, и творческий подход к работе — она была дизайнером интерьеров, — и занятия айкидо. Все это создавало пространство для восстановления. Мона прошла через все сложности и построила новые, ненасильственные смыслы взаимоотношений с сыном.

Эти две истории иллюстрируют крайние проявления влияния природы и воспитания. Вследствие врожденных качеств детство Саймона проходило менее гладко, чем у его братьев с более легкими характерами; у него накопилось больше невосстановленных сбоев. А у Моны недостаток восстановлений объяснялся прежде всего тем, как к ней относились ее родители. В обеих ситуациях искаженные смыслы мира как места подавляющего и лишенного надежды могли быть перенесены на новые отношения, которые стали бы весьма проблемными. Но когда мы переходим к новым взаимодействиям, с самого первого момента природа и воспитание тесно переплетаются. Чтобы добиться длительных изменений, и Саймон, и Мона должны были вступить в новые взаимоотношения и найти иные виды деятельности. Перемены не бывают быстрыми или легкими. Со временем каждый из них обрел более полное и сложное ощущение собственного «я».

Парадокс исцеления

Впадая в уныние: либо переживая болезненные эмоции, либо преодолевая сложности в отношениях, либо из-за того и другого вместе, — мы, что совершенно естественно, ищем быстрое решение, которое облегчило бы наши мучения. Но, рассматривая такое решение в перспективе, мы понимаем, что действовать следует прямо противоположным образом. Со временем, вступая во всё новые и новые взаимодействия, проходя через тысячи непростых моментов, мы двигаемся от сбоев к восстановлениям, тем самым создавая новые смыслы. Смысл собственного «я» может выражаться не только в словах и мыслях — в новых взаимодействиях участвует не только сознание, но и тело. К сражениям с эмоциональными трудностями следует подходить творчески — так, как поступил Саймон, занявшись фехтованием. Этот вид спорта можно описать как организованное и целенаправленное ненасильственное сражение, сопряженное, подобно всем видам спорта, с серьезными поражениями, с которыми надо уметь справляться.

В книге «The Body Keeps Score («Тело ведет счет») психиатр Бессел ван дер Колк из Фонда исследования травм рассказывает о том, как стресс запечатлевается в теле, а физические нагрузки помогают излечению от сильного стресса или психологической травмы. В качестве примера ван дер Колк приводит новаторскую театральную программу «Шекспир в судебных палатах», развернутую в Леноксе. В программе участвуют подростки, осужденные за различные правонарушения. Согласно решению суда, они в течение шести недель, по четыре вечера в неделю, постигают актерское мастерство. Такой опыт предоставляет молодым людям возможность сформулировать свои чувства — а это важный шаг на пути к управлению собой в социальной среде. Многие из этих ребят росли в неблагополучных семьях. Поскольку никто толком о них не заботился, они не умели словесно выражать эмоции, результатом чего стало импульсивное поведение — то есть они буквально не ведали, что творили, — которое привело их на скамью подсудимых. Ван дер Колк пишет о работе с подростками режиссера Кевина Коулмана. Он помогает им выразить свой эмоциональный опыт с помощью актерского мастерства. Коулман не спрашивает ребят, как они себя чувствуют, — такой вопрос предполагает оценочный ответ вроде «хорошо» или «плохо»: ему важно их осознание того, что именно они чувствуют. В некоторой степени эта театральная программа развивает и поддерживает способность подростков прислушиваться к себе, отыскивать смысл собственного поведения. Ван дер Колк пишет:

«<…> Коулман спрашивает: “Вы отметили какое-то особое ощущение, посетившее вас здесь, на этой сцене?” Отвечая, они учатся распознавать свои чувства: “Когда он так сказал, я разозлился”, “Когда он на меня посмотрел, мне стало страшно”. Воплотив свои ощущения в слова, молодые актеры понимают, что могут испытывать множество разных эмоций. И чем больше собственных эмоций они выявляют, тем интереснее им становится».

Создавая что-то — скульптуру, картину, книгу, — мы расходуем массу не самого подходящего материала, пока не найдем именно то, что пригодно для самовыражения. Полагая, что ваша идея сразу должна приобрести законченный вид, вы так и застрянете на начальном этапе и ничего не сотворите. Только в неразберихе и путанице проб и ошибок вы обретете свой художественный голос. Точно так же, если вы стремитесь в новых отношениях воссоздать себя заново, оставив позади историю искаженных и проблематичных смыслов, вам придется пройти через множество несовершенных и не всегда верных взаимодействий.

В рамках программы «Шекспир в судебных палатах» малолетние преступники готовят свои постановки — это значится в их приговорах. Во время репетиций с ними происходит то же самое, что и с профессиональными актерами: кто-то что-то напутал, забыл текст, пропустил реплику. Многократно повторяя ту или иную сцену, они учатся преодолевать ошибки на пути к ее слаженному исполнению, пусть и не всегда идеальному.

Уроки военных травм

Ранний опыт взаимодействий закладывает фундамент саморегуляции и способности к близости с людьми, а также влияет на все взаимоотношения во взрослой жизни, включая реакции на травмы и последующее восстановление. Давайте рассмотрим пример военной травмы и разберемся, как справиться с посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР).

Актер Стивен Уолферт поставил моноспектакль «Пощады нет!» (Cry Havoc!)[29], с которым выступает перед самыми разными аудиториями. Вначале он голосом изображает звуки едущего поезда, сопровождая их имитирующими движение локомотива жестами, затем в звуки вплетаются слова и начинается повествование.

Уолферт рассказывает историю своей жизни и исцеления. С ранних лет его преследовали невзгоды: жестокость отца-алкоголика, домашнее насилие и развод родителей, серьезная спортивная травма, годы службы в армии и война, ранения и тяжелые потери, самовольный уход из вооруженных сил.

История начинается с того, как он ехал на поезде и где-то посреди Монтаны вдруг взял и вышел на незнакомой станции. Название городка ни о чем ему не говорило, но здесь его судьба сделала крутой поворот. В местном театре давали «Ричарда III». И Шекспир мгновенно захватил его в плен. Это стало первым шагом на пути к созданию программы, которая использует тексты Шекспира для помощи ветеранам, страдающим ПТСР.

Слоган на сайте Уолферта Decruit.org гласит: «Лечение травмы с помощью Шекспира и науки». Стивен считает, что нейронные связи ветеранов сформировались определенным образом для того, чтобы выжить в боях, однако для гражданской жизни их необходимо перестраивать, а таких возможностей ветеранам не предоставляют. История Стивена Уолферта помогает лучше понять механизм исцеления как от детских, так и от всех прочих травм.

Выступая перед нашими коллегами по Бостонской программе психогигиены отношений между родителями и детьми, Уолферт объяснял, что целительными свойствами для ветеранов обладают не столько тексты Шекспира, сколько ритм его стихов, а также ритм дыхания, требующегося для их чтения. В каком-то смысле представление Уолферта инсценирует процесс создания младенцем смысла от сенсорного опыта и движений к сознательным мыслям и языку. Глубоко укоренившиеся, но неосознанные смыслы могут нанести огромный вред текущему опыту. Уолферт побуждает зрителей обратиться к фундаментальным телесным смысловым системам и проникнуться ими.

Опосредованное участие в путешествии Уолферта может оказать на аудиторию такой же мощный трансформирующий эффект, каким стал для него спектакль «Ричард III». В наши дни поход в театр воспринимается как развлечение, а не как терапия. Пьеса Уолферта и его личная история служат примером поиска творческих путей к исцелению.

При нарушении процесса сбоев и восстановлений в раннем возрасте у взрослого человека меняется физиологическая реакция на стресс. Прежний опыт сохраняется в организме, и тело при стрессе реагирует на него так, как подсказывает ранний опыт, поэтому в обучении новым паттернам участвует как сознание, так и тело. Если смыслы были сформированы до освоения языка, то перемены требуют новых смыслов, также основанных не только на языке и сознательном мышлении. Для того чтобы вступать в новые взаимоотношения, разрушающие нездоровые детские паттерны, люди должны научиться даже дышать по-новому, как демонстрирует нам Уолферт.

Ветеран, герой фильма «Не оставляй следов»[30], переезжает с дочерью-подростком с места на место, спасаясь от преследующих его душу демонов. Мы видим, как он занимается обычными, казалось бы, делами, которые совсем не похожи на терапию в привычном понимании, однако оказывают целительный эффект. Такой образ жизни мог бы оказаться пространством, в котором герой фильма попытался бы справиться со сложностями взаимодействий и получить возможности для способствующего росту восстановления. Однако этих возможностей у них нет.

Социальные службы заставляют их с дочерью покинуть лесное убежище и поселиться на ферме. Там он спрашивает, можно ли ему работать с лошадьми. Но фермер отвечает, что он ищет работника, который помогал бы пилить елки для предстоящего Рождества, и герою снова приходится погрузиться в создаваемый механизмами шум. Улучив момент, он пробирается на конюшню. Мы видим, как расслабляется его тело и смягчается выражение лица, когда он встречается взглядом с одной из лошадей, ощущая целительную силу такого долгожданного контакта.

Но в этом ему отказано, и он решает снова уйти вместе с дочерью. Во время их все более трудного путешествия он не раз сталкивается с творческими возможностями исцеления. В пути они встречают ветерана. Тот щедро делится с героем фильма своим методом терапии — собакой, которая остро чувствует напряженность хозяина и дарит ему успокоение. В другом, особенно драматичном эпизоде, герой наблюдает, как рой пчел окружает его дочь, а на ней нет защитной одежды. Но пасечник успокаивает девушку: не стоит бояться, ты заслужила их доверие. Эта мозаика опытов, то есть, как мы уже говорили выше, сеть безопасных взаимоотношений — с другими ветеранами, лошадьми, собаками, даже пчелами и пасечниками, — способна помочь герою изменить искаженные смыслы, созданные в его сознании военной травмой, приспособиться к гражданской жизни и вернуться в общество. Однако одинокая жизнь в лесу видится ему единственной возможностью для исцеления.

Этот художественный фильм основан на реальной истории. Существует множество творческих возможностей излечения военной травмы. Их объединяет обилие самых разных сложных взаимодействий и вариантов, дарующих ощущение безопасности взаимоотношений. Вот еще один, особенно выразительный пример из реальной жизни: ветераны находят успокоение в общении с покалеченными или брошенными попугаями, многие из которых всю жизнь провели в клетках в полном одиночестве. В птичьем приюте «Сиренити-парк» под Лос-Анджелесом попугаи содержатся в среде, имитирующей жизнь на воле. Лилли Лав, ветеран с тяжелой формой ПТСР, которой не помогало традиционное лечение, в статье, опубликованной в New York Times, описывает свой необычный опыт: «Эти огромные сгустки света были забыты, заброшены, выброшены за ненадобностью. Я видела, что птицы страдают от той же травмы, что и я, и мое сердце переполнилось желанием помогать им, кормить их, заботиться о них. Это помогло мне справиться с травмой. И при этом — без единого слова».

Искаженные смыслы, создаваемые детьми в ранние годы, накладываются на травмы, с которыми они сталкиваются во взрослой жизни, и в результате люди не могут вырваться из их густой паутины. Недавние исследования показали, что у женщин — ветеранов войны, страдающих от болей при фибромиалгии, в историях болезни присутствуют как военные сексуальные, так и детские психологические травмы. Женщины-ветераны, подвергавшиеся в армии сексуальному насилию, в детстве страдали от пренебрежения и жестокого обращения. И это очень печально, потому что в упорядоченной воинской жизни они искали именно надежность и безопасность. Данные исследования — пример того, как людей преследуют созданные в детстве искаженные смыслы, еще больше искажаемые военными и сексуальными травмами. Такие смыслы сохраняются в теле в мирное время и проявляются в виде хронических болевых синдромов.

Любая реакция взрослого человека на травмирующее событие берет начало в раннем неблагоприятном опыте. Давняя травма отражается в любом опыте, сопровождающем развитие. Если человек создает смысл мира как места небезопасного, людей — как недостойных доверия, а самого себя — как личности неэффективной и беспомощной, то любая кратковременная терапия, способная помочь в настоящий момент, все равно не меняет этих смыслов. И неважно, что послужило причиной их искажения — военная травма, долгие годы сложных взаимоотношений или и то и другое вместе. Если в паттерне взаимодействий не произойдет серьезных изменений, то любые новые отношения тоже будут искажены, а это чревато новой травмой. Откровенно говоря, сегодня мы страдаем не только от того, что происходило с нами в детстве. По мере роста и во взрослой жизни мы продолжаем подготавливать почву для страданий. Изменения возможны только тогда, когда мы накопим новый, в корне отличный от прошлого набор взаимодействий и преодолеем неизбежные моменты разрывов, чтобы снова обрести связь.

Психотерапия как контролируемый разрыв связи

Психотерапию также можно рассматривать как возможность создания новых смыслов. Исследования показали, что основная ценность всех видов психотерапии — взаимоотношения между пациентом и терапевтом. В центре внимания любой формы терапии находятся неупорядоченность, хаотичность ежемоментных взаимодействий в условиях, дающих возможность участвовать в создании многочисленных уровней смысла и преобразовывать их. Именно это служит отношенческим опытом психотерапии.

В главе 7 мы уже говорили об одном из фундаментальных принципов психотерапии — концепции переноса. Сильные чувства из прошлых коммуникаций привносятся в новые взаимоотношения, открытые для рефлексии. Если для раннего периода жизни характерны продолжительные переживания, связанные с «каменным лицом», и восстановлений при этом не происходило, то разрывы связей во время терапевтических взаимодействий не только неизбежны, но и необходимы для исцеления.

В отношениях за пределами психотерапии уход в себя, диссоциация как реакция на «каменное лицо» обычно неосознанны. Но безопасная среда терапевтических бесед помогает осознать такие реакции. В момент разрыва связи пациент может обдумать, оценить этот опыт. Терапевт смотрит на часы именно в тот момент, когда вы, пребывая в возбужденном состоянии, вызванном эмоциональным расстройством, делитесь какой-то важной мыслью. С его помощью вы сможете разобраться в том, каким образом этот неожиданный разрыв влияет на ваше тело и разум именно в данный момент. Переживания, облеченные в слова, теряют силу. Вспомним поливагальную теорию, о которой упоминалось в главе 3. Если отсутствие возможностей для восстановления привело к тому, что окружающий вас социальный мир воспринимается как угроза, то система примитивной ветви блуждающего нерва с годами станет сверхактивной, что служит одной из форм защиты. Тело утверждает, что мир опасен, и такая интерпретация становится способом существования в любых ситуациях. Обстановка во время сеансов психотерапии — тишина в кабинете, временные рамки сеанса, даже ритм и мелодика речи терапевта — позволяет выйти на передний план развитой ветви блуждающего нерва. Вам становится доступной система социальной вовлеченности, вы чувствуете себя в безопасности, вместе с терапевтом пробираясь сквозь нормальную сумятицу человеческого взаимодействия. Необходимая для роста энергия, которую вы получаете, прорабатывая «ошибки», помогает в дальнейшем участвовать во множестве новых взаимоотношений с новыми возможностями для восстановления.

Винникотт замечательно выразил мысль о том, что здоровье зиждется на преодолении сложных опытов, предлагаемых жизнью. В книге «Игра и реальность» он писал: «Все мы надеемся, что пациенты, заканчивая работу и забывая о нас, обнаружат, что сама жизнь — вполне осмысленная терапия». Психотерапия — это ограниченное вмешательство, предоставляющее нам новый набор взаимодействий, в котором создаются новые смыслы, отличные от проблематичных смыслов, с которыми вы сроднились. И уже эти новые, позитивные смыслы переносятся в ваш новый опыт и новые взаимоотношения.

Исцеление в новых взаимоотношениях

Суть творческой вовлеченности как пути к исцелению кроется в новых взаимоотношениях. Хотя ранние взаимодействия, образно выражаясь, — это базовые ингредиенты будущего пирога, однако совсем не обязательно «печь пирог» именно из них. Новые ингредиенты, то есть новые взаимоотношения, позволяют творчески развивать ощущение собственного «я».

Энил почти всю жизнь сражался с депрессией. В Ираке его родители были успешными инженерами, однако в разоренной войной стране они не чувствовали себя в безопасности и эмигрировали в Соединенные Штаты. Здесь они стали владельцами бакалейной лавки. Все их надежды сосредоточились на сыне. Родители хотели, чтобы Энил тоже стал инженером и осуществил их американскую мечту. И сын оправдал их надежды. По всем внешним критериям жизнь удалась, и только его жена Лана знала, до какой степени он несчастлив.

В детстве Энил чувствовал, что родители в трудные моменты отстранялись от него и друг от друга. Годы жизни в опасности породили в них вполне объяснимое стремление избегать неопределенности. Когда пришло время выбора профессии, Энил последовал по стопам родителей и стал инженером. Однако мотивацией было не желание приобрести именно эту профессию, а боязнь самостоятельных решений и страх разочаровать семью. В молодости ему и в голову не приходило, что можно выбрать иной путь. Прошли десятилетия, Энил хорошо зарабатывал, но работа тяготила его, да и диагноз «депрессия» не прибавлял оптимизма.

В 45 лет, заручившись поддержкой Ланы, Энил бросился в бурные воды неопределенности. На самом деле он всегда мечтал сочинять музыку. И хотя он отдавал дань своему увлечению — писал композиции для танцевальных выступлений дочери, — ему все-таки хотелось посвящать этому занятию все время. Энила терзала мысль о том, что ему придется до конца профессиональной жизни оставаться инженером. В отличие от его родителей, Лана не избегала трудностей и принимала сторону мужа. Она была чиновником системы здравоохранения, и ее зарплаты хватало семье на жизнь. В конце концов Энил все-таки решил расстаться с работой и посвятить себя музыке.

Взаимоотношения с Ланой дали Энилу возможность справиться с сумятицей, сопряженной с открытием себя заново, принятием более сложного и цельного ощущения собственного «я». За годы брака супруги преодолели много испытаний. Две личности, у каждой из которых был собственный взгляд на себя и на мир, путем проб и ошибок сумели выработать общие установки. Этот опыт укрепил в Эниле чувство собственной значимости и веру в способность делать выбор и открывать собственные смыслы. И хотя в детстве из-за недостатка сбоев и восстановлений он сопротивлялся вызовам и против своей воли пытался соответствовать ожиданиям родителей, взаимоотношения с Ланой помогли ему уже в среднем возрасте найти путь от отчаяния к обнадеживающей креативности. В отличие от родителей Энила, Лана понимала, что успех может принимать разные формы, и стойко переносила неопределенность его новой жизни.

Хотя нас формируют ранние отношения, на протяжении всей жизни мы можем меняться, создавая новые смыслы в новых отношениях. Если мы переносим смыслы тревоги, страха и безнадежности из нашего детства в новые непростые переживания, встречающиеся нам на жизненном пути, взаимодействия в новых отношениях, где есть пространство для сбоев и восстановлений, предлагают путь к исцелению.

Исследования «каменного лица» учат тому, что терапия не заключается в поиске узконаправленных или поверхностных решений. Не стоит предполагать, что путь к развитию и исцелению будет гладким — на нем много кочек, ухабов и тупиковых ответвлений, — но именно его сложность позволяет нам по-новому взглянуть на себя и окружающий мир. Исцеление души и тела наступает только тогда, когда мы открыты для любых возможностей; ему способствует не только психотерапия, но и самые обыкновенные занятия, например уроки боевых искусств или фотографии, прогулки с другом на природе, приготовление еды для родных и друзей.

Глава 10. Надежда — в неопределенности

В начале книги упоминалась работа Стивена Хокинга, который говорил о роли ошибки в возникновении самой жизни. В блестящем эссе, озаглавленном «Опасности определенности», профессор философии Саймон Кричли[31] высказывает аналогичную идею. Он цитирует принцип неопределенности Вернера Гейзенберга, который гласит: невозможно одновременно точно определить координаты и скорость квантовой частицы. Принцип неопределенности демонстрирует пределы абсолютного знания в физическом мире. Ассоциируя его с миром социальным, Кричли пишет: «Мы имеем дело с другими людьми, преодолевая серую зону переговоров и приблизительных оценок. В этом суть занятия, именуемого слушанием, и обмена репликами при разговоре и социальном взаимодействии».

Неопределенность, царящая в серой зоне, внутри которой общаются люди, позволяет совершать ошибки. А без ошибок невозможны перемены, не говоря уже о создании чего-то нового. Жить в условиях неопределенности непросто: она разрушает нас, выбивает из колеи, может лишить способности к гибкому мышлению. Но фантазии об изящных и простых решениях ограничивают рост и развитие. Верно как раз обратное: когда вы осознаёте, что чего-то не знаете, и пускаетесь в плавание по безграничной неопределенности, у вас появляется возможность найти творческие решения сложных проблем. Именно в неопределенности лежат истоки исцеления и роста.

Определенность способна помешать отношениям, если вы переносите на них смыслы, созданные прежними взаимодействиями. Трудно вступить в контакт, если вы переносите чувства, порожденные другими взаимоотношениями, туда, где им нет места. Если в ранних взаимоотношениях вы проявляли нетерпимость к непониманию и неверным интерпретациям, то и в отношениях с новым партнером всегда будете убеждены в собственной правоте.

Тирания определенности

Определенность уводит нас от роста и исцеления, но может и завести в опасные дебри, что еще хуже. Определенность и авторитарность часто существуют бок о бок. Тара Уэстоувер, автор книги «Educated» («Образованная»), вспоминает о своем непростом детстве в семье «выживальщиков» в горах Айдахо и рассказывает о том, каково ей было расти в обстановке авторитарной определенности[32]. Вот лишь один пример: мать получила серьезную травму головы в автокатастрофе, но отец наотрез отказался везти ее в больницу, считая лечебные учреждения порождением дьявола. В результате мать неделями лежала в темном подвале — она не переносила яркого света. Все закончилось невыносимыми головными болями и нарушениями памяти. Она больше не могла работать, а прежде была акушеркой в колонии таких же «выживальщиков», укрывшихся в глуши в ожидании конца света, который предположительно должен был наступить в 2000 году. Мы не знакомы с автором книги, но верим, что творческий процесс — работа над мемуарами — помог Таре оставить позади тиранию определенности, в условиях которой она росла.

Сталкиваясь с идущими под откос взаимоотношениями, мы наблюдаем поразительное отсутствие любопытства либо у одного из партнеров, либо у обоих. Он, или она, или оба партнера вместе полностью уверены в своей правоте. Такие люди не ведают сомнений и считают, что всё знают, понимают и могут принимать решения за других, ничего не обсуждая и не задавая вопросов.

Надя жила в квартире на пять этажей ниже своей сестры Ольги. Сестры были очень близки. Их предки в конце XIX века пережили страшные еврейские погромы в России, после чего эмигрировали в Америку. Когда умер их брат Эндре, сестры поссорились из-за раздела имущества, и поскольку каждая была убеждена, что неправа другая, разрыв так и не был восстановлен до самой их смерти в 1990-х годах. Их дети приняли стороны матерей, и вся семья увязла в неразрешенных конфликтных отношениях.

Милтон и его сестра Делия шли той же дорожкой. В течение многих лет они практически не разговаривали, потому что не сошлись во мнениях по поводу семейного бизнеса. Разрыв оставался невосстановленным до тех пор, пока сын Милтона не обратился за помощью к психотерапевту — поводом послужила изматывающая и мешающая жить тревожность. Полученные им уроки всколыхнули целый каскад событий, оказавшихся целительными для всей семьи. Терапевт научил своего пациента брать паузу и глубоко дышать, когда тот испытывал страх. Парень познакомил с этим методом отца, и Милтон воспользовался им, когда Делия в очередной раз пыталась вывести его из себя. Изменения привычного стиля общения позволили ему понять, что у сестры может быть иной взгляд на вещи. Это не означало, что она была права во всем, но у нее были причины воспринимать ситуацию по-своему. В результате Милтон начал общаться с сестрой, и возведенная ими стена потихоньку рушилась. Брат с сестрой снова, как в детстве, стали играть друг с другом в теннис. Они совершали множество ошибок и промахов, но иногда все у них получалось просто отлично. Они часами обменивались ударами, иные из них были резкими, с характерным звуком, — таким образом оба выплескивали скопившуюся в них агрессивность, и снова радовались друг другу. Разрыв начал затягиваться.

Открывая пространство для неопределенности

Как показывают эти две семейные истории, люди застревают в старых обидах, если не оставляют открытого пространства для неразберихи и неопределенности. Ценность неопределенности замечательно продемонстрировал Бразелтон, когда коллега рассказал ему о двух визитах в семью, где недавно родился ребенок. Во время первого посещения он отметил, что в доме спокойно и все хорошо организовано, семья произвела впечатление очень дружной, все выглядели ухоженными, были аккуратно одеты. Однако доктор Бразелтон не разделял восторгов коллеги. Через неделю, во время второго посещения, казалось, все пошло вразнос. Мама младенца была в полной растерянности. Папа, судя по его внешнему виду, не спал несколько месяцев. Рассказывая об этом, коллега был очень взволнован, а Бразелтона, напротив, такая перемена порадовала. «Наконец-то они сообразили, что у них есть ребенок», — сказал он.

Беспорядок в доме — отражение неизбежной кутерьмы и неопределенности процесса воспитания человеческого существа. Неопределенность с первых дней играет важнейшую роль в развитии ощущения собственного «я». Как мы уже знаем, после стадии, которую Винникотт называл первичным материнским предназначением, когда мать предугадывает все нужды беспомощного младенца, наступает очень важный период, когда она не только не может, но и не должна этого делать. Как только ребенок чему-то научается и начинает развиваться как отдельная личность, мать — и это совершенно естественно — уже не может быть полностью уверена в том, что ей известны все его потребности. Достаточно хорошая мать несовершенна, и это дает ребенку возможность становиться самим собой.

Сама концепция определенности и неопределенности может широко применяться к процессу воспитания детей. Авторитарное воспитание — «Делай, как я велел, или проваливай!» — осложняет эмоциональную регуляцию детей. Авторитетное же воспитание, напротив, помогает развитию у них способностей к эмоциональной регуляции, гибкому мышлению, социальной компетенции. Быть авторитетным родителем означает уважать своих детей, интересоваться их жизнью, но в то же время сдерживать сильные чувства и устанавливать четкие границы поведения.

В идеальных обстоятельствах родительский авторитет — нечто совершенно естественное. Эту форму влияния невозможно освоить по книгам и советам специалистов. Но что может стать причиной потери родительского авторитета? Наиболее распространенная причина — это, несомненно, стресс. Отчасти провоцировать его может сам ребенок, например слишком беспокойный или неуправляемый. Нередко стресс порождает каждодневная нагрузка, связанная с необходимостью, с одной стороны, управлять семьей, а с другой — ходить на работу, когда все приходится делать в ускоренном темпе, к тому же без помощи бабушек, дедушек и других родственников. Стресс могут вызывать сложные отношения между самими родителями, братьями и сестрами, разными поколениями в одной семье.

Специалисты по психическому здоровью детей и родителей, работая с семьями с маленькими детьми, стараются помочь родителям восстановить их естественный авторитет. Предоставляя пространство и время для рассказов о себе и причинах стресса, они дают им возможность понять или найти смысл в поведении ребенка.

В поисках оценки и совета родители часто обращаются к педиатрам или другим подобным специалистам. Наша бывшая коллега по Программе психического здоровья детей и родителей Кейтлин Малкейхи — сейчас она работает в Университете Монклера — недавно выступала перед сообществом профессионалов в области родительско-детских отношений. В своем выступлении она отмечала обоюдное воздействие участников друг на друга: с одной стороны, родители приходят к профессионалам в надежде получить готовый ответ, а с другой стороны, сами профессионалы стремятся оказать как можно более конкретную помощь. Доктор Малкейхи рассказала о простой методике, которой сама пользуется. Когда родители спрашивают, как поступить в той или иной ситуации, она берет паузу на медленный, глубокий вдох. И во время короткого перерыва, то есть при наличии открытого пространства, родители начинают мыслить творчески, руководствуясь собственными наблюдениями. Например, мама, которая только что жаловалась на слишком беспокойную дочь, говорит: «Но я заметила, что, когда я беру ее на руки и она кладет головку мне на плечо, ее тело расслабляется», или: «Интересно, а музыка может ее успокоить?» Глубокий вдох помогает избавиться от беспокойства и «просто послушать» всем — профессионалам, родителям, возлюбленным, коллегам и друзьям.

Ответ на вопрос «Что делать?» может родиться в ходе разговора, но совет, данный преждевременно, до того, как вы оцените ситуацию во всей ее сложности, часто приводит к разочарованию и провалу в создании смысла. И ничто так не воодушевляет и не радует, как «момент эврики», когда родитель сам приходит к верному решению и вы видите, что связь между ним и ребенком восстановлена.

Работая над преодолением разрывов, разлада, люди тоже испытывают прилив энергии, вдохновляющей на развитие. Эту радость испытывает мать, когда ей удается наконец-то приложить поначалу ничего не понимающего и сопротивляющегося новорожденного к груди. Такое чувство знакомо любому родителю, которому удалось во время истерики отвлечь малыша; сестрам, наконец-то преодолевшим многолетний конфликт и ставшим друг для друга подружками невесты; помирившимся после ссоры друзьям, мужьям и женам; коллегам, преодолевшим расхождения и поднявшимся на новый уровень взаимоотношений. Ощущение собственного «я» и способность к близости — две стороны одной медали (см. главу 4). Если даже в самых близких взаимоотношениях остается пространство для неопределенности, то партнеры с каждым восстановлением достигают нового уровня сложности и цельности, а также большей терпимости к неизбежно возникающим новым неопределенностям.

Неопределенность питает эмпатию и надежду

«Я знаю, что ты чувствуешь» — хорошо знакомая, хотя и несколько раздражающая фраза, выражающая симпатию. Ей противостоит эмпатия — она не знает. В книге «Empathy Exams» («Экзамены по эмпатии») Лесли Джеймисон отмечает свойственную этому качеству черту — неопределенность: «Эмпатия требует как исследования, так и воображения. Эмпатия требует осознания того, что вы ничего не знаете. Эмпатия означает понимание того, что горизонт контекста непрерывно расширяется». Стараясь представить себе переживания другого человека и допуская, что нам все равно не дано знать, что именно он переживает, мы присоединяемся к нему по-настоящему».

Как научиться слушать других, оставаясь открытым для неопределенности? Базовая способность слушать заинтересованно, при этом оставляя место для неопределенности, исходит из раннего опыта быть услышанным. В прежние времена мы с коллегами, сопровождая доктора Бразелтона, поражались его глубокой эмпатии по отношению к новорожденным. Он умел наблюдать и слушать. Для него было очевидно, что он должен познакомиться с этим новым человечком, который хочет ему что-то сказать, но вот что именно, доктор не знал — и понимал это.

Чувство, вспыхивающее между взрослыми, похоже на влюбленность друг в друга родителя и новорожденного. Представления Винникотта о первичном материнском предназначении можно легко использовать для описания влюбленности у взрослых — всепоглощающей страсти, полностью занимающей их мысли и зачастую исключающей все прочие интересы. Но, как и в отношениях матери и младенца, эта стадия не может длиться вечно: вскоре реальность заявляет о себе.

Малик встретил Тейлор в непростой период жизни. Он жил один в большом незнакомом городе и чувствовал себя очень одиноким. Молодые люди сразу потянулись друг к другу, и поначалу это было чистой воды блаженство, но как только они сблизились, стали возникать неизбежные моменты взаимного непонимания. У Малика практически не было опыта преодоления конфликтов. Его отец, выросший в семье алкоголика, часто прибегавшего к насилию, был эмоционально отстраненным человеком. Когда Малик и Тейлор поспорили о том, как провести каникулы на День благодарения, первым побуждением Малика было любым способом избежать трудной ситуации. В отличие от Малика, вечно напряженного и склонного к бурным проявлениям, Тейлор была спокойной и рассудительной. Она уговаривала его провести праздники с ее родителями. Сначала Малик предполагал, что Тейлор хотела этого только потому, что ей не нравилась его семья. Но у Тейлор была совсем другая мотивация: ее родители были очень пожилыми, и она считала необходимым уделять им как можно больше времени. Выслушав и осознав намерения друг друга, они пришли к взаимопониманию.

После первого опыта сбоя и восстановления Малик — в те моменты, когда Тейлор не всегда понимала его, — научился брать паузу и глубоко дышать. Вместе они перешли от моментов неопределенности к ощущению связи и общего смысла. Их любовь стала еще сильнее. В книге «When Breath Becomes Air» («Когда вдох нужен как воздух») нейрохирург Пол Каланити — эта книга осталась неоконченной: в 37 лет автор умер от рака легких — писал: «Слово “надежда” появилось в английском языке около тысячи лет назад, означая некую комбинацию уверенности и желания». Это определение надежды применимо и к контексту взаимоотношений. Уверенность отражает повторяющийся опыт движения от сбоев к восстановлениям, процесс, в результате которого возникает ощущение, что взаимоотношения выдержат испытания, сознание того, что мы это преодолеем. А желание добавляет к этому пониманию близость и доверие.

Можно предположить, что в своих отношениях с Тейлор Малик открыл для себя надежду. В отличие от его раннего опыта, для которого была характерна боязнь любых волнений, в новых взаимоотношениях он увидел, что, даже когда люди не понимают друг друга, еще не все потеряно. На самом деле взаимонепонимание необходимо для того, чтобы достичь восстановления, в котором рождается энергия для роста и изменений. Когда двое идут от непонимания к пониманию, между ними возникает связь.

Если вы из-за недостатка опыта восстановлений испытываете ощущение безнадежности, не следует цепляться за определенность: это не позволяет выслушать другого человека, более того, вы и сами не сможете раскрыться перед ним, а это ведет к еще большей безнадежности. И напротив, если вы обладаете опытом радости перехода от сбоя к восстановлению — нечто вроде позитивного отклика, — испытываемое вами ощущение надежды побуждает вас с интересом слушать других, что ведет к росту и укреплению связи. Базовое ощущение надежды, вырастающее из взаимоотношений, в которых есть место для сбоев и восстановлений, придает людям смелости уходить от определенности. Когда у них появляется надежда, они способны открыться для эмпатии, по-настоящему услышать друг друга и уже вместе найти творческие решения как больших, так и малых проблем.

Прокладывая новые пути

После недавней презентации молодая женщина задала нам любопытный вопрос. Она рассказала, что росла в семье, где мать страдала душевным заболеванием, а отец эмоционально отсутствовал, поэтому у нее нет опыта восстановленных сбоев. Затем поинтересовалась: «Стоит ли мне вернуться назад и постараться разрешить эти проблемы, или лучше, оставив все как есть, начать строить новые смыслы?» Создавалось впечатление, что она словно оглядывалась на путь, полный разломов, ухабов и тупиков. Чувствовалось, что эта молодая женщина испытывает потребность обратиться к прошлому, которое когда-то не хотела осознавать или не имела возможности осознать.

Ответ на этот вопрос очень непрост. На новых, ведущих вперед дорогах тоже будут трещины и ухабы. Для изживания негативного детского опыта восстановление должно быть реальным, происходящим здесь и сейчас. Исцеление при погружении в новые взаимоотношения несет вам и новые смыслы себя. Эти смыслы, в свою очередь, влияют на то, каким образом вы интегрируете ранний жизненный опыт в новое, более цельное ощущение своего «я». Не надо сохранять зафиксированный смысл гнева и боли, попробуйте прочувствовать этот опыт по-другому. Новые смыслы, которые вы ему придадите, помогут вам в дальнейшем исцелении через сегодняшние, более глубокие и запутанные связи.

Десятилетия исследований парадигмы «каменного лица» и клинической практики научили нас тому, что вовлеченность, открытость к сложностям и неразберихе предлагают бесконечные новые возможности для восстановлений — создания новой сети дорог. Исцелиться от сложных старых взаимоотношений можно, создавая новые смыслы в новых взаимодействиях. Если в ранних взаимоотношениях возможностей восстановления недоставало — по причине слишком длительного периода между сбоем и восстановлением, многочисленных невосстановленных сбоев, дефицита самих этих сбоев, — все равно у человека всегда остается шанс создать новый образ бытия в мире и новые смыслы.

В нашей культуре с ее готовыми советами, быстрыми решениями и простыми ответами на сложные вопросы не слишком ценятся терпимость к неопределенности, движение от сбоя к восстановлению, путь к креативности. Сопротивляясь дезорганизации, обычно сопровождающей прыжок в развитии, вы можете стать негибким и боязливым. Эпидемия тревожности и депрессии, распространившаяся сегодня в основном среди молодых людей, отчасти вызвана нереалистичными представлениями о том, что трудностей и борьбы следует избегать любой ценой. Многие из нас тешат себя иллюзией, что порядок и предсказуемость гораздо лучше хаоса и неопределенности. Но, сопротивляясь неизбежным разрывам и ошибкам, человек неспособен меняться, прогрессировать и находить новое.

Простые ответы на сложные вопросы могут на время даровать вам покой определенности, но в конечном счете они препятствуют здоровому развитию. Чтобы окончательно не погрузиться в уныние, заставляйте себя двигаться от сбоев к восстановлениям. Если вы с интересом будете выслушивать других людей, даже не всегда правильно понимая их и не зная ответов на их вопросы, вы сможете сблизиться с ними и заново открыть для себя надежду.

Глава 11. От разрыва к связи и принадлежности

Энтони выступал на конференции для работников образования «Выслушивание с интересом». В первом ряду сидела женщина с маленькой девочкой на коленях. Энтони подумал, что у женщины, по-видимому, возникла проблема с няней, и пришлось взять дочку с собой. Настала пора отвечать на вопросы аудитории, и Энтони с удивлением увидел поднятую вверх маленькую ручку. Обрадовавшись возможности проиллюстрировать свое выступление, Энтони дал малышке слово. «А можно мне еще цветных мелков?» — спросила она. Энтони помедлил и ответил вопросом на вопрос: «А сколько мелков у тебя уже есть?» В восторге от того, что она участвует во взрослом разговоре, девочка развела ручки в стороны и радостно ответила: «Вот столько!» А затем вернулась к своему занятию — она что-то раскрашивала, — явно меньше заинтересованная в ответе, чем в возможности обратить на себя внимание лектора.

Присутствующим вопрос трехлетнего ребенка мог показаться глупым, не достойным ответа. Разве не следовало бы ей обратиться с этим вопросом к маме? Откуда бы у лектора взялись мелки, если он выступал перед взрослыми людьми? Можно было бы отбросить этот вопрос как несущественный или попытаться найти на него конкретный ответ, но, вступив с девочкой в диалог, Энтони показал, как можно в игровой форме сказать «не знаю». Ему были интересны не только восприятие ребенком, но и побуждение задать ему вопрос. Действительно ли ей потребовалось больше мелков или просто захотелось ощутить сопричастность к событию? Когда он подыграл маленькой слушательнице, ее восторг заразил всю аудиторию — люди аплодировали и смеялись. И многие запомнили этот момент лучше, чем саму лекцию, — этим уроком они могли воспользоваться в своей работе.

О том, насколько полезно включать игровую неопределенность в повседневные взаимодействия, можно судить по опыту общения доктора Бразелтона с младенцами. Доктор не жалел времени на то, чтобы вместе с родителями присматриваться и прислушиваться к сообщениям новорожденных, понимая, что знания о намерениях друг друга даются родителям и малышам отнюдь не автоматически. Бразелтон создавал пространство для изучения намерений ребенка, или, говоря научным языком, смысла его поведения. Вдохновленные его примером, мы снова и снова убеждались в том, что, создавая игровое пространство и при этом даже не подозревая о намерениях друг друга, мы путем многочисленных неверных толкований и непонимания все-таки находим точку соприкосновения, в результате чего строятся здоровые, крепкие взаимоотношения.

Сталкиваясь с жесткой определенностью в партнере, мы чувствуем, будто он не видит и не понимает нас, — примерно то же самое испытывает ребенок, столкнувшись с необъяснимым «каменным лицом» матери. В эксперименте этот период длится очень недолго. В реальных социальных взаимодействиях установка на определенность отсекает сложный процесс сбоев и восстановлений. Когда во взаимодействиях возникают сбои и мы не понимаем, как себя вести, следует взять паузу и постараться разобраться в намерениях и мотивациях партнера. Возможно, он устал после долгого, трудного рабочего дня? Нервничает из-за болезни друга? А может быть, прав все-таки он, даже если его точка зрения отличается от вашей? Столь же важно оценить и собственные намерения. Почему вы настаиваете именно на таком подходе? Какой смысл вкладываете в эту ситуацию помимо того, о котором говорится в данный момент? Какие смыслы, почерпнутые в других взаимоотношениях и в другие времена, привносите в сиюминутное взаимодействие?

Вполне возможно, что вы утратили способность к игре как в личных взаимоотношениях, так и в более широком социальном контексте. Включая во взаимодействия игру с присущей ей неопределенностью, вы, даже не зная, почему другой человек думает так, а не иначе, начинаете по-настоящему видеть его. В сегодняшнем мире слишком многим кажется, что их не видят и не слышат. Давайте же с открытой душой признаем, что от рождения и до старости мы будем неминуемо сталкиваться с неопределенностью в понимании друг друга. Тогда мы сможем построить общество, в котором каждый из нас будет значимой личностью, существующей в неразрывной связи с другими людьми.

Слышать с самого рождения

В мозге новорожденного по мере его адаптации к внешнему миру каждую секунду формируется до миллиона связей. Ощущение собственного «я» ребенка, а также новые самоидентификации родителей создаются ежемоментными взаимодействиями между родителем и ребенком. Взаимоотношения формируются и трансформируются. Нормальная дезорганизация первых дней после рождения ребенка, гормональные изменения и типичные, но редко обсуждаемые страхи, — все это создает открытое пространство для изменений.

Подход Бразелтона к родителю и новорожденному хорошо прослеживается в Системе наблюдений за поведением новорожденного (NBO) и в клиническом использовании Шкалы нейроповеденческого развития грудных детей, получавших интенсивную терапию (NNNS). В обоих случаях для того, чтобы новорожденный «рассказал» о себе, используется инструментарий Бразелтона — красный мячик, тихая погремушка и фонарик. Разработанный доктором подход (подробное описание приводится во вступительной главе) облегчает родителям первые попытки познания собственных детей. Пристально наблюдая за общением родителя и ребенка, мы даем понять родителю, что «правильного способа» взаимодействия не существует — есть только тот, который вырабатывается совместно. Такие наблюдения свидетельствуют о том, что малыш появляется на свет, уже представляя, что правильно именно для него. И когда родитель и ребенок пытаются преодолеть путаницу в ранних взаимоотношениях, найденное ими решение почти всегда намного лучше, чем то, которое может предложить специалист.

Например, исследователи, используя подобные инструменты в наблюдениях за спящими новорожденными, заметили, что одни дети, оберегая свой сон, отключаются от звука погремушки после одного-двух встряхиваний, другие же вздрагивают от каждого встряхивания даже после десяти повторений. Таким образом ребенок сообщает о своих чрезмерных реакциях на окружающий мир. В этом случае родители, и так уже страдающие от бессонных ночей, могут погрузиться в депрессию, полагая, что плохой сон ребенка — это их «вина». Наблюдения за поведением ребенка дают возможность по-иному интерпретировать его сигналы. Ребенок вовсе не намерен заявлять: «Ты плохая мать», — нет, он старается сказать: «Мне нравится, когда тихо». Эти новые смыслы помогают родителям восстановить сбой. Мягкий голос, приглушенный свет, мелодичная музыка способны успокоить малыша и в значительной мере улучшить его сон. Такое восстановление, в свою очередь, повышает веру родителей в себя, придает им энергию, необходимую для ухода за возбудимым ребенком. Вот так, шаг за шагом, выстраивается путь к крепким взаимоотношениям.

Если медсестры, врачи и другие специалисты не жалеют времени, чтобы вместе с родителями выслушать сообщения новорожденного, они предоставляют новоиспеченным маме и папе возможность выразить и свои чувства, которые нередко мешают увидеть истинное «я» своего ребенка. За 20 минут, которые мы провели с Микейлой, наблюдая за ее новорожденным сыном Ароном, она успела поделиться с нами опасениями, что малыш будет для нее «незнакомцем». Таким образом она смогла выразить свои страхи, рожденные культурным штампом, будто родитель и ребенок связаны нерушимыми узами с момента рождения. Высказав эти пугающие мысли, Микейла немного успокоилась, и у нее появилось пространство для понимания того, что в действительности представляет собой ее сын. Женщина сама удивилась, когда в ответ на наш вопрос, что она уже разглядела в Ароне, сказала: «Ему нравится, когда я прикладываю его к плечу, а еще он не любит, когда его пеленают… а лежа в кроватке, он с удовольствием свободно двигает ручками и ножками». Оказывается, она уже так много знала о своем ребенке! Когда мы спустя несколько недель снова встретились с Ароном и Микейлой, она дрожащим от избытка чувств голосом произнесла: «Когда я говорю ему “Я тебя люблю”, я знаю, что действительно его люблю!»

Двойственные чувства, подобные тем, которые описала Микейла, типичны для родителей новорожденных. Но когда им кажется, что об этом не принято говорить, происходят разрывы связей, потому что родители борются с сомнениями в себе и с чувством вины. Эти неприятные, но нормальные чувства, будучи невысказанными из-за культурных запретов и непереработанными, могут со временем выразиться в искажении смыслов при дальнейших взаимодействиях. Поскольку смыслы, которые мы создаем о себе в окружающем мире, берут начало в ранних взаимоотношениях, то, следовательно, чтобы построить более здоровое общество, нам необходимо на самом раннем этапе вносить в них максимальный вклад.

С самого начала

В микрорайоне, расположенном к западу от Центрального Бостонского вокзала, творчески подошли к созданию пространства для неопределенности. Несколько местных организаций поддержали нашу инициативу по обучению родителей и профессионалов, работающих с детьми, методам доктора Бразелтона по созданию связей с новорожденными и пониманию способов коммуникации младенцев. Программа поддерживает матерей и отцов и помогает расширить их интуитивные знания в сложный период перехода к новым ролям.

Проект, позже получивший название «Привет, это я», начался в ноябре 2016 года со встречи с медсестрами родильного отделения больницы «Фэйрвью» в округе Южный Беркшир. Этот проект объединил медсестер и других практикующих специалистов, работающих с родителями и детьми в ранние месяцы жизни.

В небольшой гостиной собрались все десять медсестер отделения, принимающих до двухсот родов в год. Они рассказывали об ощущении беспомощности, испытываемом при виде растерянных новоиспеченных родителей без возможности им помочь. Выписывать их домой приходилось «на честном слове и на одном крыле». С неослабевающим интересом слушая презентацию, они заинтересовались идеей новых способов поддержки родителей и новорожденных.

Прошло полгода. В один прекрасный день погода резко изменилась: всего за два дня зима сменилась теплой весной. В солнечный уикенд медсестры присоединились к педиатрам, семейным врачам, патронажным сестрам, специалистам по раннему вмешательству, няням, консультантам по грудному вскармливанию и другим профессионалам для прохождения двухдневного тренинга. Приняв за основу наблюдения за поведением новорожденных, организаторы планировали создать пространство неопределенности. Медицинская модель ухода часто выводит на первый план специалистов-профессионалов — мы же хотели изменить этот подход и задействовать уникальную способность родителей настраиваться на реакции новорожденных. Предполагалось, что мероприятие должно заинтересовать всех участников.

Проект «Привет, это я» ныне охватывает и соседние районы, а также Питтсфилд, самый большой город в графстве Беркшир. Питтсфилд можно назвать естественной лабораторией для исследования контрастов. Богатый культурный центр, окруженный прекрасными природными ландшафтами, соседствует с неблагополучными кварталами, где царят нищета и насилие, растет число наркоманов. В местной больнице — Беркширском медицинском центре — появляется на свет более 700 новорожденных в год. Но семьи, в которые они приходят, всё глубже погружаются в кризис: рост числа новорожденных с синдромом отмены опиоидов составил 300%. У здешних семей самый разный социоэкономический фон, однако они из поколения в поколение сражаются с душевными заболеваниями, наркоманией и другими проблемами, порождающими негативный детский опыт.

Патти, одна из медсестер, несколько десятков лет проработавшая в этой больнице, говорит, что она всегда переживала из-за сложных семейных взаимоотношений, передававшихся «по наследству». «Но теперь, — добавила она, — у меня появилась надежда, что перед следующим поколением откроется новый путь».

Семена надежды

Смысл, который человек создает о себе как о личности, полной надежды и способной на эмпатию, или, напротив, как о существе, погруженном в состояние безысходности, всего опасающемся и замкнутом в себе, развивается в бесчисленных ежемоментных взаимодействиях. Очевидно, что для изменения жизненного курса ребенка или семьи краткого опыта наблюдений за новорожденным недостаточно. По словам нашего коллеги Лу Сандера, это лишь первые шаги из множества «моментов встречи».

Обратите внимание, что Патти, описывая свои ощущения по итогам тренинга, употребила слово «надежда». Надо отметить, что настроение слушателей на первой встрече с медсестрами родильного отделения можно охарактеризовать как безнадежное, пессимистическое. А теперь перенеситесь на год вперед, на другую встречу, где медсестры из больницы «Фэйрвью» взволнованно обсуждают презентации, предстоящие им на ежегодной национальной конференции медсестер. Теперь они не только полны оптимизма, но и разработали процедуру, позволяющую им выкроить время для наблюдений за новорожденным вместе с родителями.

Медсестры рассказали нам о Бетани, которую в середине срока беременности бросил отец ребенка. Женщина так переживала и настолько боялась своего будущего как матери-одиночки, что не смогла сформировать прочную связь с растущим в ней ребенком. Когда он родился, ей даже не хотелось его кормить. Чарли был тихим малышом, он почти все время спал и ничего не требовал. Такая несогласованность могла иметь очень тяжелые последствия. Взволнованные сестры — по их наблюдениям, новорожденный мог просто не выжить — показали Бетани, как Чарли реагирует на ее голос, поворачиваясь на 90 градусов, чтобы обнаружить его источник. А когда мать просто клала руку ему на грудь, малыш успокаивался и переставал дергать ручками и ножками. Бетани с удивлением и восторгом воскликнула: «Мой ребенок меня узнаёт!» Теперь она заводит на ночь будильник, чтобы проснуться и покормить тихо спящего Чарли.

Вдохновленные этими встречами, особенно в проблемных семьях, медсестры, работавшие с удвоенной энергией и надеждой, поделились своими наблюдениями с коллегами на ежегодной национальной конференции медперсонала, отдельно отметив комплексное значение неопределенности в открытой игре. Они указали на то, что ошибки в заботе о младенце неизбежны и необходимы, и трактовали свои действия как средство поддержать родителей и дать им возможность понять, что настоящие эксперты по уходу за новорожденными — они сами, а не медсестры.

На конференции, состоявшейся спустя год, медсестры из «Фэйрвью» посмотрели видеозапись эксперимента «каменное лицо». Когда через несколько месяцев мы посетили роддом, медсестры сообщили, что парадигма «каменного лица» стала для них стимулом еще одного серьезного изменения в работе. Они по-новому увидели, насколько велика способность новорожденного к установлению связи и к каким опустошающим последствиям может привести ее потеря.

Доктор Бразелтон объехал с лекциями несколько разоренных войной стран, и когда картина, представавшая его взору, угрожала его душевному здоровью, он встречался с очередной новоиспеченной мамой и ее малышом. Разговаривая с ними, выслушивая их, Берри снова обретал надежду. Вы только представьте, до какой степени вдохновляли людей его рассказы о взаимосвязи между родителями и новорожденными. Моменты перехода от сбоев к восстановлениям дарили надежду, что имело огромное значение не только для родителей и детей, но и для профессионалов, а также всего персонала больниц. Время, которое уделялось безоценочному выслушиванию, поддержка движения от сбоев к восстановлениям — все это вселяло надежду на оздоровление общества.

Но не стоит видеть в методе Бразелтона простое решение сложной проблемы. Мы воспринимаем разработанный им подход как модель восприятия неопределенности — или, если угодно, неразберихи — в любых взаимоотношениях. Создав основания для доверия, которое развивается в процессе сбоев и восстановлений, мы можем оценить опыт и понять эмоциональное состояние другого человека.

И еще раз о «каменном лице»

В современном обществе люди упорно придерживаются раз и навсегда установленных правил, а в их социальных взаимодействиях доминирует страх. Эмпатия исчезает. Избегая возможностей совместно преодолевать сложные моменты и добиваться восстановления взаимодействий, люди теряют энергию, позволяющую им двигаться вперед.

В 2020 году один из кандидатов в президенты был вовлечен в дискуссию о тонкостях кулинарии: можно ли приправлять пищу одновременно сальсой и соусом ранч[33]. К статье на эту тему прилагался опрос потребителей, согласно которому 43% респондентов заявили, что никогда не использовали такую комбинацию и не собираются использовать, то есть почти половина опрошенных предпочла определенность. Ситуация забавная, а ее юмористическая составляющая — у тех, кто ее распознал, наверняка был задействован развитый блуждающий нерв — могла бы стать объединяющим началом. Но на самом деле это серьезная и отрезвляющая история. Сегодняшним миром управляет страх перед различиями, при том, что в основе мощи нашей страны и нашего общества лежит невероятная мешанина разных рас, этносов, полов и сексуальных ориентаций. Откровенно общаясь с людьми, выслушивая друг друга, проходя через неизбежные сбои, вызванные многочисленными противоречиями и приходя к восстановлению, мы могли бы достигнуть истинного величия.

В статье «Как исправить наши браки» колумнист из New York Times Дэвид Брукс пишет, что поляризация взглядов, характерная для сегодняшнего общества, напоминает ему взаимоотношения в проблемном брачном союзе. В поисках решения он обратился к недавно опубликованным книгам о семье и браке. Его вывод может показаться хорошо знакомым читателям нашей книги: «Как гласит пословица, единственный способ выбраться из этой путаницы — влезть в нее».

В интернете появилось более 700 комментариев к статье Брукса, наглядно демонстрирующих главную проблему: люди не прислушиваются друг к другу, и это означает лишь одно: никто из них не готов соотнести эту метафору с политической ситуацией. Разрыв между взрослыми людьми стал слишком большим. Может быть, в качестве своего рода упражнения нам следует представить друг друга детьми, причем кого-то из них выслушивают, а кого-то — нет. Видеозапись эксперимента «Каменное лицо» без слов погружает нас в ощущения родителя и ребенка. Мы снова и снова слышим отзывы людей разных профессий из разных концов света, свидетельствующие о том, что этот эксперимент изменил их понимание связи и значения ее разрыва. Мы получаем просьбы использовать эту запись для демонстрации родителям и профессионалам в различных учреждениях, в том числе в психиатрических клиниках, центрах по уходу за детьми, даже в местах заключения.

Сейчас, когда люди всё больше теряют связи друг с другом, парадигма «каменного лица» может помочь в их восстановлении. Мать и дочь, каждая со своим набором смыслов, намерений и мотиваций, совершают усилие по переходу от сбоя к восстановлению и вместе открывают новые смыслы. Их связь становится крепче и глубже. Нам стоило бы поучиться у них. Когда вы встречаете на жизненном пути людей, не разделяющих ваших намерений, мотиваций и смыслов, не спешите спасаться бегством. Постарайтесь найти путь к восстановлению, как это сделали мать и ее ребенок. Только таким образом сможет расти и развиваться наше общество.

Чем шире будет пониматься глубинный смысл парадигмы «каменного лица», тем легче нам будет растить детей, преодолевать конфликты с любимыми, общаться с людьми в личной, трудовой и общественной жизни. Суть этой модели изменяет наше понимание природы травмы и жизнестойкости, а также процесса выздоровления в результате психотерапии. Парадигма «каменного лица» вносит свой вклад и в социальную политику, демонстрируя важнейшую роль наших вложений в детей и родителей.

В одном из эпизодов подкаста «О бытии» его ведущая Криста Типпетт беседует с историком Линдси Стоунбридж о культуре прощения. Стоунбридж объясняет: «В зрелом политическом обществе должно существовать пространство для прощения, чтобы мы могли принять все, что пошло не так. Люди совершают ошибки». Типпетт развивает эту мысль: «Это позволяет понять, что реальность сложна. В ней всегда присутствует путаница».

Ощущение принадлежности вырастает не из упорной приверженности к чему-то незыблемому, а из участия в путанице человеческих взаимодействий. Когда мы с интересом выслушиваем друг друга, то, даже не находя единственно верного решения проблемы, создаем сообщества взаимосвязанных личностей. Каждая из них уникальна, и у каждой — свои мотивации и намерения. Но, участвуя в запутанном совместном процессе взаимопонимания, мы так же вместе растем и изменяемся. И это лучшая подготовка к неизбежному следующему моменту разрыва и восстановления. Мысль, которую мы хотели бы до вас донести, касается всех взаимоотношений — между родителями и детьми, как маленькими, так и взрослыми, влюбленными, братьями и сестрами, друзьями, коллегами. Вот эта мысль: не избегайте споров. Ошибайтесь. Не бойтесь наломать дров. Позвольте существовать и волнению, и встряске. Но чтобы сохранить себя, найдите путь к восстановлению связи.

Создание новых смыслов требует терпения, времени и определенных усилий. Не стесняйтесь попадать в неловкие ситуации, если вы не совсем понимаете, что происходит. Это неприятное, порой даже болезненное состояние. Но парадокс человеческого существования заключается в том, что, отбрасывая определенность, мы учимся доверять друг другу и не сомневаться в том, что, если что-то идет не так, мы в состоянии решить проблему. Только оставив позади взаимоисключающие взгляды и конфликты, мы сможем двигаться вперед, обрести гибкость мышления и развить способность совместно участвовать в творческом процессе строительства мира для полноценной и благополучной жизни.

Благодарности

Совместное написание книги — уже само по себе упражнение в преодолении сложности взаимоотношений. Наш умный, добрый и бесконечно терпеливый агент Лайза Адамс провела нас через хаотичный процесс превращения отдельных частей, написанных каждым из авторов, в единое целое. Она буквально пасла нас, а потом привела в издательство Little, Brown Spark, где замечательный и постоянно благожелательный редактор Мариса Виджиланте одарила нас бесценным видением всего проекта. А редактор Джоан Бенхэм всегда понимала, что именно мы пытаемся донести до читателей, и помогала перевести сказанное нами на простой и доступный язык.

Мы в огромном долгу перед корифеями в избранной нами области, идеи которых вдохновляли нас все эти годы. Боб Файлз и Джерри Фромм внимательно выслушивали наши соображения и вели по пути бесчисленных сбоев и восстановлений. Томас Берри Бразелтон учил нас ценить дезорганизованность, а Джером Брунер — создавать смыслы. Мы до сих пор слышим их голоса. Многие наши коллеги, включая Беатрис Биб, Марджори Бигли, Джеффа Кона, Питера Фонаги, Энди Джанино, Брюса Перри, Стивена Порджеса, Лу Сандера, Ариэтту Слейд, Нэнси Шидман и Кэтрин Уэйнберг, внесли огромный вклад в формирование наших взглядов.

Наши коллеги по Программе психического здоровья детей и родителей при Университете Массачусетса — Дороти Ричардсон, Мэрилин Давилье, Алекс Харрисон, Сильвия Хуарес-Мараццо, а также Кристи Брандт и многие другие — вдохновляли и поддерживали нас в течение последних шестнадцати лет. Мы благодарны им за стойкость, креативность и за дружбу. Время, проведенное в их обществе, всегда дарило нам новые силы.

Выражаем благодарность множеству семей, с которыми мы познакомились во время клинической и исследовательской работы. Они допускали нас в свою жизнь и становились нашими учителями.

И наконец — но не в последнюю очередь — мы хотим поблагодарить наших партнеров Мэрилин и Джо за их мудрость, чуткое руководство и неистощимое чувство юмора, с которым они относились ко всей нашей путанице и неразберихе. Оба они — мастера восстановлений.

Об авторах

Эдвард Троник — PhD, нейробиолог и психолог, профессор возрастной и когнитивной психологии в Университете Массачусетса, Бостон, и научный сотрудник отделения медицины новорожденных в Гарвардской медицинской школе. Международную известность ему принесли исследования нейроповедения и социально-эмоционального развития маленьких детей. Он сформулировал парадигму «каменного лица», модель взаимной регуляции, а также теорию сбоев и восстановлений во взаимоотношениях и психотерапевтических взаимоотношениях. Проводил исследования детского развития и взаимоотношений с родителями в Кении, Замбии, Перу, Гренаде, в различных сообществах на территории Соединенных Штатов. В настоящее время занимается исследованиями памяти младенцев о стрессе и эпигенетическими процессами, влияющими на поведение младенцев и родителей. Опубликовал более четырехсот научных работ, пять книг и несколько сотен фотографий, выступал в национальных радио- и телевизионных программах. Его исследования спонсируются Национальными институтами здоровья США и Национальным научным фондом. Читал лекции по всему миру, в том числе в Лондоне, Риме, Бангкоке, Мельбурне, Лиссабоне, Претории и в различных городах США.

Клаудия Голд — доктор медицины, педиатр и писатель, в течение двадцати лет работала педиатром, занималась поведенческой педиатрией. В настоящее время специализируется в области душевного здоровья детей раннего возраста. Участвует в Программе душевного здоровья детей и родителей при Университете Массачусетса, сотрудничает с Институтом Бразелтона при Бостонской детской больнице и с Психоаналитическим институтом Беркшира. Клаудия Голд — автор нескольких книг, в том числе «The Silenced Child» («Ребенок, которого заставили молчать») и «Keeping Your Child in Mind» («Помня о ребенке»).

Эту книгу хорошо дополняют:

Подходим друг другу

Амир Левин и Рэйчел Хеллер

Любовь на всю жизнь

Харвилл Хендрикс и Хелен Хант

Обними меня крепче

Сью Джонсон

Счастье вместе

Белинда Ласкомб

Всегда желанные

Эстер Перель

МИФ Кругозор

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kr-letter

Все расширяющие кругозор книги на одной странице: mif.to/krugozor

#mifbooks

Над книгой работали

Шеф-редактор Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Татьяна Рапопорт

Литературный редактор Ольга Мельникова

Арт-директор Мария Красовская

Дизайнер Мария Долгова

Верстка Екатерина Матусовская

Корректоры Евлалия Мазаник, Олег Пономарев

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Куниос Дж., Биман М. Момент эврики. Киев: Книголав, 2017. Прим. ред.

2

Institutional Review Board (IRB) — Институциональный наблюдательный совет. IRB — это не конкретная организация, а формулировка для обозначения комитетов по биомедицинской этике. В зависимости от ситуации это может быть комитет как при университете, так и на более высоком административном уровне. Прим. науч. ред.

3

Экспрессия генов (от лат. expressio — выражение) — процесс, в ходе которого информация, закодированная в гене (последовательности нуклеотидов ДНК), используется для формирования функционального продукта — РНК, или белка. Прим. ред.

4

Стивен Хокинг. Краткая история времени. М.: АСТ, 2017. Прим. пер.

5

Mismatch (мисмэтч) в биологии — это несоответствия, нестыковки, рассогласование. Это не просто нарушение, а нарушение, которое выражается в некомплементарности, отсутствии верно подходящего парного нуклеотида. Сбой — нарушение работы. Мисмэтч — несоответствие структурного типа, может возникать в результате сбоя в работе систем репликации или репарации. Прим. науч. ред.

6

Винникотт Д. В. Разговор с родителями. М.: Независимая фирма «Класс», 2001. Прим. пер.

7

Новорожденный отводит руки в стороны и раскрывает кулачки — I фаза рефлекса Моро. Через несколько секунд руки возвращаются в исходное положение — II фаза рефлекса Моро. Рефлекс выражен сразу после рождения. Прим. пер.

8

Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2017. Прим. пер.

9

Sine qua non (лат.) — обязательное, непременное условие; букв. то, без чего невозможно обойтись. Прим. ред.

10

Автор ошибается, на самом деле принц Гарри был направлен на службу в Афганистан после окончания Королевской военной академии. Прим. ред.

11

Невральный — имеющий отношение к нервам и нейронам. Прим. ред.

12

Стивен Сондхайм — известный американский драматург, поэт и композитор. Мюзикл «Компания» (1970) рассказывает о жизни пяти нью-йоркских семейных пар и их общего друга, холостяка, у которого, однако, три любовницы. Прим. пер.

13

«Жив-здоров» (Alive and Kicking) — документальный фильм режиссера Сьюзен Глатцер (2016). Прим. пер.

14

В издательстве «Манн, Иванов и Фербер» вышли две книги Сью Джонсон: «Обними меня крепче» (2019) и «Чувство любви» (2020). Прим. пер.

15

«The Overstory» — роман американского писателя Ричарда Пауэрса об уникальном опыте общения людей и деревьев (2018). Прим. пер.

16

Эрик Эриксон (1902–1994) — специалист в сфере психологии развития и психоаналитик. Известен прежде всего своей теорией стадий психосоциального развития, а также как автор термина «кризис идентичности». Прим. пер.

17

Перри Б., Салавиц М. Мальчик, которого растили как собаку. И другие истории из блокнота детского психиатра. М.: АСТ, 2015. Прим. пер.

18

Cupid Shuffle — песня из альбома Time For a Change рэпера Cupid (2007). Одноименный танец танцуют, выстроившись в ряд. Прим. пер.

19

Игра, похожая на прятки: лицо играющего время от времени чем-то закрывается, а при возгласе peekabo или boo — открывается. Вроде нашей игры в «Ку-ку». Прим. пер.

20

Игра похожа на нашу «Сороку-воровку», только мать перебирает пальчики на ножках ребенка. Прим. пер.

21

Алтимат фрисби — командная неконтактная спортивная игра с использованием летающего диска. Прим. пер.

22

Шерри Теркл — американский социолог, профессор социальной психологии Массачусетского технологического института, изучает влияние современных технологий на взаимоотношения людей.

23

Кейт Спейд — американский модельер и предприниматель. Энтони Бурден — шеф-повар, писатель и телеведущий. Его программы, в частности «Пересадка», шли и по российскому телевидению. Прим. пер.

24

Родители-вертолеты — термин, обозначающий людей, чьи дети окружены гиперопекой и несамостоятельны в своих решениях и действиях. Собственно, отсюда возник и образ: родитель, как вертолет, кружащий над своим чадом. Прим. ред.

25

Сестры Кейт и Анна Макгарригл — канадский дуэт. «Песня велосипедистки» («The Bike Song») звучит в их альбоме Matapedia (1996). Прим. пер.

26

Бихевиоризм (от англ. behaviour — поведение) — систематический подход к изучению поведения людей и животных. Он предполагает, что все поведение состоит из рефлексов, реакций на определенные стимулы в окружающей среде, а также последствий индивидуальной истории. Прим. ред.

27

S — от англ. short — «короткий».

28

Аллели — различные формы одного и того же гена, расположенные в одинаковых участках (локусах) гомологичных хромосом; определяют направление развития конкретного признака. Прим. ред.

29

Cry Havoc! — возглас из пьесы Шекспира «Юлий Цезарь»: «На всю страну монаршим криком грянет: “Пощады нет!” — и спустит псов войны» (перевод Ю. Зенкевича). Прим. ред.

30

«Не оставляй следов» — фильм режиссера Дебры Граник (2018), получивший множество престижных кинематографических наград. Прим. ред.

31

Саймон Кричли (1960) — британский философ. На русском языке изданы его книги «Доктрина Гамлета» (М.: РИПОЛ Классик, 2017), «Боуи» (М.: Ad Marginem, 2017), «О чем мы думаем, когда думаем о футболе» (М.: КоЛибри, 2018), «Книга мертвых философов» (М.: РИПОЛ Классик, 2017). Прим. ред.

32

Тара назвала свою книгу «Образованная», потому что поступить в колледж ей было непросто: родители отрицали все государственные институты, в том числе систематическое образование. Прим. авт.

33

Ранч — американский соус на основе сметаны и майонеза с добавлением чеснока, лука, различных приправ и специй. Прим. ред.

Content

Эдвард Троник, Клаудия Голд
От разногласий к близости. Почему взлеты и падения — ключ к лучшим отношениям

Информация от издательства

Введение. С чего все начиналось

История Клаудии: от коррекции к выслушиванию

История Эдварда: концепция «каменного лица»

На плечах гигантов

Взаимоотношения как фундамент

Ради чего мы написали эту книгу

Глава 1. Восстановление связей — пища для души

Разногласия и нестыковки как норма

Восстановление как основа взаимодействия

Несогласованность, восстановление и создание смысла

Создание смысла — что это такое?

С самого рождения

Обобщающая теория

Создание смысла на генетическом уровне

Надежда — в эпигенетике

Голод по осмыслению

Множественные пути создания смысла

Ошибайтесь!

Глава 2. Стремиться к лучшему

Необходимое несовершенство

Изначальное несовершенство

Слишком хорошая мать

Создание пространства для несовершенства

Эволюционный взгляд

Культура перфекционизма

Глава 3. Как не бояться все испортить

Когда мы чувствуем себя в безопасности?

За пределами реакции «бей или беги»

Представления о безопасности, основанные на выражении лица и интонации

Почему нам нужна социализация

Трансформация принца Гарри

Когда мир заявляет о себе слишком громко

Опасность и родители

Дуэт природы и воспитания

Танго танцуют вдвоем

Глава 4. Перестаем искать виновного

Способность к одиночеству

Парадигма «каменного лица»: одни, но вместе

Как помириться с ребенком, живущим внутри нас

Создание смысла вместе и в одиночку

Почему регуляция настолько важна

Почему не имеет смысла бросаться обвинениями

И это всё о взаимоотношениях

Глава 5. Новый взгляд на жизнестойкость

Жизнестойкость обретается в развитии

От стресса хорошего к стрессу ужасному

Взаимоотношения как буфер

Защита от негативного опыта

Жизнестойкость и время

Каждодневная травма, живущая в поколениях

Как выбраться из накатанной колеи

Глава 6. Игры, в которые мы играем: осваиваем принадлежность

Необходимая игра

Игра в приветствия: культурные вариации

Социальные игры развивают и мозг, и мышление

Игры на рабочем месте

Игры на старте

Глава 7. Технологии и парадигма «каменного лица»

Аутизм и технологии

Тревожность, депрессия и социальные сети

Увлечение технологиями как симптом

Способны ли технологии заменить реальные взаимоотношения

Глава 8. Когда искажается смысл

Утрата смысла

Раздробленное самоощущение

Похоже, по-настоящему нас никто не знает

Когда недостаток любви смертельно опасен

Старые смыслы и новые взаимоотношения

Реакции как способы приспособиться к ситуации

Все дело в биологии

Глава 9. Из чего складывается мозаика исцеления

Парадокс исцеления

Уроки военных травм

Психотерапия как контролируемый разрыв связи

Исцеление в новых взаимоотношениях

Глава 10. Надежда — в неопределенности

Тирания определенности

Открывая пространство для неопределенности

Неопределенность питает эмпатию и надежду

Прокладывая новые пути

Глава 11. От разрыва к связи и принадлежности

Слышать с самого рождения

С самого начала

Семена надежды

И еще раз о «каменном лице»

Благодарности

Об авторах

Эту книгу хорошо дополняют:

МИФ Кругозор

Над книгой работали

Примечания