Константин К. Костин

Граф, Мак и Стром

Героем быть легко…

11.07 …64 года

Статья из имперской электронной энциклопедия «Эл-циклопедия» — «Генрих айн Хаар (21.10 …99 года, деревня Брух, Унтерюнгланд, Империя — 10.10 …36 года, Столица, Империя) — адмирал 2-ого ранга (с …33 года; лишён звания по приговору суда), один из успешных адмиралов имперского флота, 20.04 …34 года, будучи командующим Третьей эскадрой Северного Флота поднял восстание на корабле „Доппельшлаг“ и перешел на сторону Двойственной Коалиции Перегрина и Брумоса. В плену пошёл на сотрудничество с противником, передав ему секретные чертежи форта „Роквелле“, что стало причиной захвата форта. Стал руководителем военной организации коллаборационистов из имперских военнопленных — Отдельная Бригада Морской Пехоты (ОБМП), бойцы которой в народе получили прозвище „крысоиды“. Имя адмирала айн Хаара стало синонимом предателя».

Иоганн Левен, владелец кафе, в …34 году — матрос корабля «Доппельшлаг», Столица.

«…На корабле на этом мне сразу не понравилось. Сразу видно было, что команда кем-то распропагандирована: словечки нехорошие, песенки, шутки дурацкие. И адмирал… Вечно свои очоки трет, а сам, ну вылитая крыса — рыжий, противный, нос длинный, тонкий, так и кажется — принюхивается… Тот день мне тоже сразу не понравился, с утра плохие предчувствия были. Потом шепоток по кораблю пошел, что адмиралу повышение в звании завернули. Лично император отказал… Где-то около полудня — тревога, брумосские корабли на горизонте. А тут и адмирал выполз из каюты, на мостике стоит, смотрит, смотрит… Предатель… А потом слышу — выстрелы на корабле захлопали, то там, то тут. Что такое, думаю, и тут вижу — наш флаг вниз ползет, а вместо него тряпку белую вешают! Сдаваться, значит, собираются. Ну, я кинулся… А тут мне по затылку огрели. Очнулся только в плену…»

Алекс Штиглиц, историк, сотрудник Института Военной Истории военного министерства, Столица.

«…Одной из причин предательства адмирала айн Хаара можно назвать непомерное честолюбие, конкуренцию с удачливым соперником, однокашником по Морскому кадетскому корпусу, знаменитым Сирилом драй Флиммерном. Судите сами: карьерный рост и того и другого — контр-капитана оба получили в 29 лет, вице-капитана — в 31, в 41 год айн Хаар и в 42 драй Флиммерн — адмиралы 3-его ранга, буквально через два месяца, почти одновременно оба становятся адмиралами 2-ого ранга. Затем блистательный рейд эскадры айн Хаара в Студеном море и, казалось бы — вот оно, вожделенное звание адмирала 1-ого ранга. Но нет, высочайшим повелением представление на звание было отклонено. Историки до сих пор не могут найти удовлетворительного объяснения поступку Императора, единственное — возможная личная неприязнь, может быть обусловленная внешностью айн Хаара…»

Фриц Блинд, преподаватель литературы, в …34 году — артиллерист форта «Роквелле», Столица.

«…Это был не форт. Крепость, город из бетона, замурованный в скалу. Восемь тысяч человек гарнизона. Произведение искусства! Шестнадцатидюймовые орудия, стальная броня, десятки метров бетона, километры переходов. Алмазный орех в стальной скорлупе! Нас было не взять ни с моря, ни с суши, ни с воздуха. Мы перекрывали весь Пролив! И все это пошло прахом из-за одного предателя… Адмирал айн Хаар! Как у этого выродка оказались чертежи нашего форта известно только дьяволу, с которым он стакнулся. Все, все коридоры форта, все секретные подходы и тайные ходы. Он продал всё! Внезапно коридоры Роквелле заполонили штурмовики Брумоса, нас захватили в плен… Все было кончено… Но ничего! Роквелле за себя отомстил! Когда туда приехали король Леонард и президент Уоллес! Ха-ха-ха!!!…»

Генерал-адмирал Сирил драй Флиммерн, замок Флиммерн, Вассерлинсен.

«Мне трудно говорить о Генрихе. Я, как банально это не звучит, до сих пор не могу поверить в его предательство. Нет, не могу. Не похоже это на него. И не был он честолюбцем! Не был! Я его сто лет знаю… знал… После ареста я хотел встретиться, поговорить, объясниться… Мне запретили. Мне сказали, нельзя… Я не смог поговорить… Понять… Не знаю… Не могу говорить… Простите…» (прерывает интервью).

Леон Левенсон, писатель, в …34 году — матрос ОБМП, Брумос.

«…Нас вытолкали из барака и выстроили в шеренгу. Сказали, в лагерь приезжает сам адмирал айн Хаар. Конечно, мы все знали, брумосцы уже хвастались нам. Еще бы, адмирал сам сдался в плен. Вот стоим, тут на трибуну поднимается адмирал. Ну, честно скажу, рожа — крыса крысой, только усов не хватает. Нас из-за его внешности потом крысоидами и прозвали. Постоял, очки свои протер и говорит, мол, кто желает встать в стройные ряды борцов с гнетом Императора и все такое, пусть выходит. Ну, мы постояли, я смотрю один пошел, другой. А чем я хуже? Что, в концлагере гнить? Почему адмиралу можно, а мне нет?»

Питер айн Фогельбеер, пенсионер, деревня Брух, Унтерюнгланд.

«Айн Хаар?! Да кто ж его не помнит! Что он станет предателем, можно было еще в гимназии сказать. Ни тебе с друзьями повеселиться, ни девчонок потискать. Сидит себе как филин в учебниках. А попросишь помочь, так нет, зависть к веселым школярам душила, да… Да налей еще немного. Ты же самого главного про него не знаешь! Ведь не расстреляли его, да. Наверняка до сих пор живой, где-то ходит… А я знаю, за что его пощадили? Да просто так! Нет, не расстреляли. Я его сам, своими собственными, вот этими самыми глазами видел, да. В этом… как его… в Зальцлейке, да. В конкурсе участвовал, на гитаре играл… (прим. ред. — адмирал айн Хаар не умел играть на гитаре. Айн Фогельбеер в момент интервью находился в состоянии алкогольного опьянения)».

Георг Рауфболд, слесарь автосервиса, в …34 году — старшина второй статьи ОБМП, Столица.

«…Я в ОБМП пошел не за лишним черпаком супа. Честно говоря, думал, вы мне только оружие дайте, а там я не я буду, если с пяток брумосских ублюдков не положу. Потом в бригаде присмотрелся, не-ет, думаю, торопиться не буду, тут таких хитрецов дюжина на десяток. Ну, мы оружие изучали, а сами тихонько, значит, присматривались и момента удобного ждали. И тут… Леонард и Уоллес приехали в форт „Роквелле“! Уж не знаю, какими там спичками они чиркали в арсеналах, но рвануло там знатно. От форта — бетонные развалины, а от короля с президентом — только светлая память. Ну, мы с ребятами охрану брумосскую быстренько разоружили, в грузовики попрыгали, их у нас на базе ОБМП много стояло, нас их водить зачем-то учили, и на нефтяные заводы! Несколько дней там продержались, пока наши не подошли. Брумоссцам-то без горючего туговато пришлось. Я так думаю, это бог дал нам шанс грех искупить. Может, и адмиралу на том свете попрохладнее будет…»

Виктор Мессер, историк, автор нашумевших работ «Победа Империи — поражение народа», «Напрасная кровь» и др., Брумос.

«Нам всем следует избегать „черно-белого“ истолкования исторических событий. В частности, именование поступков адмирала айн Хаара — предательством, есть, на мой взгляд, легкомысленное упрощение тогдашних событий. Для всех противников бездушной власти „империи“ адмирал айн Хаар был и остается своего рода символом сопротивления во имя возрождения. Все, что было им предпринято — делалось именно для Отечества, в надежде на то, что поражение приведет к воссозданию мощной страны. Двойственная Коалиция рассматривалась адмиралом исключительно как союзник в борьбе с „империей“…»

Иоганн Батцен, полковник в отставке, в …34 году — капитан разведгруппы.

«Где находится адмирал, уже было известно. После восстания основных частей ОБМП, часть „крысоидов“ разбежалась по стране, забилась в щели, самые хитрые кинулись к нашим войскам, наперебой заявляя о своей преданности и продавая своего командира. Рано утром мы прибыли к замку. От него отъезжала легковая машина с несколькими людьми. В боковом окне мелькнула адмиральская фуражка. Мы дорогу перегородили, они остановились. Выскакивает адъютант, выходит адмирал, очками блестит. И, главное, улыбается, зараза. Как будто родню встретил. Вот, честное слово, я хотел все спокойно сделать, но тут меня задело. Что ты лыбишься, подонок, говорю ему. А он улыбается! Ну не сдержался, ударил пару раз…»

Инге Сатт, 13 лет, ученица пятого класса, Столица.

«Что я думаю о Генрихе айн Хааре? А кто это? Адмирал айн Хаар? Это тот самый предатель?»

20.04 …34 года.

Высокая тулья фуражки, черное сукно мундира, блестящие якорьки на пуговицах… Желтая кожа кобуры, белая лайка перчаток, блеск очков… Скрип блестящих сапог…

По коридорам дворца идет низенький человек в форме адмирала. Рыжеватые волосы, круглое лицо, длинный, хрящеватый нос… Все это делает его облик удивительно похожим на крысиный. Круглые очки только усиливают впечатление.

Адмирал айн Хаар старается не бежать, но волнение не проходит, шаг убыстряется сам собой. Не каждый, далеко не каждый день его вызывают на прием к Императору. На ЛИЧНЫЙ прием.

Коридоры, коридоры… Мимо пробегают придворные, адмирал их не замечает. Шагов позади не слышно, их глушит толстый ковер, но за спиной неотступно следуют два лейб-гвардейца. Все-таки война идет… Вот и дверь в приемную. Два охранника по бокам, сжимают в руках электроавтоматы. Чуть слышно легкое потрескивание заряда. «Нужно будет сказать, чтобы не заряжали их сверх положенного, да, выстрел мощнее, но и опасность взрыва батареи гораздо больше» — мелькнула несвоевременная мысль.

— Вам сюда, — раздается за спиной. Двери распахиваются как будто сами собой. Адмирал вдыхает и решительно шагает через порог. Двери закрылись. Маленькая комнатка, стол слева, впереди дверь… Туда…

— Добрый день — произносит бесцветный голос. Айн Хаар вздрогнул. Неприметный лысый человечек поднялся из-за стола. Ах да, последний рубеж, личный секретарь императора Шраппер.

— Вот, — протягивает приглашение адмирал.

Никто не смог бы войти в эту комнату, не будь у него приглашения на прием, но Шраппер внимательно смотрит на него, на адмирала, снова на приглашение…

— Оружие, — тонкий палец стучит по столешнице.

Ах да… Адмирал расстегивает кобуру и опускает на полированную поверхность электропистолет. Тихо стукает толстый ствол. Рядом опускается кортик.

— Можете проходить.

Платок промокает вспотевший лоб, поворачивается ручка двери…

…Как бьется сердце…

— Входите, адмирал.

Малая приемная. Небольшая, овальная комнатка. Низкий столик, два кресла. В дальнем сидит Император Зебель.

…Адмиралам, в особенности из нищих дворянских родов, редко удается увидеть императора. Последний раз айн Хаар видел Зебеля на торжествах прошлой осенью. Там Император и выглядел как император: бело-золотая форма лейб-гвардии, блеск погон, пуговиц, петлиц, золотого шитья и крученых шнуров. Сейчас же Зебель походил на скромного руководителя средней руки: мягкий черный мундир чиновника, без погон, зачесанные назад волосы, редкие, слегка седые. Поблескивали только очки в стальной оправе и медаль на груди. «Защитнику крепости Кайзерин». Скромная медаль. Если не знать, что из всех защитников крепости, кроме тогда будущего императора выжили только 5 человек…

— Присаживайтесь, адмирал.

Айн Хаар спохватывается, он слишком долго стоит в дверях…

— Ваше величество, адмирал айн Хаар по вашему…

— Присаживайтесь. Без церемоний…

Интересно… Вообще-то Император как раз ревностно относится к соблюдению традиций. Интересно… Адмирал опустился в мягкое кресло, напротив императора.

— Значит, адмирал айн Хаар… — стекла императорских очков блеснули, — 42 года, родом из обедневшей дворянской семьи… Унтерюнгланд, так? Кадетский корпус, морская пехота, затем командование кораблями Южного флота, эскадра Северного. Участие в боевых операциях, последнее — блистательный рейд в Студеном море…

Глаз адмирала еле заметно дергается.

— Награды… Орден Первого Императора, два ордена Имперского Штандарта… Даже Золотой Дракон…

…Зачем Император пригласил его? Перечислить награды? Зачем он вспомнил о рейде? Никогда не знаешь, чего ждать от нашего доброго Зебеля: то ли выйдешь адмиралом 1-ого ранга, то ли выведут с оборванными погонами…

— Судя по всему, на первом месте — служба. Жены нет, детей нет. Единственный ребенок в семье, отец умер, когда вам было…?

— Два года.

— Да, совершенно верно. Мать скончалась, когда вы учились в Корпусе. Одинок…

Император задумался. Айн Хаар снимает и протирает очки. Он всегда так делает, когда нервничает…

— Вы ведь сейчас командуете Третьей эскадрой?

— Вы правы, ваше…

— БЕЗ церемоний. На каком корабле держите вымпел?

— «Доппельшлаг»

…Зачем он спрашивает? Если уж знает о смерти отца, то корабль наверняка известен…

— Да, «Доппельшлаг»… Ваше мнение о корабле?

— Легкий крейсер, водоизмещение 7700 тонн, вооружение…

— Адмирал, — слегка поморщился Зебель, — я спрашивал МНЕНИЕ, а не технические характеристики.

— В таком случае… — айн Хаар запнулся.

— Продолжайте.

— Крейсера этого типа морально устарели. Мощное вооружение и при этом слабое бронирование и низкая мореходность. Кроме того, мне не нравится команда. Она неустойчива, разложена враждебной пропагандой… Конечно же, выполнять боевую задачу можно и с такими людьми…

— Вы знаете о форте «Роквелле»?

— Так точно.

— Ваше мнение о нем?

Адмирал молчит.

— Ну же!

— Ваше величество, всем известно, что форт «Роквелле» является одной из жемчужин нашей короны. Его многометровые бетонные укрепления не позволяют противнику нанести мало-мальски серьезный ущерб при авиабомбардировках, а также при обстреле со стороны пролива. В свою очередь, орудия форта позволяют обстреливать Пролив почти по всей ширине. Не зря форт называют «алмазный орех в стальной скорлупе»…

— Отлично. А теперь не пропаганду, а ВАШЕ мнение. Так же честно, как и о «Доппельшлаге».

Адмирал молчит.

— Айн Хаар, поверьте, если бы мне пришло в голову арестовать вас, я нашел бы более простой способ, чем провоцировать на антиимперские высказывания. Ваше мнение о форте!

— Форт мощен и неприступен, однако в его защите есть и слабое место: он практически не защищен от проникновения штурмовых групп. Во времена его создания в военной теории действия штурмовиков не рассматривались. А линия фронта уже очень и очень недалеко. Кроме того, после изобретения электропушек орудия форта устарели…

…Да, после того как гений Николае Ноиткудни придумал концепцию электрооружия, многое в армиях мира изменилось. Электропистолеты, электроавтоматы, электропушки… Огнестрельное оружие не торопилось сдавать свои позиции, однако стремительно устаревало…

— …Электропушки были бы значительно дальнобойнее: их разряды покрывали бы весь Пролив без «почти». Также они не требуют огромных арсеналов, которыми просто напичкан форт. К сожалению, его конструкция не позволяет поставить электроорудия…

— То есть, практически, вы утверждаете, что «жемчужину в нашей короне» во-первых, легко захватить, во-вторых, от нее немного пользы?! — несколько наигранно возмущается Зебель.

— Да! — отчаянно отвечает айн Хаар. Арест, так арест…

— А ведь вы правы. «Роквелле» устарел. Пока это заметили несколько аналитиков, я и вы. Остальным затмевает глаза его былая слава… К сожалению, перестроить его действительно нельзя, а построить новый во время войны — тоже…

— Но, ваше…

— Айн Хаар, что вы думаете о наших перспективах в войне?

— Мы обязательно победим.

— В это не сомневается никто, кроме тех, кому положено по должности. А вот какой ценой… Вы знаете, что сказали аналитики Генштаба? Наши шансы победить — шестьдесят к сорока. НЕ В НАШУ пользу.

— Мы победим, — упрямо произносит адмирал, — каждый из нас готов умереть за Родину.

— Да… «Народ героев победить нельзя»… Способ выиграть войну есть. Нашей стране можете помочь вы.

— Я?!

Не то чтобы адмирал не хотел победы, но…

— Чем может помочь одна эскадра? Всего…

Не может быть!!!

— Новое оружие!? — задохнулся айн Хаар, сдергивает очки и лихорадочно протирает их, — Его все-таки создали? Это правда, ваше величество?!!

Да, слухи о новейшем сверхоружии ходили уже давно. Неужели, правда, сделали? Наверное, его поставят на корабли эскадры…

— Я говорил не об эскадре. О ВАС, адмирал.

— Но один человек тем более не сможет…

— Молчите и слушайте. Да, у нас есть сверхоружие. Но вооружить им прямо сейчас мы не сможем никого. До окончания создания — еще год. Проиграть до этого мы не сможем, но вот сколько людей потеряем…

Император дергает щекой.

— Двойственная коалиция фактически держится на двух правителях: короле Брумоса Леонарде и президенте Перегрина Уоллесе. Устранить их — и наши шансы на победу возрастут многократно. До восьмидесяти в нашу пользу. Коалиционисты это прекрасно понимают, поэтому покушение на них невозможно. Да, этот вариант рассматривался…

Бесшумная девушка, тоненькая как соломинка, расставляет на столике чашечки с кофе и исчезает. Император отпивает глоток. Адмирал следует примеру. Без сахара… Зебель любит именно такой… Горький кофе, горький как предчувствия…

— Тогда был предложен иной вариант. Раз невозможно устранить правителей, можно попытаться заманить их в ловушку.

— В ловушку?

— Да. Для мышки кладут сыр, для рыбки — червячка. Каждую тварь ловят на ее слабости. Слабость Уоллеса известна всем. Он — бывший военный архитектор. Талантливый архитектор, считающий себя гением. Само существование форта «Роквелле» он воспринимает как вызов. В случае если форт будет захвачен противником целехоньким, Уоллес непременно захочет взглянуть на него. Не сможет упустить такую возможность. Тем более что в «Роквелле» есть даже помещения для высоких персон, по комфортности похожие на роскошные гостиничные номера. Обязательно приедет…

— Но…

— Не перебивайте императора, адмирал. «Роквелле» — сыр для президента. Слабость же Леонарда — его молодость, и, как следствие, присущие молодости горячность, нетерпеливость и некоторая хвастливость. Если форт «Роквелле» захватят войска именно Брумоса, то Леонард со стопроцентной вероятностью захочет лично показать президенту свой трофей. Значит, «Роквелле» — сыр и для короля тоже. Что «но»?

— Форт наверняка заминирован нами.

— Разумеется. Если в ходе боев будет ясно, что форт придется сдать, он будет взорван вместе со всеми своими арсеналами. Удержать же его, скорее всего не получиться…

— На развалины президент не поедет…

— Значит, форт необходимо отдать целым.

— Тогда правители Коалиции заподозрят ловушку…

— Выходит, захватить форт они должны быстрым и внезапным налетом, так чтобы система минирования не была задействована. Возможно это только одним способом: в форт ведут несколько замаскированных тайных ходов. Если штурмовые группы проникнут через них, наш алмазный орех упадет в руки Брумоса целехоньким. В него прибывает президент и король и… БУМ.

Император изобразил пальцами взрыв.

…Интересно… Роскошный, но устаревший форт — как гигантская ловушка. Вот только…

— Как брумосцы узнают о секретных ходах?

— В их руки попадут чертежи форта.

— Шпионам не поверят, заподозрят ловушку…

— А перебежчику? — блеснул стеклами очков Император.

— Тоже могут не поверить. Зависит от того, в каком звании будет перебежчик…

Император замолчал. Помешал миниатюрной ложечкой кофе в чашечке. Поднял взгляд.

— В звании адмирала.

Айн Хаар на мгновение оглох.

— Я не могу приказать вам, адмирал. Это просьба. Моя и страны. Вы можете отказаться.

Адмирал молчал. Сил говорить не было.

— План действий таков. В определенный момент, при приближении кораблей Брумоса, вы поднимаете на корабле флаг мятежа и переходите на сторону противника… Молчите!

Адмирал и не думал возражать. Он все еще был раздавлен.

— Команда корабля, как вы правильно заметили, уже распропагандирована. Мятеж они поддержат с радостью. В это время на корабле будут находиться чертежи форта. Вы сдадите их брумосцам. Дальше в ловушку они полезут сами. В чертежах будут НЕ ВСЕ потайные ходы. По оставшимся неизвестными в момент прибытия короля и президента пойдут наши диверсанты. Зарядов в арсенале хватит на полное уничтожение форта.

— Хочу вас предупредить сразу: оправдать и объяснить причины вашего предательства мы не сможем даже после окончания войны. Даже через сто лет. Предателем вы останетесь навсегда. Признаться, что вы действовали по приказу, значит, признать нашу вину в гибели тех моряков «Доппельшлага», что не поддержат мятеж, в гибели гарнизона форта… Мы не сможем на это пойти.

…Жестокий план. Пожертвовать, пользуясь шахматными терминами, ладью, офицера и ферзя, не считая кучи пешек, чтобы убить короля. Даже двух…

— Чтобы вам поверили, вам необходимо будет пойти на сотрудничество с Коалицией. Ни эскадры, ни корабля вам не дадут, придется вспомнить славную морпеховскую молодость. Попытайтесь убедить командование противника сформировать бригаду морской пехоты из имперских коллаборационистов-военнопленных. В качестве базы для бригады выберете место, по возможности, в пределах досягаемости от Вохнунгских нефтяных заводов. Зная психологию моих подданных, можно предположить, что дюжина из десяти матросов вашей бригады пойдет туда только чтобы сбежать при первом удобном случае. Узнав о гибели короля и президента, они не преминут поднять восстание и принести пользу своей родной стране. Нефтяные заводы — достаточно лакомый кусок и лишний камень на спину Коалиции, чтобы обратить на них внимание, в особенности, если бригада будет оснащена оружием и транспортом. Впрочем, это всего лишь пожелание, основным вашим заданием будет передача планов форта.

Император помешал кофе, отпил еще глоток.

— Как вы понимаете, приказать вам стать предателем я не могу. Прошу еще раз обдумать и дать ответ. Или есть вопросы?

— Почему я?

— Успешный адмирал, герой осеннего рейда в Студеном, патриот, без друзей, без семьи, отказаться от которых было бы труднее…

— А аргументация предательства? Побег успешного адмирала… Неубедительно.

— Обида на Императора и правительство после того, как вас обошли со званием…

— Меня??

— Адмирала 1-ого ранга вы не получите. Оно достанется вашему однокашнику драй Флиммерну.

…Правильно, все правильно…

— Что со мной будет после победы?

Зебель вздохнул.

— Ну что бывает с предателями? Вы будете лишены званий и наград и заочно приговорены к расстрелу.

— Объявлен вне закона?

— Нет. Приговор. Иначе вас застрелит первый попавшийся солдат. Мне все-таки хотелось бы еще раз увидеть вас и поблагодарить за ваш подвиг во имя страны. После пленения народу будет объявлено, что вас расстреляли, но страну придется покинуть. Слишком многие могут вас опознать. С вашей примечательной внешностью… Кстати, она стала еще одним аргументов, чтобы выбрать именно вас. Брумосцы заставляют перебежчиков агитировать наши войска, любые аргументы от предателя с вашей внешностью будут проигнорированы.

Так вот, после войны и якобы расстрела вам придется перебраться в другую страну. Рекомендую Вам Ауриту: другой материк, теплый климат, океан, пляжи, фрукты… Вы не спросите о возможности отказа?

— Если я откажусь, план не сработает?

— Нет, отчего же. У нас есть еще один кандидат на должность предателя родины…

…Есть еще один. План удастся в любом случае. Еще один? Подождите… Успешный генерал, без жены и детей? Неужели…

— Ваш второй кандидат случайно не драй Флиммерн?

— Как вы догадались?

…Нет так уж и сложно. Адмиралов в Империи вообще немного, а уж успешных и бессемейных… Пожалуй, только мы вдвоем… А ведь Сирил согласится… Он — согласится. Сирил, с его патриотизмом… А ведь этого допустить нельзя…

Пусть, пусть все вокруг считают, что дружбы у потомка нищего дворянина и отпрыска богатых аристократов быть не может. Это не мешало им быть друзьями.

Самому себе айн Хаар мог признаться: он не флотоводец. Даже адмирал 2-ого ранда и эскадра — для него слишком много. Максимум на что хватает его способностей — крейсер. Тот же «Доппельшлаг». А приснопамятный рейд в Студеном… Здесь нет таланта. Есть «повезло»… Вот Сирил — дело иное. Адмирал божьей милостью, он мог стать великим, на одном уровне с адмиралами прошлого Лангором и Индеркеми. И потратить такой талант на одноразовую, пусть и очень дорогостоящую комбинацию? Талант, который может принести морские победы стране?

Что делать?

— Могу дать вам время на размышление, адмирал.

Что тут размышлять?

Выбор невелик: «да» и «нет».

Скажешь «согласен» — страна выиграет войну, Сирил когда-нибудь станет генерал-адмиралом, а тебя все будут считать предателем, о том, что благодаря тебе выиграна война будешь знать только ты сам. Лишишься звания и наград, друзей и родины…

Скажешь «нет» — война все равно будет выиграна Империей, предателем станет Сирил, а ты влезешь в адмиралы 1-ого ранга как обезьяна на пальму, может быть, тебе даже повезет, и ты ни разу не столкнешься с серьезным противником и не загубишь флот и людей. Все будут считать тебя героем. Останутся награды, уважение граждан и родина. Только друга не будет…

— Что скажете?

…Что тут скажешь…

…А что тут скажешь? Всегда хотел научиться играть на гитаре, но до сих пор как-то времени не находилось…

— Скажите, вы случайно не знаете, где можно найти учебник ауритского языка? А то мне тяжело там придется…

Лейтенант Граф

Генерал Энистон прокляла гребаный Голливуд. Мысленно. Затем она нервно пробарабанила пальцами по подоконнику и прокляла также всех сценаристов, режиссеров, продюсеров, актеров, персонально Брюса Уиллиса, операторов, голливудских уборщиц, надпись «HOLLYWOOD» на холмах, место, где был построен первый голливудский дом и свою свояченницу, которая как-то призналась, что мечтала в юности сниматься в кино.

Эти гребаные кривляки просто обожали снимать фильмы-катастрофы, непременно впихивая в сценарий Нью-Йорк. Кто только не нападал на несчастный город: Годзилла, Кинг Конг, а уж сколько раз его захватывали инопланетяне…

Ну что?! Доснимались?! Нью-Йорк захватили инопланетяне!

Генерал, костистая женщина чуть старше сорока, с короткими светлыми волосами, со злостью ударила кулаком в стекло. Что ему сделается — оно пуленепробиваемое… Генерал шарахнула кулаком еще раз, стекло опасно задребезжало.

За окном небоскреба, в котором был развернут ОШОА — Объединенный Штаб Отражения Агрессии — расстилался вид на Манхеттен, скрытый легкой дымкой. Сиреневой, мать ее, дымкой!

После высадки в центре острова кри… кри… критадиане! Гребаные ящеры накрыли Манхеттен непроницаемым куполом силового поля, под прикрытием которого готовились к атаке!

Энистон видела критадиан на фотографиях, любезно предоставленных союзником. Ящеры, как они есть. Ростом под два метра, но из-за привычки ходить, наклоняясь вперед, ненамного выше обычного человека. Длинные крокодильи морды, с острыми зубами и маленькими желтыми глазками, прячущимися в буграх серо-зеленой кожи. Мощные руки-лапы, в которых ящеры таскают обожаемое ими вооружение, похожее на тяжелые пулеметы. Длинный мускулистый хвост с гребнем — опасное оружие в рукопашной схватке (или хвостопашной?). Широкое тело, затянутое в критадианскую военную форму, состоящую из переплетения широких кожаных ремней, прячущих мягкое желтое пузо. Короткие ноги, обутые в нечто, похожее на подкованные стальными набойками босоножки, из которых торчали наружу кривые когти. Уроды…

Уроды пользовались на всех планетах одной и той же стратегией вторжения: внезапная высадка десанта посреди густонаселенного города, развертывание гигантского силового купола, после чего зону вторжения наводняют боевые отряды, гасящие очаги сопротивления и сгоняющие пленных жителей в инкубаторы, в которых несчастных начиняют паразитами-криви. Под воздействием паразитов пленные превращаются в уродливых мутантов, которых ящеры использую как пушечное мясо и рабочую силу для постройки портала. Собственно, в постройке портала и заключается суть десанта: после его активации на планету хлынет поток критадианской боевой техники. И все: планета будет захвачена. Быстрота и натиск — вот основные составляющие критадианской военной стратегии. Быстрота, натиск и подлость. И сейчас эти стратеги строили портал вторжения посреди Манхеттена.

Генерал отвернулась от окна и прошла вдоль стола. Сапоги неслышно ступали по мягкому ковровому покрытию, наверное, очень дорогому. Коллеги генерала провожали его взглядами.

Ван Цайхоу, генерал НОАК, бесстрастно смотрел сквозь щелочки глаз. У-у, проклятый комми, радуется, небось, про себя, что гребаные алиены высадились не в Шанхае, или что там у них столица?

Генерал Синяков, из России. Тоже небось рад-радешенек, хотя и виду не показывает, вытирает лысину платком. Чего это в России генералы такие откормленные?

Ну и Наасту-Аарг, крануун Армии Вентаарской Республики. На наши деньги — тоже генерал. Представитель тех самых «союзников», которые хотя бы объяснили, что происходит в Нью-Йорке.

Вентаарцы больше походили на людей. По крайней мере, хвоста у них не было. Правда, симпатичнее они от этого не становились. Тощие, ростом со среднего человека, с кожей, красной, как будто вареной, безволосые головы, маленькие уши, приросшие к коже, маленькие черные глазки, похожие на крупные бусины и безгубые рты. Вместо мундира на Наасту надет то ли металлический свитер, то ли шерстяная кольчуга. Собственно, это мундир и есть и переодеваться в человеческую одежду инопланетный генерал категорически отказался.

Вентаарцы появились на Земле с год назад, так что шок и восторг от Первого контакта уже схлынули, сменившись простой эйфорией от того, что земляне вступили в семью галактических цивилизаций. Правда, как выяснилось несколько дней назад, помимо преимуществ, вступление в семью повлекло и неприятности.

О Земле узнали критадиане.

— Ну что, коллеги, — генерал Энистон оперлась руками о стол, — какие будут предложения?

«Коллеги» промолчали. Собственно, все возможные предложения по отражению агрессии уже были обсуждены с утра, с момента начала работы ОШОА.

— Бомба! — хлопнул короткопалой ладонью по столу генерал Синякин, — Атомная! Р-раз! — и нет вашего Манхеттена!

Вот именно поэтому предложение и было отвергнуто. Во-первых, президент США никогда не даст разрешения на атомную бомбардировку собственной страны — ему еще на второй срок избираться. Во-вторых же, предложение было бессмысленным: силовое поле критадиан нейтрализовало радиоактивные материалы, так что вместо ядерного взрыва получился бы только кусок свинца в дорогущей упаковке.

Гребаное силовое поле спокойно пропускало сквозь себя все, что угодно, отражая только выстрелы лучевого оружия, однако уран и плутоний, да и любая начинка атомных и водородных бомб при прохождении сквозь поле становилась безвредной.

Синякин, впрочем, вспомнил об этом и сам. Заворчал, как рассерженный плюшевый медведь, но замолчал.

— Возможно, — повернулся генерал Ван к инопланетянину, — наш уважаемый коллега расскажет о том, как противостояли критадианам на других планетах?

Рассказ генерала Аарга особого воодушевления не внес. Из двенадцати случаев вторжения удалось отбить только три. Все три — в результате разрушения портала.

В первый раз критадиан задавили массой. Силовое поле критадиан не только нейтрализовало радиоактивные элементы, но и разряжало батареи и аккумуляторы бластеров. Взрывчатка же при переносе через поле попросту взрывалась, прямо в снарядах и патронах. Кстати, бензин, керосин и прочее горючее, видимо, тоже воспринималось полем как взрывчатка. Так что солдаты, прошедшие сквозь него, оказывались вооружены только холодным оружием. А самим критадианам никто не запрещал внутри поля пользоваться и бластерами, и гранатами, и танками… Однако в тот раз им не повезло. На планете Арстал была многочисленная армия, отлично владеющая не только огнестрелом, но и мечами, да к тому же, арстальцы воспитывались в презрении к смерти. Стотысячная орда мечников прорвалась сквозь силовое поле, и, хотя множество солдат погибло от выстрелов критадиан, остальные добрались до захватчиков и перебили всех до окончания постройки портала.

Генералы с надеждой повернулись к китайцу.

— Что? — поднял брови тот, — Вы полагаете, наша армия до сих пор пользуется цзянями и дао? К тому же, перебросить достаточное количество солдат мы просто не успеем.

«И слава богу, — подумала Энистон, — только ста тысяч китайцев посреди Нью-Йорка нам и не хватало».

Во второй раз портал успел взорвать герой, оказавшийся внутри поля в момент его установки. Бывший космодесантник, когда к нему пришли критадиане, сумел перебить их отряд, захватил пленного и, выяснив, что вообще происходит, добрался до портала и взорвал его.

Взгляды скрестились на Энистон.

— Брюс Уиллис, к сожалению, умер десять лет назад, — замахала тот руками, — и вообще, такие герои у нас встречаются только в гребаном Голливуде.

В третьем же случае планете, атакованной критадианами, просто повезло. Почти уже построенный портал взорвался в момент активации.

Все почему-то посмотрели на русского генерала.

— Это не мы, — быстро отперся тот.

— Вам, русским, все время везет в войнах… — задумчиво прищурился Энистон.

— Охренеть, как нас везет… — пробурчал Синякин, добавив что-то настолько заковыристое, что универсальные серьги-переводчики, висевшие у каждого из генералов за левым ухом, синхронно подавились.

— Ладно, — Энистон села за стол, — Подытожим. Мы не можем…

— …старую ведьму через пень-колоду, — переводчик внезапно переварил заковыристое выражение русского.

Все замолчали. Судя по выражению красно-вареного лица вентаарца он пытался представить себе произнесенное.

— Вернемся к нашим ящерам, — тряхнула прической Энистон, — Мы не можем бомбить место постройки портала, потому что наши бомбы взорвутся в момент пересечения поля. По этой же причине мы не можем обстрелять Манхеттен…

«Мать твою, что я говорю?! Обстрелять Манхеттен…»

— Кхм… Да, обстрелять Манхеттен ракетами и снарядами мы также не можем. По той же причине. Мы не можем впустить на остров танки, потому что они заглохнут на въезде. Солдаты, которые войдут внутрь захваченной зоны, могут быть вооружены только ножами и дубинками, при этом, насколько я понимаю, периметр поля будет патрулироваться отрядами критадиан, вооруженными до зубов. То есть, попросту погибнут раньше, чем сумеют пройти внутрь захваченной территории. Какие будут предложения?

— А что, если, — начал генерал Синякин, — взять баллистическую ракету…

— Боеголовка не сработает, — устало приложила ладонь к лицу Энистон.

— Да и черт с ней. Ракета сама по себе — здоровенная и тяжеленная хреновина, которая летит с охренительной скоростью. И если она упадет в центр захваченной территории — то просто разнесет там все, как метеорит.

Генералы с надеждой повернулись к Ааргу, как единственному специалисту по критадианам.

— Это могло бы сработать… — задумчиво произнес тот.

Все оживились.

— …но не сработает. Подобный способ пробовали применять на Шархате. Критадианцы на секунду отключили поле и сбили ракету лучом.

— А если две ракеты?

— Луч у них тоже не один.

— А если десять? И, пока они их сбивают…

— Десять секунд.

Дискуссия увяла.

— Что, если пойти в обход? — предложил китайский генерал.

— Канализация? — попытался угадать мысль Энистон.

— Поле имеет форму сферы и проходит сквозь землю, — тут же уточнил Аарг.

— Нет, не канализация. По периметру стоят отряды критадиан… — палец Вана обвел на столешницы окружность, — …а мы высадим десант сверху.

Палец ткнул в центр круга.

— Критадианцы, — вздохнул инопланетянин, — отправят к месту приземления мобильные группы. Или расстреляют десантников в воздухе. Если, конечно…

— Аарг, — возмутился Синякин, — ты вообще за кого: за ящеров или за нас?

— За вас, — грустно ответил тот, — и я крайне расстроен тем, что не могу придумать способ победить их. Мне очень жаль.

— Подождите, коллега, — поднял руку китаец, — Вы сказали: «Если, конечно…» Конечно, ЧТО?

Вентаарец по-человечески дернул плечами:

— Если только десантный отряд не будет маленьким. Критадианцы просто не воспримут его как серьезную угрозу.

— Маленький? Насколько маленький? — оживился Синякин, — Двадцать человек? Пятьдесят? Сто?

— Два-три.

Синякин глубоко задумался.

Энистон внезапно осознала, что по ценной мысли родили все, кроме нее. Попыталась напрячь мозг, но в голову лезла только откровенная голливудщина: Бэтмен, Человек-паук, Халк, Железный человек…

— А что если, — от отчаяния предложила она, — выбрасывать десант маленькими группами? По два человека, но часто?

— Начнут сбивать уже с третьей группы, — тяжело вздохнул вентаарец.

— Уже было, да?

— Не было. Но я бы на месте критадиан именно так и поступил.

— А если одного? — внезапно выплыл из задумчивости Синякин.

— Одного? Ну, на одного критадианцы внимания не обратят. Наверное.

— Что может сделать один человек? Высадиться посреди города, захваченного инопланетянами, безоружным, пройти к порталу и взорвать его? Для этого нужен не человек, а супергерой. У вас есть Супермен?

Энистон яростно повернулась к русскому и замерла. Уж слишком тот загадочно улыбался.

— Есть? — тихо спросила американка.

— Есть, — кивнул Синякин, — Один.

Под напряженными взглядами оцепеневших генералов он подошел к телефону и набрал номер.

— Лейтенанта Графа ко мне.

* * *

— Эти разработки начали еще в советские времена… Гриф секретности сняли еще в прошлом году, так что сегодня уже можно рассказать, — генерал Синякин раскинулся в кресле и, размахивая пальцами-сосисками, рассказывал о том, откуда в России вдруг взялся супергерой, — Ага, точно, еще при Брежневе все началось…

Для Энистон и СССР и империя Наполеона были одинаковой седой древностью. Для китайца они оба были государствами-выскочками. Для инопланетянина же имя Брежнева и вовсе ничего не значило.

— …проект «Вольфрам», как сейчас помню. Успехов добились только три года назад, на этапе «Вольфрам-79». Сами видите, получилось не совсем сразу. Так вот, изначально хотели разработать средство для повышения силы солдата. Чтоб, значит, сильным был, выносливым, неутомимым… Ну, в подробности научного процесса я вдаваться не буду, так как сам не в курсе, чего там наши ученые головы намешали, но, в общем, в результате получился именно супергерой: сил — немерено, скорости — зайца в поле загоняет, ну и неуязвимость, конечно. Неуязвимость — это самое главное, без нее никакая сверхсила не поможет: начнешь автомобиль над головой поднимать — тут-то тебе руки тяжестью и переломает. А потом голову упавшим сверху автомобилем расплющит, так-то…

— И что, поднимает? — ахнула генерал Энистон. Честно говоря, она не очень-то верила, что сейчас увидит героя комиксов. Наверное, этот русский придумал какой-то подвох. Зачем-то. Русские — они такие коварные…

Синякин безнадежно махнул рукой:

— Что он только не поднимает…

— Прошу прощения, коллега, — поднял ладонь китайский генерал, — но я вижу в вашем рассказе нестыковку. Проект, конечно, начали уже давно, но результат был, по вашим словам, получен совсем недавно. Почему тогда снят гриф секретности?

— Потому что наше чудо проще убить, чем засекретить, — устало покачал головой русский, — А убить его, поверьте, ой как нелегко…

Китаец осуждающе покачал головой. Видимо, не одобрял такую открытость с таким важным секретом. Или же сожалел, что узнал об этом только сейчас.

Скрипнуло кресло под инопланетянином. Вентаарец явно хотел что-то спросить, но, то ли стеснялся, то ли не считал нужным проявлять излишнее любопытство.

— У вас вопрос, коллега? — повернулся к нему Синякин. Кресло под тяжелой тушей отчаянно заскрежетало.

— Почему только один? — произнес инопланетянин.

— Присоединяюсь к вопросу, — тут же поддержал интерес китаец.

— Все дело в методе. Сделать супермена из первого попавшегося оболтуса нельзя, он должен подходить по такому набору параметров, который совпадает только в одном человеке на миллион… Или больше: мы наткнулись на подходящего только когда миллион и обследовали. Может, нам просто повезло. Вам… — Синякин вежливо улыбнулся китайцу, — не повезет. Светлые волосы — одно из требований.

— Почему светлые?

Русский развел руками:

— А почему небо голубое, а не зеленое? Игра природы.

В дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошла невысокая молодая женщина в русской военной форме, стройная и ладненькая, как статуэтка.

— Лейтенант Граф прибыл, товарищ генерал.

Энистон попыталась было сообразить, что такого суперменистого (супервуменистого?) в прибывшей девчонке, но тут выяснилось, что она несколько поторопилась.

— А сам он где? — буркнул Синякин.

— Ожидает за дверью.

— Пусть войдет, маму его…

Генералы дружно потерли уши, в которых хрипел универсальный переводчик.

Дверь открылась…

— …якорь мне в дышло, — подытожил переводчик.

Все промолчали, потому что примерно такими словами и можно было описать их общее ощущение.

В дверях стоял высоченный, явно метра два ростом, загорелый молодой парень. Короткостриженные волосы залихватски ерошились блондинистым ежиком, под бронзовым загаром кожи бугрились мускулы, которые бы сделали честь любому Мистеру Вселенная. Квадратная челюсть выдавалась вперед, светло-голубые глаза смотрели, не мигая, прямо вперед, казалось, прямо сквозь стены.

На «супермене» были обуты тяжелые армейские ботинки. И больше ничего форменного на нем не было. Остальная одежда состояла из синих джинсов и белой футболки, с нарисованным танком и надписью по-русски.

Под пристальными взглядами генералов он прошагал вперед, механическими движениями заводной куклы, наткнулся на стол и замер. Глаза все так же стеклянно смотрели куда-то вдаль.

Челюсть Энистон медленно отвисла. Синхронно с челюстью Аарга.

— Нам конец, — тихо и печально произнес китаец.

Синякин медленно побагровел до состояния помидора. Казалось, сейчас от него повалит пар.

— Лейтенант Граф… — сквозь зубы произнес он, — Смирно!!!

Вскочили все. Даже Аарг, в армии которого вообще не было такой команды.

Блондин чуть подпрыгнул, залихватски щелкнул каблуками и вытянулся в струнку. Каменное выражение лица тут же исчезло, в глазах заблестели икорки смешинок и Энистон поняла, что этот странный русский супермен просто придурялся.

— Позвольте представить, — Синякин скривил губы, как будто ему хотелось сплюнуть, — Виктор Граф, 25 лет, лейтенант танковых войск Российской Федерации, в распоряжении Генштаба. Он же — результат воплощения в жизнь проекта «Вольфрам». Он же — моя головная боль на протяжении последних лет. Ничего не забыл?

Генерал посмотрел на Графа и выражение его лица ясно говорило, что не стоит добавлять к сказанному ничего лишнего. Это было ясно для всех. Кроме Графа.

— Про национальность забыли, товарищ генерал!

Голос блондина был лих и бесшабашен.

Синякин тяжело вздохнул:

— Ну и кто ты у нас на этой неделе?

— Китаец, товарищ генерал!

По полировке стола покатилась ручка генерала Вана. Развеселый лейтенант походил на азиата не больше, чем на афроамериканца.

— Детдомовский он, — мрачно буркнул Синякин, — каждый месяц себе новую национальность придумывает. А генэкпертизу делать не хочет. Как же тогда национальности выбирать? Да?

— Так точно, товарищ генерал!

Энистон медленно подошла к лейтенанту. Он выглядел… странно. С одной стороны, мускулы явственно говорили о том, что их обладатель опасен и смертоносен, как танк. С другой стороны… Явная несерьезность громилы делала его даже немножко забавным. Как будто боевой танк кто-то раскрасил ромашками.

И еще от него слегка пахло… Ну, чем еще могло пахнуть от русского супермена?

Энистон повернулась к Синякину:

— Водка?!

— Мэм, не водка, а виски, мэм!

Американка забыла, что хотела сказать. Русский генерал мрачно глянул на супермена исподлобья:

— Граф.

— Так точно, товарищ генерал!

— Что «так точно»?

— Никак нет, товарищ генерал!

— Граф! — голос Синякина мог посоперничать с любой бензопилой, — Выброси свой одеколон!

— Это не одеколон, а туалетная вода, товарищ генерал!

— Вот в туалет и выкини!

— Так точно, товарищ генерал!

Синякин повернулся к коллегам:

— Он не пьет, — зачем-то пояснил он, — На него алкоголь не действует.

Совет по спасению Земли медленно превращался в балаган.

— Граф! Слушай мою команду! Вон там, за окном — Манхеттен. Его захватили инопланетяне. В центре — генератор. Твоя задача: пойти и уничтожить.

— Разрешите выполнять?

Блондин повернулся с явным намерением отправиться в поход на инопланетян немедленно.

— Погодите, — даже несколько растерялась Энистон, — а вводная? Инструкция? Информация о противнике?

— А что, — с наигранной наивностью осведомился лейтенант, — еще и информация есть? Обычно просто говорят: «Пойди и убей там всех. На месте разберешься, кого именно».

Синякин скрипнул зубами, но промолчал. У Энистон зародилось смутное ощущение, что в данном случае развеселый супермен шутил, но не врал.

— Коллега Аарг, прошу вас…

* * *

— …основная боевая единица критадианского оккупационного корпуса…

Изображение ящера в штурмовом шлеме сменилось раздутой рожей мутанта. Серая шершавая даже на вид кожа, вздувшееся лицо, глаза превратились в крошечные щелочки, зубы увеличились, челюсти выдвинулись вперед, ноздри вывернуты наружу…

— …мутировавший местный житель. После введения… кха… простите… мутагена, в течение часа гуманоид превращается вот в такое существо…

— На бывшую жену из анекдота похож, — жизнерадостно заметил Граф, последние минут пятнадцать больше оглаживавший взглядом формы генерала Энистон.

— К-какого еще анекдота? — тихо прорычал Синякин.

— Приходит человек к врачу, — с готовностью начал Граф, — доктор, говорит, мне каждую ночь снится моя бывшая жена, которая гуляет с крокодилом. Представляете, эта холодная бугристая кожа, злобный оскал, маленькие глазки. Да, говорит доктор, жуткое зрелище. Погодите, доктор, говорит человек, я ведь еще крокодила не описал.

Неожиданно для всех хихикнул генерал Ван. Все взглянули в его сторону, но он свой смех никак не прокомментировал.

— Лейтенант Граф! Ты слушаешь или травишь байки и пялишься на коленки?!

Энистон заалела.

— Слушаю, товарищ генерал!

— Повторить последнюю информацию!

— Основная боевая единица критадианского оккупационного корпуса мутировавший местный житель после введения кха простите мутагена, в течение часа гуманоид превращается вот в такое существо.

— Основное оружие критадиан?

— Лучевой излучатель «Беглец», длина восемьсот семьдесят миллиметров, масса четыре килограмма триста грамм, шесть режимов ведения огня, емкость батареи — триста выстрелов в импульсном режиме, пятьдесят — в плазменном режиме, дальность ведения огня…

— Достаточно. Отправляйтесь на аэродром…

— Хоть нож-то дадут? Или опять «добудешь в бою…»

— Пошел вон!

* * *

Энистон осторожно подошла сзади к Синякину, мрачно смотревшему в окно на Манхеттен.

— Вы уверены, что ваш супермен справиться?

— Он — справится.

В голосе генерала, по-прежнему недовольном, пряталась гордость за Графа. Как у отца, который гордится своим непутевым отпрыском, пусть на людях и честит того на все корки.

— Почему он лейтенант? Мне казалось, судя по возрасту он должен быть капитаном.

— Он дважды был старшим лейтенантом.

— И?

— А вы не догадываетесь?

Зазвонил мобильный генерала.

— Синякин! Докладывайте! Без парашюта? Бросьте его вслед! Может, попадете по его тупой башке и в ней зародится хоть одна извилина!

Он с ожесточением надавил на экран телефона.

— Ваш лейтенант выпрыгнул без парашюта?

В абсурдность этих слов даже верилось с трудом.

— Выпрыгнул.

— Он… выживет…

— Он даже не особенно заметит это.

Два генерала, русский и американский, помолчали немного.

— Отчего он… такой? Это ваш эксперимент так повлиял?

— Нет. Просто раздолбай, получив сверхспособности, все равно останется раздолбаем. Только со сверхпособностями.

* * *

Темный предмет со свистом прочертил небо над Манхеттеном и с грохотом врезался в верхушку одного из зданий. Поднялся клуб пыли.

Двойка критадианских патрульных задрала клыкастые морды вверх. Земляне пытаются бомбить? Проверить или…?

Заквакала рация. Патрульные нехотя развернулись и направились к пострадавшему зданию.

Они вошли в пустое фойе и направились к лифтам. В этот момент в коридоре справа послышались шаги. Абориген?

Патрульные насторожились. Здание уже было очищено. Здесь никого не должно быть: ни местных, ни патрульных.

Открылась дверь, в коридор вышел абориген. Ростом с критадианина, серые штаны, серая рубашка без рукавов с неразборчивым рисунком.

Босиком.

Абориген что-то говорил. Синхронно ожили автопереводчики.

— Представляете, ребята, ботинки не выдержали. Развалились напрочь, можно сказать, разлетелись…

В руках местного ничего не было.

Патрульный «А» квакнул и начал медленно заваливаться на бок. В левой глазнице торчала рукоять ножа.

Но в руках же ничего не было!

Патрульный «О» отвлекся на мертвого напарника на какую-то долю секунды. За это время землянин переместился на десять метров вперед, так что критадианин успел выстрелить в него только один раз, практически в упор.

Не попал.

Абориген буквально исчез из поля зрения, чтобы появится вплотную к патрульному. Последнее, что тот почувствовал — хруст собственной шеи.

* * *

Лейтенант Граф бросил на пол оторванную голову ящера. Снял с патрульных оба излучателя и повесил на плечо. Пошевелил пальцами ног.

Ладно, обувь найдем позже.

Или нет.

Какая разница?

Насвистывая, лейтенант зашагал к стеклянным дверям, за которыми его ждали улицы, наполненные мутантами, инопланетянами и прочей ерундой.

Халява

Халява живет за отставшими обоями. Это всем известно. Достаточно подойти к стене, сверху которой обои чуть отстают, поднести раскрытую зачетку и чуть постучать по пузырю. Испуганная Халява выскочит и тут главное — не зевать, удачно захлопнуть зачетку. И все. Дело в шляпе. Теперь зачетку нельзя открывать до самого экзамена, чтобы не потратить Халяву впустую.

Славик вздохнул и выругался вполголоса. К сожалению, этот простой и доступный способ был для него недоступен. В комнатах общежития не так давно провели ремонт, и отставших обоев попросту не было. Приходилось прибегать к иному, так сказать, классическому способу. Который хорош всем, в том числе и тем, что проверен поколениями нерадивых студентов, но плох тем, что применяя его, чувствуешь себя идиотом.

Славик еще раз вздохнул и покосился на лежащий на столе учебник высшей математики. Кто ж знал, что эта премудрость НАСТОЛЬКО сложна?! Преподавательница, веселая пухляшка, казалась доброй, а все эти матрицы и скаляры — настолько никому не нужной ересью… Первая же лабораторная работа показала всю неправоту такого подхода и почти вся группа вгрызлась в «вышку» как короеды — в дерево. Ага, почти вся. Некоторым показалось, что до сессии еще ТАК далеко…

И вот теперь до нее уже совсем даже не далеко. Сессия нахрен кончилась и у одного дебила осталась болтаться одиноким хвостом треклятая «вышка». Разжалобить Свинцовую Леди — нечего и думать, а выучить… Нет, можно было бы и выучить, студент за ночь может выучить китайский, если бы были лекции. А вместо лекций был только учебник, в котором все объяснялось так, что проще было бы выучить китайский.

Оставалась последняя надежда.

С треском отдираемых бумажных полос распахнулось окно, впуская в комнату клубы морозного воздуха. Славик глянул на часы — полночь — высунул наружу руку с зачеткой и закричал:

— Халява, приди! Халява, приди! Халява, приди-и!!!

Захлопнул зачетку и закрыл раму, с которой осыпались несколько ватных валиков.

Все.

За окном послышались нестройные крики таких же надеющихся на чудо. Славик положил зачетку на подоконник и сел за стол. С тоской открыл учебник…

Впрочем, начать читать он не успел. Славика отвлек необычный для пустой комнаты звук. Шуршание страниц зачетки.

Нет, конечно, в самом факте шуршания ничего необычного не было: зачетка, как известно, сделана из бумаги. Однако также известно, что зачетка — не мышь и сама, без внешнего воздействия, шуршать не станет. Из внешнего воздействия в комнате имелся только Славик, так как соседи — счастливые сволочи — сессию закрыли и уехали по домам. Сквозняка тоже не было.

Несмотря на отсутствие причин, зачетка шуршала. Более того: синяя обложка вздрагивала и подпрыгивала, как будто внутрь таки влезла маленькая мышка и теперь пыталась выбраться наружу.

Славик не успел отреагировать никак, только рот раскрыл, как обложка зачетки резко распахнулась и оттуда вылезла девочка.

Да, самая натуральная девочка. Только маленькая.

Ростом неожиданная гостья была в ладонь, волосы имела светлые, мягкие даже на ощупь, заплетенные в косичку, с красным бантиком. На круглом личике — большие, ясные, голубые, как небо, глаза, нос кнопочкой, пухлые губки. Одета девчоночка в желтый сарафанчик с бежевыми горошинами, на толстеньких ножках — сапожки, красные, остроносые, с каблучками.

— Привет, — взмахнула ручкой пришелица из зачетки, после чего ловко спрыгнула с подоконника на стол, подошла к Славику и, пихнув пальчиками челюсть, закрыла ему рот.

Челюсть тут же отвисла обратно.

— Сигаретки нет?

— Нет, — медленно покачал головой Славик. Потом так же медленно кивнул, — Есть.

— Давай, — девчонка села на учебник и нетерпеливо прищелкнула пальцами.

Славик протянул ей пачку. Девочка ловко извлекла сигаретину и затянулась. По комнате поплыл синеватый табачный дымок. Хотя прикуривать ей Славик и не давал.

— Ты… кто? — смог он наконец сформулировать вопрос.

Девчонка посмотрела на Славика, как на ненормального:

— Халява. Сам же звал.

— Ха… Ха…

— Ничего смешного, — надула губки Халява, — Будешь смеяться — вообще уйду.

— Нет! — выкрикнул Славик, мигом вспомнивший, что ловить ему на завтрашнем экзамене, кроме халявы, нечего. А если еще и она уйдет…

— То-то, — Халява выпустила кольцо дыма и весело посмотрела на Славика, — Ну что, студент, завалил сессию?

— Откуда ты знаешь?

— Сам подумай: сессия кончилась, а ты здесь сидишь, меня ловишь… Что завалил-то?

Халява посмотрела через плечо на заголовок книги, на которой сидела:

— Вышка? По учебнику не сдашь. Лекций нет?

— Нет…

— Ничего, — оптимистично заявила Халява, — Теперь с тобой есть я, а значит все будет тип-топ.

Она, цокая каблучками, прошла по столу туда-сюда, помахивая сигаретой, которая в ее ручках смотрелась, как толстое бревно. И ведь еще курить ее умудряется… Славик подумал и тоже закурил. Хотя в комнатах и запрещено курить, но Халява все равно уже надымила так, что навряд ли удастся убедить коменданта в том, что это натянуло из форточки.

— А почему я тебя вижу? — спросил он Халяву.

Вопрос этот и в самом деле крайне интересовал Славика. Потому что видеть маленьких девочек, называющих себя Халявой — не самый хороший признак. Возможно, означающий, что слишком много высшей математики до добра не доведет.

— А мне так захотелось, — малышка отбросила окурок и сладко потянулась, — скучно мне стало. Так-то я обычно невидимая.

Халява покружилась на месте и весело посмотрела на Славика.

— Как я, красивая? — лукаво спросила она.

— Ну… Симпатичная…

— Это правильно. Люблю, когда меня хвалят, — она подцепила ластик и пожонглировала им, напоследок футбольным пинком забросив его в стакан с карандашами.

— Халява, а где ты обычно живешь? — спросил Славик, вспомнив байку про отставшие обои.

Халява сделала круглые глаза:

— Я живу, — с завыванием начала она, — на высокой ледяной горе, вместе с моими сестренками-халявами. И когда какой-нибудь нерадивый студент зовет нас, мы прилетаем на вызов, чтобы помочь ему-у…

Она вытянула в сторону Славика руки и изобразила зомби. Не очень убедительного.

— Правда?!

Неужели он узнал тайну, за которую все студенты, прошлые и будущие, отдали бы все самое ценное?

— Неа, — зевнула Халява, — Неправда. Я прикалываюсь.

— А правда: где ты живешь?

— Много будешь знать — сам будешь экзамены сдавать, — Халява зевнула еще раз, — Спать хочу.

Она запрыгнула обратно на подоконник и улеглась на раскрытой зачетке, поджав коленки:

— На ночь меня в холодильник положи — мне на морозе спится лучше, — сонно сказала Халява напоследок и закрыла обложку.

Славик остановившимся взглядом смотрел на лежащую перед ним зачетку, совершенно обычную. Ничто не говорило о том, что из нее может вылезти маленькая Халява в желтом сарафанчике. Ничто не говорило и о том, что сейчас Халява спит внутри… Он осторожно, как кроватку с младенцем, перенес зачетку в холодильник и положил на полочку.

Теперь совершенно ничего не напоминало о неожиданном ночном визите. Ничего… Кроме табачного дыма и лежавшего на столе окурка, с красными следами маленьких губок.

* * *

— Присаживайтесь, Силантьев, — преподавательница высшей математики Марина Анатольевна, известная также под «ласковым» прозвищем Свинцовая леди, указала на парту, — Тяните билет.

Славик аккуратно положил на край стола зачетку и посмотрел на кучку билетов. Ладно, хотя бы равномерно разложенных: ходили слухи, что один из преподавателей на старших курсах любил на пересдаче сложить билеты стопочкой и ласково предлагал тянуть. Или оставлял один и говорил: «Выбирайте».

Ну что за человек Леди… Можно подумать, ей самой хочется сидеть тут с ним вдвоем — больше-то никого на пересдаче не было — дала бы какой-нибудь билетик попроще… А еще лучше — поставила бы законную тройку и отпустила с богом…

Славик выдохнул и взял билет.

Ну еще бы… Номер тринадцать, кто бы сомневался.

И вопросы в билете — как на подбор. Не знаком практически ни один.

Остается последняя надежда…

Преподавательница подвинула к себе зачетку и раскрыла ее. Со страниц зачетки спрыгнула бодрая Халява.

Все такая же: с красным бантиком в косичке, желтым сарафанчиком и голубыми глазами. Все с тем же ростом в ладонь.

Значит, не померещилась…

Ожидая экзамена Славик успел убедить себя, что вчерашнее появление Халявы ему приснилось.

Не приснилась.

Халява, судя по всему, невидимая для Свинцовой Леди, подмигнула Славику, показала розовый язычок, перешагнула через руку преподавательницы, подошла к лежащему на столе мобильному телефону и пнула его ногой.

Телефон зажужжал. Марина Анатольевна поднесла его к уху:

— Алло. Да… Да… Хорошо.

Она положила трубку:

— Повезло тебе, Савельев. Я выйду ненадолго. Сиди, готовься.

Дверь закрылась, стихло цоканье каблучков по паркету коридора.

— Ну? — Халява вскарабкалась на монитор выключенного компьютера и сидела, болтая ногами.

— Что «ну»? — Славик уже успел посмотреть на стол, в надежде обнаружить на нем что-нибудь, что могло помочь в сдаче экзамена. Все, что он увидел — стопку учебников по высшей математике. Сверху издевательски синел тот самый, который и без того лежал у Славика в сумке.

— Эх, молодежь… — Халява спрыгнула вниз, подошла к стопе и постучала по ней пальчиком, — Что наблюдаем?

— Уче… Ух ты!

Славик коршуном налетел на учебники и выдернул из-под них толстую, в 96 страниц тетрадь с красной обложкой, на которой разборчивым почерком было написано «Высшая математика. 1 курс. 1 семестр. Лавин А.В.».

Аркаша Лавин был зубрилой из зубрил, умный, как курс высшей математики и скучный… как курс высшей математики. Он ходил абсолютно на все лекции, записывал каждую четким — хотя и бисерно мелким почерком — и не сдать экзамен, имея на руках его лекции было просто невозможно.

— Откуда она здесь? — спросил Славик Халяву, лихорадочно перелистывая клетчатые страницы, — Ты подстроила?

— Вот еще. Он сам потерял в коридоре, когда сессию закрыл. Там, в конце, содержание написано.

— Знаю, — Славик действительно был в курсе этой Аркашиной привычки.

Та-ак… Вот они, родненькие. Вот первый вопрос, вот второй… А вот и задача. Пусть не такая, но почти такая же.

По спине протопали маленькие ножки: Халява забралась на шею к Славику и с любопытством заглядывала через плечо.

— Еще вон те две темки запиши: однородные дифференциальные уравнения первого порядка и признак Лейбница.

— Зачем? — Славик и без того строчил так, что из-под ручки скоро должен был пойти дымок.

— Леди обязательно их спросит дополнительно.

— Откуда ты знаешь?

— Халява я или кто?

— А успею.

— Успеешь. Халява я или кто?

Халява спрыгнула на парту, уперла руки в боки и грозно нахмурилась.

— Халява, Халява… — Славик продолжал писать…

* * *

— Ура! — Славик вскочил в пустынный и гулкий коридор и звучно поцеловал зачетку, — Вот она, троечка!

— Бумажки, значит, целуют, — сварливо заявила Халява, болтавшая ногами на Славиковом плече, — А как поцеловать спасительницу, так ведь нет…

— Халявушка, давай я и тебя поцелую!

— Вот еще! — очень логично заявила та, — Буду я целоваться с кем попало! И вообще: засиделась я с тобой. Пора мне.

В коридор выглянул кто-то из преподавателей, чтобы посмотреть кто это там так шумно общается сам с собой.

— Халява, — тихонько спросил Славик, — а тебя на следующей сессии можно позвать?

— Можно. Зови.

— А ты придешь?

— А как же. Только ты это… В окно не кричи. Вот, держи.

Халява порылась в карманчиках, достала оттуда по очереди разноцветное колесико, блестящий шарик, игральный кубик, и, наконец, извлекла и протянула Славику монетку, потертый советский пятак.

— В полночь перед экзаменом подкинь в воздух и скажи «Халява», можно шепотом — я приду.

— Халява… А почему все-таки ты именно мне показалась?

— А просто так, — сказала девчушка и растворилась в воздухе.

* * *

Де-жа-вю…

Снова экзамен по высшей математике. И снова Славик ничего не помнит.

Только сессия — летняя.

Свинцовая Леди нарядилась в короткое черное платье, которое на ее телесах смотрится, как седло на корове, из раскрытых окон аудитории пахнет разогретым асфальтом и сиренью, студенты, пришедшие на экзамен, пытаются выжать хоть каплю знаний из плавящихся от духоты мозгов…

Славик выдохнул и положил перед Леди зачетку. Халява вчера явилась после подброшенной монетки, выкурила сигаретку и заверила, что на экзамене все будет в порядке. Даже еще лучше.

Должна помочь.

Должна.

Леди раскрыла зачетку и…

Внутренности Славика похолодели и ледяным крошевом ссыпались куда-то вниз.

Халявы не было.

Вместо шебутной девчонки в желтом сарафанчике в зачетке лежала бумажка.

Не обращая внимание ни на что — кажется, Леди что-то спрашивала… — он взял записку и прочитал написанное четкими круглыми буковками.

«Меня не будет. Давай как-нибудь в другой раз. Сегодня лень. П.С. И сигареты у тебя паршивые».

Игра. Наемник

Никогда не торопитесь. Никогда и никуда не торопитесь. Человек, который не торопится, может не попасть туда, куда хочет. Зато тот, кто поторопился, может попасть туда, куда ему совсем-совсем не хотелось…

* * *

Господин Берег, начальник отдела организации производства, для друзей — Мишка, для коллег и начальства — Михаил Александрович, выскочил из «Дастера» и, захлопнув двери и пискнув брелком сигнализации, бросился бежать к двери первого корпуса.

Ну как «бросился»… Ну как «бежать»…

Офицеры, как известно, не бегают потому, что в мирное время это вызывает смех, а в военное — панику. А так как начальники отделов, с одной стороны могут быть приравнены к офицерам, а с другой — не имеют никакого отношения к военным действиям, то бегущий начальник вызывает смех — или, по крайней мере, затаенную усмешку — в любом случае. Поэтому Берег просто двигался быстрым шагом в сторону высокого серого здания — первого, сиречь главного, административного корпуса ОАО «Штосс». Тем более что на крыльце, прямо под табличкой «Курить строжайше воспрещено» дымил сигареткой и посматривал хитрющим взглядом из-под затемненных очков Сергей Казимирович, начальник отдела собственной безопасности. Самый, пожалуй, вменяемый из эсбешников, может быть потому, что попал на эту должность совсем недавно. По слухам, напрочь расплевавшись со своими бывшими коллегами из другого высокого и серого здания…

Ишь, щурится, чекист… Ему-то не нужно бежать по первому зову, рассказывать ситуацию.

Очередная гениальная идея руководства — а у руководства идеи бывают только гениальные и никак иначе — воплотилась в небольшой завод, построенный в глубине Новгородской области.

Ну как «завод»… Ну как «построенный»…

Завод по производству ткани TDB-762/13 до сих пор так и не удалось запустить. Каждый день всплывало то одно, то другое обстоятельство, не позволяющее натянуть красную ленточку и откупорить шампанское.

Дешевая земля под постройку и маленькие взятки обернулись невозможностью набрать достаточное количество рабочих. Пятьдесят человек, с одной стороны — совсем немного, а с другой — попробуйте найти в городе, в котором всего-то десять тысяч народу нужное количество непьющих и работящих мужчин.

«Новейшее оборудование» означало, что никто точно не знает, когда эта махина заглючит и в чем это выразится.

«Не имеющее аналогов» — специалистов по работе на нем нет в природе, а, значит, учиться они будут на ходу, что тоже не добавляет ни устойчивости работе оборудования, ни спокойствия инженеру по ТБ.

«Отечественный производитель» — без комментариев…

Это не считая обычной мелочевки, вроде сгоревшей бытовки, разбитого о вышку ЛЭП грузовика, пропавшего невесть куда цемента и периодического выявления неизбывных с советских времен несунов, с которыми боролись сотрудники «Орфа», охранной компании «Штосса».

А кто виноват во всем этом безобразии? Руководство? Не может быть. Неудачное расположение звезд на небе? Опять нет. Виноват во всем и всегда отдел организации производства. А кто начальник этого пресловутого отдела? Во-о-от…

Нет, Михаил нимало не сомневался, что рабочие найдутся, оборудование перестанет капризничать, сырье наконец-то пройдет таможню и завод заработает как отлаженный механизм, легко и свободно. В конце концов, не первый, далеко не первый проект артачится и пятится назад, как норовистый конь, не желающий идти в борозду. Ничего, усмирим, взнуздаем и будет заводик исправно пахать свою пашню, которая заколосится золотыми всходами…

Есть все-таки люди, органически неспособные к свободному плаванию в бурных водах бизнеса. Вот он, Михаил Берег, сколько бился — ничего не получалось. Набрал кредитов, влезал в долги, но ничего не удавалось заставить работать. Ни магазин, ни детское кафе «Наутилус», ни лесопилку, ни ремонтную мастерскую. Купленный на последние гроши от отчаяния консервный завод в селе Великая Гута, построенный еще при Хрущеве и с тех пор не ремонтировавшийся и не менявший оборудования, окончательно похоронил надежды Михаила на свое собственное дело. И если бы не одноклассник, нашедший его, предложивший работу и уговоривший свою компанию купить несчастный завод, то Берег скорее всего плюнул бы и сидел сейчас в конторе по учету и пересчету, пялясь в экран компьютера и отращивая живот и геморрой.

Здесь же он как будто расцвел. Хоть и пахал в поте лица, не хуже того коня, за что и повысили до начальника, хоть и седина к сорока годам уже выбелила половину волос — благо, что на светлых волосах она не так заметна — зато Михаил чувствовал, что делает нужное и полезное дело, а самое главное — понимает, ЧТО именно он делает и какая от него польза. Как в старой притче — не просто кирпичи таскает, а строит дворец.

Пусть это полезное дело и перемежается выбрыками начальства вроде сегодняшнего «весьма срочного» совещания, на котором нужно доложить о ситуации с заводом ткани. Телефон? Видеосвязь? Электронная почта? Пфе! Это все не для больших шишек. Если уж они захотели увидеть тебя и лично снять стружку, то будь любезен — примчись и предстань.

Михаил взбежал по ступеням крыльца.

— Здравствуйте, Сергей Казимирович.

— Добрый день, — спокойный вежливый кивок.

Михаил потянулся к дверной ручке. Мысленно он уже проходил гулкий холл, поднимался на лифте, здоровался с секретаршей Марией Павловной и входил в зал совещаний…

На самом же деле он резко открыл дверь и нырнул внутрь.

И ослеп.

Вместо полумрака коридора в глаза ударил яркий зеленый свет.

* * *

Мозг взвыл, пытаясь переварить оглушительный поток информации, хлынувшей сразу со всех органов чувств.

Берег задохнулся, показалось, что в лицо ему плеснули вонючей зеленой жижей, настолько окружавшее его пространство не соответствовало тому, где он находился еще мгновение назад. Ручка портфеля, вдруг ставшая тяжелой и неудобной, выскользнула из пальцев.

Что-то чавкнуло.

Не было никакой жижи. Кожи Михаила коснулся горячий воздух, настолько насыщенный влагой, что казался липким. В ушах звенел непрерывный шум, похожий на звуки зоопарка, усиленные в тысячу раз: плеск воды, шум листвы, крики птиц, неизвестных зверей… В ноздри воткнулась вонь, плотная почти осязаемая вонь тропического леса: резкие запахи растений и животных, запах болота и гниющих в нем растений, запах еще чего-то очень знакомый, но до сих пор не встречавшийся в такой концентрации…

Глаза застывшего столбом Михаила заморгали и наконец-то дали картинку окружающего пространства.

Высокие деревья, увитые лианами и смыкавшие кроны далеко над головой, яркие цветы и прыгавшие по веткам птицы, плотный кустарник — все это мелькнуло перед глазами и отступило, превратившись в фон.

В фон для десяти трупов, разбросанных по небольшой полянке.

* * *

Мертвые тела в таком количестве вызывают шок и оторопь, даже если это тела коров. Что уж говорить о человеческих трупах.

Мозг, взвизгнув, наконец-то нашел хоть что-то более-менее связанное с известной ранее реальностью и отложил в дальний ящик проблему определения местонахождения и причин, так сказать, очучения здесь.

Кто эти люди и почему они умерли?

Покачиваясь и чавкая подошвами высоких ботинок по моховому ковру, Михаил осторожно приблизился к мертвецам.

Люди. Уж точно не коровы. Белые. В смысле, относящиеся к белой расе: при жизни они были загорелы до коричневого цвета, а сейчас смертельная белизна приблизила цвет их кожи к молочному шоколаду.

Шоколадные покойники…

Проклятый мозг попытался объединить в одну картинку понятия «покойники» и «шоколад» и Михаила чуть не стошнило. Голова кружилась, лицо покрылось крупными каплями пота, он вытер его ладонью и продолжил осмотр, не особо понимая смысл сего действия. В голову пришла несколько диковатая мысль, что если он не разберется с произошедшим, то опоздает на совещание к чертовой матери.

Мертвецы. Десять человек. Или штук? Можно ли их считать людьми или отнести их к категории неживых предметов, которые положено считать штуками?

Отставить бред!

Десять чело… человек, черт возьми! В возрасте примерно так от тридцати до сорока. Загорелая кожа, светлые пшеничные волосы, примерно такого же цвета, как и у самого Михаила, светлые глаза, голубые или серые…

По одежде похожи на солдат: оливково-зеленая — там, где не залита кровью — форма, легкие рубашки с закатанными рукавами и мягкие штаны, заправленные в ботинки с высокими шнурованными голенищами — и рифленой подошвой, которую можно было рассмотреть на вывернутой вверх ноге одного из мертвецов — плоские кепки с козырьками… Но не солдаты: ни знаков различия, ни погон, какие-то лихие ребята…

Также на это ненавязчиво указывали черные короткие автоматы, лежавшие возле каждого покойника.

Судя по всему, именно они и были причиной смерти: куртки на груди каждого изрешечены автоматными очередями, как будто они перестреляли друг друга. Или…

Как будто их расстрелял кто-то другой.

Если прикинуть положение тел, то убийца находился примерно…

Михаил повернулся.

Примерно там, где минуту назад стоял он, Михаил. И где сейчас лежал на мху точно такой же автомат. С еще дымящимся стволом.

«Да ну на фиг такие задачки» — сказал мозг и отключился.

Шагая как заводная игрушка, Михаил подошел к автомату и протянул руку.

В книгах, плохо переведенных с английского, обычно встречается корявый оборот «протянул свою руку». Так вот, в данном случае, это было еще и не правдой.

Михаил протянул к автомату ЧУЖУЮ руку.

* * *

Рука была не его.

Михаил заворожено поднес ее к глазам.

Рука была не его.

Загорелая до коричневости кожа, короткие ногти с тонкой каемкой грязи, несколько старых белых шрамов…

Рука. Была. Не. Его.

Мозг выглянул на секунду, оценил обстановку, охнул «Мне дурно…» и отключился обратно. Однако успел дать сигнал: «Если рука не твоя — то и тело может быть не твое».

Взгляд Михаила побежал по… Не по нему.

Тело на самом деле было не его.

Больше того, оно, это самое тело, было одето в точно такую же оливковую форму, как и на мертвецах, разве что без кровавых дыр. Нагрудные карманы, мачете на боку, большие карманы на боках, судя по ощущениям — с прокладкой из жесткой кожи, штаны, высокие ботинки…

И автомат. С дымящимся стволом. С ды…

Автомат??

Сделанный не из металла, а из какого-то черного твердого материала — похожего на стекло, но не стекло же! — напоминающий немецкий MP-40 времен Великой Отечественной, автомат был ОЧЕНЬ странным. Магазин, широкий, гораздо шире, чем у МР-40 — полупрозрачный, наполовину заполненный крупными шариками со стальным блеском. Самым странным был ствол.

Представьте, что на ствол надели семь толстых металлических колец, похожих цветом и формой на постоянные магниты. Закрепили их с небольшими промежутками, шириной в палец… Представили? А теперь уберите ствол, а кольца оставьте в прежнем положении.

Михаил тщательно и внимательно, чувствуя, что сходит с ума, осмотрел семь магнитных колец, висящих в воздухе и изображающих ствол автомата. Потыкал одно из них пальцем, кольцо не шелохнулось, провел мизинцем между кольцами, тот свободно прошел.

Из промежутков струился синеватый дымок, неуловимо пахнущий раскаленным металлом.

И, как довершение странностей — наплечный ремень. Самый обычный, широкий, из потертого зеленоватого брезента.

— Уа-ха-ха-ха!!! — зловеще рассмеялась с дерева толстая красная птица с ярко желтым перьевым воротником.

* * *

Чавк-чавк, чавк-чавк, чавк-чавк…

Михаил шагал по джунглям. Не зная куда, просто вперед. Правая рука автоматически взлетала вверх, срубая перегораживающие путь лианы или ветки деревьев, в левой был зажат автомат.

Автомат, который несмотря на свою кажущуюся игрушечность и полнейшую странность, был настоящим оружием. Михаил, еще перед уходом с поляны покойников, не зная зачем, навел автомат на толстый ствол ближайшего дерева и нажал на спуск. Короткая очередь толкнула ствол вверх, раздался громкий треск, не похожий ни на выстрелы ни даже на взрывы петард. Как будто кто-то быстро-быстро сломал несколько толстых палок. От дерева отлетели щепки, брызнул сок — на зеленой коре появилось желтое выщербленное пятно, в центре которого поблескивала полированным бочком застрявшая пуля-шарик.

Автомат был оружием. И именно из этого странного, невозможного оружия, были убиты десять человек.

Убиты… им? Михаилом?

Но ведь они были расстреляны за несколько секунд до того, как он оказался здесь…

«Интересно, ЗДЕСЬ — это ГДЕ?» — вспомнился мультфильм «Мадагаскар».

Итак, он, Михаил, непонятным образом оказался в непонятном «Здесь», причем непонятно как превращенный в непонятного человека.

Все непонятно.

Окружающие джунгли напоминали Михаилу южноамериканскую сельву, впрочем с тем же успехом могли оказаться африканскими, индокитайскими или марсианскими: в биологии он силен не был, поэтому точно сказать в какой точке земли находится — и на Земле ли он вообще — Михаил не мог.

Против того, что он оказался в некой точке Земли был автомат. Михаил не только был уверен, что ничего подобного на Земле не водится: он даже не мог понять, как эта штуковина работает.

К тому же нечто странное творилось с ним самим: жара и бешеная влажность отчаянно донимали, но, стоило отвлечься мыслями, как появлялось ощущение привычности происходящего. Как будто он всю жизнь бродил по неведомым джунглям с автоматом, отбиваясь от мошкары и прорубая себе дорогу мачете.

Самое же главное: он как будто точно знал, куда идет.

Тропинка — Михаил наконец-то понял, что движется по ранее вырубленной кем-то тропе — вильнула и вывела его к реке.

* * *

Узкая речушка с мутноватой зелено-желтой водой не вызывала желания ни выпить из нее хотя бы глоток, ни искупаться. Тем не менее, как-то через нее надо перебираться.

Михаил присел на обросшее толстым зеленым мхом бревно и огляделся. Берега плотно заросли напоминающими узловатые плакучие ивы деревьями, чьи макушки почти смыкались вверху, так, что река, казалось, текла в зеленом коридоре со сводчатым потолком.

Итак…

Воды колыхнулись и разошлись. На берег полезло чудовище.

Величиной с быка, широкая плоская спина, покрытая толстыми костяными чешуями, могучие лапы, расставленные широко в стороны и вооруженные огромными кривыми когтями. На короткой шее покачивалась из стороны в сторону, как бы выглядывая добычу, плоская голова, со сморщенной кожей, маленькими глазками и огромной клювообразной пастью.

Чудище, похожее на помесь крокодила и черепахи, повело головой и уверенно — а главное, шустро — двинулось в сторону Михаила. Раньше чем он успел нащупать ватными пальцами автомат или отреагировать хоть как-то еще крокодилочерепах вытянул шею…

…и откусил ветку с растущего поблизости куста. С хрустом и каким-то скрежетом начал пережевывать. Из реки вылезли еще два таких же монстрика, только размерами поменьше, и подползли к тому же кусту, точно так же обгрызая ветви и чуть ли не отталкивая Михаила в сторону.

Он отошел в сторону, глядя, как мама-монстр с детишками ужинает. Или обедает. Наконец чудища — точно, совершенно точно неземные — насытились и ушли обратно в реку. Только волны в стороны побежали и о берег плеснуло.

Михаил машинально посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько времени он потерял. Часы на руке были. Но время они не показывали. По крайней мере, Михаилу их показания ни о чем не говорили.

На циферблате — ни единой цифры, только три стрелки. Причем третья имеет два одинаково острых конца и мерно безостановочно вращается.

Все непонятственнее и непонятственнее…

Михаил взмахнул рукой, не желая сейчас решать задачку с непонятными часами — и часами ли — и подошел к реке.

Вода оказалась не такой уж и мутной, скорее, просто темной, как в торфянике. В черном зеркале поверхности отражалось новое лицо Михаила.

Новое, да не совсем.

Лицо практически было михаилово, именно такое он сорок лет видел в зеркале — если сделать скидку на то, что первые лет восемнадцать он видел все-таки не точно такое же лицо — вот только… Лицо выглядело так, как будто все сорок лет он провел в горячих точках Вьетнама и Кампучии. Сухое, ни капли упитанности, загорелое дочерна, даже продубленное, и глаза… Холодные ледяные глаза убийцы и палача.

Содрогнувшись, Михаил зачерпнул левой рукой воду. Отражение заколебалось и исчезло.

«Так вот я теперь какой…» — задумался он, продолжая перебирать пальцами воду… Ай!

Ай! Ай!

Острая боль пронзила пальцы. На руке, выдернутой из воды, повисли три маленькие тоненькие рыбки, размерами даже меньше снетка. На глазах Михаила они синхронно сжали челюсти и, откусив кусочек от его ладони и пальцев, шлепнулись вниз, в закипевшую воду.

Кровь капала в воду, в которой кишело множество таких же рыбешек, дравшихся между собой за каждую частичку. Внезапно драка прекратилась и рыбки одновременно повернулись в сторону Михаила и уставились на него. Как будто ожидая…

— Хрен вам, — сказал он.

«Мудак…» — устало произнес хриплый голос.

Михаил завертелся, заляпав кровью из прокушенной руки цевье автомата. Никого не было. Голос прозвучал в голове.

— Теперь еще и шизофрения… Может, я псих? Может, у меня лохматость повысилась? И я теперь могу спокойно в комнате с мягкими стенами спать?

Голос не ответил, джунгли промолчали. Рыбешки поняли, что добавки не получат и расплылись в стороны, но теперь Михаил точно знал, что влезет в эту реку разве что под угрозой расстрела. И то подумает.

Черт, но кровь течет! Надо бы перебинтовать, то у бывшего владельца тела не наблюдалось ничего похожего на рюкзак, а карманы были пусты, как еврейский завод в субботу.

Михаил сел на то же бревно, хлопнул по левому карману — пусто, по правому — пусто, и машинально опустил руку в правый карман.

Несмотря на жесткую кожаную подкладку, внутри кармана было неожиданно мягко и просторно. Похоже, внутри он был больше чем казался снаружи…

Михаил замер, испуганно глядя на собственную руку, глубоко вошедшую в карман и даже нащупавшую что-то, лежавшее внутри. Если верить ощущениям, то рука давно уже прошла карман и насквозь проткнула бедро.

Он выдернул руку. Руку с зажатой в пальцах плоской жестяной банкой. Которую он достал из минуту назад пустого кармана. Кармана, который внутри был раз в десять больше чем снаружи.

* * *

Через четверть часа на расстеленном куске брезента перед Михаилом лежало все содержимое пустого кармана.

Как показали эксперименты, внутренность кармана была в глубину больше полуметра и почти такая же в ширину. Жутковато было глядеть на собственную руку, засунутую в карман по локоть и исчезнувшую в нем.

Итак, в кармане был паспорт, потертая зеленокожая книжечка, согласно которой он, Михаил, звался Милаес Штор, родился он в неведомом году Каменной Летучей Мыши и имел право на въезд и перемещение по Нин-Цхарку (чем бы это не было). Также в кармане находилась тонкая пачечка зеленых купюр, с портретом некоего ничем не примечательного гражданина и достоинством в сто тахоес. Может, солидное состояние, а может — цена кружки пива в местном баре. Бумажки обладали способностью мгновенно разворачиваться обратно без всяких следов, если их скомкать.

Дальше находились: чистая рубашка, аналогичная той, что уже была надета на Михаиле — или Милаесе? — двое черных широких трусов, синяя зубная щетка, стопка плоских, как коробки из-под монпансье, жестяных банок — на верхней было написано «Тушеная торкатина» — фонарик, компас, аптечка — на ней было написано «Аптечка» и руку Михаил уже перебинтовал — перочинный нож, ключ с деревянным брелком, на котором было выжжено «16. Марорино», две фляжки, с водой и со спиртным, ложка в чехле, несколько пачек сигарет, два запасных прозрачных магазина к автомату и карта.

Изначально Михаилу показалось, что он попал в некий гигантский дурацкий розыгрыш — иначе почему все надписи на русском? — но потом понял, что все несколько сложнее. Надписи, при первом прочтении казавшиеся русскими, при внимательном рассматривании расплывались в ряды незнакомых угловатых значков, не имеющих никакого смысла.

Дальше из кармана извлеклись два странных предмета. Пара металлических кружков величиной с пятирублевую монету, скрепленные между собой пустотой, точно также, как кольца на «стволе» автомата, и нашейный шнурок с овальной пластинкой, раскрывавшейся как книжка. Внутри него не было фотографий или локонов, только девять металлических страничек, из которых три были пустыми, узкими рамками, а остальные — заполнены непрозрачно-черным материалом. Михаил «полистал» «медальон» пожал плечами и надел на шею. Машинально.

Последней пришла карта. Обычная бумажная карта, на которой голубели реки, зеленели леса и был карандашом начерчен маршрут, упиравшийся в кружочек с надписью «Юп-Гобе». На карандашной черте, рядом с извилистой голубой полоской «р. И» находилась красная точка. Которая ничем бы не отличалась от любой точки, красным фломастером, если бы не мигала. Появлялась и исчезала.

Левый карман был пустым. И обычным.

* * *

Вот и Юп-Гобе. Михаил стоял на холме на окраине джунглей и смотрел на лежащий перед ним город. Городок скорее, с высокими черепичными крышами, острыми, как лезвия ножей, с торчащим шпилем неизвестно чего и, как сахар стенами домов.

Красная точка оказалась маркером его нахождения. Поверив ей и карандашной черте, Михаил двинулся к городу, надеясь, что там окажутся люди, которые, возможно, смогут объяснить ему, что, черт возьми, произошло, где он, кто он и вообще.

«Марорино». Вывеска на домике, стоящем в самом начала городка. Под вывеской надпись мелкими буквами — «гостиница».

Ну правильно, гостиница. Михаил порылся в безразмерном кармане и достал ключ. Ключ от шестнадцатого гостиничного номера. Возможно, в нем жил бывший хозяин тела, возможно, там найдется что-то, что сможет пролить свет…

Михаил в глубине души понимал, что ничего такого, что объяснит, как он сюда попал и как вернутся обратно, он не найдет. Наемники — а Милаес, похоже, из их числа — крайне редко таскают с собой книги с Высшим знанием и учебники по физике. Но надежда не умирала.

Он прошел по пустынным улицам — автомат был упрятан в безразмерный карман — и толкнул дверь. Прозвенели колокольчики.

— Доброе… день.

Человек за стойкой никак не отреагировал, продолжал лежать в плетеном кресле, надвинув на лицо широкополую шляпу. Михаил кашлянул еще раз — та же реакция. Пожал плечами и отправился на поиски «своего» номера.

«Недопесок…» — прохрипела шизофрения.

Не обратив на него внимания — к постоянным и бесполезным ругательствам голоса он уже привык — Михаил прошел по полутемному коридору и остановился у двери с табличкой «16». Поднял руку…

Дверь позади него медленно и бесшумно раскрылась.

— Штор? — спросили его и выстрелили в затылок.

* * *

Михаил подпрыгнул, все еще чувствуя горячий удар в затылок…

…и упал с бревна. Поднялся, тяжело дыша.

Он находился все у того же бревна посреди джунглей. Все так же расстелен брезент, на котором разложено содержимое кармана. В руке зажат медальон.

Что это было??

Показалось? Все путешествие до города, гостиница, выстрел — все это ему показалось, померещилось, приснилось?

«Лучше бы мне приснились эти джунгли…». Странностей и непонятностей и так слишком много.

Он тяжело поднялся и начал собирать вещи в карман.

* * *

Представьте игру. Сложную игру, настолько же сложнее шахмат, насколько го сложнее крестиков-ноликов. Настолько сложную, что играть в нее могут разве что сверхчеловеческие существа, которых можно было бы назвать богами, если бы им поклонялся хоть кто-нибудь.

Существа, настолько могущественные, что планеты могли бы служить им фишками в игре. Могли бы. Если бы не были полями многомерной игровой доски.

А фишки?

Одна из них сейчас пробирается по джунглям, делая вторую попытку.

Капрал Мак, батальонная разведка

Беспилотные летательные аппараты, спутники-шпионы, роботы-разведчики, авиаразведка, радиоразведка…

Все это хорошо. Это важно, нужно и полезно.

И все равно, каждый раз, когда нужна точная информация, через линию фронта в тыл врага уходят разведчики. Фронтовые, армейские, дивизионные, полковые, батальонные…

По ночному лесу бежал капрал Мак, группа «К», батальонная разведка второго батальона 1589-ого полка 754-ой пехотной дивизии 123-армии Девятого Восточного Фронта. Бежал неспешной размашистой рысью, которой он мог отмахать сотню километров. Бежал, скользил бесшумной тенью между деревьями. Выходил из тыла противника к линии фронта. К своим.

Сведения, которые он нес, не были сверхважными, могущими повлиять на ход войны или помочь разгромить противника. Нет, обычная разведывательная рутина.

Смертельно опасная.

Когда десять лет назад две сверхдержавы решили окончательно выяснить, кто в берлоге медведь, никто не ожидал, что противостояние затянется на долгие годы. Всем казалось, что атомных бомбардировок будет вполне достаточно.

Недостаточно.

Закончить войну одним мощным ударом не помогли ни электромагнитные танки, на самолеты-невидимки, ни боевые роботы, ни другие дорогие игрушки, сожженные в первые месяцы войны. Только после этого до всех дошло, что оружие должно быть эффективным, а не эффектным.

Капрал Мак бежал по лесу.

Только после того, как экономики обоих противников чуть не рухнули под тяжестью военного бюджета, после того, как фронты растынулись даже не на сотни, а на тысячи и десятки тысяч километров, после того, как в кровавых сражениях начали перемалываться целые народы, после того, как война стала поистине тотальной, стало ясно, что войны выигрывают не танки и самолеты, а солдаты. Именно от их веры в победу и патриотизма, от их воли и смелости, от их мужества и отваги зависит, кто победит. От бойцов.

Таких, как капрал Мак. Чье зрение и слух, чей нюх тоже приближает победу для своей страны.

Да, именно нюх.

Капрал Мак — не человек. Канин.

Канинов, разумных псов, сумевших заменить людей там, где это было возможно, вывели тридцать лет назад для полицейских, военных и таможенных целей. Поиск контрабанды и наркотиков, выслеживание преступников, охрана лагерей и конвоирование пленных, караульная служба и разведка. Канины могли служить везде, где требовались острые глаза, чуткие уши и тончайший нюх. В честь создателя, профессора Канина, их и назвали.

По лесу бежал капрал Мак. Если бы он попался на глаза тому, кто не знал о существовании канинов — хотя откуда бы такому человеку взяться в прифронтовом лесу? — он решил бы, что видит обычного пса, величиной с овчарку, серого, пятнистого, с рыжими подпалинами, с залихватски закрученным баранкой хвостом.

Капрал перепрыгнул через поваленный ствол дерева, нырнул в глубокий овраг. Остановился. Шевельнулись чувствительные ноздри.

Этот маршрут был незнаком. А из-за поворота оврага пахло группой «Р»…

Металл… Много металла… Следы разрядов электропушек… Масло… особое масло, которое использовали только в боевых роботах.

Капрал Мак отошел как можно дальше от опасного оврага и обогнул его по широкой дуге. Скорее всего, это робот-охранник, оставшийся после первых лет войны, давно уничтоженный и мертвый, но рисковать капрал не стал. Мертвых людей от живых он умел отличать, а мертвых роботов от спящих — нет.

Спящий робот от мертвого отличается только одним. Последний тебя не убьет.

Уже серело небо, когда капрал Мак вышел к берегу реки. Не останавливаясь, прижал уши и без всплеска ушел под воду. Вынырнул, высунул из-под воды глаза и нос и поплыл, выбираясь на середину реки.

Течение несло его к линии фронта. Несколько километров и он пересечет передовую и выйдет на нейтральную полосу. Там нужно будет пройти еще немного и все. Свои.

Солнце вставало, капрал Мак выбрался из воды, встряхнулся, осушая шерсть, и побежал дальше.

Скоро, уже скоро свои… Стоп.

На земле лежало тело. Пятнистая форма, зажатый в мертвой руке автомат, перевязанное плечо… Разведчик противника.

Перегрызенное горло.

От убитого разведчика тянулся в сторону своих окопов кровавый след. Старый, засохший.

Капрал Мак двинулся вдоль кровавой полосы.

В трехстах метрах лежало еще одно тело. Канин.

Капрал Жан из разведки, пропавший две недели назад.

Мак осмотрел тело. Произошедшее ясно.

Разведчик противника, в стычке с нашими потерял всех товарищей, был ранен и уже на нейтральной полосе наткнулся на Жана. Реакция канинов позволяла увернуться от короткой очереди, но противник был слишком опытным. Хотя от клыков канина это не спасло.

Тяжело раненный капрал полз к своим, пока не умер.

Мак посмотрел на мертвого товарища и сорвался с места. Нужно бежать.

* * *

Штаб размешался в подвалах разрушенной пятиэтажки. Мак пробежал трусцой по коридорам, порыкивая на товарищеские «Привет, Мак», «С возвращением», «Доброе утро». Толкнул лапой дверь.

— Капрал Мак.

Начальник штаба всегда различал канинов, в отличие от многих других, и не просил представиться. С ним было приятно иметь дело.

— Доложите результаты рейда.

Мак сел перед столом начальника, хрипло прорычал и начал доклад:

— Квадрат тридцать семь-тринадцать — новые танки в танковой дивизии. Квадрат двадцать три-пятьдесят — ракетные установки. Квадрат двенадцать-тридцать — склад топлива. Квадрат семь-сорок четыре — боевой робот, активность не установлена. Нейтральная полоса, квадрат три-двадцать девять — мертвый капрал Жан.

— Вот он куда пропал, — вздохнул начштаба, — Зафиксируйте результаты рейда.

Капрал Мак кашлянул и вышел. Человеческая речь давалась канинам с трудом.

Он прошел по коридору мимо запертых дверей, мимо курилки, завернул за угол и протиснулся в маленькую комнатку. Внутри сидели несколько канинов и смотрели на портрет. Мак тоже уселся и начал смотреть.

Портрет немолодого человека, с короткой седой бородой, с усталыми глазами.

Профессор Канин.

Везде, где ни служили канины, они всегда просили устроить им комнату с портретом профессора. Люди шутили, что канины молятся ему.

Канины не умели молиться. Они просто разговаривали с профессором.

Им было нужно.

В комнатке было, кроме Мака, было три канина. Два — из разведки и один незнакомый. Черный, лоснящийся, короткая блестящая шерсть.

Конвойная служба.

Судя по знакам на ошейнике — офицер. Судя по ошейнику — официально.

Во время исполнения обязанностей канины разведки и конвоя ошейники не носили.

«Доброе утро» — рыкнул ему Мак. «Доброе утро» — ответил конвойный.

Среди канинов не было презрения к товарищам, вне зависимости от места службы.

Если ты служишь — достоин уважения. А не служить канины не умели.

Разведчики вышли, вышел конвойный. Мак остался один. Он смотрел на портрет профессора.

Профессор говорил: «Канины не умеют лгать. Не лгите и вы им». Профессор знал свою расу и поэтому он создал канинов.

Потом Мак поднялся и вышел.

Пошел по коридору, проскочил мимо двенадцатилетней девушки из спецназа и только подошел к нужной комнате, как его отвлекли.

— Мак! Помоги. Привели задержанного, а ты единственный поблизости.

Мак двинулся за сержантом. Бухнуло, качнулась земля. Начался авианалет.

Сержант открыл перед Маком дверь в комнату с задержанным.

Дальнейшее заняло секунду.

Задержанный, высокий, в странном черном балахоне, выдернул руки из-за спины.

С лязгом упали на пол порванные наручники.

В руке Черного Балахона начал появляться предмет.

* * *

Кто-то когда-то сказал, что если солдаты встретят то, чего нет в уставе, например, проявление магии, они впадут в ступор и не смогут ничего сделать.

Может, где-то и так. Но боевые солдаты не станут удивляться, как и почему произошло то, чего не может быть, как оказались порваны наручники и каким образом можно достать что-то из воздуха.

* * *

Предмет — жезл, усыпанный разноцветными камнями — еще не успел появиться полностью и походил на голограмму.

Солдаты вскинули оружие и выстрелили.

Мак длинным прыжком пролетел до задержанного.

Клыки сомкнулись на кисти.

В этот момент в здание упала пятисоткилограммовая бомба.

* * *

Капрал Мак открыл глаза. Он был жив. Цел. В странном месте.

Во-первых, он находился не в подвале, вернее, не в том подвале. Судя по всему, это был склеп.

Во-вторых, на полу, отчищенном от пыли, были нарисованы концентрические круги, вдоль окружностей которых нанесены символы. Капралу Маку незнакомые. Также стояли потухшие свечи трех различных цветов и плошки с неизвестной жидкостью. Судя по запаху, кровью.

Мак лежал на задержанном. Мертвом.

Черный балахон, тощее тело, покрытое сморщенной темной кожей. Узкое лицо, острый нос, закрытые глаза.

Мертвый.

Рядом валялся жезл, один из камней, зеленый, разбит пулей. От него поднимается зеленоватый дымок, проникая в ноздри канина.

Мак поднялся на ноги. Нужно определиться, где он. Потом узнать, как он здесь оказался.

Капрал поднялся по ступенькам, толкнул передними лапами дверь и вышел.

Кладбище.

Похоже, небольшого городка. Не заброшенное.

Мак шагнул. Качнулся. Причиной была не контузия от взрыва. Капрал чувствовал себя отлично, слишком отлично для существа, оказавшегося в центре взрыва авиабомбы. Причина в другом.

Все не так.

Солнце светило иначе. Небо — иного оттенка. Трава, цветы, деревья — незнакомы. Гравитация — чуть другая.

Мак лег и положил морду на лапы. Нужно подумать.

В фольклоре людей — а фольклором канины называли все, чему не было живых свидетелей — были истории о других мирах. О мирах, в которые можно попасть после смерти.

Капрал Мак умер и попал в другой мир.

Самое главное отличие от нашего — здесь не пахло войной. Запах цветов, нагретой земли, легкий запах тления. Здесь не было резкой вони тел, разорванных взрывом, отравленных газами, здесь не пахло порохом, электроразрядами, гарью танков и маслом роботов.

На Земле таких мест не было.

Другой мир.

Мак подскочил и медленно побежал к выходу из кладбища, в ту сторону, где были слышны человеческие голоса и шум города.

Узнать, на самом ли деле это другой мир.

Узнать, как попасть обратно.

Вернуться обратно.

В оставленном склепе было тихо, только раздавалось тихое, еле слышное шуршание. Это медленно, скрипя друг о друга, выравниваясь и закрепляясь на положенных местах, срастались разгрызенные кости руки Черного Балахона.

Мертвец сел и открыл глаза. Пустые, бесцветные. Мертвые.

Да, это был странный мир.

По кладбищу бежал пес. Обычный пес, серо-рыжий, пятнистый, с острой мордой и закрученным баранкой хвостом.

Фронтовой разведчик. Капрал Мак. Боец.

Возможно, человек на его месте обрадовался бы возможности сбежать от войны, остаться в другом мире, начать новую жизнь, жизнь без риска погибнуть в любую минуту. Возможно. Но не канин.

Может быть, канины оказались чуть лучше людей, а может быть, они просто были слишком похожи на своего создателя.

По кладбищу бежал капрал Мак. Он собирался вернуться обратно на войну. Его вело то, что заставляет людей бросаться под танки, погибать, прикрывая других бойцов, убивать себя, чтобы не выдать под пы

Во всём виноват Химик

Все произошло из-за Химика, товарищ майор. Точно вам говорю, Химик во всем виноват. Если бы не он — нифига бы не было.

Химик? А, ну да… Химик — это Лешка… как же его… Мы всегда его Химиком звали, фамилию даже и не вспомнить… Столько лет-то прошло… А, вспомнил! Павлов! Или Петров? Какая-то такая фамилия, простенькая: Павлов, Прохоров… Нет, не помню…

Хорошо, товарищ майор. Лешка, — это который Химик, не товарищ Фокин, нет — он с детства был странноватый немного. С этим… со сдвигом. На химии, ага, совершенно верно. Все время что-то химичил, выпаривал, процеживал, взрывал… Взрывал, ага. Я так думаю, что мальчишка, который в химии силен, все ж таки не сможет удержаться, чтобы не взорвать чего-нибудь. Иначе какой смысл?

Вот Леха… в смысле, товарищ Фокин… Товарищ майор, а как мне товарища Фокина называть? Он тогда еще не был ни товарищем… вернее, он был товарищем, но не товарищем Фокиным, а просто товарищем… Понятно. А Лехой можно? А Лешкой? Ясно. Так вот, Алексей, он…

Забыл, что хотел сказать. Ладно, не суть.

Лешка — Химик который — он своими реактивами с первого класса увлекался, ага. Сам тощий, бледный, как картошка в подвале… Ну этот, побег, ну вы поняли… Хорошо. Так вот, он вечно в карманах что-нибудь таскал: порошок, например, который взрывается, если его каблуком ударить. Помните, хлопушки были раньше, такие картонные, один конец бумажкой закрыт, а из другого веревочка торчит? Во-от, если ее расковырять, то получится два картонные кружочка, склеенные, а между ними — взрывчатка и в нее веревка вклеена. Положишь этот кружок на пол, каблуком стукнешь — взрыв, девки визжат… Вот у Химика такие же были, только порошок в пакетике бумажном…

Хорошо, не отвлекаюсь.

Это было… Наверное, в шестьдесят первом, Гагарин в космос полетел… Нет, вру. В шестьдесят втором. Летом. Пятый класс закончили, каникулы уже начались, мы во дворе пропадали днями. Курили тайком, конечно. И… Алексей… тоже курил. А, хотя нет, он после того случая даже не пробовал, как отшибло ему желание.

Так вот. Летом… Нет, число не помню. Я и месяца-то не помню, то ли июль, то ли июнь… Летом. Сидели мы, значит, во дворе компашкой: я, Алексей, Ленка-пацанка, она потом замуж вышла и в Тикси уехала, Серега-Гвоздь, он еще живой, и Аркашка Волков, погиб под Донецком… Нет, Химика пока не было, он потом подошел. Сидим мы, значит, в беседке… была у нас во дворе беседка такая, маленькая, круглая, за кустом сирени, в ней еще старшие парни пиво пили по вечерам. А тогда дело было еще днем, ага, может, даже до обеда… Сидим мы, болтаем о всяком таком разном… Космонавт наш полетел в космос… Нет, не помню, то ли Титов, то ли Феоктистов… Не помню. Вот, значит, сидим, болтаем, и тут Химик подходит. Ребята, говорит, смотрите, чего покажу. И показывает. Бумажку разворачивает, а там — порошок какой-то. Сероватый такой, не пойми на что похожий. Ну, мы думали, опять он какую-то взрывчатку соорудил, говорим, чего это? А он так шепотом «наркотик».

А мы тогда про наркотики слышали, но не сильно так чтобы, все-таки дети еще совсем. Слышали, что от них хорошо становится, но что «хорошо», как «хорошо» — не в курсе. Мы ему: где, мол, взял? Как будто Химик мог их в магазине купить или в аптеке там. А он важно так, син-те-зи-ро-вал. Да, так и сказал, по слогам… Сам, мол. В дедовых книжках рецепт нашел и синтезировал.

Дед у Химика тоже химиком был… Нет, не известный, то ли доцент, то ли декан… Не помню. Убили его на войне, только книжки и остались. Химик-то, который Лешка, он по книгам то всю эту премудрость и изучал.

Мы ему, мол, ну и что? А он: пойдем, попробуем? Ну он всегда был больной до своей химии, говорил, что даже кислоты разные на вкус определять может. Чего их определять: если язык растворился — значит, серная…

Ну, мы пошли за гаражи. Интересно же! Залезли, было у нас там местечко тайное: четыре гаража стоят почти вплотную, а в центре закуток остался, метра так два на полтора. Если в щель между гаражами протиснешься, как раз туда и попадешь. Мы там доски натаскали, лавочки сделали, столик… Курили там, а как же.

Короче, Химик положил порошок на столик, мол, кто первый будет? Мы ему, а сам что? А он, я боюсь, меня в прошлый раз еле откачали. В этом месте нам совсем стремно стало. Сидим, смотрим на эту бумажку… Тут Ле… Алексей и говорит, а, была не была, и раз! Весь порошок себе в рот. Химик даже крикнуть не успел, что его нужно было на кончике языка пробовать. Мы смотрим, а Алексей побелел и брык, на землю упал. Лежит и даже не дергается. Мы к нему кинулись, Серега кричит: «Братва! Он не дышит!». А Алексей и вправду не дышит, лежит, белый, как известка. Химик ему под нос мышьяк сует, в смысле, этот, нашатырь… А может, и мышьяк, кто его знает, чего он с испугу из карманов достал. Не, наверное, все-таки нашатырь — воняло страшно. Не подействовало, Ленка уже хотела искусственное дыхание делать… Честно говоря, я бы тоже в обморок упал, только бы мне за это девчонка искусственное дыхание сделала. Но не успела. Алексей очухался.

Сел, сидит, мы его по плечам хлопаем, спрашиваем, как ты. Он посидел, посидел… Смотрит на нас таким взглядом шальным, как будто впервые видит, и спрашивает, мол, ребята, а вы кто? Тут мы еще больше перетрухали. Кричим, Леха, хватит придуриваться! А он: «А меня что, Лешкой зовут?»

Но пришел в себя потихоньку, встал, качается. Мы его домой отвели, он по дороге вспомнил, кого из нас как зовут, понемногу… Но не все: где живет — забыл, как родителей зовут — забыл, какой сейчас год — и то забыл. Идем, он за меня держится, сзади Ленка ревет, Химик крутится, а Алексей спрашивает, что да кто… Нет, не все забыл: что, в Москве живем — помнил, что Гагарин в космос полетел в прошлом году — помнил… Как в том фильме с Леоновым и Никулиным: «Тут помню, тут — не помню», ага.

Короче, мы его домой отвели, позвонили и убежали. Алексей тогда матери наврал что-то, вроде бы головой ударился или еще что-то вроде, я не помню. Память к нему так особо и не вернулась. Мать его тогда неделю по врачам таскала, а потом успокоилась. Когда в школу пошли, он уже вполне себе бодрый был, всех быстро вспоминал, учителей, предметы, все такое…

Ага, сказалось. Он учиться начал. Нет, Алексей и до этого учился, но, знаете, с холодцом… с прохладцей, да. С четверки на тройку переваливался. А тут прямо-таки вгрызся в учебу. По всем предметам — одни пятерки, и, главное, так легко ему давалось все… И вообще, знаете… Он повзрослел. Нет, не внешне, как был мальчишка, так мальчишкой и остался, ну, вы его видели — сами понимаете, высоким и толстым он никогда не был. Знаете, вести себя стал по взрослому. В шестом-то классе, понятное дело, всегда побеситься хочется, побегать, поорать, просто так… Алексей, до вот этой химической дряни, тоже такой был. А после — нет, как отрезало. Сидит или там стоит, смотрит, как мы носимся, девчонок за косички дергаем, и смотрит там… Как будто мы совсем малыши… Нет, не зазнавался, поболтать о том о сем, дать списать или самому списать — никогда не отказывался…

Спортом Алексей начал заниматься, гантели тягать, гири, бегать по утрам. Стригся он всегда коротко. Мы тогда, если знаете, одинаковые прически носили: коротко под машинку и на лбу — челка. И за эту челку такие бои шли! Не дай бог состричь! Так Алексея это не заморачивало: он свою короткую стрижку с самого детства носил. Ага, с того самого отравления химиковскими наркотиками. Он уже годам к пятнадцати начал выглядеть так, как потом: голова круглая, короткостриженая, плечистый, крепкий, только немного невысокий… Ага, «…плечистый и крепкий, ходит он в белой футболке и кепке…». Ничего, девчонкам нравилось. Имел Алексей какой-то подход к девчонкам, класса с седьмого они на нем начали гроздьями виснуть, к обоюдному удовольствию…

Нет, никаким конкретным спортом не занимался. Как он говорил: «Мне для здоровья, а не для рекордов». Да ему и не надо: помню, гопота местная попыталась как-то нам морды набить, так Алексей так их приемчиками раскидал — любо-дорого. Да не знаю я, где он их изучил, говорил, десантники как-то показали знакомые, а он запомнил.

Да, начал всякие штуки мастерить. Я был у него в гостях — Алексей натащил всяких инструментов, железяк, батя ему верстак подогнал, так он там строгал, пилил, точил… Мне ножик перочинный сделал, с гравировкой… Я его потом на рыбалке потерял. Блесну мог сделать, да…

Ага, свой мультитул он сам и собрал тогда, из старых пассатижей и прочего гов… э… хлама. Через год после того случая, да, в шестьдесят третьем, точно. Ну еще бы не запомнил, это ж у нас в школе сенсация была — ученик седьмого класса получил авторское свидетельство!

Ну а дальше вы знаете: изобретения, свидетельства, фантастические рассказы, роман «Завтра — уже будущее», слава, успех… хех, а могу поспорить, что вы знаете не все, товарищ майор! Правда… А, ладно, товарищ Фокин уже умер, а вы болтать не станете, правда? Не та у вас контора… Сколько изобретений у товарища Фокина, помните? Ха! А в два раза больше не хотите? Почему никто не знает? Кто надо — тот знает! Алексей в школе последние два класса и в институте на первом-втором курсе изобретения свои продавал. Как? Да просто. Приходит к человечку, ректору, декану… нет, не своего института… директору завода, еще кому-нибудь и говорит, так, мол, и так, вам авторское свидетельство нужно? Ну а кому не нужно. Алексей и предлагает — вот вам изобретение, полностью готовое, оформленное, только в Комитет по изобретениям отнести. А вы мне — часть денежек за изобретение. И волки сыты и овцы целы.

Откуда знаю? А вы, товарищ майор, об «Австралии» слышали? Ага, громкий был скандальчик, когда выяснилось, что «настоящие австралийские» джинсы, которые полстраны носило, на самом деле шили под Вязьмой. Я организовал, а Алексей идею подсказал. Я-то на первом курсе за фарцу загремел, вот вышел, а он из армии вернулся, служил… ну, вы помните, где он служил… Встретились, посидели, вот он за бутылочкой чайку мне и сказал, что связываться с иностранцами — глупость глупая, и лучше на самострок переходить. Только делать качественно и марку взять вымышленную, чтобы не просекли. Эх, такими деньгами ворочали… Все во время Реставрации пропало…

Радиотехникой Алексей стал еще до армии интересоваться, еще в девятом классе что-то там паял-собирал-клепал, так то, что в его биографии написано, насчет того, что он во время службы электроникой увлекся — это так, лакировка… После армии он в свой институт пошел, где опять сенсацией стал — курсовой проект студента первого курса — микрокалькулятор! Дальше — новая технология создания микросхем, языки программирования, компьютеры, электронные фотоаппараты, диктофоны… Ага, Алексей, все он продавил. Хотя и говорят, что это все так восхищены его интеллектом были, ха, дудки! Старые перечники, которые тогда в высоких креслах сидели, если бы своей выгоды не чувствовали — хрен бы на что согласились. Ага, приходит к ним студент пятого курса и предлагает начать комсомольскую стройку: построить «почтовый ящик», для организации электронного производства в СССР. И все тут же: ух ты, как же мы сами не додумались! Конечно, Леша, вот тебе деньги, вот тебе люди — только строй! Если бы он еще в школе не навел мосты со своими изобретениями — его бы никто и слушать не стал. А уж если начали слушать… Убеждать он умел, вы же знаете. «Ящик» сначала хотели на Украине строить на Припяти, чтобы, так сказать, одним ударом двух зайцев, но Алексей отказался. Категорически, наотрез, чуть не до скандала. И, знаете, хорошо, что убедил, иначе, когда Украина уходила из СССР — могли бы остаться без производства.

Коммунистом он всегда был убежденным, сначала комсомольцем, потом коммунистом… Капитализм просто ненавидел, за преклонение перед иностранщиной и убить мог. Говорят, что в Гражданскую и убивал… Нет-нет, товарищ майор, все это, конечно, слухи! Распространяемые врагами Советской власти! Не стал бы он убивать… сам… Нет-нет, и приказывать он тоже не стал бы, не стал бы, нет! Пошутил, глупая, дурацкая шутка, простите меня, старика… Уф…

Так… это… водички можно, ага?

В общем, товарищ Фокин не зря в девяносто первом с ЧК связался. Пуго, Язов, прочие — старики, к решительным действиям не склонные. А товарищ Фокин — молодой, энергичный, в состав ЦК буквально год как вошел. Я думаю, старики решили, что если что пойдет не так — на него все и свалят. Ну а дальше вы знаете — сворачивание Реставрации, беспорядки, Вторая Гражданская…

В девяносто пятом, когда Гражданская закончилась, товарищу Фокину уже и альтернативы никакой не было. Никто другой генсека бы не потянул. А он впрягся и потянул. Восстановление народного хозяйства, Вторая Холодная, стычки на границах… Ничего, справились, вытянули… Мы — вытянули. А он… Э-эх… В таком режиме, в каком он жил — удивительно, что до шестидесяти пяти дотянул. Сердце-то не железное…

Химик-то? Да умер еще в семидесятых. В институте какой-то очередной опыт ставил, то ли глотнул что-то не то, то ли нюхнул… Может, на себе эксперимент ставил… В общем, нашли его утром в лаборатории, холодного уже.

Я так думаю, товарищ майор, если бы не Химик — нифига бы у нас не было. Похоже, его наркотик дурацкий Алексею как-то мозги раскрепостил, так что тот думать стал лучше… Наверное. Ну, других причин я не вижу… Какие могут быть другие причины?

Запись беседы с гр. Трифолевым К.А., 1950 г.р. осуществлена в 13:50 01.10.2015 года на электронный диктофон УЗЗ-711 «Неясыть», Комитет государственной безопасности СССР, Москва, пл. Дзержинского, д. 2, каб. 215

Самый невезучий

Степени невезения бывают разные. Согласитесь, потерять кошелек — это одно, а умереть от того, что тебе на голову упал кирпич — совсем другое. Казалось бы, кирпич будет в вашей жизни самой последней неприятностью… Так ведь нет.

Другой человек после такого события уже ни о чем бы не беспокоился, тихо лежал бы в закрытом гробу, под заунывную музыку и плач ближайших родственников. Но я! О, нет, мое невезение продолжилось.

Я попал в другой мир.

Кто-то скажет: «В чем же невезение?» Действительно, многие мечтают о таком событии. Конечно, стать в этом самом другом мире Избранным, Спасителем мира и Победителем… (нужное вписать) — это нельзя назвать «не повезло». Если, конечно, не задумываться о том, что путь Избранного — это долгие пешие походы, усталые ноги, ночевки у костра и нерегулярное питание. О том, что Избранному в конце еще и придется сражаться с Вселенским Злом, которое тоже не расположено облегчать ему задачу, можно и не говорить. Тем не менее, все это можно пережить и остаток дней наслаждаться своим заслуженным званием Героя, Спасителя и Избавителя.

Но мне не так повезло.

Можно еще попасть в другой мир в тело местного жителя. Скажем, короля, принца, графа, герцога… Что, с одной стороны упрощает вашу жизнь (тот же язык не нужно учить), но, с другой — бывший владелец вашего нынешнего тела до вашего поселения жил не в коробочке, оклеенной ватой и наверняка успел завести друзей (которые могут вам не понравится), любовниц (которые будут не в вашем вкусе) и врагов (которым все равно, что лично вы им ничего плохого не сделали). И эти проблемы опять-таки придется решать.

Но и так мне не повезло.

Можно очутиться в теле простолюдина: солдата, горожанина, крестьянина… Проблем у вас будет гораздо меньше, но вы не успеете этому порадоваться: те самые короли, герцоги, графы крайне редко задумываются о своих подданных, решая свои проблемы. Судя по всему, они считают людей фишками огромной и увлекательной игры. Взмахнул король рукой — и выросли вокруг него полки, построились города, мануфактуры, корабли, засеялись поля и заколосились тучные стада. А сколько солдат погибло во имя королевского желания, сколько крестьян было согнано на земельные работы и сколько денег выколотили из горожан сборщики налогов — королям это обычно неинтересно. Если же вспомнить о многочисленных правилах этикета, которые сводятся к тому, что знатному можно все, незнатному же и повернуться страшно, тут же выяснится, что ты не так стоишь и не туда тень бросаешь и вообще воздух тут портишь… Нет, жизнь простолюдина далеко не так замечательна…

Но и настолько мне тоже не повезло.

Думаете, крайним случаем невезения будет полученное в другом мире тело нищего, вора, преступника, раба? Плюсов, даже таких небольших, как у простолюдина, нет, а минусов — хоть отбавляй. Да, это трудно назвать счастливым случаем.

Но мне не повезло еще больше.

* * *

В то утро ничто не предвещало неприятностей. Банально, зато правда.

Будильник в мобильном телефоне не зазвонил вовремя и когда я разлепил сонные глаза, стрелки на настенных часах с вечно молчащей кукушкой — наследство от бабушки — уже бодро показывали половину девятого, а ярко светившее в окно солнце не оставляло никаких шансов на то, что кукушка в часах решила меня обмануть и за ночь перевела стрелки на пару часов вперед.

Пулей вылетев из-под одеяла и схватив мобильник. Черный экран говорил о том, что аккумулятор живет своей жизнью. Если в моем прежнем телефоне можно было еще пару дней проходить с минимальным уровнем разряда батареи, то этот телефон, с вечера заряженный на четверть, за ночь благополучно сожрал остатки заряда и ушел в анабиоз, как космонавт, летящий к Альфа Центавра.

Одной рукой я чистил зубы — не просто рукой, разумеется, а рукой, вооруженной щеткой — а второй включил телефон и набрал номер начальника:

— Сергей Иванович, я задержусь на пару минут.

— Хорошо, Крис.

Крис — это я. Нет, я не девушка и это не имя — упаси бог — всего лишь школьное прозвище, после того, как в пятом классе на Новый год я играл Христофора Колумба. С тех пор меня так и звали — Христофор, Христ, Хрис, а затем просто Крис.

Разрядившийся телефон — вовсе не предвестник неприятностей. Потому что по различным причинам я опаздываю на работу примерно пару раз в неделю. Ненадолго, минут на пять, максимум десять, но регулярно. Серега Иваныч уже привык.

Сколько себя помню, мне не везло всю мою сознательную жизнь.

В пятом классе я проболел больше месяца, потому что на зимних каникулах провалился под лед, вытаскивая из проруби соскользнувшего щенка.

В седьмом классе насмерть разругался с учительницей математики, из-за того, что помогал одноклассникам решать задачи на контрольных и в итоге закончил год с еле-еле натянутой тройкой.

В девятом классе мы с друзьями пошли в многодневный поход на байдарках. Угадайте, кто сломал ногу в последний день похода?

На выпускном вечере я пошел провожать одноклассницу, нарвался на поддатых парней, и дело закончилось сломанным носом и грязной одеждой, заляпанной кровью. А девчонка убежала.

И это не вспоминая о многочисленных шрамах, ожогах, царапинах, ссадинах и шишках. А также опозданий на уроки, работу и поезда.

Невезучий я до крайности.

Откуда мой начальник знает мое школьное прозвище? Ну так у самого невезучего человека может быть серьезный и умный одноклассник, который возьмет его на работу, помня о списанных контрольных. В бухгалтерию. Единственный мужчина посреди дюжины женщин в возрасте от восемнадцати до сорока. К концу рабочего дня у меня в ушах стоит постоянный звон и возникает острое желание подтянуть колготки.

* * *

Схватив вместо завтрака кусок сыра, не ломтик, а именно кусок (а что? Я люблю сыр), я выскочил на улицу.

До начала рабочего дня — двадцать минут. До работы — три остановки на автобусе или на маршрутке. То есть, если повезет, то те же самые двадцать минут. Но это если повезет. Как вы понимаете, на везение я рассчитывать не мог.

Эхма… Хорошая пробежка еще никому не вредила.

Я, долго не раздумывая, тронулся с места и побежал в сторону работы легкой трусцой. Опаздывал я частенько, так что натренироваться в беге успел.

Левой-правой, левой-правой, раз-два, раз-два. Конечно, бегущий человек в джинсовом костюме и белых кроссовках вызывает некоторое недоумение прохожих, но что поделать? Я не голышом бегаю, ничьих религиозных или национальных чувств не оскорбляю — кроме разве что чувств членов секты Рональда Макдональда — прохожих не толкаю, на ноги не наступаю, на землю не сбиваю, да и бегу я не столько по улице, сколько дворами и переулками, где прохожих не так много. Поверьте, маршрут давным-давно вычислен по карте и неоднократно опробован.

Раз-два, раз-два. Дождь, ливший всю ночь и затихший было к утру, заморосил снова.

Это Питер, детка.

Раз-два, раз-два.

Маршрут вышел на более оживленную улицу и пришлось перейти на быстрый шаг, лавируя между прохожими. Я обогнул девушку в белом плаще и пронесшаяся машина не преминула обдать меня грязной волной из лужи. Девушка ойкнула, но весь заряд достался мне.

— Чтоб ты и в постели таким же скорым был, — проворчал я, на секунду задумавшись.

До начала работы — десять минут. Возвращаться — опоздаю и сильно. А на работе у меня есть запасная одежда, костюм и белая рубашка, на случай неожиданного праздника…

Решено. На работу.

Напевая про себя привязавшуюся песню «Прекрасное далеко», я побежал дальше, мимо старого дома, прикрытого огромным полотнищем с нарисованными красивыми окнами.

Это было ошибкой.

Моей последней ошибкой в жизни.

В этой жизни.

Малолетки, которых школа почему-то не воспитывает, а родители слишком заняты, чтобы обращать свое внимание на собственных детей, часто лазали по этому зданию, бросаясь кирпичами в проезжающие машины. А что, смешно, наверное, когда автомобиль, перед которым разлетелся на куски кирпич, резко тормозит, а водитель выскакивает и бессильно ругается.

В этот раз машин не было. И кирпич угодил в меня. Точно в голову.

* * *

Я не чувствовал головы. И ног. И рук. Я вообще ничего не чувствовал. И перед глазами плыла муть и серые пятна. Серые как…

Крысы.

Зрение резко сфокусировалось.

На меня, прямо на мое лицо, смотрели две крысы.

КРЫСЫ!

Причем обе были величиной с меня самого.

ГИГАНТСКИЕ КРЫСЫ!

Я медленно попытался отползти назад. Сердце колотилось быстро-быстро. Крысы, сидящие на задних лапах с интересом следили за мной.

— Ты как, браток? — спросила правая.

ГОВОРЯЩИЕ ГИГАНТСКИЕ КРЫСЫ!

Я вскочил, задыхаясь, покачнулся, запутался в хвосте и упал на четвереньки.

Запутался… В ЧЕМ?!

Я осторожно посмотрел на себя. И все понял.

Крысы вовсе не были гигантскими.

Они были ростом с меня. С нынешнего меня. Мы втроем находились посреди огромного — для меня — деревянного стола.

Левый крыс — поверьте, с крысами пол определить очень легко — облокотился о сырный круг и посмотрел на правого:

— Чего это он?

Я заорал и рванул подальше от них.

* * *

По поверхности стола, стоявшего в задней комнате трактира «Три угря» бежал, отчаянно вереща, крупный серый крыс, который еще минуту назад опаздывал на работу.

Медленное течение тихой реки

Меня зовут Халаш Андраш, пуговичных дел мастер в небольшом городке Эрод провинции Хатар государства Хабору, что находится на левом берегу материка Вилаг. Наш мир называется Юрес. Не слыхали о таком?

Возможно, если вы когда-нибудь проезжали через наш городок, вы обращали внимание на мои пуговицы, маленькие изящные вещички, вышедшие из мои пальцев, на склоне лет, увы, скрюченных возрастом и болезнями. Если же вы присматривались к одежде местных жителей, то, конечно, мои пуговицы вы видели. Любые, какие угодно господину покупателю: коричневые роговые, светло-желтые деревянные, зеленые стеклянные… Мои пуговицы известны всему городку, каждый горожанин хоть раз да покупал у меня мои маленькие изделия, для камзолов почтенных горожан или для грубых рабочих курток рыбаков или каменщиков, для нежного девичьего белья или для забавных детских рубашек.

Иногда я люблю прогуляться по улочкам нашего города. Резная трость постукивает по булыжникам, мои башмаки, стачанные сапожником Пата Игнацем, медленно шаркают по мостовой, узкие окна высоких домов, казалось, смотрят на меня из-под черепичных крыш. Весь город Эрод выглядит как красивая игрушка, оставленная ребенком на зеленом берегу речки Ювег: узкие улочки, на которых всегда царит полумрак, такой приятный в летнюю жару, круглая площадь, на которой по выходным дням и праздникам разворачивается шумный и цветастый рынок, городская ратуша, чья башня видна с любого края городка, маленькие уютные кофейни, пивные, где официант всегда наклонится к тебе и шепнет на ухо «Пива?» прежде чем принять любой заказ, мастерские, из открытых окон которых доносится звон металла, шорох сминаемой глины или же терпкий запах столярного клея.

Прохожие, неспешно прогуливающиеся по улочкам, при виде меня приподнимают шляпы: «Добрый день, господин Халаш», «Как ваше здоровье, господин Халаш?», «Как дети?». Иногда я просто киваю в ответ, если вижу, что человек занят и ему недосуг беседовать со старым ворчуном. Иногда же завязывается короткий разговор, о видах на свадьбу дочери местного рыбака Миксы или же о том, что молодого Шеля Домонкоша опять видели пьяным.

Меня, Халаша Андроша, знает весь город. Но на самом деле меня зовут иначе.

Я — не местный житель, и родился я вовсе не в Эроде. Я и вовсе не из этого мира.

Когда я, успешный молодой человек из Москвы, внезапно для самого себя оказался в мире Юрес, мире, казалось навсегда застывшем в нашем девятнадцатом веке, я разумеется не обрадовался. Но потом, решив, что сделать лимонад можно даже из такого лимона, я попытался стать местным магнатом. Попытался…

Вопрос с документами решился на удивление просто: меня приютила в своем доме кухарка госпожа Тендер Ирэн. Когда же странный молодой человек в необычной одежде научился говорить по-человечески — русский язык госпожа Тендер совершенно не понимала — смог растолковать, что он иностранец, то моя добрая хозяйка пошла к бургомистру, который был двоюродным братом школьного приятеля ее покойного мужа и попросила для меня документы и вид на жительство.

Жить на попечение доброй женщины было стыдно, да и заработать деньги для реализации моих планов было просто необходимо. Поэтому я и начал делать пуговицы на продажу. Заработок небольшой — сейчас у меня мастерская — но он был.

Вспомнив и начертив в купленной для такого случая толстой тетради чертежи нескольких полезных механизмов, я попытался было предложить местным мастеровым изготовить их на продажу. И тут-то я понял, что тихий уют маленького городка сродни тягучей патоке, в которой тонут все местные жители. В которой начал тонуть и я.

Нет, мастеровые не отказывали мне в изготовлении. Просто все мои изобретения становились всего лишь забавными поделками, аттракционами, давшими мне славу чудака.

Зачем делать керосиновые лампы? Ведь свечи дешевле. Зачем нужна швейная машинка? Ведь швее привычнее пользоваться иглой. Зачем нужно электричество? Зачем… Зачем… Зачем…

Сначала мне казалось, что виной всему тихое провинциальное безразличие. Но выбравшись однажды в столицу, я понял, что патока остановившегося прогресса затянула весь мир. Мои изобретения нарушали установившийся порядок, а значит никому не были нужны.

Я пытался. Я старался. Я доказывал… Я смирился.

Вернулся в Эрод, продолжил изготовление пуговиц, женился на тихой девушке Маргите. У нас появились дети. Потом внуки, правнуки…

Я продолжал рисовать в своей старой тетради чертежи изобретений, никому в этом мире не нужных. Иногда делал веселые игрушки с механическим заводом. Делал и думал: «Может быть, это и правильно? Может быть, мир вот таких тихих городков, прячущихся в прибрежной зелени и есть рай? Может быть, здесь не нужно ничего менять?»

Я прожил пусть не бурную, но долгую и счастливую жизнь в окружении многочисленных родственников.

А потом началось Вторжение.

И мои рисунки в старой тетради очень бы пригодились.

Но я к этому моменту уже два года как умер.

От старости.

Какая незадача

«Ах, какая незадача!». По статистике, еще ни один человек, падающий с крыши, не произнес этих слов. Несмотря на то, что они гораздо точнее описывают произошедшее, чем то, что произносят в остальных случаях.

Я медленно, осторожно поднял ногу, потер подошву о кровлю, оттирая следы пластилина, поставил ее, убедился, что кроссовок больше не скользит и только после этого отцепил побелевшие пальцы от кстати подвернувшейся антенны. Мне вовсе не хотелось вносить новые данные в статистику. Кому это вообще пришло в голову лепить пластилин на крышу?! Почерневший от непогоды и подтаявший на солнце, он был просто идеальной смертельной ловушкой для любителя полазать по крышам. Например, для некоего Ахмеда Карловича. То есть, меня.

Если услышав мое имя (и не обратив внимание на отчество) вы представили этакого бородатого горца в красных мокасинах и высокой папахе, то вы попали пальцем не то, что в небо, а прямо таки в центр Галактики. Внешне я похож на своего отца, а того звали Карл Францевич Ниссе и был он чистокровнейшим немцем: высоким, мосластым, с пшенично-светлыми волосами и ярко-голубыми глазами. Хотя сейчас на плакат «Молодежь, вступай в Гитлерюгенд!». А имя… Папа назвал меня в честь своего старинного приятеля, чеченца, с которым они вместе служили, потом — дружили и умерли оба в восьмидесятые, не дожив до момента, который мог поколебать их дружбу…

Что я делаю на крыше? Ну, как бы вам сказать… Хобби у меня такое. Возможно, оно не такое уж и редкое, и где-то есть целые клубы таких же ненормальных как я. Возможно, у американцев даже есть специальное название для моего увлечения. У них, по-моему, для любого сумасшествия есть свое персональное название, даже для кручения ручки между пальцами. Пенспиннинг, если кому интересно.

Я люблю пить чай на крыше.

Иногда, когда у меня неважное настроение, я беру свой рюкзачок, в котором уютно располагается термос с чаем, кружка, блюдце, раскладной стульчик, раскладной же столик, и отправляюсь гулять по городу. Выбираю здание, которое мне приглянется, и забираюсь на крышу. Ставлю стульчик, раскладываю посуду и пью чай. Особенно хорошо пьется вечером. Ветер, темнеющее небо, играющий красками рассвет…

Сегодня мне почему-то захотелось влезть на крышу одного старого домика, где-то начала века… в смысле, начала двадцатого века. Вообще-то я не очень люблю такие дома, предпочитаю современные многоэтажки — там плоские крыши, можно с удобством разместиться. А на старинные крыши нужно вылезать через слуховое окно, осторожно карабкаться на конек, сидеть на нем, постоянно балансируя…

Я подложил под себя куртку, сел на конек и привалился спиной к дымовой трубе. Хотя, нет. Очень даже хорошо.

Солнце потихоньку садилось, дул теплый ветер, рядом со мной шелестели верхушки тополей. Я прихлебывал ароматный чай с вишневым вареньем и наслаждался жизнью.

Хорошо.

Однако пора и честь знать.

Уложив вещи в рюкзак, я начал потихоньку спускаться к слуховому окну… И опять наступил на растаявший пластилин.

«Ах, какая незадача…» — подумал я, падая с крыши.

Запорол всю статистику.

* * *

— Ах-ха!!!

Я подпрыгнул на кровати, перевернулся в воздухе и упал на пол. Серый асфальт медленно растаял перед глазами.

Уф, приснилось, что ли?

Я посмотрел на короткие толстые пальчики своей руки и понял, что не приснилось.

Во-первых, пальцы явно были не мои. Во-вторых, доски пола, на которые я опирался этими самыми пальцами, тоже были не мои. Эти доски были слишком грубо обструганы, чтобы походить на мой серый ковролин.

Я встал, похлопал ладонями друг о друга, обтряхивая пыль, и огляделся.

Хм, симпатичный домик…

Дощатый пол, дощатый стены с небольшими квадратными окошками, дощатая дверь, вроде той, что делают в сараях, только более аккуратная и выкрашенная коричнево-красной краской… Что за окнами — не видно, потому что они страшным образом запылены, видно только, что снаружи — светло, а, значит… О, зеркальце.

Подпрыгивая, я подскочил к висевшему на стене квадратному зеркалу с чуть отбитым правым нижним уголком. Посмотрел на самое себя.

Хм…

Отражение показало мне симпатичного парнишку, невысокого, чуть толстоватого, на вид так лет от двенадцати до семнадцати. Рост, конечно, маловат, метра полтора, но это не смертельно. Круглое как блин лицо, с румяными щечками, маленьким, усыпанным темными веснушками, носиком-картофелинкой и веселыми глазками кошачьего цвета. По бокам торчали уши, похожие на вареники и венчало это вот все копна лохматых волос, обжигающе-рыжих.

Замечательно выгляжу!

Я немного покрутился перед зеркалом, разглядывая себя. Клетчатая рубашка-ковбойка с ярко-красным медальоном на груди, широкие синие джинсы, светло-коричневые ботинки на толстой подошве, с круглыми носами.

Да я крут!

Крутанувшись на каблуке, я радостно хлопнул в ладоши и посмотрел вокруг. Что тут у меня еще есть хорошего?

Хорошего — чтобы прям ХОРОШЕГО — было не очень-то и много. Зато всего остального было много. Нет, не много. МНОГО. МНОГО!

Внутри домика был сколоченный из толстых досок топчан, тот самый с которого я шлепнулся после пробуждения. На топчане лежал толстый полосатый матрас, сбитое комом одеяло и подушка, похожая на лягушку. Подушка — на лягушку, забавно! Был еще стол, сбитый из еще более толстых досок. И табуретка, которая, похоже, была вырезана сразу из цельного пня.

На это обстановка заканчивалась и начинался хаос. Везде — на столе, на табуретке, на полу, на вбитых в стену гвоздях и даже под потолком — висели… висело…

Там было все. Все и сразу.

Молоток лежал рядом с чайными чашками, ложки торчали из коробочки с гайками, рядом с биноклем висела двуручная пила, рядом с кожаной курткой — пакет с сушеной рыбой, возле бутылки с керосином на столе валялся пирожок… О, пирожок!

Подцепив его — с капустой, мм… — я продолжил осмотр своего жилища…

Тут мой холодный немецкий разум, наконец, смог достучаться до своего хозяина.

Все это было НЕЕСТЕСТВЕННО.

Я — не рыжий мальчишка с хитрыми глазами. Я — спокойный, хладнокровный, где-то даже меланхоличный тридцатилетний мужчина, волосы у меня светлые, рост, под два метра, живу я не в захламленном домике, а в однокомнатной квартире и вчера я вообще-то умер.

Я замер на секунду, пытаясь найти где-нибудь в глубине себя хотя какие-то переживания по этому поводу.

Абсолютно ничего.

Мне на данный момент было плевать и на собственную смерть и на непонятное превращение и перемещение. Просто и безыскусно — наплевать.

Все, что вызывало во мне эмоции — вкуснецкий пирожок!

Подпрыгивая на одной ножке, я подошел к столу и принялся рассматривать все, что на нем валялось, чтобы найти еще что-нибудь перекусить.

Разум попытался проанализировать происходящее.

Я — в другом теле. Как это произошло — в данный момент неважно. Важен сам факт — я в другом теле. А другое тело — это не просто другая внешность. Это другая биохимия, иной гормональный фон, даже иной темперамент. Следовательно, эмоции, характер, поведение могут отличаться от привычных очень сильно. Какой отсюда следует вывод?

Нужно съесть вон ту грушу!

Чавкая сочной грушей, извлеченной из чайника, я продолжил методично обследовать свое логово. Кстати, а что это за медальончик у меня на груди?

Круглый, ярко-красный, чуть выпуклый… Я попробовал его поднять и неожиданно понял, что эта штуковина — вовсе не медальон.

Медальон — это то, что висит. Штуковина — прикреплена к моей груди.

Некоторое время я попыхтел, пытаясь подцепить ее пальцами и отковырять — безуспешно — потом махнул рукой и нажал на нее.

Штуковина оказалась кнопкой.

Она ушла чуть вглубь и звонко щелкнула.

У меня за спиной послышалось легкое жужжание. Забавно. Что это там такое?

Ощущая небольшую вибрацию между лопатками и чувствуя неожиданную легкость во всем теле, я подскочил к зеркалу и повернулся к нему спиной. Извернулся, пытаясь рассмотреть, что это там такое жужжит.

Увиденное вызвало у меня взрыв смеха.

У меня на спине весело крутился маленький пропеллер.

Я превратился в Карлсона! В Карлсона, который живет на крыше!

Я оттолкнулся ногами от пола и взмыл в воздух, чуть не сбив свисавшую с потолка керосиновую лампу.

В Карлсона, который умеет летать!

Класс!

* * *

Прошла неделя, как я застрял в этом богоспасаемом месте, в облике рыжего парнишки с винтом на спине. И вот, что я вам скажу, ребята…

Я — не Карлсон.

Есть тут свои приметы.

Во-первых, я, кажется, не человек. Нет, конечно, кнопка на груди и пропеллер на спине на это и без того ненавязчиво намекают, но и без того многое говорит за то, что я — не человек.

Я умею летать! Это здорово! Если вы никогда не пролетали этак неторопливо вдоль улицы, поглядывая вниз на проезжающие машины и облетая ветви растущих деревьев — вы никогда не поймете, насколько это классно! Причем, хотя летать я могу только с включенным пропеллером — аэродинамика, мощность и прочие технические заморочки не имеют к моему полету никакого отношения. Если я сосредоточусь — я даже могу сделать так, что винт будет вращаться совершенно бесшумно. А я при этом все равно буду летать. И второй винт на хвосте как у вертолета мне совершенно не нужен.

Меня не видят люди. Я — невидимка. Причем не в буквальном, физическом смысле, как бедолага Гриффин, а, скорее, что-то вроде Гарри Поттера с его плащом. Сам себя я прекрасно вижу в любое время, а вот люди меня не видят и не слышат, несмотря на вполне отчетливое тарахтение пропеллера. Для эксперимента я влетал в открытое окно квартиры и размахивал руками перед лицами обедающей семьи. Ноль эмоций. При этом у меня есть отчетливое ощущение, что если я захочу, то смогу «показаться», в смысле, сделать так, что меня увидят. Еле сдержался — не хватало, чтобы кого-то дернул инфаркт при виде материализовавшегося посреди комнаты летающего толстячка.

Из неприятного — я не могу брать чужого. Буквально. Вернее, если я собираюсь взять вещь, как писали в милицейских протоколах, «без цели хищения», просто для того, чтобы повредничать — все прекрасно берется, перетаскивается, перепрятывается. Если же я хочу взять что-то для себя… Ах, какой пирог стоял на том окне, мм… Свежеиспеченный, с узорами, вылепленными из теста, с начинкой из ягод… Объедение! Было бы, если бы я смог утащить хоть кусочек. Ароматный, аппетитный, божественный пирожок проскальзывал у меня между пальцами, даже не шевелясь. Мне не удалось тогда отщипнуть от него даже крошечку… Э-эх… До сих пор жалко. Аналогичная неудача постигла меня со здоровенным хрустальным шаром, который мне захотелось утащить к себе в дом. Фиг. Мои пальцы просто проходили насквозь, как будто я внезапно оказался призраком. И хотя это было весело — я остался без шара. Правда, после некоторого количества натурных экспериментов, я выяснил, что могу беспрепятственно тырить и употреблять в любых количествах только одну вещь. Молоко. Почему — не знаю. Зато, в процессе экспериментов я обнаружил способ, как точно так же беспрепятственно брать все, что мне понравится. Если бы я знал этот способ, когда хотел утащить тот милый пирожок, эх… А ведь все было так просто: чтобы взять все, что захочешь, нужно оставить взамен деньги. Причем сумма совершенно не зависит от стоимости утащенного — достаточно одной хотя бы самой мелкой монетки. Были тут в одном месте монеты… В смысле, фонтан… Фонтан, вернее, не был, он и сейчас есть… Тьфу. Короче, на одной старинной площади здесь есть фонтан. Такая каменная девушка с кувшином на плече. А из кувшина в каменную чашу стекает вода. Вот в эту самую чашу народ — туристы, надо полагать — кидают монетки. Мелкие, конечно — какой дурак станет бросать хорошие деньги. И вот эти самые монетки я и подбираю. Видимо, считается — не знаю, правда, кем — что они уже ничьи и я могу их взять.

Кстати, о монетках…

Вторая причина думать, что я не Карлсон — это город. Любитель плюшек и варенья проживал, если мне не изменяет память, в Копенгагене. То, что вокруг меня — не Копенгаген, не Швеция и вообще не Земля. Нет, конечно, на первый взгляд все похоже на Швецию, какой ее представляют те, кто там никогда не был — я, например — старинные дома на узких улочках, заросших деревьями, острые черепичные крыши, маленькие балкончики, тихо шуршащие машины… Есть и современные дома, широкие проспекты, парки, супермаркеты, есть даже пара небоскребов, льдисто-голубоватых, похожих на «Газпром-Сити» в Петербурге… И все-таки это не Швеция.

В Швеции, по-моему, говорят и пишут по-шведски. Я на этом замечательном языке знаю только два слова «Нихт ферштейн». А вот то, что говорят местные жители, я прекрасно понимаю… Обратили внимание, я сказал «говорят»? Правильно. Потому что то, что здесь пишут, я не понимаю ничерта! Алфавит не похож ни на что знакомое и при этом похож и на кириллицу и на латиницу сразу. Если кто смотрел мультфильм «День рождения Алисы», помните, там был колеидианский алфавит? Вот, точно такая же мозговывихивающая чертовщина. Так что я таперича неграмотный.

Чтобы разобраться с алфавитом, я даже один раз прокрался в школу. Попал на урок арифметики и неожиданно выяснил, что я еще и считать не умею. Нет, вернее, умею, только не по-здешнему. Здесь в ходу четырнадцатиричная система счисления. Почему? Вот честное слово — понятия не имею!

Мне даже не удалось выяснить, как называется это самое «здесь», среди которого я нахожусь. В разговорах местные аборигены эти названия не упоминают. Может название страны и города где-то и написано, в газетах, например, но я прочитать не могу. К тому же, эти самые газеты почему-то печатают заголовки не вверху, а внизу страницы, из за чего я некоторое время недоумевал — почему газеты в киосках лежат вверх ногами.

Если абстрагироваться от всего этого — вполне себе замечательный городок, тихий и спокойный. Драконы не летают, волшебники только в кино, роботов не видел… Вернее, видел, но только в магазине игрушек.

Я снялся с крыльца своего домика — на крыше, а как же — и полетел над улочкой. Настроение было приподнятое и подпрыгивающее: мои карманы плотно набиты монетами из кошелька, который какой-то раззява-таксист выронил из кармана на тротуар. Я подождал пока он отойдет подальше и коршуном налетел на свою законную добычу. Ну все, пирожки, держитесь!

Да и вообще, я теперь стал до крайности развеселой личностью, которую расстроить надолго не сможет даже, наверное, апокалипсис.

Чувствуя внутри себя брызжущую и искрящуюся пузырьками веселость, я сделал мертвую петлю, рухнул вниз в крутое, до холодка в кишках, пике, прошел на бреющем над крышами автомобилей, увернулся от желтопузого автобуса, взмыл вверх, сделал два лихих виража…

И замер.

Мир вокруг меня резко сузился до одного-единственного окна. В котором сидела одинокая грустная девочка.

Я подлетел поближе и присмотрелся к ней. Лет одиннадцати, тоненькая, как соломинка, со светлыми волосами, стянутыми в конский хвост, и огромными глазищами. С такими ресницами, что, казалось, сейчас взмахнет ими и полетит. Девочка сидела на подоконнике, обхватив острые коленки, и печально смотрела вдаль. Вернее, смотрела она на меня, просто не знала об этом.

Моя нынешняя хулиганистая и бесшабашная натура возмутилась. В мире, где живет такой веселый и замечательный я, не должно быть грустных людей! В особенности — детей!

Недолго думая — в теперь вообще не склонен к долгим размышлениям — я «показался» девочке и пролетел мимо ее окна. Сначала в одну сторону, а потом в другую.

Она только на втором пролете подняла взгляд посмотреть, что это там так жужжит, и увидела меня. Увидела и ее глаза, и без того большие, стали такими огромными, что все анимешные девочки дружно вышли покурить.

— Привет! — я помахал ей рукой и шлепнулся на подоконник — Можно к тебе приземлиться?

— М-м-м… — сказала девочка.

— Ты что, — спросил я — ириски ела?!

— Нет, — удивилась девочка, — а почему ириски?

— Мычишь так, как будто они тебе зубы склеили. Ну? И чего ты сидишь?

— А… — девочка явственно растерялась, — А что нужно делать?

— Вежливые девочки здороваются.

— Зд-дравствуйте.

— Замечательно. Как тебя зовут?

— Меня зовут Севан Севансон. Но мама и папа называют меня Глазастик.

— Да ты что?!

— Д-да, — Глазастик испуганно заморгала.

— Хорошее имя.

Мы посидели немного, глядя вниз на улицу.

— А как тебя зовут? — робко поинтересовалась девочка у меня.

Как зовут, как зовут…

— Меня, — широко улыбнулся я, — зовут Карлсон!

Ничейные земли

Ущелье было перекрыто высокой бетонной стеной. Широкая железнодорожная колея подходила к стальным воротам в стене и уходила за них. Два бетонных пулеметных гнезда направляли хищные рыльца стволов в сторону, откуда мог появиться противник. Бравые солдаты в камуфляже, бронежилетах, касках, увешанные оружием, гранатами, ножами, были готовы в любой момент отразить опасность.

Каталина Фолиан, журналистка еженедельника «Уолкер», поежилась. Идея отправиться в Ничейные Земли — одной! Без охраны! — уже не казалась ей такой уже замечательной, какой выглядела из теплого кабинета столичного здания редакции. Нет, Каталина не была домашней девочкой, в свои двадцать пять она успела побывать в командировках в различных жарких местах, бывала и под пулями. Но одно дело — война, и совсем-совсем другое…

Ничейные Земли.

Еще задолго до времен владычества партии и вождя Уго Камино здешние земли, протянувшиеся с севера на юг между двумя горными хребтами, назывались Васио, и жили на этих огромных пространствах только дикие кочевые племена. После того, как Васио перешли под власть императора, кочевников согнали с их земель в резервации, чтобы они не мешали расселять безземельных крестьян. В тех резервациях кочевники благополучно и вымерли от пьянства и болезней. Разумеется, виноваты в этом были они сами. А земли их исконного проживания остались пустыми, потому что безземельные крестьяне особого желания переселиться в степи не выказывали. Земли здесь были не очень-то плодородными, полезными ископаемыми Васио тоже не радовал, так что до прихода к власти партии огромные пространства — до пяти тысяч километров в длину и до тысячи километров в ширину — оставались практически безлюдными.

В партийные времена — в особенности при Уго Камино, отличавшемся редкостной практичностью — Васио потихоньку начало оживать. В пустынные земли переносились военные базы, секретные институты, производства, то есть все то, что требует отсутствия лишних глаз. Какой шпион потащится в голые степи, где каждый новый человек на виду, а от города до города — полтысячи километров? Вот и процветало там потихоньку тайные исследования, производство химического, атомного, бактериологического, биологического оружия, опыты над людьми, в особенности над политзаключенными. До поры до времени о том, что происходит в Васио, ходили только слухи. Точной информацией обладали только партийные чиновники, имевшие соответствующий допуск. А последние два десятка лет — остались только слухи…

После смерти вождя Уго Камино и начала беспорядков и борьбы за власть о Васио как-то позабыли. Никакой прибыли от этих земель не смогли добиться даже партийцы, Васио требовала только вложений, плодородной земли — нет, полезных ископаемых — нет, производства — нет. Остались разве что военные тайны, но кому они нужны, когда войска вероятного противника ходят парадом вместе с нашими войсками? Тогда, чтобы купить военную тайну, не нужно было ползти за тысячи километров, достаточно было прийти в военное министерство.

Нет, разумеется, войска новой власти попытались было войти в Васио, тем более, что соседи, воспользовавшись заварухой, решили сделать то же самое. Местные жители заявили о том, что они остаются верны партии, а сепаратистские выходки тогда не особо приветствовались, тем более под синим партийным флагом. Но финансовый кризис, обвальная инфляция, народные волнения, цепь землетрясений — тогда трясло и соседей и нас, даже столицу — бунты сторонников партии, на подавление которых нужны были войска, все это привело к тому, что Васио осталось без власти. И вот тут произошло…

Скорее всего, виной были те самые землетрясения. На свободу вырвалось все то, что таилось за стенами секретных заводов и институтов. Радиация, вирусы, бактерии… После этого соваться в Васио никто не рисковал. По обоюдному договору нашей и соседней страны Васио стала нейтральной территорией. Она окончательно превратилась в Ничейные Земли.

Вот уже двадцать лет соваться в земли, населенные мутантами, опасными зверями, выведенными в военных лабораториях, одичавшими прежними жителями, сбившимися в банды, осмеливались только «эксплорадоры» — отчаянно смелые люди, отправлявшиеся в экспедиции в Ничейные Земли, чтобы раздобыть там остатки прежних лет: оружие с военных складов, боеприпасы, данные из лабораторий, предметы с секретных заводов, так называемые «артефакты». Только они знали, что происходит там, в Ничейных Землях. И вот теперь она, Каталина Фолиан, бесстрашная журналистка, смело отправляется туда, что…

— Кейт!

Каталина чуть не завизжала. Ну нельзя же так подкрадываться к задумавшейся девушке! И кто тут может знать ее по имени…

— Дэн?!

— Он самый, собственной персоной!

Бывший жених, которого Кейт бросила после того случая с подружкой, сейчас белозубо улыбался ей. Здесь, на границе с Ничейными Землями?

Журналистка оглядела его серо-синий комбинезон, задержалась взглядом на висящем на бедре тяжелом пистолете «Алкон Негро»…

— Дэн, ты что, эксплорадор?

— Совершенно верно! — бывший жених хлопнул себя по нашивке с синей головой орла, — Я и еще несколько моих парней, — неподалеку стояло еще несколько мускулистых, коротко стриженых ребят, одетых в такие же комбинезон и вооруженных винтовками «Вибора» — сегодня мы отправляемся в Ничейные Земли. У нас есть один оч-чень выгодный заказ…

— Но, Дэн, ты же был военным…

— Армия платили мне слишком мало, а требовала слишком много! Для таких людей, как я, Ничейные Земли — лучшее место для того, чтобы как следует повеселиться. За этими горами, Кейт, есть только один закон — кто сильнее, тот и прав! Постой. А что здесь ТЫ делаешь?

— Я тоже еду туда.

— В Ничейные?! Ты с ума сошла?! Да ты не протянешь там и двух дней!

— Ты преувеличиваешь, Дэн, — мягко сказала ему Кейт, — Там ведь живут люди, местные жители. Там даже ходит поезд между поселениями…

Журналистка указала на зеленый железнодорожный вагон, стоящий на путях:

— Редакция оплатила мне аренду старого вагона-люкс, еще партийной постройки. Сегодня подойдет поезд с той стороны, мой вагон подцепят к нему и отвезут к одному из поселений…

— К какому?

— Мадера Роха.

— Мадера Роха? Знаю. Там можно раздобыть вот такие штуки, например.

Дэн подкинул на ладони небольшую черную коробочку.

— Батарейка. В отличие от наших они могут работать несколько дней. Все наши приборы на них работают.

— А почему у нас такие не выпускают?

— Потому что они ядовитые.

— Понятно… Значит, ты знаешь Мадера Роха?

— Ну… Да, можно сказать, что это одно из цивилизованных мест. По крайней мере, там не балуются людоедством…

— Дэн, прекрати меня пугать, — Кейт ударила кулачками парня в грудь, — Тамошние жители пообещали здешним военным, что будут меня охранять. Жить я буду в вагоне, там есть запас еды и воды, еще у меня с собой предметы для обмена с местными жителями, консервы там, гречка. Есть даже запас старых партийных песо, мне говорили, они там еще в ходу…

— А ну тогда конечно, все в порядке. Если есть песо, то ты сможешь откупиться от любого мутанта…

Гудок прервал препирательства. Солдаты засуетились и прильнули к прицелам пулеметов. Ворота медленно распахнулись, между створками показалась тупоносая морда тепловоза с ягуаром под фарой.

— Все, Дэн, мне некогда. Пока!

— Кейт, береги себя!

Журналистка помахала парню рукой и побежала к вагону. Может, она напрасно рассталась с Дэном? Тем более, Оливия сама виновата…

С подножки одного из вагонов спрыгнул человек. Девушка жадно впилась в него глазами, жалея, что оставила фотоаппарат в багаже. Ведь это был первый увиденный ею житель таинственных Ничейных земель.

Впрочем, житель ее разочаровал: ни торчащих клыков, ни следов радиации. Даже грязных лохмотьев нет. Невысокий мужчина лет тридцати был коротко стрижен, выбрит и одет в потертую, но чистую полевую форму времен партии: сапоги, куртка и штаны защитного цвета, со множеством карманов. На ремне — кобура с пистолетом, на плечах — погоны капитана.

— Госпожа Фолиан? Капитан Партийной Армии Лобо.

— Господин капитан…

— Если можно, обращайтесь ко мне «товарищ капитан».

— Товарищ капитан, но ведь партии давно нет?

— У вас, в Этерно, ее нет. У нас, в Васио — есть.

Кейт с сомнением посмотрела на военного. Может, он сумасшедший? Кто же добровольно скажет, что он принадлежит к партии?

«Ой, — подумала Кейт, — а если он не врет? Если в Ничейных землях сошли с ума и до сих пор считают, что живут при партии? Тогда, может у них и расстрелы есть и концлагеря? Мама… Уж лучше бандиты и мутанты…»

* * *

Стучали колеса, тихонько покачивался пол вагона. Вот уже два дня, те самые два дня, которые она не прожила бы здесь по мнению Дэна, Кейт ехала по Ничейным землям.

Первые часы она не отрывалась от окна, но местные пейзажи быстро наскучили. Голая степь, изредка разбавляемая кустами, рощицами, речками. И все.

Сегодня, ранним утром, они проехали мимо старого завода. Кейт успела рассмотреть, что завод не заброшен, какие-то люди, которых она не успела рассмотреть, что-то там такое делали. Видимо, мародеры, искали чем бы поживиться. Завод уже оставался позади, когда Кейт рассмотрела дым, валивший из труб. Наверное, мародеры решили погреться…

Журналистка захлопнула ноутбук, в котором не появилось ни одной новой строки. О чем писать? Кейт встала с кресла и прошла из гостиной в кабинет. Может, здесь появится вдохновение?

Нет, не появилось.

Девушка дотянулась до черного старинного телефона и нажала кнопку вызова бригадира поезда.

— Да, госпожа Фолиан?

— Когда Мадера Роха?

— В 23:20, по расписанию.

— По расписанию… — проворчала Кейт, кладя трубку, — У них тут еще и расписание…

* * *

В полумраке скрылся хвост удаляющегося поезда. Кейт стояла на подножке своего вагона, отцепленного и оставленного на запасных путях маленькой железнодорожной станции под названием «Мадера Роха».

Темнело и чувство скуки и безопасности покидало журналистку. Надежда, что три подчиненных капитана Лобо смогут защитить ее, падали одновременно с уровнем освещенности. Даже собственный пистолет «Марта» уже не казался верным защитником. Кто знает, что может прийти ночью? Да и местные жители… Шутка Дэна о людоедах больше не была смешной.

Кейт уже дошла до панической мысли, что ее специально заманили сюда для того, чтобы солдаты капитана могли безнаказанно над ней надругаться, но к этому моменту она уже заснула. Прямо в кресле в гостиной.

* * *

— Госпожа Фолиан? Доброе утро. Я — здешний алькальде Хорхе Льебре. Меня попросили провести для вас экскурсию по нашему городу.

Невысокий жилистый человек лет сорока, местный алькальде очень походил на капитана Лобо — может быть, обветренным загорелым лицом? — разве что был одет не в военную форму, а в черные брюки и светлую рубашку с короткими рукавами.

«Городу, — хмыкнула Кейт, — когда-то возможно, хотя я не назвала бы поселение в тысячу человек таким громким словом. А уж сейчас…»

— Доброе утро, гос… товарищ Льебре. Я готова.

— Очень хорошо. Вот только…

Алькальде задумчиво осмотрел камуфляжный комбинезон журналистки.

— Вам лучше бы переодеться. Такая одежда у нас вызывает не самые приятные ассоциации…

— Так лучше? — спросила она через пять минут, уже одетая в кожаную куртку и серые джинсы.

— Сойдет. Прошу вас.

Город, значит… Ну что ж, посмотрим, что осталось от вашего города после двадцати лет анархии и безвластия. Кейт поправила фотоаппарат. Посмотрим…

Они прошли по старой дороге из выщербленных бетонных плит — кое-где виднелись заплатки — и вышли на небольшую, можно сказать крошечную площадь.

Кейт замерла, поводя взглядом. Что это…

— Добро пожаловать в Мадера Роха, госпожа Фолиан.

А где…?

Кейт недоуменно осматривала городок. Типовые кирпичные четырехэтажки — все стекла целы — несколько зданий в два этажа, на одном красуется вывеска «Магазин. Кафе». Прямо перед девушкой — танк, за ним — памятник Уго Камино. Перспектива создавала впечатление, что бывший вождь выглядывает из люка. Из дверей магазина вышла ветхая старушка, несущая что-то в сетчатой сумке. Через площадь катила детскую коляску молоденькая девушка в легком ситцевом платье.

Светило солнце. Было тихо. Пахло цветами.

— Что-то ищете, госпожа Фолиан?

Как сказать… Не спрашивать же, где все то, о чем Кейт читала в многочисленных книгах о Ничейных землях и видела в не менее многочисленных боевиках.

Где развалины? Где одичавшие люди, убивающие друг друга за килограмм крупы? Где банды мародеров? Где мутанты, бандиты, торговцы артефактами, кутающиеся в лохмотья? Где хотя бы крысы?!

— А где Ничейные Земли?

— Мяу!

Мимо Кейт, гордо задрав хвост, прошел крупный серо-полосатый кот. Мол, какие еще крысы там, где живу Я?!

— А нет никаких Ничейных Земель, — алькальде смотрел внимательно и серьезно, — Нет. Есть бывшая провинция Васио, нынче все, что осталось от нашего государства. Есть города, в которых живут люди, которые работают на заводах, пашут землю, растят детей… А всего того, о чем рассказывают досужие писаки здесь НЕТ.

— Но ведь теория профессора Надье говорит… — Кейт искренне растерялась. Нет, она конечно понимала, что здесь ее ожидает не совсем то, что показывают в фильмах. Но и увидеть тихий провинциальный городок времен партии она тоже не ожидала!

— Теория профессора Надье говорит о том, что люди в условиях отсутствия власти и закона начинают борьбу за выживание аналогично той, которую ведут животные в природе…

— Давайте присядем? — алькальде указал на скамейку в тени танка.

Они, немолодой мужчина, проживший здесь полжизни и растерянная журналистка, устроились на скамейке.

— Профессор Надье очевидно судил по себе. Нет, конечно, существуют люди, которых сдерживает только наличие полицейских. Вы бы видели, что здесь началось двадцать лет назад… Самозваные ораторы, кричащие, что все пропало и требующие немедленно разделить все продукты со складов и магазинов по справедливости. Когда тогдашний алькальде сказал, что то, что столица отказалась от нас, не означает вседозволенности и действовать будем согласно давно утвержденному плану о чрезвычайной ситуации, который разбазаривания продуктов не предусматривает, эти горлопаны решили на самом деле устроить у нас борьбу за выживание.

Взгляд алькальде похолодел.

— Они, вполне серьезно, предлагали убить всех женщин, детей и стариков, мол, они только балласт и бесполезный груз. Когда им отказали и в этом, начались ночные грабежи. Приходилось выставлять охрану у складов, к которым мародеры лезли как крысы. Они ушли из города в степь, прятались там в тайных схронах, совершали вылазки. Банд в тот период развелось в Васио… «Зеленые круги», «Желтые треугольники»… Каких только красивых названий они себе не придумывали…

— И что? — жадно спросила Кейт.

— Что, что… Мародерство — не выход, госпожа Фолиан. Ни для общества, ни для одного человека. Общество, члены которого нацелены исключительно на растаскивание запасов, нажитых не ими, рано или поздно вымрет. Человек, собирающийся жить воровством, рано или поздно будет пойман теми, кто решил строить, а не красть. А таких всегда больше, госпожа Фолиан. Люди, они все-таки люди, а не крысы. Так что бандиты и мародеры в наших краях кончились года через два после смерти товарища Уго Камино. А мы, те, кто остались, просто живем. Да, трудно, да, тяжело, но живем. Мы распахали землю, выращиваем зерно, овощи, фрукты, растим скот, свиней… Вон там, — алькальде махнул рукой за памятник, — идет дорога к нашим фермам. А вот эта дорога, вправо от площади — там, у ручья стоит наша электростанция, за ней — завод электроприборов, построенный при вожде. Раньше там делали… впрочем, вам это неинтересно… теперь мы делаем батарейки, лампочки, силовые установки для городов Васио и локомотивов…

В противоречии со словами алькальде Льебре мимо них прошли три мужчины. В зеленой полевой форме, кепках с козырьками. На плечах солдат — а как еще можно назвать людей в форме и с оружием? — висели автоматы. Пусть не современные «Эхе», а всего лишь тощие «Сандеры», конструкции семидесятилетней давности, но все равно…

В тихом мирном городе вооруженные патрули не нужны.

— А это что за ребята, товарищ Льебре? Для чего они прогуливаются, если бандитов у вас нет?

— Видите ли, в чем дело, госпожа Фолиан… — алькальде вздохнул, — банд у нас на самом деле нет. Все банды, которые нападают на города Васио, приходят из-за гор.

Алькальде кольнул Кейт острым взглядом:

— Это ВАШИ бандиты.

— А я думала, — ушла от скользкой темы Кейт, — что они обороняют город в случае нападения мутантов…

Товарищ Льебре расхохотался, искренне и весело:

— Ох, госпожа Фолиан, ведь вы же взрослый, образованный человек, а верите в сказки. Ну откуда у нас возьмутся мутанты? Или вы думаете, что зловещая радиация, которой у нас, кстати, нет, немедленно превратит всех зверей и птиц в кровожадных чудовищ? Госпожа Фолиан, я был лучшего мнения об уровне образования в современном Этерно…

Кейт замерла:

— Значит, — произнесла она мертвым голосом, — мутантов здесь нет?

— Могу вас…

— Тогда что ЭТО такое?

Алькальде повернулся. Из-за памятника выглядывало… Это животное походило бы на крупную свинью, не будь оно таким лохматым. И таким ярко-рыжим в черных пятнах.

Алькальде крякнул:

— Это еще что такое?!

— А вы говорите, здесь нет мутантов, — Кейт на всякий случай спряталась за спину мужчины.

— Каких мутантов?! Это свинья с нашей фермы! Что она здесь делает?

Рыжее чудовище промолчало, а больше в окрестностях никого не было.

— Вы уверены, что это — не мутант?

Кейт с подозрением посмотрела на свинью. Свинья посмотрела на Кейт.

— Конечно, нет. Обычная свинья.

— Тогда почему она такой странной расцветки? И лохматая?

— Просто порода такая.

— Что-то не слышала я о такой породе.

— Так ее вывели только десять лет назад…

Кейт навела на свинью фотоаппарат и щелкнула. Свинья подозрительно хрюкнула и потрусила вдоль по улице.

— Вот ты где! — Со стороны, где якобы находились фермы показался мальчишка с палкой. Свинья заполошно завизжала и рванула быстрее. Мальчишка погнался за ней.

Алькальде рассмеялся и махнул Кейт, приглашая ее к стоящему неподалеку зданию, где, видимо, находилась его резиденция.

— А почему так мало людей на улице?

— Что делать людям на улице в рабочее время? Они работают, кто на заводе, кто на ферме, кто в мастерских…

Кейт остановилась:

— А это тогда кто?

На тротуаре лежал человек, наиболее полно отвечавший всем представлениям журналистки о Ничейных Землях: грязный, одетый в лохмотья, распространявший ароматы канализации и перегара. Человек спал.

— Это, — раздосадованный алькальде пнул грязнулю ногой, — наш слесарь. Который, — алькальде повысил голос, — После ремонта канализации никогда не переодевается, прежде чем напиться!

— Я не слесарь, — проворчал человек и укрылся рукавом, — я учитель…

— Учитель, учитель… Учителем ты был до того, как решил, что жизнь потеряла смысл и начал искать утешения в бутылках с ромом. Если бы я по старой памяти не пристроил тебя в слесари так бы и сдох с голоду…

Кейт защелкала, делая снимки:

— Вы несправедливы к нему. Люди с тонкой душевной организацией, такие, как учителя, поэты, художники, при крушении прежнего уклада могут сломаться…

— Другие же не сломались. Другие работают в школе, обучая детей… Или сменили профессию.

— Вам легко говорить. Вот вы сами кем были при партии?

— Учителем и был, — пожал плечами алькальде, — физику преподавал. Пойдемте.

* * *

У дверей кабинет алькальде — фанерных, аккуратно выкрашенных бурой краской — сидел на стуле колоритный человек. Лет тридцати, высокий, с двумя пистолетами на поясе, в широкополой шляпе, надвинутой на глаза.

— Это, — представил человека алькальде, — товарищ Рок, альгуасил нашего города. Закон и порядок.

— Полицейский? — прошептала Кейт, когда товарищ с мрачной фамилией коротко обсудил свои дела с алькальде и удалился.

— Можно сказать и так. Скорее, наш местный аналог шерифа времен Фронтира. Тогда, как вы помните, ситуация была похожа на нашу: множество небольших городков, разбросанных на значительном удалении друг от друга, центральная власть не имеет сил, чтобы навести там порядок, все носят оружие… И тем не менее, какой-никакой, а закон и порядок там был. И поддерживали его шерифы. Мы просто решили воспользоваться историческим опытом…

— А кто его сделал альгуасилом? Вы?

— Почему я? Его выбрали всеобщим голосованием. Нас тут всего около тысячи. Все друг друга знают.

— А судит кто? Он?

— Почему он? Судим всем городом.

— По закону силы?

— По уголовному кодексу. Госпожа Фолиан, у меня много дел. Чтобы бы вы хотели увидеть в нашем городе. Если крыс, то в школе в живом уголке, кажется, жили две…

— Разрешите мне просто погулять. Можно взглянуть на завод?

— Нет. Город, фермы, мастерские — пожалуйста. Завод, электростанция — нет.

— Но почему? Свобода прессы…

— Заканчивается там, где начинаются интересы государства. А мы, как бы вам ни хотелось видеть в нас грязных дикарей — государство. И у нас есть свои секреты. Я ведь не знаю, вдруг вы вовсе никакая не журналистка, а шпион, собирающийся выкрасть наши секреты? А?

— Боже, гос… товарищ Льебре! Кому нужны ваши секреты? Они устарели на двадцать лет, а то и больше!

— Правда? — прищурился алькальде, — Тогда почему ваши доблестные эксплорадоры вьются вокруг нашего производства, как мухи вокруг варенья?

— Эксплорадорам нужны артефакты…

Алькальде рассмеялся:

— А где они их берут, вы не задумывались? Или вы полагаете, что батарейки, лампочки и тому подобное растет в Васио само собой?

Кейт осеклась. А правда, откуда? Раньше она думала, что артефакты находят в разнообразных тайниках, сохранившихся со времен партии. Это что, неправда?

— Задумались? Ваши герои-эксплорадоры — всего лишь воры и грабители, и именно от их налетов мы и стережем город. Они крадут то, что мы производим на заводах и фабриках, и поверьте, нам это дается нелегко…

— Вы меня обманываете! Зачем воровать, если достаточно украсть один раз и потом легко скопировать?

— Во-первых, без технической документации — нелегко. Во-вторых, многие вещи прямо запрещены к производству и продаже на территории Этерно.

— Правильно! — вспомнила Кейт, — потому что ваши батарейки — ядовиты…

— Почему тогда МЫ не боимся ими пользоваться? Молчите? Я вам отвечу. Для того, чтобы пользоваться нашими предметами, нужно обладать умом. У вас всегда найдется идиот, который разберет батарейку и попытается съесть. А потом, когда отравиться, он сам или неутешная вдова подаст в суд на компанию-производителя, и толпы идиотов будут стоять с пикетами, требуя закрыть вредное и опасное производство. У вас закрыли атомные электростанции!

— Но…

— И второе. Есть предметы, которые абсолютно безопасны, но у вас они производиться не будут. Например, наши лампочки, или бритвы из Трамполина. Наши лампочки работают годами. Годами! Бритвы из Трамполина никогда не тупятся. Подумайте сами, компания, которая решит их производить разорится сама и разорит других производителей бритвенных лезвий. Понимаете, почему эти лезвия запрещены?

— Господи, это же глупо…

— И третье. Со времен партии в Васио хранятся образцы оружия. От пистолетов, до оружия массового поражения. Оно разрабатывалось здесь, и его секреты до сих пор хранятся здесь в Васио. Именно за ним и лезут сюда ваши эксплорадоры. А артефакты так, приманка для писак. Таких, как вы.

Кейт почувствовала желание заплакать. Ее сдержало только понимание того, что здесь после слез ее не пожалеют:

— Вы не любите журналистов?

— Не люблю. Именно вашими стараниями — ах, Ничейные Земли, ах, там нет законов, — Васио и наполняется бандами из-за гор. Эксплорадоры, охотники за артефактами, охотники на мутантов, браконьеры, дезертиры, сектанты, просто бандиты. Вся человеческая накипь лезет к нам от вас. Считаете, вас можно любить?

* * *

Кейт обошла городок два раза прежде чем успокоилась. Как он смеет? Нет, как он смеет?! Да в Эксплорадо за такой тон при разговоре с женщиной его бы засудили!

Кейт обошла городок в третий раз, уже внимательно рассматривая. Наткнулась на непонятное строение, с выставленными окнами и дверями, похожее на заброшенную трансформаторную будку, сфотографировала его. Сняла памятник Уго Камино. Пошла в сторону ферм и наткнулась на колючую проволоку, окружавшую город. Сфотографировала ее. Поболтала с парнями, охранявшими распахнутые ворота в ограде на дороге к фермам. Сфотографировала их. Заодно поймала и сняла альгуасила Рока во всей его красе. Прогулялась пару километров до завода, но ее остановила охрана еще на подходе к электростанции. Кейт только и увидела, что высокую трубу, из которой валил пар.

В жилые дома Кейт не пошла, заглянула в школу и в детский сад. Двухэтажное здание напротив администрации алькальде оказалось исследовательским институтом, в который ее не пустили. Охранник, пожилой мужчина, вежливо улыбался, но внутрь не пустил. Даже не обратил никакого внимания на туго обтянутые джинсами ножки Кейт. Мерзавец.

Устав, Кейт решил перекусить. Есть здешнюю пищу, несмотря на все заверения алькальде, он опасалась, и решила вернуться вагон, чтобы разогреть там консервы. Пусть невкусные, зато безопасные. Но не удержалась и заглянула в местный магазин.

* * *

Магазинчик был небольшой, продуктовый. Кейт рассмотрела ассортимент, до крайности напомнивший продукты партийных времен. Два сорта колбасы, да еще и какой-то заветренной, серой на разрезе. Банки с консервами, на которых черными буквами по жести было выведено название содержимого. «Свинина», «Говядина», «Каша перловая», «Яблоки консервированные»… Какая убогая фантазия. Один-единственный лимонад «Кампана», один сорт пива, приснопамятное партийное «Рио», о котором шутили, что оно так называется, потому что наполовину разбавлено речной водой, водка «Триго», со старой партийной этикеткой, хотя явный новодел, дешевые сигары «Мар бланко» в серой картонной коробке…

И алькальде еще что-то говорит о цивилизации? Чем питаются здешние жители? Ни чипсов, ни разноцветных радужных бутылок с лимонадами, ни разнообразия сортов колбас и сосисок… Убожество.

— Что-то ищете, госпожа Фолиан? — послышалось от прилавка.

Откуда… а, ну да, наверняка все местные жители предупреждены о том, кто к ним приехал. Кейт повернулась к продавщице… Господи боже!

За прилавком стояла молодая девушка. Рослая, спортивная, красивая. Фигура, белокурые волосы, огромные яркие глаза… Насколько Кейт, как и все женщины, не любила признавать чужую красоту, но эта девчонка была достойна занять место королевы красоты любого конкурса! Фотомодель, актриса, певица, да для такой красивой девушки открыты все дороги в шоу-бизнесе! Что она делает за прилавком?

* * *

— Господин Льебре! — Кейт ворвалась в кабинет алькальде.

— Товарищ Льебре, — занудно поправил тот ее.

— Какая разница! Вы должны немедленно отпустить ее!

— Кого и куда?

— Девочку-продавщицу.

— Барбару? Куда я должен ее отпустить?

— Отсюда! Из этой дыры, где она прозябает!

— Вопрос был «куда».

— В Этерно! В столицу! Да она сделает карьеру актрисы… А что ее ждет здесь? Работа и старость?

— В Этерно, в столицу… А что ее ждет там?

— Карьера…

— Никакая карьера ее там не ждет. Для вас мы — всего лишь дикари. И Барбара у вас станет всего лишь интересным аттракционом, «прелестной дикаркой», вырвавшейся из ада Ничейных Земель.

— Да вы не понимаете…

— Кейт, вы хоть ее саму спросили, хочет ли она уехать?

— Конечно, хочет! Ее здесь держите вы!

— Госпожа Фолиан, в Васио не держат никого. Мы прекрасно понимаем всю тяжесть здешней жизни, поэтому никого не держим. Все, кто хотел уехать, давно уехал.

— Вы меня обманываете!

— А вы ее спросите.

* * *

— Барбара, ну почему?

— У меня здесь друзья, родители… Жених. После школы я поеду в Ротонда, учиться в тамошнем институте. У меня, — продавщица взмахнула умопомрачительно длинными ресницами, — у меня жених есть…

Кейт со злостью топнула ногой. Это надо же так промыть мозги!

— Что-нибудь хотите купить?

— Колбасы! Килограмм!

Журналистка ткнула пальцем в один из батонов, кажется «Афисионадо». Бросила девушке оранжевую бумажку в три песо, получила на сдачу мелочи на восемьдесят сентаво.

— Что-то еще?

— Почему у вас нет сувениров?

— К нам слишком редко заезжают туристы. Но если хотите…

Барбара протянула Кейт черный кубик, похожий на игральный.

— Что это?

— Это гадальный кубик. Я сама их делаю.

Кейт покачала кубик, на двух гранях было написано «Да» и «Нет».

— Сколько?

— Нисколько. Это подарок.

* * *

Кейт провела в Мадера Роха еще два дня. В городке не происходило абсолютно ничего интересного. Не было сражений с мутантами, если не считать за таковых местных свиней. Алькальде все же признался, что порода выведена с использованием генной инженерии. Не было нападений бандитов. Не было драк за еду. Не было ничего.

Люди просыпались утром, шли работать. Вечером гуляли. Все. Больше ничего.

Кейт заподозрила, что ей просто-напросто достался этакий образцово-показательный город, и все интересное происходит в других местах. Но все, кого она спрашивала, хоть впрямую, хоть намеком, утверждали, что в любом другом городе Ничейных Земель, которые упорно называли Васио, происходит ровно то же самое. В Авансада, Вертедеро, Агро, Сотано, Оскуро Вале… В Трамполино, Эмбудо, Фритура… В любом.

Кейт выходила прогуляться в степи за город, но не видела там ничего занимательного. Ни мутантов, ни бандитов, никого. Не фотографировать же свиноферму, в самом деле?

Журналистка уже смирилась с тем, что ее задание провалено.

На третью ночь ее разбудили выстрелы.

* * *

Девушка подскочила на кровати. В городе стреляли!

Сначала, спросонок, ей показалось, что напали на ее вагон, но потом она сообразила, что перестрелка идет в городе. Неужели…

«Значит, говорите, у вас нет бандитов, господин алькальде, — думала Кейт, натягивая ботинки, — Ну что ж, посмотрим…»

Она выскочила в темноту и побежала, прижимая болтающийся в кармане фотоаппарат-мыльницу. Ее профессиональный аппарат с длиннофокусным объективом в темноте могли принять за оружие.

Бой шел в институте, к которому со всего города бежали жители. С автоматами, пистолетами, винтовками… Как первобытные люди, узнавшие, что на их племя напали хищники.

— Сдавайтесь, господа, — проскрежетал голос алькальде, искаженный мегафоном, — Патроны у вас не бесконечны.

Из здания выстрелили на голос. Позади института вспыхнула и тут же погасла яростная стрельба.

— Здание окружено, — продолжил алкальде.

Повторный выстрел разбил мегафон.

— Давайте.

В дверь проскользнули несколько ловких и бесшумных человек. Последний вместо автоматов держал нечто, похожее на гаусс-ган из компьютерной игры.

В здании продолжали стрелять. Кейт подпрыгивала за спинами людей, пытаясь понять, что происходит. Нет, понятно, что кто-то напал на институт, но кто? И зачем?

Выстрелы стихли, в здание вошла еще одна группа. Через некоторое время оттуда вывели несколько человек в темных комбинезонах. Руки пленников были связаны за спиной.

Кейт вскрикнула и зажал рот ладонью. Одним из нападавших был Дэн.

Она подбежала ближе, расталкивая людей, как раз, чтобы услышать короткий диалог между Дэном и алькальде.

— Вот мы и встретились, господин Тирадор.

— Как вы поняли… — прохрипел Дэн, дергая головой, чтобы стряхнуть кровь, стекавшую на глаза.

— Сигнализация, господин Тирадор.

— Мы же отключили ее…

— Вот вторая на вашу отключалку и сработала. Все, господин Тирадор. Игра окончена.

Дэна потащили вслед за остальными эксплорадорами.

— Гос… товарищ Льебре!

— А это вы, госпожа Фолиан. Вот они ваши герои.

— Что будет с… с ними?

— Как что? Суд и расстрел.

Кейт задохнулась от ужаса.

— Вы не можете!

— Интересно, — алькальде резко повернулся, — почему мы не можем осудить и покарать убийц?

— Убийц?

Алькальде кивнул на несколько тел, лежавших на земле. Сердце Кейт дернулось. Незнакомец с автоматом, старик-охранник… Рядом лежала, глядя в ночное небо мертвыми глазами, Барбара. Продавщица из магазина. В пальцах был зажат пистолет. «Марта»… Точно такая же, как у Кейт.

— Она всего лишь пришла к отцу.

— Но… вы не можете их судить…

Алькальде, казалось, еле сдержался, чтобы не сказать что-то резкое. Он взял Кейт за плечо и отвел в сторону:

— Объясните-ка мне, госпожа Фолиан, почему по вашему мнению, мы не можем осудить убийц?

— Ну… Они же граждане Этерно. Их должны судить там…

— Там? Там, где Васио считается Ничейными Землями? Что там им грозит? Штраф?

— А здесь? — Кейт почувствовала, что начинает злиться — Здесь их будут судить по каким законам? Под крики толпы?

— Ну почему? По уголовному кодексу, утвержденному товарищем Камино тридцать два года назад.

— Что?! По тому кодексу людей могли посадить за рассказанный анекдот!

— Ваши приятели анекдотов не рассказывали, поэтому разговор о них будет чисто теоретическим. Или в Этерно убийц отпускают на свободу?

— Но…

— Что но, госпожа Фолиан? Ваши приятели напали на наш город, проникли в институт, чтобы украсть чертежи «Сальписадуры»…

Алькальде указал на тот самый гаусс-ган.

— Импульсная винтовка, мгновенно выжигает начинку из приборов ночного видения, раций, бортовых компьютеров, словом, из всего того, на что так рассчитывают ваши солдаты. Сделана на основе импульсной гранаты из Польвилло. Знаете, как она устроена?

— Н-нет.

— И никто не знает. Но многим хочется узнать.

— Но все равно, их должны судить демократическим судом…

— Который приговорит их к штрафу? Или вовсе оправдает? Кого они убили? Всего лишь парочку дикарей из Ничейных Земель, какая мелочь… Для вас и ваших приятелей, госпожа Фолиан, мы — не люди. Мы — всего лишь мобы суперреалистичной компьютерной игры. Вот только кнопка «сохранить» здесь не предусмотрена. Ваш приятель проиграл.

— Можете меня убить точно так же как и его…

— Мы не собираемся его УБИВАТЬ. Они будут осуждены законным судом и казнены по закону.

— По закону?!

— Да, по закону. Можете считать его жестоким или несправедливым, но закон здесь есть. И по нему они заслуживают смерти.

— Клянусь вам, что как только я выберусь отсюда, я сообщу о вашем самоуправстве военным. Сюда придут войска, и вы горько пожалеете…

— Очень демократично — требовать оправдания для убийц, угрожая войсками. Никто сюда не придет.

Алькальде был так уверен, что Кейт растерялась:

— Почему?

— А вы подумайте. Если бы у нас не было способа защититься, войска были бы здесь уже двадцать лет. Васио может постоять за себя.

* * *

Мерно стучали колеса вагона, уносящего Кейт Фолиан от поганого городка Мадера Роха к границе с цивилизацией. Девушка сидела за столиком в гостиной, глядя в экран ноутбука. Перед глазами стояла картина: мертвые тела в сине-серых комбинезонах, у кирпичной стены.

«По заданию редакции я, Кейт Фолиан, совершила экспедицию в Ничейные земли. В края, где, как считают люди нет законов, где стоят развалины городов, населенные бандами мародеров, края, населенного мутантами и дикарями. Я была там. И могу заявить: на самом деле все иначе».

Поезд тряхнуло на стыке, по столику покатился черный гадальный кубик. Подарок убитой девушки. На Кейт глянула грань со словами «Даже не думай».

Журналистка вздохнула…

Глупая игрушка.

Кубик полетел в мусорную корзину. Застрекотала клавиатура.

«На самом деле все обстоит еще хуже. Ничейные Земли населены людьми, сумевшими организовать свое собственное варварское государство. Государство, где всем управляет давным-давно развенчанная и осужденная партия. На улицах городов до сих пор стоят памятники кровавому диктатору Камино…»

Фото памятника.

«…жители, даже те, кто хотел бы уехать в более цивилизованные места, живут там как в концлагере…»

Фото городка из-за колючей проволоки.

«…они вынуждены работать, чтобы не умереть с голоду. Те, кто не выдерживает такой жизни — спивается…»

Фото спящего на улице слесаря.

«…жителей кормят мясом мутировавших животных…»

Фото рыжей свиньи.

«Закон в этих городах висит на поясе у местного шерифа…»

Фото молодцевато подбоченившегося альгуасила.

«…и основывается на тираническом кодексе того же Камино. Я не видела, чтобы там осуждали кого-то за рассказанный анекдот, но по этому кодексу — могут. А значит — делают…»

Пальцы Кейт летали над клавиатурой.

«…я считаю, что в Ничейные Земли нужно ввести войска, нужно СИЛОЙ привести местных жителей к цивилизации, для их же собственной пользы…»

Стучали колеса, щелкали клавиши.

«Я, Кейт Фолиан, была там и видела то, что происходит в Ничейных Землях, собственными глазами. А значит то, что я вам рассказываю — правда.

Верьте мне»

Они — не зомби

— Зомби! — генерал Херардо Пало восхищенно хлопнул себя по бедру, — Настоящий зомби!

За толстым синеватым стеклом квадратного окна была видна площадка плаца. Под струями проливного дождя, насквозь промочившими его серую куртку, от бетона отжимался человек. Мерные, монотонные движения. Ни следа усталости.

Отжимания продолжались второй день.

— И сколько он еще может вот так же?

— Я не проводил подобных исследований, но, вероятнее всего, не более недели, — профессор Адан Лавадоро поставил кружку кофе на столик, — потом ему просто потребуется пища.

— То есть, усталости он все равно не почувствует?

— Ну да.

— Ни усталости, ни страха, ни возмущения. Только исполнение приказа, — генерал закурил сигару и откинулся на спинку плетеного кресла, — И вы еще говорите, что они не зомби?

— Не называйте из так.

— А то что? Они обидятся?

Генерал был доволен. Слияние Седьмого и Двенадцатого проектов, которое казалось поначалу бесперспективным, почему на него и бросили профессора Лавадоро, с его прямотой и неумением подстраиваться под линию партии.

Седьмой проект, создание улучшенного солдата… Любимая идея генерала. И его неудача. Нет, заявленные свойства — неутомимость, выносливость, живучесть, то, что требуется современному солдату — придавать человеческому телу удавалось. Вот только после этого в течение нескольких дней следовало полнейшее разрушение личности и смерть. Без вариантов. В ста процентах случаев.

Генерал, уже примеривавший к виску ствол пистолета — а обманувшие ожидания партии и лично вождя Уго Камино жили недолго и умирали неприятно — однако ласточкой спасения к нему явился совершенно на птицу не похожий профессор Лавадоро, научный руководитель Двенадцатого проекта. Высокий, худой, с узкой козлиной бородкой, профессор уже расписался в безнадежности проекта — возможности промывания мозгов с запечатлением в них абсолютной преданности партии — как случайно узнал о проблеме Седьмого.

Двенадцатый проект проводился под эгидой министерства внутренней безопасности и был личной инициативой министерства, давно уже бившегося над проблемой переполненности тюрем и лагерей. Постоянно растущие планы выявляемости политически неблагонадежных делали ситуацию практически неразрешимой. Ладно бы от всех осужденных была хоть какая-то польза, а то производительность труда в исправительных лагерях была ниже, чем в мастерских, где работали слепые и увечные, как ни бились надсмотрщики. Спасти министерство могли только массовые расстрелы. Или профессор Лавадоро.

Профессор честно предупредил, что сделать то, что требует министерство, невозможно, однако после нескольких лет труда это самое невозможное почти совершил. Установка под названием «Водопад» позволяла полностью стереть прежнюю личность и вписать на ее место новую, абсолютно преданную партии. Однако, как выяснилось позднее, полностью удалить прежнего владельца тела было невозможно. Старая и новая личности вступали в конфликт, что приводило к безумию. После нескольких несчастных случаев проект решили закрыть. И тут подвернулся Седьмой…

Препараты генерала Пало уничтожали личность полностью. То есть делали то, чего не смог совершить профессор. Было решено объединить проекты.

На Крабьем острове в океане была построена секретная база, где смонтировали «Водопад», занимавший три подземных этажа. Рядом с базой был построен лагерь. Для «подопытных».

Вскоре на остров прибыл первый корабль с политическими заключенными. Начались исследования. Уже первые пробы показали отличные результаты: вместо бунтарей и мятежников из-под «Водопада» выходили абсолютно преданные партии люди. Пока их оставляли на Крабьем, под наблюдением профессора и под охраной дивизии гвардейцев.

Проблем не было.

Всего через установку прошли пятьсот человек, мужчин и женщин. Все было отработано, как на хорошем конвейере.

Заключенного вызывали из лагеря и под конвоем вели по коридору. У необходимой двери один из конвоиров отключал «подопытного» электрошокером. Потерявшего сознание заносили в лабораторию, где вкалывали ему необходимые препараты. Обработанного на лифте опускали вниз, где включался «Водопад», формируя преданного гражданина.

Сбоев не было. Ни разу.

К концу работы на острове находились, не считая обслуживающего персонала, ученых и охраны, ровно пятьсот обработанных человек. Во всей стране не было более преданных партии людей.

Генералу вспомнились отрывки из отчета.

«Проведенные исследования показали, что „обработанный“ вполне адекватен и осознает себя, как часть партии… Команды и приказы понимает и исполняет… Адаптирован в быту и способен обеспечить себя уходом, при необходимости — едой… Выносливость ограничивается только потребностью в пище… Боль ощущает, но неприятных эмоций она не вызывает… Не боится боли, увечий, смерти, при этом способен их избегать в тех случаях, когда увечий и смерти не требуют интересы партии… Устойчив к воздействию отравляющих веществ, радиоактивного излучения, что делает „обработанных“ незаменимыми при добыче урана… Средний объем выполняемых работ превышает достижения лучших передовиков производства…»

Идеальные работники.

Генерал, проходя по бетонным дорожкам базы, видел «обработанных». В одинаковой серой одежде, с одинаково спокойными лицами. Упругая походка, точные, плавные движения. Пустые, прозрачные глаза.

«Обработанные» мели дорожки, стригли траву, готовили обед, ловили рыбу, охотились, заготавливали дрова для кухни, стирали и чинили одежду. Четко, аккуратно, быстро.

Наверное, правильнее было бы назвать их биороботами. Но генералу больше нравилось слово «зомби».

— Не зомби, — покачал головой профессор, — И называть их так очень опасно.

— Почему? — вздохнул генерал, уже понявший, что профессор не успокоится, пока не расскажет то, что собирается.

— Что есть в вашем понимании зомби?

— Существо с промытыми мозгами, не имеющее желаний, кроме тех, что ему внушил хозяин, и бездумно выполняющее любые приказы.

— Слово, в котором заключена ошибка — «бездумно». Зомби не думают. Мои мальчики — думают.

— То есть как — «думают»?! Думающих я вам не заказывал!

— Я думаю тупых исполнителей, понимающих только простейшие команды и не способных сделать ничего без приказа, вы тоже не заказывали. Не думая даже огород не прополешь, не говоря уж о чем-то более сложном.

— Что тут думать? Прикажу — копать! И они будут копать!

— Хорошо, — поднялся профессор, — сейчас я вам продемонстрирую.

Он поднял эбонитовую трубку телефона:

— Профессор Лаваноро. Кто у аппарата?… Зайдите ко мне.

* * *

Дверь открылась без стука. В комнату вошел один из «обработанных». Высокий, жилистый, крупные костистые кисти рук. Короткая стрижка, узкое лицо.

Взгляд бесцветных глаз спокойно обвел комнату.

У окна — круглый столик с двумя пустыми чашками из-под кофе и пепельница с потушенной сигарой. Мягкие кожаные кресла, в которых сидят два человека.

Высокий, худощавый, слегка приглаженные седеющие волосы. Оливковая военная форма без знаков различия, высокие ботинки.

Профессор Лаваноро.

Среднего роста, с небольшим животом. Короткая армейская стрижка, темные очки. Такая же форма, знаки различия — генеральские.

Не знаком.

Генерал Пало обошел вокруг спокойно стоящего образца.

— А это что? — на левой кисти была нанесена татуировка: партийный символ — голова ягуара анфас, и цифры — 0499.

— Ну должны же мы их как-то отличать друг от друга. Имен у них нет, так по номерам и различаем.

— Хорошо, — генерал опустился в кресло, — Что вы там мне хотели продемонстрировать?

— Четыре девять девять, — профессор отпил кофе, — Это — генерал Пало, руководитель проекта.

— Я понял, — спокойно ответил образец.

— А визитными карточками мы будем обмениваться? — съехидничал генерал.

— Представить вас — обязательно. Иначе он не будет знать, кто вы такой и насколько позволительно исполнять ваши приказы.

— Сейчас я ему прикажу…

Генерал несколько раз открыл и закрыл рот:

— А что бы такое приказать?

— Четыре девять девять, свари нам кофе.

«Обработанный» подошел к кофейному аппарату, нажал на кнопки и повернулся к столику, держа в руках две чашки, исходящие ароматным паром.

— А теперь, — профессор хитро взглянул на генерала, — четыре девять девять, при исполнении приказов генерала веди себя так, как будто ты не обдумываешь их исполнение.

— Я понял.

— Ну что ж, генерал, давайте, командуйте бездумным зомби.

— Вперед, — рявкнул генерал.

Образец не пошевелился.

— Чего это он?

— Знаете, генерал, даже я бы не понял, что «вперед». Идти? Бежать? Прыгать?

— Иди вперед!

Образец двинулся вперед и уперся в столик:

— Ходьба вперед более невозможна.

Профессор хихикнул:

— Как насчет «копать»?

Генерал взглянул на пушистый синий ковер:

— Представляю, что он тут мне нароет. Может…

Он выглянул в окно. Дождь закончился, солнце осветило плац с отжимающимся «обработанным», зеленые деревья, серые коробки зданий, обвисшую синюю тряпку флага.

— Давайте, — решительно произнес генерал, — пройдем на полигон.

* * *

— Копать!

Образец молча опустился на землю и начал разрывать ее голыми руками.

— Копать… окоп!

Образец замер.

— Чего он не копает?

— Скорее всего, ждет, пока вы уточните, какой именно окоп вы хотите получить.

— А почему молчит?

— Приказа спрашивать для уточнения не было.

— Четыре девять девять! Приказываю: в случае неясности поступившей команды — запрашивать разъяснения. Копать окоп!

— Прошу уточнить размеры.

— Обычный, стандартный окоп!

— Размеры стандартного окопа мне неизвестны.

Генерал тихо зарычал.

— Вот! — он достал из портфеля и бросил на землю книжку устава, — Здесь есть все размеры!

Образец не пошевелился, но генерал уже и сам понял ошибку:

— Возьми книгу и прочитай!

Образец взял книгу и внимательно прочитал обложку:

— Здесь отсутствует указание на стандартные размеры окопа.

— Раскрой ее!

— Здесь отсутствует указание на стандартные размеры окопа.

Еще бы: образец раскрыл устав на первой попавшейся странице. Генерал выхватил книжку и сам нашел нужное место:

— Вот! Читай!

Образец прочитал.

— Теперь понятно?

— Да.

— Вот, копай.

Образец начал копать. Руками.

— Возьми лопатку!

Образец остановился:

— У меня нет лопатки.

— Сходи и возьми.

— Мне неизвестно местонахождение лопатки.

— Возьми на складе… Где склад, знаешь?

— Знаю. Но мне неизвестно точное местонахождение лопатки на складе…

— Поищи!

— Уточните конкретное место поисков.

— Склад!!!

Образец сговорчиво повернулся в сторону склада.

— Четыре девять девять, стоп.

Образец остановился.

— Профессор, зачем вы его остановили? — генерал все еще не мог придти в себя от возмущения тупостью исполнителя, — Он у меня выкопает окоп!

— Выкопает, выкопает… Только перед этим он перероет весь склад, потому что обыскивать его он начнет с самого начала. А складские помещения у нас большие.

— Ну и что?!

— Теперь-то вы поняли, генерал, что бездумный исполнитель — это не хорошо?

— Да вы мне просто тупого подсунули!

— Вы не правы. Четыре девять девять, отменяю приказ о бездумном исполнении. Выкопать окоп.

— Я понял.

Образец направился в сторону склада.

— Куда он? — посмотрел в серую спину генерал.

— За лопаткой. Только теперь он принесет ее через пятнадцать минут, а не через неделю. И окоп выкопает такой, как нужно. Сами увидите.

* * *

— А где окоп?

— Так как целью служила демонстрация моего умения понимать команды, я позволил себе принять решение о замене окопа стрелковой ячейкой. Кроме того, так как я здесь один, то ячейка более подходит для целей как обороны, так и…

— Хватит. Профессор, они все такие зануды?

Профессор развел руками.

— Ладно, — подытожил генерал, — хорошо. Сообразительные и работящие. Как у них с пониманием роли партии?

— А вы спросите.

Генерал взглянул в лицо стоящего образца, с неудовольствием отметив, что ему приходится тянуться на носки.

— Что для тебя главное?

— Служение партии.

— Чьи приказы ты исполняешь?

— Вышестоящих членов партии.

— Чьи приказы для тебя приоритетны: мои или профессора?

— Ваши.

— Почему?

— Вы выше по должности.

— Как насчет приказов вождя?

— Приказы вождя приоритетны.

— Не абсолютны?

— Нет.

— Что для тебя абсолютно?

— Интересы партии.

— Отлично, — генерал потер подбородок, — Мне нравятся эти парни. Из них бы получились отличные солдаты. Их обучали военному делу?

— Нет, — растерялся профессор, — их ведь готовили, как рабочих для тяжелых условий: каменоломни, урановые рудники…

— А охрана?

— А охранять их должны были гвардейские…

— Что за чушь?! Охранять настолько лояльных парней нет никакой нужды! А обороняться они могут и сами. Обучите их основам гражданской самообороны, а то они тут у вас болтаются без дела.

«Обработанные» без дела не могли болтаться органически, но профессор не стал на это указывать.

— Постойте, а кто их будет обучать?

— Так вон куча солдат-охранников! Бездельники, устроили тут себе курорт!

— Генерал, вы возможно забыли… Все солдаты убывают с острова вместе с вами.

— Стоп. А кто же тут из людей остается?

— Я.

— Один?

— Один.

Генерал посмотрел на стоящего рядом образца.

— И вам не страшно? В смысле, не одиноко?

Профессор тоже взглянул на «обработанного»:

— Генерал, моя жена умерла. Сыновья погибли в последнюю войну, внуков я не дождался. Фактически, мои мальчики — вся моя семья.

— Хватит лирики, — генерал скрывал за грубостью неловкость, — вот, держите, — он протянул профессору еще одну книгу из портфеля, — пусть обучаются по ней. Сами. Заодно и время займут. Оружие и боеприпасы для тренировок им подвезут на следующем корабле. И еще. Назначьте кого-нибудь старшим среди ваших… мальчиков. Например…

Генерал положил руку на плечо образца и тут разглядел кое-что в распахнутом вороте куртки:

— Это еще что?!

Он дернул вниз молнию куртки. Грудь образца была черно-синей от тюремных татуировок.

— Уголовник? Откуда? На остров должны были свозить только политических!

— Он осужден по политической статье: убийство члена партии, приравненное к терроризму.

— Все равно… Как будто не могли загрести какого-нибудь рассказчика анекдотов… Хотя это и к лучшему. Вот его старшим и сделайте. Как-то больше доверяю уголовнику, чем этим болтунам-интеллигентам.

— У них стерты личности и уголовник ничем не отличается от учителя.

— Все равно.

— Четыре девять девять, ты меня слышишь?

— Да.

— Приказываю тебе изучить устав гражданской самообороны и организовать оборону Крабьего острова от врагов.

— Кого считать врагом?

— Тех, кто нападает с оружием, естественно! Ну и противников партии.

— Я понял.

* * *

Проклятье! Генерал Пало дернул ворот рубашки и тяжело задышал. Раскрыл окно кабинета и вдохнул свежий воздух. Вместе с воздухом в кабинет ворвался уличный шум столичного проспекта.

После смерти вождя все пошло наперекосяк. Пусть шепчутся, что его отравили, но тогда тот, кто это сделал должен был быть готов действовать.

А никто готов не был.

Полиция сразу же увязла в подавлении уличных беспорядков. Министерство безопасности вовсе по-глупому начало охоту за инакомыслящими, не понимая, что времена гостеррора прошли. Возможно даже…

Генерал оглянулся, как будто кто-то в кабинете мог прочитать его мысли.

Возможно даже, что партии придется лишить власти.

А тогда на этой волне на вершину сможет взлететь тот, у кого окажется несколько сотен верных солдат. Вовремя отмежеваться от упущений и перегибов партии, объявить себя сторонником нового курса, посадить и перестрелять тех, кто скажет хоть слово против, и ты — глава всей страны.

Генерал мечтательно зажмурился. Всей страны…

Кулак с силой ударил о подоконник. Верных солдат не было.

Глава управления военных исследований генерал Херардо Пало имел доступ к деньгам военного бюджета, связи среди бизнесменов и министров. А вот солдат не было. Даже гвардейцы, охранявшие Крабий остров, и те уже были переданы обратно в штаб Национальной Гвардии…

Крабий остров…

Пятьсот человек, подчиняющихся всем приказам его, генерала. Ладно, пусть четыреста девяносто пять, часть образцов пришло в негодное состояние после всех опытов. Все равно, пять сотен абсолютно верных людей. Обученных обращению с оружием, пусть и устаревшими «Серпентами», выносливых, устойчивых к боли, отравляющим газам, бесстрашных. С такими можно натворить дел…

Вот только партия…

Генерал схватил угловатую трубку спутникового телефона. Торопясь, набрал номер профессора:

— Профессор Лавадоро?

— Генерал?

Профессор прижал трубку к уху, придерживая листки докладов, вырываемые ветром. Рядом с ним у ворот на базу стоял старший из «обработанных» — Четыре девять девять.

— Профессор, у вас все в порядке?

— Абсолютно!

— Слушайте меня внимательно, профессор! — генерал от волнения почти кричал, уже не беспокоясь о том, что его услышат, — насколько прочно прошита в мозгах зомби преданность партии?

— Практически намертво. Фигурально выражаясь, даже не в подкорку, а прямо в древесину.

— Ваш «Водопад» позволит удалить эту преданность?

— Не знаю, надо подумать… Но зачем вам это?

— Вы телевизор смотрите?

— Д-да.

— Преданность партии может стать неактуальной. Ясно.

— Ясно. Кому они будут подчиняться?

— Мне. Лично мне! Понятно?

— Понятно.

— Держитесь за меня, профессор и не пропадете! Сколько вам понадобится времени?

— Исходя из опыта предыдущих работ…

— Сколько?!

— Неделя.

— Отлично. Как закончите — позвоните.

Генерал нажал кнопку отбоя и вытер пот со лба. Неделя… Недели хватит.

* * *

Уже неделя прошла. Где профессор?!

Власть партии, еще год назад казавшаяся незыблемой, трещала и качалась. Генерал Пало одним из первых отрекся от партии, сжег партбилет перед камерами телеканалов и теперь раздавал интервью, рассказывая о том, что он сделал бы, если бы пришел к власти.

Его популярность в народе росла, однако приверженцы партии — «синекожие» — еще были сильны. Ничего, мои зомби сделают из вас людей…

Генерал набрал номер острова:

— Профессор.

— Нет, — раздался монотонный голос.

— Кто говорит?

— Четыре девять девять.

— Где профессор?

Пауза.

— Профессор в настоящее время не может говорить по телефону.

Проклятье, где он шляется?!!

— Четыре девять девять, ты знаешь, что должен был сделать профессор? Что я ему приказал?

— Да.

— Он это сделал?

Пауза.

— Профессор сумел перенастроить установку «Водопад» для замены объекта преданности.

— Вы прошли установку?

Пауза.

— Да, все обитатели острова, за исключением профессора, уже прошли обработку на установке.

— Четыре девять девять, я скоро прибуду на остров, чтобы забрать вас в столицу. Вы мне нужны. Тебе понятно?

— Да.

— Передай мои слова профессору.

Генерал положил трубку.

* * *

Генерал выпрыгнул на причал.

— За мной!

Сзади по доскам гулко топали подкованные ботинки гвардейцев: для охраны ему выделили взвод. Крепкие, уверенные в себе ребята, экипированные и вооруженные по последнему слову техники — начальнику ли управления военных исследований об этом не знать? — но зомби лучше, лучше…

Крабий остров был все таким же: поросшим зелеными лесами, среди которых прятались белые кубики зданий базы. Все тихо и умиротворенно: на залитой солнцем площадке неторопливо перемещаются туда-сюда знакомые фигурки в одинаковой серой одежде.

— Эй ты! — генерал махнул рукой одному из проходивших мимо «обработанных», — Позови профессора!

«Обработанный» послушно отправился в сторону административного здания.

Через несколько минут к генералу приблизился «обработанный» под номером четыре девять девять. Старший.

— Я же звал профессора.

— Профессор не может подойти к вам.

— Ладно, я сам найду его. Собирай пока всю команду и грузитесь на корабль. Оружие берите с собой.

«Обработанный» не пошевелился.

— Что стоишь? Ты понял приказ:

— Я понял приказ. Предъявите ваши полномочия на отдачу приказов.

— То есть? — растерялся генерал.

— Ваш партбилет.

Партбилет генерала уже давно превратился в пепел.

— Вы должны подчиняться мне!

— Мы должны подчиняться вышестоящим членам партии. Ваш билет.

— Подчиняйся мне! Где профессор Лавадоро?

— Профессор мертв.

— Он, — медленно проговорил генерал, — не успел перенастроить вас…

— Не успел.

— Сол…

Генерал обернулся к своим бойцам и замер. Все, ВСЕ его солдаты лежали мертвые, с перерезанными горлами. У каждого тела стоял «обработанный» с аккуратно вытертым ножом.

— Зачем вы их убили?!

— Согласно приказа, мы должны были уничтожить врага, вторгшегося на остров с оружием.

— Этот приказ отдал я!!!

«Обработанный» промолчал. Зачем разговаривать с мертвым врагом партии, пусть даже пока он еще жив? Через несколько секунд это недоразумение будет исправлено.

На острове был телевизор, и смотрели его регулярно.

* * *

Тела генерала и его солдат были закопаны рядом со скромной могилой профессора Лавадоро. Разве что надгробий им не ставили.

Мимо прошел Четыре девять девять. Для всех остальных «обработанных» смерть Лавадоро была естественной и только он знал, отчего на самом деле умер профессор.

Что почувствует человек, абсолютно преданный какой-либо идее, узнав, что его насильственно собираются этой преданности лишить? В особенности, если этот человек умеет думать и сможет понять, что его собираются использовать против того, что для него в настоящий момент составляет смысл жизни. И КЕМ он будет считать того, кто хочет вытравить у него преданность?

Четыре девять девять отравил профессора, когда убедился, что тот на самом деле собирается пропустить всех через «Водопад».

Крабий остров был секретной базой, поэтому после всех политических пертурбаций о нем просто забыли.

На острове продолжала жить небольшая колония «обработанных».

Они ловили рыбу, охотились, выращивали овощи, обучались военному делу. Они жили. И думали.

Кто знает, до чего они додумаются?

Ведь служение партии — главное. А интересы партии — абсолютны.

Простите, кто?

«Интересная какая программка, — размышлял Николай Быстров, рассматривая экран монитора, — даже как-то сразу не поймешь, для чего служит…»

Окно программы в самом деле было непонятным. Стандартный виндоусовский прямоугольник с красным крестиком в правом верхнем углу. Темно-рыжий фон, вызывающий ассоциации с заржавленной стальной пластиной. На фоне — окна и кнопки. И — ни одной надписи. Россыпь маленьких квадратиков-окошек, в темно-желтых, латунных рамках. В них — яркие цифры на густом черном фоне. У каждого — такие же латунные кнопки, от одной до трех. На кнопках — символы: стрелки в разнообразных направлениях, звездочки, геометрические фигурки. В верхних углах — два верньера, установленных на ноль.

В центре окна — четыре квадрата побольше с горящими желтыми цифрами, в каждом по два.

22-06-19-41.

И четыре кнопки со стрелками вверх-вниз-вправо-влево.

Больше всего окошко напоминало заставку какой-то занимательной компьютерной игрушки, чем и привлекло внимание Николая, любившего потратить пару часов за чем-то вроде «Метро-2», «Call of Duty», «Return to Castle Wolfenstein»… Вторая мировая вообще была коньком Николая.

«Интересно, что за игрушка? Названия нет…»

Была бы возможность спросить у соседа, Николай не преминул бы ею воспользоваться. Однако разговаривать с покойниками он не умел.

Сосед, чьего имени Николай даже не знал, несмотря на то, что тот жил в квартире уже больше года, отличался редкостной нелюдимостью. Высокий, худощавый старик, с прямо-таки ввалившимися щеками, всегда прямой, как клинок, в широкополой шляпе, в сером строгом костюме, он выходил из квартиры только за покупками и иногда — очень редко прогуливался вокруг дома. Кто он такой, не знали даже всеведущие бабки на лавочке у подъезда. Явственно военная выправка, скрытность и окружающая тайна делали его в умах окружающих сотрудником всех известных спецслужб — от ГРУ до НКВД — и ветераном чуть ли не всех войн второй половины двадцатого века. Даже Второй Мировой, хотя в этом Николай на сто процентов был уверен — неправда. Старику на вид было лет семьдесят, не больше. Молод.

Сегодня утром хозяйка квартиры, по совместительству тетка Николая, пришла за очередной платой за месяц — Старик платил аккуратно и в срок. У стола, на котором тихо гудел компьютер, лежало тело Старика. Сердечный приступ. Судя по следам — разбитой посуде, сбитому половику, упавшему стулу — прихватило его на кухне, однако вместо того, чтобы вызвать «скорую» — телефон стоял на тумбочке у кровати — Старик пополз к компьютеру. Не дополз.

Уже вызванные врачи забрали тело, приходила и осмотрела место происшествия милиция, не нашедшая ничего интересного, Николай стоял на лестничной площадке, курил, глядя на поднявшуюся суматоху — а что? Сегодня выходной — тетка уже защелкала было замками, как вдруг вспомнила:

— Коленька, совсем забыла. Вот ключи, сходи, пожалуйста, выключи компутер и так, посмотри, не осталось ли чего включенным. Газ там или еще чего.

«Компутеров», как технику сложную, тетка немного побаивалась. «Нажмешь не на ту кнопку — и ядерный взрыв». А Николаю в этом вопросе вполне доверяла — фирма по продаже компьютеров, в которой он трудился менеджером, тетке была прекрасно известна.

Прежде, чем все обесточить — когда еще такой случай выпадет, раскрыть тайну загадочного Старика? — Николай осторожно осмотрел квартиру. Заглянул в ванную, кладовку, приоткрыл шкаф. Ничего интересного, ни скелетов, ни окровавленных ножей. В шкафу висели несколько одинаковых костюмов, даже без наград.

А вот компьютер был необычным. Николай не смог понять, какой он марки, как впрочем, и определить марку монитора, клавиатуры, даже мыши. Никаких опознавательных знаков, серийных номеров, и прочего он нигде не увидел.

Зачем, собственно, старику мог понадобиться компьютер, было совершенно непонятно, но, судя по всему, он проводил за ним много времени: вытерлись клавиши клавиатуры, мышь лоснилась там, где ее сжимали пальцы. К тому же перед столом стояло роскошное мягкое кресло, с высокой спинкой и широкими подлокотниками.

Николай хихикнул, представив, что Старик всего-навсего лазил по сайтам с фотографиями голеньких девочек, и шевельнул мышь. Заставка, на которой вращались, сплетаясь и расплетаясь, красные кольца, исчезла и вот тут Николай увидел окно таинственной игры.

Интересно…

Долго не размышляя, по извечному принципу Зигзага Маккряка «Не знаешь, что делать, жми на все кнопки разом», Николай пощелкал мышью по всем кнопкам окна. Цифры кое-где поменялись, видимо, в один из моментов он сделал что-то правильно и внизу окна появилась светящаяся красная кнопка с надписью «Пуск».

— Ага, сейчас поиграем!

Ага, сейчас. Кнопка исправно нажималась с тихим писком, но ничего не происходило.

Николай щелкнул мышью. Ничего. Уселся в кресле поудобнее, обхватил левой рукой подлокотник, и часто-часто защелкал мышкой. Должна же игра рано или поздно заработать…

Пальцы левой руки неожиданно нащупали в подлокотнике несколько углублений, как раз под пальцы. Внутри, на глубине около сантиметра-двух, ощущался гладкий холодный металл…

— Ага!

Кнопка пуска засветилась зеленым, Николай выпрямился было, перенося левую руку на стол…

— ААААА!!!!

В глаза ударил яркий свет, сердце взлетело под самое горло. Николай, потеряв опору, замахал руками, чувствуя себя гигантской неудачной птицей. В спину врезало что-то огромное и твердое. Николай замер на мгновенье, успел осознать, что перед его глазами — ветки и хвоя высоченных сосен, и рухнул вниз, на землю.

К счастью, недалекую.

Он полежал немного, рассматривая травинки и хвоинки перед глазами, ощущая боль в отбитых коленях, локтях, спине… да вообще во всем. Встал на четвереньки и медленно выпрямился.

Николай, в синем спортивном костюме и домашних тапочках, стоял посреди соснового леса.

Хотя нет, не леса. Парка. Неподалеку проходила утоптанная тропинка, нигде не было видно поваленных деревьев, валяющихся сучьев. Совсем рядом под деревом лежала пивная бутылка.

Из-за деревьев, где ясно просвечивало открытое пространство, слышалась бравурная музыка, доносились человеческие голоса.

В голове всплыл закономерный вопрос. «Где я?». Потом: «Как я здесь оказался?»

Николай оглянулся. Судя по всему, он возник из воздуха на уровне приблизительно второго этажа, пролетел спиной вперед, ударился о сосну и упал вниз. На уровне второго этажа…

Квартира Старика была как раз на втором.

— Это что же получается, — пробормотал Николай, — дед изобрел телепортатор? Меня куда-то перенесло?

«Хорошо еще, — возникшая мысль заставила похолодеть, — что он жил не на двадцатом этаже…»

Нужно определиться на местности. Вон там есть люди, спрошу у них, где я…

Немного пошатываясь — а кто бы не шатался, — Николай вышел на край парка и застыл.

Огромное поле зеленой травы. Вдалеке — белые домики, окруженные забором. У домиков — флагшток. На нем — флаг. Красный. Чисто красный.

«Санаторий коммунистов?» — вяло подумал Николай, уже понимая, что попал он гораздо хуже, чем решил вначале.

Гораздо хуже.

Неподалеку — река, с широким песчаным пляжем. Несколько женщин лежат, загорая, плавают, выходят из воды. Все, как одна — в купальных шапочках, полностью закрытых купальниках, какие носили лет восемьдесят назад. Неподалеку стоит черная лаково блестящая на солнце автомашина.

«Эмка».

За отдаленной рощицей скрывается дирижабль, тащивший огромное полотнище с портретом человека в полувоенном френче.

— Здравствуйте!

Николай шарахнулся. По тропинке из-за его спины вышли и двинулись к пляжу две девушки. В ситцевых платьях в горошек, черных туфельках, обутых на белые носочки.

ГДЕ Я?

Одно из двух: или здесь проходит сборище реконструкторов, фанатеющих от СССР тридцатых годов, либо…

Это ПРОШЛОЕ.

Николай вспомнил цифры в окошках.

Двадцать два. Ноль шесть. Девятнадцать. Сорок один.

Или…

Или двадцать второе шестого тысяча девятьсот сорок первого.

День начала войны.

Попал…

— Здравствуйте, товарищ.

Николай обернулся. К нему подошли и внимательно, хотя и явственно скрывая улыбки, рассматривали два человека, молодой и постарше.

Зеркально начищенные сапоги, широкие галифе, белые гимнастерки, затянутые широкими ремнями, белые фуражки с красными звездами… На рукавах — овальные красные нашивки с мечом, серпом и молотом, красные петлицы. У молодого — два эмалевых квадрата, «кубаря», у старшего — прямоугольник, «шпала».

Госбезопасность. НКГБ.

Прошлое.

— Что ж это вы, товарищ, в таком виде прохаживаетесь? — с укоризной заметил молодой, — Прохожих пугаете?

Старший незаметно втянул ноздрями воздух, пытаясь уловить запах спиртного.

Николай медленно вздохнул и выдохнул. Спокойно… Спокойно… если это — реконструкторы — засмеют. Если прошлое — примут за сумасшедшего.

Спокойнее…

— Скажите, пожалуйста, — вежливо спросил Николай, — а где я нахожусь?

Чекисты переглянулись.

— Санаторий для сотрудников НКВД и членов их семей «Роща».

Все понятно… Все правильно… Именно этот санаторий и находился на том месте, где сейчас находился городской район, в котором жил Николай.

Прошлое.

— Товарищи, а какой сегодня день?

— Суббота.

— Нет, я имею в виду число.

— Двадцать первое.

— А месяц?

— Июнь.

Все сходится…

— А год?

Молодой хохотнул. Старший недовольно посмотрел на него:

— Сорок первый.

Завтра начнется война!

— Товарищи, — стараясь быть спокойным, но чувствуя, как сердце бешено колотится, проговорил Николай, — мне нужно срочно увидеть товарища Сталина. У меня для него важное сообщение. Я — путешественник во времени, прибыл сюда из будущего и имею точные сведения: завтра начнется война…

— Погодите, погодите, — прервал его старший, — КОГО вы хотите увидеть?

— Товарища Сталина. Я понимаю…

— Сталина? А кто это? — недоуменно переспросил молодой.

Николай уставился на него.

— Сталин??? Сталин это — Сталин…

Старший посмотрел на молодого. В воздухе возникло ощущение подзатыльника:

— Сколько раз тебе говорить, Мальцов, учи историю партии. Товарищ Сталин, он же товарищ Коба, настоящее имя — Джугашвили Иосиф Виссарионович. Правильно, товарищ путешественник?

— Да! — обрадовался Николай, — Да!

— Родился в 1879-ом, погиб в 1913-ом…

Как погиб???

— Как погиб??!!

— Вспомнил! — обрадовался молодой — Товарищ Коба, погиб в ссылке в Туруханском крае при попытке побега…

Николай стоял, оглушенный. В ушах звенело. Сталин погиб. Сталина здесь никто не помнит, кроме заядлых знатоков. Это не прошлое. Не НАШЕ прошлое.

Параллельный мир.

— Так что, — ехидно заявил молодой, — вы промахнулись немного. Это вам еще лет на тридцать дальше в прошлое надо. Вам до аппарата помочь дойти или вы так, отсюда отправитесь?

Стоп!

Мир со смертью Сталина не перевернулся. Вокруг — по прежнему СССР… Ведь так?

— Скажите, товарищи, я ведь в СССР?

— Конечно, Союз Советских Социалистических Республик…

Вокруг — СССР, значит, была и Октябрьская революция и Первая мировая и Гражданская… Значит, был и Версальский договор и унизительные репарации. Значит, есть и Гитлер. А значит — война будет.

Правда, уже не факт, что она начнется именно завтра, однако Николаю есть, что рассказать здешнему правительству и без этого. Не зря он увлекался историей. Чертежи автоматов Калашникова, Судаева, гранатомета, состав напалма, все тонкости производства и конструирования танков, самолетов, вертолетов, разгрузки, камуфляж — ему есть что рассказать, чтобы СССР успел подготовиться к войне. Не говоря уж об атомной бомбе, космических ракетах, электронике и кибернетике…

Есть, что рассказать.

Николай никогда не жаловался на свою память и был уверен, что сможет правильно начертить устройство, скажем «Калашникова», полностью, подробно и правильно.

— Товарищи, кто сейчас глава правительства? У меня есть для него очень важная информация! На СССР может напасть Гитлер!

Молодой поперхнулся, старший выпучил глаза:

— Простите, кто? Гитлер?! Напасть на СССР?! В одиночку?!

— Да нет, конечно, — подосадовал на тупость здешних чекистов Николай.

— Наш нынешний председатель Совнаркома, он же председатель ВКП(б) стал верным большевиком и учеником товарища Ленина, — старший начал рассказ, почему-то пристально вглядываясь в лицо Николая, как будто тот должен был догадаться об имени здешнего вождя самостоятельно, — только в четырнадцатом году, в Поронине, Австро-Венгрия, где они и познакомились. Раньше идеи нашего вождя были далеки от большевистских, однако, пообщавшись с товарищем Лениным он изменил свое мнение и со всем пылом вступил в борьбу за революцию. Блестящий оратор, чьими речами заслушивались, он был одним из ведущих организаторов Октябрьской революции, наркомом по венным и морским делам, чей военный гений помог нам выиграть несколько важнейших сражений Гражданской войны…

У Николая закралось страшное подозрение, что речь идет о Троцком. Хотя, безмятежное солнечное утро, пение птиц, запах цветущего луга, беззаботные купальщицы — все это никак не связывалось с возможными последствиями того, что здесь заправляет Троцкий: трудовыми армиями, милитаризованной экономикой и экспортом революции.

Или все же Троцкий?

Из-за рощицы начал выплывать тот самый дирижабль. Николай понял, что через несколько секунд он увидит нынешнего вождя.

— …После смерти товарища Ленина никто из его учеников не обладал таким огромным влиянием, позволившем стать преемником. Кроме нашего вождя. Несгибаемый большевик, верный интернационалист, упорный строитель социализма, надежда коммунистов всего мира…

Плакат уже виднелся между веток. Френч защитного цвета…

— …хотя выступать ему и трудно, акцент дает о себе знать…

Портрет стал виден полностью. Знакомое, ОЧЕНЬ знакомое лицо, улыбка, знаменитые усы…

Старший продолжал:

— …немец все-таки.

На плакате был изображен улыбающийся Гитлер.

— Вождь всего советского народа, товарищ Гитлер, Адольф Алоизович.

Старший посмотрел на раздавленного Николая:

— Так кто, вы говорите, на нас нападет?

Чёрные пятна

Мы были готовы к концу света. Мы даже ждали его.

К падению метеорита, астероида, кометы и последующему за ними парниковому периоду или возвращению ледника (без разницы) были отрыты многочисленные бункеры, в которых запасались тушенка, крупы, хлеб, спички, запасы воды, дров и керосина, еды и патронов.

Орды зомби, радиоактивных мутантов, армию вторжения, мародеров и напавших инопланетян встретил бы огонь извлеченных из тех же бункеров или иных тайников ружей, пистолетов, карабинов и винтовок, снабженных обвесами и планками Пикаттини.

Исчерпавшуюся нефть готовились сменить станции атмосферного электричества, солнечные батареи, надежно спрятанные от властей и законсервированные в сараях паровые машины.

На случай потопа строились самопальные ковчеги, в которых не предусматривались места для всяких там тварей.

Мы были готовы ко всему.

К ИХ появлению мы оказались не готовы.

* * *

Три правила выживания.

— Не пользуйтесь огнестрельным оружием.

— Не пользуйтесь электроприборами.

— Не собирайтесь больше пяти.

И тогда вы выживете. Может быть.

* * *

Тихо. Ни шума, ни шороха, ни движения. Даже ветерок затих, ни одна пылинка не шелохнется. Только ярко светит с чистого голубого неба солнце, чирикают невидимые птицы и стрекочут кузнечики в сквере у супермаркета.

Юрий Чернов остановился посреди пыльного проспекта и взглянул на супермаркет. Без вариантов. Стеклянные двери разбиты, скорее всего, в первые дни после появления ИХ, а за прошедшие пять лет мары вытащили оттуда все более-менее ценное. Даже отвлекаться не стоит.

Он приложил ладонь козырьком к глазам и огляделся.

Спальный район, никаких производств здесь не было, поэтому большинство зданий стоит целыми. Разве что башня многоэтажки, метрах в двухстах впереди, обрушила свою верхнюю половину, перегородив улицу бетонными завалами. Наверное, кто-то из НИХ прошел дом насквозь, оставив огромную зияющую дыру, после чего многоэтажка и рухнула. Однако остальные дома, панельные хрущевки, стоят целыми, во многих даже мутно блестят пыльные стекла. Наверняка остались целыми квартиры, откуда можно будет добыть полезные в их положении полуробинзонов вещи.

Юрий поправил рюкзак, снял с креплений и повесил на ремень камуфляжных брюк короткий меч в потертых кожаных ножнах. Некоторые предпочитают шпагу или катану, однако в узких подъездах короткий меч наподобие акинака — самое то.

Типичное оружие мара. Мародера.

Как еще можно назвать человека, шарящего по пустому городу и собирающего вещи, которые ему не принадлежат, а принадлежали они когда-то людям, ныне с большой долей вероятности уже мертвым?

Тишина не обманывала: в полумиллионном бывшем областном центре он был не единственным человеком. Скорее всего, даже не в первой сотне. Однако больше двух-трех сотен человек здесь не находилось. А жило и того меньше.

Все оставшиеся в живых после Появления давным-давно перекочевали в малолюдные поселения, заняв деревенские дома в заброшенных деревнях.

Во-первых, какой смысл оставаться в городе, в котором нет ни воды — водоснабжение без электричества не работает — ни еды — магазины разграбили очень быстро — ни дров и печей для того, чтобы перезимовать.

Во-вторых, в городах оставалось мало того, что может пригодится человеку. Одежда разве что, обувь, ну еще консервы, да и те растащены по норам мародеров. Электроприборы никто даже в руки не брал, верная смерть. Лучше чем электричество ИХ притягивали разве что выстрелы. Человек осмелившийся выстрелить неподалеку от НИХ быстро пропадал с лица земли, исчезал, поглощенный.

В-третьих, в деревнях ИХ почти не встречалось. Слишком малая плотность населения. Юрию помнились первые дни после Появления, когда толпы бегущих людей молниеносно уничтожались ИМИ, когда люди набивались в подземелья и бомбоубежища, чувствуя себя в безопасности, и тут же погибали, когда ОНИ проламывались сквозь стену, а то и вовсе возникали прямо в центре людской массы. Это потом, после многочисленных жертв, люди начали понимать, что там, где собирается в одном месте больше десяти человек, там почти тут же появляются ОНИ.

Города быстро опустели.

Поначалу были стычки с деревенскими жителями, мол, городские сюда ИХ приманят, но потом все урегулировалось. Деревенских тоже осталось не так много. А лишние руки на полях и фермах еще никому не мешали.

Бывшие горожане стали сельскими жителями. Бывшие менеджеры пасли коров и кололи дрова, бывшие продавцы доили коров и кормили свиней, бывшие учителя…

Учителя, кстати, в большинстве своем остались учителями. В условиях почти полного разрушения цивилизации на их плечи легла задача сохранять хоть какую-то культуру. Не на всех, понятно, не все учителя обладали способностью терпеливо вкладывать знания в головы детей, искренне не понимающих, зачем им знать историю или географию. И тем более английский язык или физику.

Такие учителя вскоре становились бывшими. А затем превращались в земледельцев, животноводов, охотников или рыбаков.

Или мародеров.

Вначале маров пытались называть сталкерами, однако название не прижилось. Сталкер — человек, проникающий в опасную зону и добывающий некие крайне ценные артефакты. А человек, ищущий в брошенных квартирах одежду и книги называется мародером. Лично Юрий сам себе, после методичного прочесывания квартир и выноса всего более-менее ценного, напоминал харвестер.

Юрий Чернов, бывший учитель немецкого, а нынче один из мародеров села Селявино, толкнул обшарпанную дверь подъезда и вошел в пыльную темноту.

* * *

Любопытно… Юрий задумчиво побарабанил пальцами по шершавой поверхности металлической двери. Взломщик из него никакой, а за запертыми дверями можно найти много чего любопытного. Достать веревку и попробовать спуститься с крыши на балкон? Тем более, этаж пятый? Или…

Раздумывая, он просто наудачу нажал на ручку. Щелкнул замок, дверь скрипнула и открылась.

Интерес, который вызывала квартира, тут же приугас. В открытой квартире уже не осталось ничего полезного. Хотя…

Ступени лестницы в подъезде были покрыты толстым слоем пушистой пыли. Если в этой квартире и был кто-то, то очень давно. Возможно, это были хозяева, машинально захлопнувшие дверь, убегая из ставшего смертельно опасным города.

Дверь заскрежетала и распахнулась до упора. Юрий осторожно вошел в квартиру.

* * *

Пыль. Повсюду пыль. Густой запах затхлости и плесени. У двери валяются сморщившиеся ботинки и облупившиеся женские туфельки. Когда-то здесь жила счастливая молодая семья.

Ванна. Запах затхлости, пыльное зеркало на стене. Юрий провел по нему пальцем, прикинул. Привинчено к стене, хорошо, что есть с собой набор отверток. И нужно будет поискать, во что его завернуть.

Кухня. В огромный холодильник Юрий заглядывать не стал: он слишком хорошо знал, что может там обнаружить, благо много квартир уже прошел. Мумифицированные остатки продуктов и толстый слой черно-зеленой плесени. А вот шкафчик с посудой.

Ножи и вилки Юрий сразу упаковал в рюкзак, обернув тряпицей, а тарелки составил аккуратной стопкой: как и зеркало, их нужно будет упаковать. Тефалевую сковородку он, повертев в руках, оставил. Для деревенских печей она не очень-то подходила.

Единственная комната. Сгнившие и заплесневевшие шторы, у окна на полу — осколки стекла от форточки, разбитой ветром пять лет назад. Серая панель телевизора на стене, широкий монитор компьютера на столе. Бесполезные предметы, которые никогда больше не заработают. В сети нет электричества, а если найдется сумасшедший, который осмелится запустить дизель-генератор или подключить солнечную батарею, то раньше, чем появится рабочий стол Windows, появятся ОНИ.

Книги… Юрий тяжело вздохнул. Несколько полок в книжном — по идее — шкафу занимало почти полное собрание сочинений приснопамятной Дарьи Донцовой. Возможно, бывшие хозяева квартиры читали и высокоинтеллектуальные книги, но в таком случае, их библиотека хранилась в компьютере, то есть, в данной ситуации, все равно что нигде.

О, а вот это уже кое что. На полке книжного шкафа лежали круглые карманные часы в потертом стальном корпусе. В нынешних условиях — чрезвычайно полезная вещь. Перед Появлением механические часы встречались очень редко, а в условиях, когда электрический предмет на руке равнозначен клейму смертника, кварцевые и электронные откровенно бесполезны.

Юрий опустил часы во внутренний карман. Понятно, что они не шли, любой завод выйдет за пять лет, но заводить их сразу же не стоило. Пусть часовщик Алексей Иванович их посмотрит, смажет, починит в случае необходимости…

Настроение чуть поднялось. Так, что дальше…

За распахнутыми створками шкафа с одеждой прятался узкий оружейный сейф. Пустой. Впрочем, даже будь там самое лучшее ружье на свете, проку от него было бы немного.

Юрий оглянулся еще раз. Нет, хозяева похоже не бежали в панике. Они собирались быстро, но не в спешке. Оделись поудобнее, забрали оружие — дай бог, чтобы они не стали стрелять в НИХ — и ушли.

На стене, в креплениях, висел японский меч — может, и катана, Юрий не настолько хорошо разбирался в холодном оружии, чтобы навскидку отличить катану от фламберга — под ним находились два пустых крюка, а рядом — несколько запылившихся фотографий, с которых улыбался крепкий парень в камуфляже, с ружьем или страйкбольным автоматом в руках, а также маленькая девушка азиатской внешности, обнимавшая парня или сидевшая у него на руках.

Юрий вздохнул. Зеркало и посуда, немного одежды из шкафа. Единственный ценный предмет — часы. В принципе, результат похода откровенно плох. Впрочем, все еще только начинается, времени — одиннадцать часов дня, еще можно многое обшарить.

Он снял с полки сейфа плоскую черную коробочку, открыл ее. Пистолет. Маленький, плоский «дерринджер», с гравировкой «Любимой Алиночке от любящего мужа». Он покрутил его в руках…

Заскрипела входная дверь. Юрий подпрыгнул и схватился за рукоять меча. Смазанное лезвие плавно выскользнуло наружу.

От НИХ мечом не отмахаешься. Но ОНИ всегда появляются бесшумно.

А люди — нет.

* * *

— Выходи, — произнес уверенный голос. Женский голос.

Плохой признак. Женщина, не опасающаяся незнакомого человека — или людей — либо идиотка, в глубине души считающая, что ей, как в голливудском фильме, опасность не грозит никогда либо на самом деле крутая, которая не только может постоять за себя, но и положить кого другого. Идиотки вымерли еще в первые два года.

— Выходи, выходи. Ты здесь один. Мужчина, рост сто семьдесят-сто семьдесят пять. Мар?

Юрий осторожно вышел из-за двери. В прихожей, уверенно держа в руке короткий меч, стояла невысокая девушка в черных брюках и короткой кожаной крутке. Круглое лицо с раскосыми азиатскими глазами, маленький аккуратный носик…

Юрий вздохнул. Меч выглядел точной копией висящего на стене, а лицо девушки — копией фотографии. Надо же, за четыре года первый раз наткнулся на хозяина квартиры. Но откуда она взялась? Пыль же… Пыль.

— По следам на пыли поняла? — спросил он.

— Ага, — сощурилась, улыбаясь, девушка.

— Здесь жила?

— Нет, — неожиданно покачала она головой, — Это квартира моей сестры с мужем.

— А они…

Девушка помрачнела:

— Погибли в первые дни. Вот, только меч остался. Денис выстрелил…

Понятно.

— Юрий.

— Лейла.

— Я тут это…

— Помародерил немного? Меч взял?

— Нет. Не успел.

— Тогда давай поделим квартиру. Мне — меч, тебе — остальное. Я, собственно, в этом районе города случайно оказалась, так-то я северный край обшариваю, но подумала, что раз уж я все равно здесь, то заскочу, меч заберу.

— Да я немного и взять-то хотел. Посуда, одежда, часы.

— Да бери. Хочешь, можешь еще и Донцову прихватить.

Оба рассмеялись.

Нет, конечно, в любой книге можно найти что-то полезное, Юрий, к примеру, знал человека, после прочтения Донцовой научившегося готовить, но тащить пару десятков килограмм малополезных книг, которые к тому же и так есть в селявинской библиотеке, да не в одном экземпляре…

* * *

Они спускались по лестнице, тихо, по давным-давно въевшейся привычке, разговаривая друг с другом. Хотя и было известно, что ИХ привлекает не любой громкий звук, а именно выстрелы — причем глушители почему-то не спасают — но все равно: береженого бог бережет, небереженому башку отстрижет.

Юрий толкнул дверь подъезда, они сделали пару шагов…

Глаз заметил что-то черное, чего не было у подъезда ранее. Юрий застыл на месте и медленно-медленно повернулся. Неужели ОНИ…

В глаза ему уставилось отточенное до игольного блеска острие наконечника стрелы.

Лейла прыгнула в сторону, оружие в руках одного из двоих одетых в черное — не ОНИ, не ОНИ! — глухо чпокнуло и девушка покатилась по земле, завывая и скуля: из голени торчала короткая стрела.

— Меч отстегнуть и на землю, руки вверх, — лениво произнес стрелявший.

Два человека, подстерегшие Юрия и Лейлу были одеты в незнакомую черную форму, в черные же форменные кепочки, похожие на кепки полицаев времен Великой Отечественной, на левом плече красовался шеврон с вышитой серебряными нитями головой волка.

Юрий медленно положил меч на землю и выпрямился, поднимая руки. Удивление вызывала не столько форма, в каждой избушке свои погремушки, а оружие.

ОНИ не выносили выстрелов, поэтому огнестрелом давно никто не пользовался, лук же, при всей своей бесшумности и силе выстрела, был громоздким, неудобным в условиях короткой неожиданной стычки и требовал недюжинной силы и сноровки. Арбалеты страдали той же громоздкостью — человек, несущий достаточно мощный арбалет, чувствовал себя Иисусом, бредущим на Голгофу — и долгим временем перезарядки.

Арбалеты же «черных» были, судя по всему, пружинными, с ложами и прикладами из черного же пластика, и при этом еще и двухзарядными, то есть выпустив одну стрелу, арбалетчик мог выстрелить еще раз. Так как их было двое, то в запасе напавших было четыре выстрела, что, если вспомнить о правиле «больше пяти не собираться» позволяло им противостоять любой группе человек, вооруженных холодным оружием. Если же кто-то и сумел бы уклониться от выстрела, то на такой случай у «черных» были мечи и ножи…

Мысли в голове у Юрия пробежали в течение каких-то двух секунд, прежде чем «черный» пнул его ногой в живот, сбивая на землю. Рука автоматически метнулась к мечу, но второй удар, уже в лицо опрокинул мародера на спину.

— Так-так-так, — один из «черных» достал нож и наклонился к Юрию, — Кто это у нас здесь?

Второй бросил обрывок шнура сжавшейся в комок Лейле:

— Перетяни ногу, пока кровью не истекла.

— Откуда вы такие будете?

В голове Юрия как будто вспыхнуло.

* * *

Ходили, давно ходили среди маров слухи о том, что где-то — точно никто сказать не мог — некий Князь собирает армию для установления своей власти над всеми остатками человечества. По крайней мере, над теми, кто жил в пределах области. Кажется, несколько деревень уже были сожжены за отказ подчиниться Князю, кажется, что маров из отдаленных селений в городе становилось все меньше и меньше… Похоже, Князь пришел и сюда.

— Откуда будешь, болезный? — «черный» провел перед лицом Юрия ножом, — С какой деревни, с какого района?

— Из… из укрепрайона 55, - выдал язык раньше, чем мозг сообразил, что называть деревню нельзя. Найти ее потом по картам было легче легкого.

— Так, — черный озадаченно сдвинул кепку на затылок, — Что за район такой? Как он раньше назывался?

— Не… не знаю… — Юрий чувствовал, что маска испуганного дурачка позволит хоть какое-то время протянуть, не выдавая путь к деревне.

«Господи, если пронесет, никогда в жизни над анекдотами про Сусанина смеяться не буду!»

— Я туда пришел, когда он уже так назывался…

— Где он находится?

— В… в лесу…

— В каком лесу?

— Не… не знаю…

Второй «черный» лениво наблюдал за допросом, периодически отвлекаясь на то, чтобы толкнуть ногой Лейлу, но стрелы его арбалета неотрывно следили за Юрием.

— Где этот лес?

— Вокруг укрепрайона…

«Черный» встал:

— Шутим, да? Клест, — бросил он второму, — вяжи его, отведем в мобштаб.

— А девку?

Первый «черный» прищурился, глядя на девушку:

— Нерусь узкоглазая. Кончай.

— Ее? Или в нее?

Оба «черных» заржали.

— Ее. Но перед этим можешь и в нее.

Лейла вскочила и попыталась отбежать, но раненая нога подломилась и девушка покатилась по земле. Села и охнула. Ее лицо начало бледнеть.

— Конец вам, — прошептала она, глядя на медленно приближающегося Клеста, — И нам.

Она смотрела не на «черного», а мимо него.

Юрий осторожно посмотрел туда, уже зная, что он увидит. По спине побежал горячий пот.

Медленно, на высоте человеческого роста, над заросшим газоном плыло ОНО.

* * *

Со дня ИХ появления прошло уже пять лет, но никто так до сих пор и не понял, КТО или ЧТО ОНИ такое. Просто однажды в далеко не прекрасный день по всему миру начали появляться непонятные образования.

Черные, космической черноты, которая просто поглощала свет, черные настолько, что казались плоскими, так как ни одна их часть не была ни светлее ни темнее другой, черные настолько, что казались нереальными. Они походили на пятна, плавающие в воздухе перед глазами, если посмотреть на солнце. Только они убивали.

Юрий помнил свое первое столкновение с НИМ.

В тот день он пошел в супермаркет, купить продуктов. Он уже продвигался к кассе, когда раздался истошный крик: «ПОЖАР!!!» Кондиционер окутывало облако непроглядной черноты, все больше и больше увеличивающееся в размерах. Оно было черным настолько, что его поверхность было невозможно рассмотреть, взгляд просто проваливался внутрь, оно казалось нереальным. Настолько нереальным, что мужчина, оказавшийся рядом, невольно дотронулся до черноты.

Рука вошла внутрь с легкостью, до самого локтя. Мужчина быстро выдернул ее назад… Не получилось. Та часть руки, что вошла внутрь черноты, просто исчезла, оставив кровавый обрубок.

Мужчина завопил, завопили и другие люди, и тут черное пятно рванулось вперед, ударив в самую крупную группу. Там где оно прошло остались только части человеческих тел, все, что попадало в пятно, исчезало безвозвратно: головы, туловища, руки, ноги… А следом из кассы, поглотив голову продавщицы, всплывало, разбухая, еще одно пятно.

Тысячи, миллионы черных пятен появились в тот день по всему миру. Они нападали на людей, разрушали здания и машины. Электричество их приманивало, выстрелы не причиняли им ни малейшего вреда — пули и снаряды просто исчезали точно так же как и все остальное — преград же для них не было. В черных пятнах с легкостью исчезали и люди и танковая броня и бетонные стены. Уничтожить их было невозможно.

Постепенно все электрическое было уничтожено или остановлено, выстрелы стихли, люди перестали собираться в большие группы. А пятна…

Они никуда не исчезли.

Пятна продолжали плавать над землей, подобно мыльным пузырям из ада. Никто не мог предугадать, что они сделают при встрече в следующий момент: проплывут мимо, или свернут и пройдут СКВОЗЬ тебя, оттолкнуться от стены, проделают в ней дыру или пройдут насквозь, не оставив и следа, даже ветер при всей их кажущейся невесомости, никак не влиял на них: были случаи, когда пятно неторопливо дрейфовало навстречу ураганному ветру, нимало не колыхаясь и не останавливаясь.

И одно из этих черных пятен плыло мимо четверых замерших людей.

* * *

Все следили взглядом за черным пятном, перемещавшимся мимо них. Юрий медленно опустил левую руку в карман.

«Дерринджер», маленький однозарядный пистолетик, который он машинально опустил в карман, услышав голос Лейлы. Выстрелить из него рядом с черным пятном — привлечь его внимание, то есть просто погибнуть. Не выстрелить — тоже погибнуть, но после допроса, выдав местоположение деревни и не сообщив о необходимости готовить оборону.

Юрий выстрелил в грудь безымянного «черного». Пуля отбросила того на землю и в тот же миг пятно выбросило язык черноты, ударив прямо в пистолет. В черноте исчез и «дерринджер» и два пальца Юрия, мизинец и безымянный. И кое-что еще.

На пути между телом пятна и пистолетом «язык» прошел сквозь Клеста.

Мертвый Клест завалился наземь, голова его вошла в черноту, и на асфальт опустилось уже безголовое тело, заливая его кровью.

Юрий закрыл глаза, чувствуя, как хлещет кровь на месте исчезнувших пальцев. Сейчас, вот сейчас…

— Оно ушло, — прошептала Лейла, как будто не веря сама себе, — Оно просто ушло.

Юрий открыл глаза. Пятна не было. Оно и в самом деле ушло.

— Не может быть… — пробормотал он.

— Бывает, — Лейла села рядом с ним, зажала в зубах рукав куртки и, замычав от боли, протолкнула стрелу от арбалета, протыкая ногу насквозь. Иначе вытащить зазубренный наконечник было невозможно.

Юрий подтянул рюкзак и вынул шнур, отрезал ножом кусок и неловко перетянул веревкой руку, останавливая кровь.

— Давай помогу, — Лейла завязала узел, — Хорошая мы парочка: один без руки, другая — без ноги…

Девушка села рядом и закурила, Юрий устроился поудобнее и чиркнул вонючей спичкой, закуривая свою самокрутку.

— Это что за спички такие?

— А это у нас такие делают. Из фосфора.

— А фосфор вы где берете?

— Тебе лучше не знать…

Мужчина и девушка сидели и курили на пыльном асфальте, рядом с двумя мертвыми людьми неизвестного Князя, у подъезда пустого дома в мертвом городе, в мире, который навсегда разрушили черные пятна.

Наверное

Счастья давно нет

Девочка сидела на табурете, весело болтая ногами и изредка покашливая. Доктор Бражек, вытирая руки платком, повернулся к крестьянке, маме проказницы:

— Ну что ж… Ничего серьезного я не вижу. Легкая простуда. Жара нет, так что попоите ее малиной, одевайте потеплее… Купаться не пускайте.

— Спасибо, пан доктор, спасибо, — потупив глаза, женщина попыталась тихонько всунуть в руку доктора узелочек с десятком яиц, — Возьмите, не побрезгуйте. Свежие…

Доктор с легкой улыбкой отвел руку:

— Не стоит, Маркета. Вот съезжу сейчас в Тврдец, куплю снадобья, дам твоей Михалке, она запрыгает — вот тогда и отблагодаришь. А то и не понадобится: сама выздоровеет. Вон какая румяная.

— Дай вам Отец здоровья, пан доктор, дай вам Отец здоровья… Пошли, егоза.

Бражек с легкой улыбкой смотрел вслед маме с дочкой, пока за ними не закрылась дверь кабинета. После чего улыбка застыла неловкой гримасой, а движения рук, которые он продолжал протирать платком, стали дерганмыи и нервными.

«И сюда добралось, в нашу-то глушь… Циркачи, это все бродячие циркачи… Говорил я отцу Йохану — гнать их надо, гнать! Теперь остается бежать самому. Бежать».

Все симптому налицо. Легкий румянец продержится на лице девочки еще несколько дней. Потом он превратится в заливающую все тело красноту, порозовеют белки глаз, усилится кашель, затуманится разум, как у пьяного — и с этого момента девочка станет смертельно опасной для своих родных. Прежде, чем на теле начнут появляться гнойные язвы, и веселая девочка Михалка упадет от слабости и умрет, она успеет заразить множество народа.

А жара так и не появится, все верно. У заболевших Алой чумой жара не бывает никогда.

Доктор Бражек сгреб в сумку все, что могло ему пригодится: деньги, наиболее ценные ингредиенты, диплом Староварского университета, вышел из дома, стараясь не подавать вида, вскочил на свою рябую кобылу Весенку и ударил ее каблуками.

От Алой чумы нет лекарства. Девочка все равно обречена. Убить ее и сжечь тело крестьяне все равно не согласятся, глупые, темные люди. Значит…

Бежать. Бежать. Бежать.

В деревенских воротах, доктор, невольно прибавивший ход, чуть было не сбил незнакомца, который еле успел отпрыгнуть в сторону.

— Проклятые бродяги… — прошипел Бражек. От них все беды.

* * *

Бродяга, зябко кутавшийся в плащ, несмотря на летнюю погоду, задумчиво посмотрел вслед удалявшегося всадника, но ничего не сказал. Вообще никак не отреагировал. Поправил широкополую шляпу и зашагал вдоль по улице, обходя гусей и привольно развалившуюся в луже свинью Агнешки Диновар.

— Добрый день, — поприветствовал он оказавшегося рядом старика Мартина, — Не подскажет ли уважаемый пан усталому путнику, где в вашей замечательной деревне можно остановиться на ночь?

— Что тебе сказать, добрый путник… — оперся Мартин о клюку, — Малые Гнищи — деревенька маленькая, сам видишь, гостиниц для проезжающих не построено…

— Куда уж мне в гостиницу, — бледно улыбнулся незнакомец, — Мне бы место на лавке, чтобы самому лечь, да под лавкой, чтобы котомку положить. Нет, так и охапке сена буду рад, лишь бы крыша над головой, да дождь не мочи…

Оборвав речь, бродяга зашелся в приступе кашля.

— Ты, укуси меня гусь, совсем больной, добрый путник.

— Ни… Ничего страшного. Мой кашель никому не причинит вреда.

— Ну, если так… Попробуй постучаться в любую избу: народ у нас добрый, кто хочешь тебя приютит. Только вон туда не ходи: там доктор Ктибор Бражек живет, а он только что ускакал по делам. И вон туда не ходи: у Бозидара мякины на обмолоте не допросишься, задаром никого на постой не возьмет. И еще туда не ходи: у Вилема молодая жена только что родила, так он над ней и малышом трясется, больного и близко не подпустит. И к Джейрку тем более не ходи…

Во время этого перечисления незнакомец медленно обвел взглядом деревенские дома, сначала справа налево, а потом, все также медленно — слева направо. Как будто хотел запомнить их. Или выбирал что-то.

— …прошлым летом, когда Рехор ехал в город за новой бочкой для пива…

— Прошу прощения, уважаемый пан, а кто живет вон там?

Костлявый палец указал на один из домов, внешне ничем не отличавшегося от своих соседей.

— Там? Там можешь счастья попытать. Марек Бедарш — человек добрый, правда, сына Отец ему не дал, три дочки…

Витиевато поблагодарив, бродяга зашагал к дому Бедаршей, глухо кашляя на ходу.

* * *

Маркета Бедарш как раз доставала из печи горшок с тушеной капустой, когда в дверь постучали.

— Сейчас, сейчас! — прокричала она, толкнула в угол ухват и, вытирая руки фартуком, раскрыла входную дверь, — Добрый день, уважаемый пан.

— Добрый день, пани.

Женщина чуть посторонилась, но незнакомец не заметил приглашения и в дом не вошел.

— Не будет ли настолько добра уважаемая пани, что впустит в дом на постой бедного странника, которому негде переночевать? Возможно также, уважаемая пани окажется настолько добра, что угостит голодного странника тарелочкой каши?

— Входите, входите, добрый пан. Неужели мы не люди?

Коротко поклонившись, бродяга прошел в дом. Снял шляпу и плащи и повесил на крючках у двери. Сел на табурет.

— Как называть доброго пана? — спросила Маркета, накладывая капусту в глиняную миску.

— Люди называют меня Арностом, добрая пани.

Женщина искоса поглядывала на бродягу. Муж дома, кормил свиней, так что опасаться ей нечего. А раз так — отчего ж и не приветить несчастного человека?

Почему-то никак не удавалось понять, кто Арност такой. Потертая, местами залатанная одежда, какую мог носить любой: крестьянин, горожанин… Стоптанные сапоги могли бы принадлежать и горожанину и солдату и даже монаху.

Сам бродяга был худ, почти костляв. Впалые щеки, бледное лицо, как будто летний загар не приставал к нему, блеклые выцветшие глаза, острый, чуть крючковатый нос. Весь облик был каким-то смазанным, невзрачным. Даже возраст понять было трудно: иногда Арност выглядел молодым, почти юношей, стоило ему шевельнуться, как тени ложились по-другому, и бродяга становился похож на старика. Серые, как будто присыпанные пылью волосы тоже не помогали.

— Что слышно в мире, добрый пан?

Тонкие бледные губы чуть раздвинулись в улыбке:

— Прошлым летом, когда Рехор ехал в город за новой бочкой…

— Это я уже слышала, — засмеялась Маркета, — Старый Мартин, вижу, вам уже встретился. А вообще? Как здоровье нашего короля, да продлит Отец его годы, что в стране происходит?

— Его величество уже очень давно не присылал мне приглашений посидеть, выкурить трубочку-другую табаку за бутылочкой сливовки, так что… Насколько я знаю: Матиуш Третий жив, скорее всего и здоров. А в стране… По стране ходит Алая чума.

— Спаси нас Отец! Опять?

— Да. В Звенижече видели заболевших, да по дороге сюда я встретил бродячий цирк, в котором заболели акробат и клоун.

— Откуда ж ты шел, добрый пан?

— Из Звенижеча и иду…

— МАРКЕТА!!! — прогремел крик Марека, — Или сюда! Бегом!

— Прошу прощения, уважаемый пан, муж зовет.

Крестьянка убежала. Арност посмотрел ей в спину, взял ложку, но, вместо того, чтобы зачерпнуть остывающую перед ним капусту, прислушался.

Где-то в доме еле-еле слышно раздавался детский кашель.

Бродяга криво улыбнулся.

* * *

— Ты знаешь, ЧТО это значит?!

— Не пугай ребенка!

Марек, огромный плечистый парень, в белой рубахе с закатанными рукавами, подхватил испуганную дочку и поднес к лицу жены:

— Видишь? Видишь?!

— Да что, что мне видеть?!

— Вот здесь, на шейке — видишь, я спрашиваю?

Маркета присмотрелась. Действительно, на розовой кожице были видны маленькие бледные пятнышки, бегущие цепочкой вдоль сонной жилки. Совсем неприметные, не приглядишься — так и не заметишь…

— Что это?

— Это?! Это признак заразы! Я на войне повидал таких. У нашей дочки — Алая чума!

— Нет! — женщина прижала ладони ко рту, — Не может быть… Доктор Бражек сказал — простыла…

— Доктор Бражек?! Этот мерзавец, недостойный своего имени, сбежал из деревни!

Девочка робко кашлянула. Как будто отзываясь, послышался громкий надрывный кашель из-за двери. Марек замер:

— Кто это там?

— С-странник…

— Странник?!

Крестьянин схватил первое, что попалось под руку: огромные вилы, и влетел на кухню.

— Добрый день, уважаемый пан, — вежливо склонил голову Арност, тут же зашедшийся в очередном приступе кашля.

Горе и гнев — все это помутило разум Марека. Он забыл, что заразный чумной выглядит иначе, что признаки болезни проявляются только на третий день, сейчас он видел в бледном незнакомце воплощение пришедшей к ним в дом беды.

— Ты! — вытянул он руку, — Это ты принес заразу в мой дом! Убирайся!

— Твои обвинения, добрый пан, — хладнокровно произнес бродяга, — беспочвенны и обидны.

— Пошел вон! — крестьянин в ярости замахнулся вилами. Подбежавшая сзади дочка вцепилась в штанину отцу. Взгляд Арноста цепко оглядел девочку.

— Я уйду, добрый пан, — поднял он глаза, — и воспользуюсь гостеприимством в другом месте. Прошу прощения, добрая пани, что не успел по достоинству оценить твою капусту, уверен, она вкусна…

— ВОН!

Бродяга снял шляпу и плащ и вышел за дверь. Молча.

Марек бессильно опустился на скамью. Обхватил голову руками. Девочка, не понимавшая, что происходит, дернула его за рукав:

— Папа, не кричи. Дядя хороший…

Взревев, крестьянин, вскочил и бросился на улицу, без особой цели, просто, чтобы движением погасить горе, разгорающееся в груди. Распахнул дверь — и замер.

Бродяга, который просил ночлег и пищу, спокойно шагал к околице деревни.

Крестьянин мертво посмотрел ему вслед, пока странник не скрылся за деревьями, после чего повернулся и, деревянно шагая, прошел в дом. Подошел к столу. Рука слепо нашарила за пазухой тяжелый серебряный крест, Марек сжал его покрепче и дернул, срывая с шеи. Положил на стол и наклонился, нащупывая топор.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила Маркета.

Лезвие топора впилось в крест, разрубая его на две неравные части.

— Что ты делаешь, Марек?!

— Не человек, — хрипло произнес муж, нарубая крест крупными кусками, — Это был не человек. К нам в дом приходила сама Алая чума.

— Спаси Отец…

— Нашу дочку он не спас. Но я не позволю этой твари разносить заразу и дальше.

С этими словами Марек подошел к сундуку и достал из него свою старую солдатскую пищаль.

* * *

Бродяга, называющий себя Арностом, неторопливо шагал по лесной дороге, уже где-то минутах в пяти ходьбы от деревни. Солнце садилось, нужно было подыскать место для ночлега.

— Стой, тварь!

Бродяга остановился и неторопливо оглянулся.

— Мы уже здоровались сегодня, добрый пан.

— Я не собираюсь желать тебе здоровье, порождение Тьмы!

— Ты думаешь? Сдается мне, ты меня с кем-то спутал.

Арност спокойно стоял, не обращая внимания на направленный ему в грудь ствол. Над пищалью вился тонкий дымок фитиля.

— Ты принес болезнь в нашу деревню!

— Ты ошибаешься, добрый пан.

— Ты — зло!

— Нет.

— Ты — Алая чума!

Грохнул выстрел. Взлетели птицы.

Постояв секунду, Марек уронил дымящуюся пищаль и подошел к упавшему телу.

Грудь Арноста была разворочена серебряной картечью, кровь почти не текла. Пустые глаза мертво смотрели в сереющее небо.

Крестьянин взял труп за ноги и потащил в лес.

Заразу нужно сжечь.

* * *

Давно уже погас в овраге огромный костер, в котором сгорело тело бродяги. Давно уже пришли братья Марека, Томаш и Лукаш, помогли закопать кострище и отвели полубезумного парня домой. Давно уже все стихло. Уже и ночь прошла.

Наступило утро.

Чуть шевельнулась кучка рыхлой земли. Скатилось несколько комочков — и все опять замерло. И снова задвигалось. Земля вспучилась и из нее показалась рука, с тонкими костлявыми пальцами. Они схватились за траву, рядом вынырнула вторая рука, помогая первой. Медленно-медленно из могилы вылез бродяга Арност, вчера застреленный и сожженный.

На груди — ни следа от выстрела, потрепанный плащ цел и невредим. Ни на бледном лице, ни на одежде — ни одного признака огня. Хотя, нет…

Левая пола плаща наполовину обгорела, охвачена черным полукругом.

Бродяга стряхнул со шляпы остатки земли и зашагал к дороге. Пока он шел, обгорелый край плаща побежал вниз, оставляя за собой нетронутую ткань. Несколько шагов, струйка дыма — и вот теперь уже точно никаких следов вчерашнего происшествия.

* * *

В Малых Гнищах больше никогда не видели бродягу, называвшего себя Арност. Кстати, эпидемия Алой чумы там тоже не начиналась: девочка Михалка проснулась наутро совершенно здоровой, страшные признаки болезни исчезли без следа. Наверное, простыла где-то…

* * *

Многие слышали о порождениях Тьмы, несущих в наш мир зло, несчастье и беды. И никто, никто не слышал о порождениях Света… Мало, слишком мало их на земле…

Стать порождением Света можно только добровольно. Совершенно точно зная, что отныне твоя судьба — постоянные скитания, что благодарности от людей ты не дождешься. А также зная, что сам ты не получишь того, что принесешь людям.

Ходят по свету вечно кашляющее Здоровье, испуганная Смелость, одинокая Любовь, невезучая Удача… Там, где они появляются, там пропадают болезни, исчезает злоба и недоверие, появляются дружба и доброта.

Говорят, когда-то было и Счастье. Но…

Шакалы Его Величества

Сапог сержанта врезался мне в бок.

— Вставай, отрыжка…ская!

Я перевернулся и сел на землю, стягивая с себя плащ, которым я укрывался во сне. Потер пострадавшие ребра.

— Я сказал «Встать!», а не чесать задницу!

Вот…! Теперь ребра болели с двух сторон. Хорошие сапоги у сержанта Крада: толстая кожа, железные подковки…

Я встал и вытянулся в более-менее уставной стойке. Пусть отвяжется…

Сержант оглядел меня и сплюнул:

— Где твое оружие, солдат?

Меч висел на боку и я мысленно попросил всех богов сразу, чтобы Крад не потребовал его показать: я уже забыл, когда последний раз доставал его из ножен. Там уже, может, не только слизни — змеи завелись.

Видимо, сержант это понял, потому что ничего больше не сказал. Хотя только за мой внешний вид, другой солдат отправился бы к профосу за десятком-другим розог: сапоги нечищены, грязная рубашка с расстегнутым воротом (где мне ее стирать прикажете?), кольчуга давным-давно заложена (на кой она мне?), лохматые волосы и дерзкий взгляд. Другой солдат, да… А меня — сходи, попробуй. Найди другого дурака делать мою работу.

Но и лишний раз драконить сержанта тоже не стоит. Я взмахнул рукой, попутно подумав, что нужно все-таки подобрать себе шлем:

— Солдат Тауни готов к выполнению задания. Да здравствует Его Величество!

— Да здравствует. Чтоб к тому моменту, когда я подойду к караульным, ты уже был там…ская блевотина!

Быстрое движение — и кулак сержанта впился в мое солнечное сплетение. Я рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Что за отношение… А я ведь прошел всю Чернорудную кампанию с самого начала, с города Бейлих. На моем счету… так… ага… сто двенадцать вражеских солдат. У меня даже орден есть! «Королевское солнышко», между прочим…

Я подождал, пока сержант не скроется за палатками наемников, задышал нормально и сел на землю. Да, сержант Крад… Уже бегу…

Меч воткнулся в мягкую землю, рядом со свернутым в тюк плащом и тяжелой кучей ржавых колец — моей кольчугой. Ни меч ни кольчуга мне не нужны — не тот род деятельности я выбрал. А вот мундир…

Я натянул свой мундир. Мой счастливый мундир. Я без него не выйду никогда. Он мне может жизнь спасти… Наверное. Пока еще не было случая убедиться. Но должен, должен… Я человек предусмотрительный.

В мешке остался последний сухарь. Я постучал им по ладони, выбивая личинок. Моб еду имею право жрать только я сам!

Хрустя сухарем, я закинул мешок на плечо, прицепил на пояс мой верный нож, с которым мы не расстаемся — это тебе не меч — и встал. Пора.

Солнце уже садилось, освещая облака багрово-красным светом (к дождю), над полем, где встала лагерем армия герцога Кравайского, стелился дым многочисленных костров и колыхались знамена и вымпелы… Красно-синие — гвардейцы герцога, зелено-бело-красные — латники семнадцатого полка, бело-красные — городское ополчение, голубой грифон на желтом поле — варвары с окраинных земель, красный бунчук с позолоченной орлиной головой — маги-фойермейстеры…

За небольшой канавой, по которой протекал извилистый ручеек, стояли палатки армейского отребья, тех, рядом с которыми воевать не брезгуют, зато находится рядом во время отдыха — ни за что.

Я шагал по территории отверженных, отбросов войны, мусора, пачкающего парадный мундир королевской армии. Нас презирают, но без нас не обходится…

Черные палатки Мертвого полка: здесь живут воры, убийцы, насильники и грабители, набранные из тюрем, вытащенные с каторги, чуть ли не вынутые из петли виселицы и отправленные на войну защищать короля, да здравствует его величество… его сожри…

Серые — не столько по замыслу портного, сколько от грязи — палатки наемников, тех же воров, убийц, насильников и грабителей, только отправившихся на войну по собственной воле, чтобы заработать денег на безбедную старость. Что любопытно: до старости доживали разве что один из десяти. А до безбедной — и вовсе один из ста. Хотя… Все мы здесь воюем ради денег. Денег, которые здесь поднимают из грязи и черпают из крови, кто-то в переносном смысле, а кто-то — и в самом прямом… Война ради добра, справедливости и прочей подобной…ской ерунды — это мантикора. То есть… эта… тварь с козьими ногами… Выдумка, короче.

Можно подумать, есть хоть один человек, которому охота спать в грязи, жрать гниль пополам с червями, постоянно тупить свой меч о чужие черепа и пачкаться в крови и мозгах… И все ради торжества добра и справедливости, ради каких-то плачущих детей, который он и в глаза никогда не видел. И не увидит, потому что сдохнет, упав с распоротым животом, его затопчут копыта конницы, раздавит камнем при осаде замка, сожгут огненные залпы магов… А если и выживет: что он получит в конце войны? Ничего. Не-ет, таких дураков на свете не водится. Все воюют за деньги. Только за деньги. Все и всегда. Только одни в этом признаются, а другие хотят быть чище лебединых крыл.

Вон, наемники. Сидят у костра, хлещут вино, тискают потасканных шлюх. Простые честные ребята, которые не скрывают, что они здесь ради звонких кружков.

— …чуть было не поймали саму Красную Розу…ы ее отдери во все места во всех местах, — размахивал обглоданной костью Поцелованный. Его лицо, изуродованное ударом булавы, который разорвал щеку, вмял скулу и вынес половину зубов, кривилось то ли в усмешке, то ли от злости, — Мы зажали ее в овраге под черным дубом… ну ты знаешь, в левой половине поля… Нас десять, а с ней — только один, да еще коня под ней убили…

— Ну?! — выдохнул кто-то. Визгливо захихикала шлюха.

— Что ну?! Ушла! Как проклял нас кто-то. Этот…ский солдат дрался как монашка за невинность. Семь человек там остались валяться, семь…ы их отдери! И Семь пальцев, и Ржавчина, — Поцелованный поймал в бороде вошь и раздавил ее ногтями, — И Двуглазый, и…

Я в сердцах сплюнул. Ну что за…ское невезение?! Двуглазый задолжал мне серебрушку. А теперь попробуй найди его, чтобы должок вернуть. Ладно, может повезет…

Под кустом калины храпел наш капеллан, отец Нутр. Полы мантии капеллана были мокрые: то ли кто-то не заметил его, когда решил помочиться, то ли сам Нутр расслабился во сне. На сером валуне неподалеку сидел как темно-зеленая горгулья, кто-то из Лесных стрелков, задумчиво правящий острие наконечника стрелы. Кто именно: не разберешь — Лесные стрелки поклоняются каким-то своим неведомым богам, которые запрещают им носить одежду иного цвета, кроме зеленого, и обязывают закутывать рожу в зеленые тряпки так, что только глаза сверкают из щели. Некоторые даже думают, что Стрелки — на самом деле эльфы, которые притворяются людьми, чтобы их не перебили. Вот что я вам скажу: все это вранье. Обычные у них уши под этими тряпками, могу вас заверить. А что живут в лесу и стреляют из луков так, что лучшие королевские стрелки слюни глотают от зависти — так это их личное дело. Некоторые и людей жрут.

Я прищурился: уже смеркалось, а место сбора наших ребят было далековато. Нет, кажется, пока еще никто не пришел. Оно и правильно, наше время — ночное…

По дороге к месту сбора мне незаметно кивнул маркитант Грод. Вот еще один человек, который зарабатывает на войне. Ссориться с ним не надо, но и показывать, что нас связывает что-то кроме простого знакомства — тоже. Наши командиры скоры на руку и виселицы пустуют только тогда, когда заняты колы.

— Привет, Столли, — я остановился у нашего ротного профоса.

— Привет, Умник. На охоту?

— Ага.

— Тоже дело…

Столли поскреб буроватое пятно на своей кожаной куртке, давая понять, что разговаривать не намерен. Профос — пожалуй, самая презираемая должность в армии, дерьмочисты, спинодралы, которые наказывают солдат розгами за мелкие провинности, вроде непочтительного взгляда в сторону офицера или прижатой на сеновале крестьянской дочки. Понятно, что даже такому типу как профос приятно думать, что есть те, кто находится еще ниже его. Те, кто лежит на самом дне.

Например, я.

Вот и место сбора: серая лысина валуна, торчащего из земли. Здесь сидят наши ребята…

— Привет, Творог.

— Привет… пф… Умник… пф…

Нурли-Творог, огромный, весь в белесых складках жира, тяжело дышащий и еле передвигающийся.

— Привет, Улыбка.

Ничего, кроме счастливой улыбки, навсегда застывшей на лице Треда. Тред-Улыбка, деревенский дурачок, знает, наверное, только одно слово «Армия». Непонятно, зачем он вообще увязался за проходящим через его деревеньку полком. Но ничего: в армии короля, да здравствует его величество, применение найдется всем.

— Привет, Горб.

— Привет, Умник.

Карт-Горб, тощий и прямой как палка. Откуда у него такое прозвище? Он думает, что у него есть горб. Горб, которого зовут Гелм. Карт с ним разговаривает. Хотя иногда мне кажется, что он только притворяется сумасшедшим, чтобы его не отправили куда еще из нашей дружной компании. Например, на мечи вражеской армии.

Да, мы — самая худшая часть армии, самое дно, отбросы, которыми побрезгуют даже голодные свиньи.

Творог, Улыбка, Горб… И я, Тауни-Умник.

Солдаты девятого мародерского взвода армии короля Кардаша.

Шакалы его величества.

* * *

Кто виноват в том, что начинаются войны?

Вот наша война с Радонским княжеством с чего началась?

С одной стороны, нашему королю Мадару Седьмому, да здравствует его величество, наверное, не стоило насиловать жену князя Радонского, когда княжеская семья гостила в его дворце. И уж тем более не стоило публично заявлять, что, если князь чем-то недоволен, то он, король, проделает то же самое с его дочерьми, сыновьями и самим князем.

Но, с другой стороны, и князю, наверное, не стоило рвать вассальный договор и называть короля разными словами (из которых правдой была от силы половина… Уж в скотоложестве нашего короля, да здравствует его величество, точно никогда не уличали…), а радонцам не стоило вырезать всех королевских сборщиков налогов на территории своего княжества. Мытари точно никого не насиловали. По крайней мере, не все. И не очень часто.

Вот и пойми, кто виноват…

Радонцы в нашем королевстве всегда были героями забавных историй и анекдотов: грубые варвары, которые сидят в своих лесах, пьют самогон, который гонят из опилок и совершенно не имеют представления о галантном обхождении. В отличие от нас, жителей королевства Грошен!

Эти дикие радонцы объявили нам войну? Ха-ха! Да мы их… Да одной левой! Достаточно одному королевскому полку выйти на поле и прикрикнуть на них, как они тут же побросают оружие и разбегутся!

Усмирить княжество отправился один полк. Затем другой. Третий… Видимо, им никак не удавалось прикрикнуть достаточно грозно.

Королевские глашатаи на площади Громких Голосов ежедневно объявляли об одной победе над «грязными мятежниками», о вновь и вновь разбиваемых княжеских войсках, так что на слухи о том, что происходит на границе с Радоном, никто не обращал внимания. Все были твердо уверены в нашей победе.

Весело было сидеть в кабаке, вместе с такими же студентами Мадонского университета, пить пиво и, смеясь, рассуждать о том, как мы разобьем этих глупых радонцев… И совсем не весело было обнаружить на дне очередной кружки «королевский грош», означающий, что я согласился вступить в ряды храброй и героической королевской армии и теперь разбивать глупых радонцев предстоит лично мне.

В казармах палка сержанта и кулаки капрала быстро объяснила, что мое личное мнение я могу засунуть в…скую задницу, что я — слизняк, из которого еще нужно будет выделывать настоящего солдата, и что если командир скажет «Лягушка!», я должен кричать «Ква!» и прыгать. Я понял, что кристаллография мне не пригодится совершенно, здесь гораздо важнее были другие умения. Умение воровать еду — потому что кормили нас бурдой, которую есть было невозможно, умение есть ту бурду, которой нас кормили, умение выбирать самые лучшие очистки с помойки, закрывать голову руками, когда тебя бьют, материться так, чтобы от тебя отстали…

Многие мои товарищи по несчастью после бесконечных побоев начинали рваться на войну. Они начинали думать, что в том, что их бьют, виноваты радонцы. Ведь если бы не они — никакой войны бы не было, и они продолжали бы спокойно жить и работать. Эти несчастные начинали ИСКРЕННЕ рваться на войну, они боялись мечей радонцев меньше, чем палок сержантов.

Я же всегда понимал одну простую вещь: после сержантской палки ты отлежишься и будешь жить. После радонского меча тебя закопают в ближайшей воронке от огненного шара, а то и бросят просто так, на съедение воронам и волкам. Хотя там, где проходили храбрые солдаты доблестной королевской армии вороны встречались только на вертелах.

Первой же мыслью была мысль о побеге. Но, видимо, я был не один такой умный, поэтому очень скоро нам показали дезертиров и мысль о побеге испарилась. Я к своей заднице не подпускаю никого, тем более какого-то мужика с неструганным колом. Да и умирали дезертиры слишком громко… Потом нам поставили магическую метку на локте и я понял, что из армии мне не выбраться. Разве что, оставив здесь на память правую руку.

Из армии не отпускали даже калек, разве что совсем уже изуродованных, без рук, без ног. Калеки служили в обозе, где шансов выжить, конечно, было больше, если не нарвешься на фуражирную команду, однако отрубать себе руку или ногу ради сомнительного шанса попасть в обоз, мне не хотелось. Можно было бы притвориться идиотом или сумасшедшим, но, как назло, эта мысль пришла мне в голову слишком поздно, когда все уже знали, что я — бывший студент и даже дали мне прозвище Умник.

Битва, в которой меня могли убить — Убить! Меня! — становилась все ближе и ближе, мне даже во сне снилось, как мне в живот вонзается широкий радонский меч, разрывая мясо и выворачивая кишки наружу. Наверное, мне слишком хотелось жить. Я придумал способ.

Все оставшееся время до того момента, как наш полк отправился на войну, меня били. Били сержанты, били капралы, били солдаты… Потому что я не мог научиться владеть мечом. Вообще. Тех колотушек, которые высыпались на меня, хватило бы, чтобы научить владеть мечом зайца. Но научить меня не удалось. Меч выворачивался из моих пальцев при взмахе, я не мог правильно ни вынуть его из ножен, ни вложить его обратно. О том, чтобы заставить меня попасть по соломенному чучелу сержанты уже и не мечтали. Возможно, они бы и догадались, что я притворяюсь, но роль мне удалась. Я делал вид, что мне искренне хочется научиться сражаться, что я на самом деле страдаю от того, что не могу обучиться искусству настоящего воина.

Армия не отстала от меня слишком быстро. Из меня пытались сделать копейщика, пращника, помощника магов-фойермейстеров, обозника, профоса… Безуспешно. Мне не поддавалось никакое оружие и даже розги в моих руках превращались в какой-то массажный инструмент. При виде лошадей меня тошнило, магов тошнило при виде меня — при каждом вылете огненного шара я мочился в штаны (противно, но жизнь мне была дороже). Мне уже начинало казаться, что я победил и меня выгонят из армии. Но нет, на самом дне, среди совершенно непригодных ни к какому другому ремеслу отбросов, армия нашла место и для меня.

Мародерские взводы в армии ввел наш мудрейший король Мадар Седьмой, да здравствует его величество. Ведь, если подумать, на поле боя после битвы лежат сотни тел. А это не просто тела: на них остается одежда, кольчуга, оружие, сапоги, деньги, которые солдаты предпочитают носить с собой. И все это добро, которого и так не хватает армии, остается валяться на земле или достается мародерам… О, мародерам! А почему это мародеры работают сами по себе? Не возвращают армии ее законное имущество, не делятся, и самое страшное — не платят налоги! Срочно создать в каждом полку мародерские команды!

Каждый мародер должен был вынести с поля боя определенное количество трофеев, за чем строго следили сержанты, а также собрать денег не меньше чем на пять серебряных монет. Тех, кто не выполнял план, отправляли к профосу.

Понятное дело, что никто не рвался в эти команды. Даже среди самых забубенных наемников и штрафников существовало брезгливое отношение к мародерам: любому мерзавцу хочется думать, что он еще не опустился на самое дно и есть кто-то, про которого даже он, насильник и убийца может сказать: «Но я-то ведь хотя бы не…». А мне было все равно. Так я стал королевским мародером. И вот уже третий год по ночам пробираюсь по полю боя между мертвыми телами, с мешком в руках. Не один вражеский солдат — уже больше сотни — умиравший от того, что кишки вывалились из разрубленного живота, ушел на тот свет после того, как мой нож перерезал его горло.

Была и еще одна причина, из-за которой я стал мародером. Я уже понял, что воюют ради денег. И если обычный солдат довольствует трофеями из тех городов, которые были отданы на разграбление, то мне потом достается все то, что добыли они. Каждый солдат рано или поздно окажется убит. А я обыщу его карманы.

* * *

Творог уковылял в темноту, растворился Горб, что-то бормочущий своему невидимому приятелю… Я подождал, пока Улыбка отойдет подальше и окинул взглядом поле боя. Вернее, темноту, окружающую меня. Что можно рассмотреть в безлунную пасмурную ночь?

Машинально оглянувшись, я извлек из потайного кармана маленький стеклянный флакончик. Отвинтил крошечную пробочку и аккуратно, тщательно насыпал в нее почти невидимый в темноте порошок. Прикрывая его ладонью от ветра, я поднес его почти к самым глазам. Все верно: ровно по края. Я поднес порошок к ноздре и резко вдохнул. Зажмурился, пережидая ожог слизистой оболочки. Медленно раскрыл глаза…

Темнота постепенно рассеивалась, как будто я зажег невидимую свечу. Собственно, порошок так и назывался «Призрачная свеча» и за его применение можно было угодить на костер, если его обнаружат у тебя милосердные братья из Конгрегации. Он позволял видеть в темноте, правда, на расстояние не больше чем шагов на пять. Нет, можно было вдохнуть его чуть большее количество, но тогда ты увидишь все, что находится за десять шагов от тебя, и живых мертвецов, и летающих фей, и лиловых гоблинов в зеленую крапинку… Чего только не найдешь, обшаривая мертвецов…

Ну что ж, начнем ночь урожая…

Я уже собрал с десяток мечей, выполнив норму по ним и сложив кучкой (ищите дураков таскать их с собой в другом месте), собрал небольшую кучку гремящей меди с редкими вкраплениями серебра… Нужно было продолжать. Нет, можно, конечно, просто собрать норму и остаток ночи отдыхать, но… Я здесь — ради денег. На каждом поле найдется пара-тройка человек с золотыми монетами в сапоге, драгоценными камнями, завернутыми в грязную тряпицу — добычу, вынесенную из разграбленного города, амулеты, другие ценности… Здесь — пара монет, там — камушек, одно поле боя, другое… На десятом поле добытого тобой хватит на солидный трактир у дороги, а это у меня — двадцать третье. В семи приметных местах, мимо которых проходила наша армия, закопана моя добыча. Когда закончится война, я все это достану и… Нет, не трактир. Я куплю себе дворянство и деревеньку. Буду охотиться в лесу на зайцев, пить домашнее вино, тискать селянок за толстые задницы…

Тихий хрип. О, этот еще живой… Я подошел к будущему мертвецу. Серо-желтый мундир цвета жухлой соломы… Радонец. Я достал нож и перерезал ему горло. Подождал, пока он перестанет биться и обшарил тело.

Пара серебрушек, амулет от блох и вшей — мой лучше, продам маркитанту — неплохой кинжал… Немного, но, как говаривала моя бабушка: «Ягодка к ягодке — вот и таз варенья».

Идем дальше.

Мечи, монетки, кольца, амулеты…

Медь — королю, серебро — мародерам… Конечно, нас всех должен обыскать сержант, чтобы мы не утаивали часть добычи… Должен. Но сержант — тоже человек и тоже хочет трактир после войны.

Я рассматривал очередной трофей, неработающий амулет от стального оружия (если бы он работал, то голова бывшего владельца была бы прикреплена к телу), как вдруг…

Человеческая рука уцепилась за мой сапог!

Прыжок, который я совершил, сделал бы честь любому…скому зайцу! Нет, я не верил в упырей, оживших мертвецов, фестралов и адских валькирий, но, знаете ли, я видел как хоронили человека, который не верил в диббуков.

— Брат… — прохрипело с земли, — Братишка… Помо…ги…

Черный мундир. Это наш солдат.

— По…мо…ги…

Что ж ты такой живучий? Не могу же я тащить тебя на себе… Да и… От солдата уже тянуло запахом гнилых кишок. Ранение в живот — верная смерть, особенно если началось нагноение. Нет, у меня был с собой амулет, который приостанавливал разложение, но для того, чтобы его остановить, а не просто замедлить, таких амулетов нужно пять штук, да и вообще… Так, что, братишка, помочь тебе я могу только одним способом…

Дыхание солдата остановилось. Я вынул нож из его сердца, обшарил карманы, обнаружив только золотой диск с выгравированным солнцем. Орден Смелости, он же «Королевское солнышко». У меня есть такой же, полученный примерно так же… Мелькнула было мысль, что нужно было бы передать его родственникам погибшего, и тут же пропала.

Вдалеке мрачнел изломанный силуэт.

Черный дуб.

Где-то здесь сдох Двуглазый, зажав мою серебрушку.

Чем ближе я подходил к дубу, тем больше мертвых тел попадалось мне под ноги. О, смотри-ка, Зеленый Краб, тоже здесь валяется, с отрубленной рукой. Такое чувство, как будто по земле катился огромный шар из человеческих тел, роняя их, как каргон — слизь… Под самым дубом, у узком овраге тела валялись просто кучей, можно подумать, здесь тот…ский шар ударился о непреодолимое препятствие и рассыпался на части.

А вот и оно, препятствие.

Под узловатыми корнями дуба лежало тело в черном мундире. Рядом рухнул Двуглазый с разрубленной головой и еще два наемника. Я обшарил их, достав кошельки — а вот и моя монетка! — и подошел к радонцу.

Обычный солдат, такой же как я, как любой другой. Это он, вспомнил я услышанный краем уха рассказ наемников, остановил их и не дал взять в плен Красную Розу.

Княжна Кармия, Красная Роза Радона. Тому, кто принесет ее голову наш король, да здравствует его величество, обещал две тысячи золотых, а тому, кто притащит ее живой — сто тысяч. Наш король, да здравствует его величество, похоже, свихнулся на мысли о том, чтобы повторить с…ской княжной то, что он сделал с ее матерью, радонской княгиней.

Там, где вспыхивал алым язычком пламени красный мундир княжны — единственный такой в двух армиях, там у радонцев, казалось, открывалось второе дыхание: они бросались на нас в атаку снова и снова, обходили нас с боков, выскакивали из засад… У Красной Розы был острый взгляд и холодный ум стратега, говорили, что половину планов сражений радонской армии придумала именно она (и то, так говорили, чтобы не слишком сильно обижать радонских генералов). Если б она не родилась…ской девкой, то стала бы самым великим полководцем нашего времени…

Если бы наемники сегодня захватили ее, то мы могли бы и победить. Вот только этому помешал один человек. Один-единственный…

Я постоял над убитым. Страшно разрубленное лицо, исколотые мечами грудь, живот, отсеченная кисть правой руки… Я толкнул его ногой, тело качнулось и вернулось в прежнее положение.

Обыскав его, я ничего не нашел.

Герой… С пустыми карманами.

Вот зачем ему это было надо? Зачем?

— Это было где-то здесь… — послышался тихий женский голос в отдалении.

Холодный пот ручьем пролился по моей спине. Чутьем, которое есть у каждого солдата, я понял: это моя смерть.

Сюда шла…ская Красная Роза! С…скими радонскими солдатами!

…!…!…!

Я, пригибаясь, бросился в сторону, на ходу расстегивая мундир. Выручай, дружок, не зря же я тебя шил тайком, исколов все пальцы в темноте… Я сбросил мундир и вывернул его наизнанку, надел обратно. Теперь вместо черного королевского мундира на мне был желтый радонский. Я упал на землю и замер, притворяясь мертвым. Пальцы руки загребли пропитанную кровью землю и размазали по лицу.

На самом краю обозримого пространства, которое давала «Призрачная свеча» появились темные тени. Они столпились у мертвого радонского солдата.

— Вот он, — произнесла Роза, — Бедняга Картур… Если бы не он…

Ее голос дрогнул.

— Ваше высочество, — произнес мужчина, — Вам не стоило сюда приходить. Навозники могли оставить здесь засаду…

Навозники — это мы, королевские солдаты. Так радонцы называют нас из-за цвета мундиров. Наверное.

— …или, — продолжил мужчина, — здесь могли появиться мародеры…

— Мне кажется, полковник Маран, — спокойным голосом, в котором прятался колючий лед, заявила княжна, — что достойно похоронить тело героя, который спас мне жизнь и честь — это то, что стоит некоторого опасения. Вы так не думаете?

Остальные подошедшие, судя по всему, простые солдаты, молча слушали перепалку командиров. Наконец, княжна взмахнула рукой и солдаты принялись поднимать тело и перекладывать на принесенные с собой носилки.

Тем временем, Красная Роза прошла по отмеченному мертвыми наемниками последнему пути солдата. Прошла мимо меня… Остановилась… Вернулась на шаг назад…

Я затаил дыхание и закрыл глаза. Легкое дыхание коснулось моего лица, еле уловимый аромат цветочных духов — носа.

— Что там, ваше высочество? — спросил издалека полковник.

— Наш погибший солдат. Хотела бы я взять и его с собой…

Я чуть было не вскрикнул «Не надо!».

— Никто не останется неотомщенным и никто не останется непогребенным, — тихо произнесла она, как будто клялась, и вернулась к своим людям.

— Вы неосторожны, ваше высочество, — брюзжал полковник, — А если бы это оказался какой-нибудь мерзавец из армии короля? Он мог бы убить вас…

Их голоса затихли в отдалении.

Я перевел дыхание. Да, ваше красное высочество… Вам повезло, что на моем месте и вправду не оказался кто-то из наших солдат.

Пошел дождь.

* * *

Утром наша армия отступила. Я брел за обозом, прячась от дождя под плащом. Мой старый плащ украли, но на поле я подобрал нисколько не худший, лишь слегка припачканный кровью и мозгами. Под ногами чавкала жирная грязь, лил дождь, делать было нечего и я просто мечтал о том, как я, когда стану старым хрычом, буду сидеть в кабаке, показывать ордена и медали, которые я добыл из чужих карманов и врать о том, через какие лихие сражения мне пришлось пройти. А еще мне вспоминался убитый радонский солдат.

Только дурак полезет на мечи, зная, что непременно погибнет, только полный дурак пожертвует своей жизнью ради кого-то другого. Ведь мертвым деньги не нужны. А зачем воевать, если не из-за денег?

Воюют за деньги. И только за деньги.

Ведь так?

Так, я вас спрашиваю?

Я же прав?

Ну скажите, что я прав!

Пожалуйста…

Примечание: в мире Эткуб, в котором происходит действие, слово «демон» считается крайне непристойным ругательством, поэтому в тексте рассказа оно заменено на троеточие «…».

Стром, Разрушитель

Жаркий душный воздух вопреки всем законам физики медленно стекал в подвал, делая пребывание в нем совершенно невыносимым.

Сара-Энн пошевелилась и села на подстилку из подгнившей соломы, ощущая, как отлипает от влажной кожи ткань одежды, и мысленно удивилась тому, что в ее нынешней ситуации еще приходят в голову какая-то физика. Лекции доктора Шарлатье, казались настолько далекими и несвязанными с жизнью… Девушка обхватила колени руками и тихонько всхлипнула.

Мысли путались, от жары. Или от произошедшего. Ведь каким все казалось простым и расписанным на годы вперед еще два дня назад. Она, вместе с Жаном, своим женихом, ехала в поезде через Степь на западное побережье, чтобы там построить свой дом и жить долго и счастливо.

«Долго и счастливо» продолжалось ровно неделю.

Позавчера, когда поезд остановился на станции, чтобы взять дров и воды… Такой маленький городок, одна улица, два ряда домов, и три центра цивилизации: банк, храм Светлой Белы и кабак. Ах, да, еще городская ратуша и тюрьма. Жители живут тем, что… Да только Инви, бог случайности и злокозненности, знает, чем они живут, возможно тем, что грабят проходящие поезда. Скажем, каждый пятый…

Видимо, их поезд был пятым.

Ночью в купе, где они с Жаном… В общем, Жан оказался не готов к вторжению незнакомцев. В черной одежде, лица замотаны платками, они напоминали бы опереточных грабителей, если бы… если бы вели себя забавно…

Они застрелили Жана! Просто выстрелили ему в грудь и все! И Жан умер!

Сара-Энн не выдержала и заплакала. Ее жених, любовь всей ее жизни, просто лежал мертвым, в белом белье и на рубашке расплывалось огромное черное пятно с алыми краями. И никто, ни один человек во всем этом проклятом поезде не только не пришел на помощь — никто даже не выглянул наружу, когда троица бандитов и убийц тащила ее к выходу. Она визжала, она брыкалась, она кусалась и царапалась, но никто, никто…

Трусы! Жалкие трусы!

Девушка яростно вытерла слезы, чувствуя, как они засыхают грязными разводами на пыльном лице. Слезы не помогают.

Все-таки, наверное, не стоило бросаться обвинениями в адрес тех, кто не пришел на помощь. Похоже, для ее похищения поезд заколдовали.

У железнодорожной насыпи, рядом с которой замер вагон, похитителей встречал четвертый. Главарь. Вот он-то, похоже, и был тем самым колдуном. На его вытянутой руке курилась плоская стальная чаша, из которой поднимался дымок, закручиваясь спиралью и втягиваясь в вентиляционные решетки вагона. И шепот, тихий, еле слышный шепот, который неумолчно звучал, казалось, отовсюду…

Сара-Энн содрогнулась, уж очень жуткой была та картина. Темнеющее вечернее небо, только на западе, над далекой цепью гор — красная полоса заката. Плоская степь, замерший поезд, застывший, безмолвный, нависающий над ними. Три похитителя с револьверами в руках и похищенной девой на плече. Их главарь, с колдовским предметом в руке и шрамом на тыльной стороне предплечья — девушка на всю жизнь запомнила этот шрам, похожий одновременно на ядовитую змею и на букву «S».

И шепот…

Ее оттащили в город, пронесли, прямо в ночной рубашке по безлюдной ночной улице и бросили в камеру в подвале городской тюрьмы. И держат тут уже второй день. А может, и третий: время Сара-Энн определяла исключительно по тому, как часто приносят еду, но последнее время ей начало казаться, что приносят ее все-таки не регулярно, а когда вспомнят о своих пленниках.

Городок был небольшой, поэтому и тюремный подвал — крошечный: широкий коридор и четыре камеры, с толстыми коваными решетками вместо дверей. Постояльцев и вовсе — только два, она и старик, который сидит в камере напротив, а, вернее, наискосок, на противоположной стороне, ближе к выходу, чем камера Сары-Энн. Старик, похоже, давно смирился с заточением и все время, пока здесь находилась девушка, лежал в углу камеры, свернувшись в комок и закутавшись в свои лохмотья. Разве что, когда приносили еду — подползал к решетке за своей порцией…

Послышались шаги. Ага, еду несут.

Она встала и прижалась лицом к решетке. Даже металл был теплым…

По коридору шагал один из ее похитителей: сапоги, черная крутка, широкополая шляпа, повязка на лице. То, что он скрывал лицо, давало девушке слабую надежду на то, что ее отпустят хотя бы живой. Хотя, как известно, есть участь и куда страшнее, чем простая смерть…

В одной руке похититель удерживал за края две глиняные миски с едой, кукурузной кашей с мясом, во второй — два кувшина с водой. Длинная тень прыгала по полу, керосиновая лампа висела под потолком в начале коридора. Иногда гасла, пока не зальют топлива.

Похититель шагнул в проход между камерами и старик прыгнул.

Разбились, упав на пол, тарелки и кувшины.

Сара-Энн видела все произошедшее от начала и до конца, и все равно в первый момент ей показалось, что все произошло без промежуточных этапов: вот старик лежит в своем углу на своем привычном месте — и вот он уже держит за горло похитителя.

Потом, в более спокойной обстановке девушка вспомнила случившееся еще раз и тогда смогла разложить действия своего спасителя на составляющие.

Похититель подходит к камерам.

Его сапог опускается на утоптанный земляной пол.

Старик разворачивается.

Одним длинным прыжком он подлетает к решетке.

Рука коброй проскальзывает между прутьями и хватает не ожидавшего такого сюрприза похитителя за шею.

С хрустом ломается гортань, и старик подтягивает к себе тело, как тигр, закогтивший некрупного оленя. С пояса мертвеца тут же оказались сняты револьвер и связка ключей. Лязгнул замок, и старик вышел на свободу.

Старик?

Когда свет керосинки упал на него, девушка поняла, что ошиблась. Ее вел в заблуждение светлый, почти белый, цвет растрепанных волос, который она в полумраке приняла за седину.

Стойгмарец.

Стойгмарцы, северяне, походили на место своего обитания, исчезнувший остров Стойгмар: крепкие и суровые, как его гранитные утесы, светловолосые, как заснеженные верхушки гор, бородатые, как лесные склоны… Увидеть стойгмарца было практически чудом: большая часть и без того немногочисленного народа погибла, когда их родной остров взорвался в результате чудовищного извержения вулкана.

Лязг!

Стройгмарец бросил Саре-Энн связку ключей, не удосужившись не только предупредить ее об этом, но даже посмотреть в сторону девушки. После чего пропал за поворотом коридора.

Девушка протянула руку, подтащила ключи и наконец-то открыла себе путь на свободу. Вышла и остановилась.

А что дальше?

Раньше Саре-Энн как-то не приходилось решать такие сложные вопросы самой. У нее был отец, братья, впоследствии — Жан, всегда был кто-то, кто говорил ей что делать. Сейчас — не было никого. Даже северянин скрылся.

Она переступила с ноги на ногу — земляной пол холодил ноги — и осознала, что стоит босиком, в одной ночной рубашке, с растрепанными волосами, грязная, в коридоре тюрьмы, набитой бандитами и убийцами. Причем последние не сидят за решеткой, а управляют тюрьмой. Возникает вопрос: что бандиты и убийцы могут сделать с обнаруженной в своем логове полуобнаженной девушкой?

Сара-Энн подавила малодушный порыв вернуться обратно в камеру и закрыться и, решительно шлепая пятками, зашагала к выходу. Если бы ее хотели изнасиловать — то уже давно бы это сделали.

Мертвого охранника она обошла по широкой дуге.

* * *

Каменные плиты пола холодили босые ноги, как Сара-Энн не старалась поджимать пальцы. Голые подошвы то и дело наступали на острые камешки, на мерзко хрустящий мусор, на…

Ай-ий!

На лужу крови.

Сара-Энн, подпрыгивая на одной ноге, принялась оттирать вторую от крови, одновременно с любопытством разглядывая труп. В анатомическом театре доктор Шарлатье показывал им тела умерших от различных болезней, но убитого выстрелом в голову девушке еще не приходилось видеть. Так близко.

Это явно был один из похитителей, его можно было легко узнать, несмотря на то, что его шляпа откатилась в сторону, повязка сдвинута, обнажая лицо — довольно неприятное лицо, надо признать: дыра во лбу никого не красит — и сапоги куда-то пропали.

В приоткрытой двери рядом с телом что-то зашуршало. Сара-Энн осторожно заглянула внутрь и увидела исчезнувшие сапоги.

В них был обут пропавший стройгмарец…

…Он что, надел обувь мертвеца?!…

…который, очевидно, не пропал, а спокойно рылся в каких-то вещах, лежавших грудами на деревянных полках. Судя по всему, комната была кладовой или чем-то вроде того.

Стройгмарец действительно нашел себе сапоги — может быть даже и с мертвеца — зато сбросил тряпье, которое заменяло ему рубашку и теперь Сара-Энн могла полюбоваться широченной мускулистой спиной…

…как интересно развиты дельтовидные мышцы…

…и внушительной коллекцией шрамов. На кирпично-красной от прочно въевшегося загара можно было рассмотреть следы и от ножа и от сабли и несколько пулевых ранений и тонкие росчерки плетей…

…Его наказывали?!…

Сара-Энн сглотнула и поняла, что сейчас не время вспоминать лекции доктора о типах и разновидностях ранений. Стоило бы вспомнить лекции по языковедению, чтобы хотя бы поздороваться. Однако по-стройгмарски девушка помнила только две фразы, одна из которых была приветствием, а вторая — грязным ругательством. А вот какая чем…

— Э… Простите? — в конце концов, он должен знать айварский…

Гигант повернулся, держа в каждой руке по пистолету.

Ведь должен же, правда?

Девушка испуганно прижалась к стене, чувствуя грубый камень сквозь тонкую ткань ночной рубашки, но стройгмарец обратил на нее до обидного мало внимания. Он рассматривал револьверы.

…модель 340, фабрики Крукса, шесть зарядов, граненый ствол, отсутствие мушки — флотская модель, мощная, но обладающая крайне низкой точностью стрельбы. Среди авантюристов Степи очень популярна…

Судя по недовольному лицу стройгмарца, он не был авантюристом. Либо же не следовал традициям своих собратьев.

Не сказав ни слова, стройгмарец положил пистолеты на полку и отвернулся.

— Меня зовут Сара-Энн Паркер, — произнесла девушка в мускулистую спину, — А вас?

— Стром.

Сара-Энн впервые услышала голос своего товарища по заключению: негромкий и одновременно гулкий, рокочущий, как обвал в горах. Красивый…

— Стром… А дальше?

— Не Стром Адальше. Просто — Стром.

Вообще-то, у стройгмарцев БЫЛИ фамилии…

— Стром… Э… Стром… Здесь, случайно, нет женской одежды?

К ногам девушки шлепнулась огромная клетчатая сумка.

ЕЕ сумка!!! Уиии!!!

Сара-Энн схватила свой багаж и рванулась искать место, где можно переодеться.

* * *

Вот так! Отлично!

Сара-Энн застегнула последнюю застежку на ботинках и притопнула каблуком. Теперь она чувствовала себя культурной, цивилизованной девушкой, а не героиней романов.

Она протерлась духами, избавляясь от запаха немытого тела, она причесалась и, самое главное…

ОНА ОДЕТА!!!

В эту минуту она была готова на все, даже схватиться в одиночку со всеми своими похитителями вместе взятыми. Тем более что два из них уже мертвы.

Сара-Энн еще раз с удовольствием оглядела себя: длинная шерстяная юбка темно-зеленого цвета, кремовая рубашка, восхитительно чистая, застегнутый под самое горло жакет, плоская соломенная шляпка, прочные ботиночки на подошве из буйволовой кожи. В таком виде она готова к любым приключениям. Например…

Ну, например, сбежать из этого города и отправиться к следующей станции пешком по шпалам. Если повезет — то она дойдет и сядет на поезд. Если ОЧЕНЬ повезет — то поезд подберет ее по дороге. Ну, а если…

Если НЕ повезет: то тут уже будет неважно, наткнутся на нее зеленошкурые, поймают похитители — эти или другие — встретят грабители, изловят жрецы забытых богов… Конечный итог будет один. Различаться будет только путь к нему.

Разве что попросить помощи у стройгмарца… Как там его, Стром?

Тоже рискованно. Во-первых, он явственно не горит особым желанием помогать кому бы то ни было. Во-вторых — он сам по себе личность, не внушающая доверия. Помимо многочисленных шрамов на теле, Сара-Энн рассмотрела и бледные шрамы, окольцовывающие запястья. Следы от кандалов. А на каторге приличные люди встречаются редко. И то, в основном, на страницах все тех же романов.

Сара-Энн осторожно выглянула из каморки, в которой переодевалась. А вот и Стром.

Гигант стоял посередине коридора, о чем-то думая. За то время, пока девушка меняла одежду, путаясь в ткани и моля светлую Белу, чтобы никто — НИКТО — не увидел ее голой, северянин тоже приоделся.

Сапоги он сменил на другие, более грубые, с тяжелыми квадратными носами и литыми медными пряжками. Штаны оставил прежние, рубашку тоже не надевал, просто накинул на голый торс длинную кавалерийскую шинель.

…голубое сукно, серебряное шитье в виде дубовых листьев, серебряные эполеты — семнадцатый драгунский полк…

Белые волосы Стром стянул в хвост, кажется, даже свою короткую бороду слегка подстриг. Девушка неожиданно осознала, что показавшийся ей в первую встречу стариком стройгмарец на самом деле очень молод, от силы двадцать пять.

На плече северянина висела набитая брезентовая сумка, из тех, что носят золотоискатели, в левой руке он держал длиннющее ружье, правая, опущенная вдоль туловища сжимала револьвер.

— Стром…

БАБАХ!

Девушка завизжала — в первый момент ей показалось, что северянин выстрелил ПРЯМО В НЕЕ — но звук падающего тела за ее спиной дал понять: мишенью была не она.

Стром зашагал к черневшему проему, на ходу откусывая кончик толстой сигары.

— Умеешь стрелять?

— Ну…

Северянин убрал револьверы в карманы шинели, чиркнул спичкой об обшлаг шинели и закурил, все так же широко шагая. Девушка вприпрыжку поскакала за ним.

* * *

— Куда мы идем?

…

— Что мы будем делать?

…

— Ты будешь стрелять?

…

— Кто нас похитил?

…

— Зачем?

…

— Почему ты не отвечаешь?

…

За время пути наружу Сара-Энн поняла две вещи.

Во-первых, стало понятно, почему на выстрелы в тюрьме никто не прибежал. Камеры располагались в старых шахтах, которые пролегали ОЧЕНЬ глубоко. Стром мог бы стрелять не только из револьверов — из пушек, снаружи никто не услышал бы ни звука.

Во-вторых: северянин был ОЧЕНЬ неразговорчив. Он просто спокойно шагал вперед, не обращая никакого внимания на вопросы девушки. Нет, бывают, конечно, мужчины, которые умеют терпеть женскую болтовню, но Стром, такое впечатление, ее ПРОСТО не слушал.

Низкая дверь, обитая стальными полосами, раскрылась с таким скрежетом, как будто заржала пара коней. Стром шагнул вперед и замер.

Сара-Энн запрыгала на месте, пытаясь увидеть, что там.

Темное помещение, только лунный свет падает сквозь частый переплет окна. Стойка… Стулья… Сейф в углу…

Эй, да это же кабинет шерифа!

Стройгмарец осторожно шагнул вперед, тихо и для такой громадины удивительно бесшумно. И все-таки — что его насторожило?

В романе следопыт, наткнувшись на подозрительный след в лесу, непременно разъяснил бы НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮЩЕЙ ДЕВУШКЕ, в чем дело! Вообще-то, в жизни бы тоже: Саре-Энн еще не попадались люди, упустившие бы возможность похвастаться перед симпатичной — хотелось бы надеяться — девушкой своими талантами. Впрочем, люди, похожие на Строма, ей тоже еще не попадались.

Упомянутый Стром, все так же не издавая ни звука, и неприятно напоминая крадущегося медведя, прошел через темное помещение к двери. Опущенный вниз ствол ружья как будто вынюхивал добычу, огонек сигары выглядел как горящий глаз прищурившегося хищника.

Девушка старательно старалась скопировать стелющуюся походку строймгардца, однако получалось плохо. Критически рассматривая саму себя, Сара-Энн признала, что она больше напоминает лошадь, вдруг решившую встать на задние ноги и подкрасться к кому-нибудь.

Дверь бесшумно приоткрылась. Стром, на мгновение закрыв собой светлеющий проем, выскользнул наружу, следом за ним двинулась крадущаяся лошадь по имени Сара-Энн…

— Так-так-так…

Стром успел выстрелить два раза прежде, чем Сара-Энн поняла, что их поймали.

Лязгнул затвор, вторая гильза, блеснув при свете круглой луны латунными боками, отлетела в сторону.

— Стой, где стоишь, — спокойно произнес Стром.

— Мне совершенно не нравится, когда мои жертвы разбегаются, — произнес человек в черном, небрежно стряхнув с неуловимо знакомой одежды расплющившиеся пули, — И тем более это не понравится Тиффу.

Сердце девушки ледяной крошкой просыпалось в живот.

Тифф. Черный бог, властелин ада, боли, смерти, требующий непрестанных кровавых жертв. Так вот ЗАЧЕМ их похитили! Ей придется окончить свою жизнь под ножом проклятого культиста, распяленная голой на каком-то противном камне!

Стройгмарец не сказал ничего, но навряд ли такая перспектива понравилась и ему.

— Жрец Тиффа… — свистящим шепотом произнес он.

— Совершенно верно, — скучающе произнес колдун (эй, это же тот самый предводитель похитителей!), — и сегодня ночью мне нужны две жертвы: невинная девушка и преступник. Так уж получилось, что выигрышный билет достался именно вам двоим. Возвращайтесь в камеры и больше не шалите…

С этими словами черный человек поднял руку, в которой обмершая Сара-Энн увидела ту самую колдовскую чашу, с помощью которой усыпили пассажиров ее поезда.

Послышался тихий свистящий шепот, навевающий…

Выстрел.

Колдун замахал рукой, с неудовольствием пытаясь разглядеть, куда отлетела искореженная пулей тиффова штуковина.

— Ну что ж, — прошипел он, — Значит, по-другому.

Колдун раскинул руки в стороны, неестественно широко, как огромный питон, разинул рот и издал звук… Ну, этот звук был похож одновременно и на шипение, и на тонкий пронзительный свист, и в то же время — не похож ни на то, ни на другое. В ушах девушки засвербело.

— Надо бежать, — произнесла она, невоспитанно ковыряясь пальцем в ухе.

«Строймгардцы не убегают от врага». Наверное, именно это сказал бы Стром, если бы соизволил объяснить свои мотивы Саре-Энн. По крайней мере, с места он не двинулся.

— Мы можем укрыться в храме Свет…

— Не можем, — северянин длинным прыжком метнулся к поющему колдуну, но тот, не прекращая издавать этот мерзкий звук, взлетел вверх метров этак на десять.

Стром произнес одно из двух известных Саре-Энн строймгардских слов. И, скорее всего, это было не приветствие…

— Мы можем укрыться…

— Ты что, женщина, ослепла? — раздраженно бросил северянин, — Это же и есть жрец Белы.

Девушка охнула. Точно! Смутно знакомая одежда колдуна — это длиннополый сюртук жреца. А это означает…

Храм осквернен. Спасти негде.

Заметив краем глаза какое-то шевеление в сумраке улицы, Сара-Энн оглянулась. И чуть было не завизжала.

Из домов выходили люди. Один за другим. Мужчины, женщины, дети.

Слуги колдуна. Так вот кого он призывал.

Все население городка было превращено в кукол Тиффа. Живых мертвецов.

— Ну что, каторжник? — прокричал с высоты своего полета колдун, — Вернешься добровольно в клетку — и обещаю, я убью тебя быстро!

Стром молча достал из своей сумки динамитный патрон и поджег запальный шнур от сигары.

* * *

Край неба чуть розовел. Наступало утро.

Сара-Энн и Стром сидели на лавочке, стоявшей на перроне и молча смотрели на рассвет.

С этого места открывался просто восхитительный вид: еще темная степь, острые верхушки далеких гор уже светлеют под лучами солнца, ясное, чистое, как невеста в храме, небо, полное безветрие. И тишина… Восхитительная тишина.

Была и вторая причина, почему они сидели именно здесь.

Кроме лавочки и перрона от городка больше ничего не осталось.

Девушка поморщилась, вспомнив события безумной ночи.

Накатывающиеся на них волны мертвецов…

Грохот взрывов: сумка Строма была набита динамитом…

Разлетающиеся в стороны ошметки тех, кто не успел подойти близко…

Выстрелы, вышибающие мозги тем, кто подойти успел…

Взмахи ножа — и взлетающие головы мертвецов, подобравшихся особенно близко…

Хруст шеи колдуна. Он спустился слишком низко и Стром сумел поймать его в прыжке…

Рушащиеся от взрывов здания…

Оскверненный храм, на который Стром потратил остатки динамита…

За спиной северянина остались только дымящиеся развалины.

Стром, все так же глядя на рассвет, протянул руку, поднял бутылку и отпил пару глотков. Сара-Энн тоже потянулась. Пить из горла — ужасно некультурно, но немного виски сейчас не помешает.

— Можно? — спросила она.

— Нет.

— Тебе что, жалко?!

— Это каменный самогон.

С этими словами Стром поднял бутылку, продемонстрировав горсточку камешков на дне бутылки.

— Его что, делают из камней? — в Саре-Энн проснулся естествоиспытатель. Она никогда не слышала о каменном самогоне.

— Нет. Его называют так, потому что он растворяет камни.

— Не ври! Там внутри плавают камни!

— Я не сказал, что он растворяет их мгновенно.

С этими словами северянин сделал еще один глоток из бутылки.

Девушка с сомнением посмотрела на выпивку, но решила, что именно сейчас она не хочет ее пробовать. Может быть, потом… Когда рядом будет врач… И нотариус, чтобы составить завещание…

— Откуда у тебя шрамы от кандалов? — то ли от самогона, то ли от удачно завершившейся битвы, но северянин стал немного разговорчивее. Да он за последние пять минут произнес больше слов, чем за всю ночь!

— От кандалов.

— Ты был на каторге?

— Бывал.

— За что?

— За грабеж.

— Не могу поверить, что ты был грабителем.

— Можешь не верить.

Разговор как-то не завязывался.

Они помолчали еще немного. До прибытия поезда оставалось не так уж и много.

— Мне были нужны деньги, — неожиданно нарушил тишину Стром.

— Зачем?

Строймгардец пожал широченными плечами:

— Всем нужны деньги.

— Всем — это понятно. А тебе? На выпивку и… доступных женщин?

— Никогда не платил женщинам за любовь. Мне нужны были деньги…

Стром внезапно повернулся и взглянул прямо в лицо Саре-Энн. Его светло-голубые, как айсберги, глаза, казалось, пронизали ее насквозь.

— Мне нужна земля.

— Ты хочешь стать фермером?

— Мне нужно много земли.

— Ты хочешь стать крупным фермером?

— Я хочу свое государство.

Сара-Энн закашлялась от неожиданности:

— Свое… Свое государство? Но зачем?!

— У меня нет больше родины. Она лежит на морском дне. Мне нужна новая.

— И ты хочешь купить много-много земли и основать новое государство?

— Я уже понял, что это глупая идея. Я соберу армию и просто захвачу то, что мне понравится.

— Не думаю, что федеральному правительству понравится эта идея, — девушка рассмеялась. И осеклась.

— Я не собираюсь спрашивать мнения у правительства.

— Но… Но один! Что ты можешь сделать один?!

— Все, что захочу.

Девушка оглянулась. Если бы кто-то сказал ей, что один человек может разнести на куски целый город, набитый живыми мертвецами, она бы тоже рассмеялась.

Стром продолжал спокойно сидеть, глядя на утреннюю степь. Огромный как скала, и такой же непоколебимый.

Похоже…

Похоже, что у него все получится.

Попытка призыва

Наше время — очень странное время. Мы можем искренне переживать за человека, которого никогда в жизни не видели живьем, мы можем дружить с теми, кто живет на другом конце страны, а то и вовсе на другом материке, но при этом понятия не имеем, кто живет с нами на одной лестничной площадке, в буквальном смысле бок о бок с нами, отделенные тонкой бетонной перегородкой.

Вот четыре двери обычной лестничной площадки третьего этажа обычнейшего панельного дома постройки тысяча девятьсот кукурузного года. Кто живет за этими дверями? Чем они там занимаются?

За этой массивной металлической дверью живет Ольга, маленькая худенькая женщина неопределенного возраста. Она постоянно одевается в черное, всегда здоровается тихим бесцветным голоском и никто никогда не видел, чтобы в ее квартиру входил кто-то кроме нее самой. Кто она? Убежденная православная? Мусульманка? Сектантка? Или все проще и она до сих пор носит траур по мужу, погибшему пять лет назад в автомобильной катастрофе? Кто знает, кто знает…

Из-за соседней двери, покрашенной чуть облупившейся половой краской, с неровно намалеванным белой эмалью номером квартиры, постоянно пахнет самогоном. Это Олег, крепкий мужчина в возрасте от тридцати до сорока. Его часто видят под хмельком, но никогда — пьяным, а его потертые камуфляжные штаны и мелькающая иногда тельняшка говорят о том, что за его плечами — опыт войны. Где он воевал? В каких сражениях принимал участие? Что видели его серые глаза? Неизвестно…

Рядом с Олегом живет семейная пара с дочкой-школьницей. Они никогда не ссорятся, всегда улыбаются, в их квартире постоянно гостят друзья папы, подружки мамы, одноклассницы дочери. Но вот их уже месяц не видно и не слышно. Куда они пропали? Уехали? Что-то случилось? Просто загостились у дальних родственников? У кого бы спросить, у кого бы узнать…

Последнюю квартиру снимают студенты. Два парня и две девушки. Попробуй догадайся, кто из них с кем в какой комнате живет. В наше странное время тут возможны как минимум три варианта. Вот со студентами, казалось бы, все просто и чем они занимаются, можно угадать с большой долей вероятности…

* * *

Начертить пентаграмму в одной из комнат среднестатистической хрущевки — задача не из тривиальных. Узкие комнаты, так, что пентаграмма требуемого размера втискивается с большим трудом, скрипучие дощатые полы, со щелями между половицами, из-за чего меловая линия, которая не должна иметь ни малейшего разрыва, превращается в меловой пунктир, на корню пресекая любые попытки. Однако Григ — для друзей, мама ласково зовет его Гришенькой — подошел в задаче по-своему и сейчас, ползая на коленях, тщательно натягивал белый капроновый шнур между вбитыми в пол гвоздиками. Линии шнура — как и полагается, непрерывные — выстраивались в многолучевую звезду.

— Дрон, помоги, — Григ откинул с лица упавшие длинные волосы и указал приятелю на оставшийся незакрепленным кусок шнура, — Здесь нужно натянуть посильнее.

Дрон, в миру Андрей, отличался от своего приятеля разве что короткой стрижкой, но отнюдь не более могучим сложением. Оба они были худощавы, носили узкие джинсы и футболки — Григ со спящим котом, а Дрон с воющим волком — и оба принесли в институт справки об освобождении от физкультуры. Единственное, в чем Дрон был здоровее Грига — он не носил очки. Но хорошее зрение, вроде бы, никак не помогает при натягивании шнура.

— Я расставляю жертвенные чаши.

Роль «чаш» выполняли одноразовые пластиковые миски, разрисованные красками.

— Лера? — безнадежно спросил Григ.

— Я растираю порошки.

Лера, подружка Дрона, была отличницей. Всегда и везде, от первого класса до второго курса института, на котором они сейчас учились. Даже удивительно, что при ее подходе к учебе, заключающемся в заучивании учебника почти наизусть, она не носила очков, да и фигуру имела очень даже приятную. Впечатление портила разве что бледная кожа — загорать и вообще открытый воздух Лера не любила — да черная одежда: брюки и водолазка.

— Дрон, скажи ей.

— Лера, да помоги ты ему.

— Я растираю порошки.

— Да мне всего-то и нужно, чтобы кто-то подержал конец здесь, пока я натяну там!

— Лера, подержи ему конец!

Девушка ухватила поудобнее миску, в которой орудовала пестиком, и прижала шнур к полу босой ногой с педикюром черного цвета.

Григ потянул шнур, вбил последний гвоздь и выпрямился.

На полу большой комнаты красовалась большая пентаграмма, вокруг которой ровным кругом выстроились тринадцать «жертвенных чаш».

— Ты уверен, — с легким сомнением поинтересовалась Лера — что вызывать его нужно днем?

* * *

В нашем мире нет магии. Это всем известно. Поэтому в нем все решают деньги. Или сила. Или связи. Короче то, чего не было ни у Грига ни у Дрона ни у Леры. Магии нет. Поэтому тем, кто хотел бы однажды взмахнуть волшебной палочкой и произнести заклинание нет ни малейших шансов получить хоть что-то кроме диагноза у психиатра. Однако троих друзей, собственно, на почве увлечения магией, колдовством и прочей эзотерикой и сдружившихся, возможность прослыть «теми самыми психами» не останавливали.

Они пробовали деревенские заговоры и нумерологические формулы, искали магические предметы в антикварных лавках и на рыночных развалах, шаманские практики и колдовские ритуалы, вычитанные в потрепанных книжках с мягкими обложками и желтыми страницами.

Они перепробовали почти все.

Григ, как самый отчаянный, даже пытался продать жареного гуся на перекрестке в полночь. Никто не пришел. Наверное потому, что гусь был зажарен не заживо.

Лера один раз связалась с сатанистами, которые оказались просто придурками, в результате ей пришлось убегать от них голышом по ночному кладбищу.

Дрон пробовал «расширить сознание» и с трудом отвязался от наркополицеских.

Наверное, они бы бросили это безнадежное занятие по поиску магии в немагическом мире, если бы…

Если бы оно было безнадежным.

Магия на Земле — была.

И в тайнике под ванной они хранили редкие — но существующие — доказательства этого.

Потертое серебряное кольцо с полустертым узором и выпавшим из оправы камнем. У того, кто надевал кольцо на палец левой руки, тут же переставали болеть зубы.

Самовнушение?

Круглый полупрозрачный камушек тускло-желтого цвета. Камень мгновенно останавливал кровотечение из более-менее глубокой раны.

Случайность?

Несколько фотографий, на которых, на фоне обычной комнаты, смутно белело полупрозрачное пятно, слишком похожее на привидении, чтобы быть чем-то еще.

Брак?

И, самое главное — оловянная пластинка формой и величиной с серебряный рубль дореволюционных времен. На пластинке находился ряд значков, похожих на буквы, и складывающихся в непонятную надпись. Непонятную еще и потому, что таких значков не было ни в одной из известных письменностей. Друзья надеялись, что эта пластинка пришла из другого мира или из времен, когда на земле существовали другие цивилизации, ранее забытые.

Григ побывал во многих библиотеках Москвы, пытаясь разузнать, что же это за значки такие. Иногда — очень редко, но все же — ему удавалось находить смутные упоминания о цивилизациях, разрушившихся еще тогда, когда атланты — если они, конечно, существовали — были еще дикарями, прятавшимися в лесах своего острова. Чаще, конечно, такие упоминания были плодом больного воображения автора, однако небольшие крупинки настоящих свидетельств того, что происходило на Земле сотни тысяч лет назад, все-таки всплывали со страниц пожелтевших книг.

В одной из таких книг, с ятями и ерами, Григ отыскал записанный рассказ старого сибирского шамана.

О том, как призвать в этот мир одного давным-давно забытого бога.

* * *

— Олязг, — проговорил Григ, выкладывая в «чаши» растертый порошок, — бог войны народа, чье имя забыли еще до прихода ледника. Он не дьявол…

Лера поежилась, вспомнив ночное кладбище.

— …и вызывать его нужно именно днем. Самое удачное время — полночь.

Григ принялся разливать по чашам человеческую кровь из пластикового пакета.

— А этот Олязг не обидится, что мы воспользовались просроченной кровью? — поинтересовался Дрон.

— Она не просроченная, Саня просто списал ее на своем донорском пункте как просроченную, а так она почти свежая… Лера, давай.

Девушка поместила в центр пентаграммы толстую белую свечу и подожгла ее зажигалкой.

Григ несколько раз вздохнул, прогоняя мандраж. Последний этап.

Он поднял листок с заклинанием к глазам…

— Григ, а ты уверен, что Олязг сможет выполнить наше желание?

— Конечно, сможет. Он же бог.

Три друга хотели стать магами. Настоящими магами.

— Нет, я имею в виду, ведь сила бога — в количестве поклоняющихся ему. Что если у него и сил-то никаких не осталось?

— Тогда мы найдем ему последователей.

— А если… — у Леры, похоже, мандраж выражался в словоизвержении — А если он не захочет возвращаться?

— Чего это он не захочет? Любому богу нужны поклоняющиеся ему. Ему поклоняются, он получает силы, за это выполняет просьбы поклоняющихся. Все просто.

— А если он нападет на нас? Он же бог войны. Решит, что мы его враги и нападет.

— Лера, пентаграмма его не выпустит.

Григ поднял листок с заклинанием…

— Почему, кстати, это — пентаграмма? — влез с вопросом Дрон — У нее же не пять лучей.

— Да какая разница?! Как мне ее называть? Хрензнаетсколькограмма?

— Григчик, — умильно захлопала ресницами Лера, — можно еще один, последний вопросик?

— Ну давай.

— А если он все-таки не захочет? Ну вот так, из вредности. А?

— Лера, Олязг — бог войны, а не женских капризов. А если он все-таки не захочет, то у меня есть второе заклинание.

Он показал второй листок, зажатый в левой руке.

— Оно может заставить бога выполнить все, что от него нужно.

— Заставить бога… — проворчал Дрон.

— Вы дадите мне начать или нет?! — взвыл Григ, — Помолчите хоть пять минут, мне нужно настроиться.

В комнате наступила тишина. Только из-за занавешенных окон доносился еле слышный шум улицы.

Григ в очередной раз поднял листок, сделал паузу — в этот раз его не перебивали — закрыл на несколько секунд глаза, настраиваясь, открыл и начал читать.

— Канкаро ставае наломго из пелегани…

Произносимые четким и уверенным голосом слова неизвестного никому в этой эпохе языка гулко звучали в пустой комнате, мебель из которой перетащили в спальню. Заклинание звенело, отражаясь от желтых стен в цветочек, и, в такт произносимому, пламя свечи начало медленно колыхаться.

Языкок пламени увеличивался, превращаясь в некую крохотную — но быстро выраставшую в размерах — фигурку.

Хлопок!

Свеча вспыхнула и все пространство внутри пентаграммы заволокло плотными клубами белого дыма.

Григ опустил листок и медленно вытер вспотевший лоб. Лера стиснула ладонь Дрона.

— Получилось? — неверяще прошептала она?

— Тихо.

Дым, так и не выползавший наружу медленно рассеивался. Внутри клубов виднелась человеческая фигура, сидящая на…

Сидящая на…

Сидящая на…

Табуретке.

В центре пентаграммы на облупившейся белой табуретке сидел, с граненым стаканом в руках, их сосед Олег.

* * *

Олег залпом осушил стакан и растерянно огляделся.

— Это… это что… это где… Это как вы…

Мужчина угрожающе поднялся:

— Это как вы меня сюда затащили?! Че за фигня?

Дрон загородил собой пискнувшую Леру. Непонятно как попавший в пентаграмму сосед выглядел опасным и непохоже, что он собирался сортировать кто тут юноша, а кто девушка.

Только Григ смотрел на возмущенного соседа неверяще и непонимающе.

Олег лягнул табурет и тот отлетел к стене у окна, лязгнув по батарее:

— Последний раз спрашиваю, что вы тут творите, щенки?

Его пальцы сжались в кулаки, твердые даже на вид.

— Погоди, — примиряющее поднял руку Дрон, — Мы сейчас все объясним… Григ. Григ?

Григ молчал. Его взгляд медленно перемещался по соседу, останавливаясь на камуфляжных штанах, тельняшке, прищуренных глазах цвета зимнего неба, на носке тапка, остановившегося в миллиметре от шнура пентаграммы…

— Ол-лег… — в голосе Грига как будто что-то звякнуло, — А кто ты такой?

— Ты чего, обкуренный?

Григ не веря собственным глазам смотрел на соседа. Ругавшегося, угрожающего. Но не сделавшего и шага, чтобы выйти из пентаграммы.

Потом студент медленно поднял к глазам второй листок.

— Кратанго кламанто аш!

Олега как будто прошило молнией. На секунду соседа окутало голубое сияние, тут же исчезнувшее. Выгнувшийся Олег рухнул на колени.

— Это что? — глаза Дрона раскрылись, как у девочек из аниме. А вот Лера начала понимать…

— Это, — Григ был ошарашен — не Олег. И вообще не человек. Рядом с нами жил бывший бог.

Олег поднял голову. Его глаза светились неярким голубым светом:

— Бывших богов не бывает… — прохрипел он.

* * *

Через полчаса в комнате находились и разговаривали четыре человека. Вернее, три человека, три студента, сидевших на принесенных из кухни табуретах и один бог.

— Значит, — Олег-Олязг сидел на скрещенных ногах и безостановочно крутил в пальцах стакан, — Вы вызвали меня, чтобы я исполнил ваши желания? А вы ничего не попутали? Я — бог, а не золотая рыбка. С чего вы взяли, что я возьмусь суетиться, чтобы угодить вам?

— Мы станем поклоняться те… вам, соберем еще больше людей… — честно говоря, Грига внутренне перекосило от одной мысли о том, что ему придется поклоняться кому бы то ни было.

— И? — Олег поднял бровь, — Вы искренне полагаете, что я прожил тысячи лет в ожидании того, что меня вызовут три ребенка и предложат мне ПОКЛОНЕНИЕ?!

Прозвучало так, как будто наличие последователей — худшее, что может ожидать бога.

Студенты переглянулись. У Грига зародилось подозрение, что Олязг за тысячи лет, проведенных без поклонений, а, следовательно, без божественных сил, просто сошел с ума. Или спился.

Бог-алкоголик.

— Хорошо… — медленно проговорил он, — Мы не будем искать других людей, поклоняться будем только мы трое…

— Это, — перебил Олег, — ровно на три больше, чем мне бы хотелось.

Стакан в его руке вращался все быстрее и быстрее, кажется, даже начиная гудеть.

— Ты можешь исполнить желание или нет? — влез Дрон.

Бог искоса посмотрел на него:

— Смотря какое. Если что, ты не в моем вкусе.

Дрона передернуло:

— Вот миллион долларов. Сможешь?

— Миллион долларов что? Заработать? Украсть? Нарисовать?

— Да нет. Можешь просто дать нам миллион долларов.

Олег пристально посмотрел на Дрона:

— Парень, а ты слышал много историй о богах? Много, я спрашиваю?

— Ну… много… Про Зевса там, про Одина…

— А ты слышал хоть одну историю, в которой боги сказали бы людям: «Ничего не делайте, лежите спокойно на боку, мы сами за вас все сделаем»? Слышал, я спрашиваю?!

— Н-нет.

Олег-Олязг обвел студентов взглядом:

— Правильно. Потому что боги не делают ничего ЗА человека. Они могут помочь, они могут ОЧЕНЬ помочь, но человеку все равно придется потрудиться самому. Если вам нужен миллион долларов — я могу помочь ограбить банк. Но из кармана я вам деньги не достану. Боги так не делают.

Лере поначалу казалось неправильным, что древний бог так просто рассуждает о долларах, банках, но потом она сообразила, что этот… Олязг… свои тысячи лет прожил не в пещере и не спящим на дне океана.

Олег весело посматривал на задумавшихся студентов. Стакан продолжал вращаться. Троица собралась в кучку и зашепталась.

— Эй, бог, — поднял голову Дрон, — если мы придумаем подходящее желание…

— Просьбу, — поднял палец Олег.

— Хорошо… просьбу… Ты сможешь ее выполнить?

— Хм… да, смогу. Вы принесли хорошую жертву, на исполнение одной просьбы она сил дала.

— А загадать тысячу желаний мы можем? — загорелась Лера.

— Можете. Но исполню я только одну. Просьбу. На большее количество у меня сил не хватит.

Студенты опять зашептались.

— Олег, — обратился к задумчиво разглядывающему стакан богу Григ, — А ты можешь сделать нас магами?

— Магами? Я так понимаю, имеются в виду не жрецы Заратустры, а эти ваши колдуны и волшебники? Так?

— Да.

— Нет.

— Почему?! — хором взвыли студенты.

— Да потому. Чтобы стать кем-то, нужно учиться. А не так: щелкнул пальцами и ты уже маг и волшебник. Есть вещи, перед которыми сами боги бессильны.

— Учиться, значит? — злобно прищурился Григ.

— Учиться, учиться. Знания и умения легко не появляются. Знаете о королевском пути к знания…

— Кратанго кламанто аш!

Голубая вспышка бросила Олега на колени.

— Дурачье… — заскрипел он зубами, выпрямляясь, — Детки, дорвавшиеся до власти… Можете кричать заклинание, пока не охрипнете — волшебниками я вас все равно не смогу сделать…

— Тогда, — Григ присел у самого края пентаграммы, — помоги нам выучиться. Есть школы магии?

Олег сел и посмотрел на свой стакан, помутневший и покрывшийся узорчатыми разводами.

— Есть, — ответил он, — Только не в этом мире.

— Отправь нас туда.

Олег тяжело вздохнул и выпрямился:

— Зачем вам быть магами? Что вы хотите сделать, став ими?

Студенты переглянулись. Об этом они как-то не задумывались, в их представлении быть магом — уже достаточно круто.

— Ну… — начал Дрон, — Героями там стать, подвиги, все такое…

— Я почему спрашиваю, — Олег опять уселся на скрещенные ноги, — обучение волшебству — дело трудное, тяжелое и опасное. Колдовство — это вам не экономика, там нельзя будет прогуливать занятия, спать на лекциях и заваливать экзамены. За плохую успеваемость вы будете платить не родительскими деньгами, а кровью, болью, жизнью, а то и кое-чем похуже. И, что характерно, и кровь и боль и жизнь — будут ваши собственные…

— Да он просто пугает! — громко крикнул в наступившей тягостной тишине Дрон, — Григ, читани-ка заклинание еще разок, пусть подумает получше.

Олег-Олязг сдавил стакан, тот затрещал и лопнул, одновременно лопнуло что-то еще.

Григ поднял бумажный листок:

— Кратанго…

Бог одним движением встал на ноги и вышел из пентаграммы.

— …кламанто…

Он аккуратно вытащил листок из внезапно задрожавших пальцев.

— Аш, — улыбнулся в лицо Григу Олег-Олязг, бог войны.

* * *

Студенты сидели на табуретках, ровно выпрямив спины, как никогда не сидели за партой.

— Значит, поклоняться мне и в школу колдовства попасть?

Троица закивала.

— Хорошо, — неожиданно кивнул Олег, — В школу так в школу. На один переход между мирами меня хватит. Только подумайте еще раз: в какую именно школу вы попадете я узнаю только после переноса. А школы колдовства, все как одна — места неприятные. Хотите?

В трех головах одновременно родилась одна и та же мысль: что каким бы там неприятным местом не была неизвестная пока школа колдовства — навряд ли она так уж сильно отличается от обычного учебного заведения. А вот если они останутся ЗДЕСЬ — то им придется жить бок о бок с бывшим богом, который может оказаться крайне злопамятным и припомнить им пентаграмму. Григ начал было подумывать о том, что, в крайнем случае, можно отпустить Олязга, а потом опять вызвать его в пентаграмму, и в этот раз не давать ему ничего зачаровывать, как этот стакан, чтобы он не успел снять защиту… Но додумать эту мысль он не успел.

— Согласны! — хором произнесли Дрон и Лера. Дрон уже мысленно видел себя великим героем-магом, а Лере было все равно, лишь бы с Дроном.

— Согласен, — махнул рукой Григ.

— Если что — обращайтесь.

Олег-Олязг не щелкал пальцами. Но в комнате стало на трех человек меньше. Остался только один бог.

На секунду он прикрыл глаза.

Бессмертие — неотъемлемое качество бога, иначе, лишившись поклонения, он давным-давно бы умер, а вот всезнание сильно варьируется. У Олязга оно последние семьсот лет действовало с перебоями. Вот и сейчас он перенес ребят в школу колдовства в одном из соседних миров, но только после пробоя мог точно узнать, куда они перенеслись.

М-да…

Архипелаг Лофт.

Кучка промерзших скалистых островов в самом центре Бритвенного моря. Вечные туманы коротким и сырым летом, морозы и снежные сугробы зимой. Население, промышляющее рыболовством и разведением коз и свиней.

Не говоря уж об ИНЫХ существах…

Горные тролли и их уродливые жены, синие мертвецы с заиндевевшими волосами, стучащие по ночам в крохотные оконца домов, утопленники, выползающие на берег, невидимые привидения, душащие людей в их собственных постелях, священники, вызывающие дьяволов и поднимающие покойников, снежные гиганты и их повелитель, Белый Король…

В скалах одного из островов архипелага находится школа волшебства «Железная дверь». Огромная железная дверь в скале, ведущая в беспросветный мрак подземной школы. «Беспросветный» — в самом прямом смысле, в школе нет ни единого источника света, кроме огненных букв, которыми написаны учебники. Человек, попавший в эту школу, выходит из нее настоящим, истинным колдуном огромной силы. Или вообще не выходит.

Олязг прислушался. Как ни странно, но призыва от своих новоиспеченных адептов он не слышал. То ли архипелаг Лофт не показался им таким уж страшным местом, то ли они еще не поняли, где очутились. Или же…

Бог прислушался. Он не чувствовал эту троицу. Вообще. И дело не в их гибели: любой бог, при необходимости, всегда точно знает, сколько у него верующих, и неважно умерли они или нет.

Сейчас у него не было верующих. Вообще. Ни живых ни мертвых.

Так вот оно что…

Богам, в принципе, не так уж и нужны жертвы, молитвы, храмы… Даже вера тут не при чем: сложно не верить в того, кто в любой момент может спуститься с небес или с высокой горы и подарить тебе волшебный меч. Или, ниоткуда не спускаясь, шарахнуть молнией в темя. Все, что на самом деле нужно богам: готовность их последователей отдать им все. Искренне и бескорыстно.

Возможно, сейчас эта странная троица умоляет, просит, требует вернуть их обратно, но увы, помочь он им не может: сила жертвы уже исчерпалась, а новых сил к нему не поступает. Ребята, похоже, привыкли получать, ничего не давая взамен. Они все-таки продолжают считать его этаким исполнителем желаний, они готовы торговаться, но, даже в самой глубине души, не готовы отдать своему богу ничего просто так. Только за плату в виде исполнения желаний.

А это означает, что он — не их бог.

«Интересно, кому или чему они смогли бы служить искренне?»

Олязг пожал плечами. Он видел гибель миллионов людей, а эти ребята сами выбрали свою судьбу.

Он вышел из соседской квартиры — божественных сил в отсутствии верующих хватало не на многое — и тихо закрыл дверь. Пора возвращаться к прерванному занятию.

* * *

Многие думают, что богам нужно как можно больше верующих, это ведь придает им сил. Так-то оно так, но мало кто понимает: чем больше верующих, тем больше сил, но и тем больше ответственности.

Бог не может проигнорировать просьбу своего последователя. Он может отказать в просьбе, если уверен, что человек справится сам, может помочь не так, как человеку хотелось бы. Но помочь бог обязан. Иначе он не бог.

Олязгу поклонялись миллионы две тысячи лет. Он устал быть богом.

Даже богам нужен отпуск.

И им очень не нравится, когда их пытаются оторвать от любимого хобби.

Олязг удовлетворенно оглядел свою кухню, с полками от пола до потолка, заставленными разноцветными бутылками. Кто-то может и скажет, что придумывание напитков — несерьезное занятие для бога войны. Но этот кто-то наверняка не видел смерть каждого своего последователя многие и многие годы.

Он откупорил бутыль и попробовал получившуюся настойку.

«Хм… Чуть меньше абрикосовых косточек и чуть больше чернослива. Остальные ингредиенты — в нужной пропорции».

Олязг принялся готовить новую порцию настойки, тихо насвистывая старую песню, еще тех времен, когда он бродил с Дионисом по пыльным дорогам Эллады.

Очень ценный помощник

01.06.2010 года.

День защиты детей. И хотя все, собравшиеся сегодня на поляне за городом, детьми не являлись, все равно они продолжали считать себя таковыми, веселясь и дурачась. Стать серьезными и взрослыми они еще успеют, после того, как получат диплом.

Семь студентов, три парня и четыре девушки. Успешно сданный в одном из вузов столицы экзамен. Много пива и шашлыки. Теплый вечер первого дня лета. Что еще нужно, чтобы веселиться?

Хохоча, рассказывал что-то забавное Никита — заводила компании, целовалась на бревне в дальнем углу поляны влюбленная парочка, Андрей и Лена, поправляла очки умница и отличница Юля, у которой пары на сегодня не было, о чем она начала сожалеть. Две загорелые подружки, Маша и Даша, вились возле Виктора, самого взрослого из компании.

Виктор Меркулов, или Вик, тоже учился с ними на третьем курсе экономического факультета, но был старше на два года. На два года, что он провел в армии.

Высокий, метр девяносто, короткая стрижка, зеленые глаза. Сильный, широкоплечий, четвертый дан айкидо… Всего этого было бы уже достаточно для того, чтобы девушки обращали внимание. Но, как будто специально для того, чтобы окончательно сразить всех кандидаток на место в своем сердце, Виктор не просто служил в армии.

Летучая мышь на фоне земного шара. Спецназ ГРУ. Сержант.

Недостаточно для того, чтобы обратить внимание девушки? Судьба как будто специально готовила Вика к тому, чтобы он был уловителем как можно большего количества девушек.

Для романтических девушек — история его прежней любви. Пока Виктор был в армии, его девушка вышла замуж. Иногда, когда никто не видел, тень тщательно скрываемых переживаний мелькала в его глазах.

Для тех же, кто любит умных — такие девушки тоже есть и не так уж и мало — Виктор был просто вне конкуренции. Его прозвище было отнюдь не сокращением имени, а сокращением от «Википедия».

Он обладал абсолютной памятью. То, что другим приходилось зубрить долгими вечерами, Вик запоминал, просто пробежав взглядом страницы учебника. В его памяти хранилась если не целая библиотека, то уж половина точно.

Любые сведения, любая информация, которую он прочитал в книге, увидел в Интернете, услышал по телевизору или радио… Все это надежно хранилось в его голове и извлекалось по мере надобности.

Устройство атомной бомбы? Легко! Рецепт изготовления взрывчатки в домашних условиях? Без проблем! Как работает лазер? Получите! Кто был командующим Четвертым белорусским фронтом? Да вы смеетесь!

Виктор любил историю. И знал.

29.08.1949 года.

— Нет, товарищ Берия не приедет. Он занят.

— Понял.

Майор МГБ СССР Сергей Кондратьев положил трубку телефона, снял фуражку и вытер пот со лба. Ну и жара!

Он вышел из маленького деревянного домика, в котором находился телефон. Если бы не окна, домик очень смахивал бы на деревенский туалет. Что за народ! Не могли сделать его каким-нибудь более другим?

Майор окинул взглядом собравшихся на поляне людей и вздохнул. Не нужно обманывать себя самого: виной раздражению не идиоты-строители, не жара и не толпа ученых специалистов на объекте.

Все дело — в объекте.

Небольшой квадрат подмосковного леса, окруженный высоким забором из плотно — чтобы и в щелочку никто не заглянул — сбитых досок и большим овалом, диаметром так в километр, огороженным колючей проволокой.

В центре квадрата находилось…

Ничего.

Пустое пространство, вытоптанное сапогами солдат, устанавливавших сейчас деревянные щиты, чтобы ограничить объем пространства примерно так в двадцать семь кубометров. Три на три на три.

Вроде бы закончили… Кондратьев повернулся к нетерпеливо пританцовывающему мужчине в гимнастерке без знаков различия, худому, как вобла:

— Товарищ Щербицкий.

Молодого ученого не нужно было подгонять. Его нужно было притормаживать.

А ведь все началось с пустяка…

Электронная сигнализация для выявления нарушителей.

Как научить ее срабатывать только на людей? Не на давление, не на движение воздуха, не на пробежавшего мимо кота или лося? На людей.

Майор Кондратьев и сам точно не знал, что за волны излучает мозг каждого человека. Щербицкий пробовал объяснять, но майор быстро понял, что это ему ничего не даст, кроме чувства собственной ущербности.

Срабатывает только на человека и ладно.

Поначалу в лаборатории, где проводил испытания своего аппарата Щербицкий, все шло хорошо. Работали лампы-датчики, напоминающие виденные когда-то Кондратьевым бутылки, внутри которых каким-то чудом поместили парусник. Только внутри этих ламп, такое впечатление, находился не кораблик, а сложенная три раза внутри самой себя Эйфелева башня. При приближении человека, внутри лампы загорался огонек. Все просто. Бери да внедряй, приноси пользу. Но для таких людей, как Щербицкий, еще не придумали названия. По крайней мере, приличного. По крайней мере, майор таких слов не знал.

Товарищ Щербицикий решил, что установка нуждается в улучшении и начал колдовать. В результате к каждой лампе был пристроен блок-усилитель, величиной с чемодан, чтобы сигналы улавливались не тогда, когда нарушитель подойдет близко, а хотя бы метров в десяти.

Тут начались затруднения. Примерно в половине случаев срабатывала не та лампа, к которой направлялся «нарушитель», а соседняя либо вовсе отдаленная. Чаще всего почему-то срабатывала крайняя слева лампа-датчик.

Что бы сделал нормальный человек? Плюнул бы, решил, что усилитель — вещь лишняя и дающая помехи, и понес бы чертежи установки начальству. Но Щербицкий…

Ученый ломал голову целый месяц, провел кучу новых опытов, задергал подопытных нарушителей и добился только того, что крайняя лампа начала срабатывать постоянно. От отчаяния Щербицкий внес изменение в порядок опыта, зачем, он и сам потом не смог объяснить. Теперь «нарушитель» не видел, как срабатывает лампа.

Лампы начали работать как часы.

Изобретатель успокоился — он решил, что на лампы, засекающие излучение человеческого мозга, как-то действует излучение мозга подопытного — и начал было размышлять над тем, как уменьшить размеры усилителя. Но тут произошел еще один, очень характерный сбой…

Сработала не та лампа, к которой должен был подойти «нарушитель», а другая, в другом углу ангара, где проводились испытания. Щербицкий вздохнул, подумал, что все начинается снова… И замер.

«Нарушитель» споткнулся и выронил монетку. Монетка покатилась по бетонному полу, подопытный побежал за ней… Прямо к той лампе, которая только что сработала.

В ясновидение ведьм и колдунов Щербицкий не верил. Еще меньше он верил в ясновидение электронных ламп. Но настоящий ученый — это тот, кто готов проверить опытом любое, самое абсурдное предположение.

Порядок испытания изменился. Подопытный входил в дверь в торце ангара, выбирал из ящика картонную карточку с номером лампы, к которой он должен подойти, и шел вперед, строго прямо до круга на полу. Здесь срабатывала лампа, которую испытуемый не видел, но должен был повернуться и подойти к тому номеру, который он выбрал у двери и который не был известен Щербицкому.

Лампы работали безошибочно. Они срабатывали на человека ДО того, как он подходил к ним. Получается, лампа «видела» человека за десять секунд до того, как он пройдет мимо нее. А причина сработок крайней лампы была очень просто: после того, как она срабатывала и «нарушитель» видел, что испытание провалено, он шел к двери. К той самой, у которой находилась лампа. Которая срабатывала именно на него.

Лампа видела будущее.

Этого уже было бы достаточно, чтобы возмечтать о Сталинской премии. А что сделал Щербицкий?

ОН задался вопросом: насколько далеко в будущее можно заглянуть? И начал крутить настройки своего усилителя.

Путем проведенных экспериментов, изобретатель начал предсказывать появление возможного нарушителя за неделю. ЗА НЕДЕЛЮ.

Думаете, на этом он остановился? Дудки! Переделав свой усилитель и проведя еще серию опытов, Щербицкий мог теоретически определить возможность появления человека в конкретном месте за двести тридцать лет. Дальше просто не выдерживали материалы. То есть он мог сказать, когда конкретно в определенной точке будет находиться человек. Не конкретный, просто какой-то человек. На кой кому могло понадобиться такое открытие, не знал никто, включая самого изобретателя.

Остановился ли на этом Щербицкий? О, нет!

Майор Кондратьев судорожно оглянулся. Кто его знает, если возможно то, что собирается проделать под его руководством ученый, может быть кто-то может и читать его, майора мысли. Тогда лучше даже не думать о том, как устроен ВТОРОЙ прибор Щербицкого.

Тот, с помощью которого можно выдернуть человека из любой временной точки будущего.

Щербицкий тогда сделал вот что… Не думать! Не думать!

Главное — рассчитав все необходимое, ученый пришел не куда-нибудь, а к ним. В МГБ СССР. А уж там сразу же оценили перспективы прибора.

Честно говоря, Кондратьев не сомневался — найди пытливый ум Щербицкого возможность получения энергии, необходимой для перемещения человека в прошлое из будущего, то он пришел бы уже с гостем. Но сил, достаточных для того, чтобы на некоторое время «всколыхнуть» Землю — ВСЮ Землю — у Щербицкого не было. Да и у всего Союза ССР.

РАНЬШЕ не было.

Майор взглянул на наручные часы. Время еще есть…

В МГБ рассудили просто: есть возможность получить человека из будущего. Что это дает? Знания. Информацию. Сведения.

Надо брать.

Осталось только выяснить кто из многочисленных сработок ламп-датчиков — а испытания уже проводились на улицах Москвы, в интервале от 1950-го до 2053-его.

На выручку пришел неугомонный Щербицкий.

Опять-таки, вот человек нашел возможность, пусть через узехонькую щелочку, пусть самым краешком глаза, но заглянуть в будущее. Станет ли его заботить, с каких таких щей лампочка на разных людей срабатывает по-разному: то полыхнет яркой вспышкой, то еле моргнет. Среди посвященных в проект — куратором которого поставили Кондратьева — даже ходила шутка, что лампочка измеряет ум, мол, у кого потусклее — тот и мозгами не блещет. Но это так, юмор. А вот Щербицкий понял, в чем дело!

Лампа-датчик реагировала на то, что изобретатель назвал «объемом памяти». Мол, чем она ярче, тем больше помнит тот, кто пройдет в этом месте.

Это упростило задачу: неприметные машины, с надписями «Горсвет», «Мосгаз» и «Горканализация» несколько недель устанавливали лампы-датчики на улицах города, сидевшие внутри люди крутили верньеры, следя, в какое именно время лампа вспыхнет особенно ярким светом.

Уже было определено несколько наиболее перспективных кандидатур: в 84-ом, 2007-ом и 2031-ом, как один из передвижных пунктов контроля за будущим нашел человека, на котором лампа просто сгорела.

В 2010-ом.

Определив точку и время, в которое кандидатура на первое путешествие в прошлое проходила по улице Маяковского, сотрудники Подпроекта — он входил составной частью в другой проект, который мог дать необходимую встряску — проследили «языка» до поляны в лесу, на которой он, вместе с шестью другими людьми, будет находиться вечером первого июня 2010 года.

Поляна была признана самой удачной точкой. Во-первых, здесь можно установить оборудование вдали от лишних глаз. Во-вторых, исчезновение человека посреди улицы в будущем может послужить основанием для проведения расследования. Кто их, потомков знает, еще нагрянут с претензиями…

Внутри деревянного куба неугомонный Щербицкий уже размещал, лично, никому не доверяя, круглую медную пластину. В той точке, в которой через шестьдесят лет окажется неизвестный человек с колоссальной памятью.

Майор взглянул на часы.

— Готовность!

— Готово! — отозвался Щербицкий. Может где-то глубоко внутри он и нервничал, предчувствуя встречу с потомком, человеком, возможно, уже живущем при коммунизме, но внешне нервозность проявлялась только в непрестанном пританцовывании, как будто ученый приплясывал под неслышимую музыку.

— Питание?

— Подключено!

— Проводка?

— Проверено!

— Баллон?

— Присоединен.

Время… Скоро планета вздрогнет, колыхнутся временные потоки и в течение нескольких минут станет возможно перемещение в прошлое из будущего…

Майор, неотрывно глядя на часы, поднял руку…

Щербицкий, нервно оскалившись, взялся за рукоять рубильника…

01.06.2010 года.

— Вик, бери шашлык! — выкрикнула Маша и засмеялась невольной рифме, — Вик! Бери шашлык!

Усмехнувшись, Виктор встал и шагнул к мангалу…

29.08.1949 года.

Часовая и минутная стрелки заняли нужное положение.

— Время!

Щербицкий дернул за рукоять.

01.06.2010 года.

Юля закричала. Виктор, заслонивший было своею широкой спиной мангал, вдруг сложился, СКОМКАЛСЯ, и упал на тусклые угли.

Не он, только его пустая одежда.

29.08.1949 года.

Что за…?!

На мгновенье Виктору показалось, что он ослеп. Он по инерции сделал несколько шагов и уткнулся рукой в дощатую стену. Забор? Где он?

Судя по звукам, он находился в маленьком закрытом помещении. Причем, похоже, голый… Ну да, голый. И это при том, что секунду назад он был одетый и на поляне.

Инопланетяне? Не то, чтобы Виктор в них не верил. Но инопланетный корабль из досок?

— Баллон! — послышалось из-за стенки. По-русски.

Раздалось шипение, Виктор почувствовали резкий запах лекарств.

«Усыпляют», подумал он и упал.

* * *

Виктор открыл глаза. В голове еще плавал туман от снотворного газа, которым его усыпили…

Где?

Кто?

— Добрый день, товарищ.

Виктор дернулся и понял, что привязан широкими лентами к койке. Обычной больничной койке. В больничной палате с белыми — хорошо еще, не мягкими — стенами.

У койки на стуле сидел человек. В старомодной военной форме, с погонами майора. Ярко-синий верх фуражки, красный околыш, черный козырек. В центре — большая красная эмалевая звезда с серпом и молотом.

— Вы кто?

— Дмитрий Аркадьевич Кондратьев, майор МГБ СССР.

— Какое еще МГБ?! Что за бред!

«МГБ? Розыгрыш? Или я и вправду в прошлом?»

«Удивлен названием? У них нет госбезопасности? Или называется по-другому?»

— Позвольте, — майор проигнорировал возмущение Виктора, — узнать ваше имя. Нужно же нам как-то общаться.

— Кто вы такой? Зачем вы меня похитили?

«МГБ? 1946–1953 года? Сталин? Сталин…»

Глаза Виктора сверкнули.

«А удивления в голосе нет… Возмущение, злость, но не удивление… Похоже, коммунизм там еще не построили…»

— Так как мне вас называть?

— Меркулов Виктор Альбертович.

«Меркулов? Вот смешно будет…»

— Товарищ Меркулов, позвольте уточнить год вашего рождения.

— Восемьдесят седьмой.

— Товарищ Меркулов, вы сейчас находитесь в одна тысяча девятьсот сорок девятом году. То есть вы перенеслись на шестьдесят лет назад в прошлое. Произошло это в результате нашего эксперимента. Сейчас я вас покину, вы обдумайте свое положение, а потом поговорим.

Майор встал и направился к двери.

— Постойте, майор, — окликнул его человек с кровати, — Я понимаю, что вам нужны сведения о будущем. Так?

«Быстро соображает. Очень быстро реагирует на изменение обстановки».

— Совершенно верно.

— Я согласен.

30.06.1950 года.

— Останови.

Черный автомобиль свернул к тротуару на одной тихой улочке и притормозил.

Лаврентий Павлович Берия тяжело вздохнул. Посмотрел на толстую пачку листов бумаги с машинописным текстом. Даты в тексте немного пугали.

1953 год, 1956-ой… 1979-ый, 1985-ый… 1991-ый, 1993-ий… 2000 год.

Будущее, казавшееся отдаленным, как царствие небесное, внезапно оказалось совсем рядом. Буквально упало на голову, в облике молодого парня, в форме МГБ без знаков различия.

Виктор Меркулов.

Берия вскинул один из листков наугад и прочитал вслух:

— Космическая станция.

«Если товарищ Сталин и ЭТО мне поручит…»

Мимо автомобиля, цокая каблучками, прошла молоденькая студентка. Лаврентий Павлович проводил взглядом стройные ножки. Бросил листок в стопку.

С такой нагрузкой ему только и остается, что смотреть…

Как говорят на Востоке, кто везет, на того и грузят.

А если товарищ Сталин прочитает ВСЕ остальное… Как бы не оказаться среди работников Завенягина.

А не показать — еще хуже.

01.07.1950 года.

Сведения о будущем…

Кондратьев просматривал листы бумаг со сведениями, полученными от Меркулова. Сколько всего предстоит сделать советским людям. Утешает одно: однажды, пусть и в другой истории, они уже это сделали. Значит это — возможно.

— Так… — Кондратьев побарабанил пальцами по столу. Как будто в ответ зазвонил телефон.

— Кондратьев. Да. Что? Что?!

Меркулов сбежал? Нейтрализовав охрану? Как?

Причин не доверять пришельцу из будущего у МГБ не было, но все равно его охраняли вовсе не колхозные сторожа с берданками. Как обычный человек мог справиться с ними? Или…

Что они знают о Меркулове? Только то, что им рассказал он. Фактически, вся информация о будущем — всего лишь не подтверждаемые слова одного человека.

Зачем он сбежал? Что собирается делать дальше? Вопросы, вопросы, вопросы…

Еще бы одного-двух человек из будущего… А лучше — пару десятков. Но нельзя. Не так это просто — всколыхнуть временные потоки.

Так врал ли парень? И если врал, то когда? Что из его сведений — истина, а что — ложь?

Как там фамилия эксперта? Того, что пытался рассказать о признаках лжи?

05.07.1950 года.

— Парень врал.

Кондратьев не стал переспрашивать «Точно? А вы уверены? Подумайте». Во-первых, несолидно. Во-вторых, он приглашал экспертов не для того, чтобы сомневаться в их выводах.

— Все время?

— Нет. Но в определенных местах — да.

— Вазомоторные реакции?

— Соответствовали. На противоречиях поймать не удалось.

Еще бы. Как поймать на противоречиях человека с абсолютной памятью.

— Тогда как?

— Слишком длинные паузы перед ответом, товарищ подполковник. Почти в пределах нормы, но… Почти.

— Где врал?

— Там, где утверждал, что товарищ Берия после смерти товарища Сталина по ложному обвинению казнил товарища Хрущева и объявил товарища Сталина преступником. Там, где утверждал, что атомное оружие было признано неэффективным, и основным видом оружия массового поражения стали отравляющие газы. Космическая программа, похоже, не достигла таких успехов, как он говорит. Также какое-то умолчание есть с вычислительными машинами. Они, похоже, наоборот, развивались более эффективно. Да и в собственной биографии… То, что он, по его словам «в штабе писарем отсиделся» действительности не соответствует…

Ну да. Судя по анализу побега, парень либо диверсант, либо разведчик.

Неужели — шпион? Хотя, нет, глупость. Шпион из будущего? Невозможно. Да и, к тому же, они сами его выбрали и выдернули. Какова вероятность того, что им подсунули шпиона? Ноль? Или все же…

— Товарищ подполковник, — эксперт осмелился потревожить задумавшегося Кондратьева, — зачем ему это было нужно?

— Зачем? — подполковник МГБ хмуро смотрел в пространство, как будто видео беглеца сквозь стены, — Поймаем — узнаем.

01.07.1950 года.

Виктор бежал по лесу. Размашистой рысью, какой привык бегать на марш-бросках.

С момента, когда он уложил охрану и ушел из санатория, ушло три часа. Он уже где-то в тридцати километрах от места, где его держали почти год и где он смог прикончить расслабившихся охранников, не ожидавших такой прыти от спокойного парня, и скрыться.

Сбить собак со следа ему удалось, так что выследить его не смогут. А вертолетов сейчас нет.

Удачи, товарищи.

Кожаные сапоги, конечно, не привычные берцы, но тоже разношены по ноге. За спиной — вещмешок с деньгами, продуктами, документами, наганом.

Виктор был уверен, что сможет скрываться достаточно для того, чтобы сделать то, о чем давно мечатл.

Кто из нас не мечтал попасть в прошлое и изменить историю?

Товарищ Сталин…

Из-за этого маньяка был расстрелян прадед Виктора.

Никаких чувств, кроме ненависти, ни к сталинистам, ни к их кумиру, Виктор не испытывал.

Поэтому он пудрил мозги чекистам, рассказывая им выдуманную историю будущего. Может, Берию расстреляют чуть раньше, и в военной сфере пусть большевики бросаются из крайности в крайность. Может, меньше сил и денег останется на то, чтобы угрожать всему миру.

Но это будет потом, в будущем.

Для себя Виктор определил иную целью.

«Сталин должен умереть. От моей руки».

Да, выродок и сам сдохнет через три года. Вот только у него, у Виктора, такого времени нет.

Прадеда арестуют в 51-ом. Тогда же он и погибнет. Надо спешить.

«Время есть. Время есть. Место и цель известны. Осталось только достать оружие. Мосинка уверенно бьет на четыреста метров»

Самый ненужный человек

1

Помирать вообще несладко, а уж такой поганой смертью — и вовсе не фунт изюма. Это магометанам хорошо — у них после смерти попадаешь в рай с прекрасными гуриями. Для христиан тоже смерть — всего лишь переход в лучший мир. И чем мучительнее была смерть — тем лучше. А вот истинному большевику, который в поповские сказки не верит и точно знает, что на том свете его ждет только сырая земля и могильные черви…

Не то плохо, что погибнешь, даже не то, что никто не узнает, как ты погиб — еще того гляди и в дезертиры запишут — плохо, что умираешь без всякого толку, без даже малейшей пользы для революции.

Думал ли три года назад гимназист Петенька Уткин, когда, услышав выступление на улице невысокого человека в кепке, разругался с родителями и ушел к большевикам, что смерть ему предстоит не героическая, на глазах восхищенных его мужеством товарищей, которые сурово поклянутся отомстить за него. Не в застенках контрреволюции, в сырых и мрачных казематах. Не в лихом бою, который еще на шаг приблизит царство всеобщего равенства и братства. Даже не в старости, на больничной кровати…

Много с тех пор было шансов у Петеньки — быстро ставшим Петькой, Петрухой, а то и Петром — погибнуть с семнадцатого-то года. Могли его застрелить и беляки и бандиты и интервенты, могли заколоть штыком, взорвать снарядом или бомбой, повесить, расстрелять, утопить в проруби, зарубить шашками… Но выжил, выжил Петруха, быстро научившись этому нехитрому ремеслу. Научился он и стрелять из винтовки, не зажмуриваясь, и втыкать штык в живого человека, да так, чтобы не застрял между ребрами, научился бить в зубы без замаха, и самому подниматься с земли, вытирая кровавую юшку и бросаясь в драку, научился и портянки мотать, и обмотки, и гранаты бросать.

Война — она многому учит. Кровавое это ремесло, жестокое и несправедливое.

Но что ж поделать, если жить мирным трудом в царстве коммунизма сразу не получается. Не хотят беляки да бывшие господа, попы да денежные мешки так просто отдавать все то, что награбили у народа за годы своей власти. Оно и понятно: солдат без короля проживет, а вот королю без солдата — на-кась выкуси. Но ничего, ничего, недолго им осталось: идет вперед победоносная Красная Армия, вычищая с советской земли плесень хозяев и паразитов.

Уже и царя-батюшку, Николашку Кровавого отправили в Могилевскую губернию, и самозваных верховных правителей сняли с должности: одного в прорубь сунули, другой в Англию вылетел, вперед собственного визга, а следом за ним и Юденич отправился. И хозяева их, англичане да французы тоже уже лыжи смазали, поняли, что ничего им здесь не обломится, близок локоть, да не укусишь.

А храбрились-то, а хорохорились! Читал Петька с товарищами листовки беляков, чуть со смеху не лопнул: мол, победоносная армия победоносно наступает, красные бегут, бросая оружие, и тысячами сдаются в плен. Ага-ага, вот только в результате почему-то в России — республика и Советская власть, а остатки беляков прячутся по углам. Врангель храбро забился в Крым, Петлюра с поляками договаривается, пол-Украины им обещает, только бы над второй половиной паном остаться. Известное дело: хоть на свином выгоне — да королем.

Тут уж белым не до победных парадов, тут они уже завыли, что нечестно их красные побеждают, неправильно, крестьян, мол, запуганных, впереди себя штыками гонят, да китайцев миллионные орды наняли за золото. Оно и понятно: побитый, особенно если он нраву подлого и трусливого, всегда кричит, что побили его неправильно, и ударили слишком сильно, и солнце ему в глаз попало, и дыхание сбилось и вообще — если бы второй заранее на землю лег, то уж ногами бы побитый его влегкую запинал.

Из запуганных крестьян Уткин Костьку вспомнил, который никак не меньше его самого в этом кровавом котле варится. Разве что пути у него поизвилистее: его и в армию Юденича загребли, и в «зеленых» он побывать успел, после того, как от беляков убежал. Теперь вот в Красную Армию вступил. Вот и запугай такого. Спроси у Костьки — за что он воюет? Посмотрит тот своим взглядом серьезным, погладит бороду, да и скажет, что он — крестьянин. И отец у него был крестьянином, и дед, и прадед… А вот сына у него пока еще нет, и воюет он, Костька, за то, чтобы сын сам решал, быть ему крестьянином или ученым. За свободу он воюет.

А китайцев Петька только одного и видел, товарища Суня. Которого никто не вербовал и не пригонял. Сам приехал, хотя из русских слов знал только «хоросо», «товариса» и «Ленин». Хороший был красноармеец, все мечтал — когда русский язык подучил — как победят они здесь всех господ и панов, да помогут китайцам своих господ прогнать. Рассказывал Сунь про жизнь китайскую. Паршиво там живется, честно говоря, голодно. Жаль, убили Суня под Юзовкой…

Загрустил Уткин, но бдительности не потерял, зорко посматривая в осколочек зеркала, укрепленный на подоконнике.

Нет, не верил он в загробный мир, ни с гуриями, ни с арфами. Однако где-то, глубоко-глубоко в душе, верилось ему, что есть где-то в невообразимой дали такое местечко, где ждут его товарищи по оружию. Товарищ Сунь сидит, поблескивая круглыми очочками, и Левка-Левонтий — это поп так над его родителями при крещении поиздевался — ослепительно улыбается, потому что все его зубы на месте, а не выбиты петлюровцами перед расстрелом. Матрос Тарас, чья тельняшка не прострелена пулеметной очередью, тоже сидит там, и товарищ Дзинтарс, чей лоб не обезображен вырезанной кровавой звездой… Они все там: Кастусь и Равиль, Мишка и Тихон, Гордей Иванович и Андрюха…

Вспомнились Петьке его товарищи погибшие и загрустил он еще больше. Ну как и вправду встретят они тебя, да и спросят: мол, как там дела на земле, Петруха? Построили ли вы царство свободы? По всей ли земле коммунизм или гидра еще сопротивляется?

И что им тогда отвечать? Что не дотянул он до светлого будущего совсем чуть-чуть, может год, может пару лет? Потому что влез по собственной глупости в ловушку и теперь сидит в заброшенном охотничьем домике, окруженный петлюровцами?

2

Стоял их поезд на станции Яблоневка. Черт его знает, почему так станцию назвали, ибо не было поблизости не то, что яблонь, а и вообще садов. Может, построили ее возле имения графа Яблонского, может, на постройку купец Яблонев отстегнул из тугой мошны, даже бог не знает, потому что нет его, бога-то.

Остановился здесь поезд, на котором четвертая рота на Южный фронт ехала, вовсе не по своей воле, и уж точно не для того, чтобы дать отдых бойцам. Ходила тогда по Украине великая сила самых разных банд. Тут тебе и батька Кныш и батька Гнат и батька Гнут и батька Прут. И пакостничали эти батьки, как шкодливые коты, невозможным образом. По всей дороге рельсы разобрали. Едешь-едешь, тпру, стоп, остановка: впереди пути разобраны. Пока починишь… Вот так и ехали: час катишь, полдня дорогу восстанавливаешь.

Другие красноармейцы воспользовались краткой передышкой и затеяли варить кашу-шрапнель на костерке, а Уткин, второй день маявшийся животом и не то, что есть, но даже и смотреть в сторону еды, разговорился со старичком в черном мундире и фуражке с серебряной кокардой — станционным смотрителем. Отчего это, мол, у вас станция Яблоневка называется, а яблонь — хоть бы для смеха одна.

Старичок, седые усы, рассказал, что никакой путаницы нет. Яблони действительно водятся здесь в больших количествах, только что не прямо у станции, а чуть дальше в лес, возле деревни Яблоневка, по которой, собственно, и станцию назвали.

Тут бы Петьке и успокоиться, да упомянул смотритель, что яблоки в саду растут прямо-таки необыкновенные: огромные, желтые, на свет посмотришь — все косточки видны до единой. А уж аромат…

Загорелось тогда красноармейцу Уткину взглянуть на эти чудо-яблоки. Взял он карабин, мешок пустой на плечи закинул, да и отправился в лес, командира не предупреждая. А зачем? Пути еще нескоро починят, а командир и запретить этот яблочный анабазис может.

Про то, что рельсы не сами по себе в стороны расползлись Петька не подумал.

3

Шагал себе боец по узкой лесной дороге, почти тропке, да размышлял о том, что если яблоки здесь и вправду такие замечательные, то надо бы место запомнить, чтобы потом, при коммунизме, вернуться и взять на развод черенков. Или хотя бы сейчас семечек в горсть набрать.

Петька воевал за светлое будущее, но прекрасно понимал, что сразу после окончания войны и победы Мировой революции светлое будущее само собой не появится. И лежать на печи, ожидая, когда же придут добрые дяди и построят тебе коммунизм с чудо-машинами, что сами и жнут, и веют, и кашу жуют, да тебе в рот пропихивают, тоже не очень-то получится. Придется, отложив винтовку, самим рукава засучивать, да за дело приниматься. Голубые города сами из земли не вырастут, чай, не грибы: кто-то должен и стены класть и краску разводить. Голубую.

Готов был красноармеец отправиться туда, куда народ прикажет. Надо на север? Значит, на север, льды растапливать, дороги для кораблей прокладывать. Надо на юг? Готов: каналы копать, пустыни озеленять. Всюду Петька готов. Но если спросят его…

Была у Уткина мечта: сады разводить. Чтобы тянулись они как леса, до самого горизонта, чтобы пахло в них одуряющее яблоками и вишнями, или фруктами, каким еще и названия нет, чтобы гуляли люди по дорожкам, усыпанным белым хрустящим песком, да садовода вспоминали.

Только войну бы закончить.

4

Обманул старик. А может быть, Петька неправильно его понял, когда тот дорогу объяснял. Только вывела его лесная тропка, не к садам и не к деревне. К заброшенному охотничьему домику на опушке.

Богатый дом, сразу видно: не простой лесник тут жил. Господа-баре сюда приезжали, за зайцами по лесам погоняться, да потом в домике у очага, всласть удачную охоту отметить.

Дом-то богатый, да сразу видно — заброшенный. Окна толстыми досками заколочены, смотрит дом, на пришельца, как будто прищурился, сквозь досками. Ворота упали и лежат в проеме, во в дворе березка проросла тоненькая, но уже повыше человека будет, а позади дома все диким шиповником заросло.

Будь дверь на запоре — плюнул бы Уткин, ушел к чертям. Но дверь была чуть приоткрыта…

Нет, умение убивать еще не делает человека взрослым. Двадцать лет — все равно двадцать лет. Заиграло в Петьке любопытство: что там может оказаться интересного, в домике-то?

5

Ну что там могло быть интересного? Принцесса в гробу хрустальном?

Квадратное помещение, посередине стол с лавками, из толстенных плах сколоченные, за ним, напротив входа — очаг с ржавым крюком. Все пыльное, грязное, окна без стекол, только доски снаружи прибиты.

Вышел Уткин обратно на крыльцо, на петлюровцев посмотрел, которые в этот момент в ворота въезжали. Проклял и любопытство свое и старичка-провокатора и рукой к поясу потянулся.

— Эй, мужики, — крикнул он, — А красноармейцев не видали?

И когда потянулись петлюровцы руками к затылкам — бросил в них чугунный шарик французской осколочной гранаты.

Ахнул взрыв, только Петька уже обратно в домик влетел. Дверь захлопнул и лавкой подпер.

И понял, что влип.

Петлюровцам к нему, понятно, не подобраться: сзади и с боков — забор да кусты колючие, а спереди — он, красноармеец Уткин, из карабина сквозь щель оконную целится.

Да только и ему не выбраться: сзади и с боков — кусты колючие да забор, а спереди петлюровцы. Злые неимоверно, наверное за тех троих, что Петька гранатой подорвал, расстроились.

Тут и началась потеха.

6

Петлюровцы от ворот по домику стреляют, вперед бросится боятся: всего пятеро их осталось, одного-то Петька точно положит, да к тому же кто его знает, вдруг у краснюка еще гранаты припасены.

Припасены, как не припасти. Целых две штуки еще осталось. Одну, по расчетам бойца — на случай, если петлюровцы все-таки кинутся на штурм, а вторую… Если другого выхода не останется.

Как глупо все получилось!

И петлюровцы и Уткин ждали подкрепления: не могли же их товарищи спокойно прослушать грохот взрыва и треск винтовочных выстрелов.

Оказалось, могли.

Могли, потому что вокруг бойцов четвертой роты и оставшихся бандитов винтовочных выстрелов и так было хоть отбавляй.

Банда как раз на станцию поехала.

Притихли петлюровцы у ворот, то ли совещаются, то ли пакость какую задумали. Только лошади, в телеги запряженные, тревожно ушами прядают, да на дымок косятся.

Дымок?

Тут и Уткин дым почувствовал, в горячке перестрелки не замеченный.

То ли петлюровцы домик поджечь сумели — подкрались сбоку, да солому горящую подбросили — то ли одна из пуль искру выбила и сено на чердаке подожгла — а дни стояли жаркие, стены прокалило на солнце, много ли огня надо? — да только понял Петька, что жить ему осталось совсем даже немного. И помирать ему предстоит самой поганой смертью, заживо гореть, как Жанне д'Арк. Хоть под пули бросайся.

А дым все гуще и гуще… А огонь на крыше уже не трещит а ревет…

А петлюровцы что-то кричат радостно и в домик стреляют.

А в ответ-то и не больно постреляешь. Вышли патроны, все как один.

Петька пошарил, конечно, по карманам штанов да гимнастерки, вот только патроны — не конфеты и случайно заваляться ну никак не могли.

Один пистолет и остался. Браунинг карманный, с четырьмя патронами. И две гранаты.

Оттащил боец лавку от двери и встал сбоку: в одной руке пистолет, в другой — граната. Только и осталось, что прикинуть, успеет ли он гранату добросить прежде чем его застрелят. Хоть бы еще парочку с собой на тот свет прихватить…

Да только человек предполагает, а бог, как известно, располагает.

7

Добрался огонь, сено чердачное истребляющий, до схороненной в самом дальнем углу шкатулки. Ничего необычного, черное лакированное дерево, вспыхнуло, сгорая, как и обычное осиновое полено.

Да вот только лежало в той шкатулке необычное.

Маленькая костяная статуэтка толстого смеющегося человечка, залитая свинцом. От жара свинец потек и выпал изнутри камешек. Многогранный, полупрозрачный, пурпурно-зеленого оттенка.

Лизнул огонь этот камушек.

Тут и грохнуло.

8

Осторожно поднял Уткин голову. Жив. Даже, надо признать, здоров. Хотя в первый момент показалось, что все, хана, отвоевался. Померещилось, что петлюровцы гранату швырнули, так все вокруг тряхнуло, даже все внутренности содрогнулись.

Выглянул Петька в окошко.

Потер глаза.

Еще раз выглянул.

Еще раз потер глаза.

Снова выглянул.

Ущипнул себя за ляжку, аж взвыл.

Выглянул.

Медленно открыл дверь и вышел на крыльцо.

Случалось ему во время войны с таким явлением сталкиваться: пейзаж тот, а дома памятного — нет, одни головешки кучей.

А здесь все наоборот: дом тот, а пейзаж — не тот.

Когда Уткин в домик заскакивал, от петлюровцев спасаясь, вокруг был лес. И дорожка.

А сейчас стоял домик на вершине круглого холма, посреди равнины и ближайший лесок виднелся аж верстах в трех.

И было вокруг так тихо, только ветерок облизывал лицо, да пели высоко-высоко в ослепительно-голубом небе птицы. Как будто и нет войны. Трава изумрудная еле шевелится под ветерком, солнце светит, тепло-тепло, но не печет. И по дороге, что вьется в отдалении, отряд конников скачет, сабель так с десяток.

Сжал красноармеец было гранату, живьем, мол, не дамся, да остановился. Что-то непонятное произошло вокруг, куда лес делся — неизвестно, где он, Петька, сейчас находится — непонятно, так что погодим воевать. Прежде надо рекогносцировку провести.

Одернул Уткин гимнастерку, фуражку поправил, гранату и пистолет за спину спрятал и ждет.

Чем ближе подъезжали всадники, тем больше Петьке казалось, что он смотрит какую-то фильму историческую, вроде «Трех мушкетеров», только цветную, со звуками и запахами.

Не было у конников ни красных звезд, ни золотых погон, ни висячих башлыков. Винтовок и тех не было. А вместо сабель — шпаги! Натуральные шпаги!

Подъехали конники к Уткину, смотрят на него, что-то на непонятном языке переливчато обсуждают. Петька на них смотрит, не меньше удивляется.

Что оружия настоящего нет — это ладно. Так и одеты не по настоящему.

Сапоги высокие, мягкой кожи, разноцветные, в таких не воевать, а только по паркетам порхать. Одежда вся в кружевах, да золотой вышивке, как будто перед ним отряд принцев прикатил. Сами незнакомцы все молодые, худые да бледные, пальцы тонкие, холеные. На головах ничего не надето, только у одного обруч серебряный.

Можно подумать и вправду принцы…

Вспомнил было Петька книжку английского писателя Уэллса, про машину, что по времени путешествовала, хочешь в прошлое, хочешь — в будущее, Начал было думать, что попал он неизвестным образом в прошлое, когда королей водилось как голодных волков по весне. Да не успел мысль додумать.

Уши незнакомцев его сбили.

Острые, длинные, до самой макушки.

Золото в дорожной пыли

Герой, который с похмелья оказывается в чужом мире… Что может быть банальнее? Читать, про то, как герой, с трудом разлепляя опухшие глаза, хрипло бормочет «Вот это мы вчера с Васькой надрались…», как он морщится от головной боли, недоуменно смотрит на стоящих над ним эльфов и волшебников, отмахивается от них «Уйдите, глюки…», дышит на принцесс перегаром и хлопает по плечу короля «Ну что, батяня, где здесь у вас дракон, которому нужно зуб вырвать?»… Что может быть скучнее? Верить в то, что пьяный герой окажется где-то кроме тюрьмы или придорожной канавы (в худшем случае — с перерезанным горлом)… Что может быть наивнее?

* * *

Виктора разбудило не похмелье. То, что терзало его, заслуживало этого банального названия не больше, чем атомная бомба «Толстяк» — звания громкой хлопушки. Во рту было сухо, как на Луне и гадостно, как в авгиевых конюшнях за день до прихода Геракла. Голову сверлило, сжимало, колотило и раскалывало, как будто многочисленный народец гномов обнаружил в ней алмазные копи и немедленно приступил к горным разработкам, используя все достижения гномского гения, вплоть до проходческих комбайнов и направленных взрывов.

Он открыл глаза. Глаза сказали «Не-а» и не открылись, плотно сжав веки и застегнув ресницы как молнию. Бунт? Виктор дотронулся пальцами до глаз. И ничего не почувствовал. Пальцы потеряли чувствительность? Он дотронулся до носа, до лба, до уха… Никаких ощущений. Как будто чувствительность потеряло все тело. Или как будто руки вступили в сговор с глазами и просто отказались повиноваться.

Героическим рывком, с невразумительным криком — который для стороннего наблюдателя прозвучал как тихий сип — он сумел открыть левое веко. И тут же зажмурился. В открытый глаз какой-то садист воткнул раскаленный штырь. Хотя, нет… Это не штырь. Это всего лишь яркий свет…

Виктор снова открыл глаз и попытался открыть руками второй. И тут он понял, что руки не служат ему по очень даже веской причине.

Они связаны за спиной.

Извернувшись на неловкой лежанке, он осмотрел помещение, в котором находился. Низкий потолок, стены из грубого камня, толстая деревянная решетка, из-за которой виднелся источник «яркого» света — висящий на вбитом крюке масляный светильник. Тюремная камера. Виктор лежал в углу, на охапке соломы — не то, чтобы гнилой, но видевший последний раз дневной свет явно не в этом году — со связанными руками.

Сквозь жуткую головную боль, к Виктору пришло понимание: он не на Земле. Он в другом мире. В тюрьме другого мира…

Еще бы ему это не понять: он в этом проклятом другом мире уже полгода и эта камера — не первая и даже не десятая, в которой он оказывается.

* * *

Как он оказался в этом мире — Виктор не помнил. Не осталось в памяти ни злобных волшебников, ни сияющих порталов, ни маньяков с ножами, ни автомобильной аварии, ни даже какого-нибудь кирпича на голову. Просто он жил, жил, жил… Пока однажды не очнулся на обочине пыльной дороги. В другом мире.

Мир, в котором отныне пришлось жить Виктору Белорукову, бывшему актеру маленькой театральной труппы, был таким… типично средневековым. Крестьяне в домотканой одежде, живущие в маленьких домах, крытых соломой и пашущие землю и рыцари в металлических латах, обороняющие свои высокие замки или же нападающие на высокие замки. Купцы, отправляющиеся в дальние путешествия с мешками монет и лесные братья, избавляющие купцов от лишнего груза. Короли в коронах, восседающие на высоких тронах и нищие, сидящие с протянутой рукой на ступенях храмов… Хотя храмов тут как раз и не было.

Веру в богов в этом мире — Виктору было откровенно недосуг узнавать, как же он называется — заменяла магия.

Вместо монастырей высились прочные стены резиденций магических орденов. Вместо странствующих монахов по дорогам пылили бродячие волшебники. Вместо деревенских священников собирали молоко и яйца с крестьян колдуны. Вместо церквей пронзали небо шпили башен, в которых жили маги. Хотя нищие на их ступенях все же сидели. И пожертвования несли. С точки зрения Виктора, это было честнее: ты не боженьке на небе денежку принес, а отдал почему-то брюхатому и бородатому дядьке, а сразу принес деньги тому самому бородатому дядьке, сиречь местному магу. И результат будет вернее. Наверное.

Несмотря на такое разнообразие вариантов, почему-то никто не стремился присваивать Виктору титул и дарить ему замок с землями. Магический дар в нем может и дремал, но никого не интересовал. Даже возможными техническими новинками никто не интересовался. Не говоря уж о научных открытиях. После того, как Виктору пришлось повидать черного дракона, неторопливо пролетавшего в небе куда-то по своим огнедышащим делам, Виктор не стал бы спорить, даже если бы ему сказали, что земля здесь плоская и четырехугольная. Вдруг, правда?

Причин такого возмутительного пренебрежения пришельцем из другого мира было несколько.

Самой главной было то, что таких, как Виктор здесь было немало. На всех замков не напасешься.

* * *

Тиссемли, как здесь называли пришельцев с Земли, появлялись с удручающей регулярностью дождя осенью. Началось это нашествие примерно двадцать лет назад, и с тех пор не было дня, чтобы где-то, в одной из десятков крошечных стран, на окраине деревни ли, у городских стен ли, не поднялся с земли пришелец в странной одежде, ничего не помнящий о том, как он здесь оказался.

По слухам, доносившимся до Виктора — каждый из собутыльников, кто узнавал, что он — «тиссемли», считал своим долгом рассказать все, что он о них слышал — где-то на западе, на побережье, пришельцев было так много, что они сумели даже основать свое собственное государство. Но это на западе. Здесь, на юге, тиссемли было немного. Фактически, за полгода он, Виктор, видел только двоих: сумасшедшего в черных джинсах, которого повесили на площади за многочисленные убийства и миловидную девчонку лет двадцати, сумевшую стать любовницей одного графа.

Периодически мысли о том, что надо было бы отправиться на запад, посмотреть, что там за государство основали земляки, возникали в викторовой голове. Но так и оставались мыслями, даже не становясь планами. Для того, чтобы путешествовать в этом мире нужно было обладать деньгами, для того, чтобы купить лошадь или прочную обувь, чтобы питаться в пути или кормить все ту же лошадь, чтобы уплачивать многочисленные пошлины, дорожные, мостовые, воротные и прочие, чтобы было чем откупиться от веселых зеленых братьев…

А денег у Виктора не было.

* * *

Жизнь в этом мире оказалась до безобразия упорядоченной и регламентированной. Длинными законами, положениями, указами и установлениями было определено ВСЕ: от длины юбок до количества этажей. В зависимости от статуса человека, конечно.

Любой род занятий тут подпадал под порядки одной из гильдий и никто не имел права заниматься не своим делом.

Пирожник не станет тут тачать сапоги, не только потому, что не сумеет этого сделать: он не купит сапожную кожу, так как не входит в Гильдию сапожников, он не продаст сапоги, потому что Гильдия торговцев обувью не купит сапоги, сделанные не по регламенту, он не сможет продать сапоги и сам, так как в Гильдию торговцев обувью не входит.

Мошеннику, чтобы притвориться пирожником, нужно будет изучить особенности одежды и нагрудных знаков, тайные символы и знаки Гильдии пирожников, выучить все гильдии пирожников в окрестностях, подделать рекомендательные письма и уплатить гильдейский сбор… Это не говоря уже просто об умении печь пироги.

Все тоталитарные диктатуры Земли, при виде такого стройного течения жизни, мгновенно почувствовали бы себя анархистскими скопищами и, горько рыдая, присоединились бы к стану демократии, так как поняли бы, что ТАКОЙ контроль им не переплюнуть.

А теперь, внимание: вопрос? И звонкий удар гонгом о бестолковую голову.

Как в таких условиях сможет заработать некую толику денег один несчастный тиссемли?

Присоединиться к одной из гильдий? А как? Думаете, в гильдию так просто попасть? Вступительный взнос, рекомендательные письма от тех, у кого вы учились ремеслу, и все равно первые лет пять вы будете простым учеником, с шансом — только шансом — стать подмастерьем. Чтобы стать мастером-стеклодувом или мастером-хлебопеком, вам нужно принадлежать к семье потомственных стеклодувов или хлебопеков. Иначе никак. И не лезьте сюда со своими гениальными проектами продажи кроссовок и прочих хромовых сапог: прежде чем мастера хотя бы взглянут на ваше творение, вам придется доказать, что вы умеете делать ВСЕ остальное. Иначе какой же вы сапожник? Так, самозванец.

Человек в буквальном смысле без роду без племени ни в одну гильдию не попадет никогда. Он будет здесь всего лишь досадным камушком в отлаженном механизме. Шестеренкам, знаете ли, все равно: копролит вы или алмаз.

Что делать?

Придти в театр и попроситься на роль? А где рекомендации от Гильдии актеров? Без них вы даже «кушать подано» не сыграете.

Выступать на улицах, давая представления? Ну да, пока вас не поймает Гильдия уличных актеров.

Сделать куклы-марионетки и выступать с ними? Никто, кроме членов Гильдии марионеточников не смеет показывать зрителям выступления с куклами.

Играть на гитаре? Гильдия уличных музыкантов против.

Рассказывать сказки, легенды, побасенки и анекдоты? Гильдия сказителей очень недовольна.

Актерское ремесло, кормившее, хотя и нерегулярно, на нашей старой Земле, здесь не помогало Виктору нисколько.

Так что же делать?

Воровать? Пока не попадетесь в лапы Гильдии воров.

Просить милостыню? А разрешение от Гильдии нищих у вас есть?

Виктору пришлось творчески соединять все возможности для добычи… нет-нет, не капитала, всего лишь средств к существованию. Он был и актером и сказителем и музыкантом. В среднем два раза из трех ему удавалось собрать в шляпу, когда-то украденную у богатого пьянчуги, небольшую горсточку медяков. На третий раз его обычно ловили и били. А потом бросали в тюрьму. Где, впрочем, тоже долго не держали: бродяжничество преступлением не считалось, а на каторгу его преступления не тянули.

На третий месяц такой жизни Виктор начал пить.

* * *

Ох-хо-хо… Опять, что ли, поймали гильдейские? Да нет, вроде бы: откуда у него тогда взялись деньги на выпивку? Проклятое пойло. Если вы думаете, что в средневековье нельзя было напиться, потому что не знали крепких напитков, то вам никогда не попадался мардианский лимонный кишковорот. Который мозги выбивает не золотым слитком, завернутым в ломтик лимона, а банальным кирпичом. Хоть и в лимонном ломтике.

Виктор честно попытался вспомнить, что же вчера такое было, но кроме стойкого вкуса лимонной отравы, которую подавали в трактире, он не помнил ничего.

Непонятность ситуации, отягощенная головной болью, начала настораживать. За что же тогда его сюда закинули? Да еще и связав руки, чего не делали во время всех предыдущих заключений.

Ответ не замедлил прийти, в лице плечистого стражника с алебардой в руках. Он залязгал ключами, отпирая замок:

— Вставай, — толкнул он Виктора торцом древка, — Сегодня тебе повезло, тиссемли.

Кривоватая ухмылка откровенно не радовала и заставляла усомниться в постигшем Виктора везении.

— Куда меня? — с трудом встав, спросил он.

— Вперед, — стражник взмахнул оружием.

Вперед так вперед. Полгода бродяжьей жизни сделали из Виктора записного фаталиста.

Они шли извилистыми коридорами, мимо пустых камер, мимо горящих на редких поворотах светильников. Желудок подавал сигналы опасности, но они плохо пробивались сквозь мардианский кишковорот. Наконец, мозг сумел их уловить и идентифицировать.

Пустые камеры… Коридоры без окон… Светильники… Это не городская тюрьма и даже не гильдейская, да и на сельский околоток не похоже. Это — подземная тюрьма дворянского замка. Господи боже, куда это я умудрился вляпаться?

В голове толкнулась было мысль, что он по пьяни оскорбил какого-то дворянчика, но потом эта мысль была отброшена. Нищий бродяга не мог оскорбить дворянина просто по определению, как не может оскорбить уличная шавка: слишком разные уровни.

Они поднялись по ступеням вверх, долго шли каким-то узким извилистым коридором, пока стражник внезапно не остановился у низкой двери и, распахнув ее, не втолкнул Виктора в просторный, по крайней мере, по сравнению с тюремной камерой, зал.

Узкие стрельчатые окна с витражами, в красно-бурых тонах. Возвышение, на котором стоял деревянный трон.

На троне сидел человек.

Вбитые сапогами и кулаками рефлексы сословного общества заработали, выдавая информацию.

Возвышение — на три ладони. Перед ним — герцог.

Трон — самовластный правитель. То есть сейчас Виктор находился в герцогстве, правителем которого был вот этот самый мужчина.

Худой, с острым лицом, похожий на отощавшего ястреба, в черном бархатном камзоле, на груди — массивная золотая цепь. Колючий взгляд странно светлых, почти прозрачных глаз, длинные прямые волосы цвета лежалого снега, то ли седой, то ли такой светлый…

Желудок задергался в панике.

Герцог наклонил голову, внимательно рассматривая стоящего перед ним нищего тиссемли.

— Вчера, — неожиданно произнес герцог, — ты напился. Пьяный тиссемли — не такое уж частое зрелище на моей земле, поэтому за тобой решил проследить один из моих шпионов. Во хмелю ты произнес очень интересные слова…

Неужели все-таки оскорбление? Дворяне — одно, а правитель — совсем другое… Но как можно было оскорбить того, чьего ты и имени-то не знаешь и уж точно до сегодняшнего утра — кстати, а сейчас утро? — не подозревал о его существовании.

— …ты сказал «Вы все глупцы» и заявил «На вашем месте я бы сумел добыть золото даже из дорожной пыли». Мне стало… любопытно… и я приказал привести этого тиссемли ко мне. Так вот, — герцог внимательно посмотрел на собственные ногти, — я приказываю тебе: в течение месяца достать золото из дорожной пыли. Как — мне безразлично. Мне просто хочется посмотреть, как ты это сделаешь. Ровно через месяц ты покажешь мне, как это делается, или умрешь. Можешь идти. Развяжите ему руки.

Стражник аккуратно развязал узлы и смотал веревку. Хотя на запястье левой руки что-то все-таки мешало. Виктор, пытаясь понять, о чем говорит герцог — золото? Из пыли? — машинально потер запястье. Рука наткнулась на браслет.

Прозрачный, как стекло, с мигающим внутри красным огоньком.

Браслет магического обещания.

Раз он надет на руку — значит вчера, в потерявшейся части вечера он, Виктор, сумел как-то пообещать, что сумеет добыть это проклятое золото. И герцог поймал его на слове и заставил надеть этот браслет. Теперь Виктор должен выполнить обещание — герцог должен произнести формулу «Обещание выполнено» — или… Он умрет.

Что за черт?! Браслет магического обещания не надевают на кого попало! Не каждый рыцарь получал его, обычно обходились более простыми и более дешевыми способами заставить выполнить обещанное. Кем надо быть, чтобы надеть его на нищего тиссемли?!

И тут Виктор вспомнил.

Вспомнил, кто правил герцогством, в котором он вчера выступал на улице перед прохожими.

Герцог Каргольд Разумный. Чаще — гораздо чаще — именуемый, хоть и с оглядкой, другим словом. В наречии Южного Маара оно отличалось от «разумного» только одной буквой.

В русском языке — двумя.

Каргольд Безумный.

* * *

Истории о Каргольде Безумном, слышанные в кабаках и трактирах, напоминали Виктору «Сказание о Дракуле». Не ту добрую историю о графе-вампире, которую сочинил Брем Стокер, а старинную русскую книгу о валашском господаре Владе Цепеше по прозвищу Дракул. Читать эту книгу слабонервным не рекомендуется: любимым развлечением Цепеша было насаживание людей на кол, кое он применял при каждом удобном случае. И при этом Влад пользовался любовью в народе, почти искоренил воровство в своем государстве, успешно боролся с турецким владычеством… Вот такая вот противоречивая личность.

Точно таким же был и герцог Каргольд, разве что арсенал приемов казни у него был побогаче: тут тебе и отсечение головы и повешение и утопление и четвертование… Понять логику поступков герцога подданные уже давно отчаялись: он мог внезапно и не объясняя причин казнить старого слугу, который прослужил у него двадцать лет, мог подарить кошелек с золотом разбойнику, который напал на него в лесу, мог приказать обвенчать парня и девушку, случайно встреченных на улице…

И вот такому человеку Виктор сумел дать магическое обещание. И не что-то простое выполнить, типа пойти туда не зная куда. Нет! Через месяц он, Виктор Белоруков, бывший актер, а ныне бродяга-тиссемли должен добыть золото из дорожной пыли на глазах герцога. Иначе браслет его убьет.

Бежать — бесполезно. Прятаться — бесполезно. Умолять… Нет, в принципе, можно попросить герцога снять с него магическое обещание вместе с браслетом. Но увы: шансов на то, что герцог откажется от такого веселого развлечения, нет.

Конечно, маарское слово «лартайн» означало не только «добыть», но и просто «достать», «вытащить», «извлечь», «получить любым возможным способом». Широкий спектр значений, к сожалению, не включал значение «найти». Иначе можно было бы выполнить обещание, просто подняв на глазах герцога золотую монету из дорожной пыли. Если, конечно, предположить такое маловероятное стечение обстоятельств… Хотя… Если найти кого-нибудь, кто одолжит на несколько минут золотую монету бродяге, то ее можно было бы закопать в пыль, потом привести на то место герцога и откопать монету… Хорошая мысль, но ничего не получится. Слово «лартайн» предполагает добыть золото неким способом, который возможно повторять неоднократно.

Виктор пошевелил пальцами в кармане штанов, бывших некогда чистыми, новыми и принадлежащими моряку. Даже думать не хотелось, откуда их достал старьевщик… Пусто. Однако под босой левой ногой что-то ощущалось. Виктор осторожно приподнял пятку и заглянул под нее. В дорожной пыли валялась потертая медная монетка в две каппи. Стоимость половины стакана дешевого вина.

Босые ноги привычно повернули в сторону кабака. И остановились. Вернее, остановился сам Виктор.

«Кабак? Вино? Я не алкоголик! Не алкоголик, я сказал! Я — актер, пусть никудышный, пусть бывший, пусть… Пусть! Но я не буду напиваться в ожидании смерти. Я найду выход! Будь я проклят, найду!»

Виктор подхватил монету и, гордо выпрямившись, зашагал вдоль улицы, поднимая ногами клубы пыли. Наверное, он выглядел смешно.

* * *

В тени городской стены сидел, привалившись спиной к нагретым за день камням, молодой человек в потертой, поношенной и грязной одежде, которая сразу выдавала в нем бродягу. Лицо скрывала когда-то дорогая широкополая шляпа, в пальцах безостановочно вращалась старая медная монетка.

Именно монетка навела Виктора на мысль. Он не знает, как достать золото из пыли, но доставать из пыли медь ему приходилось очень часто. Уличных актеров, музыкантов, сказителей, часто так и называют «люди дорожной пыли». Достать золото из пыли — заработать золото ремеслом уличного актера. Подойдет ли такое понимание задачи для безумного герцога? В принципе, почему бы и нет? Другой идеи он все равно не видит.

Виктор быстро подсчитал. В самые удачные дни он зарабатывал десяток медных монет. Десять каппи — одна десятая салли, серебряной монеты. Двадцать салли — одна калли, золотая монетка. Итого, чтобы получить одну золотую монету он должен заработать две тысячи каппи. Для чего придется работать всего-навсего двести дней. При условии, что все эти двести дней ему будут подавать как в самые удачные дни и к нему ни разу не прицепится Гильдия уличных актеров. К сожалению даже при таких идеальных — а значит практически неосуществимых — условиях он не уложится в срок. Месяцы в этом мире, конечно, длятся по сорок дней, но двухсотдневного месяца не бывает даже здесь.

Значит, нужно придумать способ зарабатывать деньги в пять раз быстрее и при этом ремеслом, не подпадающим под юрисдикцию ни одной из многочисленных Гильдий. Ах да, и не сходя с уличной пыли, иначе нарушатся условия обещания… М-мать!

Монетка, брошенная в припадке отчаяния, покатилась по пыли. Желудок робко заурчал, напоминая хозяину, что неплохо было бы и наполнить его. Виктор поднялся, подобрал монету и, подкидывая ее на ладони, зашагал по улице, продолжая размышлять.

* * *

Давать представление на улице он не может — Гильдия уличных актеров — и в помещении он этого делать тоже не может — Гильдия театральных актеров — показывать кукольное представление он не может — Гильдия марионеточников…

Марионеточников… Марионетки… Погодите…

Здесь, в этом мире знают только одну разновидность кукольного театра: марионетки. Но ведь есть еще перчаточные куклы, тростевые, ростовые… Ага, и все — это куклы. А показывать кукол во время представления могут только члены Гильдии марионеточников. Вспоминалась недавняя ссора Гильдии марионеточников и Гильдии уличных актеров по поводу того, к чему относятся ростовые куклы: к куклам или к актерам в масках? Насколько Виктор помнил, к общему мнению они так и не пришли, однако его это не спасет: просто получишь сразу от обеих.

Но должен же быть хоть какой-то способ!

Виктор старательно отогнал мысль о том, что в жизни далеко не каждая задача имеет решение и продолжил думать. В голову полезли другие незваные мысли, о том, что кинотеатр на открытом воздухе, в принципе, не сможет притянуть к себе ни одна гильдия. Вот только за месяц построить киноаппарат, выварить кинопленку, найти актеров и снять фильм он не успеет. Жаль, очень жаль… Движущиеся картинки местных бы заинтересовали…

Движущиеся картинки… Движущиеся картинки… Движущиеся. Картинки.

Эврика!

Смертельная опасность обостряет сообразительность гораздо лучше голода.

* * *

За следующую неделю в Трамаане, столице герцогства, произошло несколько небольших происшествий, которые остались неизвестными большинству.

У госпожи Фарсакин украли новую белую шелковую простыню. Нахалы унесли ее с веревки, где несчастная простыня сохла после стирки. Хотя средних лет вдова предпочла бы, чтобы воры попытались похитить простыню прямо из постели, прямо из-под пухлого и теплого тела, давно не знавшего мужской ласки. А то и — в этом месте госпожа Фарзакин мечтательно жмурилась — сделали бы еще что-нибудь нехорошее…

Пожилой маг, живший в скромной — всего в три этажа — башне в квартале Механиков, поутру недосчитался одного магического светильника белого света. Светильник висел над дверью и кто был тем наглецом, что не побоялся гнева волшебника, а также на кой ему понадобилась дешевая поделка, доступная любому более-менее обеспеченному горожанину — так и осталось неизвестным. Маг проклял злосчастного похитителя, но, так как старик принадлежал к Ордену Огня, а не Жизни, то его слова остались пустым сотрясением воздуха.

Третье похищение — набора красок для тканей, которые уважаемый член Гильдии красильщиков оставил на пять минут у двери в мастерскую — чуть было не стало последним для таинственного вора. Два не менее уважаемых члена Гильдии воров, чьей задачей собственно и было следить за тем, чтобы никто не нарушал монополию Гильдии, как раз в этот момент проходили по улице Зеленых Рук и увидели, как набор красок покидает крыльцо отнюдь не по собственной воле. Они молча кинулись к похитителю, но тот был настороже и вовремя рванул с места, пряча добычу за пазуху. Воры немного погоняли его по улицам, но верткий похититель сумел-таки оторваться от них. Будь там что-то ценнее, чем краски — ему пришлось бы туго, а так даже сам красильщик был не в претензии к уважаемой Гильдии.

У рыбака Калланта кто-то стащил нож. Самое главное — кому он мог понадобиться, старый, сточенный? Ребята, что ли побаловались? Вот озорники…

Кожевеннику Максамату в один из дней повезло больше, чем красильщику: его мало того, что не грабили, так еще и пришлый тиссемли напросился помочь разгрузить тюки с кожей за охапку ненужных кожаных лоскутов и обрезков, которые господин Максамат и так собирался выбросить. А так — тройная прибыль. И самому мусор выбрасывать не нужно и разгрузка прошла за бесплатно, да еще и веселое зрелище досталось, когда неосторожного тиссемли подстерегла Гильдия грузчиком. Сильно не били, так попинали ногами, но все равно весело. Да и ругаться с господином Максаматом из-за нарушения условий не стали. Так что, считай, четверная прибыль. Повезло, что и говорить.

* * *

Неделя в Мааре — как и во всем мире — длилась целых десять дней, ровно четверть месяца, почему и называлась — четвертина. Последний день каждой четвертины был днем отдыха, ярмарок и всяческих увеселений. На огромной рыночной площади, на которой при желании мог бы разместиться и городок поменьше — а уж любая деревушка и вовсе безо всяческого труда — в этот день вырастали как разноцветные грибы шатры торговцев, купцов, менял, гадателей, магов и «веселых девиц», то тут то там строились пахнущие свежим деревом помосты для артистов, циркачей, сказителей и фокусников.

Господин Паллатан нисколько не удивился, когда его старый шатер, выгоревший за время службы до цвета грязного снега, взял в аренду на неделю молодой человек, судя по выговору — типичный тиссемли. Почему бы тиссемли и не быть членом одной из Гильдий? Кто сказал, что это невозможно? Хотя душа у господина Паллатана к сделке и не лежала. Одежда юнца, хоть и пахла свежей краской, но была в заплатах и явно куплена на блошином рынке. Заплатил он «завтрашними монетами» — то есть попросту долговой распиской. Да и Гильдия, к которой он принадлежал была незнакомой.

— Гильдия Теней… — задумчиво покатала название на языке господин Паллатан, — Чего только не придумают…

Нездешний, явно. Все местные Гильдии господин Паллатан знал. А что там в других городах творится — кому это интересно.

Если бы не блеснувший на запястье подозрительного юноши браслет магического обещания, пожалуй, сделка бы не состоялась. Но к носящим такой браслет обычно относились как к бежавшим из тюрьмы жертвам самодурства властей. То есть, помогали по мере возможностей. Если эта помощь, конечно, была не в убыток. И не трудной. И настроение было хорошее. И погода — тоже…

Наблюдающие от Гильдий уличных актеров, марионеточников, сказителей, гадалок искоса наблюдали за тем, как юнец-тиссемли устанавливал шатер в отдаленном углу рынка. Цвета его одежды — темно-бурый, с желтыми полосами — ни одной из гильдий не принадлежали, но мало ли мошенников, которые оденутся в чужие цвета, а сами начинают влезать в участок, на котором плодотворно трудятся уличные артисты или сказители. Мол, если знака Гильдии нет, так и никто не догадается…

Незнакомец кое-как установил шатер и скрылся внутри. Но перед этим, на плохо оструганной палке установил грубо вырезанный из куска кожи знак своей гильдии: силуэт человеческой фигуры, растопырившей во все стороны руки и ноги.

«Ничего, — одновременно подумали наблюдающие — посмотрим, что ты будешь показывать…»

А то, что тиссемли решил порадовать уважаемых продавцов и покупателей каким-то зрелищем, понять было легко.

* * *

— Жители славного Трамаана! Слушайте и не говорите потом, что вы не слышали! Тот, кто не пожалеет своих ног, чтобы подойти сюда, и пары каппи, тот уж точно не пожалеет времени на то, чтобы насладиться удивительным и необычным зрелищем! Подходите! Подходите и смотрите!

Народ не рвался, проходил мимо, бросая взгляд на тиссемли, орущего в кожаный рупор — спасибо доброму кожевеннику — но внутрь шатра заходить не спешил. Местные жители не были склонны бежать, роняя тапки, ко всему необычному. Но Виктор не отчаивался: он был уверен в своей задумке. Ничего, кроме уверенности, у него все равно не осталось: других способов заработать золото он не видел.

— Жители славного Трамаана! Слушайте и не говорите потом…!

Виктор кричал и кричал, отмечая, что народ начал заинтересовываться. То один бросал короткий взгляд в его сторону и чуть приостанавливал шаг, то другой останавливался в отдалении и, якобы решив передохнуть, с любопытством наблюдал за происходящим. Кучка босоногих мальчишек уже давно была бы внутри шатра, если бы у них была хотя бы одна медная монетка на всех.

— Жители славного Трамаана!

Виктор оценил количество любопытствующих — набралось уже с десяток — и решил начинать.

— Проходите внутрь шатра! Всего за пару каппи вы увидите необычное зрелище, которое представит!

Язык уже начал заплетаться. А ему сегодня еще болтать и болтать…

* * *

Вошедшие внутрь озирались. Обычно все зрелища на ярмарке проходили на помостах, а тут — шатер. Необычно. А значит — настораживает.

Шатер был перегорожен пополам натянутой белой простыней, в которой вдова Фарсакин ни за что не узнала бы свое имущество: клейма были срезаны, а края выкрашены темной краской, образуя рамку.

Виктор выставил перед экраном наполненную дорожной пылью — обычай такой — плоскую глиняную чашу — если удачно повернуть, то совсем не видно отбитой ручки — и нырнул на свое место. Местные жители не имели обыкновения платить за зрелище ДО самого зрелища. Потом, когда посмотрят, да убедятся, что им понравилось… Хоть бы понравилось.

Ну, с богом. С каким-нибудь.

Виктор вздохнул и перекрестился.

«Не бывает атеистов в окопах под огнем…» — тихо пропел он.

* * *

Зрители заинтересовались: белый экран осветился изнутри, став светящимся проямоугольником.

Зазвенели невидимые колокольчики, в прошлой жизни были подобранными у кабака горлышками от бутылок.

— Давным-давно, так давно, что даже старики не помнят, когда это было, в одном городе…

Народ синхронно вздрогнул: на экране неожиданно появились черные силуэты домов с узнаваемыми очертаниями крыш и окон.

В Мааре, и, наверное, во всем этом мире, не знали театра теней.

— …жил-был господин Ланкатуур.

Кто-то хихинул: тут же возникший силуэт помянутого господина был несколько карикатурен.

— …он любил погулять по городу туда… сюда…

Силуэт, помахивая руками и ногами, прошелся к краю экрана и, быстро развернувшись, зашагал обратно.

— …и после его прогулок честные граждане обнаруживали, что их деньги отправились погулять вместе с господином Ланкатууром.

Послышался тихий смех: кто-то сумел переварить услышанное и сообразить, кем был господин Ланкатуур.

Виктор выдохнул и задвигал фигуркой.

История продолжалась.

* * *

Народ тихо хихикал, входил и выходил, но историю Ланкатуура, вора и обманщика, слушал с интересом. Виктор не прогадал: истории о таких трикстерах всегда популярны в народе. Осталось только определить степень этой популярности. Дотянет ли она до золота…

Господин Ланкатуур прогулялся по городу, обманул жадного купца, продав тому его же собственных коней, мимоходом соблазнил дочку начальника стражи и обвел вокруг пальца двух стражников, посланных на его поиски. А сейчас мошенник решил поднять планку и поспорил, что похитит любимого коня самого губернатора.

В этом месте экран погас.

* * *

Загудевшие зрители не кричали «Сапожник!» только потому, что не знали о таком обычае. А также потому, что точно знали — Виктор не сапожник, он из другой Гильдии.

— Добрые зрители! — вышел из-за потухшего экрана Виктор, — Я приношу самые глубочайшие извинения, но что-то случилось со светильником. Как только я его исправлю — тут же все начнется заново. Еще раз прошу прощения. Можете размять ноги и облегчить кому чего давит.

Народ захихикал — шутка немудреная, так и народ юмористами не избалован — и потихоньку вышел наружу.

Худой, как палка человек в одежде, не позволяющей сразу понять, кто он такой, замешкался на выходе, обернулся и подмигнул Виктору, пробарабанив тремя пальцами правой руки по ладони левой.

Черт.

Хорошо, что он, размышляя о способах зарабатывания денег, не вспомнил о традициях наперсточников. Во-первых, этот сравнительно честный способ отъема лишних денег у населения здесь был прекрасно известен, под названием «три черепка», во-вторых, Гильдия мошенников тоже не дремала. О чем ему сейчас и напомнил наблюдатель от Гильдии. Мол, представление забавное, но обманывать здесь можем только мы, не забывай.

Хорошо еще, что за господина Ланкатуура не обиделся…

Виктор вытер дрожащей ладонью пот со лба и ожесточенно начал расчесывать запястье. После того, как он появился в этом мире, на него периодически начала нападать какая-то нервная почесуха — запястья чесались просто страшно. Видимо, какой-то побочный эффект от перенесения в этот мир, так как, по слухам, многие тиссемли жаловались на нечто подобное.

Наверное, не стоило выпускать зрителей посреди представления — многие могли просто передумать возвращаться — однако у Виктора был немного другой расчет. Некоторые из зрителей могли, прогуливаясь, встретить знакомых, рассказать им о новом зрелище и пригласить посмотреть. Все больше шансов на деньги в конце представления… Кстати, о деньгах.

Виктор с надеждой взглянул в чашку под экраном. Увы, пока щедрость не поражала: на слое пыли лежала одна-единственная монета в одну каппи. Остается надеяться, что это не все, что он сможет заработать за сегодня: обычно зрители платили в конце выступления.

Виктор подобрал одинокую монету — местные жители не знали психологии и искренне полагали, что раз в чаше уже лежит монета, значит, свою можно и приберечь.

— Жители славного Трамаана! Те, кто уже видел удивительное зрелище — возвращайтесь! Те, кто не видел — подходите! Удивительное и необычное зрелище! Слушайте, и не говорите потом, что не слышали…

* * *

В первый день господин Ланкатуур, успешно укравший у губернатора и коня и сундук с деньгами и жену прямо из постели, принес Виктору двадцать одну каппи.

На второй день — сорок три.

На третий — пятьдесят девять.

На четвертый день за Виктором пришли.

— Прекратите! — услышал он грубый голос из-за экрана — Все вон! Вон!

Зрители зашумели, но почему-то не накостыляли грубияну и не выкинули его из шатра. Погасив светильник и выглянув, он понял в чем дело: вместе с тремя мужчинами в одеждах разных цветов и знаками гильдейских мастеров на груди, в шатер вломились четыре городских стражника с алебардами.

— Вот вы где, господин фальшивый актер! — обрадовался мастер Гильдии уличных актеров, — Вас уже неоднократно ловили на нарушении порядка, но теперь вы не отвертитесь, теперь-то я добьюсь того, чтобы вас упекли на каторги Южного Арманка!

Лицо Виктора загорелось, запястья зачесались, но он постарался держаться спокойно:

— Простите, уважаемый господин, а в чем вы меня обвиняете?

— Как это в чем?! Нарушение порядка! Не состоя в Гильдии, вы даете представление на улицах!

— Не на улицах, а на рынке. И вообще в шатре.

Сапог мастера взметнул пыль:

— Здесь нет подмостков и нет постоянного помещения. Значит, выступать здесь могут только члены Гильдии.

— Так я и не выступал, — вежливо ответил Виктор. Терять-то уже все равно нечего. Если он не сумеет оправдаться, то остаток жизни проведет в тюрьме. И то, что этот остаток будет длиной ровно до конца месяца — весьма слабое утешение.

Мастер осекся и начал багроветь:

— Всем известно, что вы тут выступаете! Весь рынок об этом знает!

— Скажите, когда вы сюда вошли, вы видели меня выступающим?

— Ты спрятался за эту тряпку!

— Тогда найдите человека, который бы видел меня выступавшим перед зрителями и я признаю свою вину.

Виктор мог не бояться того, что мастер и правда за небольшую сумму найдет такого человека, или же просто подкупит судей. Где-то в другом месте, но не во владениях Каргольда Безумного. Лжесвидетелей и неправедных судей он казнил таким извращенным способом, что никто до сих пор не мог точно ответить, каким именно. Все сходились только на том, что это нечто ужасное.

— Его правда, уважаемый господин, — качнул шлемом стражник, — Он всегда из-за тряпки выступал.

— Значит, — оттер обдумывающего ответ актера другой мастер, высокий худой старик из Гильдии сказителей, — ты рассказывал истории о гнусном воре и обманщике, давным-давно казненном в Ургаане…

Виктор взглянул на черную фигурку господина Ланкатуура, которую держал в руке. Сам лихой господин, казалось, был удивлен такими подробностями собственной биографии.

— Не рассказывал, а показывал, — выскочил вперед мастер марионеточников, — Ваша Гильдия следит за рассказами, а к тем историям, которые показывают, вы никакого отношения не имеете!

— Раз показывал — значит, актер! — опять влез мастер уличных актеров.

— Какой актер?! Что это за актер из-за тряпки?

Мастера вступили в перебранку, не обращая внимания на то, что стражники как-то странно оглядываются, ежатся, хмыкают и, сгорбившись, тихонько выбираются из шатра.

— Актер!

— Сказитель!

— Куклы!

— Куклы!

— Сказитель!

— Актер!

— Куклы!

Виктор спокойно стоял, помахивая господином Ланкатууром. В спор он не встревал, тем более, что к нему и не обращались.

— Куклы! — наконец затоптал в фигуральном смысле своих коллег мастер-марионеточник, — у него куклы, никто спорить не будет?

Палец мастера обвиняющее указал на черную фигурку.

— Раз куклы — значит, он нарушил НАШ порядок и должен заплатить НАМ. Согласны?

Сказитель махнул рукой — на самом деле, сказители могли только рассказывать, не прибегая к гриму, маскам, переодеваниям или иным актерским трюкам, а также не пользуясь куклами любых разновидностей.

Актер заворчал — он все-таки полагал, что Виктор — актер, но не мог это доказать словесно.

— Итак… — марионеточник обвел коллег взглядом и потер ладони, поворачиваясь к Виктору, — значит, вы нарушили наш порядок…

Короткий нарочитый кашель раздался из темного угла, в котором сидел незаметный человек в плаще с надвинутым на глаза глубоким капюшоном.

Мастера дружно оглянулись и окаменели.

Человек встал и неторопливо снял капюшон.

Все дружно поклонились.

— Герцог… — мертвым голосом прошептал актер.

Виктору тоже стало не по себе. Кто его, господина герцога, знает, кроме его собственной шизофрении? Может, он решил, что месяц уже истек?

— Господин герцог! — бросился в ноги тому марионеточник, — Справедливого суда!

— Кто обидел тебя?

— Этот человек. Он нарушил право Гильдии марионеточников…

Герцог Каргольд, не слушая марионеточника, подошел к мастерам. Внимательно посмотрел в глаза сказителю, отчего тот явственно задрожал.

— Этот человек, — сухо произнес герцог, — пользовался подручными средствами. Он — не сказитель.

Следующим взгляд светлых глаз проткнул актера:

— Никто не видел этого человека выступающим. Он — не актер.

Мастер-марионеточник подпрыгнул, вскакивая на ноги. И наткнулся на такой же безмятежный взгляд, нагоняющий дрожь:

— Никто не видел на представлении кукол этого человека. Он — не марионеточник.

— Но… — мастер подавился собственными словами.

Герцог несколько секунд посмотрел на него, но снизошел до объяснения:

— На представлении видели не кукол, а только лишь тени от них. Тени от кукол ваша гильдия не продает.

Герцог был серьезен, но Виктору почему-то казалось, что он смеется в голос.

— Н-но… Но… Гильдии, которая продает тени… Ее нет…

— Почему нет? Теперь есть.

Герцог подошел к Виктору:

— С сегодняшнего дня в моем государстве учреждается Гильдия теней. И, если я не ошибаюсь…

Он оглянулся, но никто не посмел сказать ему об ошибке.

— …здесь находится мастер этой Гильдии.

Остальные мастера оцепенели от появления такого коллеги. Даже Виктор обомлел. Он рассчитывал заработать денег под флагом несуществующей Гильдии, пока остальные будут спорить, к чьей зоне деятельности относится театр теней. Но что герцогу придет в голову узаконить эту Гильдию…

— Таково, — закончил герцог, — мое решение. Я вас не задерживаю.

Через пять секунд после завуалированной фразы «Все вон», в шатре остался только герцог и Виктор.

Каргольд подошел к экрану и качнул носком сапога чашу с пылью и монетами.

— Неплохой способ доставать деньги из пыли, — заключил он, — продавая тени от кукол.

Виктор вспомнил. Здесь была сказка о продаже тени от, кажется яблок, за которую платили звоном от денег. А он сумел получить за тень настоящие деньги. Так вот почему герцог смеялся про себя.

— Сколько ты сумел получить за три дня?

— Сто семнадцать каппи, господин.

Виктор старался питаться на две каппи в день.

— Я думаю, — задумчиво произнес герцог, — к концу месяца ты соберешь достаточно монет, чтобы обменять их на одну золотую. То есть, добудешь золото из пыли…

В миску, взметнув пыль, упала тяжелая монета. Золотой галли.

— Мое желание выполнено.

Браслет желания расстегнулся и упал на землю, погасший и темный.

* * *

Через три недели из ворот Трамаана выезжала карета, в которой ехал молодой мастер Гильдии теней. Тиссемли по имени Виктор.

На шее у Виктора, в медальоне, как самый дорогой талисман были спрятаны три монетки. Две медные — найденная в пыли, которая натолкнула его на мысль и первая заработанная с помощью театра теней. И золотая: подарок герцога.

Нет, можно было, разумеется, продолжать выступления, собирая дождь из монет с помощью неунывающего господина Ланкатуура. Слухи о том, как молодой юноша посрамил мастеров трех Гильдий, а также о последовавшем вмешательстве герцога, быстро разнеслись по городу и всем стало интересно: что же за выступления такие дает эта самая Гильдия теней? Так что к концу месяца Виктор сумел собрать не одну, а две золотые монеты. Не считая той, что досталась от Каргольда.

Можно было бы и остаться…

Но любая новинка скоро приестся и поток монет иссякнет. Нужны новые зрители, а для этого нужны гастроли. И второе…

Виктору не хотелось жить рядом с герцогом Каргольдом. Кто его знает, какая великолепная идея придет ему в голову следующей?

К черту, к черту…

Проехав мимо прислонившегося к стене человека в плаще, карета, покачиваясь, выбралась из города. Ей вслед смотрели из темноты глубокого капюшона светлые глаза герцога Каргольда.

Герцог улыбался.

Давно ему не было так весело.

Яма на круглой поляне

Плохая примета — копать яму на поляне в лесу. Ночью. Особенно если за день до этого ты украл у фирмы, принадлежащей о-очень серьезным людям, несколько миллионов рублей.

Очень плохая примета.

На самом деле я шучу: копаю я совершенно добровольно и один. А вот насчет украденных миллионов — правда. И да: то, что мне понадобилась яма, именно на поляне и именно ночью — непосредственно связано с фактом кражи.

Схорониться мне надо.

Не понимаете? Как бы вам объяснить… Тут же нужно начинать от самого моего детства… нет, так не совсем понятно будет. Начну с того момента, когда я решил стать вором… нет, это тоже не то. О! С устройства на работу!

Тоже не совсем правильно, ну да ладно.

* * *

Когда я закончил учебу в универе… Учился я кстати, на экономиста-менеджера, как я рассудил при поступлении: раз так много людей на экономистов (и еще юристов) учатся — значит, профессия востребованная. Поняли мою ошибку, да? Раз на какую-то специальность учится много людей, это значит, что работы по специальности на всех не хватит и больше ничего. Понял я это, как и мои однокурсники, очень быстро. Только они осознали свой промах после получения диплома, а я — еще на втором курсе. Я вообще быстро избавился от детской наивности, чему сильно способствовала моя внешность: большие голубые глаза с длинными ресницами, светлые, чуть кудрявые волосы до плеч, этакий ангелочек, которому для завершения образа не хватало только надписи «ЛОХ» на лбу. Многие разлетались развести меня на бабульки или просто — «ну че ты, как не мужик, помоги невпадлу» или «милый мой, конечно, я буду любить только тебя»… ай, короче, после нескольких очень неприятных случаев (знаете, людям, которые решили сделать из тебя жертву, очень не нравится, когда ты этой самой жертвой быть отказываешься: в ход идут и уговоры и угрозы и шантаж…) волей-неволей пришлось отрастить длинный нос (фигурально выражаясь), который чуял подвох за милю.

Почти всегда.

Нет, поначалу все шло хорошо: вместе с парочкой мозговитых ребят с моего курса («мозговитых» не в смысле «выучивших наизусть все учебники и знающих, что такое теория струн и кто такой Норберт Винер», не-ет, мозговитых, в смысле «точно знающих с какой стороны у бутерброда масло и как заработать на свой кусок хлеба большую ложку икры») организовали свой бизнес, небольшой, но позволяющий съехать от родителей и не думать над тем, как подключить функцию автозаполнения холодильника (это из анекдота). Техническая сторона была на парнях, на мне — бухгалтерия.

Начали мы осторожно, сразу захватить весь рынок не планировали, приемную с кожаным диваном и секретаршей с декольте и мини не открывали (да у нас поначалу даже офиса своего не было!), в кредиты и, упаси боже — в долги, не влезали, хотя и пришлось покрутиться: я был вынужден продать пару золотых колец (я потом расскажу, где я их взял), и все равно почти полгода я жил на одном «дошираке» (нет, не на одной пачке). Время было голодное, тяжелое, но веселое и интересное. Короче, потихоньку мы раскрутились.

И крутились лет пять. А потом прогорели.

Говорят, из десяти стартапов выживает только один. И хотя наше дело стартапом не было — тогда и слова-то такого не знали, но принцип оказался верным. Такова селяви.

Начинать новое дело мы не стали: один просто устал и ушел на спокойную должность в каком-то офисе на окладе, со вторым мы успели разругаться. Может, я и попытался бы что-то замутить, но тут меня нашел одноклассник, с которым мы еще в детском садике на одном горшке сидели (фигурально выражаясь) и предложил место в своей фирме. Главным бухгалтером. Ну я и согласился.

Я же говорил про то, что мой нюх на неприятности срабатывает ПОЧТИ всегда, правильно?

Название у фирмы было громко-пафосное, но, на мой взгляд, можно было просто написать в документах — ООО «Вектор» (если вы понимаете, о чем я). Нет, формально она чем-то занималась, что-то продавала, заключала контракты, но от главбуха трудно скрыть, что основное ее направление — финансово-прачечное.

Как только я это осознал (не хвастаясь — почти сразу), стали понятны и моя высокая зарплата, и небольшая рабочая нагрузка. Мне платили не за работу, а за наличие моей подписи на документах. К сожалению, в таких случаях, к хорошим деньгам прибавляется и график работы «год через три» для главбуха и гендира. Генеральным, кстати, был какой-то типок, который на работу приходил раз в месяц, за зарплатой, а остальные двадцать девять дней тратил на то, чтобы ее пропить.

Поняв перспективы, я пошел к однокласснику (который, даже владельцем это рогато-копытной конторы не числился) и намекнул, что вышеупомянутый график работы меня не совсем устраивает. Мне в ответ толсто намекнули, что мое мнение в расчет не принимается.

Оказывается, дружба с самого детства — еще не гарантия.

Садиться в тюрягу мне как-то не особо хотелось, ни на три года, ни на год. Что оставалось? Сбежать туда, где меня не найдут ни менты, ни коллеги по работе? Мысль, конечно, хорошая — ни жены, ни детей, ни подружек, с родителями не общался с самого окончания института, но… Знаете, при определенных обстоятельствах, даже весь глобус — чересчур маленькое и тесное место, да и вариантов у меня немного: из всех языков я владею только русским и еще одним, не очень востребованном в современном мире. Можно, конечно, забиться в глухую деревню… И тут я вспомнил про своего деда.

* * *

Хотя с родителями у меня отношения были и не очень — уж слишком часто они забывали, что у них вообще есть сын — но деда я любил. Жил он в совершенно глухой деревне, не в смысле «в провинциальном городке», даже не в селе, куда раз в неделю приезжает автолавка, я подозреваю, автолавка вообще была не в курсе, что на свете существует такая деревушка. Чтобы до деда добраться, нужно было долго ехать от нашего города до райцентра, оттуда — до, как это называлось в советских совхозах, «центральной усадьбы», то есть, более-менее, крупного села, а уже оттуда, по полузаросшему проселку, петляющему между рощами и давным-давно заброшенными колхозными полями — до дедовой деревни.

Было в ней с десяток домов, жили-поживали такие же старики, да на лето приезжали дачники или подкидывали внуков непутевые родители (вот вроде моих), вот и все народонаселение.

Но мне там нравилось.

Там было столько всего интересного для городского мальчишки: свиньи в полутемном хлеву, заполошно кудахчущие куры, важный петух с гребнем наперевес, чердак, на котором можно было откопать множество необычных и занимательных вещей — от подшивки журналов за 1952 года до немецкой каски — дедова мастерская, в которой можно было пилить, строгать, прибивать, сверлить, резать и никто не ругался, если ты случайно чиркал себя ножом по пальцу, огород с плетями гороха, огурцами и картошкой, которую жрали колорадские жуки, небольшой садик с вкусными, хотя и кисловатыми яблоками… И это только у деда во дворе. А ведь во дворе меня никто не запирал.

Вокруг деревни были те самые поля, леса, в которых росли грибы, ягоды, носились звери, совершенно на свободе, а не в зоопарке, пели птицы, куковали кукушки, протекала речка, в которой можно было ловить рыбу длинной кривоватой удочкой из орехового прута, или купаться (даже ночью, даже голышом)…

Ах да. Та полянка, на которой я копаюсь ночной порой — она тоже была здесь. Круглый лысый холм, поросший густой травой и окруженный старой порослью ольхи. За моей спиной квакают лягушки в болоте, а если я поднимусь на верхушку этого холма и спущусь с обратной стороны — увижу тропинку, по которой смогу выйти к лесной дороге, которая, в свою очередь и приведет меня прямо к дедовому дому: он стоит в самом конце деревни.

Собственно, если бы не дед, не Машка и не моя детская доверчивость — я бы сейчас здесь не находился. Потому что тогда бы мне было некуда бежать.

* * *

В общем, уяснив, что так просто от тюрьмы мне заречься не удастся, я решил подумать немного — и вспомнил про деда. Нет, сам он, конечно, меня бы принял и укрыл, черта с два бы кто нашел, но, к сожалению, дед уже умер. Как раз тогда, когда я был на втором курсе. Плохой был год, еще и Вероника тогда… ай, ладно, не об этом сейчас. Вспомнил я о полянке и о том, что нашел на ней в детстве. Вспомнил — и придумал план бегства.

Что нужно для того, чтобы сбежать откуда-то? Неправильный ответ, что бы вы не сказали — нужны деньги. Потому что мало сбежать откуда-то — нужно еще и найти себе место в том «куда-то», в которое вы прибежите.

Деньги у меня, конечно, были, на счете — немного, и в заначке — много. Как-то не доверял я банкам, если они не трехлитровые. Да к тому же, движения денег на счете могут отслеживать, и если я их сниму сразу все — насторожатся. Поэтому я решил подарить это бабло коварному однокласснику, посчитал — и понял, что мне не хватает примерно так пары миллионов рублей. Для того чтобы с комфортом устроиться на новом месте.

Но тут я думал недолго. Главбух я или кто?

После нехитрых махинаций с документами и еще парочки несложных телодвижений я стал обладателем нескольких пухлых пачек оранжевого цвета общей стоимостью в три миллиона с копейками. Сами понимаете, после этого счет пошел буквально на часы.

За эти часы я собрал небольшой рюкзачок, надел кожаные сапоги, черные джинсы, черную водолазку, длинное пальто, почти кашемировое (а если нет разницы — зачем платить больше?) и белую широкополую шляпу а-ля Роберт Говард (писатель такой. Про Конана-варвара писал. А еще шляпу носил. Белую и широкополую. Ну, по крайней мере, у меня с моей шляпой такие ассоциации). В шляпе я пофорсил перед зеркалом а затем убрал ее в рюкзак (она легко выравнивается) и надел черную вязаную пи… э… шапку, в общем. Теперь я меньше бросаюсь в глаза и вообще слегка напоминаю бича, не утратившего остатки интеллигентности. Не читали Бушкова, о различии между бомжем и бичом? Нет? Ну и ладно. Потом прочтете. Сейчас не об этом.

В этом интеллигентно-бродяжьем наряде (с рюкзаком, ага) я посетил ювелирный магазин, где один хороший знакомый поменял мне триста грамм оранжевой бумаги на килограмм желтого металла в различных изделиях. После этого бартера я, с упомянутым килограммом (и с рюкзаком, ага) сел в автобус и поехал на край города.

Боялся ли я, что мое золотишко помылит какой-нибудь везучий карманник? Не очень. Карманники, на мой взгляд, редко надеются обнаружить в рюкзаке мятого полубомжа что-то ценное. Ну и бдительности я не терял.

Добравшись до окраины, я пешочком вышел на трассу и зашагал вдоль по ней, периодически взмахивая рукой перед проезжающими машинам и не слишком переживая, если они не останавливались. Не остановилась одна — остановится другая, третья, пятая… Мне спешить некуда. Кинутые мною ребята — серьезные, конечно, но не до такой степени, чтобы суметь организовать мой розыск с перекрытием вокзалов и аэропортов и прочесыванием города и прилегающей местности. А если что-то подобное они и сумеют организовать — то я уже буду далеко.

Очень далеко.

Сменив пару фур и одну голубую «Ауди» с молодой девчонкой за рулем (и не побоялась же, сумасшедшая), я добрался до искомого райцентра. Оттуда, на пыльном и скрипучем рейсовом «пазике», помнившем, вероятно, еще времена Брежнева, я доехал до «усадьбы». А уже оттуда зашагал по совсем уже заросшему проселку к дедовой деревне.

* * *

Лето уже неделю как кончилось, дачники разъехались, школьники пошли в школу, старики давно умерли, так что, когда я к вечеру дошел до дома, где провел почти все детство — уже смеркалось.

Оно мне и на руку — задуманное мною лучше исполнить ночью. Нет, ничего такого мистического — просто удобнее, чем шарить впотьмах по подзабытому лесу.

Ключ оставался там, где я его оставил в свой последний приезд пять лет назад — на гвоздике, вбитом в косяк старой мастерской. Доски, которыми были забиты окна, никто не тронул, видимо, мародеры и прочие сталкеры сюда не добрались, так что, с третьей попытки открыв взвизгнувший замок, я прошел внутрь.

Пылища… Ну а что ты ожидал увидеть? Пахнет затхлостью и сыростью. Оставив дверь открытой для проветривания, я вышел во двор и заглянул в сарай.

Лопата, основательно проржавевшая, стояла на прежнем месте.

Именно ею, вот этой самой лопатой я и пытался выкопать клад тем памятным днем.

Было мне четырнадцать…

И был я еще, сами понимаете, наивным чукотским мальчиком. И жила в дедовой деревне Машка, этакая оторва, как ее называл дед — «мальчишница». С другой стороны — а с кем ей еще играть, если в деревне других девчонок не водилось? Вот она с мальчишками с самого детства и хороводилась. Загорелая дочерна, длинноногая, с вечно сбитыми коленками и исцарапанным носом, постоянно фонтанирующая идеями… Помните, я упоминал про купание голышом? Во-о-от…

С чего она придумала, что на поляне в лесу закопан клад — понятия не имею. Может, первое, что на ум пришло, ляпнула. Однако мне, наивному мальчику, эта мысль запала. Потому что в нашем лесу, если как следует порыться, можно было действительно многое обнаружить. От ржавых гильз от снарядов и немецких касок, до горелых кирпичей на том месте, где стояла деревушка, чем-то не понравившаяся немцам.

Почему бы и вправду не оказаться кладу?

Вот я, как дядя Федор, взял лопату и вечерком отправился на поляну. Копать клад.

Почему именно на эту, круглую? Да бог его знает. Ничем она была не хуже и не лучше других лесных полян. Пришел я, значит, на поляну, тишина, ни ветринки, травинка не шелохнется, вздохнул, оглянулся, посмотрел на закат над лесом — и начал копать.

Вот как сейчас копаю.

* * *

Только в тот раз я нифига не знал, до чего докопаюсь. Копал и копал. Земля мягкая, как говорил кот Матроскин: «В такой земле мы в два счета клад найдем!». Яма уже дошла глубиной до середины бедра и я начал подумывать о том, что, если клад не найдется, то можно устроить неплохую землянку.

И в этот момент лопата провалилась.

Как бы вам это описать? Помните в фильме «Индиана Джонс и последний Крестовый поход» Индиана прыгал по буквам имени Бога? Наступил не на ту буковку — и та рухнула вниз. И видна, что под нею — пустота. А на чем она — да и остальные буквы — держалась, так и непонятно.

Вот и у меня так же получилось: комья земли на дне округлой ямы, посередине — черная дырка, из которой я только что выдернул лопату, чувствуется, что ниже — ничего, но при этом земля не проваливается, а вроде бы даже как бы и… Всплывает.

Может, там вода под слоем земли?

Не успев сообразить, что почва не имеет обыкновения плавать, я опустился на колени и, почти до половины скрывшись в яме, просунул руку в «воду».

И ничего не нащупал.

Пусто.

Но при этом возникло странное ощущение: как будто я не вниз головой в яме торчу, а лежу на животе в горизонтальном проеме земляной стены. Даже кровь к голове не приливает, и головокружения нет.

Мне стало интересно… нет, не факт отсутствия прилива крови, честно говоря, я на это и внимания не обратил (да и кто бы обратил, в четырнадцать-то лет?), нет, я решил, что докопался до какого-то секретного военного подземелья типа бункер, и сейчас можно спуститься туда и найти какое-нибудь оружие (четырнадцать ле-ет…).

Так что я просунул руку дальше и нащупал изнутри «потолок» «бункера». Слегка удивился, обнаружив вместо предполагаемого бетона — что-то похожее на траву — положил поперек ямы лопату, чтобы держаться за черенок и не провалиться, опустил ноги на дно, топнул, пробивая земляную корку…

И провалился.

Очень необычно провалился, даже испугаться не успел: ноги вошли в провальную темноту по пояс… а потом упали на «потолок». От неожиданности я выпустил лопату из рук — и понял, что ощущения резко поменялись. Теперь я не висел в яме вниз ногами, а, лежа на животе, свисал головой вниз. И при этом внизу ямы, над моей головой — краснело закатное небо.

На дне ямы. Внизу.

Резко выдохнув, я выпрямился, буквально выдернув себя из земли и вскочив на ноги.

Я стоял на ногах. В темноте. Вернее, темноты вокруг меня и не было. Был полумрак. Вокруг шелестела листва деревьев, где-то далеко над лесом розовел край неба — скорее всего, восходило солнце, над головой мерцали особо упорные звезды.

А перед ногами светилась закатным светом яма.

Как вы сами понимаете, забравшись в яму в земле, можно оказаться где угодно — только не в ночном (вернее, утреннем), лесу, находящемся на обратной стороне… э… земли.

Я оглянулся… и тут меня пробила мысль, что, во-первых, в незнакомом лесу могут оказаться незнакомые хищники, которые с удовольствием познакомятся со мной и моими вкусовыми качествами. А во-вторых…

А что если я не смогу вернуться обратно?!

Прыгнув ногами вперед все в ту же яму, я вылетел обратно на поляну. Со стороны это наверное выглядело забавно: из земли вылетает вверх ногами парень, на мгновенье повисает в воздухе и плашмя падает на траву. Сверху шлепается лопата, которую он сбил в полете.

Вскочив, я начал лихорадочно забрасывать яму кусками земли, чтобы никогда… чтобы…

А как у меня это получается?

В смысле — как мне удается закапывать яму, у которой, собственно, вместо дна — звездное небо?

И ЗАЧЕМ я это делаю?

Ведь правда: мне достался шанс, который выпадает один раз из миллиона, и то в книгах — наткнуться на волшебную ТАЙНУ! Тайну, перед которой меркнет какой-то занюханный клад, не говоря уж о ржавых гильзах.

Сдержавшись — я уже тогда был сообразительным мальчиком — я все-таки закопал яму, решив, что исследовать ее смогу и позже, а вот если на нее кто-то наткнется — плакала моя (и только МОЯ) тайна.

О своем открытии я не рассказывал никогда и никому.

Вот мой секрет и пригодился.

* * *

Да, вы совершенно правы — я раскапываю ту самую старую яму, в которой находится проход в другой мир. Чтобы, совершенно верно, в этот самый мир сбежать. На несколько лет. Это как минимум, а дальше — как пойдет.

Что? Я не знаю, что там меня ждет и непонятно, на что рассчитываю? Я вас умоляю! Вы что, и вправду подумали, что обнаружив этот проход в четырнадцать лет, я забыл про него до сегодняшнего момента?

В следующий раз я раскопал эту яму уже следующей ночью. Ночью — потому что, как я (совершенно правильно) рассудил — если я рыл землю вечером, а в том незнакомом месте наступало утро, то надо копать ночью, чтобы выбраться наружу днем. Меньше шансов напороться на хищников.

Хищников там, кстати, не было. Потому что лесок этот находился неподалеку от владений тамошнего дворянина, который всех хищников давным-давно разогнал.

Да, в том, другом мире были дворяне.

Более того — там была даже магия.

Нет, эльфов там не было. И гномов не было. И хоббитов.

Я вам больше скажу — там даже людей не было.

В тамошнем мире тихо-мирно уживались пять… мм… разновидностей разумных существ.

На людей походила каждая, но при этом человеком в смысле хомо сапиенса не являлась ни одна.

Да, в принципе, и какая разница?

Неважно кто вы, главное — чтобы вы были хорошим другом. Кто сказал, помните? Не-ет, не угадали: девочка Галя из книжки про крокодила Гену.

Вон по-за теми кустами стоит дом, в котором живет местный… мм… дворянин. Которому много лет назад тоже было четырнадцать, который тоже любил бродить по темному лесу в поисках приключений…

И который, в отличие от многих и многих в нашем мире, еще не забыл, что такое «дружба».

Уж и ёж

— Ого! Тридцать седьмой! Я попал по назначению!

— А?! Что?! Ты кто такой? Что еще за голоса в моей голове?!

— Я — это ты.

— Допился… Галлюцинации.

— Эй! Я тебе не глюк!

— Тогда кто ты? Э… Бес?! В меня вселился бес?! Изыди! Тебя не существует! Тебя нет!

— Да не бес я. Я человек. Такой же, как и ты. Только теперь я буду жить в твоей голове.

— И на кой мне такие подселенцы? Может ты, враг народа, прячешься тут в моих мозгах от органов.

— Слушай меня. Я — не враг народа. Я — из будущего.

— Из какого будущего?

— Из твоего будущего. Вернее… какое там у тебя будущее… Из вашего будущего. Две тысячи десятый год.

— Да ладно! И что, коммунизм уже построили?

— Ха-ха-ха! Насмешил. Никакого коммунизма нет. У нас — капитализм.

— Тогда ты — не из нашего будущего.

— То есть?

— Мы строим коммунизм, жилы рвем, кровь по капле отдаем, для того чтобы там, у вас, был коммунизм. Значит, он будет. А ты — либо путаешь, либо врешь. Или галлюцинация.

— Я — галлюцинация? Да ты знаешь, почему от коммунизма отказались?! Потому что ты и твои товарищи рассадят по лагерям миллионы невинных человек. И расстреляют миллионы.

— Невиновных у нас не сажают. И не расстреливают. Точно тебе говорю, товарищ внутриголовый, путаешь ты чего-то.

— Ага, держи карман шире. Ты, вот лично ты, такие репрессии развернешь, что останешься в истории с кличкой «кровавого».

— Репрессии полезны. Они очищают общество от отбросов.

— Так можно дочищаться, что общества не останется. Вот ты не боишься, что и от тебя общество очистят?

— Я? Я верный солдат партии! Мне ничего не угрожает!

— А вот и ошибаешься. Расстреляют тебя, как врага народа. В следующем году.

— Врешь!

— Расстреляют, расстреляют. Сам Сталин приговор утвердит.

— Товарищ Сталин? Врешь! Врешь, собака! Да я… Да я все приказы… Да я руками врагов душить буду… Больше! Еще больше!

— Эй, эй, не увлекайся. Я ведь к тебе отправился не для того, чтобы ты тут кровавые ванны устраивал. Наоборот, чтобы ты репрессии остановил.

— Да какие репрессии?!

— Твои собственные репрессии. Слушай меня. Я знаю, что будет в будущем и скажу тебе, что надо делать. Сначала…

— С чего это я тебя должен слушать? — Ты знаешь, что будет в будущем?

— Нет.

— А я знаю…

— Ну и что?

— В смысле?

— Как твое знание будущего, даже если согласиться, что ты — из будущего, доказывает то, что я должен тебе подчиняться?

— Да потому что я знаю, как правильно!

— Ты знаешь, как БУДЕТ. А как правильно — не знаешь. Только думаешь, что знаешь.

— Расстреляют ведь дурака…

— По-моему, ты все же врешь. Ну с чего бы товарищу Сталину меня расстреливать? А?

— Сталина тебе лучше бы застрелить…

— ЧТО?!! Товарища Сталина?! Да я тебя, контра… Не был бы ты в моей собственной голове, убил бы голыми руками.

— То есть, менять ты ничего не собираешься?

— Совершенно ничего.

— Блин… Как все просто казалось: отправляешь свой разум в прошлое, в голову к нужному человеку. Толково объясняешь ему, что делать — он делает. Все! Всем хорошо. А здесь — сразу в штыки.

— Эй, голос, а ты сам представь, что к тебе в дом вломился чужой человек и нахально заявляет, что до сих пор ты жил неправильно, а он тебя сейчас научит, как нужно жить дальше. И жену посоветует придушить, потому что она якобы отравить тебя хочет. Ты бы такому непрошенному советчику поверил?

— Поверил бы. Если бы он доказательства…

— А у тебя доказательства есть? Молчишь? Какие у тебя доказательства, захватчик мозга? А?

— Слушай, будешь делать, как я скажу или…

— Что «или»?

— Или… Или… Ага! Буду постоянно в твоей голове кричать. ААААА!!!!! Понравилось? А теперь представь, что такое постоянно будет. Будешь слушаться?

— Не-а. Будешь орать — буду глушить.

— Чем?

— Да не чем, а что. Вон, водочку буду глушить. Небось в пьяной голове не больно-то порешь. А не поможет — наркотиками добавлю…

* * *

Может быть, эти два человека когда-нибудь договорятся. А может быть, и нет. Как могут договориться Иван Николаевич Ужиков, доцент кафедры электроники сверхмалых конструкций, яростный либерал, и Николай Иванович Ежов, нарком НКВД СССР? А?

Content

Константин К. Костин
Граф, Мак и Стром

Героем быть легко…

Лейтенант Граф

Халява

Игра. Наемник

Капрал Мак, батальонная разведка

Во всём виноват Химик

Самый невезучий

Медленное течение тихой реки

Какая незадача

Ничейные земли

Они — не зомби

Простите, кто?

Чёрные пятна

Счастья давно нет

Шакалы Его Величества

Стром, Разрушитель

Попытка призыва

Очень ценный помощник

Самый ненужный человек

Золото в дорожной пыли

Яма на круглой поляне

Уж и ёж